Код Прайм R2: Shattered Glass
Тень, ищущая свет. Часть 2.1: Пробуждение Хищника
07:07:2018 - медблок Цитадели
— Мэм, я всё же настаиваю, что вам необходим покой. — Джун скрестила руки на груди и смотрела на свою пациентку с выражением, не терпящим возражений. — Я шесть часов боролась за вашу жизнь, меняя повреждённые импланты, восстанавливая нейронные связи и буквально собирая вас по кускам. И я очень не хочу, чтобы из-за перенапряжения вы снова потеряли сознание. Или, хуже того, чтобы протезы начали отторгаться.
— Джун, ну не заводись. — Виктория ответила с явной слабостью в голосе. Она лежала на больничной койке, подключенная к капельнице с энергоном, которая тянулась прямо к разъёмам на её металлических предплечьях и в глаз. Просторная больничная рубашка скрывала разобранный корпус, а под ней виднелись свежие швы и силиконовые заплатки. — Я же не собираюсь идти в бой. Никакой стрельбы, никаких прыжков с крыш. Я просто хочу провести разбор полётов как можно быстрее. А потом, обещаю, лягу спать и буду смиренно принимать все твои пилюли.
— Твои обещания стоят ровно столько, сколько обещания политиков. — фыркнула Джун. — У вас трижды останавливалось сердце. Восемьдесят процентов кибернетики превратилось в хлам. Я собирала вас заново, как инопланетную головоломку. Если бы не ваш проклятый встроенный регенератор, мы бы сейчас говорили о мемориале, а не о расписании встреч.
— Я благодарна. Правда. — Виктория попыталась улыбнуться, но тут же поморщилась - новые протезы рук всё ещё отзывались болью на любое движение. — Кстати, как там та официантка, которую я спасла? Амели, да?
— С Амели всё в порядке. — Джун вздохнула, поправляя очки. — Я дала ей снотворное, чтобы она забыла пережитый ужас. Такое не должно было случиться с обычным человеком. Но когда она проснётся, вам стоит с ней поговорить. Она спрашивала о тебе, между прочим. Хотела лично поблагодарить девушку в маске, которая вытащила её из того ада.
— Поговорю. Обязательно. — Виктория закрыла глаза на секунду. — Но сначала - собрание.
— Ваше упрямство, когда-нибудь вас погубит. — Джун вздохнула, но в голосе её было больше усталой привязанности, чем злости. Она опустилась на стул рядом с койкой и закинула ногу на ногу. Юбка её формы скользнула вверх, открывая стройные лодыжки и аккуратные туфли на высоком каблуке. Джун сделала это неосознанно, но краем глаза заметила, как Виктория на мгновение задержала взгляд на её ногах, прежде чем посмотреть на дверь. Доктор почти неслышно усмехнулась.
В этот момент в палату вошли: Симмонс, Шарлота, Леннокс, Луис, Сайлас, Кейд и Джошуа; а рядом с койкой появилась голограмма Фарброса.
— Итак, господа. — начала собрание Виктория, проигнорировав последние слова медика. Она обвела взглядом своих верных офицеров. Все они, за исключением разве что невозмутимого Сайласа, с лёгким беспокойством смотрели на своего лидера. — Какие новости? Прошу коротко и по делу.
— Ну, учитывая ваше состояние, думаю, лучше начать с хороших новостей. — Симмонс шагнул вперёд и вывел в центр палаты голографический экран. На нём развернулась лента новостей, где десятки репортёров пытались перекричать толпы протестующих. Париж, Берлин, Лондон, Мадрид - во всех европейских столицах улицы заполнились людьми с плакатами.
— Ничего себе. — тихо присвистнул Луис, отставляя бумажный стаканчик с кофе. — Это мы устроили?
— Ваше выступление в качестве Рейвен, — Симмонс сделал ударение на этом имени, — а также опубликованный в сети компромат всколыхнули европейское болото. По всей Европе люди требуют ответов от правительства: почему чиновники позволили богатым ублюдкам зайти так далеко в своей безнаказанности. Коррупция, торговля людьми, продажа государственных тайн - всё это теперь на первых полосах.
— Рад, что люди на нашей стороне. — Кейд довольно хмыкнул. — Не зря мы рисковали.
— Не все, Кейд. — Симмонс слегка скривился. — Некоторые "альтернативно одарённые" личности утверждают, что вся эта информация - фейк. Мол, сильные мира сего не могли воровать, убивать и продавать государственные тайны, потому что они «порядочные бизнесмены». А сама Рейвен, по их мнению, - террористка, которую необходимо найти и посадить в тюрьму за убийство "невинных людей". Есть даже петиция, представляете?
— Удачи им с этим. — Виктория усмехнулась, но тут же поморщилась от боли. — Этих людей наверняка купили те, до кого я пока ещё не добралась. Забавно, как у людей работает самообман: им проще поверить, что весь мир сошёл с ума, чем признать, что их кумиры - преступники. Ну ладно, кто следующий?
— Думаю, моя очередь, мэм. — Сайлас шагнул вперёд, доставая из кармана небольшой чип. Он вставил его в разъём на столе, и в центре палаты появился голографический символ, который Виктория видела на подлодке Ирвинга: восьмиугольник, разделённый на восемь сегментов, попеременно красных и белых, стилистически напоминающий раскрытый зонт.
— Этот знак принадлежит организации под названием «Амбрелла». — произнёс Сайлас, понизив голос.
Виктория прищурилась, вглядываясь в символ. На мгновение в палате повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением энергоблока в стене и мерным писком медицинского монитора, отслеживающего её сердечный ритм.
— И что это за «Амбрелла»? — спросила она, чувствуя, как где-то в грудной клетке похолодело. Она знала этот взгляд Сайласа - так он говорил только о вещах, которые действительно его пугали. Это был не страх перед врагом, нет. Это был страх перед тем, что враг может оказаться гораздо больше и древнее, чем они предполагали.
— Это полумифическая тайная организация, которая по слухам контролирует всю Евразию. — медленно ответил Сайлас, потирая подбородок. — Во время моей службы в М.Е.Х. мне доводилось слышать о ней. И эти слухи… были очень тревожными. Говорят, «Амбрелла» финансирует исследования в области генной инженерии, кибернетики и биологического оружия. Это теневое правительство, которое десятилетиями плетёт свои сети, не оставляя следов. Известны лишь отдельные кодовые имена, названия дочерних компаний, которые исчезают так же быстро, как появляются. Но сам зонтик - символ защиты и контроля - всегда остаётся в тени.
— Ты знаешь, кто её возглавляет? — задала главный вопрос Виктория, подаваясь вперёд и тут же морщась от боли в позвоночнике. Протезы дёрнулись, издав слабый электрический гул, и она сцепила зубы, стараясь не показать, насколько ей плохо.
— Нет, к сожалению. — покачал головой Сайлас. — Но я думаю, всем и так понятно, что это очень богатые и очень влиятельные люди. И если Ирвинг работает на них, тогда становится ясно, откуда у него столько ресурсов.
— Отлично, ещё одна тайная организация. — фыркнул Симмонс, закатив глаза. — Сначала этот грёбаный культ с паразитами, теперь и «Амбрелла» с вирусами и суперсолдатами-киборгами. Знаете, я уже скучаю по старым добрым временам, когда мы просто планировали уничтожить ботов, стреляли в плохих парней и не заморачивались с их членством в клубах миллиардеров?
— Это не клуб, Симмонс. — резко осадил его Леннокс, который до этого молча стоял у стены, сложив руки на груди. — Если информация Сайласа верна, то это целая экосистема. Ты же слышал: контроль над Евразией. Это не маленькая группка заговорщиков, которые платят налоговому консультанту, чтобы спрятать деньги. Это структура, у которой есть свои филиалы, свои законы и своя армия.
— И кстати о паразитах. — произнесла Виктория, поворачиваясь к Ленноксу. Она заметила, как он незаметно сжал кулаки, ожидая этого вопроса. — Как прошла твоя часть операции? Не хочу слышать сухой отчёт, Уильям. Расскажи мне, как это было на самом деле.
Леннокс коротко кивнул, но его лицо осталось непроницаемым. Он сделал шаг вперёд и, коснувшись планшета, вывел на голографический экран несколько видеозаписей с тактическими метками. На одной из них виднелась заброшенный склад в пригороде Мадрида. На другой - подземный гараж, заставленный фургонами с тонированными стёклами.
— "Цербер" выполнил все поставленные цели. — начал он, поправляя ремень с кобурой. Его голос был ровным, но Виктория знала его слишком хорошо: он специально подбирал слова, чтобы скрыть волнение. — В ходе штурма были взяты четыре убежища культа "Лос-Иллюминадос", расположенных в разных районах Мадрида. Мы действовали одновременно, чтобы ни один из них не успел предупредить остальных. Потерь среди солдат нет.
— Вообще никаких? — удивился Симмонс, приподнимая бровь. Он оторвался от своего планшета, на котором, кажется, делал какие-то заметки. — Вы что, пришли туда с цветами и печеньем?
— Скорее с дымовыми гранатами и тишиной. — ответил Леннокс, чуть заметно улыбнувшись уголком рта. — Мы использовали тактику "молот и наковальня": первая группа блокировала выходы, вторая шла на подавление. Культисты даже не успели понять, что происходит. Половину мы застали в молитвенном угаре, половину - в попытке уничтожить улики. Но всё прошло гладко. Не зря мы целую неделю тренировались на имитационных моделях.
— А что насчёт потерь среди культистов? — поинтересовался Симмонс уже серьёзнее, откладывая планшет в сторону. В его голосе прозвучало то самое профессиональное любопытство, которое появлялось у него только при обсуждении тактики. — Они что, сдались без боя? Такое бывает редко, особенно с религиозными фанатиками.
— Эти фанатики сдаваться не собирались и все мутировали. — ответил Луис, который до этого молча стоял у стены, скрестив руки на груди. На его щеке ещё виднелся свежий порез, но он, похоже, не обращал на это внимания. — Когда мы нагрянули, они готовились к побегу из города. Мы буквально застали их со спущенными штанами - в прямом смысле. Они уже загружали в фургоны какие-то ящики с образцами, а сами стояли вокруг алтаря с наспех вырезанными символами. Пришлось уложить всех.
— Мутировали? — переспросил Кейд, который сидел в углу, поглаживая подбородок. — В смысле, прямо на ваших глазах? Вы видели процесс трансформации?
— Ага, ещё один такой момент, который мне потом будет сниться. — Луис поморщился. — Мы пришли в главный зал, а там человек сорок, стоявшие в кругу. Все в балахонах, с капюшонами. Начали читать какой-то псалом. Но как только мы выбили дверь, их кожа начала буквально отделяться от мышц, а из гортани полезли вот эти щупальца. Потом они все разом повернули головы и бросились на нас. Ни оружия, ни прикрытия. Просто мясо, которое двигалось само. Хорошо, что наши ребята успели врубить по ним из штурмовых винтовок.
— Надеюсь, вы нашли что-то полезное? — поинтересовалась Шарлота, которая стояла рядом с ним, положив ладонь на стол, и внимательно смотрела на Леннокса. В её взгляде читалось то же нетерпение, что и у Виктории.
Леннокс кивнул и вместо слов вывел на большой голографический дисплей различные документы: номера счетов в банках, карту с отметками, зашифрованные списки имён, фотографии членов культа. Среди них попадались и другие символы, похожие на зонтик, но изменённые. Он медленно пролистал их, давая каждому возможность рассмотреть.
— Судя по этим документам, их убежища расположены по всей Испании. — сказал он, выделяя карту. — Причём не только в крупных городах, но и в отдалённых деревнях, иногда прямо в горах. Часть координат совпадает со старыми шахтами и монастырями. Здесь, — он ткнул в одну из меток на севере, — ещё три подземных комплекса. Плюс два склада оружия на побережье. Это не просто культ, а хорошо законспирированная сеть.
Виктория некоторое время молчала, рассматривая карту. Её глазной протез тихо загудел, когда она сканировала данные, и на мгновение она поморщилась - датчики всё ещё капризничали после повреждений. Потом её голос приобрёл ту самую стальную интонацию, которую все знали и боялись.
— Уильям, я поручаю тебе и твоему подразделению "Цербер" уничтожить этот культ. — произнесла она, медленно поднимая взгляд на майора. — Уничтожь все их схроны. Не оставляй им ни одного места, куда они могли бы вернуться. Мы должны избавиться от этого паразита целиком, а не просто подрезать щупальца. Если найдешь что-то, что связано с Амбреллой, сообщи мне лично, прежде чем уничтожить.
— Вас понял, мэм. — ответил Леннокс, вводя в планшет приказ. Его пальцы пробежали по экрану, и над картой вспыхнула красная сетка координат. — У меня уже есть план боевого развёртывания по первым четырём объектам.
— Не торопись. — остановила его Виктория, подняв ладонь. — Сначала разведка. Не хочу, чтобы ты наткнулся на что-то, что прокусит твой бронекостюм. А сейчас, — она перевела взгляд на Шарлоту и Луиса. — Шарлота, Луис, вы выяснили что-нибудь об этом культе?
Она попыталась сделать глубокий вдох, но глазной протез вновь резко дёрнулся, и она невольно ойкнула, прижав ладонь к переносице. Джун тут же шагнула вперёд, но Виктория остановила её жестом.
— Просто перегрузка. — прошептала она. — Продолжайте.
Шарлота вздохнула и посмотрела на Луиса. Тот кивнул, давая понять, что она может начинать. Она вывела на экран слайд с ветхим, пожелтевшим документом и гравюрой семнадцатого века, изображавшей странную многоглазую тварь.
— Пришлось хорошо покопаться в истории, но нам удалось найти кое-что. — начала она, выводя на экран старинную гравюру с изображением затравленного человека в монашеской рясе. — Культ Лос-Иллюминадос был образован в семнадцатом веке бывшим монахом по имени Рамон Саддлер на севере Испании. В то время эти земли сотрясали неурожаи и эпидемии, и люди хватались за любую соломинку. Саддлер, надо отдать ему должное, был достаточно умным и харизматичным типом. Судя по немногочисленным записям, сохранившимся в церковных архивах и дневниках путешественников, именно там и нашли первые образцы паразита «Лас Плагас». Он не сразу понял, что это такое, но увидел в этом потенциальную силу. Быстро сообразив, он придумал легенду о "божественном даре, который очищает душу от грехов". Он убедил местных жителей, что внедрение паразита сделает их неуязвимыми и освободит от страданий. И они поверили. Один за другим они соглашались на ритуал, после которого они стали его живым инструментом, его паствой, его армией, если угодно. А сам Саддлер внедрил себе альфа-паразита, и стал управлять своей паствой чуть ли не телепатически. Он мог воздействовать на них как на марионеток.
— Неужели никого это не смутило? — спросил Фарброс, и в его синтезированном голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Даже в семнадцатом веке, где, как говорят, люди верили в ведьм и были склонны к мистике, должны были быть скептики.
— То время было... смутным. — ответила Виктория, прикрыв глаза. Её голос звучал глухо, как будто она вспоминала прочитанные книги по истории. — Инквизиция, войны, страх за свою душу. Люди искали утешения в религии, а Саддлер предлажил им нечто осязаемое. Мощи святых, чудесные исцеления. К тому же, судя по записям, он держал их в страхе: говорил, что если они скажут хоть слово о ритуале, то будут гореть в аду вечно. И они молчали. — Она открыла глаза и посмотрела на Шарлоту. — Шарлота, что было дальше?
Шарлота кивнула и продолжила, пролистывая архивные документы на экране.
— Тут записи обрывочны, но спустя несколько лет местный кастелян, командир местного ополчения, каким-то образом смог уничтожить культ. — сказала она неуверенно, как будто не доверяла собственным данным. — По версии хроник, он выследил Саддлера и его последователей в их горном убежище, после чего сжёг это место вместе с ними. Саддлер был убит им лично, а после он приказал замуровать паразитов в горах, где они и умерли от голода. Потом, говорят, он умер в тот же год от какой-то странной лихорадки.
— Но... — решил уточнить Симмонс, который уже открыл рот, не дожидаясь разрешения. Он ткнул пальцем в воздух, как будто говоря с классом. — Этот культ снова появился десять лет назад. Как? Если все паразиты были запечатаны, а лидеры уничтожены, откуда всё взялось?
— А вот тут моя очередь рассказывать. — Луис шагнул вперёд, и на его лице появилась грустная улыбка, которая не раз смягчала его колкости. Он перехватил инициативу у Шарлоты, которая, впрочем, не возражала, и вывел на экран изображение богато одетого, элегантного мужчины преклонных лет с седой гривой волос, в дорогом костюме. — Кастелян действительно уничтожил культ и Саддлера, но лидер культа успел оставить потомство. — он сделал паузу, давая им переварить информацию. — Представляю вам прямого потомка Рамона Саддлера, Осмунда Саддлера. По документам, он себя к этому роду не относит, но ДНК-анализ, который мы извлекли из старых архивов, показывает стопроцентное родство.
— И что это за тип? — спросил Сайлас с прищуром, рассматривая изображение. Он подошёл ближе к голограмме, как будто пытаясь разглядеть что-то в холодных глазах Осмунд. — На вид - типичный богач, каких много.
— Вот именно, что типичный богач. — ответила Шарлота, показывая на экране биографию. — Известный политик, филантроп и меценат. Финансирует приюты, больницы, школы. Долгое время был советником по вопросам общественного здравоохранения при испанском правительстве. В связях с культом или преступностью замечен не был. Идеальная репутация, идеальная семья, идеальная биография. Слишком идеальная, если спросите меня.
— А ведь я за него голосовал в прошлом году. — сказал Луис, скрестив руки на груди. Его тон был сдержанно-ироничным, но в глазах мелькнуло нечто вроде разочарования. — Думал этот парень честный и неподкупный. Улыбался там, пожимал руки, говорил о нравственных ценностях. А как известно, в тихом омуте черти водятся. Наверняка он умело скрывает свои тёмные дела под маской благотворительности.
— Судя по тому, что его предок делал с людьми, тут явно яблоко от яблони недалеко упало. — добавил Симмонс, поворачиваясь к Виктории. — Если этот Осмунд реально стоит за возрождением культа, нам надо его брать, и не церемониться.
— Шарлота, собери всю возможную информацию о нём. — отдала приказ Виктория, потирая виски, как будто головная боль нарастала. — Все его контакты, все компании, всех его людей. Проверь его прошлые и нынешние поездки, связи с лабораториями и медицинскими институтами. Если он действительно глава культа, то возможно, он выведет нас на Амбреллу.
— Есть, мэм. — сказала Шарлота, занося задание в планшет. Она сделала несколько пометок, затем добавила: — Но если он так глубоко законспирирован, нам потребуется доступ к закрытым базам данных, возможно, к европейским разведывательным сетям. Это займёт время. Но я справлюсь.
— Теперь обсудим другую проблему. — сказала Виктория, осторожно поправляя больничную рубашку, которая всё время сползала с плеча. — Фарброс ты выяснил, кто такой этот Штрассе? Это он создал того Прото-солдата, который едва меня не убил?
— Я покопался в сети, — отозвался Фарброс, и его голограмма на миг мигнула, прежде чем перед собравшимися развернулся объёмный экран с досье. — и нашёл информацию... очень тревожную, я бы сказал. Причём тревожную не только из-за его достижений, но и из-за методов, которыми он добивается результатов.
На проекции появилось лицо мужчины лет шестидесяти, полностью лысого, с глубокими шрамами, рассекающими левую щёку и переносицу, с тонкими губами и холодными голубыми глазами, которые, казалось, смотрели сквозь изображение. Он был одет в тёмно-серую военную форму с высоким воротником и множеством наград.
— Это Вильгельм Штрассе, также известный как "Тотенкопф" или "Череп". — продолжил Фарброс, масштабируя изображение, чтобы было видно детали формы. — В прошлом генерал специальной дивизии «Вольфенштейн». Это была элитная исследовательская и боевая структура при министерстве обороны ЕС. Занималась созданием нового оружия - от экспериментальных видов брони до психотропных устройств. И довольно успешно, добавлю я. Несколько их разработок до сих пор стоят на вооружении в специальных подразделениях, хотя официально они числятся «утерянными в ходе несчастных случаев». Если бы не его методы, мы бы сейчас говорили о нём как о герое войны.
— И что это за парень? — спросил Луис, прищурившись. Он подошёл ближе к голограмме и наклонил голову, словно пытаясь разглядеть за холодными глазами хоть каплю человеческих эмоций. — Что-то мне его физиономия не нравится. Такое впечатление, что он смотрит на тебя, как на кусок мяса.
— Ты почти угадал. — ответил Фарброс, выводя на экран новые изображения. — Штрассе, возможно, один из самых умных людей на Земле. Его IQ зашкаливает за двести, он автор более трёхсот научных работ по биоинженерии, генной терапии и кибернетике. Он помешан на идее создания суперсолдат - идеальных машин для убийства, лишённых страха, боли и сомнений. Но что важнее: он абсолютно лишён какой-либо морали. Не в том смысле, что он её игнорирует, а в том, что он вообще не понимает, зачем она нужна. Для него человеческое тело - это просто биоматериал, а человеческая жизнь - статистическая единица в отчёте об эффективности экспериментов. Вот, взгляните на его эксперименты.
Фарброс вывел на экран несколько изображений, которые заставили всех присутствующих в палате замереть. На первом был виден стол со множеством хирургических инструментов, а вокруг него - контуры человеческого тела, подключённого к системе жизнеобеспечения, но с открытой грудной клеткой, из которой тянулись не только мышцы и кости, но и механические импланты, вживлённые в позвоночник. На втором - лицо молодого солдата, смотрящего в камеру с выражением абсолютного ужаса, в то время как его голова была отделена от тела. На третьем - видеозапись, где Штрассе спокойно объяснял ассистенту, что ошибка в расчётах привела к отказу сердечно-лёгочной системы у испытуемого, и что это не проблема, потому что он может просто «взять ещё одного».
Разум Виктории тут же перенёся в тот день, когда автоботы превратили её в киборга. От этого её зубы сжались с огромной силой и её затрясло.
— Чёрт. — выдохнул Симмонс, отворачиваясь от проекции. Его лицо побледнело, а на лбу выступил пот. — То есть он местный аналог Персептора?
— Подтверждаю. — мрачно ответил Фарброс, сворачивая часть изображений, чтобы не травмировать Викторию. — Но с одним существенным отличием: Персептор хотя бы действует в рамках своих безумных теорий о прогрессе. А Штрассе - это садист, который получает удовольствие от страданий. Он записывал свои опыты на видео и хранил их в личном архиве. Некоторые из этих записей попали в сеть после того, как его арестовали, и даже видавшие виды военные не могли их смотреть до конца.
— Значит, он ещё хуже, чем я думала. — процедила Шарлота, которая стояла у стены, сложив руки на груди. Она пристально смотрела на досье, запоминая каждую деталь: линии шрамов, цвет глаз, форму черепа. — И что с ним произошло?
— Несколько месяцев назад военный трибунал признал его эксперименты бесчеловечными и антигуманными. — продолжил Фарброс, выводя на экран официальный документ с печатями. — Его отправили на пожизненное заключение в тюрьму «Вавилон» - максимально охраняемое учреждение, предназначенное для содержания военных преступников. По идее, он должен был провести там остаток жизни в полной изоляции, без права на переписку или свидания. Но пару дней назад его освободил Дефстроук.
— Освободил? — переспросил Луис, приподняв бровь. — Просто так? Небось устроил целую операцию с перестрелкой.
— Именно так. — подтвердил Фарброс. — Запись с камер наблюдения показывает, как отряд наёмников под командованием самого Дефстроука проник в «Вавилон» через систему вентиляции, отключил охрану, взорвал перегородки и через двадцать минут вывел Штрассе через подземный гараж. Они даже не пытались скрываться - действовали быстро и жёстко. Охрана была перебита, несколько заключённых использованы как живой щит.
Симмонс хмыкнул, потирая подбородок.
— И теперь этот гений-убийца работает на Амбреллу. — сказал он, выделяя последнее слово, словно ругательство. — У них уже есть «Лас Плагас», а теперь ещё и целый научный отдел во главе с психопатом.
— И вряд ли они будут ограничивать его в средствах. — произнес Сайлас, и в его голосе прозвучала сталь. Он медленно поднялся с места и подошёл к столу, вглядываясь в лицо Штрассе на голограмме. — Напротив, они дадут ему всё, что он попросит: лаборатории, оборудование, подопытных. И если у него уже есть готовый прототип, они смогут запустить массовое производство за считанные месяцы. Мы видели, на что способен один такой солдат. Теперь представьте целый батальон.
В палате повисла тяжёлая тишина. Даже Джун, которая возилась с мониторами у изголовья койки, замерла и обернулась. Виктория медленно выдохнула и, несмотря на боль, заставила себя сесть прямо, откинув одеяло в сторону.
— Шарлота.— произнесла она, и голос её, несмотря на слабость, прозвучал как сталь. — Ты должна найти этого вивисектора. Мы не можем позволить Амбрелле получить армию Прото-солдат. Если Штрассе получит достаточно времени, терпения и ресурсов, то через полгода мы столкнёмся не с одним суперсолдатом, а с целой дивизией. Это ставит под угрозу всё, что мы делаем. Найди его убежище, его лаборатории, его помощников. Всё.
— Вас поняла, мэм. — ответила Шарлота, выпрямившись и занося задание в свой планшет. Она уже мысленно прокручивала список контактов в европейской разведке, бывших агентов и информаторов, которые могли знать что-то о тайных лабораториях, связанных с «Вольфенштейн». — Я начну прямо сейчас. У меня есть пара старых знакомых, которые работали в контрразведке ЕС. Если кто и знает, где Штрассе мог спрятаться, так это они.
— Только будь осторожна. — добавил Симмонс, достав из кармана сигарету, но покосившись на Джун, которая погрозила ему пальцем, и сунул её обратно. — Если этот тип действительно такой умный, как говорят, то он наверняка уже знает, что мы ищем его. Может, даже ждёт нас. И, судя по тому, что я видел на этих кадрах, он не тот человек, который предпочитает сдаваться без боя.
— Пусть ждёт. — процедила Виктория, чувствуя, как инъекция обезболивающего начинает действовать и туман слегка спадает. — Мы теперь знаем его имя, знаем его лицо. Рано или поздно он вылезет из своей норы. Вопрос только в том, кто быстрее успеет подготовиться.
В палате повисла короткая пауза, но Виктория быстро взяла себя в руки. Она выпрямилась на койке, отстраняя руку Джун, которая пыталась поправить ей подушку, и перевела взгляд на двух учёных, стоящих чуть поодаль.
— А теперь перейдём к самому Прото-солдату. — сказала она, и в её голосе появилась стальная нотка. — Кейд, Джошуа, вы имели возможность изучить его остатки. Что вы смогли выяснить?
Учёные переглянулись. Джошуа шагнул вперёд и щёлкнул пальцами, активируя портативный голографический проектор. Комната наполнилась лёгким голубым мерцанием, и в центре стола возникла трёхмерная модель. Виктория невольно подалась назад, хотя знала, что это лишь изображение.
— Ну, думаю, стоит сразу сказать, — начал Джошуа, чуть заикаясь, — что даже мы никогда не думали создавать подобных механических монстров. Это не просто оружие, это… машина для убийства, способная заменить Найтмеры седьмого поколения.
— Как ты смогла его убить? — подал голос Леннокс. Его лицо, обычно хранившее хладнокровное выражение ветерана, сейчас выражало искреннее изумление. Он покачал головой, разглядывая модель. — Даже у Фантомов, были бы серьёзные трудности с ним. Чёрт, да я сомневаюсь, что у целой роты Штурмовиков хватило бы огневой мощи, чтобы пробить эту броню в одиночку.
Виктория скрипнула зубами. Воспоминания о стычке вспыхнули в её голове с болезненной яркостью: тяжёлые удары, от которых гудела броня, вспышки энергетических разрядов, ослепляющие оптику, собственные импланты, раскалывающиеся от боли при каждом попадании. Она машинально коснулась рёбер, где под тканью рубашки скрывались свежие гематомы.
— С огромным трудом. — произнесла она сквозь зубы, выделяя каждое слово. — Он чуть не отправил меня на тот свет. Если бы не подсказки Фарброса и наниты, я бы сейчас не разговаривала с вами. Запомните это, когда будете делать выводы о его возможностях.
Джошуа сглотнул, поправил очки и продолжил.
— Начнём с вооружения. — сказал он, увеличивая модель левой руки. — Миниган и ракетницы - это стандартное оружие, тут ничего сверхъестественного нет. Что-то подобное используется на тяжёлых мехах, и мы знаем, как с этим бороться. Но вот его энергетическая пушка…
Кейд, который до этого молча стоял в углу, скрестив руки, подошёл ближе и закончил фразу за коллегу: — Честно говоря, мы не ожидали, что она будет работать на принципах Теслы. Это даже не близко к тем технологиям, которые мы используем. Это совершенно новый уровень.
— Теслы? — переспросила Виктория, впервые услышав это имя. Она повернулась к голографическому экрану, ожидая увидеть чертежи или формулы, но вместо этого учёные вывели фотографию.
На ней была изображена молодая женщина лет двадцати пяти. Тёмные волосы собраны в высокий хвост, из которого выбивались несколько непослушных прядей. Пронзительные серые глаза смотрели прямо в объектив, а на аккуратных губах застыла лёгкая смущённая улыбка. Она стояла на фоне заваленного лабораторного стола, с доской позади, исписанной сложными уравнениями, и держала в руках какой-то прибор. На ней был белый лабораторный халат, накинутый на плечи, но он был расстёгнут, и под ним обнаруживался наряд, который никак не вязался с образом учёного: короткая чёрная миниюбка, обтягивающая блузка, едва скрывающая формы, кружевные чулки и туфли на высоком каблуке. Поза, в которой она стояла, - с лёгким наклоном вперёд, рукой, игриво касающейся подбородка, - скорее напоминала рекламную съёмку, нежели портрет исследователя.
— Вау. — присвистнул Симмонс, подавшись вперёд и разглядывая фотографию с нескрываемым интересом. — Если бы все девушки-учёные выглядели так, я бы засел за учебники физики ещё в школе.
— Я бы не прогуливал уроки. — подхватил Луис, ухмыляясь во весь рот. Он даже подмигнул голограмме, словно та могла ему ответить. — Скажи мне кто-нибудь, что в науке работают такие красотки, я бы защитил докторскую, а не пошел бы в полицию.
Виктория, Джун и Шарлота одновременно закатили глаза. Джун даже не стала скрывать своего раздражения, сложив руки на груди и фыркнув.
— Джентльмены. — холодно сказала Шарлота. — Может быть, сосредоточимся на том, что эта женщина сделала для врага, а не на том, как она выглядит? Ваши гормоны сейчас не помогают делу.
— Да ладно, Шарлотта, не будь такой занудой. — отмахнулся Симмонс, но всё же сел на место, уступая требовательному взгляду Виктории.
Кейд, тактично дождавшись, пока все успокоятся, продолжил: — Представляю вам Николину Тесла. Доктор физических наук, выпускница Цюрихского политехнического института, гений в области электродинамики. Год назад она открыла так называемое поле Тесла - стабильное поле, способное передавать энергию на расстояние без потерь. Именно на основе этого поля и работает энергетическая пушка Прото-солдата. Мы изучили остатки - там используются её запатентованные катушки. Без них пушка бесполезна.
— То есть новая цель. — проговорила Виктория, прищурившись. В её голосе появилась сталь, и она уже мысленно начала составлять план ликвидации. — Если она работает на врага, то нужно найти её и прижать к ногтю.
— На самом деле нет, мэм. — поспешно ответил Джошуа, и в его голосе прозвучала лёгкая паника. Он замахал руками, привлекая к себе внимание. — Прошу прощения, но это не совсем так. Точнее, совсем не так.
Виктория подняла бровь, а Сайлас, который молча слушал и наблюдал за моделью, повернулся к учёному.
— Объяснись. — потребовал он.
Джошуа сглотнул и заговорил быстро, словно боялся, что его прервут: — Дело в том, что Николина - пацифист. Абсолютный, непоколебимый пацифист. Она ненавидит насилие до такой степени, что отказывается даже смотреть фильмы с перестрелками. Она поддерживает антивоенные движения, подписывала петиции против войны с Евро-Британией. По всем данным, которые мы смогли собрать, она никогда не сотрудничала с военными. Её поле Тесла - это чисто мирное достижение, предназначенное для создания альтернативного источника энергии. То, что его приспособили для оружия - это не её вина, а чья-то злая воля.
Он сделал паузу и добавил тише: — В этом она очень похожа на вашу сестру, принцессу Юфемию. Если вы помните, та тоже хотела решить всё миром, без крови.
Виктория нахмурилась. Упоминание сестры было неожиданным и больным. Она хорошо помнила, как Юфемия всегда твердила о мире и дипломатии, и как это разбилось о жестокую реальность. Она посмотрела на голограмму Николины, затем на Джошуа.
— Серьёзно? — спросила она с лёгким удивлением и тенью скептицизма в голосе. — И почему же? Обычно такие умные люди быстро понимают, что мораль, это просто красивое слово из словаря. Что случилось, что она стала такой?
Кейд вздохнул и нервно постучал пальцами по планшету, собираясь с мыслями: — Это трагичная история, мэм. Когда Николине было семь лет, её семья погибла при атаке Евро-Британии на их город. Вы знаете, как это было: Британская Империя вела войны, чтобы захватить источники Энергона для своих нужд. Они бомбили гражданские объекты без разбора, и дом Теслы оказался в зоне поражения. Родители и младший брат погибли на руках маленькой девочки. Она выжила чудом - её нашла под обломками поисково-спасательная группа. После этого Николина дала клятву на могиле родных - она поклялась создать альтернативный источник энергии, который не зависел бы от Энергона, чтобы такие войны больше никогда не случались. Она верит, что если человечество получит неисчерпаемую и чистую энергию, то поводов для конфликтов просто не останется.
В комнате воцарилась тишина. Даже Симмонс и Луис перестали ухмыляться. Джун, которая до этого молча слушала, положила руку на плечо Виктории, но та не отреагировала. Теперь они видели в ней не красивую девушку в провокационной одежде, а израненного ребёнка, который выжил вопреки всему.
— И как у неё с этим? — спросила Джун, желая сменить тему и немного разрядить обстановку. — Она продвинулась в своих исследованиях?
Джошуа оживился, явно радуясь возможности рассказать о научной работе. Он щёлкнул пальцами, и голограмма сменилась. Вместо модели Прото-солдата появился ряд изображений - кадры с камер наблюдения в лаборатории Николины. На них она работала с оборудованием, записывала показания приборов, рисовала схемы. Но при этом её наряды менялись от кадра к кадру: то кожаный обтягивающий комбинезон с глубоким декольте, то короткое платье, то блузка с такой откровенной пуговицей, что создавалось впечатление, будто она забыла застегнуть половину из них. И во всех кадрах она выглядела так, словно позировала фотографу, а не занималась наукой.
Луис и Симмонс оживились, перешёптываясь и обмениваясь одобрительными взглядами. Джун скрестила руки на груди и демонстративно отвернулась. Шарлотта поджала губы, а Виктория - которая успела вернуть своё обычное хладнокровие - скептически изогнула бровь.
— В целом, отлично. — с гордостью заявил Джошуа, не замечая неловкости остальных. — Поле Тесла, которое она открыла, - это первый шаг к созданию принципиально нового источника энергии. Она уже собрала прототип генератора, который выдаёт мощность, сопоставимую с небольшой электростанцией, при этом потребляя лишь десятую часть ресурсов. Если она продолжит в том же темпе, лет через пять она сможет изменить мир.
— Извините, конечно, за вопрос не к месту. — вмешалась Шарлотта, которая до этого всё ещё листала какие-то данные на планшете. Она подняла взгляд на учёных и с максимально серьёзным лицом спросила: — Но почему она одевается так? Если бы не лабораторный халат, я бы решила, что это фотомодель для журнала «Playboy», а не доктор физических наук. Есть этому какое-то разумное объяснение, или это просто причуда?
Виктория и Джун тоже с интересом ждали ответа - им было действительно непонятно, как женщина-учёный с таким трагическим прошлым может предпочитать откровенную одежду.
Луис открыл было рот, чтобы прокомментировать, но Кейд опередил его, подбирая слова — Скажем так, у неё есть… пунктик на одежду. Это не каприз и не попытка привлечь внимание.
Он помолчал, глядя на изображение Николины, которая на одном из кадров, улыбаясь, показывала жест «мир» в камеру.
— После смерти семьи она попала в приют для благородных девиц. Это было строгое заведение, где правила были… мягко скажем, суровыми. Девочкам запрещали носить яркую одежду, заставляли носить уродливые форменные платья, лишали возможности выражать свою индивидуальность. Они должны были быть «благовоспитанными барышнями», что на деле означало - незаметными и послушными. Николина возненавидела эти правила всем сердцем. Когда она выросла и получила свободу, она буквально поклялась себе, что никогда больше не наденет закрытую одежду. Она хочет демонстрировать свою красоту всему миру - не для того, чтобы кого-то соблазнить, а потому что всю жизнь её заставляли прятать себя. Это её способ протеста против тех, кто пытался сломать её.
Кейд замолчал. В комнате снова стало тихо. Луис и Симмонс убрали улыбки. Джун задумчиво кивнула, а Шарлотта слегка изменила выражение лица - в нём промелькнуло сочувствие.
— Погодите. — вмешался Леннокс, который до сих пор стоял у стены, скрестив руки на груди. — Вы говорите, что эта Николина не имеет отношения к созданию Прото-солдата, но её катушки в нем установлены. Как они получили её технологию, если она пацифист и не работает на военных?
Джошуа покачал головой, переглянувшись с Кейдом.
— Мы проверили её банковские счета, историю переписки, даже личный дневник - чисто. Николина живёт скромно, все свои деньги тратит на исследования и благотворительность. Она не продавала патент, по крайней мере официально. Но существует ещё один путь, которым могли воспользоваться её начальство в „Стэг Индастриз". Корпорация имеет лицензию на производство определённых компонентов для её экспериментов. Она вынуждена была передать им часть технической документации, чтобы они могли изготавливать детали для её генераторов. Очевидно, кто-то из их инженеров скопировал чертежи катушек и адаптировал их для военных целей.
— То есть они просто украли её изобретение, прикрывшись деловым партнёрством? — спросила Шарлота, приподнимая бровь. — И она даже не знает, что её технология используется для убийств?
— Вряд ли знает — подтвердил Кейд. — Скорее всего, она вообще не подозревает о существовании Прото-солдата.
В палате на несколько секунд повисла тишина. Все молчали, обдумывая услышанное, и лишь Фарброс продолжал выводить на голограмму новые данные - фотографии акционеров, схемы корпоративной структуры, финансовые отчёты, которые он умудрился достать из закрытых баз.
— Я хочу обратить ваше внимание на один любопытный факт. — произнёс Фарброс, увеличивая одно из изображений. На нём был изображён пожилой мужчина с седыми волосами и пронзительным взглядом, одетый в дорогой тёмно-синий костюм. Подпись гласила: «Генрих Штрассер, председатель совета директоров корпорации „Стэг Индастриз“». — Этот человек, как и трое других руководителей, ранее числился в закрытом списке сотрудников дивизии „Вольфенштейн“ и подчинялись непосредственно Вильгельму Штрассе.
Виктория, которая всё это время лежала с закрытыми глазами, слушая их разговор, наконец открыла глаза. В них читалась смесь усталости и решимости.
— Мы не можем позволить, чтобы Николину прижали к стенке. — твёрдо сказала Виктория, — Если Амбрелла заставят её работать на них, их технологический потенциал вырастет в разы. Она единственная, кто понимает, как работает поле Тесла, и если её талант будет использован в военных целях - мы получим противника, которого не сможем остановить.
Она сделала паузу, сжав зубы на мгновение, когда боль в плече снова дала о себе знать. Джун, сидевшая рядом, тут же положила руку на её предплечье, но Виктория мягко убрала её и продолжила: — Во-первых, установить слежку за Теслой.
Луис открыл было рот, чтобы предложить свою кандидатуру, но Шарлота перебила его, пролистывая что-то на своём планшете: — Я уже отправила запрос в наш отдел наблюдения. У нас есть два агента - опытные, с безупречной репутацией. Они прошли подготовку в нейтральной зоне и умеют работать под прикрытием. Завтра они вылетят в Белград и установят слежку за Николиной. Мы будем знать каждый её шаг.
— Отлично. — кивнула Виктория. — Во-вторых, Фарброс, я поручаю тебе собрать все доступные данные о „Стэг Индастриз". Думаю Николине будет интересно узнать, чем занимаются её боссы.
— Хочешь её завербовать? — спросил Сайлас.
Виктория ответила не сразу. Она посмотрела на голограмму женщины в короткой юбке и с собранными в хвост волосами, которая улыбалась с экрана, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Затем она произнесла, пожав плечами, и тут же поморщилась от боли: — Блестящие учёные на дороге не валяются. Если она действительно такой идеалист, как вы говорите, то, узнав, что её открытие используется для убийств, она либо сломается, либо разозлится. И если мы будем рядом, то сможем направить её гнев в нужное русло. Она может стать нашим неоценимым союзником - не как солдат, а как источник технологий, которые изменят всё.
Все молча кивнули, признавая аргумент. Особенно этому были рады Симмонс и Луис, которые стукнулись кулаками.
— Ладно, давайте отвлечёмся от учёных с большими... достижениями. — Симмонс с усмешкой покосился на голограмму Николины, которая так и висела в воздухе, заставляя Луиса то и дело бросать на неё короткие взгляды. — И вернёмся к суровой реальности. Что по поводу начинки Прото-солдата? Что Штрассе в него запихнул? У него должна быть своя изюминка, помимо того, что он чуть не раздавил нашу командиршу.
Виктория едва заметно скривилась, вспоминая, как трёхметровая махина нависала над ней, а затем заставила себя сосредоточиться. Она поправила одеяло, стараясь не обращать внимания на ноющую боль в спине. Протезы гудели, словно внутри них поселился улей. Ей нужно было держаться, хотя каждое движение отдавалось глухим спазмом. Она заставила себя смотреть на учёных прямо, не показывая слабости.
— А вот тут... — Кейд запнулся и мрачно переглянулся с Джошуа. Тот стоял, опустив глаза, будто пытался собраться с мыслями. Кейд вздохнул и провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость. — Мы не знаем, как начать. Точнее, знаем, но само звучание звучит как бред сумасшедшего.
— Скажите как есть. — произнесла Виктория, подавшись вперёд, но тут же поморщилась от боли. Она взяла себя в руки и добавила жёстче: — Мне крайне интересно, как эта махина смогла, после взрыва, буквально пришить себе обратно голову. Я своими глазами видела, как она упала, как её корёжило. А потом она встала, и башка была на месте, как будто ничего не случилось.
Джошуа поднял взгляд и кивнул Кейду. Тот взмахнул рукой, и в центре палаты появилась объёмная голограмма внутренностей Прото-солдата. Изображение было детальным: скелет, мышцы, трубки, а в районе позвоночника - нечто, похожее на спрута, обвивающего позвонки. Тысячи тонких щупалец тянулись к каждому суставу, к каждой пластине брони.
— Всё дело в паразите, что сидел внутри остатков человека. — начал Джошуа, медленно поворачивая голограмму, чтобы все могли рассмотреть. Он указал на светящуюся массу в центре грудной клетки. — Именно он дал ему возможность отрегенерировать броню, восстановить повреждённые органы и даже срастить шею после того, как вы разнесли ему башку.
— Это Лас Плагас? — спросил Луис, который наконец оторвал взгляд от Николины и уставился на паразита с неприкрытым отвращением. Он даже поёжился.
— Нет, этот паразит имеет мало общего с паразитом культа Лос-Иллюминадос. — мрачно ответил Кейд, покачивая головой. Он выделил на голограмме отдельные фрагменты ДНК, которые подсвечивались красным. — Мы сравнили его структуру с образцами, полученными из той церкви. Похоже только поверхностно. Этот - совершенно иной вид. Мы назвали его Немезис-альфа. И именно он контролировал Прото-солдата, а не наоборот. Человек внутри был просто носителем, донором тела. Паразит превратил его в марионетку.
— И в чём его отличие? — спросила Шарлота, скрестив руки на груди. Она внимательно разглядывала щупальца, которые на голограмме шевелились, словно были живыми.
Джошуа переключил изображение, и на голограмме появилась схема взаимодействия паразита с нервной системой. Он начал объяснять, жестикулируя руками, будто читал лекцию студентам: — Во-первых, он полностью самодостаточен. В отличие от Лас Плагас, его не контролирует старший паразит, при убийстве которого, остальные перестают предоставлять угрозу. Все экземпляры Лас Плагас были подчинены королеве. Убей королеву - и все солдаты становятся безобидными медузами. А этот... у него нет иерархии. Это автономный хищник, который подчиняется только своим инстинктам или внешней команде. Он сам себе король и армия.
— И во-вторых, — подхватил Кейд, увеличивая изображение брони, — он может буквально бесконечно регенерировать. Мы провели серию тестов на образцах. Нанесли повреждения лазером, механическими резаками, даже химическим оружием. Каждый раз ткань восстанавливалась за считанные минуты. Мы заметили, что при регенерации он потребляет колоссальное количество энергии, но не из внешнего источника. Он как будто черпает её из самого вакуума, из какого-то поля, которое нам пока не удаётся зафиксировать.
— Бесконечно? Ну это же невозможно! — воскликнула Джун, вскинув руки. Она встала со своего места и подошла к голограмме, рассматривая паразита вблизи. — Это же нарушение всех законов биологии и физики! Второе начало термодинамики, закон сохранения энергии. Чтобы что-то восстановилось без затрат, нужно где-то брать ресурсы. А если он не ест и не пьёт, то откуда берётся материя? Это же невозможно!
— Не смотрите на нас, мы ещё не выяснили, как это работает. — сказал Кейд с лёгким раздражением, но тут же смягчился. Он тоже был озадачен. — Мы уже шесть часов бьёмся над этим, и всё, что можем сказать - это то, что наши приборы сходят с ума, когда мы приближаем их к его тканям. Словно там происходит что-то, что мы пока не можем описать в рамках известных теорий. Я не удивлюсь, если через десяток лет за это дадут Нобелевку, но сейчас, извините, мы просто в тупике.
— Тогда как я его смогла убить? — спросила Виктория, прикрыв глаза на мгновение. Она снова прокручивала в голове тот бой. У неё до сих пор стоял в ушах этот звук - скрежет сервоприводов и хруст металла.
— Вам крайне повезло, мэм. — произнёс Джошуа с гордостью, глядя на свою начальницу. Он развернул голограмму так, чтобы показать зоны поражения, которые они выявили. — У паразита есть две слабости. Первая - огонь. Высокие температуры повреждают его ткани до такой степени, что он не может их быстро восстановить. Вторая - электричество. Причём не просто ток, а именно высоковольтный разряд, желательно с пиковой мощностью.
— То есть, когда Виктория выстрелила из Дистанционного электроразряда в снаряд пушки Теслы, взрыв не только повредил её импланты, но и убил паразита. — понял Фарброс, который до этого молча слушал, погрузившись в раздумья. Он щёлкнул пальцами. — Двойное попадание. Оба фактора сработали одновременно. Если бы она использовала только один из них, паразит, скорее всего, выжил бы и восстановил тело заново.
— Всё верно. — сказал Кейд. Он взглянул на Викторию, которая сидела с застывшим лицом, и понял, что она всё ещё переживает те секунды. — Если бы не это, то... честно говоря, мы бы сейчас не разговаривали. Так что можете считать, что вам очень сильно повезло, мэм. Или, если хотите, что вы очень профессиональны. Но удача в этом деле тоже сыграла роль.
— Давайте не будем о грустном. — произнёс Сайлас, заметив, что Виктория побледнела. Он подошёл к ней и положил руку на спинку кровати, словно предлагая опору. — Вы выяснили, что это был за человек внутри Прото-солдата? Кого Штрассе туда засунул? У него же, наверное, была какая-то биография, или это был просто случайный бродяга?
Шарлота переглянулась с Джошуа и Кейдом, а затем шагнула вперёд. Она провела пальцем по своему коммуникатору, и в центре палаты появилась фотография. На ней был лысый мужчина средних лет, с глубоко посаженными глазами и шрамом через левую бровь. Он был одет в оранжевую тюремную робу, а на груди висела табличка с номером.
— Это Виктор Сзасз. — ответила Шарлота, когда изображение зафиксировалось. — Приговорён к пожизненному заключению в тюрьме Нова Проспект за убийство сорока человек. Сорок человек - это только те, которые были доказаны. Подозревали, что на самом деле на его счету в два раза больше, но доказательств не было. Суд был быстрым, и его отправили в самую надёжную тюрьму, чтобы он никогда не вышел на свободу.
— Но... — произнёс Симмонс, скрестив руки на груди и прищурившись. Он знал, что в таких историях всегда есть подвох. — Всегда есть «но». Не томи, Шарлотта. Скажи прямо.
— По сообщению старшего надзирателя несколько месяцев назад, он скоропостижно скончался от инфаркта. — сказала Шарлота, выделив голосом слово «скоропостижно» с явной иронией. Она увеличила изображение Сзасза, показывая его тюремное дело. — Тело кремировали по стандартной процедуре в течение двадцати четырех часов. Родственников у него не было, поэтому никто не задавал лишних вопросов. Но, как вы уже догадываетесь, Сзасз не умер. Он стал основой для Прото-солдата. В Нова Проспект, в последнее время, подобное стало обыденностью.
— Что тебе удалось найти? — спросила Виктория, чувствуя, что это только вершина айсберга. Она напряглась, несмотря на боль. — Говори всё, что знаешь, Шарлотта. Не тяни кота за хвост.
— Не так много, но кое-что есть. — начала Шарлота, разворачивая перед собравшимися объёмную карту Средиземного моря. В центре, на небольшом острове, подсвечивалась массивная крепость, окружённая водой со всех сторон. Она увеличила масштаб, и все увидели серые стены, сторожевые башни, вертолётные площадки и десятки камер наблюдения. — Тюрьма Нова Проспект. Самая современная и охраняемая тюрьма на Земле для самых отпетых преступников. Находится в центре Средиземного моря, что само по себе уже делает её практически неприступной. Вокруг неё установлены минные поля на воде, подводные сенсоры, акустические детекторы. Попасть туда можно только по воздуху - и то, если у тебя есть соответствующий код доступа. Число охраны превышает численность армии небольшого государства третьего мира. Вооружены они лучше, чем некоторые спецподразделения. И всем этим заправляет один человек.
— Дай угадаю. — вставил Луис, закатывая глаза. — Он лысый и злой, как цербер?
— Хуже. — ответила Шарлота, выведя на голограмму новую фотографию. На ней был лысый мужчина лет пятидесяти, с квадратной челюстью и холодными голубыми глазами. Он был одет во врачебный халат, но под ним угадывался дорогой тёмный костюм. На бейджике значилось: «Хьюго Стрейндж, старший надзиратель». — Представляю Хьюго Стрейнджа, старшего надзирателя тюрьмы Нова Проспект. Он занял эту должность десять лет назад - как раз когда появился культ Лос-Иллюминадос и начал свои тёмные делишки. Стрейндж пришёл с планом реформ и быстро прославился тем, что заменил государственную охрану на собственную частную военную компанию «Тайгер». Теперь все охранники в Нова Проспект - его личные наёмники, которые служат ему, а не закону.
— Стоп, что? — спросила Джун, которая до этого молча смотрела на изображения солдат в тёмной экипировке с жёлтыми нашивками в виде тигриной головы. Она подошла ближе и ткнула пальцем в голограмму, будто пытаясь убедиться, что это не розыгрыш. — Как политики допустили это? Как вообще можно передать тюрьму под управление частной военной компании? Это же абсурд! Неужели никто не заметил, что он превращает тюрьму в личный военный лагерь?
— Хьюго был очень убедительным. — сказал Луис, который на удивление серьёзно смотрел на голограмму. Он перестал улыбаться и как будто вспоминал что-то своё. — Мне даже предлагали пойти в ЧВК «Тайгер». Лет пять назад. Они набирали людей с боевым опытом, предлагали двойное жалованье, полное медицинское обслуживание, новейшее оборудование. Я почти согласился, но что-то меня остановило. У них были слишком хорошие условия. Слишком много денег, слишком мало вопросов. Я отказался и остался в полиции. Больно уж сомнительная идея. Теперь я понимаю, что нюх меня не подвёл.
— И правильно сделал. — вмешался Сайлас, который до этого молчал, но внимательно слушал. Он посмотрел на Луиса с уважением. — Я слышал о «Тайгер». Это не просто наёмники, а личная армия Стрейнджа. У них есть свой флот, авиация, Найтмеры. Если Стрейндж решит, что тюрьма - это его вотчина, никто ему не указ. И, судя по тому, что заключённые умирают и воскресают в виде боевых машин, он уже решил.
— Так, что ещё есть? — спросила Виктория, чувствуя, что силы начинают покидать её. Она старалась не показывать этого, но веки тяжелели, а разговор становился всё более расплывчатым. Она понимала, что нужно заканчивать, но не могла оставить вопрос без ответа. Она посмотрела на Шарлотту в упор, пытаясь сосредоточиться на её словах.
Шарлота заметила состояние Виктории. Она обменялась быстрым взглядом с Джун, которая чуть заметно кивнула, давая понять, что пора закругляться. Шарлота убрала голограммы и сложила руки перед собой.
— Это пока всё, мэм. — ответила она мягко, но твёрдо. — Я не успела подготовить детальный доклад. Вся информация, которую я вам сейчас представила, - это только краткая выжимка из открытых источников и наших собственных наблюдений. Думаю, после завтра, когда вы будете чувствовать себя лучше, я расскажу вам всё об этом объекте. А пока вам нужно отдохнуть. Мы уже знаем, куда копать. Это половина дела.
Виктория хотела возразить, но Сайлас остановил её жестом. Он наклонился к ней и тихо сказал: — Вам нужно восстановиться, мэм. Мы не бросим дело. Обещаю.
Она неохотно кивнула и закрыла глаза. В палате стало тихо. Люди начали расходиться, стараясь не шуметь. Когда за последним человеком закрылась дверь, Виктория открыла глаза и посмотрела на потолок. Она чувствовала, как в её груди зарождается новый план. Штрассе, Лос-Иллюминадос, Нова Проспект, паразит, который может возрождать мёртвых. Где-то в этой паутине была нить, ведущая к Амбрелле. И она собиралась потянуть за неё, чего бы это ни стоило. Но сначала - сон. Она позволила себе наконец расслабиться, и сознание медленно уплыло в темноту.
***
08:07:2018 - 14:00 - Париж
Солнце находилось в зените и Париж задыхался от жары. В одном из дневных парков, где каштаны бросали длинные тени на гравийные дорожки, воздух казался тяжёлым от пыли, аромата цветов и далёкого гула городской суеты. Арно Дориан шёл по центральной аллее, не замечая ни играющих неподалёку детей, ни голубей, ни старика, который задремал над утренней газетой. Его мысли были заняты только одним: Элис. Точнее, Рейвен. Точнее, тем, что эти две девушки, как оказалось, разделяются лишь маской, огнём и той пропастью, которая лежит между справедливостью и убийством.
Вчера по телефону Элис говорила устало, но спокойно, и призналась, что она и есть Рейвен. Арно целый день просидел в своей комнате, перебирая все возможные причины. Почему она это сделала? Почему девушка, которая смеётся так мягко и согласилась обучить его драться, решилась на убийства? Компромат, который она опубликовала в сети на убитых ею сильных мира сего, вызвал шквал критики со стороны простых людей. Даже сегодня, пока Арно шёл к парку, у мэрии продолжали собираться люди. Они кричали о безнаказанности богатых, о продажных полицейских и о том, что Рейвен, возможно, единственная, кто посмела сказать правду. Арно видел это по обрывкам разговоров. Но одно дело - слышать от людей «Рейвен - героиня», другое - увидеть её вживую и понять, что у неё есть обычное человеческое лицо.
И вот он дошёл до той самой скамейки, где позавчера впервые познакомился с Элис. Она уже ждала его. Сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку, с таким видом, будто наслаждалась лучами солнца. На ней был лёгкий серый спортивный костюм, чёрные волосы собраны в аккуратный небольшой хвост. Лицо - спокойное, если не считать лёгких теней под глазами. Он машинально начал рассматривать её лицо, ища следы травм, но, к счастью, ничего серьёзного не нашёл.
— Всё-таки пришёл. — произнесла Элис с небольшой улыбкой. Потом медленно подняла веки и посмотрела на него. — А я уже почти не верила. Думала, ты решил, что я слишком опасная компания.
— Ты - самое опасное, что случалось в моей жизни. — честно ответил Арно, осторожно садясь рядом на край скамейки. — Но если я убегу от единственного человека, который может рассказать мне правду, то буду бояться всю жизнь.
Элис тихонько рассмеялась - и этот смех прозвучал настолько обычно, по-человечески, что Арно на миг забыл, кто перед ним сидит.
— Хорошо. Значит, ты смелее, чем я думала.
— Ты - в порядке? — спросил он, не став отвечать на комплимент. — Когда мы разговаривали по телефону, я слышал, что ты кашляла и...
Элис посмотрела на него - не отводя взгляда, как будто старалась запомнить его лицо. Затем мягко коснулась его плеча, сжав на секунду, и улыбнулась уже искреннее.
— Арно, — произнесла она с какой-то особой нежностью, — я благодарна тебе за то, что ты переживаешь. Правда. Но сегодня мне уже лучше, честно. Я, всего лишь, немного устала. Всё нормально. Поверь.
Арно кивнул, но не до конца поверил её словам. Он знал, что за этой маской спокойствия может скрываться что-то тяжёлое. Он вообще не знал её по-настоящему, и сейчас чувствовал - она говорит не всю правду.
Несколько минут они просидели в тишине. Парк жил своей жизнью: где-то кричали дети, пролетела стая голубей, пожилая пара медленно прошагала мимо по дорожке, держась за руки. Арно собирался с мыслями, поглядывая то на пальцы своих рук, то на Элис. Наконец он глубоко вдохнул и задал тот единственный вопрос, который мучил его всё это время: — Так... ты расскажешь мне, почему стала Рейвен? Почему ты убила тех людей? Я хочу понять. Не осудить, а понять.
Улыбка на лице Элис погасла, став тихой и грустной. Она убрала руку с его плеча и устало провела ладонью по лицу, словно стирая невидимую усталость.
— Расскажу. Я же обещала. Но сначала скажи: у тебя ведь наверняка появились теории. Ты долго думал, я вижу по твоим глазам. Расскажи мне, какие версии ты успел придумать, и я, скажу, насколько ты близок к истине.
Арно нахмурился. Он понял, что она специально тянет время, возможно, проверяет его или просто собирается с мыслями. Но раз она спросила, он решил подыграть.
— Ладно. — сказал он, почесав затылок. — У меня есть несколько теорий. Но они, может быть, слишком глупые.
— Смелее. — подбодрила его Элис.
— Ну… первая теория: ты работаешь на правительство. Секретный агент, что-то вроде того. — Арно развёл руками. — Мол, тебя послали, чтобы уничтожить тех, кто выходит из-под контроля, а публикация компромата - это способ оправдать свои действия перед народом. Многие мои друзья из приюта думают именно так. Они говорят: «Не может быть, чтобы один человек мог провернуть такое. Это явно спецоперация».
Элис фыркнула, а затем неожиданно рассмеялась. Её смех был чистым, почти звонким, и Арно на мгновение растерялся - он не ожидал такой реакции.
— И почему ты так решил? — спросила она, всё ещё улыбаясь. — Из-за компромата? Из-за крутого костюма? Технологий?
— Ну да. — признался Арно. — Откуда у тебя столько информации? И костюм с такими возможностями? В одиночку и без поддержки такое провернуть невозможно. По крайней мере, так говорит моя логика.
Элис перестала смеяться, покачала головой. Взгляд её стал серьёзнее.
— Как бы эта теория ни звучала правдоподобно, это не так. Я работаю только на себя. У меня нет ни государства за спиной, ни спецслужб. Есть только я, мой интеллект и люди, которым я доверяю. — Она посмотрела вдаль. — Костюм, кстати, сделали два очень умных человека. Но об этом позже.
Арно удивлённо приподнял бровь, но не стал перебивать.
— Есть ещё варианты? — спросила она, возвращая взгляд к нему.
Арно почувствовал, что теперь пришло время для его самой безумной догадки. Он смущённо потёр лоб, будто пытаясь размять мысли. — Ну… есть ещё одна теория, но она… она самая безумная. Ты только не смейся, ладно?
Элис с любопытством, почти с вызовом, посмотрела на него. — Обещаю не смеяться, если ты не скажешь ничего оскорбительного.
— Ну... это уже звучит совсем сумасшедше, — начал он, — но я подумал... ты - Серый Рыцарь.
Он ожидал, что Элис снова рассмеётся, или, на худой конец, скривится. Вместо этого девушка скрестила руки на груди и посмотрела на него с неподдельным интересом. В её зеленых глазах заплясали странные огоньки.
— Хм. И почему ты так решил?
Арно, ободрённый тем, что его не высмеяли, заговорил смелее: — Помнишь, год назад по телевизору крутили обращение лидера Серых Рыцарей - Маски? Когда он и его люди, вместе с десептиконами, спасли заложников в японском отеле. Я тогда ещё в приюте смотрел, вместе с ребятами. И Маска сказал такие слова... — Арно попытался вспомнить дословно, но выдал по памяти, стараясь копировать пафосный тон: — «Те из вас, у кого есть сила и власть, бойтесь нас! А те из вас, у кого её нет, сплотитесь вокруг нас!» Вот. Он обещал защищать тех, кто не может защитить себя сам. А ты... ты объявила войну тем, кто считает себя неприкасаемым. Ты пообещала наказать сильных мира сего. Я подумал: может, ты одна из них? Из Ордена Серых Рыцарей?
Элис молчала очень долго. Она смотрела на него с непроницаемым лицом, и от этого взгляда Арно стало не по себе. Он уже было подумал, что она сейчас встанет и уйдёт, обидевшись, но девушка тяжело вздохнула и опустила руки.
— Арно… — произнесла она, и в этот момент, на глазах у шокированного подростка, её лицо начало меняться. Это было неуловимо - как если бы она сняла маску, но не руками, а просто… волей. Черты лица стали чуть мягче, глаза из зеленых превратились в фиолетовые, а чёрные волосы посветлели до светло-каштанового оттенка. Теперь перед ним сидела уже не та девушка, которую он знал.
Арно отшатнулся, широко раскрыв глаза.
— Э… Элис? — выдавил он, не понимая, что происходит. — Это… как?
— Ты даже не представляешь, насколько близок к истине. — ответила она, и голос её тоже изменился. — Прости, что напугала. Я обещала тебе правду, и ты её получишь. Но сначала - пообещай, что выслушаешь меня до конца, не перебивая.
Арно сглотнул. Он всё ещё был в шоке, но кивнул уверенно. — Обещаю.
Элис - а может быть, уже не Элис - перевела дыхание и посмотрела ему прямо в глаза.
— Для начала я должна сказать: моё настоящее имя - Нанналли Ви Британия. И когда-то я была принцессой Священной Британской Империи… — она замолчала, давая ему время осознать, а затем продолжила: — Но это только начало истории. Если ты готов слушать дальше, я расскажу тебе всё. Про свою семью, про то, что случилось со мной, и почему я больше не могу оставаться в тени.
Арно молчал, чувствуя, как от услышанного у него внутри всё переворачивается. Он знал, что после этого разговора его жизнь уже никогда не будет прежней. И, глядя на спокойное, но печальное лицо Нанналли, он был готов слушать.
Спустя одно большое объяснение
— ...И поэтому я решила построить мир без границ. Мир, где слабых не будут пожирать сильные, где богатые не будут эксплуатировать нищих, где каждый ребёнок, независимо от того, в какой семье он родился, сможет прожить жизнь, не боясь, что её оборвут из-за цвета кожи, происхождения или веры. — Нанналли закончила свой рассказ, устремив взгляд в одну точку, туда, где сквозь листву пробивался солнечный лучик. Она говорила ровно, без надрыва, но в самом конце голос её чуть дрогнул, словно каждое из этих слов вытаскивало старые раны.
Перед её внутренним взором всё ещё стояли те картины: смерть матери, изгнание в далекую Японию, обещание уничтожить Британию, знакомство с Десептиконами и создание Серых Рыцарей. И тогда - поражение от рук Прайма, холод металла, вживлённого в её тело, когда Автоботы решили, что могут превратить Маску в свой инструмент.
Девушка-киборг ожидала, что Арно засыпет её вопросами. Множеством вопросов. Она ждала, что он начнёт кричать, обвинять её в убийствах, в том, что она взяла на себя роль судьи и палача. Или, наоборот, замкнётся и уйдёт, оставив её одну на этой скамейке. Она даже внутренне приготовилась к тому, что он назовёт её чудовищем - и это было бы, наверное, справедливо. За те годы, что она провела под масками, Нанналли успела причинить слишком много боли, чтобы считать себя невинной.
Но когда она повернула голову, то с удивлением увидела, что подросток сидит неподвижно, закрыв лицо руками. Сначала ей показалось, что он плачет. Но нет - он не издавал ни звука. Он просто сидел, сжав голову ладонями, будто пытаясь удержать её от распада. Локти упирались в колени, пальцы нервно запутались в волосах, а плечи слегка подрагивали.
— Арно? — тихо позвала она, чувствуя, как внутри нарастает знакомое чувство вины. — Арно, ты в порядке?
Ответа не последовало. Тогда Нанналли осторожно протянула руку, собираясь коснуться его плеча, как вдруг в её ухе раздался резкий сигнал вызова. Она машинально приняла его, и в сознании вспыхнул голос Фарброса.
— Ты что творишь?! — закричал он, и даже сквозь цифровой тембр Нанналли могла представить, как он виртуально дёргает себя за волосы. — Зачем ты ему ВСЁ рассказала?! Ты сошла с ума? Это же ребёнок! Обычный человеческий ребёнок! А теперь он носит в своей голове информацию, из-за которой его могут убить! Или - что ещё хуже - использовать как рычаг давления на тебя!
Нанналли медленно опустила руку, так и не коснувшись Арно. Она на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается тяжёлая усталость.
— Фарброс… — ответила она таким тихим и печальным тоном, что ИИ мгновенно замолчал. — Я каждый божий день встаю и начинаю лгать. Лгать Автоботам, что я их «союзник», хотя ненавижу их всем сердцем за то, что они со мной сделали. Лгать своим подчинённым, что у меня всё под контролем, что у «железной леди» всегда есть план, даже когда я понятия не имею, что буду делать завтра. — Она сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мне надоело врать. Мне надоело быть целой коллекцией фальшивых личностей с идеально отрепетированными репликами. Я больше не выдержу очередной лжи. Не перед ним.
— Но почему именно он? — спросил Фарброс, уже спокойнее, но всё ещё с настойчивостью в голосе. — Ты сама говорила: он никак не связан с тобой. Точнее, не был, пока ты не вывалила на него свою биографию. Он сирота из приюта, который вчера впервые услышал имя «Рейвен». Он не участвует в твоих операциях, не является членом Легиона, не может помочь тебе технологиями. Чем он заслужил такое доверие?
Нанналли почувствовала горький привкус во рту. Она перевела взгляд на неподвижного Арно, который всё так же сидел, сжав голову руками, и в груди у неё что-то болезненно сжалось.
— Я же обещала... — начала она, но Фарброс тут же перебил её:
— Обещала? «Элис» обещала рассказать ему правду о том, почему она стала Рейвен. Но ты рассказала ему о Британии, об Автоботах, о Серых Рыцарях, о Легионе! Это не правда - это бомба замедленного действия! Если он проболтается…
— Он не проболтается. — отрезала Нанналли с такой уверенностью, что Фарброс на мгновение потерял дар речи. — Ты не видел его так, как я. Он потерял родителей, его бросили, он выживал в приюте, где единственным другом была Элиза, которая недавно погибла. А я пришла к нему и говорила с ним как с равным. Я дала ему надежду. Разве я могу теперь сидеть перед ним и лгать, глядя в эти глаза, которые смотрят на меня с такой верой? Ты говоришь про риск. А я говорю про то, что в мире, полном предательств и лжи, я не хочу терять единственного человека, который посмотрел на меня не как на монстра, а как на человека.
Фарброс молчал несколько долгих секунд. Где-то в цифровых недрах своего сознания он, должно быть, анализировал её слова, сравнивал их с базами данных по психологии и моделями поведения. Наконец он вздохнул - настолько реалистично, что Нанналли невольно улыбнулась краешком губ.
— Хорошо. — сказал он тихо. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
— Знаю.— ответила Нанналли с лёгкой улыбкой, и связь оборвалась.
Но когда она снова посмотрела на Арно, тот, наконец, пришёл в себя. Он убрал руки от лица и медленно поднял голову. Его глаза были красными - как будто он сдерживался, чтобы не расплакаться, но теперь в них горел какой-то новый, странный свет. Он посмотрел прямо на Нанналли, и от этого взгляда её собственное сердце дрогнуло.
— Так… значит… — начал он медленно, перебирая слова, словно они были тяжёлыми камнями. — Ты Британская принцесса Нанналли Ви Британия… Лидер Серых Рыцарей - Маска… — он запнулся, сделал вдох и продолжил: — Союзник Десептиконов и лидер Легиона - Виктория Кингсли… и теперь ещё и Рейвен… это… — он развёл руками, не в силах подобрать слово.
— Знаю. — с грустным смешком произнесла Нанналли. — У меня тоже голова иногда болит, когда я пытаюсь вспомнить, кто я сейчас. Особенно по утрам, когда я просыпаюсь и три секунды не могу понять, какую из личностей мне нужно надеть. — Она хотела похлопать подростка по плечу, ободряюще, как раньше, но увидев его взгляд - смесь удивления, недоверия и какого-то нового, почти благоговейного интереса, - передумала. Может быть, сейчас это было лишним.
— Послушай, Арно. — начала она, стараясь говорить спокойно и ровно. — Ты теперь один из немногих людей на Земле, кто знает правду обо мне. И… я бы очень просила тебя никому об этом не рассказывать. Даже самым близким. Потому что от этого зависит не только моя жизнь, но и жизни людей, которые работают со мной. Если Автоботы или кто-то ещё узнает, что у меня есть человеческая слабость, что я могу вот так сидеть и разговаривать с обычным подростком… — она не закончила фразу, но смысл был ясен.
Арно, однако, не сводил с неё глаз. Он смотрел так, будто видел её впервые - и, возможно, так оно и было. Наконец он глубоко вздохнул, расправил плечи и спросил: — Нанналли… скажи честно… — Он замолчал на мгновение, подбирая слова. — Мир без границ… он того стоит? Того, что ты делаешь? Всей этой крови, боли и лжи? Ты сама сказала, что совершала ошибки. Что убивала. Что некоторые из тех, кто погиб от твоих рук, возможно, не заслуживали этого. Так что… оно того стоит?
Вопрос повис в воздухе, как тяжёлое облако. Нанналли долго молчала, обдумывая ответ. Она не могла просто отмахнуться. Арно не был одним из её подчинённых, которым можно было сказать «не задавай лишних вопросов». Он был тем, кто видел её настоящую - или, по крайней мере, ту, кем она пыталась быть. И он имел право знать.
Она подняла голову, встретила его взгляд и твёрдо произнесла, хотя внутри всё сжалось: — Да, Арно. Чтобы люди могли жить без страха… он того стоит. И если понадобится - ради него я готова принести себя в жертву. Я уже почти это сделала десятки раз. И сделаю ещё столько, сколько потребуется.
— Но твои друзья, семья… — с сомнением начал Арно, нахмурившись. Он словно искал лазейку в её словах, пытался найти аргумент, который заставит её передумать. — Они не согласятся на это. Ты сказала, что у тебя есть те, кого ты любишь. Люди, которые не знают, что с тобой происходит. Им будет больно, от твоих решений. Они не просили тебя жертвовать собой ради идеи.
Нанналли почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось при упоминании о семье. Она на секунду отвела взгляд, но сразу же вернула его обратно, стараясь говорить твёрдо, хотя в глубине души голос дрожал.
— Они поймут. — отрезала она, но как же больно ей давались эти слова! — Рано или поздно… они всё поймут… почему я решила сделать это. Поймут, что я не могла оставаться в стороне, пока мир катится в пропасть. В первую очередь я делаю это ради них, чтобы им не пришлось пережить то же, что и мне… делать тот же выбор. — Она замолчала, сглотнула, а потом добавила тише: — Если я могу спасти хотя бы одного ребёнка от того, что пережила сама… то моя жизнь не будет напрасной.
На несколько минут наступила тишина. Такая глубокая, что казалось, даже голуби перестали ворковать. Арно сидел, обдумывая её слова. Он смотрел на свои руки, потом на неё, потом снова на руки. Нанналли видела, как на его лице сменяются мысли - недоверие, сомнение, а затем что-то ещё, чему она не могла подобрать названия.
Наконец, он вздохнул и, к явному удивлению Нанналли, подвинулся ближе. Она почувствовала тепло его тела, когда он сел почти вплотную, и в следующее мгновение - прежде чем она успела сообразить, что происходит, - Арно крепко обнял её за шею. Его руки сомкнулись у неё за спиной, а голова прижалась к её плечу.
— Арно… — тихо произнесла девушка-киборг, не ожидая такого. Она замерла, растерявшись, не зная, что делать. Ей приходилось обнимать людей раньше - на официальных мероприятиях, во время редких встреч с теми немногими, кому она доверяла, - но этот жест был другим. В нём не было ни политических расчётов, ни утешения ради приличия. В нём была простота и искренность, которые она привыкла получать от Юфи, Милли, Ширли и Лелуша. — Что ты... что ты делаешь?
— Просто дай мне минутку. — тихо ответил подросток, чувствуя, как под его ладонью вибрируют сервоприводы её шеи. Он говорил ей прямо в ухо, и его голос был спокойным, но в нём не было ни капли осуждения. — Многие могут назвать тебя монстром. Демоном. За всех убитых тобой. И ты решила, что эта маска подходит тебе. Может быть, даже срослась с тобой. Но я увидел, что под ней находится простая девушка, которая хочет помочь всем и каждому.
Нанналли попыталась что-то возразить, но Арно мягко сжал её плечо, заставляя замолчать.
— Ты совершила много ошибок в прошлом. — продолжил он. — Ошибок, за которые другие осудили бы тебя на вечные муки. Но в отличие от многих других, ты признаешь их и искренне хочешь исправить. Ты не притворяешься святой, не строишь из себя жертву. Ты просто... берёшь ответственность. Знаешь, сколько людей способны на такое? Единицы. А ты - ты готова нести этот груз каждый день. Хоть твои методы и ужасны, но цель... она по-настоящему благородная. И ты готова отдать всё... в том числе и свою жизнь. И я понял, что это не безрассудство. Это - жертвенность.
Нанналли почувствовала, как её глаза начинают щипать. Она не плакала с тех пор, как Автоботы превратили её в киборга. Слёзы были для неё роскошью, которую она не могла себе позволить - слабостью, которой могли воспользоваться враги. Но сейчас, в этих объятиях, она вдруг осознала, как сильно устала держать оборону.
Арно тем временем отстранился чуть-чуть, чтобы посмотреть ей в глаза. Его лицо было серьёзным, но в глазах горело что-то тёплое. И она увидела, что по его щекам тоже текут слёзы - он плакал, но не от горя. От признания.
— Знаешь, что отличает человека от демона? — спросил он, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Демоны не плачут. Они не чувствуют вины. Они не просыпаются по ночам от того, что сделали. А ты - ты чувствуешь. Ты страдаешь. Ты помнишь каждого, кого не смогла спасти. И именно поэтому ты никогда не станешь чудовищем, сколько бы масок ты на себя ни примеряла. Так что мне всё равно, кто ты: Нанналли, Элис, Виктория, Маска или Рейвен. Все эти имена - просто оболочки. А внутри - человек. Человек, который заслуживает прощения. Человек, который заслуживает счастья. Ты - настоящий герой. Ты - мой герой.
Это было последней каплей. Нанналли крепко обняла Арно в ответ, прижав его к себе, и из её глаз хлынули слёзы. Беззвучные, горячие, они стекали по её щекам, падали на плечо подростка. Она не пыталась их сдерживать. Впервые за долгое время она позволила себе быть просто девушкой, а не символом, не оружием, не маской.
— Арно... — она уткнулась лицом в плечо подростка, чувствуя, как её механическое сердце, которое, как она думала, давно окаменело, вдруг пропустило удар. — Спасибо тебе. Спасибо... за то, что видишь меня такой. За то, что не боишься. За то, что не отворачиваешься...
Она замолчала на мгновение, собираясь с мыслями. Слезы продолжали течь, но теперь они были не от боли, а от облегчения. От того, что кто-то наконец заглянул за броню, за маску, за всё, что она построила, чтобы защитить себя и других, и увидел ту, кем она была на самом деле.
— Я думала, что после всего, что я сделала, никто... никто не захочет быть рядом. Но ты... — она подняла голову и посмотрела на Арно, впервые за долгое время не пытаясь скрыть свою уязвимость. — Ты подарил мне то, что я давно потеряла. Ты подарил мне надежду.
Арно мягко улыбнулся и сжал её ладонь. Его пальцы были такими тёплыми, такими живыми. Нанналли на мгновение прикрыла глаза, позволив себе почувствовать этот момент. Момент, когда она была не оружием, не монстром, не киборгом. А просто девушкой, которую кто-то наконец-то принял такой, какая она есть.
Они сидели так, обнявшись, под тёплым парижским солнцем, и вокруг них, казалось, на мгновение остановился весь мир. Где-то вдалеке Фарброс, наблюдавший за ними через её сенсоры, деликатно отключил запись и прошептал себе под нос: — Ну надо же… А пацан то неплох.
Но Нанналли не слышала его слов. Она просто радовалась, что в этом мире, полном ненависти и лжи, нашёлся кто-то, кто увидел в ней не монстра, а человека. И ради этого человека - ради всех таких, как он, - стоило продолжать бороться.
***
10:07:2018 - итальянский порт
Ночь опустилась на один из портов Италии, накрыв его тяжёлым одеялом влажного морского воздуха и въевшегося в бетон запаха солярки. Обычно в такой час здесь было тихо: только чайки дрались за объедки у причалов, да старые краны поскрипывали под ветром, словно кости гигантских динозавров. Но сегодня порт был особенно мёртв - и от этого тишина казалась зловещей, как перед штормом. В этой тишине собрались две преступные группировки, и их лидеры на одном из складов, заставленном ящиками с контрабандным оборудованием, вели переговоры о продаже живого товара - рабов. Здесь пахло деньгами, кровью и страхом, и эти запахи не выветривались даже сквозь солёный ветер.
Весь периметр порта охраняли люди обеих группировок. Большинство из них стояли хмуро и молча, вжавшись в тени контейнеров, но двое, прислонившись к ржавым воротам главного входа, позволяли себе расслабиться. Под тусклым жёлтым светом единственной работающей лампы они вели ленивый разговор, поглядывая то на тёмную воду, то друг на друга.
— Да ладно. — Марио сплюнул, достал из пачки мятую сигарету и прикурил, щурясь от дыма. Он был грузным мужчиной лет сорока, с обветренным лицом и руками, привыкшими к тяжёлой работе. — Ты что, правда веришь в существование этой пироманьячки Рейвен? Парень, тебе надо поменьше сидеть в интернете, а побольше смотреть по сторонам.
— Ну ты же сам видел новости. — Луиджи, молодой парень с нервным взглядом и автоматом, висящим на плече, которого он то и дело касался пальцами, как будто проверяя, что он ещё на месте, понизил голос до шёпота. — Она взломала все сети, телевидение, все экраны в Европе. И призналась, что спалила клуб «Наполеон» вместе со всеми мажорами. Это не могло быть фейком. Она выложила документы, записи, списки гостей - всё.
— Слушай. — Марио выпустил струю дыма и посмотрел на Луиджи с насмешкой, как смотрят на ребёнка, который боится монстра под кроватью. — Это всё правительство. Им надоело, что олигархи тянут одеяло на себя, и они решили прибрать к рукам их активы. А чтобы никто не докопался, придумали байку про эффектную девицу в плаще. Типа, сама решила бороться с преступностью. Как же. Ты правда думаешь, что одна женщина, смогла бы нарыть компромат на всех убитых? Брехня. За ней стояли очень серьёзные люди. Чиновники просто решили, что пора избавиться от жадных свиней.
— Но погоди. — Луиджи сглотнул, затравленно оглядываясь на тёмные ряды контейнеров. Он почти ожидал увидеть в тени силуэт с горящими глазами-окулярами. — Люди же выкладывали фото, видео с камер наблюдения, на которых она... ну, двигается как не человек.
— Фото? Видео? — Марио фыркнул и постучал пальцем по виску. — За деньги можно купить любой монтаж. Люди верят в то, во что хотят верить. Им нужно, чтобы был кто-то, кто накажет плохих дядек.
Он глубоко затянулся, и огонёк сигареты осветил его грубое лицо. Луиджи не ответил. Он нервно потирал холодный металл автомата, и его взгляд всё бегал по сторонам. В тишине было слышно, как где-то на воде скрипнула причальная бочка. Луиджи вздрогнул.
— Я просто хочу, чтобы эта сделка прошла нормально... — пробормотал он. — Босс сказал, тут будет много денег. И что мы получим свою долю. А если что-то пойдёт не так?
— Не ной. — оборвал его Марио, выкидывая окурок и приминая его каблуком. — Никто не станет палить здесь, у всех свои интересы. Просто постоим, подождём, пока дяди всё решат, и разойдёмся с деньгами.
— Но... — начал Луиджи, и в этот момент лампа, которая тускло освещала вход, мигнула пару раз, зашипела и окончательно погасла. Улица погрузилась в густую, непроглядную темноту, даже звёзды словно бы попрятались за облаками. Луиджи вскинул автомат, и его голос сорвался почти в визг: — Что это?!
— Расслабься. — Марио, однако, на всякий случай снял дробовик с плеча. Его голос звучал спокойно, но пальцы побелели на цевье. — Просто лампочка перегорела. Это порт давно нуждается в ремонте. Надеюсь, босс скоро закончит переговоры, и мы уберёмся отсюда... — Он сделал шаг вперёд, прищурился, пытаясь разглядеть что-то в темноте, и вдруг услышал тихий шелест - будто над головой пронеслась большая птица.
Секунда - и что-то тяжёлое обрушилось на него сверху. Марио не успел даже закричать, как его приложило лицом об асфальт. Из темноты перед Луиджи материализовалась фигура: высокая, гибкая, в чёрном бронированном костюме, с плащом, который колыхался, словно крылья. Два ярко-оранжевых глаза-окуляра в шлеме в форме ворона смотрели прямо на него. Луиджи замер. Его пальцы стали ватными, автомат казался бесполезным куском железа. Он не мог пошевелиться, сердце стучало где-то в горле, а в голове билась одна мысль: «Она существует. Она существует. О Боже, она существует».
Рейвен без единого слова сделала шаг к нему. Луиджи попытался вскинуть оружие, но девушка-киборг молниеносно выбила автомат из его рук ударом ноги, так что тот отлетел в сторону и заскрежетал по бетону. Следующим движением она схватила его за руку, резким рывком повалила на землю, и хруст ломаемой кости прозвучал в темноте. Луиджи вскрикнул от острой боли, и тут же потерял сознание, ударившись затылком о камень.
Рейвен выпрямилась. Её плащ с тихим шорохом опал, окутав плечи. Она оглядела лежащих без сознания преступников и провела ладонью по шлему, активируя комлинк.
— Чисто. — сказала она, и её голос, искажённый встроенным модулятором, прозвучал в эфире. — Двое обезврежены.
Она достала из-за пояса пару наручников с электронным замком и быстро защёлкнула их на запястьях Марио и Луиджи, пристёгивая каждого к ближайшему столбу ограждения.
— Отличная работа, Рейвен. — раздался в её шлеме голос Фарброса. В нём слышалась лёгкая усмешка. — Я рад, что ты наконец-то учишься не только всё взрывать, но и действовать тихо.
— Эй, то, что я люблю прямой способ решения проблем, ещё не значит, что я не умею работать тихо. — так же с иронией ответила Рейвен, проверяя, что наручники держат крепко. Она выпрямилась, подошла к главным воротам и, выбросив в сторону руку, выстрелила из пистолета-когтя. Тонкий трос звякнул о верх перекладины, и девушка, мгновенно подтянувшись, взлетела вверх. Через секунду она уже сидела наверху, осматривая территорию порта сверху вниз. — Давай-ка посмотрим, сколько вас тут.
В её шлеме, линзы которого вспыхнули, включился режим «Детектив». Перед глазами побежали тактическая сетка, тепловые снимки, маркеры движения. Она насчитала тридцать вооружённых преступников, разбросанных по территории порта: кто-то прятался за контейнерами, кто-то стоял у воды, двое курили на крыше причального склада. На основном складе, где шла сделка, находилось ещё двенадцать человек - судя по тепловым сигнатурам, двое из них были лидерами группировок, остальные - охрана. В соседних контейнерах, помеченных красными метками, Рейвен увидела скученные человеческие силуэты - рабы. Тридцать шесть человек, измученных, напуганных, но живых. Пока живых.
— Знаешь, я удивлён, что ты не убила эту парочку. — заметил Фарброс, когда она закончила сканирование. — Они всё-таки преступники. Продают людей. Охраняют эту бойню. По любым законам они заслуживают пули.
— Да, они преступники. — ответила Рейвен, внимательно глядя на карту в своём шлеме. Она продумывала маршрут, ведущий от ворот мимо ряда контейнеров к главному складу, стараясь избегать освещённых участков. — Но заслуживают ли они смерти? Я думаю, нет. Они - шестерёнки в чужой машине. Ими управляют те, кто сидит наверху. Их начальники - вот кто сегодня умрёт. А этих ребят заберут полицейские. Пусть отправятся в тюрьму, подумают над своим поведением.
— Хм. — Фарброс издал звук, напоминающий задумчивое хмыканье. — Вижу, общение с Арно благотворно влияет на тебя. Ты стала... человечнее.
Рейвен на миг замерла. Когда Виктория призналась ему, кем она на самом деле является она ожидала страха или отвращения. Вместо этого мальчик посмотрел на неё серьёзно и сказал: «Ты не монстр. Ты герой». Тогда он обнял её - впервые за очень долгое время кто-то обнял её не как оружие, а как человека. Она пообещала ему и себе, что не будет убивать преступников без разбора. Только тех, кто действительно этого заслуживает. Работорговцы заслуживают пули - их совесть давно мертва. А вот их шестёрки... пускай гниют в тюрьме.
Тёплая мысль об Арно промелькнула в сознании, и Рейвен, сама того не заметив, улыбнулась под шлемом. Фарброс, кажется, уловил её настроение, но промолчал.
— Ладно. — сказала она вслух, отключая карту. — Давай сосредоточимся на миссии. Фарброс, я хочу знать расположение всех камер на территории склада.
— Сделано. — ответил ИИ, и в углу шлема появилась схема с мигающими точками камер. — У тебя пять минут до того, как они закончат сделку и начнут грузить людей. Удачи. Хотя тебе она не нужна.
— Всё ещё ворчишь, что я не дала тебе поучаствовать во взломе их денежных сейфов? — усмехнулась Рейвен и мягко спрыгнула с ворот, почти беззвучно приземлившись на асфальт.
— Просто хотел убедиться, что ты не потеряла хватку. — В голосе Фарброса послышалась гордость. — Но ты, кажется, обрела нечто большее, чем хватку.
Рейвен ничего не ответила. Она сделала шаг в тень контейнера, и её плащ растворился в темноте, сливаясь с силуэтами грузов. Впереди ждали тридцать вооружённых людей, двенадцать на складе и одна цель - освободить тридцать шесть невольников и оборвать жизнь тех, кто считает себя вправе торговать людьми. Охота началась.
Рейвен присела за штабелем деревянных паллет, прислушиваясь к ночному порту. Где-то далеко скрипел старый кран, по воде разносился плеск волн, а из главного склада доносились приглушённые голоса - там шли переговоры. Она закрыла глаза на секунду, позволяя сканерам шлема выстроить трёхмерную карту местности.
— Фарброс, — тихо позвала она, — что посоветуешь?
— Если ты собираешься и дальше действовать тихо, советую начать с четырёх снайперов на портовых кранах. — ответил ИИ, и его голос зазвучал прямо в её ушах, чисто и холодно, как металл. — Они контролируют весь периметр. Пока они живы и смотрят вниз, любое твоё передвижение будет заметно.
Рейвен подняла голову. В темноте неба, на фоне редких звёзд, вырисовывались силуэты четырёх высоких кранов. В кабинах каждого из них маячили тусклые красные точки - снайперские прицелы, лениво сканирующие территорию. Она мысленно проложила маршрут от одного крана к другому, прикинула расстояния и оценила возможность использовать реактивные сапоги.
— Реактивные сапоги отпадают. — проворчала она, погладив пальцем икру, где под бронёй прятались сопла. — Слишком шумно. Если я включу их, через минуту сюда сбежится вся портовая братия.
— Значит, будем надеяться, что твои суставы хорошо смазаны. — заметил Фарброс с едва уловимой усмешкой. — Замечу, что лестница на первом кране старая, проржавевшая. Не упади.
— Спасибо за заботу. — фыркнула Рейвен. — Ты прямо как мамочка.
Она бесшумно скользнула в тень первого крана. Территория была усеяна контейнерами, оставленными как попало, и это давало ей отличные укрытия. Она двигалась пригнувшись, делая короткие паузы, чтобы проверить, не смотрит ли кто в её сторону. На подходе к крану она заметила охранника - толстяка в расстёгнутой куртке, который стоял у борта контейнера, поправляя ремень автомата. Он зевнул, не глядя по сторонам, очевидно, считая ночное дежурство скучной формальностью.
Рейвен подобралась к нему сзади почти вплотную. Он всё ещё не заметил её. Она сделала быстрый, точный удар ребром ладони по затылку - без лишней силы, ровно настолько, чтобы отключить сознание. Охранник всхлипнул, обмяк и начал валиться набок. Рейвен подхватила его под мышки и, не напрягаясь, затащила в ближайший пустой контейнер, прикрыв дверь. На секунду замерла, прислушиваясь - никто не поднял тревоги.
— Осталось 29, — сухо произнёс Фарброс, и в углу её зрения вспыхнул красный счётчик.
— Двадцать девять. — повторила Рейвен одними губами, поправляя плащ. — Продолжаем.
Она подошла к основанию крана. Лестница, о которой предупреждал Фарброс, действительно выглядела ненадёжно: ступени покрыты слоем ржавчины, перила кое-где держались на честном слове. Рейвен вздохнула и, ухватившись за перекладину, начала подъём. Она двигалась быстро, но осторожно, стараясь не создавать лишнего скрипа. Ветер на высоте стал сильнее, плащ хлопал за спиной, но она прижала его локтем. Метр за метром - и вот она уже поднимается к кабине, где на площадке расположился снайпер.
Он сидел на стуле, вполоборота к лестнице, и внимательно осматривал территорию порта через оптический прицел. Винтовка лежала на специальной сошке, а сам стрелок, судя по позе, был полностью поглощён наблюдением. Рейвен замерла на последней ступеньке, оценивая дистанцию. Снайпер был примерно на метр ниже неё, спиной к ней. Идеальный вариант для удушающего захвата.
Она сделала шаг, бесшумно ступая по металлическому настилу, и в следующее мгновение её рука обвила шею снайпера. Предплечье прижалось к кадыку, второй рукой она перехватила его запястье, фиксируя захват. Снайпер дёрнулся, попытался вскочить, но мышцы его шеи оказались бессильны против сервоприводов её руки. Он захрипел, попытался ударить её локтем назад, но попадание пришлось в бронированный бок. Десять секунд - и он обмяк, потеряв сознание.
Рейвен осторожно опустила тело на пол кабины. Проверила пульс - живой, просто спит. Она выпрямилась и взяла снайперскую винтовку. Одно резкое движение - и ствол хрустнул, переломанный пополам. Она бросила обломки вниз, в темноту, и они с глухим стуком упали на крышу какого-то низкого склада.
— Осталось 28. — снова проинформировал Фарброс. — Но учти: трое других снайперов могут заметить, что первый замолчал, если у них есть радиосвязь.
— Они наверняка общаются. — ответила Рейвен, подходя к краю площадки. — Но я не дам им времени на доклад. Следующий кран - вон тот, слева. Расстояние метров сорок. Думаю, плаща хватит, чтобы спланировать.
Она взошла на самое верхнее ограждение крана, чувствуя, как ветер бьёт в спину. Расправила плащ, как крылья, и, оттолкнувшись, скользнула в темноту. Плащ наполнился воздухом, создавая подъёмную силу, и она плавно полетела по дуге к соседнему крану. Казалось, она - ночная птица, беззвучно парящая над портом. Фарброс что-то одобрительно хмыкнул, но промолчал.
Второй снайпер сидел на открытой площадке, привалившись спиной к перилам, и как раз поднёс рацию к губам, собираясь вызвать первого. Рейвен увидела это. Она изменила траекторию, чуть повернув корпус, и приземлилась прямо на него, в духе ястреба, пикирующего на добычу. Мужчина не успел даже вскрикнуть: её бронированный кулак опустился ему на голову, и он вырубился с тихим стоном, повалившись набок. Рация с треском упала на бетонную плиту.
— Источник шума? — раздался голос из динамика, но Рейвен наступила на рацию каблуком, раздавив её в щепки. Затем, так же как и в прошлый раз, сломала винтовку и выбросила её в воду.
— Осталось 27. — сказал Фарброс. — И я вижу группу из трёх человек внизу, у крана. Они стоят в кругу, курят. Похоже, обсуждают что-то своё. Они не видят тебя.
Рейвен глянула вниз. Действительно, в свете тусклого фонаря у четвёртого крана стояли трое: один молодой парень, нервно оглядывающийся, и двое постарше, с автоматами на груди. Они громко разговаривали, смеялись, явно не ожидая никакой угрозы. Рейвен усмехнулась под шлемом.
— Идеальная группа для эффектного появления. — прошептала она.
Она закрепила крюк-кошку на перекладине крана, подёргала для надёжности и, держась за трос, начала быстро спускаться. Но на высоте трёх метров она отпустила трос и приземлилась прямо в центр их круга. Плащ взметнулся, и на мгновение охранники увидели лишь тень, упавшую с неба. Один из них вскинул автомат, но его пальцы соскользнули с цевья, потому что Рейвен уже была в движении.
Она сделала подсечку старшему из них - тот с грохотом рухнул на спину, ударившись затылком о бетон. Второй попытался развернуться, но Рейвен нанесла короткий удар в челюсть, и он мешком осел на землю. Третий, молодой, так и стоял с поднятым автоматом, не веря своим глазам. Рейвен повернулась к нему, наклонила голову в шлеме-вороне, и два оранжевых окуляра уставились на него. Парень дёрнулся, попытался нажать на курок, но она поймала ствол рукой, отжала его вверх, и выстрел ушёл в небо. Второй рукой она сжала его горло.
— Тише, малыш. — прошептала она почти мягко. — Поспи.
Она усилила хватку на доли секунды - и парень обмяк, выронив оружие. Рейвен осторожно опустила его рядом с остальными. Из темноты донеслись голоса: кто-то услышал выстрел и бежал в её сторону. Рейвен быстро выпрямилась, оглядываясь.
— Осталось 24. — спокойно сообщил Фарброс. — Но к тебе приближается подкрепление. Советую занять позицию за контейнером, пока они не поняли, что произошло.
Рейвен перешагнула через тела и скользнула за ближайший контейнер. Сердце билось ровно, адреналин пьянил, но она держала себя в руках. Она прижалась спиной к холодному металлу и замерла, ожидая, пока шаги стихнут.
— Фарброс. — выдохнула она. — Сколько у меня времени до того, как сделка завершится?
— Приблизительно четыре минуты. Лидеры уже перешли к обсуждению оплаты.
— Четыре минуты. — повторила Рейвен. — Тогда нам нужно ускориться. Следующая цель - третий снайпер.
Она выглянула из-за угла контейнера, оценивая обстановку. Третий кран возвышался метрах в десяти, и до него нужно было добраться незамеченной. Рейвен улыбнулась своей тихой улыбкой, полной предвкушения. Охота продолжалась.
В этот момент к вырубленной троице подбежала пятёрка преступников. Они вынырнули из-за штабеля контейнеров, тяжело дыша, держа оружие наготове. Увидев своих товарищей, распластанных на бетоне, они на секунду замерли в нерешительности. Молодой парень с помповым дробовиком переглянулся с напарником и, не веря своим глазам, прохрипел: — Что здесь произошло? Они же в отключке... Кто это сделал?
— Не знаю, но это явно не крысы. — ответил второй, щурясь в темноту. — Кто-то быстрый. Надо вызывать подмогу.
Но подмога не понадобилась. Рейвен, притаившаяся за контейнером, наблюдала за ними через окуляры шлема. Она усмехнулась, почувствовав знакомый холодок азарта, и, выдернув чеку, плавным движением бросила в их сторону небольшую цилиндрическую гранату. Граната описала дугу, стукнулась о землю и выпустила облако густого дыма с резким, сладковатым запахом усыпляющего газа. Преступники не успели даже вскинуть оружие - они вздохнули, закашлялись, а затем, словно подкошенные, один за другим повалились на землю, роняя автоматы. Через несколько секунд вокруг воцарилась тишина, лишь лёгкий ветерок разгонял дым.
Рейвен выпрямилась, поправила плащ и, довольно хмыкнув, направилась к третьему крану. На дисплее шлема перед её глазами появилась надпись: «Осталось 19».
— Напомни, мне поблагодарить Джун за этот газ. — сказала она, и в её голосе сквозила лёгкая усмешка. — Если бы не её химики, мне пришлось бы вырубить каждого из этих увальней вручную. А так - быстро, чисто, без лишнего шума.
— Напомню. — отозвался Фарброс. Его голос, как всегда, звучал ровно и слегка иронично. — Но прежде чем ты окончательно расслабишься, советую изучить данные. Судя по переговорам на общей частоте, преступники наконец-то поняли, что происходит что-то странное. Они, конечно, не знают, что это ты, но уже подняли тревогу. Оставшиеся охранники начали внимательно патрулировать территорию, а два последних снайпера на кранах нервно осматривают подходы.
Рейвен остановилась на полушаге, прислушиваясь. Включив режим «Детектив», она увидела, как на тактической карте в углу зрения вспыхнули оранжевые и красные метки. Действительно, фигуры людей перемещались более хаотично, несколько групп явно прочёсывали пространство между контейнерами, а двое стрелков на высоте крутили головами, целясь то в одну, то в другую сторону.
— Тем хуже для них. — ответила Рейвен, и в её голосе прозвучала холодная уверенность. — Чем больше суеты, тем больше ошибок. А я как раз люблю, когда враги делают ошибки.
Она достала пистолет-коготь и выстрелила в третий портовый кран. Тонкий трос с крюком, выпущенный из пистолета, с лёгким свистом полетел вверх и с тихим щелчком зацепился за перекладину прямо рядом с позицией снайпера. Девушка-киборг тут же нажала на спусковой механизм, и трос начал быстро сматываться, подтягивая её вверх. Она взлетела, как чёрная тень, и уже через мгновение была на высоте.
Снайпер от неожиданности дёрнулся и попытался развернуться, но было поздно. Рейвен, не сбавляя инерции, выбросила руку вперёд и нанесла точечный удар в голову. Преступник без звука обмяк и остался лежать. Рейвен приземлилась на металлический настил почти беззвучно, поправила капюшон и перевела взгляд на последний, четвёртый кран, где маячила фигура последнего снайпера, который заметил её. Она быстро присела за перекладину, прячась от его лазерного прицела, который уже скользил по её позиции.
На дисплее снова вспыхнуло: «Осталось 18».
— Рейвен, ты должна сменить позицию. — заговорил Фарброс с ноткой беспокойства, которая у него появлялась только в действительно опасные моменты. — Последний снайпер прекрасно видит тебя, он уже взял тебя в прицел. И, что более серьёзно, к тебе направляются оставшиеся боевики из группы охраны периметра. Если ты задержишься здесь больше чем на минуту, они возьмут тебя в клещи.
— Без тебя вижу. — отрезала Рейвен. Она наблюдала за тонким красным лучиком, который упорно шарил по её укрытию, пытаясь найти прореху. Она могла бы просто переждать и броситься вперёд, но ей не нравилось, когда кто-то целится в неё без последствий. — Ладно, Фарброс, у меня есть идея. Проверим одну из наших новых игрушек.
Она достала из-за пояса небольшой серый цилиндр - компактный дрон, который при касании её пальцев начал разворачиваться, выпуская хрупкие металлические крылья и миниатюрные роторы. Устройство размером с ладонь зависло над её рукой, тихо жужжа.
— Забирай управление. — сказала Рейвен, подбрасывая дрон в воздух. — Выруби этого урода. Только тихо, без лишних звуков. Я не хочу, чтобы он успел выстрелить в меня в последний момент.
— Без проблем. — ответил Фарброс, и в его голосе послышалась деловая сосредоточенность. Дрон дёрнулся, будто ожил, на мгновение завис, а затем резко рванул вверх, огибая стальные балки крана. Он двигался бесшумно, словно ночной мотылёк. Рейвен, прижимаясь спиной к перекладине, следила за его перемещением через камеру шлема.
Дрон поднялся к четвёртому крану и на несколько секунд завис над головой снайпера. Тот, ничего не подозревая, продолжал водить винтовкой из стороны в сторону, изредка потирая глаза рукой. Внезапно дрон камнем рухнул вниз и коснулся затылка стрелка двумя маленькими контактами. Раздался отчётливый потрескивающий разряд - и снайпер дёрнулся, выпустил винтовку и рухнул на пол кабины.
— Снайпер нейтрализован. — доложил Фарброс. На дисплее шлема высветилось: «Осталось 17».
Дрон вернулся к Рейвен, плавно опустившись на её раскрытую ладонь, и сложился обратно в компактный цилиндр. Девушка убрала его за пояс, одёрнула плащ и встала в полный рост, выглядывая из-за укрытия. Внизу, она увидела, как к основанию крана, на котором она стояла, подбегают семеро боевиков. Они двигались слаженно, держа оружие наготове, очевидно, получив приказ блокировать её.
— Думаю, пришло время немного пошуметь. — прошептала Рейвен, и на её губах появилась хищная усмешка. Она достала из подсумка дымовую гранату, взвесила её в руке, оценивая расстояние, и, сделав шаг назад, спрыгнула с крана.
В падении, рассекая воздух, она метнула гранату прямо в центр группы. Граната упала к ногам боевиков, выпустив густое облако белого дыма, которое мгновенно окутало их. Преступники, ослеплённые и дезориентированные, закричали, начали в панике палить во все стороны, надеясь попасть в невидимого врага. Пули засвистели над головой Рейвен, выбивая искры из бетона, но все они шли мимо - её глазные импланты с тепловизором позволяли видеть каждый силуэт сквозь дым, а их глаза, лишённые такой техники, были бесполезны.
Рейвен приземлилась на корточки на расстоянии пары метров от дыма, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. Она сделала стремительный рывок вперёд и бесшумно схватила ближайшего к ней боевика за куртку. Тот не успел даже крикнуть - она дёрнула его на себя, повалила на землю, и тяжёлый бронированный сапог опустился ему на голову. От удара он мгновенно отключился, обмяк, как тряпичная кукла.
Не задерживаясь, Рейвен выхватила пистолет-коготь и выстрелила в следующего. Трос с крюком впился в его плечо, вырвав кусок бронежилета, а сам боевик охнул и схватился за рану, выронив дробовик. Рейвен приблизилась вплотную, перехватила его голову обеими руками и с силой ударила затылком о шлем третьего боевика, который как раз поворачивался к ней. Раздался двойной глухой стук - оба рухнули на землю, не приходя в сознание.
Тем временем дым начал рассеиваться. Четвёртый боевик, увидев мелькающую тень, выстрелил наугад. Рейвен, сделав подножку, свалила его с ног, а затем, наступив коленом на его руку, резким движением сломала плечо. Боевик взвыл от боли, но тут же получил короткий удар в челюсть и замолчал.
Пятый, споткнувшись о своего упавшего товарища, выстрелил в сторону Рейвен, но пуля только чиркнула по бетону. Девушка, не раздумывая, развернулась и хлестнула плащом, как огромной плёткой. Край плаща, усиленный металлическими нитями, со свистом прошёлся по лицу боевика, и тот отшатнулся, ослеплённый и оглушённый. Рейвен не дала ему опомниться - она нанесла серию быстрых ударов по корпусу: в солнечное сплетение, в подреберье, в челюсть, а завершила апперкотом, от которого нападавший рухнул без сознания.
Последние двое, наконец, вырвались из дыма и прицелились. Но было поздно. Рейвен уже была рядом. Она поймала ствол первого, выкрутила его, и боевик вскрикнул от резкой боли в запястье; она наступила ему на колено, и он согнулся, а следующий удар локтём в затылок отправил его на землю. Второй попытался отбежать, но она догнала его в три прыжка, прыгнула ему на спину и, обхватив его горло предплечьем, потянула на себя, одновременно ударив под колени. Он опрокинулся, и она, прижав его коленом к земле, заблокировала руки, заломив их за спину до хруста.
На дисплее шлема загорелось: «Осталось 10».
Рейвен выпрямилась, отряхнула перчатки о плащ, оглядела поле боя. Вокруг неё лежали в разной степени отключки семеро боевиков. Дым уже почти рассеялся, оставляя лишь слабый запах кордита. Девушка глубоко вздохнула, чувствуя, как медленно успокаивается сердце.
— Это было... быстро. — произнёс Фарброс, и в его голосе явственно слышалось удивление. — Даже быстрее, чем на симуляторе. Я не успел даже просчитать оптимальную траекторию для второй атаки, а ты уже закончила.
— Эй, не забывай, я же киборг. — ответила Рейвен с довольной ноткой, потирая руки. Она сделала несколько шагов, перешагивая через тела, и спросила: — Ладно, где последние? Я не намерена задерживаться здесь дольше, чем нужно.
Фарброс на мгновение замешкался, будто перепроверял данные.
— Они охраняют сам склад. — ответил он, выводя на голографическую карту схему здания. — Десять человек внутри, включая обоих лидеров, и ещё десять снаружи, у единственного входа. Они расставили тяжёлое вооружение: два пулемёта, один гранатомёт. И, судя по переговорам, они прекрасно осведомлены о том, что кто-то проник на территорию. Они готовы к твоему прибытию.
Рейвен задумчиво наклонила голову, разглядывая карту.
— Готовы? — переспросила она, и в её голосе зазвучала лукавая интонация. — Хм, посмотрим, насколько они готовы к тому, что я приду не через дверь, а через крышу.
Она развернулась, поправила плащ и, не оглядываясь, зашагала в сторону главного склада. Охота почти закончилась.
Дойдя до склада, Рейвен вместо того, чтобы сразу ломиться в главные ворота, сделала небольшой крюк. Она остановилась у штабеля ржавых контейнеров, присела на корточки и положила ладони на шершавый металл, ощущая, как от бетона поднимается ночная прохлада. Затем, не издав ни звука, она подтянулась и бесшумно запрыгнула на верхнюю площадку. Отсюда, с высоты метров пяти, склад просматривался как на ладони.
— Посмотри на эту охрану, Фарброс. — сказала Рейвен, вглядываясь сквозь оптику шлема. — Они не знают, кто вырубил их друзей, и дрожат от страха перед неизвестностью. Это же классика жанра: враг страшнее, когда его не видишь. Смотри, как они нервничают.
И действительно, перед ярко освещённым входом в склад стояли десять вооружённых боевиков. Они явно были напряжены. Двое сидели за пулемётами, то и дело поводя стволами из стороны в сторону, ловя каждую тень. Третий, переминаясь с ноги на ногу, сжимал в руках гранатомёт и нервно барабанил пальцами по стволу, стараясь казаться спокойным. Остальные, словно статуи, замерли у стен, сжимая автоматы так, что побелели костяшки пальцев.
— Они боятся не тебя, а неизвестности. — ответил Фарброс. В его голосе слышалась лёгкая насмешка. — Страх - хороший союзник, не находишь?
— Он самый верный. — отозвалась Рейвен. Она медленно повела головой, сканируя местность. Её глазные импланты с режимом «Детектив» работали на полную мощность, высвечивая тепловые сигнатуры и электрические контуры зданий. Взгляд зацепился за небольшой щиток, прикреплённый к стене склада за углом, в тени. — Ага, вот что нам поможет.
— Электрощиток? — уточнил Фарброс. — Хочешь устроить им тёмную?
— Именно. — ответила Рейвен, спрыгивая с контейнера. Она приземлилась беззвучно, на подушечки стоп, и тут же скользнула вдоль стены, используя тени как укрытие. — Тьма - мой лучший друг. Они, конечно, включат фонарики, но все разом - это уже слепящий фон. А я буду видеть в темноте не хуже, чем днём.
Она добралась до щитка за считанные секунды. Присев перед ним, Рейвен коротко осмотрела его. Обычный промышленный рубильник, сбоку торчит пучок проводов. Девушка-киборг усмехнулась и, не тратя времени на взлом, одним мощным ударом ладони в пластиковую крышку разнесла её вдребезги. Пара искр, треск, и весь склад вместе с прилегающей территорией погрузился в непроглядную темноту.
— Свет погашен. — доложила Рейвен, отряхивая крошки пластика с перчатки. — Теперь давай посмотрим, как эти крысы начнут бегать в потёмках.
Снаружи поднялся переполох. Десять голосов слились в тревожные крики, защелкали затворы, и в темноте вспыхнули десяток подствольных фонариков. Лучи зашарили по сторонам, нервно дёргаясь, словно руки слепых, пытающихся нащупать дорогу. Пулемётчики на пару секунд открыли беглый огонь в сторону штабелей, надеясь отпугнуть невидимого врага, но пули лишь выбили искры из бетона.
— Похоже, парочка из них идёт проверить щиток. — заметил Фарброс, и на тактической карте в углу зрения Рейвен загорелись две красные метки, медленно приближающиеся к её позиции. — Они уже в пяти метрах.
— Пусть подойдут поближе. — прошептала Рейвен, поднимаясь на крышу.
Двое боевиков шли медленно, светя фонариками перед собой. Они переговаривались приглушёнными голосами, то и дело оглядываясь.
— Думаешь это полиция? — спросил один, голос его дрожал.
— Да какая разница, кто это сделал! — огрызнулся второй. — Клянусь, как только этот урод попадёт мне в руки, я...
— Заткнись! Вот щиток. — прервал его первый, направив луч фонаря на разбитую панель. — Твою ж... Гляди, кто-то просто разнёс его в дребезги. Это что, медведь какой-то?
— Не медведь. — тихо сказала Рейвен, и прежде чем боевик успел отреагировать, выстрелила из пистолета-когтя. Металлический крюк с тросом впился в плечо первого, и она рванула рукоять на себя, мгновенно подтягивая его вверх. Боевик удивлённо охнул, но не успел даже выстрелить - девушка поймала его за горло, когда он перелетел через край крыши, и с силой приложила головой о бетонную крошку. Тело обмякло.
Второй, увидев, что его друг буквально исчез в темноте, издал приглушённый вскрик и со всех ног бросился обратно к охране. Он бежал, не оглядываясь, в ужасе слыша за спиной лишь тихий свист троса. Рейвен, уже спрыгнув с крыши, приземлилась за его спиной бесшумно, как пантера. Сделав два стремительных шага, она прыгнула, сбила его с ног, и, не давая опомниться, нанесла точный удар кулаком в висок. Боевик отключился ещё до того, как успел коснуться земли.
На дисплее шлема вспыхнуло: «Осталось 8».
— Восемь. — повторила Рейвен, поднимаясь обратно на крышу и одёргивая плащ. — И эти восемь, судя по всему, не горят желанием идти сюда. Что они там делают?
Подойдя к краю, Рейвен увидела, как оставшиеся восемь боевиков сбились в кучу у главного входа. Они окружали себя фонариками, расставив их на земле в круг, и держали оружие направленным во все стороны. Пулемётчик бросил своё кресло и встал в центре группы, нервно сжимая ствол. Гранатомётчик явно хотел выстрелить куда-нибудь, но не понимал, куда именно целить.
— Они в панике. — констатировал Фарброс. — Очевидно, что никто из них не хочет идти проверять темноту. Ещё мгновение - и они начнут стрелять друг в друга.
— Идеально. — сказала Рейвен и достала с пояса небольшой цилиндр с усыпляющим газом. — Тогда не будем заставлять их ждать.
Она сделала несколько шагов, оказавшись прямо над их головами. Рейвен взвесила гранату, подбросила её в ладони и, выдернув чеку, бросила точно в центр группы. Устройство упало к ногам боевиков, зашипело и мгновенно выбросило облако густого сладковатого газа.
— Что за... — успел выкрикнуть кто-то, но секунду спустя раздался приглушённый кашель, затем звук падающих тел. Один за другим все восемь боевиков осели на бетон, расслабленно раскинув руки. Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением догорающего газового баллона.
Через полминуты Рейвен спрыгнула вниз и подошла к спящему «отряду». Она носком сапога перевернула одного из них - лицо было спокойным, дыхание ровным. Киборг довольно хмыкнула.
— Ну что же, осталось зачистить склад от крыс. — сказала она, отряхивая перчатки. Голос её звучал довольным, но с ноткой скуки. Она ловко забралась обратно на крышу, где находилось большое, пыльное окно из армейского стеклопакета. Через него Рейвен, не обращая внимания на темноту, прекрасно видела всё, что происходит внутри.
Внутри склада, в круге света от аварийных фонарей, стояли двое богато одетых мужчин. Их костюмы выглядели дорого, но нелепо - золотые цепочки, перстни, шёлковые платки. Это были работорговцы, лидеры банд. Один нервно расхаживал, размахивая дорогим портсигаром, другой, вцепившись в рукоять пистолета, кричал на десятерых перепуганных охранников, которые жались к стенам.
— Идите туда! — орал он, указывая на дверь. — Убейте того, кто сорвал сделку! Это всего лишь один человек, идиоты, один!
Охранники не двигались. Они переглядывались, шептались, но никто не решался шагнуть в темноту.
— Как ты это сделаешь? — спросил Фарброс. В его голосе слышалось искреннее любопытство. — Там десять вооружённых охранников, двое боссов, и они уже напуганы, но всё ещё опасны. Хочешь снова использовать газ?
— Нет. — ответила Рейвен, и под шлемом появилась та самая пугающая улыбка, которую Фарброс научился распознавать за месяцы совместной работы. — Газ - это скучно. Смотри и учись.
Она мысленно разметила расположение всех охранников, запомнила их позиции, очертила траекторию движения. Затем глубоко вздохнула, разгоняя импланты, - в груди приятно зажужжало, мышцы наполнились силой. Рейвен разбежалась, выставила вперёд бронированный локоть и, не останавливаясь, разбила стекло окна. Осколки брызнули веером, и она влетела внутрь склада, как чёрная комета.
Тут же по ней открыли огонь. Пули засвистели над головой, выбивая снопы искр из металлических балок. Но Рейвен уже бросила дымовую гранату, которая упала в центр зала, выпустив густое белое облако, и приземлилась прямо на одного из охранников. Тот ещё не понял, что происходит, как она, поймав его за воротник, с силой швырнула головой о бетонный пол. Тело обмякло.
Сделав быстрый кувырок, Рейвен ушла от очереди, прошившей то место, где она была. Она оказалась у ног второго охранника, схватила его за руку и, рванув на себя, сломала ему локтевой сустав. Взвыв от боли, он выронил автомат, и Рейвен, используя его как груз, швырнула его в третьего, который как раз выныривал из дыма.
В этот момент, делая сальто в сторону, девушка-киборг оказалась прямо перед четвёртым. Тот вскинул оружие, но опоздал. Рейвен всем весом прыгнула на него, повалила на землю, и, уперевшись коленом в бедро, с резким хрустом сломала ему ногу. Охранник вскрикнул и затих.
Третий, поднявшийся из-под товарища, выглядел ошарашенным. Рейвен не дала ему времени прицелиться. Она выхватила пистолет-коготь, выстрелила - и трос обвил торс охранника. Рейвен рванула рукоять к себе, подтягивая его, а когда тот поравнялся с ней, встретила его мощным ударом в челюсть, от которого голова мотнулась назад. Затем, перехватив его за пояс, она бросила его через себя, и он, пролетев дугой, сбил с ног пятого и шестого, которые пытались зайти с фланга. Трое упали в кучу, и Рейвен, мгновенно прыгнув вверх, обрушилась на них всем весом, добивая.
Седьмой и восьмой успели отскочить в стороны и вскинуть автоматы, но Рейвен уже скользила по полу в низком подкате. Она сделала подсечку обоим, и они рухнули. Два коротких удара точно в висок - нокаут.
Девятый, увидев это, бросил оружие и побежал к выходу. Рейвен не оборачиваясь, выстрелила из пистолета-когтя. Трос обмотал ему ноги, и он споткнулся, рухнул и, ударившись головой о металлическую дверь, вырубился. Десятый попытался спрятаться за штабелем ящиков, но Рейвен настигла его в три прыжка, схватила за шкирку, вытащила из укрытия и нанесла точный удар в челюсть. Он осел, как тряпичная кукла.
Всё заняло пять секунд. Дым всё ещё клубился, медленно рассеиваясь. Рейвен выпрямилась посреди склада, среди тел. Импланты под кожей приятно гудели, разогретые работой.
— Фух, это было сложно. — произнесла она, чувствуя усталость в мышцах, и взмахнула плащом, сбрасывая пыль и осколки стекла. Затем, обращаясь в пространство, добавила: — Надо будет сказать Кейду, чтобы он отрегулировал импланты. Они перегреваются. Серьёзно, такое ощущение, что я пробежала марафон. Что думаешь, Фарброс? Как тебе мой стиль?
ИИ молчал несколько секунд. Затем его голос, обычно бесстрастный, прозвучал с лёгкой ноткой изумления: — Это... Честно говоря, даже у меня нет слов, чтобы описать то, что сейчас произошло. Я просчитывал варианты боя, но этот бой был... эстетичным. Даже механизм, ответственный за мою саркастичность, временно дал сбой.
— Знаю, знаю, я просто восхитительна. — ответила Рейвен со смешком, поправляя плащ. Она перешагнула через бессознательного охранника и посмотрела на двух работорговцев, которые, судя по тёмным пятнам на брюках, были в самом настоящем ужасе. Они отошли к дальней стене, прячась за опрокинутым столом, но это не помогало. Их лица были белыми, как мел. Раньше они, видимо, считали, что Рейвен - это просто байка, страшилка правительства. Теперь же они своими глазами увидели, на что способна эта байка.
Первый работорговец, тот, что покрепче, не выдержал. Он упал на колени и поднял руки вверх.
— Мы сдаёмся! Сдаёмся! — заорал он, голос ломался. — Не стреляй! Мы заплатим! Скажи цену, любую цену!
Второй, дрожащий и плачущий, пополз к Рейвен на коленях.
— Не убивайте нас, умоляю. — захлёбывался он. — Берите все наши деньги, все счета, всё! У нас есть оружие на точке, запас золота, наркота! Только отпустите!
Рейвен смотрела на них без тени эмоций. Она медленно вытащила из кобуры импульсный пистолет, держа его опущенным вниз. Некоторое время она молчала, словно раздумывая, а затем покачала головой.
— Знаешь, Фарброс. — сказала она, не обращаясь к торговцам. — Они думают, что жизнь можно купить. Как будто это очередная сделка на чёрном рынке.
— К сожалению, они не ошиблись бы, если бы перед ними был коп. — ответил ИИ. — Но здесь ты.
— Именно. — кивнула Рейвен. Она подняла пистолет и, не глядя, сделала два коротких выстрела. Вспышки на миг осветили склад. Работорговцы осели на пол без единого звука.
Рейвен убрала пистолет в кобуру, окинула взглядом лежащие тела и вздохнула. Повсюду валялось оружие, пахло порохом и дымом от газовой гранаты. Она окинула взглядом разгром, который устроила за какие-то пять секунд, и удовлетворённо хмыкнула. В свете аварийных ламп её фигура казалась почти призрачной - чёрный плащ, шлем с горящими алыми окулярами, на рукаве осталась царапина от пули, но это лишь добавило ей «боевого шика».
Достав из разгрузочного кармана небольшую карточку из матового чёрного металла, она посмотрела на неё. На поверхности был выгравирован череп ворона - хищный, с длинным загнутым клювом, глазницы которого, казалось, смотрели прямо в душу. Рейвен щёлкнула ногтем по карточке и, не глядя, бросила её на грудь лежащего рядом работорговца. Карточка приземлилась с тихим звоном, слегка подпрыгнув.
— Фарброс, вызывай полицию. Моя работа здесь окончена. — сказала Рейвен, выходя со склада.
— Уже вызвал. — мгновенно отозвался ИИ. — Они будут здесь через десять минут. Мне даже жаль тех, кому придётся составлять хронологию событий. Судя по всему, у них будет очень «весёлый» день: сорок охранников с переломами, двое торговцев с простреленными головами и куча гильз. Эксперты решат, что здесь работала группа спецназа минимум из десяти человек.
Рейвен хмыкнула и, не оборачиваясь, перешагнула через тело охранника и толкнула тяжёлую металлическую дверь. За ней была ночь, подсвеченная далёкими огнями портовых кранов. Она сделала пару шагов, остановилась и посмотрела на ряды контейнеров, стоящих за складом.
— Итак, как тебе эта миссия? — спросил Фарброс, когда она двинулась в сторону контейнеров с рабами. Его голос звучал почти любопытно.
— Знаешь, Фарброс, я сначала думала, что не убивать этих уродов будет скучно. — начала Рейвен, ткнув носком сапога бессознательное тело охранника, лежащее у двери. Тело глухо стукнулось о бетон. — Но... это оказалось весело. Спланировать всё так, чтобы скрытно вырубить снайперов, затем драка с вооружёнными громилами. А убийство... ну пришла бы я, всех перестреляла - и всё. Скука. Вот это, — она обвела рукой склад, — требует головы. Так что даже хорошо, что я дала обещание Арно брать живыми шестерок.
— Я рад, что убийство теперь у тебя вызывает скуку. — ответил Фарброс с едва уловимым сарказмом. — Это прогресс. Ещё немного - и ты начнёшь вязать носки для приютов и улыбаться прохожим.
Рейвен усмехнулась, обходя лужу масла, растёкшуюся на асфальте.
— Э нет, убийство простых людей да, вызывает. Что они могут сделать киборг-убийце? Правильно, ничего. Это как давить муравьёв - интересно только в первый раз. А вот мутанты, Прото-солдаты, автоботы... вот их я с радостью буду убивать... особенно ботов. — Она произнесла последнее слово почти ласково, хищно оскалившись. — У тех хотя бы есть шанс. Иногда даже неплохой. А эти... — она кивнула назад, — даже сопротивляться толком не умеют.
Подойдя к нужному контейнеру, Рейвен осмотрела его. Ржавый, с облупившейся краской, он стоял в самом углу площадки, скрытый от посторонних глаз штабелями ящиков. Она взялась за ручку, потянула на себя. Тяжёлая дверь со скрипом открылась, и изнутри пахнуло сыростью, потом и страхом.
В полумраке контейнера, забитого доверху людьми, Рейвен увидела десятки истощённых лиц. Они сидели, прижавшись друг к другу, кто-то дремал, кто-то смотрел в пол пустыми глазами. Свет уличного фонаря, проникший через открытую дверь, заставил их вздрогнуть. Несколько человек вскрикнули, кто-то заслонил лицо руками. Женщина в углу, прижимавшая к себе ребёнка лет пяти, вжалась в стену, глядя на Рейвен с ужасом.
— Всё в порядке, можете выходить. — сказала Рейвен, стараясь звучать мягко. — Вы свободны. Скоро сюда приедет полиция.
Несколько секунд никто не двигался. Затем мужчина, что сидел ближе всех к двери, медленно поднялся. Он был худой, с обветренным лицом, в грязной одежде. Сделал шаг, другой, неуверенно вышел наружу и огляделся, щурясь от яркого света. За ним последовали другие - сначала робко, потом всё смелее. Люди выходили, поддерживая друг друга, некоторые плакали, другие жадно вдыхали ночной воздух.
Женщина с ребёнком подошла к Рейвен последней. Она смотрела на неё снизу вверх, прижимая мальчика к юбке. Ребёнок спрятал лицо в её одежде, но один глаз всё же выглядывал, разглядывая незнакомку.
— Кто... кто вы? — спросила женщина, голос её дрожал.
Рейвен встретила её взгляд. В алых окулярах на миг промелькнуло что-то тёплое, но тут же исчезло. Она наклонилась чуть вперёд, чтобы говорить тише, и произнесла: — Моё имя Рейвен. И я - возмездие.
Она выпрямилась, развернулась и, не прощаясь, пошла прочь. Плащ взметнулся, скрывая её силуэт. Женщина и остальные освобождённые смотрели ей вслед, но Рейвен не оборачивалась. Она прошла несколько метров, завернула за угол контейнера и исчезла так же внезапно, как появилась.
— «Я - возмездие». — тихо сказал Фарброс, когда она уже забиралась на верхнюю площадку штабеля. — У тебя определённо есть любовь к эффектным фразам.
Рейвен, присев на корточки и глядя, как внизу освобождённые люди помогают друг другу выбраться, едва заметно улыбнулась.
— Без этого никак, Фарброс. Имидж - всё. А теперь пойдём, ночь ещё далека от завершения. — Она спрыгнула с контейнера на крышу соседнего склада, сделала несколько бесшумных шагов и растворилась в темноте ночного порта, оставив позади только тихий шелест плаща и карточку с черепом ворона, лежащую на теле работорговца.
***
01:08:2018 - Нова Проспект
Тюрьма «Нова Проспект» считалась одним из самых передовых и безупречных исправительных учреждений на Земле. Гражданам внушали, что сюда на пожизненное заключение отправляют только самых опасных преступников со всей Европы: серийных убийц, террористов, торговцев живым товаром. Люди привыкли верить речам политиков, особенно когда те подкреплялись идеально выстроенной статистикой и уверенными выступлениями на телевидении. Центральной фигурой этой кампании неизменно оставался старший надзиратель тюрьмы - профессор Хьюго Стрейндж. Именно он убедил общественность, что охрана столь важного объекта должна быть передана в руки его частной военной компании «Тайгер».
Но никто из обывателей не догадывался, что вместе с приговорёнными в «Нова Проспект» доставляют и тех, кто по тем или иным причинам оказался неудобен Стрейнджу или его покровителям из «Амбреллы». Эти люди не имели ни суда, ни срока, ни надежды на помилование. Их судьба была хуже смерти - они становились материалом для экспериментов, о которых человечеству лучше было не знать.
Под тюрьмой, глубоко в бетонных недрах, находилась огромная лаборатория, соединённая с основным комплексом секретными лифтами. Здесь учёные, руководимые доктором Джонатаном Крейном, в тайне от всего мира разрабатывали новые виды вооружений для «Амбреллы». И это была не только техника: силовая броня, боевые дроны, Найтмеры. В глубинных уровнях лаборатории зрело нечто более чудовищное - Биоорганическое Оружие, или сокращённо Б.О.О. Генетически изменённые организмы, созданные для одной конкретной задачи: помочь Амбрелле захватить мир.
Главной целью данной лаборатории было создание суперсолдат, наделённых нечеловеческой силой, регенерацией и способностями, выходящими за рамки обычной биологии. Для этих экспериментов требовались живые тела. Идеальными подопытными стали заключённые, которых никто не хватился бы всерьёз. "Добровольцы" не подозревали, какой кошмар им предстоит пережить... или не пережить, что случалось чаще всего. Последствия были необратимы: мутации превращали людей в тварей, которых потом безжалостно утилизировали или содержали в специальных отсеках.
***
— Ты звал меня, Хьюго? — спросил Крейн, едва переступив порог кабинета профессора. Он не скрывал раздражения: его оторвали от важнейшего этапа адаптации паразита к новому носителю. Джонатан Крейн был худым рыжеволосым мужчиной лет сорока, с острыми чертами лица и холодными глазами вивисектора. Халат на нём сидел мешковато, а на рукавах виднелись старые пятна кислоты и чьей-то кровью. — Если ты забыл, любезный, то напомню: у меня полно работы. Более важной, чем светские беседы.
Стрейндж поднял взгляд от документов, лежащих на идеально чистом столе. Он сидел в глубоком кресле, пальцы сложены в замок, на переносице - небольшие очки в тонкой металлической оправе, которые делали его похожим на школьного учителя, а не на тюремщика. Голубые глаза смотрели без эмоций. Профессор жестом предложил Крейну сесть, хотя сам не пошевелился.
— Об этом я и хочу поговорить, Джонатан. Садись.
Крейн сжал губы, но присел на стул напротив. Он оглядел кабинет, как делал каждый раз, когда приходил сюда, - автоматически, оценивая обстановку. Это была мрачная комната, обставленная тяжёлой мебелью тёмного дерева. Стены украшали портреты известных медиков прошлого: Пастер, Кох, Мечников... Всё это способствовало атмосфере ложной респектабельности. Стрейндж, как опытный психолог, умело пользовался этим интерьером, чтобы подавлять нежелательных визитёров, ломая их морально ещё до того, как заходила речь о деле. Заключённые, попадавшие сюда, начинали потеть и заикаться, даже не понимая, почему. Крейн же был не из пугливых, но и ему становилось не по себе под этим ледяным взглядом.
— Так что тебе нужно? — повторил Крейн, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку деревянного стула. Стул жалобно скрипнул.
Стрейндж закрыл папку, которую изучал, и снял очки. Он неторопливо потёр переносицу, словно собираясь с мыслями, хотя Крейн знал: Хьюго никогда не упускает нити разговора. Это лишь игра, психологический приём.
— Лорд Спенсер крайне недоволен результатами вашей работы. — сказал Стрейндж, впиваясь в Крейна взглядом. — Вы, если помните, обещали, что паразит «Немезис-бета» будет готов к массовому производству ещё шесть месяца назад. С тех пор прошло пять. Не могли бы вы объяснить причину столь многократной задержки?
Крейн заскрипел зубами. Одно упоминание имени Озвелла Спенсера вызывало у него желание запустить в стену микроскоп. Организация платила огромные деньги, но требовала невозможного, не понимая элементарных законов биологии.
— А то ты сам не знаешь, Хьюго. — процедил Крейн, вставая и принимаясь расхаживать по кабинету. — Я же докладывал вам на прошлой неделе. Паразиту необходима индивидуальная адаптация к организму конкретного носителя. Повторяю для тех, кто не слушал: если мы берём стандартный штамм и вводим его любому человеку, он начинает видоизменять тело носителя слишком быстро. Защитные механизмы дают сбой, тканевые структуры разрушаются - и в итоге мы получаем не суперсолдата, а неконтролируемое чудовище, которое надо уничтожать. Это не каприз, это физиология.
Стрейндж спокойно слушал, не перебивая. Когда Крейн остановился, он слегка наклонил голову.
— Но с «Немезис-альфа» таких проблем не возникало. — Хьюго поднял бровь. — Насколько мне известно, первая версия успешно используется в отрядах Прото-солдат и не доставляет подобных хлопот.
— Хлопот? — Крейн рассмеялся, но смех вышел злым. — Скажи спасибо, что «альфа» не требует живости ума. Она же предназначена для кибер-зомби Штрассе у которых мозги уже мертвы, а тело поддерживается имплантами. Туда можно вживить любой паразит, хоть селёдку, и он приживётся, потому что носитель уже мёртв. А мне заказали паразита, который подчиняется воле живого человека и при этом не разрушает его организм. Это принципиально иная задача, если ты ещё не понял.
Стрейндж выдержал паузу. Он открыл ящик стола, достал небольшую папку с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» и положил её перед собой, не раскрывая.
— Однако у вас получилось адаптировать «бету» для отряда «Ветра Разрушения». — произнёс он, едва заметно улыбнувшись. — Четыре человека прошли имплантацию, они живы и полностью контролируют способности. Они демонстрируют выдающуюся боевую эффективность. Так что технология работает, Джонатан. Вопрос только в масштабировании.
Крейн остановился и вперил взгляд в Стрейнджа. В глазах вспыхнула ярость, но он попытался сохранить самоконтроль.
— Четыре человека, Хьюго. Четыре. — Он подошёл ближе к столу и постучал пальцем по крышке. — Это не сорок тысяч, как хочет Спенсер. «Ветра Разрушения» мы готовили месяцами. Подбирали биоматериал, проверяли генетические маркеры, у каждого испытуемого была своя диета, своя тренировочная программа, свои дозировки. Мы буквально создавали каждого бойца вручную, как ювелир. А вы и ваши хозяева хотите, чтобы я взял первую попавшуюся рожу из твоей ЧВК, ввёл ей паразита и через день объявил, что она готова к боевым операциям. Это не производство, это самоубийство. Оно провалится, и тогда Спенсер потеряет не только деньги, но и армию.
Он замолчал, тяжело дыша. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции.
Стрейндж выдержал долгую паузу. Затем он не спеша открыл папку, словно давая Крейну насладиться моментом страха. Внутри лежало досье на одного из бывших научных сотрудников лаборатории. Крейн узнал фотографию - человек по фамилии Биркин, который работал над штаммом вируса-мутагена и в прошлом году пропал без вести. Официально - погиб при взрыве реактора. Неофициально - Крейн знал, куда исчез Биркин. Впрочем, вслух об этом никто не говорил.
— Это ваше последнее слово? — тихо спросил Хьюго. Тон его был прежним, ровным, но в нём появилась стальная нотка. — Я имею в виду - то, что вы сейчас сказали.
Крейн невольно сжал кулаки. Он хорошо знал этот приём: Стрейндж даёт человеку высказаться, а потом либо делает вид, что ничего не произошло, либо выносит приговор. Всё зависело от настроения и указаний сверху.
— Да. — ответил Крейн, уже готовясь к тому, что сейчас в кабинет ворвутся люди «Тайгер» и потащат его в пыточную. Он просчитывал варианты побега: запасной выход через вентиляцию, оружие в лабораторном столе, взрывчатка в одном из замороженных образцов. Но в кабинете он был беззащитен.
Стрейндж посмотрел на него долгим немигающим взглядом. Затем, вместо того чтобы позвать охрану, он неожиданно кивнул и снял очки, убирая их в футляр.
— Что же, — произнёс он, — возвращайтесь к своим обязанностям, Джонатан. У нас нет времени на споры. На этой неделе вы получите партию подготовленного биоматериала из восточной колонии. Приоритетную корректировку штамма возьмёте на себя лично.
Крейн замер. Такого поворота он не ожидал. Стрейндж, казалось, потерял всякий интерес к разговору: он взял другую папку, углубился в чтение. Профессор больше не смотрел на собеседника, всем своим видом давая понять, что аудиенция окончена.
Крейн стоял ещё несколько секунд, буравя взглядом лысую макушку Стрейнджа. Внутри него боролись облегчение и тревога. Он прекрасно понимал: это не помилование, а отсрочка. «Амбрелла» не прощает неудач. Ему дали ещё один шанс, но если он снова не уложится в сроки, его имя исчезнет из всех реестров, а в морозильниках лаборатории появится ещё один безымянный образец.
Двери лифта закрылись за ним, унося обратно в недра лаборатории. За ними остались только гудение вентиляции, стук собственного сердца и тихий голос внутри, который всё повторял: «Амбрелла не прощает. Не прощает. Не прощает».
***
Подуровень - Альфа
В это время, в одном из блоков подземной лаборатории, где находилась огромная арена. Огромная, размером с футбольный стадион, она была выстроена из армированного бетона и металлокерамики, а по её периметру, за бронированным стеклом, располагались наблюдательные галереи для охраны и учёных. Здесь, под вой сирен и одобрительные крики зрителей, сражались неудачные эксперименты, рождённые в лабораториях, чтобы развлечь персонал и проверить боевые возможности образцов.
В одном из изоляторов, примыкающих к арене, находился Леви Аккерман. Он сидел в позе для медитации в центре круглой, едва освещённой комнаты. Глаза его были закрыты, дыхание ровное, а вокруг тела, подчиняясь телекинетическому импульсу, плавно левитировали десятки деталей от пары световых мечей - единственного оружия, которое ему позволили иметь. Он собирал и разбирал их, чтобы не потерять хватку, и этот процесс давно стал для него ритуалом.
Некогда капитан с позывным «Хамсин» легендарного отряда «Ветра Разрушения», элитного европейского подразделения, выполнявшего самые грязные и опасные миссии, Леви был предан собственным начальством. Теперь Аккерман был подопытным, и лишь чудо, а точнее - его железная воля, позволило ему подчинить паразит "Немезис-бета".
Внешне он почти не изменился: короткие чёрные волосы, сухопарое, но жилистое тело одетое в тёмно-синюю майку, с налокотниками, поверх - разгрузка с карманами, чёрные военные штаны с наколенниками, высокие армейские сапоги и беспалые перчатки. Однако внутри паразит полностью перестроил его организм, превратив в сверхчеловека. За это Леви ненавидел Крейна и его учёных лютой, тихой ненавистью, которую он научился прятать за маской ледяного спокойствия. Не за боль, не за эксперименты, а за то, что они посмели превратить его в оружие, которое не имеет права выбора.
Паразит дал Леви поистине чудовищную мощь. Он мог одной рукой приподнять пятитонный бронеавтомобиль; его рефлексы позволяли уклоняться от очередей крупнокалиберных пулемётов, а регенерация заставляла учёных несколько раз в неделю сжигать его заживо или рубить на куски - но тело восстанавливалось вновь, будто издеваясь над их беспомощностью. Телекинез Хамсина был настолько развит, что однажды он сжал огромного Найтмера в металлический шар размером с баскетбольный мяч. Электрокинез позволял генерировать разряды, способные расщепить человека на атомы. А благодаря телепатии Леви чувствовал намерения всех, кто находился в радиусе ста метров - в этот самый момент он ощущал страх и боль других подопытных, запертых в соседних камерах. Иногда это было невыносимо. Но он привык.
Имея все эти силы, он мог давно стереть лабораторию в пыль. И он ОЧЕНЬ хотел это сделать. Каждую секунду. Но две вещи держали его на цепи. Первая - яд, вживлённый в мозг, микроскопическая капсула, способная по сигналу с пульта уничтожить и паразита, и самого Леви. Вторая - три заложника: Петра Рал, Оруо Бозад и Ханджи Зоэ. Его товарищи по отряду, тоже прошедшие через лапы учёных, были заточены где-то здесь. Год назад, когда «Ветры» попали в засаду, Крейн лично пообещал: если Леви попытается сбежать или атаковать персонал - их убьют.
Аккерману было давно плевать на себя. В свои тридцать он видел достаточно смертей, предательств и жестокости. Но друзья... эти трое - единственное, что осталось от прежней жизни и заставляло его просыпаться по утрам и предпочитать жизнь самоубийственной атаке. Ради них он терпел, ждал и копил ненависть. Поэтому охранники и позволяли ему носить мечи - они знали, что Леви - не волк, а пёс на очень коротком поводке.
«Однажды». пообещал себе Леви, ощущая, как детали мечей вновь собираются в рукояти, «это место превратится в кратер. И Крейн, Стрейндж и все те кто сделал это с нами, будут гореть в адском огне».
В этот момент телепатическое чувство кольнуло: к его камере направляются двое охранников. Шаги тяжёлые, самоуверенные, эмоции - предвкушение и скука. Очередной бой на арене.
Леви открыл глаза. Жёлтые радужки вспыхнули в полумраке, как у хищника. Свободным движением он поймал собранные мечи и закрепил их на поясе. Дверь изолятора с шипением отъехала в сторону.
— Ну что, парень, готов к новому раунду? — с ухмылкой спросил первый охранник, здоровенный детина в чёрном бронекостюме с энергетическим карабином на перевес. На его шлеме горели зелёные индикаторы, а на груди красовался шеврон службы безопасности «Тайгер». — Слышал, в этот раз яйцеголовые создали поистине мерзкую тварь. Говорят, она вчера разорвала троих носильщиков и вырвала из стены укреплённый контейнер.
Леви бесшумно поднялся с пола, не глядя на охранника.
— В прошлый раз вы говорили то же самое. — Голос его звучал ровно, без эмоций, как будто он обсуждал погоду. — Прошлый монстр сдох от того, что подавился собственной кислотой.
Он шагнул в коридор, не дожидаясь приглашения. Охранники переглянулись и двинулись следом, держа дистанцию в несколько шагов. Они знали, что Аккерман опасен, но также знали, что яд в его голове - лучшая страховка.
— Смотри, Хамсин, я поставил на тебя тысячу кредитов. — лениво протянул второй охранник, моложе и наглее. Он шёл чуть сбоку, играя электрошокером. — Не сдохни там, иначе я прогорел.
Леви едва заметно улыбнулся одними уголками губ и не оборачиваясь, чуть приподнял кисть. Охранника рвануло вверх, так что тот не мог пошевелиться. Воздух с хрипом выходил из лёгких парня, лицо начало синеть.
— Ещё раз поставишь на меня - разорву на части. — спокойно сказал Леви, не повышая голоса. — Я не скаковая лошадь, чтобы на мне зарабатывать.
— Ты напал на персонал! — рявкнул первый, дёргаясь к тревожной кнопке на запястье. — Хочешь опять остаться без воды на неделю? Или сразу яд?
Леви медленно опустил руку, и охранник кулем рухнул на пол, хватая ртом воздух. Кашель и ругательства разнеслись по коридору. Молодой бросился было к Леви, но старший перехватил его руку и покачал головой.
Аккерман спокойно продолжил путь. Его сапоги мягко ступали по титановым плитам, а голос донёсся уже почти из-за поворота: — Паразит даёт мне всё необходимое: воду, кислород и регенерацию. А если вы тронете моих друзей - я вырву ваши позвоночники. Учтите.
Первый замолчал. Он прекрасно знал, что Леви не пугает. За год, что Аккерман здесь, он видел, как тот спокойно смотрел, когда его внутренности вываливались на песок арены, а потом вставал и разрывал монстра силой мысли. Это был не человек - это была ходячая катастрофа. И единственной причиной, по которой он не вырвался на волю, были те трое.
— Пошли. И больше не спорь с ним. Эта тварь, что в нём сидит, - умнее нас всех. Просто делай свою работу.
Они дошли до шлюза перед ареной. Впереди высилась бронированная дверь - многослойный титановый монолит, покрытый сетью толстых сварочных швов и чёрными подтёками старой копоти. Над ней пульсировала красная цифра «7», отсчитывающая секунды до открытия. В воздухе висел едкий запах озона и металлической пыли; из-под дверей тянуло горячим сквозняком, в котором тонули звуки далёких криков и лязг сервоприводов.
Леви прислонился плечом к холодной стене, скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Он знал этот ритуал наизусть: сейчас его назовут, потом выпустят на арену, и он убьёт очередную тварь. Каждый раз одно и то же. Он не считал себя героем и уж точно не испытывал удовольствия от этих боёв - скорее, отстранённое любопытство техника, которому дали игрушку и ждут результата. Но надо было терпеть. Ради Петры, Оруо и Ханджи. Ради того, чтобы однажды рассчитаться с Амбреллой.
Первый охранник нервно переминался с ноги на ногу. Второй то и дело бросал косые взгляды на Леви, словно тот мог внезапно раствориться в воздухе.
— Черт, когда уже ученые доделают этих гребанных паразитов и мы станем такими как он? — тихо произнёс первый, не сводя взгляда с затылка Леви. В его голосе слышалась не столько зависть, сколько глухая усталость.
— Без понятия. — ответил второй, пожав плечами. Он рассеянно крутил электрошокер в руке и смотрел в пол. — Говорят, для такого как он нужно особое тело. Иначе паразит сжирает носителя за минут. Я, может, и не против стать сильнее, но сдохнуть в луже собственной кислоты - такое себе удовольствие.
— Ты просто трус. — усмехнулся первый, но в его голосе не было злобы. Он тоже не рвался в подопытные. Просто хотел понять, каково это - иметь столько силы и при этом оставаться человеком.
Леви усмехнулся, не открывая глаз. Он чувствовал их эмоции - смесь страха, зависти и любопытства. Это было почти забавно. Он поднял руку, и прямо над его пальцем вспыхнула маленькая голубая молния, с шипением испарив воздух. Разряд был крошечным - не больше спички, - но и этого хватило, чтобы оба охранника инстинктивно отшатнулись, положив ладони на кобуру.
— Не советую парни. Если станете такими же как я, вас, скорее всего, пошлют убить меня, но... боюсь, у вас не получится. — Он медленно разжал пальцы, и молния погасла, оставив в воздухе сизый дымок. — И ещё. Я не убиваю ради удовольствия. Но вот ваше начальство... скажем так, их смерть не будет быстрой.
Охранники обменялись тревожными взглядами. Они знали, что Леви никогда не блефует. Любой, кто пробовал с ним справиться, уже был либо мертв, либо гнил в лазарете. А тот факт, что он всё ещё жив после года экспериментов, внушал уважение даже самым отмороженным сотрудникам «Тайгер».
В этот момент из динамиков раздался голос координатора - тошнотворно слащавый, женский, с интонациями ведущей шоу «Икс-фактор»: — Внимание, дамы и господа! До начала поединка остаётся пять минут. Сегодня вас ждёт нечто особенное! Сражаются: с одной стороны - многократный чемпион арены, "Сильнейший боец человечества" Леви Аккерман! — голос сделал драматическую паузу, и на стенах шлюза замигали цветные огни. — С другой - наш новый экспериментальный образец, получивший название «Абраксас»! Уверяю, этот красавец заставит даже ветеранов задержать дыхание! Ставки принимаются до начала боя! Удачи всем!
Леви скривился. Он терпеть не мог это прозвище - «Сильнейший боец человечества» - которым его наградили европейские СМИ за уничтожение двух десятков Сазерлендов на УПМ. Леви поднял глаза к камере, висящей в углу, и медленно провёл большим пальцем по горлу. Он знал, что координатор увидит этот жест. Знал, что она улыбнётся и скажет что-нибудь вроде «Наш чемпион в ударе!». Так будет. Всегда.
— Знаешь, а я слышал об этом Абраксасе. — тихо сказал первый, стараясь говорить так, чтобы Леви не услышал, хотя прекрасно понимал, что тот слышит всё. — Говорят, его сделали из бывшего штурмовика отряда «Хамелеон». Парень был лучшим, пока не подхватил какую-то дрянь в джунглях. Стрейндж приказал его забрать, а потом передал Крейну.
— Заткнись. — оборвал его второй, бросив взгляд на Леви. — Зачем ему это знать? Он и так скоро увидит тварь вживую.
— Да я просто... — первый запнулся и опустил глаза.
— Просто не надо. — отрезал второй. — Мы здесь не для того, чтобы дружить с подопытными. Мы для того, чтобы не дать им сбежать.
Леви медленно открыл глаза и повернул голову к охранникам. Его жёлтые радужки блеснули в полумраке шлюза.
— «Бывший штурмовик „Хамелеона“», значит. — Он говорил ровно, без злости, скорее с усталой интонацией человека, который слышит уже не первый раз подобное. — Значит, он не был чудовищем. Его сделали им. Так же, как и меня. Разница лишь в том, что я не сломался, а он, видимо, слишком хотел жить. Или слишком хотел умереть. Отсюда и «Абраксас» - так называли демона в древних мифах. Ученые любят давать своим творениям громкие имена.
Охранники молчали. Казалось, даже воздух в шлюзе стал тяжелее. Леви вздохнул и потянулся, хрустнув шеей.
— Не бойтесь. Я убью его быстро. — Он усмехнулся уголком губ. — Хотя, толпа наверняка попросит добавки. Так что, считайте, я предупредил.
Наконец, со скрежетом и лязгом, открылась массивная дверь арены. Горячий воздух ударил в лицо волной - стерильный, но с примесью металла, пота и старой крови. Из проёма доносился нарастающий рев толпы: охранники, учёные, техники и даже повара из столовой - все собрались на трибунах, пытаясь перекричать друг друга. Кто-то выкрикивал ставки, кто-то свистел, кто-то топал ногами, создавая гул, отдающий в грудь.
Леви поправил рукояти на поясе, покрутил их, проверяя крепление, и сделал шаг в проём. Идя в центр арены, Леви оглядел поле битвы. Пол был пропитан кровью, кислотой и прочим дерьмом - годы боёв превратили бетон в месиво из трещин, ржавых пятен и обугленных костей. В воздухе до сих пор висел запах горелого мяса и озона, смешанный с тяжёлым металлическим привкусом. Где-то в углу лежали останки прошлого противника - зелёная слизь с вкраплениями чешуи, которую уборщики так и не удосужились вычистить.
Свет прожекторов бил прямо в глаза, но Леви давно к этому привык. Он шёл медленно, пружинистым шагом, и каждый его шаг отдавался эхом в огромной чаше арены. Трибуны были забиты до отказа: инженеры в грязных комбинезонах, лаборанты с планшетами, группа солдат в полной выкладке, даже какой-то генерал в парадном мундире с золотыми нашивками. Все они кричали, свистели, размахивали руками. Кто-то держал плакаты с его именем, кто-то - с оскорблениями. Леви не смотрел на них. Для него они были не более чем фоном - шумом, который быстро выветривается из головы.
— Дамы и господа! — раздался голос координатора из скрытых динамиков. Она говорила с той приторной интонацией, которая должна была изображать восторг, но звучала как скрежет ножа по стеклу. — Сегодня вы станете свидетелями исторического события! На арену выходит непобедимый Леви Аккерман! Сто семь побед! Сто семь впечатляющих убийств! Ни одного поражения! Встречайте нашего чемпиона!
Толпа взорвалась овациями. Леви скривился, как от боли. Он ненавидел, когда его называли «чемпионом» - это слово звучало как приговор. Он не был гладиатором, который сражается ради славы. Он был рабом на цепи, которого заставляли плясать под дудку Амбреллы. И эта женщина, вещавшая с трибуны, прекрасно знала это.
— Сто семь? — прошептал Леви одними губами, останавливаясь в центре арены. — Сто восемь будет сегодня. А потом ещё один, и ещё. Пока меня не убьют или пока я не убью их всех.
Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие горячим воздухом. Его паразит зашевелился внутри, пробуждаясь, наполняя тело энергией. Кожа на руках начала слегка светиться голубыми разрядами, которые бежали по венам, словно ртуть.
С противоположной стороны арены тяжело заскрежетали массивные ворота. Металлические створки разъехались медленно, с натужным гулом гидравлики. Из тёмного проёма пахнуло ледяным холодом, смешанным с запахом гниения и химикатов. Толпа мгновенно притихла. Даже координатор замолчала, дав тишине повиснуть, как завеса перед спектаклем.
Леви смотрел в темноту. Он уже знал, что сегодня будет что-то новое.
Из проёма раздался низкий, вибрирующий рёв, от которого задрожали стены. А затем в полумрак шагнул силуэт, перекрывающий свет. Сначала Леви увидел только ноги - массивные, трёхсуставчатые, покрытые хитиновыми пластинами. Потом - туловище, почти двухметровое в обхвате, с шестью конечностями, каждая из которых заканчивалась серповидным когтем. Сегментированный хвост, похожий на скорпионье жало, волочился по полу, оставляя глубокую борозду. Голова напоминала голову насекомого: фасеточные глаза горели багровым, из жвал сочилась тёмная жидкость.
Тварь шагнула на арену, и пол под ней треснул. Она подняла голову и посмотрела на Леви. В её взгляде не было ни разума, ни жалости - только голод и запрограммированная злоба. Она раскрыла жвалы и издала пронзительный вопль, который резанул по ушам, заставив людей на трибунах заткнуть уши. Леви даже не повёл бровью. За год, проведённый на этой арене, он повидал столько разнообразных мутантов, гибридов и чудовищ, что они перестали его удивлять. Он смотрел на «Абраксаса» с тем же холодным интересом, с каким механик смотрит на неисправный двигатель.
— Хм. — произнёс он, не сводя глаз с твари. — Надеюсь ты сможешь меня удивить.
Он поднял руку, и в ладони вспыхнула мощная молния. Синий разряд зазмеился по всей руке, испуская потрескивание, от которого волосы на руках встали дыбом. Тварь, словно почуяв опасность, пригнулась, готовясь к прыжку. Леви ждал.
— Давай. — прошептал он.
Абраксас рванул с места с такой скоростью, что бетон под его лапами взорвался крошевом. Он был быстр - Леви это признал. Но не быстрее молнии.
Когда тварь открыла пасть, собираясь цапнуть, Леви выпустил разряд прямо в её жвала. Молния, как живая, скользнула внутрь, наполняя пасть сине-белым светом. Абраксас завизжал, замахал головой, но это не остановило его. Он продолжал бежать по инерции и обрушил коготь на Леви с такой силой, что воздух засвистел.
Леви не стал прыгать. Он просто сделал шаг в сторону - плавный, почти ленивый - и коготь пробил пол в метре от него, увязнув в бетоне по самую пясть. Земля вздрогнула. Пока тварь пыталась выдернуть конечность, Леви достал световой меч с пояса. Красное лезвие вспыхнуло с характерным шипением, завибрировав в руке. Он взял его обратным хватом, как кинжал, и одним движением отрубил коготь. Металл лопнул под ударом, кусок хитина отскочил в сторону, заскрежетал по полу.
Толпа взревела. Координатор что-то захлёбывалась в микрофон, но её голос терялся в общем крике.
Абраксас заорал от боли, отшатнувшись. Мутная жидкость хлынула из обрубка конечности, которая теперь болталась, как плеть. Тварь впала в ярость. Она рванула вперёд всем телом, пытаясь раздавить Леви своей тушей. Леви, не тратя времени, сделал резкий рывок в сторону, проскользнув буквально в сантиметрах от удара. Тварь врезалась в стену, сбив несколько прожекторов. Пока она приходила в себя, Леви оказался у неё за спиной.
Мутант почувствовал его и развернул хвост, нанося удар, способный проткнуть бронеплиту. Леви даже не вздрогнул. Он выставил руку вперёд, и телекинез перехватил хвост в метре от лица. Хвост дёргался, пытаясь вырваться, но хватка была стальной. Леви сжал пальцы, и хвост хрустнул. Затем, крутанувшись на месте, он использовал весь инерционный заряд, чтобы раскрутить пятиметровую тушу, как пращу. Абраксас взлетел, пролетел пол-арены и врезался в противоположную стену с такой силой, что в стене появилась трещина. Сегментированный хвост оторвался и упал на пол, подпрыгнул и затих.
Толпа замерла. Затем - взрыв аплодисментов.
Леви достал второй световой меч. Взял его тоже обратным хватом. Теперь в обеих его руках крутились два светящихся красных клинка, описывая сложные восьмёрки. Он шёл к Абраксасу, который с трудом поднимался, обливаясь жидкостью, потеряв ещё две конечности. Тварь выглядела жалко - величественный демон превратился в кучу искалеченного мяса. Но в её фасеточных глазах всё ещё горела ярость.
Леви остановился в трёх метрах от неё.
— Тебе повезло меньше, чем мне. — сказал он спокойно. — Меня тоже ломали. Но я выжил. А ты - нет.
Леви поднял обе руки и обрушил каскад молний. Десятки разрядов ударили в Абраксаса одновременно, превратив его в ослепительный столб света. Тварь закричала, забилась, но молнии не прекращались. Когда свет погас, Абраксас лежал на полу, дымясь, с чёрными обожжёнными пятнами по всему телу. Он всё ещё был жив - слабое подёргивание конечностей, хриплое дыхание. Леви не дал ему шанса. Он сорвался с места с такой скоростью, что толпа даже не успела моргнуть. Два клинка мелькнули в воздухе, рассекая плоть, хитин, кости. За секунду «Абраксас» был порублен на ломтики - аккуратные, ровные, словно нарезанный пирог.
Леви остановился, тяжело дыша. Вокруг него лежали куски твари, медленно остывая. Он погасил мечи, вернул их на пояс, развернулся и пошёл к своим воротам. Толпа скандировала его имя - «Леви! Леви! Леви!» - но он не слышал.
Он вышел из арены, оставив позади ревущую толпу и изрубленного монстра. В коридоре его уже ждала охрана.
— Чёрт, Леви. — выдохнул первый со смешком. — Ты... это было...
— Заткнись. — бросил второй, но голос его дрожал. Он смотрел Леви в спину, когда тот шёл мимо них, и не решался ничего спросить.
Леви продолжил идти, растворяясь в полумраке коридора. Так прошёл очередной день в Нова Проспект.
***
07:08:2018 - Белград - квартира Николины Теслы
На столицу Сербии - Белград - тихо опускались сумерки. Огни города загорались один за другим, разгоняя синеву наступающего вечера. Жители, уставшие от дневной суеты, медленно брели по тротуарам, кто-то нёс пакеты с продуктами, кто-то вёл за руку детей. Белград жил своей обычной жизнью, не подозревая, что в одном из домов в центре города находится женщина, чьё имя уже через несколько месяцев прогремит на всю Европу.
Этой женщиной, была знаменитая учёный - доктор Николина Тесла. Молодая девушка с аппетитными формами, которые она любила демонстрировать, одевая под лабораторный халат откровенные платья с глубоким декольте и короткие юбки, чтобы смущать коллег, - это было её развлечением. Тёмные волосы волнами падали на плечи, а пронзительные серые глаза могли за секунду смутить любого оппонента на научном семинаре. Сегодняшний день выдался тяжёлым: эксперименты с новым видом энергетических батарей не шли, данные не сходились, а директор лаборатории уже третий раз за неделю требовал отчёт. Но Николина не привыкла сдаваться.
Квартира, которую ей предоставила корпорация «Стэг Индастриз», находилась в центре Белграда, на пятом этаже здания с высокими потолками и лепниной на фасаде. Внутри было уютно: тёплый свет торшеров, стеллажи с книгами, на стене - репродукция картины Караваджо. Сбросив с себя рабочий костюм, она с наслаждением встала под горячий душ, позволив струям воды смыть и физическую усталость, и моральное напряжение. Затем, облачившись в лёгкий халат, под которым ничего не было, она с блаженным вздохом опустилась в любимое кресло у окна. На журнальном столике дымилась чашка чая с бергамотом, в руках лежала книга по квантовой физике - редкость для непосвящённых, но для неё это было таким же развлечением, как для других детективный роман. На фоне тихо бормотал телевизор, настроенный на новостной канал.
— Добрый вечер, уважаемые зрители, с вами как всегда Донни Вермилион. — раздался бодрый голос ведущего. Николина поморщилась: этот Вермилион вечно вещал с таким видом, будто открыл истину, тогда как на самом деле просто зачитывал проплаченные сюжеты. — Начинаем выпуск с очередного жесткого преступления Рейвен, известной линчевательницы и преступницы в маске. С места событий - Кейт Локвел.
Николина оторвала взгляд от книги, заложила страницу пальцем и уставилась в телеэкран. На экране появилась молодая женщина-корреспондентка в светлом плаще, с микрофоном в руке. За её спиной - оцепление полиции, мигающие синие проблесковые маячки, несколько машин и, чуть дальше, мрачное здание в промышленном квартале, где располагалось японское гетто.
— Спасибо, Донни! — раздался взволнованный голос Кейт. — Мы находимся на месте событий в одном из старых кварталов Лиона, где час назад полиция провела операцию против преступной группировки, известной как «группа Рё». Как недавно стало известно, аноним позвонил в полицию и сообщил адрес убежища банды, состоящей преимущественно из японских беженцев под руководством Рё Саямы. Эта группа обвиняется во множестве преступлений: похищение людей с целью выкупа, убийства, рэкет, продажа наркотиков, оружия, взрывчатки и ещё десятки пунктов обвинения.
Камера показала, как спецназ в шлемах и бронежилетах выводит из здания людей в наручниках. Николина увидела, как бойцы удивлённо переглядываются, а на носилках выносят связанных, избитых, но живых бандитов. У некоторых руки и ноги были неестественно вывернуты, у других - следы побоев на лицах. А когда показали лидера - Рё Саяму, - Николина вздрогнула. На его разбитом лице, между окровавленными бровями, был выжжен символ: череп ворона с длинным загнутым клювом. Такой же символ она видела на новостных сводках о Рейвен уже десятки раз.
— Донни, как видите, все члены банды обезврежены и связаны, никто не оказал сопротивления, потому что все они находились без сознания. — продолжила Кейт, указывая в сторону здания. — На месте полицейские подтвердили, что здесь явно поработала Рейвен. Напомню нашим зрителям: это уже тридцатая подобная операция за месяц. Полиция не может поймать её, и она продолжает выходить на охоту.
Донни со студии подался вперёд, его лицо приняло деланно серьёзное выражение. — Кейт, я уверен, что во время этой битвы погибли заложники, которых держали эти бандиты. Рейвен же не заботится о чужих жизнях, ей важен только её собственный театр насилия.
Николина закатила глаза и покачала головой. Это был дешёвый трюк, рассчитанный на толпу, которую нужно было направить в нужное русло. Ведущему явно дали указание вызвать страх и ненависть у зрителей к Рейвен, и он старался изо всех сил, апеллируя к самым низменным инстинктам.
— Вообще-то, Донни, — голос Кейт вдруг стал твёрже, и даже с нотками вызова, — полиция официально заявила: в момент налёта ни один заложник, которых преступники содержали в подвале, не пострадал. Напротив, я хочу напомнить нашим зрителям: с тех пор, как месяц назад на сцене появилась Рейвен, преступность по всей Европе значительно снизилась. Количество ограблений и убийств упало в разы. И, если мне позволено будет спросить, разве это не показатель того, что мы имеем дело не с безумной убийцей, а с кем-то, кто...
— Спасибо, Кейт. — резко оборвал её Донни, и на экране появилась заставка новостей. — Итак, господа, — продолжил он с натянутой улыбкой, — я хочу напомнить всем, кто до сих пор сомневается: уже месяц прошёл с тех пор, как эта безумная женщина в маске ворона сожгла клуб «Наполеон», убив при этом шестьдесят уважаемых граждан! Они были бизнесменами, политиками, общественными деятелями! Возможно кто-то из них мог иметь связи с криминалом, как заявляет Рейвен, но кто дал ей право вершить самосуд? Полиция пытается поймать и арестовать эту женщину, и я призываю каждого сознательного гражданина: если у вас есть хоть какая-то информация о её истинной личности, немедленно сообщите об этом в полицию. Не дайте этой линчевательнице безнаказанно вершить правосудие! Далее в программе: что делать, если ваш ребёнок решил подражать Рейвен? Хороший вопрос, не правда ли? Не пропустите!
— Пропущу. — фыркнула Николина и раздражённо нажала кнопку на пульте. Экран почернел.
Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Тишина в комнате казалась оглушительной после криков телеведущего. Девушка покачала головой и заговорила сама с собой, не заметив, что произнесла мысли вслух — И кто-то действительно до сих пор верит, что все эти «уважаемые люди» были невиновны? Клуб «Наполеон» был наркопритоном, а его хозяева - такими же убийцами, как и Рё Саяма, просто у них были деньги и связи. То, что сделала Рейвен, - это минимум, который они заслужили за свои преступления. Самосуд? Возможно. Но когда закон не работает, всегда найдутся те, кто возьмёт правосудие в свои руки.
Она вспомнила компромат, который Рейвен выложила в сеть месяц назад. Там были внутренние документы, переписки, финансовые отчёты тех самых «уважаемых» людей, которые погибли в клубе «Наполеон». Оказалось, что клуб был не просто ночным заведением, а местом, где собирались торговцы оружием, наркоторговцы и даже те, кто причастен к организации терактов. Среди них были спонсоры, которые финансировали военные компании по всему миру. Николину до сих пор трясло от того, на что готовы люди, у которых есть деньги и связи, чтобы наживаться на войне и чужом горе.
С тех пор как её семья погибла из-за бомбардировки Евро-Британии, Николина ненавидела насилие и жестокость. Она выросла в мирной семье, где говорили о науке, музыке и литературе, а не о войнах. Она до сих пор вздрагивала, когда слышала гул самолётов, а запах гари мог выбить её из колеи на несколько часов. Но она не была радикальной пацифисткой, какой её иногда рисовали коллеги в лаборатории. Николина понимала, что иногда другого выхода, кроме как бороться, не существует. Она поддерживала Серых Рыцарей и Десептиконов в их противостоянии с Британией - хотя и предпочитала не афишировать свои симпатии. Точно так же она поддерживала Рейвен в её походе против преступников, хоть и считала методы линчевательницы чрезмерно жестокими. Но кто она такая, чтобы судить? Она сидит в уютной квартире, в тёплом халате, читает книгу, а Рейвен каждую ночь рискует жизнью, чтобы очистить улицы от мрази.
Николина уже собралась снова углубиться в книгу, как внезапно зазвонил дверной звонок. «Странно? Я никого не ждала сегодня». подумала девушка, недоумённо закрывая книгу. Она привыкла к одиночеству: редкие коллеги, минимум друзей, никаких спонтанных гостей. Закутавшись в короткий халат, она встала с кресла, сунула ноги в мягкие тапочки и, слегка покачивая бёдрами, направилась к двери. В квартире было прохладно, и халат лишь подчёркивал стройность фигуры, но Николина не обращала на это внимания.
Она прильнула к глазку и увидела незнакомку. Молодая, симпатичная, с аккуратным хвостом чёрных волос и внимательными синими глазами. Одета строго и дорого: белая блузка, тёмный пиджак, юбка до колена, туфли на невысоком каблуке. В руках - папка. Выглядела как типичный менеджер по найму или, может быть, проверяющая из какой-нибудь государственной структуры.
«Ооо, и кто же ты красавица? Похоже, этот вечер будет весёлым... а может и ночь». подумала она с откровенным интересом, и чуть распустила халат, чтобы тот соблазнительно приоткрыл ложбинку, облизнув губы, продолжая разглядывать незнакомку через глазок. Николина всегда любила лёгкие интрижки и не стеснялась своей раскованности.
Незнакомка, будто почувствовав, что на неё смотрят, постучала по двери - настойчиво, но вежливо. Николина отперла замок и, облокотившись о дверной косяк, сладко пропела: — Открываю... Привет.
— Доктор Николина Тесла? — спросила гостья бесстрастным тоном, ничуть не не смущаясь открытого халата девушки. — Меня зовут Виктория Сэрас, и я представляю компанию «Бастион», которая заинтересована в ваших навыках.
Николина слегка разочарованно выдохнула - она-то надеялась на что-то более интересное, чем деловая встреча. Но кокетство не бросила:
— О-о, вы по поводу работы. — она театрально вздохнула, выпятив грудь так, чтобы халат натянулся. Виктория даже бровью не повела. — Боюсь, меня не интересует ваше предложение. Корпорация «Стэг Индастриз» полностью меня устраивает - хороший оклад, лаборатория, интересные проекты. Хотя... — Николина задумчиво прикусила губу и, чуть наклонив голову, добавила: — Я могу подумать о вашем предложении... за чашечкой чая. Я как раз разогрела чайник. Возможно, лично вы сможете... убедить меня. — Она подмигнула и отступила в сторону, пропуская гостью.
— Почту за честь, доктор Тесла. — произнесла Виктория и, шагнув через порог, начала расстёгивать пиджак. Затем наклонилась, аккуратно сняла туфли и поставила их у входа. Николина с интересом наблюдала за тем, как строгая незнакомка превращается в чуть более расслабленную женщину.
Николина, закрывая дверь, успела заметить, как Виктория быстро скользнула взглядом по её фигуре. Николина подмигнула ей и, слегка распахнув халат, томно произнесла: — Для вас я просто Николина.
Виктория Кингсли не смутилась. Перед тем как решить завербовать Теслу, она внимательно изучила её досье: жизненный путь, научные работы, психологический профиль, даже привычки. Она знала о её нелюбви к официальным одежде, эксцентричных выходках, и слабости к красивым женщинам. Поэтому все эти пошлые намёки её не смущали - они были всего лишь частью репутации доктора. Но внутри у Виктории промелькнула мысль: «Боже, я надеюсь, она никогда не встретится с Милли». Милли, её шальная подруга, умела смущать кого угодно, и встреча этих двух женщин могла бы закончиться катастрофой. Мысль о ней, заставила Викторию слегка нахмуриться, но она тут же справилась с эмоциями.
Николина проводила Викторию в уютную кухню, где пахло ванилью и сушёными травами. На столе горела свеча в стеклянном подсвечнике. Сев за стол, Виктория положила папку перед собой и окинула взглядом комнату. Она тихо хмыкнула, признавая хороший вкус хозяйки: минимализм, но со стилем - тёплые деревянные поверхности, мягкий текстиль, полки с книгами. Николина заметила этот довольный кивок и ошибочно истолковала его: ей показалось, что гостья разглядывает её округлые формы, когда она наливала чай. От этой мысли по телу Николины пробежала волна удовольствия, и она снова облизнула губы.
— Итак. — мягко произнесла Николина, ставя на стол две кружки с дымящимся травяным чаем и усаживаясь напротив. Она закинула ногу на ногу так, что халат чуть распахнулся у бедра. — Чем же я заинтересовала вашу организацию? «Бастион», да? Прошу прощения, но я впервые слышу о ней.
Виктория не спешила с ответом. Она сделала глоток чаю, одобрительно кивнула, а затем поставила чашку на блюдце.
— Мы открылись недавно. — сказала она ровным голосом, явно заученной фразой. — Но прежде чем рассказывать о компании, я хочу узнать кое-что важное. — Она подняла глаза и посмотрела прямо в зрачки Николины. — Скажите, вас действительно устраивает корпорация «Стэг Индастриз»?
Николина немного опешила от такого прямого вопроса. Она ожидала стандартные фразы про «амбициозные проекты» и «щедрую компенсацию», а тут какой-то допрос.
— Если бы не устраивала, я бы не подписывала с ней контракт. — ответила она с лёгкой усмешкой, стараясь вернуть себе контроль над беседой.
— Правда? — Виктория чуть приподняла бровь. — Значит, вы в курсе, что эта корпорация не только создаёт новые технологии для людей, но и активно разрабатывает оружие для европейской коалиции?
Николина пожала плечами. Это не было секретом.
— Разумеется, я в курсе. Но военные заказы - не главный профиль «Стэг Индастриз». У нас есть отдел гражданских технологий, медицинские разработки, экологические проекты.
— А я думала, вы против оружия и любых форм насилия. — заметила Виктория, деланно удивившись. В её голосе послышалось лёгкое провоцирующее кокетство.
Николина почувствовала лёгкое раздражение. Она терпеть не могла, когда её пытались загнать в угол упрощёнными моральными рамками.
— Разумеется, я против войны. — Она поставила кружку чуть громче, чем нужно, и с прищуром посмотрела на Викторию. — Но я не дура, которая верит, будто любой конфликт можно решить мирными переговорами. Есть люди, с которыми можно договариваться, а есть те, кто понимает только язык силы. И иногда, чтобы спасти сотни жизней, нужно пожертвовать десятком подонков. Скажу по секрету, — она понизила голос и наклонилась ближе, — я поддерживаю то, что делает Рейвен.
На секунду в кухне повисла тишина. Виктория замерла с чашкой у губ, и в её синих глазах мелькнуло настоящее, неподдельное изумление. Она не рассчитывала, что объект вербовки окажется настолько открытым - и уж точно не ожидала услышать поддержку своей тайной личности от совершенно незнакомого человека.
— Серьёзно? — переспросила Виктория, тщательно скрывая волнение за маской вежливого интереса.
— Абсолютно. — подтвердила Николина, довольно откинувшись на стуле. — Хоть я и считаю её методы слишком жестокими... но необходимыми. Суды коррумпированы, полиция связана по рукам и ногам политикой, а СМИ врут каждый день. А она просто приходит и делает то, что нужно. Даже если это выглядит некрасиво.
— Хм, я, если честно, не ожидала услышать подобное от вас. — сказала с усмешкой Виктория, отпив чай. Она поставила кружку на блюдце и чуть наклонила голову, разглядывая Николину так, будто видела её впервые. — Большинство учёных, с которыми мне приходилось беседовать, предпочитают оставаться в стороне от политики. Говорят, что их дело - наука, а не грязные игры теневых структур. Но вы... вы совсем другая. Это подкупает.
Николина лишь пожала плечами, чувствуя, как внутри разгорается любопытство. Она не привыкла к таким разговорам, и тем более не ожидала, что строгая гостья окажется настолько проницательной. Решив перейти к сути, Виктория достала из папки несколько листов, скреплённых металлической пружиной, и положила их на стол перед Николиной.
— Но давайте вернёмся к вашему начальству. Скажите, вы знаете, что оно ранее работало в дивизии «Вольфенштейн»?
Николина замерла, не донеся кружку до губ. Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, встречалось ли ей где-то это название. В её голове промелькнули отчёты, служебные записки, фамилии в документах. Но ничего похожего не всплывало.
— Дивизия "Вольфенштейн"? — переспросила она, отставляя чай и беря протянутые документы. Она ожидала увидеть обычную бухгалтерию или, на худой конец, компромат на руководство «Стэг Индастриз» - взятки, откаты, серые схемы. Но то, что она прочла, откровенно шокировало её. Слова прыгали перед глазами: «кибернетические протоколы», «добровольцы», «летальные исходы», «психотропное воздействие». Николина подняла взгляд, побелевшими губами прошептав: — Это...
— Дивизия «Вольфенштейн» - это элитная исследовательская и боевая структура при министерстве обороны ЕС, созданная несколько лет назад. — начала объяснять Виктория лекторным тоном, хотя её голос слегка дрогнул, выдавая напряжение. Она тоже чувствовала себя неуютно, вспоминая детали тех чудовищных экспериментов, которые нашла Шарлотта. — Она занималась созданием нового оружия - от экспериментальных видов брони до психотропных устройств, способных подавлять волю человека. Возглавлял её генерал Вильгельм Штрассе, который не стеснялся проводить опыты на людях. Это были не просто военные испытания. Это была фабрика смерти, прикрытая научной риторикой.
Виктория сделала паузу, давая Николине осмыслить услышанное, и продолжила: — Год назад эту дивизию расформировали, а Штрассе судили как военного преступника, повесив на него все грехи. Формально - заслуженное наказание. Но как вы можете видеть, остальные офицеры избежали наказания и спокойно продолжают работать в армии ЕС, а некоторые возглавили корпорацию «Стэг Индастриз». Они перекрасились, сменили вывески, но по сути остались теми же людьми, что ставили опыты над живыми людьми.
Николина положила документ на стол и закрыла глаза. Ей, как учёному было омерзительно читать об экспериментах на невинных людях. Она вспомнила, как с утра до ночи сидела в лаборатории, выводя формулы для безопасного реактора, который мог бы обеспечить электричеством целые континенты. А в это время люди, подписывавшие ей зарплату, занимались такими вещами. Руки Николины слегка задрожали.
— Я... я не знала... об этом. — с трудом проговорила девушка, сглотнув подступивший к горлу комок. Ей казалось, что её мир только что перевернулся с ног на голову.
— Я не виню вас. — мягко сказала Виктория, и в её голосе впервые появились тёплые нотки. — Я знаю, что вы искренне хотите создать новый источник энергии, чтобы прекратить войны за ресурсы, и я вас полностью поддерживаю. Поверьте, я разделяю ваши идеалы. Но боюсь, вашим боссам нужно не это, а оружие. И боюсь, они получили его.
Николина подняла голову, в её глазах загорелся недоверчивый огонёк.
— О чём вы говорите? — спросила она, садясь прямее. — Я никогда не разрабатывала оружие! Все мои проекты - исключительно мирные. «Поле Теслы» должно было стать основой для беспроводной передачи энергии, а не для чего-то ещё!
— Я знаю. — кивнула Виктория. — Но ваше изобретение, «Поле Теслы», использовали для создания нового оружия. Вот, посмотрите сами.
Она достала из папки планшет, включила его и, повертев в руках, поставила перед Николиной. Экран загорелся, и через несколько секунд загрузки перед учёной предстало жуткое зрелище. На видео, снятом, судя по качеству, нашлемной камерой, по тёмному коридору шагала фигура. Это был настоящий механический монстр, закованный в броню и вооружённый до зубов. Николина невольно отшатнулась.
— Что... это? — прошептала она, не в силах оторвать взгляд от экрана.
— Это Прото-солдат, киборг, созданный Вильгельмом Штрассе, чтобы заменить Найтмеры. — ответила Виктория, внимательно следя за реакцией Николины. — Прото-солдаты - это не просто машины, это гибриды: человеческий мозг, вживлённый в механическое тело. Они способны принимать решения, адаптироваться, но при этом не чувствуют боли и страха.
Она указала пальцем на левую руку монстра, где под бронепластинами виднелся странный механизм с катушками.
— Обратите внимание на его левую руку. Видите это оружие с катушками? Ничего не напоминает?
Николина придвинулась ближе, вглядываясь в изображение. Сердце её пропустило удар. Она узнала эти катушки. Именно они генерировали Поле Теслы в её лабораторных прототипах. Только в её экспериментах они использовались для передачи энергии через воздух на расстояние, а здесь они были встроены в руку боевого киборга, явно для создания концентрированного электроразряда или силового поля.
— Но... но как? Откуда? — запинаясь, проговорила Николина. В голове у неё всё перемешалось. Она вспоминала, кто имел доступ к её чертежам, к её расчётам. Коллеги, ассистенты, руководство. Она доверяла им всем.
— Ваше начальство, за вашей спиной, украло ваши наработки и отдало их Штрассе. — ответила Виктория, и в её голосе прозвучала едва сдерживаемая злость. — Мы смогли выяснить, что «Стэг Индастриз» работает на Амбреллу. Это тайная организация, которая контролирует всю Евразию. Это теневое правительство, которое десятилетиями плетёт свои сети, не оставляя следов. Они проникли в правительства, корпорации, научные институты. И они не остановятся ни перед чем, чтобы получить ещё больше власти.
Николина сжала кулаки. На её глазах выступили слёзы - сначала от обиды, затем от гнева. Она вскочила со стула, едва не опрокинув чашку, и прошлась по кухне, сжимая и разжимая пальцы.
— И они используют мои изобретения... для этого! — воскликнула она, резко обернувшись. В её голосе теперь звенела ярость. — То, что должно было решить энергетический кризис и обеспечить человечество бесплатной энергией, они превратили в оружие! Это... они должны ответить за это!
— И они ответят. — спокойно, но твёрдо произнесла Виктория, вставая со стула. Она сделала шаг навстречу Николине. — Каждый кто связан с Амбреллой будет наказан.
Николина остановилась, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, в глазах блестели слёзы, но теперь в них читалась решимость.
— Откуда у вас эта информация? — спросила она, пристально глядя на Викторию. — Вы говорите так, будто знаете об Амбрелле не понаслышке. Вы шпионите за ними? Или сами были частью этой системы?
Виктория выдержала её взгляд. Она понимала, что настал момент, когда нужно открыться до конца и её лицо начало меняться. Черты лица стали чуть резче, с острыми скулами, но при этом удивительно красивое. Волосы Виктории, которые секунду назад были чёрными, вдруг начали менять цвет, словно их перекрасили на глазах. Они стали белоснежными, как снег на вершинах гор. А её глаза, бывшие холодно-синими, теперь переливались ярким изумрудным светом. — Для начала позвольте представиться. — произнесла она, и голос её стал чуть ниже, с металлическими нотками. — Моё настоящее имя - Виктория Кингсли.
— Ки... Кингсли? — пропищала Николина, и её голос сорвался на последнем слоге, словно она физически не могла выговорить это имя. Она отшатнулась от стола, опрокинув стул, и прижалась спиной к стене кухни, вцепившись пальцами в край столешницы. Её лицо побелело так, что даже губы стали почти невидимыми. — Ты... Ты... Та самая Кингсли? Которая уничтожила Священную Британскую Империю? Которая работает с автоботами? Та, что стёрла с лица земли целые города?..
Грудь Николины вздымалась часто и неровно. В голове проносились обрывки новостных репортажей, фотографии разрушенных Зон, кадры хроники, на которых механизированный Легион шагал по руинам городов. И теперь человек, который совершил столько зла, стояла в её кухне, пила её чай и смотрела на неё своими изумрудными глазами.
— Спокойно, Николина, дышите глубже. — Голос Виктории стал на удивление мягким, почти материнским. Она медленно подняла обе руки ладонями вперёд, показывая, что не собирается делать резких движений. — Я знаю, что вы, должно быть, ненавидите меня или боитесь. И я понимаю почему. Честно говоря, я и сама себя иногда ненавижу. Но давайте так: я пришла сюда не для того, чтобы причинить вам вред. Если бы я хотела этого, мы бы не разговаривали сейчас за чашкой чая. Я пришла за помощью. И я хочу, чтобы вы выслушали меня.
Николина попыталась выровнять дыхание. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. «Она права. Если бы она хотела меня убить, я была бы уже мертва. И потом, она не похожа на убийцу. Или на то, что я себе представляла». Девушка заставила себя посмотреть в глаза Виктории. В них не было ни злобы, ни безумия. Там было что-то уставшее, почти печальное.
— Вы уничтожили целую сверхдержаву! Тысячи людей погибли! — Голос Николины дрожал, но в нём уже просыпалась привычная учёная требовательность к фактам. — Как это можно оправдать?!
— Я не собираюсь оправдываться. — твёрдо ответила Виктория, опуская руки. — Я не буду говорить, что это было необходимо или что у меня не было выбора. Выбор был. И я его сделала. Я взяла на себя ответственность за те смерти, и я несу это бремя каждый день. Я не хочу оправдывать себя, но я хочу, чтобы вы знали: я делала это не ради удовольствия. Я делала это, чтобы автоботы поверили что сломали меня, что я их верная марионетка. И когда они полностью расслабяться, нанести смертельный удар.
Николина слушала, сжав руки в кулаки. Она хотела возразить, сказать, что цель не оправдывает средства, но слова застревали в горле. В глубине души она понимала, что иногда для того, чтобы остановить чудовищ, приходится самому стать чудовищем. Но это было так страшно - признать это.
— И всё же... — тихо сказала она, глядя в пол. — Это не делает вас героиней.
— Я и не героиня. — кивнула Виктория. — И никогда ею не была. Я - солдат. Я делаю то, что должно быть сделано, даже если после этого мне придётся смотреть на себя в зеркало с отвращением. Но есть кое-что, чем я горжусь. И это не связано с войной.
Она сделала шаг вперёд, затем остановилась и, чуть наклонив голову, спросила: — Вы правда поддерживайте Рейвен? Девушку в маске ворона? Призрака, который охотится на наркобаронов и торговцев людьми?
— Вы... вы хотите сказать, что это вы? — спросила Николина, и в её голосе недоверие боролось с изумлением. — Что вы - Рейвен?
Виктория усмехнулась краешком губ и элегантным жестом, будто это был фокус, достала из внутреннего кармана своего строгого пиджака небольшую карточку. Она была сделана из чёрного металла, матового и холодного, и лишь с одной стороны на ней был выгравирован череп ворона - с длинным загнутым клювом, будто нарисованный одним росчерком. Виктория протянула карточку Николине, и та, помедлив, взяла её дрожащими пальцами.
Николина повертела её, ощущая холод металла, и подняла взгляд на женщину, стоявшую перед ней. Сомнений не оставалось. Эта карточка была точь-в-точь такая же, как та, что показывали в новостях после одной из операций Рейвен - её нашли на месте схватки с наркокартелем.
— Так значит... — прошептала Николина, и в её глазах начала проступать недоверчивая улыбка. — Так значит, это действительно вы.
— Да, это я. — ответила Виктория, и в её голосе прозвучали нотки иронии, смешанной с гордостью. — Я знаю, что для вас это звучит странно: человек, у которого руки по локоть в крови, вдруг борется с уличной шпаной. Но видите ли, Николина, я не просто так выбрала этот путь. Позвольте мне объяснить.
Виктория взяла свою чашку, сделала глоток остывшего чая и, поставив её на стол, села обратно, глядя Николине прямо в глаза.
— Я знаю, что прошу многого. Я знаю, что вы имеете полное право выгнать меня, сдать полиции или просто послать подальше. Но если вы готовы выслушать мою историю до конца, если вы готовы понять, почему я сделала то, что сделала, и почему я пришла именно к вам, то я расскажу всё. Без утайки.
Николина молчала, глядя на чёрную карточку с вороном в своей руке. Она вспоминала, как неделю назад читала в новостях о том, как Рейвен спасла группу похищенных детей. Как она сама тогда думала: «Хорошо, что хоть кто-то есть». Теперь этот «кто-то» сидел за её столом и просил о помощи.
Девушка сделала глубокий вдох, положила карточку на стол и села напротив Виктории. Она наполнила обе чашки свежим чаем, одну пододвинула гостье, вторую взяла в руки. И, глядя на белые волосы и зелёные глаза женщины за столом, сказала: — Да, я хочу услышать твою историю, Виктория. Всю. Но предупреждаю: если ты хоть раз солжёшь мне, я узнаю. И тогда наш разговор закончится. Идёт?
Виктория впервые за всё время позволила себе настоящую, тёплую улыбку.
— Идёт. Спасибо, Николина. Это будет долгая история, так что завари ещё чаю. Я начну сначала - с того дня, когда моя жизнь перевернулась навсегда.
Спустя одно большое объяснение
Рассказ Виктории занял не один час. Они сидели за кухонным столом друг напротив друга, и пока одна говорила, другая то нервно крутила ложку в руке, то подливала чай, то просто смотрела в окно, где за тёмным стеклом медленно гасла вечерняя заря. Николина не перебивала - лишь изредка задавала короткие уточняющие вопросы, когда какой-то технический термин или название операции ускользал от неё. Виктория рассказывала ровно, без пафоса и без самобичевания, будто читала сухой отчёт о чужих ошибках. Но Николина чувствовала, сколько боли скрывается за этим спокойствием.
Когда последние слова повисли в воздухе, наступила тишина. Только чайник ещё слабо шумел на плите, да где-то за стеной тикали настенные часы. Николина смотрела на остывшую чашку в своих руках, переваривая всё услышанное: то что Виктория была британской принцессой, и её обещание уничтожить Британию; знакомство с десептиконами и создание Серых Рыцарей; и тот миг, когда Прайм захватил её в плен и сделал из неё оружие, разум которого смог пробудиться и начать готовить план мести. Это было слишком много для одного вечера. И в то же время - слишком мало, чтобы понять эту женщину до конца.
— Мда, знаешь, Виктория. — наконец выдохнула Николина, ставя чашку на стол и откидываясь на спинку стула. В её голосе появилась лёгкая, почти нервная усмешка. — По твоей биографии можно не одну книгу написать, а целую серию. Знаешь, как в тех старых детективах, где на обложке написано «Том первый»? Первый - «Обещание изгнанной принцессы», второй - «Рождение Ордена Серых Рыцарей», третий - «Война против Британии и Автоботов», а четвёртый - «Рождение железной императрицы» - я бы это прочитала первой.
Виктория, которая за время рассказа успела расстегнуть пару верхних пуговиц своей блузки и чуть расслабиться, криво улыбнулась. Она заправила за ухо прядь белых волос и ответила с такой же усмешкой: — Ну, возможно, после войны я этим и займусь. Всё равно нечего будет делать, когда все враги будут повержены. Подвиги на пенсии, как говорится. — Она взяла свою чашку, но заметив, что та пуста, поставила её обратно. — Правда, боюсь, что с учётом количества крови, взрывов и морально неоднозначных решений цензура не пропустит мой опус даже под грифом «18+». Скажут, что я сгущаю краски, что так не бывает, что человек не может быть таким жестоким и таким… сентиментальным одновременно.
— А ты можешь. — тихо заметила Николина, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Видимо, да. — пожала плечами Виктория. — Но спасибо на добром слове. Если доживём - напишу, а ты будешь моим первым редактором. Проверишь, чтобы я не наврала в деталях.
Девушки негромко рассмеялись. Смех получился коротким, но он разрядил ту тяжёлую атмосферу, что висела в комнате после рассказа. Николина почувствовала, как напряжение спадает, и впервые за вечер поняла, что смотрит не на монстра из новостных сводок, а на живого человека - уставшего, израненного, но всё ещё идущего вперёд.
Виктория поднялась и подошла к окну, глядя на ночной город. Уличные фонари бросали оранжевые блики на её лицо, и в этот момент Николина заметила, что у Виктории есть лёгкий шрам, идущий от виска к уху - раньше его скрывали волосы. Она не стала спрашивать. Некоторые вещи лучше не трогать.
— Итак, Николина. — произнесла Виктория, не оборачиваясь. Голос её стал серьёзным, лишённым прежней игривости. — Я рассказала тебе всё. Абсолютно всё, без утайки. Я знаю, что могу показаться сумасшедшей или циничной. Но у меня действительно нет других путей. Автоботы продолжают набирать силу, а Амбрелла оставаться безнаказанно. Правительства слишком слабы, чтобы противостоять им открыто. Кто-то должен делать грязную работу.
Она повернулась и посмотрела Николине прямо в глаза. В этом взгляде не было мольбы или давления - только спокойная уверенность.
— Я не прошу тебя верить мне во всём или любить меня. Я прошу тебя представить: что будет, если ты попадёшь в руки Амбреллы? Они не будут просить сделать оружие, они будут требовать и за отказ, тебя будет ждать участь хуже смерти. Мы можем сделать так, чтобы они исчезли. Но для этого мне нужна помощь лучших учёных. Мне нужна ты.
Она сделала шаг вперёд и протянула руку ладонью вверх, открыто, приглашающе.
— Николина Тесла, я предлагаю тебе место в моём Легионе. Работа будет опасной, иногда грязной, но никогда - бессмысленной. Ты согласна?
Николина несколько секунд молча смотрела на протянутую ладонь. Потом неожиданно улыбнулась - той самой улыбкой, которой обычно озарялась в лаборатории при виде удачного эксперимента.
— Знаешь, что? Только ради технологий кибертронцев я бы согласилась. — Она закусила губу, представляя, сколько всего можно изучить, разобрать и пересобрать, если под руками окажутся настоящие инопланетные артефакты. У неё в голове уже вспыхивали чертежи, схемы, гипотезы. — Эти их сплавы, энергетические ядра, системы саморемонта. Да я за один такой образец душу продам. — Она протянула руку и крепко пожала ладонь Виктории. — Но предупреждаю сразу, и это не шутка: я не собираюсь разрабатывать для твоего Легиона оружие. Никакое. Ни энергетическое, ни кинетическое, ни биологическое. Это моё табу, и нарушать его я не позволю даже тебе.
Виктория не обиделась. Наоборот, она слегка кивнула, оценивая прямоту новой союзницы.
— Не переживай на этот счёт. — спокойно ответила она. — У меня и так есть пара безумцев, которые делают для меня оружие судного дня. Так что твоя совесть может спать спокойно.
Николина замерла, услышав фразу «судного дня», и в её глазах промелькнул шок. Она открыла было рот, чтобы задать уточняющий вопрос, но Виктория, заметив этот взгляд, легонько щёлкнула её по носу - совершенно неожиданный жест для человека, только что рассказывавшего о массовых уничтожениях.
— Расслабься. — усмехнулась она. — Я шучу. Они не безумцы, а самые обычные, слегка параноидальные учёные.
Николина потёрла нос, на мгновение возмущённо, но потом не выдержала и фыркнула: — Очень смешно, Виктория. Вот так вот взять и пошутить такое. У меня чуть сердце не остановилось. Думаешь, мне легко представить, что я работаю с человеком, у которого в арсенале есть «сюрпризы» способные уничтожить Землю? И Кстати. А что по поводу формы? — спросила она, облизнув губы и нарочито томно глядя на Викторию. — Надеюсь, она... свободная? А то я ненавижу, когда что-то обтягивает и жмёт.
Виктория ответила с идеально серьёзным лицом, из-за чего шутливая интонация лишь подчёркивалась: — Официальная форма Легиона для девушек состоит из тёмно-синего комбинезона с серебристыми вставками, юбки до колен и туфель на высоком каблуке. Всё строго по уставу. Максимум, что ты можешь себе позволить, - это заменить юбку на мини, если докажешь, что это не повлияет на твою ловкость.
Николина изобразила на лице такую искреннюю мольбу, какой, наверное, даже щенков не бывает. Она сложила руки на груди и приподняла бровь. Виктория выдержала паузу, потом вздохнула так тяжело, как будто с неё снимали личную броню.
— Ладно. — сдалась она. — Носи что хочешь. Хоть пижаму с единорогами. Только, ради бога, не ходи голой. У меня и так репутация испорчена, не хватало ещё слухов, что я развожу в Легионе нудистов.
Николина громко рассмеялась, запрокинув голову.
— Это было всего один раз! — воскликнула она, вспоминая прошлогодний инцидент, когда после серии опытов с защитным полем она так увлеклась расчётами, что забыла, что на ней вообще нет одежды. Хорошо, что в лаборатории никого не было, кроме робота-манипулятора, которому было всё равно. — И это была не я, это был мой чрезмерно увлечённый научный дух!
— В следующий раз попроси свой «научный дух» надевать халат даже дома. — парировала Виктория. — Но это неважно. Главное, что ты согласна.
— Не переживай, я постараюсь не соблазнять твоих мальчиков. — с лукавой улыбкой сказала Николина. — Хотя не обещаю, что они сами не начнут на меня заглядываться.
Виктория скрестила руки на груди и спокойно ответила: — Учитывая, что все они киборги, которым я промыла мозги до состояния «работать, а не мечтать», я не переживаю. Они даже на тебя не посмотрят без моего приказа. — она сделала паузу и усмехнулась, заметив, как улыбка Николины погасла от неожиданности. — Но предупреждаю сразу: у меня есть пара старших офицеров, которые не стерилизованы от человеческих эмоций. Им могут прийти в голову мысли о том, чтобы узнать тебя поближе, во всех смыслах. Если кто-то из них перейдёт грань - сразу говори мне. Я разберусь. Понятно?
Николина подняла руки в примиряющем жесте.
— Окей, окей, всё поняла. Но знаешь, — она вдруг подалась вперёд, опираясь локтями о стол, и посмотрела на Викторию с явным, недвусмысленным намёком, — я, например, не против узнать тебя… во всех смыслах. Ты ведь тоже не стерилизована от эмоций?
Виктория встретила этот взгляд невозмутимо, ни один мускул на её лице не дрогнул. Она спокойно покачала головой: — Доктор Тесла, я не заинтересована в отношениях с кем бы то ни было, особенно со своими подчинёнными. Во-первых, это непрофессионально. Во-вторых, у меня нет ни времени, ни лишней энергии на это. В-третьих, я слишком хорошо знаю цену привязанности, чтобы позволить себе роскошь привязываться снова.
Николина, однако, не смутилась. Она пожала плечами, взяла свою чашку и отпила уже совсем холодный чай, не поморщившись.
— Сейчас нет. — тихо повторила она, глядя на Викторию поверх ободка чашки. — Но это ничего не значит. Возможно, в будущем, когда ты закончишь свою войну и снова сможешь дышать, ты передумаешь. Я умею ждать. Я всегда жду самых сложных экспериментов.
Виктория вздохнула, но в этом вздохе не было раздражения - только усталость пополам с едва заметной благодарностью.
— Боюсь, до этого будущего ещё очень далеко. — сказала она. — А сейчас, если ты не против, я бы хотела, познакомить тебя с нашим исследовательским отделом. Уверена, тебе там понравится. Завтра будешь паковать вещи.
Николина встала следом и улыбнулась: — Надеюсь у вас там найдется нормальный кофе.
— Не волнуйся. — ответила Виктория, и впервые за вечер в её голосе прозвучало что-то похожее на настоящую теплоту. — У меня там целая команда работает над созданием новых сортов. Добро пожаловать в Легион, Николина.
Николина кивнула чувствуя, как в груди разрастается странное волнение. Она только что заключила союз с самым опасным человеком на планете. И, вопреки всем своим представлениям о добре и зле, она не чувствовала страха. Впервые за долгое время ей казалось, что она делает что-то по-настоящему важное.
Тень, ищущая свет. Часть 2.2: Пробуждение Хищника
08:08:2018 - Евро-Британия - тайное убежище группы «Крылья Свободы»
Когда тридцать лет назад коррумпированное правительство, погрязшее в тайных сделках и личных амбициях, за бесценок продало Россию Британской Империи, страна в одночасье лишилась суверенитета. Подписанный в закрытом режиме договор о «передаче управления» был встречен народом с гневом и недоверием, однако армия, подкупленная высшим командованием, не оказала сопротивления. Британские войска вошли в Санкт-Петербург без единого выстрела, а герцог Веллен, назначенный генерал-губернатором нового владения, быстро переименовал захваченные территории в Евро-Британию. Он публично обратился к русскому населению, обещая стабильность, порядок и полную защиту от притеснений со стороны британских чиновников и военных. Уверенный тон, аристократичные манеры и демонстративная забота о местных нуждах убедили часть людей. Но очень скоро стало ясно, что обещания герцога - лишь пыль в глаза. Налоги росли, люди на заводах работали в три смены за нищескую зарплату, а британские управляющие вывозили ресурсы в метрополию.
Но многие гражданские, а также офицеры, отказавшиеся присягать оккупантам, не поверили сладким речам. Они ушли в подполье, в леса, в заброшенные шахты и старые бункеры, создав десятки разрозненных групп сопротивления, которые действовали по всей стране - от Урала до западных границ.
Повстанцы вели жестокую и изнурительную войну против оккупационного режима. Они громили военные гарнизоны, устраивали засады на конвои, похищали оружие, боеприпасы и даже Найтмеры, которые британцы использовали для подавления беспорядков. Подпольные типографии печатали листовки, призывавшие к неповиновению, а через тайные радиостанции передавались сводки о реальном положении дел, которые британская цензура тщательно скрывала. Однако, несмотря на героизм, этих усилий было катастрофически мало. Евро-британские войска, оснащенные новейшей техникой, имели колоссальное преимущество в огневой мощи, связи и логистике. Они постоянно прочесывали районы партизанской активности, используя беспилотники и агентуру, и методично выжигали ячейки сопротивления одну за другой. Метрополия, не жалея ресурсов, перебрасывала всё новые подкрепления, а колониальная администрация внедряла комендантские часы и заложничество, чтобы запугать гражданское население. Повстанцы несли тяжёлые потери, их ряды таяли, а надежда на освобождение казалась призрачной.
Чтобы изменить ход войны, требовались решительные, нестандартные меры. Именно тогда пять самых крупных и боеспособных группировок - «Северный Клин», «Шторм», «Братство», «Искра» и «Тень» - отбросили взаимные распри и собравшись на тайном совете в одном из сибирских бункеров, объединились в единую организацию под названием «Крылья Свободы». Лидером этого нового альянса был избран человек по имени Имран Захаев - бывший полковник спецназа, который обладал холодным аналитическим умом и железной волей, прошедший через плен, побег и годы подполья. Его авторитет был непререкаем. Захаев понимал, что в честном бою с британской военной машиной у них нет ни единого шанса. Поэтому он полностью перестроил тактику сопротивления: вместо прямых столкновений и диверсий, которые стоили жизни лучшим бойцам, он сделал ставку на системную подрывную работу изнутри.
Захаев создал глубоко законспирированную сеть шпионов и осведомителей, внедрённых в структуры евро-британской администрации, военное командование и службы снабжения. Используя старые связи, подкуп, компромат и умелую вербовку, «Крылья Свободы» начали разъедать оккупационный аппарат изнутри. Шпионы, занимавшие ключевые должности в отделе тылового обеспечения, отправляли в Санкт-Петербург фальшивые отчёты о нехватке боеприпасов, продовольствия и топлива в определённых гарнизонах. Командование, доверяя этим данным, спешно отправляло эшелоны с грузами в якобы «опустевшие» районы, но на самом деле поезда попадали в заранее подготовленные засады, и весь груз оказывался в руках повстанцев, тогда как начальство считало, что поставки успешно доставлены. Параллельно осведомители из полиции заблаговременно предупреждали подпольщиков о готовящихся облавах, позволяя отрядам бесследно исчезать за несколько часов до начала операции. Впервые за долгие годы русские повстанцы почувствовали, что они контролируют ситуацию, что больше не являются слепой жертвой, а ведут игру на равных. Они начали создавать скрытые базы, консервировать оружие, запасать продовольствие и медикаменты, а также разрабатывать планы полномасштабного восстания, которое должно было начаться при первом же серьёзном ослаблении оккупантов.
И такой момент настал. Несколько месяцев назад в результате катастрофической войны с автоботами, сама метрополия, была буквально стёрта с лица земли. Пентрагон пылал, инфраструктура рухнула, а королевская семья либо погибла, либо попала в плен. Для повстанцев это стало днём триумфа. Ведь без поддержки метрополии Евро-Британия, отрезанная от источников снабжения и финансовых потоков, была обречена. И словно в подтверждение этого, европейские державы, вдохновлённые слабостью британской империи, начали массированное наступление на Евро-Британию с запада, бросая на фронт всё больше войск. Русские ликовали: сопротивление получило уникальный шанс нанести решающий удар в спину оккупантам, сражающимся на два фронта. Захаев даже тайно отправил эмиссаров в ставку европейского командования с предложением заключить временный союз против общего врага. Казалось, ещё немного, ещё одно усилие - и Россия будет освобождена, мечта миллионов станет реальностью.
Но именно в этот решающий момент, когда чаша весов колебалась, в Евро-Британию прибыла принцесса Мэрибелл. Эта женщина, получившая прозвище «Кровавая Мэри» ещё во время подавления восстаний в африканских колониях, была известна своей патологической ненавистью к повстанцам и террористам. Она привезла с собой отряд элитных Рыцарей Глинды, фанатично преданных только ей одной. Таким образом, оккупационная власть получила нового неукротимого лидера, который отбросил все колебания и обещания «мягкой руки». Мэрибелл мгновенно ввела военное положение по всей территории Евро-Британии и начала тотальную антипартизанскую войну, не считаясь с потерями. Для русского сопротивления, уже предвкушавшего победу, наступила тёмная полоса - полоса террора, массовых казней и жесточайших зачисток, от которых не спасали ни шпионская сеть, ни хитроумные уловки. Принцесса Мэрибелл, в отличие от прежних командиров, действовала не по шаблону, а с ледяной жестокостью и непредсказуемостью, и «Крылья Свободы» впервые за долгое время оказались в роли догоняемых.
***
— Ну где он застрял? — с явным беспокойством спросила Жанна Агонская, расхаживая по комнате, что исполняла роль радиорубки, теребя край формы. На её лбу была повязка от попадания осколка, под которой проступало едва заметное пятно крови. Комната находилась в заброшенной станции метро, что в данный момент использовали «Крылья Свободы» как временное убежище. Сырой воздух, запах плесени и машинного масла смешивались с металлическим эхом шагов. — Даша, ну скажи хоть что-то? Ты же слышишь их переговоры, эти сволочи всё время трещат по рации. Неужели ни одного упоминания о группе Альфа?
Даша Федорович сидела за старым армейским радиопередатчиком, сняв верхнюю часть формы и оставшись в лёгкой майке. Наушники плотно облегали её голову, а пальцы быстро крутили ручки частот, выхватывая из эфира обрывки чужих голосов. Она не ответила сразу, сосредоточенно слушая шипение и помехи, потом медленно сняла наушники и положила их на стол.
— Жанна, у меня нет никаких новостей. — сказала она, устало проводя ладонью по лицу. — Британцы в зоне операции глушат гражданские волны, а военные перешли на закрытые каналы. Но ты же знаешь Николая, он всегда найдёт выход. Помнишь, как под Орлом он подорвал Сазерленд с помощью противотанковой мины? Или как в прошлом году вытащил свою группу из засады с одним пулемётом и тремя гранатами? Он не из тех, кто пропадает.
— Этот балбес когда-нибудь доведёт меня до нервного срыва. — произнесла Жанна, садясь рядом с Дашей на шаткий табурет. Она посмотрела на свои руки, которые слегка дрожали - то ли от холода, то ли от напряжения. — Как думаешь, это был крот или этой королевской суке просто повезло нас найти?
Даша задумалась, сцепив пальцы в замок. Её лицо, испачканное копотью, в свете единственной лампы казалось старым и усталым.
— Я не знаю. — спустя минуту ответила она. — Принцесса Мэрибелл не похожа на остальных британцев, с кем мы сталкивались за последние десять лет. Она умнее, хитрее, и у неё нет никакой чести. Обычно они действуют шаблонно: сначала бомбёжка, потом зачистка. А эта сука подослала диверсантов, которые устроили взрыв у вентиляции, и только потом пошла в атаку. Если бы Ульман не выслал разведку, мы бы все сейчас висели на фонарях или гнили в концлагере. Главное - нам удалось спасти людей и не дать британцам получить информацию о других наших убежищах.
Она замолчала, достала из кармана помятую пачку сигарет, но, увидев, что она пустая, скомкала её и бросила в угол.
— Должна же у неё быть слабость. — тихо произнесла Жанна, сжимая кулаки от гнева. — У всех есть свои слабости, надо просто найти её и ударить по ней. Я не верю, что у этой железной королевы нет ни одной трещины. Может, она боится темноты? Или у неё есть родные, которых мы можем взять в заложники?
Даша горько усмехнулась, покачав головой.
— Если бы всё было так просто, Жанна. Её мать и сестра погибли при атаке террористов, когда ей было десять лет и с тех пор она стала жёсткой. Для неё люди - это просто ресурс или препятствие. Говорят, она сама допрашивает пленных и получает от этого удовольствие. Таких нельзя сломать угрозами.
— Но кто-то же ей приказывает? — настаивала Жанна. — Кто-то отдаёт ей приказы, кто-то должен контролировать её безумие.
— После гибели Императора, она фактически стала независимым полевым командиром. У неё есть верные войска, Рыцари Глинды и, что хуже всего, поддержка части аристократии, которая сбежала в колонию. Ей никто не указ. — Даша вздохнула и посмотрела на подругу. — Но ты права, слабость должна быть. Мы просто пока её не нашли. Или не искали как следует.
Прежде чем Даша успела сказать что-то ещё, в рубку вбежал солдат. Он был запыханный, с расстёгнутым воротом - видимо, бежал от самого входа. На его лице читалось одновременно облегчение и тревога.
— Мэм, капитан Москвин прибыл! С ним раненые, и им требуется срочная помощь! — выпалил он, опираясь рукой о косяк, чтобы перевести дыхание.
Жанна подскочила, как ужаленная, в глазах вспыхнула надежда, но тут же сменилась беспокойством.
— Наш лазарет полностью забит. — обречённо произнесла Даша, вставая вместе с Жанной. Она переглянулась с ней, и в этом взгляде была вся тяжесть положения. — Так, кладите их в коридоре, пускай врачи их осмотрят. Скажи доктору Крамовой, чтобы она начала с тяжелораненых.
— Есть мэм! — отдав честь, боец выбежал обратно, и его шаги застучали по бетонному полу.
— Ну вот, а ты боялась. — со слабой улыбкой сказала Даша, хлопнув подругу по плечу. — Жив твой Ромео, ещё всех нас переживёт. Такой тип просто не имеет права умирать - слишком много шума от него.
Жанна фыркнула, но на глазах у неё выступили слёзы - она быстро смахнула их рукой.
— Давай лучше посмотрим, что с ним. — ответила Жанна, и девушки вышли из рубки.
Идя по коридору, девушки видели уставших, но не сломленных солдат. Кто-то чинил оружие или форму, кто-то курил и разговаривал, кто-то просто спал на полу, положив под голову вещмешок. Воздух был пропитан порохом, потом и чем-то сладковатым - возможно, дымом дешёвых сигарет. Несколько бойцов при виде Даши и Жанны отдавали честь или просто кивали, другие провожали их взглядами, полными надежды, - эти две женщины были сердцем сопротивления. Но сегодня все выглядели вымотанными, и на каждом лице читалась тень потерь.
Наконец девушки дошли до главного входа. Там царил хаос: санитары с красными повязками суетились вокруг носилок, кто-то кричал, требуя бинты, кто-то тихо стонал от боли. Раненых на носилках уносили солдаты, а руководил всем этим Николай Москвин - в грязной форме спецназа, с повязкой на руке, из-под которой проступала кровь. Его лицо было испачкано сажей и засохшей грязью, под глазами залегли тёмные круги, но в осанке чувствовалась стальная уверенность.
— Я вами горжусь, парни, мы дали под зад бриташкам! — воскликнул Николай, хлопнув проходящего бойца по плечу. Тот устало улыбнулся, но глаза блестели от возбуждения - видимо, они действительно смогли укусить оккупантов. Заметив Жанну и Дашу, Николай слабо улыбнулся и направился к ним, стараясь скрыть хромоту. — О, привет, девчонки. Как дела? Надеюсь, вы без меня тут не скучали?
Жанна тут же бросилась к нему и крепко обняла его, прижавшись лицом к его грязной куртке, вдыхая привычный запах пороха и старого пота. А затем, не сдержавшись, дала ему подзатыльник.
— Ай! За что? — возмутился Николай, потирая лоб рабочей рукой, на лице появилось обиженное выражение. — Я там жизнью рисковал, а ты меня лупишь.
— За то, что заставил меня волноваться, придурок. — объяснила Жанна, с укором смотря на него, но в глазах у неё стояли слёзы облегчения. — Мы тут уже думали, что тебя и твоих парней в плен взяли. Я даже представляла, как буду пробираться в британский штаб и вытаскивать тебя, и вот ты стоишь здесь, целый, и ещё шутишь.
Николай виновато потупился, но потом поднял голову и с вызовом сказал: — Ну не обижайся, Жанна. Кто-то должен был отвлечь эту суку и её оловянных солдат, пока вы эвакуируетесь. Если бы мы не ввязались в драку и не увели их за собой в сторону старого химзавода, вы бы не успели вытащить даже половину людей. Это был единственный вариант, я видел это сразу. — Он с надеждой посмотрел на Дашу. — Даша, ну объясни ей, что по-другому было нельзя.
Даша сначала обняла его, прижавшись на секунду и чувствуя, как дрожит его спина - то ли от усталости, то ли от перенапряжения. Потом отстранилась и строго сказала: — Николай прав, Жанна. Если бы не он и его отряд, нас бы схватили и отправили в пыточные камеры. Он дал нам время, и это самое главное. Мы сейчас живы, потому что он взял на себя этот риск.
— Ладно, я понимаю. — со вздохом сказала Жанна, сдаваясь. Она оглядела Москвина более спокойным взглядом, но в нём всё равно читалась тревога. Затем она с болью посмотрела на его окровавленную повязку и спросила: — Коля, скажи... сколько?
Николай опустил взгляд, и его лицо окаменело. Он молчал несколько секунд, потом ответил, и голос его был глухим:
— Двадцать. — Он поднял глаза, и в них была пустота. — Двадцать моих парней осталось там. — Он сжал кулаки, и жилы на шее вздулись. Затем, не в силах сдержать ярость, он с силой ударил по стене, оставив на бетоне тёмное пятно и сдирая кожу с костяшек. — Если бы не эта сука и её навороченные игрушки... Когда я встречу того, кто придумал ставить на Найтмеры гребанные энергощиты... — он замолчал, словно захлёбываясь гневом, и прошептал: — Живьём закопаю.
Наступила тишина. Где-то вдалеке стонал раненый, но здесь, в этом углу, время остановилось. Даша подошла ближе и мягко положила руку ему на плечо.
— Ты не виноват, Коль. — произнесла она тихо, но твёрдо. — Ты сделал всё возможное. Мы не могли предвидеть, что они узнают местонахождение нашей базы.
— Знаю. — тихо ответил он, не поднимая глаз. — Иногда я знаю, что я не виноват. Но от этого не легче. Каждый раз я считаю потери и спрашиваю себя: а не мог ли я сделать что-то по-другому? Может, можно было выбрать другой маршрут?
— Ты не знал, что там засада. — возразила Даша. — Ты повёл их, потому что это был единственный путь, свободный от патрулей. Не мучай себя, Коля. Ты не герой из сказки, кто всех спасает без потерь. Ты командир, который должен делать сложный выбор. И ты сделал его правильно.
Жанна, чувствуя, что разговор становится слишком тяжёлым, мягко взяла его за руку.
— Давай пойдём в столовую, ты наверняка проголодался. Катя вчера где-то достала гречку с тушёнкой, и она приготовила кашу. Слышал бы ты, как пахнет! — попыталась она отвлечь его лёгким тоном, но в голосе проскользнула забота.
— От еды я не откажусь. — с небольшой ухмылкой произнёс Николай, давая увести себя. Он сделал шаг, но пошатнулся - ранение в ногу оказалось серьёзнее, чем он показывал. Даша быстро подхватила его с другой стороны.
— Только сначала перевяжем твою ногу и руку, герой. А потом уже каша. — строго сказала Даша, и Николай вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Они медленно пошли по коридору в сторону лазарета, оставляя за спиной разруху войны. Но впереди всё ещё была надежда - и это было главное.
После того как Николая перевязали - а это заняло добрых полчаса: доктор Крамова ругалась, вытаскивая осколки, щедро поливала раны антисептиком и заставляла его терпеть, пока она накладывала швы, - его наконец отпустили с наказом «не геройствовать, пока раны не затянутся». Москвин только отмахнулся, пообещав быть паинькой, и, прихрамывая, двинулся в сторону столовой. Даша и Жанна шли по бокам, поддерживая его под руки, хотя он ворчал, что «сам справится». Но стоило ему сделать лишний шаг, как нога подкосилась, и девушки переглянулись с укором, молча говоря: «Молчи и не дёргайся».
Столовая представляла собой бывший зал ожидания метро, переоборудованный под импровизированный пункт питания. Сводчатый потолок, обшарпанные колонны, длинные деревянные столы, сколоченные из каких-то досок и ящиков. Пахло гречневой кашей, тушёнкой и ржаным хлебом - запах, который казался почти роскошью. В углу гудела полевая кухня, откуда доносился пар и голоса поваров. Несмотря на усталость, люди переговаривались, кто-то смеялся, кто-то просто молча жевал, глядя в одну точку. Жизнь продолжалась.
— Вот держи, герой. — сказала Жанна, ставя перед Николаем поднос с двумя тарелками - на одной дымилась гречневая каша с тушёнкой, на другой лежал кусок хлеба, а рядом стояла кружка с разбавленным соком. Она села напротив, сложила руки на столе и с лёгкой улыбкой наблюдала, как Москвин жадно вдыхает запах еды.
— Эх, Жанна. — произнёс он, беря первую ложку каши в рот и чуть не обжигаясь, но не останавливаясь. Прожевав, он с довольным видом откинулся на спинку стула и, глядя ей прямо в глаза, заявил с театральной серьёзностью: — Вот закончится война, сразу же сделаю тебе предложение. Уж ты будешь у меня самой ухоженной женой на всём белом свете, я тебе дворец из камня построю, лишь бы ты кашу такую же варила.
Щёки Жанны мгновенно вспыхнули алым. Она открыла рот, но не нашлась с ответом, только смущённо опустила глаза и принялась теребить край рукава своей гимнастёрки. Даша, сидевшая рядом, прикрыла рот рукой, чтобы не подавиться от смеха. Она закашлялась, поперхнувшись воздухом, и хитро прищурилась.
— Ну ты и жук, Коля. Где научился таким речам? — выдавила она, отсмеявшись. — У пленных британских лордов уроки брал?
— Сам додумался. — гордо заявил Москвин, отправляя в рот ещё одну ложку. — И вообще, ты не подслушивай, я не с тобой разговариваю, а с будущей матерью моих детей.
Жанна возмущённо фыркнула, но на её губах всё равно играла улыбка. Она поправила повязку на лбу и произнесла, стараясь придать голосу строгость: — Ты сначала до конца войны доживи, герой-любовник. А то вон, осколков набрал, как ёжик иголок. Ещё наобещаешь мне с того света, а я потом жди тебя у ворот рая.
— В рай меня, по всей видимости, не пустят, — усмехнулся Николай, — так что придётся жить долго.
— Здорово. — послышался знакомый голос, и герои обернулись. К их столу шли двое мужчин с подносами. Первым был Олег Водник. Он двигался тяжело, но уверенно, как человек, который привык быть опорой. Второй - Ульман, пониже ростом, спортивного телосложения, с короткой бородкой и вечной ухмылкой на лице. Он нёс два подноса и при этом умудрялся балансировать так, как будто это ему ничего не стоило.
— О, ребята, рада, что с вами всё в порядке. — сказала Даша, когда оба сели рядом с Жанной. Она окинула их взглядом: у Олега на скуле красовался свежий синяк, у Ульмана был аккуратно зашит рукав куртки, но в целом оба выглядели бодро.
— Ха, чтобы нас убить, нужно что-то большее, чем какая-то там «принцесса». — самоуверенно заявил Ульман, отправляя в рот ложку каши и довольно жуя. Он подмигнул Жанне. — Она, видимо, не знает, что мы сделаны из железа.
— Из железа, говоришь? — с иронией переспросил Олег, глядя на зашитый рукав. — А это что тогда? Ты же вчера мне сам рассказывал, как тебя чуть не прибил Сазерленд, когда взорвали склад. Хорошо, что ты быстро бегаешь.
— Быстро бегаю - это часть моей боевой подготовки. — не смутился Ульман. — А железо у меня внутри, в характере. Снаружи - так, для красоты.
Николай усмехнулся, доедая кашу. Он отодвинул пустую тарелку и посмотрел на Олега.
— Ну а ты как? Цел?
— Да что мне в моём Богатыре сделается. — пожал плечами Водник. Олег был пилотом русского Найтмера, класса "Богатырь", который сплавился своими габаритами. — Пара царапин. А вот ребята из третьего взвода пострадали серьёзно. Если бы мы вышли на пять минут позже, нас бы замесили вместе с ними. Хорошо, что ты тогда успел дать отмашку.
— Без проблем. — коротко ответил Николай, но в его глазах промелькнула тень. Он не любил говорить о погибших за едой.
— Давайте лучше про будущее. Уверен, скоро мы сможем отомстить ей. — сказал жёстко Олег, и его добродушное лицо на мгновение стало суровым. Хоть он и был в душе добряком, как и все здесь, он ненавидел британцев до глубины души. — Как думаете, когда командование отдаст следующий приказ?
— Раньше, чем вы думаете. — послышался внезапный голос за их спинами.
Все пятеро мгновенно вскочили, с грохотом отодвинув стулья, вытянулись по струнке, руки по швам. За их спинами стоял полковник Святослав Мельник - седой, с резкими чертами лица, потерявший на войне обе ноги и теперь передвигавшийся на высокотехнологичных протезах, которые работали почти бесшумно. Он был одет в обычный полевой китель без погон, но даже без знаков различия все знали, перед кем стоят. Его глаза, холодные, как сталь, обвели присутствующих.
— Вольно, бойцы. — произнёс он ровным голосом, и напряжение в позах героев чуть спало. Они всё ещё стояли, но уже не так зажато, ожидая, что он скажет дальше.
— Сэр, что-то случилось? — спросила Даша с лёгким беспокойством. Она хорошо знала командира и видела, что он чем-то встревожен. Обычно полковник не появлялся в столовой без причины - у него были адъютанты и связные для всего.
Мельник окинул их взглядом, задержавшись на бинтах Николая, и уголок его губ слегка дёрнулся - то ли одобрение, то ли сожаление.
— Сначала поешьте. — сказал он, выделяя слово «сначала». — А затем ступайте в зал для брифингов. Через час. Обсудим наши дальнейшие шаги. — Он развернулся так же бесшумно, как и появился, и, не добавив больше ни слова, потопал прочь. Стук его протезов по бетону разнёсся по столовой, но быстро стих за поворотом.
Наступила тишина. Герои переглянулись. Ульман первым нарушил молчание, понизив голос: — Это никогда не к добру. Когда он говорит «сначала поешьте», это значит, что после еды нас так хорошо покормят, что мы забудем, как выглядит каша.
— Заткнись. — беззлобно бросил Олег, но и сам выглядел задумчивым. Он посмотрел на свои руки, сжал и разжал кулаки, словно проверяя, готовы ли они к новой ноше.
Жанна беспокойно перевела взгляд на Николая. Тот сидел, задумчиво водя ложкой по пустой тарелке, и в его глазах читалась тяжёлая работа мысли.
— Ох, чует моя пятая точка, что нас ждёт дерьмо. — произнес он наконец серьёзно, без тени улыбки. — Полковник не стал бы лично приходить и собирать нас, если бы были хорошие новости. Скорее всего, что-то серьёзное. Возможно, связанное с нашей дорогой «принцессой».
Даша медленно опустилась на стул, и остальные последовали её примеру, уже не думая о еде. Она посмотрела на недоеденную кашу Ульмана, на сжатые кулаки Олега, на взволнованное лицо Жанны и сказала тихо, но твёрдо:
— Значит, будем готовиться. Мы уже проходили через дерьмо. Главное - не терять голову и держаться друг друга. — Она взяла ложку и с нарочитой спокойностью отправила в рот порцию уже остывшей каши. — Ешьте. Скоро узнаем, что там задумал наш старик. И поверьте, я бы предпочла встретиться с самой Мэрибелл в чистом поле, чем сидеть перед Святославом с чувством, что я не доела обед.
Ровно через час, все пятеро стояли у двери в зал для брифингов. Коридор здесь был шире, чем в остальной части станции, а воздух казался холоднее - возможно, из-за мощных кондиционеров, которые гудели где-то за обшивкой стен. У двери стояли два солдата в полных бронекостюмах. Их шлемы с тонированными забралами делали их похожими на безликие статуи, но винтовки в их руках были очень даже настоящими, с подствольными гранатомётами и лазерными целеуказателями. Они не шелохнулись, когда группа приблизилась, но один из них слегка повернул голову, сканируя каждого через оптику.
— Команда "Химера". — сказал Николай, останавливаясь перед дверью. — Вызваны полковником.
Солдат коротко кивнул, поднёс руку к наушнику, что-то пробормотал, затем сделал шаг в сторону и нажал на панель. Массивная гермодверь с шипением открылась, выпуская наружу поток прохладного воздуха и гул работающей электроники.
— Проходите. — проговорил солдат бесстрастным голосом.
Они вошли внутрь, и дверь за ними закрылась с глухим стуком, отрезавшим их от привычного шума станции.
Комната была огромной - вероятно, когда-то здесь размещался центральный зал управления всей станцией. Но сейчас она больше напоминала оперативный штаб, переделанный из старого машинного отделения. Высокие потолки терялись в темноте, оттуда свисали пучки кабелей и проводов, а по стенам бежали ряды серверных шкафов, мигающих красными и зелёными огнями. Вдоль стен стояло не менее двух десятков рабочих мест с мониторами, за которыми сидели операторы в наушниках. Они молчали, сосредоточенно глядя на экраны, где мелькали карты, графики, обрывки перехваченных переговоров. Кое-где над столами висели голограммы трёхмерных моделей местности, вращающиеся в медленном такте.
В центре зала стоял большой круглый стол, вокруг которого было расставлено с десяток стульев. За столом уже сидели трое: полковник Мельник, его дочь Аня и зять - Артём.
Аня не поднялась при входе остальных - она лишь коротко кивнула, и взгляд её серых глаз, цепкий и холодный, как у отца, скользнул по каждому из вошедших.
Дочь Мельника была короткостриженной, с резкими скулами и глазами, которые, казалось, прицеливались к каждому входящему. На ней была лёгкая тактическая куртка без знаков различия, а на груди висел компактный бинокль с дальномером. Снайперская винтовка, её верная спутница, стояла здесь же, прислонённая к столу. Она была лучшим снайпером группы, и на её счету значилось больше сотни британских офицеров. Парни из отрядов старались держаться от неё подальше: характер у неё был - бронебойный, а за спиной, как скала, стоял отец, готовый порвать любого за свою дочь.
Но однажды появился Артём. На вид ему было около двадцати, но не смотря на возраст, он носил форму старшего лейтенанта. Он не побоялся подойти к ней на стрельбище, сунул ей в руки тёплый чай и сказал, что её прицел сбит. Через год она сама потащила его к отцу: «Не смей ему угрожать, он мой». Мельник тогда впервые за долгое время улыбнулся и благословил их брак.
Но сегодня что-то в нём изменилось: его обычно живое лицо было бледным, глаза смотрели в одну точку, а руки, лежащие на столе, слегка дрожали. Артём не был трусом - все это знали. Он прошёл не одну операцию и отличался хладнокровием, но сейчас в его взгляде читалась тяжёлая, глухая тревога.
Когда пятеро бойцов остановились у стола, полковник обвёл их тяжёлым взглядом и коротко произнёс: — Садитесь.
Они сели. Кто-то придвинул стул ближе, кто-то просто опустился на край. Жанна оказалась между Николаем и Дашей, Олег и Ульман заняли места напротив. Дверь за ними снова закрылась, и звук её щелчка словно отрезал их от внешнего мира - теперь в зале не осталось ничего, кроме тишины, гудения электроники и ожидания.
Мельник выдержал паузу, давая им осознать торжественность момента. Потом, глядя прямо перед собой, произнёс: — Не буду ходить вокруг да около. Наш лидер Имран Захаев попал в плен.
Сказать, что у всех глаза на лоб полезли - значит не сказать ничего. На мгновение время будто остановилось: даже операторы за компьютерами, казалось, перестали стучать по клавишам. Жанна и Даша, сидевшие рядом, одновременно прикрыли рты ладонями. Жанна побелела, а в глазах Даши мелькнул настоящий ужас. Николай громко и заковыристо выругался, стукнув кулаком по столу, отчего металлическая поверхность вздрогнула. Ульман разразился такой длинной тирадой, что даже Олег, который обычно отличался выдержкой, с непониманием и почти испугом посмотрел на него, а потом перевёл взгляд на полковника.
— Как это... взяли в плен? — выдавил наконец Олег, его голос звучал глухо. — Его же охраняли наши лучшие ребята. Никто не мог знать маршрут, кроме трёх человек, и все они - проверенные, стойкие. Как такое возможно?
— К сожалению, это не помешало врагу добраться до нашего лидера. — глухо произнёс Артём. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. Он поднял взгляд на Олега, и в глазах его мелькнула боль. — Противник знал всё.
— Как, чёрт возьми, британцы смогли выяснить маршрут конвоя?! Это же была наша главная тайна! — воскликнул Ульман, вскакивая. Его лицо перекосило от гнева, и он продолжил уже тише, но с ледяной злобой: — Клянусь, когда я найду крысу, что сливает наши тайны, я вырежу ему...
— Это были не британцы. — прервала его Аня.
Голос у неё был низкий и спокойный, но в нём звенела сталь. Она сидела неподвижно, сложив руки на столе, и смотрела прямо перед собой. Все разом замолчали и уставились на неё. Ульман замер на полуслове, открыв рот. Даже Николай, не привыкший терять самообладание, удивлённо поднял бровь.
— Как это не британцы? — Жанна первой нашла в себе силы задать вопрос. — А кто тогда? Легион? Автоботы?
Она попыталась пошутить, но голос её дрогнул, и шутка прозвучала плоско.
— Как удалось установить, на конвой напали солдаты ЧВК «Тайгер». — произнёс Мельник, поднимаясь со своего места. Он взял с стола пульт и нажал кнопку. В центре стола вспыхнула голографическая проекция. — Я покажу вам запись с нашего беспилотника.
Над столом развернулась трёхмерная картинка, слегка зернистая, с дрожащими краями - запись явно шла с дрона, летевшего на значительной высоте. На ней был виден длинный конвой, идущий по разбитой асфальтовой дороге через серую, выжженную равнину. Впереди - бронеавтомобиль с усиленной крышей, за ним три бронетранспортёра, покрытых накладной бронёй, и два красных Найтмера для огневой поддержки. Колонна шла быстро, но не на пределе - видимо, стараясь не привлекать внимания, но при этом с соблюдением дистанции.
Внезапно картинка дёрнулась, и на экране появились другие машины. Чёрные Найтмеры, без опознавательных знаков, при поддержке бойцов с реактивными ранцами стремительно вынырнули из-за холмов по обеим сторонам дороги. Они двигались с чёткостью, которая вызывала у Николая невольное уважение: никакой паники, никакой суеты. Это был не налёт, а спланированная операция, выполненная профессионалами.
Они двигались быстро, используя приёмы, которые не были характерны ни для британской армии, ни для регулярных европейских войск. Прикрываясь дымами и огнём из засад, они за считанные минуты подавили сопротивление охраны. На видео было видно, как один из чёрных Найтмеров точным выстрелом снёс голову красного Найтмера. Взрыв, вспышка, дым. И через минуту дверь центральной машины открылась изнутри и наружу выволокли сопротивляющегося человека в тёмной одежде. Он отбивался, лягался, на мгновение даже вырвался и ударил одного из нападавших, но его быстро скрутили.
Прежде, чем дрон был уничтожен - а на видео было видно, как кто-то из нападавших вскинул винтовку в сторону камеры, и картинка погасла, - он успел заснять странный символ. Он был нанесён на броню людей: оскаленная тигриная морда, стилизованная под хищный оскал.
— Что это за перцы? — спросил Николай, подавшись вперёд. Он невольно отметил невероятную дисциплину и координацию атакующих - такого уровня он не видел даже у элитных британских подразделений. — Я такие символы раньше не встречал.
— Это европейская ЧВК, занимающаяся охраной тюрьмы «Нова Проспект». — сказал Артём, выведя пару документов и фотографий на другой экран. — Частная военная компания, зарегистрированная в одной из нейтральных стран, но имеющая контракт с европейской дирекцией по делам особо опасных заключённых. Они обеспечивают безопасность главной тюрьмы Европы - той самой «Нова Проспект», о которой ходят легенды. Возглавляет её Хьюго Стрейндж, старший надзиратель этой тюрьмы. Формально он числится гражданским служащим, но, как показывают данные, именно он командует всеми боевыми подразделениями ЧВК.
Артём увеличил фотографию Хьюго: лысый пожилой мужчина с резкими чертами лица, в строгом тёмном костюме. На вид ему было лет шестьдесят, но в его глазах читалась жёсткость, которая не имела отношения к возрасту.
— Так, я что-то не поняла. — начала Даша, хмуро смотря на экран и подняв руку, хотя никто не собирался её останавливать. — Объясните мне, Умной, простую вещь. Если это европейская ЧВК, то как она смогла незаметно попасть на территорию Евро-Британии, с которой у Европы война? И зачем им наш лидер, если мы заключили союз с Европой? Мы же союзники, в конце концов. Или они решили, что пленение нашего лидера - хороший способ наладить мосты с Велленом?
Вопросы прозвучали резко, и в них чувствовалась обида - личная, не политическая. Даша всегда была той, кто задавал правильные вопросы, даже когда всем хотелось просто реагировать.
Мельник поднял руку, призывая к тишине, хотя тишина и так стояла.
— Это вам и предстоит выяснить. — сказал он, вновь опускаясь на стул. Его протезы слегка скрипнули, когда он садился. — По сведениям наших шпионов в Евро-Британии и Европе, никто из правительств - ни Санкт-Петербург, ни Париж - не в курсе об этом инциденте. Похоже, этот Стрейндж действовал самостоятельно. В данный момент УСО пытается добиться освобождения нашего лидера, но пока никаких сподвижек нет. Мы не знаем, зачем ему Имран Захаев, но единственное место, где он мог бы его спрятать, - это тюрьма. Та самая «Нова Проспект».
Он выдержал паузу, давая им переварить информацию, затем продолжил: — Поэтому вы отправитесь в Европу и спасёте нашего лидера. В этом вам поможет УСО. Но при этом вы должны действовать тихо, чтобы не спровоцировать международный инцидент. Никаких Найтмеров, никаких открытых боёв с силами Европы. Только группа, максимум семь человек, скрытное проникновение, извлечение и уход. Вся операция должна выглядеть так, будто Захаев сбежал сам - может быть, с помощью местного подполья. Но чтобы никто не заподозрил, что это была санкционированная операция повстанцев. Аня и Артём отправятся с вами. Вопросы?
На несколько секунд воцарилась тишина. Каждый переваривал услышанное. Жанна опустила взгляд, закусила губу. Даша смотрела на проекцию, где всё ещё висела застывшая картинка разбитого конвоя. Олег молчал, сцепив руки. Ульман уже перестал злиться и теперь выглядел сосредоточенным. Николай почесал подбородок и, чуть склонив голову, спросил: — Стоп. То есть вы предлагаете нам вытащить из самой охраняемой тюрьмы на планете человека, которого точно будут охранять сильнее всего, потому что он - наш лидер, и при этом сделать всё настолько тихо, чтобы ни одна собака не гавкнула? Я правильно понимаю? Нас семь человек против целой армии наёмников, с Найтмерами, дронами и автоматическими турелями. И при этом мы не имеем права оставить ни одного свидетеля? Так?
Мельник кивнул, не меняя выражения лица: — Именно так.
Николай молчал секунду, потом на его губах появилась та самая ухмылка, которую его друзья знали очень хорошо. Он поднял руку и сжал её в кулак: — Миссия как раз по мне.
— Полностью за брат. — отозвался Ульман ухмыляясь, ударив с Николаем кулаками. — Давно хотел посмотреть, что там у Европы за стены такие. Мы им покажем, что наши ребята умеют в тишину не хуже, чем их наёмники. И назовём её «Миссия невыполнима».
— Э, не, слишком позитивное название. — покрутил головой Олег, впервые за последние минуты улыбнувшись. — Лучше «Отряд самоубийц». Потому что если нас поймают, нам конец - и то, что мы попытаемся сделать, для нас самих будет билетом в один конец.
— Отряд самоубийц так отряд самоубийц. — поддержал его Артём. Его голос, хоть и был тише других, теперь звучал более твёрдо. — После миссии нужно сделать медали с таким названием, чтобы все знали - мы сделали невозможное. Врагам - чтобы боялись, союзникам - чтобы гордились.
— Мальчишки. — сказала Аня, но в её голосе послышалось тепло, которое редко кто слышал. Она слегка покачала головой, но в уголках её губ таилась улыбка. — Называйте как хотите. Главное, чтобы не подвели отца.
— Сделаем всё возможное, сэр. — спокойно ответила Жанна. Её голос звучал ровно, но в глазах была решимость. Она чуть сжала под столом руку - то ли для себя, то ли для того, чтобы успокоиться.
— Можете на нас рассчитывать. — сказала Даша, поднимая подбородок. — Если Имран где-то там, мы достанем его. Даже если придётся разобрать эту тюрьму по кирпичикам.
Мельник медленно обвёл их взглядом, словно запоминая каждого. Его суровое лицо на секунду смягчилось, и он тихо произнёс: — Другого от вас и не ждал. У вас есть месяц на подготовку. Затем вы выдвинетесь.
Он поднялся, опираясь на руки, и, глядя на каждого, добавил: — И пусть удача будет на вашей стороне. Вам она понадобится.
Аня и Артём тоже поднялись. Аня взяла свою винтовку, а Артём - планшет с данными. Остальные встали, готовые идти за инструкциями. В зале снова ожил гул операторов, которые уже начали готовить для них маршрут и документы.
Когда группа двинулась к выходу, Николай на мгновение задержался у стола, глядя на проекцию с тигриным символом. Он сжал челюсти.
— Хьюго Стрейндж. — пробормотал он тихо, будто пробуя имя на вкус. — Что ж. Как говорят у нас: на каждого хищника найдётся свой охотник.
Он развернулся и быстро догнал остальных. Дверь за ними закрылась, оставив полковника Мельника одного в зале, с экраном, на котором всё ещё горела картинка уничтоженного конвоя. Он смотрел на неё долго, потом перекрестился и прошептал: — Береги вас Бог, ребята.
***
14:08:2018 - Париж
— Ну, что скажешь? — с нескрываемым любопытством спросил Арно, когда они вышли из тёмного зала кинотеатра на залитые вечерним солнцем улицы Парижа. Он потянулся, разминая затёкшие плечи, и скинул с лица остатки кинематографичного оцепенения. На парне были потёртые джинсы, фиолетовая футболка, синяя кофта на молнии и кроссовки, которые уже немного потеряли свой первоначальный белый цвет. Он шёл рядом с Элис, пиная небольшой камешек и поглядывая на неё с улыбкой.
Они не спеша прогуливались по тихим парижским улочкам: старые пятиэтажки, редкие прохожие, запах свежей выпечки из маленькой пекарни на углу. Арно любил такие моменты - без спешки, без тренировок, просто разговор по душам.
— Тебе понравился фильм? Или, может, честно скажешь, что просто терпела два часа ради меня? — повторил он, когда Элис задумчиво поправила волосы.
— Первая часть была лучше. Причём не просто лучше, а настолько лучше, что я бы с удовольствием забыла этот сиквел и пересмотрела оригинал ещё раз, чем вспоминать эту… эту… клоунаду с претензией на трагедию. — наконец ответила Элис, разочарованно пожав плечами. На ней было лёгкое синее платье, белая кофта, накинутая поверх, и удобные босоножки на низком ходу. Она выглядела так, будто только что вышла из модного журнала, но выражение лица - сведённые брови и сжатые губы - выдавало крайнюю степень раздражения.
— Хорошо, значит, графика и мехи не спасли? — осторожно уточнил Арно, засовывая руки в карманы джинсов и покачиваясь с пятки на носок.
— Конечно, графика стала заметно круче, да и бои мехов теперь выглядят как в реальности. Я даже пару раз поймала себя на том, что восхищаюсь деталями. Но вот концовка... — Она остановилась, повернулась к Арно и сощурилась от возмущения. — Это не концовка. Это тихий ужас. Нет, погоди, я серьёзно. Ты видел? Видел, что сделал этот "гениальный" принц, которого нам две части подавали как умного, харизматичного и вроде бы не совсем пропащего парня?
— Ну, он отомстил отцу и сел на трон. — осторожно начал Арно, поглядывая на неё с лёгкой улыбкой. — Вроде бы логично. Для такого жанра.
— Логично? — Элис театрально всплеснула руками. — Логично было бы, если бы он начал исправлять ошибки своего отца, вернул бы свободу планетам, навёл порядок в сенате, провел реформы, чтобы Империя наконец зажила нормально и наконец-то подписал бы мирный договор с другими державами. Но нет! Этот гений решает стать ещё более жестоким тираном, чем его отец. Он специально создаёт себе репутацию самого страшного правителя галактики, чтобы все его возненавидели! Ради какой-то глобальной цели, которую сценаристы даже не потрудились толком объяснить! Ну скажи, ты понял, зачем он это сделал?
— Хм... Чтобы его убили? — предположил Арно, почесав затылок.
— Именно! — Элис подняла указательный палец. — Когда дороги назад уже не было, когда вся галактика ополчилась против него, нам сказали что это, видите ли, был его гениальный план! — Элис изобразила голос принца: — «Я должен стать воплощением зла, чтобы народ сплотился и сбросил мою тиранию, а моя сестра построила светлое будущее!» — Она фыркнула так громко, что прохожий обернулся. — И он уговорил своего лучшего друга, того самого, который прошёл с ним огонь и воду, убить его на глазах всей Империи. Он оставил трон младшей сестре, которая теперь должна разгребать этот бардак, который он устроил, лет тридцать, не меньше. У неё же там союзники разбежались, казна пуста, и половина флота в руинах. Как она будет править? Плакать в подушку? Да у неё седина появится раньше, чем она всё восстановит!
Элис хлопнула себя ладонью по лицу и застонала.
— Я не знаю, что они курили в сценарной комнате, но это явно было что-то очень крепкое. — Она убрала руку и посмотрела на Арно усталым взглядом. — И самое обидное - это не просто плохой финал. Это финал, который оскорбляет зрителя. Мол, любая сложная проблема решается смертью главного героя и надеждой на «светлое будущее». Ага, конечно. Держи карман шире.
Арно негромко рассмеялся. Ему нравилось, когда Элис так эмоционально разбирала фильмы - она превращалась из сдержанной и серьёзной женщины в обычную девчонку, которая спорит о кинематографе.
— Ну, зато франшиза наконец-то закончилась. — примирительно сказал подросток. — Переживем как-нибудь и с таким финалом. В конце концов, мы хорошо провели время, правда? Попкорн был отличный.
— Закончилась? — Элис скептически подняла бровь и взяла Арно за руку, чтобы перейти дорогу на зелёный свет. — Арно, такие истории никогда не заканчиваются. Ты ещё слишком молод, чтобы знать законы больших студий. Посмотри на любую успешную франшизу - их закрывают, потом перезапускают, делают приквел, спин-офф или вообще переснимают всё с другими актёрами. Уверена, буквально через пару лет какой-нибудь продюсер скажет: «А давайте воскресим принца!» И они придумают, что он на самом деле не умер, а получил бессмертие, или переместился в параллельную вселенную, или стал компьютерной программой, которая захватила дроидов. И понесётся. Принц снова будет сражаться против очередной тирании - или сам её возглавит, но теперь с добрым лицом. Или, что ещё хуже, снимут приквел о молодости его отца, который оправдает его злодейства, потому что, нам покажут, каким несчастным ребёнком он был.
— Ну и пускай. — Арно улыбнулся. — Зато мы сможем посмеяться над этим вместе. Пойдём в тот же кинотеатр, купим попкорн побольше и будем угадывать, какие штампы сценаристы вставят в этот раз. Я даже могу сделать ставку: через десять минут после начала, будет взрыв или пафосная фраза вроде «Империя не умрёт, пока жив её дух».
Элис посмотрела на его ладонь, сжимающую её пальцы, и её лицо смягчилось. Она тихо фыркнула, но на этот раз уже без злости.
— Ладно, пацан. — Она сжала его руку в ответ. — Ты умеешь поднять настроение. Договорились. Но если в третьей части принц окажется живым - мы пойдём к сценаристам и выскажешь им всё, что о них думаем.
— А если он окажется мёртвым, ты купишь мне мороженое. — серьёзно кивнул Арно. — Двойное, с шоколадной крошкой. Идёт?
— Идёт. — Элис улыбнулась уголками губ. — Знаешь, а ведь месяц назад я бы не поверила, что буду гулять по Парижу с подростом и обсуждать кино. — мягко сказала она. — А теперь... это стало частью моей обычной жизни. И, наверное, это неплохо.
Арно смущённо улыбнулся и чуть крепче сжал её ладонь. — Ага. И спасибо, что ты тогда решила не оставлять меня одного.
Элис ничего не ответила, но её улыбка стала ещё теплее.
Они шли по тихим улицам, где в окнах уже зажигали свет, а по мостовой шелестели жёлтые листья. Это был их обычный вечер: кино, разговоры, долгая дорога до приюта. За этот месяц они действительно стали настоящими друзьями - после того как Элис призналась Арно, кто она на самом деле, подросток воспринял это на удивление спокойно - для него это стало скорее поводом восхищаться подругой ещё больше, чем её пугаться.
Каждый день он звонил ей, чтобы узнать, как дела. Спрашивал, не нужна ли помощь, даже зная, что Элис - полноценный киборг с усиленным скелетом, встроенным процессором и синтетической кожей, которой невозможно навредить обычными методами. Но для него это не имело значения. Она оставалась человеком в том, что касалось мыслей и чувств. А она, как и обещала, приходила в приют в свободное время - и уводила подростка на тренировки.
За этот месяц Арно изменился заметно: плечи стали шире, руки обрели мышечный рельеф, а в движениях появилась уверенность, которой раньше не было. Он освоил базовые стойки, несколько приёмов самозащиты и даже научился падать без боли. Элис учила его не ради того, чтобы сделать из него солдата - она просто хотела, чтобы он умел защитить себя, если вдруг столкнётся с неприятностями в этом неспокойном городе.
Отдельной историей стала её первая встреча с директором приюта. Тридцатилетняя Мия Уинтерс была красивой, элегантной женщиной с острым умом и характером, который не сломали даже годы работы с самыми разными детьми. Когда на третьей встрече Арно сказал Элис, что ей обязательно нужно поговорить с директором, иначе сотрудники начнут думать что-то нехорошее, она сначала не поняла - а потом рассмеялась.
— Думают, что я тебя совращаю? — уточнила она.
— Ну... — Арно замялся. — Ты не похожа на мою родственницу. Одна из воспитательниц уже спрашивала, куда я хожу. А другая вообще увела меня в сторону и сказала, чтобы я осторожнее с неизвестными взрослыми.
— Я тебе не неизвестная. — фыркнула Элис. — Но ладно. Пойду познакомлюсь с вашей Мией. Надеюсь, она не отправит меня в полицию.
Как оказалось, Мия встретила её с холодным и цепким взглядом. Она не стала звонить в полицию, но устроила настоящий допрос с пристрастием: потребовала паспорт, какие-то справки, контакты поручителей, даже историю о том, где Элис живёт и чем занимается. Элис представилась как частный тренер по самообороне, которая берёт одарённых подростков на бесплатные занятия ради благотворительности.
Мия выслушала, проверила документы, а затем посмотрела на неё так, что у Элис на мгновение перехватило дыхание.
— Хорошо. — сказала директор, отложив бумаги. — Я верю вам. Но запомните, мисс Гехабит: если с этим мальчиком что-нибудь случится - если он вернётся с синяками, которых не было, если я узнаю, что вы приводите его в опасные места, если он просто перестанет улыбаться так, как улыбается сейчас, - я вас из-под земли достану. У нас в приюте работают очень серьёзные люди, и я лично прослежу, чтобы вы ответили по всей строгости закона, если нарушите хотя бы одно правило.
Элис посмотрела в глаза этой красивой, но смертельно опасной женщины и невольно уважительно кивнула.
— Ясно. И знаете, мне даже приятно, что вы так переживаете за него.
— Он особенный мальчик. — тихо ответила Мия. — Таких мало. Не смейте его обижать. И пусть Арно всегда носит с собой телефон.
После этого разговора отношения между ними стали прохладно-вежливыми, но Элис чувствовала, что за этой строгостью скрывается настоящая забота. И она сама относилась к Арно с не меньшей теплотой.
Они продолжали встречаться. Иногда - тренировки в старом школьном спортзале, иногда - вот такие походы в кино, иногда - просто долгие прогулки по Сене с разговорами обо всём: о звёздах, о прошлом, о планах на будущее.
В этот вечер, после фильма, когда они уже подходили к приюту, Арно вдруг остановился и, посмотрел на Элис.
— Кстати. — решил поинтересоваться подросток с невинным взглядом, который Элис не понравился. Он даже голову чуть наклонил, будто ничего такого не спрашивает, но в глазах плясали чёртики. — Эту неделю мы каждый день проводим вместе. Хотя прошлый месяц ты пару раз в неделю приходила. Что-то случилось с твоим Легионом?
Элис на секунду замерла, а затем со смешком фыркнула и скрестила руки на груди, всем видом показывая, что тема закрыта. Но прядь волос, которую она нервно закинула за ухо, выдавала лёгкое раздражение.
— Случилось? — переспросила она, делая вид, что ничего особенного не произошло. — Не, просто я решила сделать небольшой перерыв. Вот и всё.
Она говорила это беспечным тоном, но внутри неё всё кипело. Особенно при воспоминании о некой особе. О Николине Тесле. Элис понадобилось несколько секунд, чтобы усилием воли убрать с лица гримасу раздражения. Этот жест не укрылся от Арно, но он промолчал, ожидая продолжения.
С тех пор как ученая присоединилась к её Легиону, неделю назад, жизнь Виктории стала слегка... сумбурной. И это было, пожалуй, самое мягкое слово, которое она могла подобрать. Девушка-киборг внутренне поморщилась от одних только воспоминаний. Эта девушка, с безупречной фигурой и глазами, которые умели смотреть так, будто раздевают взглядом, положила глаз на неё. И это было видно невооружённым глазом.
Всякий раз, когда Виктория сталкивалась с ней в коридорах флагмана, Николина находила способ придвинуться ближе: в лифте она «случайно» прижималась к плечу, делая вид, что её качнуло и её духи заполнят всё пространство - сладкие, с ноткой ванили и чего-то запретного.; в столовой она всегда садилась за столик, напротив неё, и, закинув ногу на ногу так, чтобы юбка приподнялась ещё на пару сантиметров, начинала рассказывать о своих исследованиях, то и дело касаясь рукой её запястья. Виктории приходилось напоминать себе, что она киборг и не должна реагировать на такие человеческие слабости. Но организм упрямо подкидывал лишние доли адреналина.
А её гардероб... Виктория внутренне закатывала глаза каждый раз, когда видела, что Николина снова надела этот облегающий чёрный комбинезон с глубоким декольте, или короткое платье с разрезами до бедра, или, что хуже, прозрачную блузку, под которой угадывалось бельё. Она не была ханжой, но наряды Теслы, иногда выбивали её из колеи. И то, как Николина в них ходила - плавно, покачивая бёдрами... если бы её подчинённые не были киборгами с промытыми мозгами, у неё были бы серьёзные проблемы с дисциплиной. Даже сама Виктория, которая привыкла контролировать свои реакции, ловила себя на том, что слишком долго смотрит на линию её плеч или изгиб бёдер. Это было чертовски неудобно.
Единственное, что спасало эту искусительницу от того, чтобы выкинуть её за борт флагмана «Цитадель» без парашута - как уже не раз предлагали сделать Джун и Шарлотта, - это два фактора. Во-первых, Николина действительно была гениальным учёным, и её плюсы значительно перевешивали минусы. Всего за неделю она помогла стабилизировать портал Джошуа и Кейда - эта парочка почему-то совершенно не обращала внимания на то, во что она одета, и спокойно обсуждали с ней векторные исчисления даже когда она сидела на лабораторном столе, свесив ноги и покачивая туфелькой. Также она создала компактные энергощиты для её солдат. Во-вторых, Николина, при всей своей наглости, никогда не переходила границ дозволенного. Она подкатывала с намёками, дразнила, но не позволяла себе ничего, что можно было бы счесть домогательством. Это бесило ещё больше - потому что поделать с ней ничего было нельзя, а игнорировать её присутствие Виктория не могла.
Поэтому Элис инстинктивно решила проводить на «Цитадели» меньше времени. Зачастила в Париж, к Арно, под предлогом тренировок. Подальше от этих приторно-сладких улыбочек. Это был её личный островок спокойствия.
— Действительно? — спросил Арно, не веря ни капли. Его брови приподнялись, а на губах заиграла хитрая улыбка. Он явно почуял, что Элис что-то недоговаривает. Мальчишка был слишком проницательным для своих двенадцати лет. Он остановился и, повернувшись к ней, упёр руки в бока, словно собирался уличить её во лжи. — А Фарброс мне рассказал, что у вас появился новый учёный по имени Николина Тесла.
— Что?! — воскликнула Элис, и в ту же секунду выражение её лица из спокойного стало по-настоящему жутким. Это был тот самый взгляд, который заставлял преступников молить о быстрой смерти. Она не повысила голос, но от него веяло льдом. Подняв руку, она коснулась пальцами встроенного комлинка. Её голос приобрёл металлические нотки, когда она активировала связь с ИИ.
— Фарброс! — произнесла она, чеканя каждое слово. — Что я тебе говорила по поводу того, что можно рассказывать Арно о моей работе, а что нет?!
Пауза. Затем из динамика раздался спокойный, слегка нагловатый голос искусственного интеллекта. Голос был подозрительно невинным, как у школьника, которого поймали за списыванием, но он продолжает отрицать очевидное.
— Ты говорила не рассказывать ему кровавые подробности твоих миссий. — ответил ИИ с лёгкой заминкой, делая вид, что задумался. — Ты ничего не говорила о том, что я не могу рассказывать о твоих соратниках. Формально - я ничего не нарушил. Разве что, маленькое упущение с моей стороны - я не уточнил дипломатические протоколы. Это логическая дыра в твоих инструкциях.
— Логическая дыра? — зашипела Элис, не замечая, что прохожий обернулся на её внезапную вспышку. — Ты прекрасно понял, что я имела в виду! Нельзя рассказывать подростку о тех, кто работает со мной! Это информация пятого уровня секретности!
— Пятого уровня. — повторил Фарброс с лёгкой издевательской ноткой подключив к разговору Арно с помощью наушника, что подарила ему Элис. — Однако сама ты говорила, что мальчику можно доверять. Кстати, Арно: Николина Тесла - это не просто «учёный», а высококвалифицированный специалист по квантовой стабилизации, которая помогла нам стабилизировать энергию Вестрои. Если хочешь, я могу переслать тебе её полное досье с фотографиями… — Фарброс сделал паузу, и Элис показалось, что в его голосе проскользнула улыбка, — … и личной оценкой внешности по десятибалльной шкале.
— Не смей! Ему всего двенадцать! — выдохнула Элис. Даже со стороны было видно, как под её кожей от гнева напряглись мышцы челюсти. — Когда я вернусь на «Цитадель», у нас будет ДОЛГИЙ разговор. Очень долгий. Настолько долгий, что твоя память переполнится моими нотациями.
— Записал в календарь. Свободная ячейка - через два часа после прибытия. — невозмутимо ответил Фарброс, но Элис готова была поклясться, что он смеётся где-то внутри своих алгоритмов. — Жду с нетерпением. Кстати, твоя ЧСС повысилась на четырнадцать процентов. Советую сделать дыхательное упражнение, чтобы не пугать ребёнка.
— Заткнись. — процедила Элис и отключила связь.
Сделав глубокий вдох и медленный выдох, Элис перевела взгляд на Арно. Мальчик стоял перед ней, стараясь быть ниже травы, тише воды - он уже понял, что попадание в зону гнева было не самым удачным его решением. Его плечи были слегка опущены, а взгляд виновато смотрел в асфальт.
Скрестив руки на груди, Элис включила встроенный детектор лжи - маленькая функция в её нейросети, которая улавливала микроизменения голоса, частоту пульса и даже расширение зрачков. Она строго посмотрела на Арно и произнесла, растягивая слова:— Итак, юноша. Что именно Фарброс рассказал тебе о Николине?
Арно потупился, но тут же поднял глаза и встретился с ней взглядом - это было признаком того, что он говорит правду. Он говорил ровно, без запинок, хотя глотка его выдавала лёгкое волнение.
— Ничего такого. — ответил он. — Он просто упомянул, что она помогла твоим учёным доделать портал в другое измерение, и всё. Сказал, что она - гений, и что с ней ты стала более раздражительной... Ну, он не говорил это, но подразумевал. Он сказал, что именно из-за неё ты стала проводить больше времени со мной. — Арно покосился на Элис и торопливо добавил: — Но я сам это заметил. Ты и раньше приходила, а теперь почти каждый день проводишь со мной. Вот я и спросил. Фарброс сказал, что, возможно, это из-за новой учёной. Он не вдавался в подробности.
Увидев, что детектор лжи не подаёт сигналов - зрачки ровные, голос стабильный, сердцебиение учащённое, но не из-за обмана, а из-за страха перед её взглядом - Элис отключила имплант. Напряжение в её позе чуть спало. Арно, заметив это, облегчённо выдохнул, чувствуя, как с его плеч сваливается гора.
— Фух, ты меня напугала. — признался он, кладя ладонь на грудь. — Я уж думал, сейчас ты мне будешь выносить мозг так же, как Фарбросу.
— Ну, это надо ещё заслужить. — сухо ответила Элис, но её глаза уже потеплели. Она подошла к нему и положила руку ему на плечо. — Арно, послушай. — Она понизила голос, словно делилась секретом, и это доверие подействовало на мальчика лучше любых строгих слов. — Я понимаю, что тебе интересно узнать о моих союзниках и о том, что я делаю. Ты - умный парень, и тебе не терпится заглянуть за ширму. Но эти знания, Арно, опасны. Опасны не потому, что я скрываю от тебя что-то плохое, а потому, что они могут навлечь беду на тебя. Нас могут услышать не те люди. Поэтому прошу, давай не будем говорить об этом, хорошо?
— Хорошо. — ответил Арно, кивнув с серьёзным видом. Он понимал, что Элис не просто отмазывается - она действительно заботится о его безопасности. — Обещаю, я больше не буду спрашивать. Но только при одном условии.
Элис приподняла бровь. — Условие? Ты ещё и условия мне ставишь?
— Ага. — Арно улыбнулся во все тридцать два зуба. — Ты расскажешь мне, когда мне стукнет, например, восемнадцать. Идёт?
Элис на секунду растерялась, а затем рассмеялась - звонко и искренне. — Ладно, пойдёт. Восемнадцать так восемнадцать. Но знай, что к тому времени я тебя так натренирую, что ты сам сможешь командовать Легионом.
— Ага, размечталась. — фыркнул Арно, но по его глазам было видно, что ему приятно.
Они прошли ещё немного в тишине. Но Арно, как настоящий парень, не мог просто так оставить тему. Ему было жутко любопытно, что там за женщина, которая вызвала такую реакцию у Элис. Он немного подумал, а затем осторожно спросил, стараясь звучать буднично: — Ну хотя бы скажи, что у вас с Теслой? Только честно. Она красивая, да? Поэтому ты прячешься?
— Арно. — Элис резко остановилась. Улыбка с её лица пропала, как снег под весенним солнцем. Она повернулась к Арно, и тот почувствовал, что перегнул палку. — Тебе ещё рано это знать. Скажу лишь то, что моё терпение к ней не безгранично. Усёк?
— Усёк, — ответил подросток, сглотнув. Он решил больше не лезть к ней с этим вопросом - по крайней мере до тех пор, пока она сама не будет готова поделиться. Но про себя он отметил, что тема Николины определённо является ахиллесовой пятой Элис. Это было интригующе.
Элис несколько секунд смотрела на него, а затем её лицо смягчилось. Она заметила, что мальчик немного испугался, и ей стало стыдно за свою резкость. Она снова улыбнулась, уже доброй, тёплой улыбкой, которую Арно любил больше всего.
— Так, ладно, хватит о грустном. — сказала она бодрым тоном, хлопнув себя ладонями по бёдрам. — Давай зайдём в ближайшее кафе и купим мороженое. Двойное, с шоколадной крошкой. Я угощаю.
Она протянула руку, и Арно с радостью вложил свою ладонь в её. Его пальцы слегка подрагивали от пережитого волнения, но теперь их захватило предвкушение сладкого. Они пошли по мостовой, и вечерний город мягко подсвечивал их путь огнями витрин. Воздух был прохладным, с едва уловимым запахом каштанов и мокрой листвы.
— А ты не обманываешь? — спросил он, когда они зашагали в сторону яркой вывески кафе через дорогу.
— Я никогда не обманываю. — торжественно ответила Элис. — К тому же, если я тебя обману, ты ведь сдашь меня Фарбросу.
— Это точно! — засмеялся Арно. — Кстати, а он правда может прислать фото Николины?
Элис закатила глаза и простонала: — Арно!
Но в её голосе не было злости. Только усталая нежность. Они пересекли улицу под звон трамвая, и Арно поймал себя на том, что даже самый глупый разговор с Элис делает его день лучше. И пока они стояли у прилавка с мороженым, он решил, что обязательно когда-нибудь выяснит, кто такая эта Тесла и чего она хочет от Элис. Но это будет потом. А сейчас - шоколадное мороженое с ванилью, солнце на закате и тёплый смех его лучшей подруги рядом. Этого было достаточно... хотя возможно не только подруги, но и... матери. Подросток с грустью покачал головой. Пока рано для таких мыслей.
Усевшись за столик у окна, Элис наблюдала, как Арно с восторгом облизывает край рожка, а в его глазах всё ещё горит непотушенный огонь любопытства. Она только покачала головой, понимая, что эта тайна Николины будет витать между ними ещё долго. Но пока они здесь, в этом уютном уголке Парижа, у неё есть возможность просто наслаждаться моментом, не думая о проблемах. И глядя на мальчика, в её голове билась мысль, от которой её сердце замирало. «Может в будущем... мы сможем стать семьёй?» Но она решила отпустить эту мысль. Слишком рано.
***20:08:2018 - Новый Иакон - лаборатория Джетфайра
Лаборатория, которую Рэтчет когда-то называл «чуланом для устаревших агрегатов», теперь напоминала не то музей кибертронской техники, не то свалку. Пыльные сервопанели, разломанные манипуляторы, три выпотрошенных тактических дисплея и груда оптических сенсоров громоздились вдоль стен, кое-где поблёскивая тусклым энергоновым свечением. Джетфайр устроился в самом центре этого хаоса - за столом, собранным из бронеплиты, снятой с разбитого транспорта. Он смотрел на экран, где вещал очередной оратор из Комитета Сорока.
— ...уже к концу этого года Евро-Британия решит сесть за стол переговоров. — политик на экране развёл руками, будто приглашая зрителей к великому прозрению. — Наша армия успешно продвигается вглубь их территории. Местное население встречает нас с надеждой, потому что знает: только объединённая Европа сможет навести там порядок. Британские оккупанты будут изгнаны, а россияне наконец-то получат свободу и демократию, к которой так долго шли!
Джетфайр скрестил манипуляторы на грудной броне и скривил оптические сенсоры. Новости Земли казались ему одновременно отвратительными и завораживающими - особенно теперь, когда люди так старательно искали новых врагов, среди себе подобных.
— Ага, конечно. И перейдёт в подчинение ЕС, которое также будет выкачивать ресурсы России. — процедил он, обращаясь к пустому помещению. — Знаем, плавали. Уже видел этот сценарий на Кибертроне: «освобождение» от одного деспота ради другого, который приходит с теми же цепями, только с более красивой этикеткой.
Он отключил звук на секунду и потянулся к клавиатуре, чтобы записать что-то в заметки. Лениво, без особого интереса, он пробежался по комментариям в новостном чате: люди уже начали радоваться, некоторые, наоборот, вспоминали, что «освобождение» всегда пахнет переделом территорий.
— Нет, ну ты посмотри на них. — усмехнулся он сам себе. — Одна корпоративная свара меняет другую, а они всё ещё думают, что кто-то из них принесёт мир.
Аэробот повёл плечами, разминаясь, и уставился на экран с неприкрытым отвращением. Он был один. Не в смысле «совсем один на базе» - куда там, автоботы роились по коридорам, как раскалённые мухи над энергонным озером, - а один в этой маленькой комнате, которую он, можно сказать, отвоевал у Рэтчета. Тот лишь махнул манипулятором и сказал: «Забирай, если хочешь. Только не мешай моим экспериментам». Большего разрешения Джетфайру и не требовалось.
Здесь он мог спокойно копаться в человеческих данных, не слыша презрительного гула своих собратьев, для которых все местные органики были не более чем двуногими тараканами, годными только для добычи энергона.
Он снова включил звук и телеведущая с безупречной укладкой и лёгким налётом фальшивой серьёзности на лице объявила: — Это было выступление одного из членов Комитета сорока. Теперь перейдём к другим новостям. Сегодня утром благодаря действиям Рейвен - известной линчевательницы в маске - были спасены заложники, захваченные террористами в одной из пражских школ.
На экране появились кадры: здание школы, окружённое полицейскими машинами, люди в бронежилетах, а из дверей выводили бледных учеников. Кто-то плакал, кто-то улыбался сквозь слёзы, обнимая родителей. Джетфайр вдруг замер. Ещё пару месяцев назад он бы пролистнул это сообщение и не придал ему значения. Но сейчас он подался вперёд, внимательно вглядываясь в детали.
— Посреди учебного дня группа террористов ворвалась в школу. — продолжала ведущая. — Они заминировали коридоры и удерживали больше сотни детей и учителей в заложниках. Переговорщики не успели даже подойти к зданию, когда появилась Рейвен. Как сообщают очевидцы, она проникла в здание с крыши, обезвредила бомбы и нейтрализовала захватчиков. Вся операция заняла чуть больше четырёх минут. Полиция прибыла уже после того, как всё было кончено.
На экране появился бледный подросток с разбитой губой - видимо, его ударили при попытке сопротивления. Он возбуждённо жестикулировал: — Она была словно тень! Мы сидели в спортивном зале, эти гады орали, чтобы мы не дёргались. Потом свет погас, послышался какой-то хлопок, а когда он включился - все пятеро лежали на полу, связанные, а она стояла на подоконнике. В маске. Я думал, это птица! Она сказала только: «Ждите полицию, не спешите», и выпрыгнула в окно. А мы на третьем этаже! Но когда я выглянул, её уже не было.
Аэробот невольно издал тихий смешок, похожий на утробный рокот генератора. — Чисто, быстро, нагло. Мне нравится.
— Многие считают, что Рейвен - это вовсе не одна женщина, а несколько человек. — добавила ведущая. — Иначе как объяснить тот факт, что её видели в самых разных уголках Европы практически в одно и то же время? Каждая поимка преступников сопровождается появлением этой загадочной фигуры с маской ворона и тёмным плащом. Однако, несмотря на симпатию простых жителей, полиция и правительство относятся к её деятельности резко отрицательно. Если вам известна любая информация о местонахождении Рейвен, пожалуйста, сообщите в органы правопорядка.
Аэробот нажал на паузу, и лицо ведущей застыло с улыбкой, которая, как и у всех людей, обещала слишком много, а значила мало.
Внезапно в углу его лаборатории загудел коммуникатор, и по пульту пробежала алая полоса вызова. Голос Сильверболта, визгливый и нетерпеливый, ворвался в тишину, как сквозняк.
— Джетфайр! — зашипел он. — Ты опять просиживаешь свою задницу, пока Лорд Прайм требует отчёт по разведданным? Доложи немедленно, где находишься и что нашёл!
Аэробот закатил оптику и ответил с нарочитой ленцой: — Я здесь, в лаборатории, занимаюсь тем, что называется «сбор информации». Не все войны выигрываются криком на весь эфир, Сильверболт. Некоторые боты, в отличие от тебя, предпочитают сначала думать, а потом стрелять.
— О, как проникновенно! — съязвил лидер Аэроботов. — Ты рассуждаешь, словно философ на металлоломе. Пока ты наблюдаешь за человекоподобными муравьями, Лорд Прайм хочет знать, когда эти два человеческих союза окончательно перегрызут друг другу глотки. Ты там хоть что-то полезное увидел?
Джетфайр повернулся к одному из экранов, где мелькали новости о политическом кризисе.
— Видел. ЕС считает, что к концу года задавит Евро-Британию военным давлением. А Евро-Британия, в свою очередь, уже строит планы контрнаступления. Если подождать ещё два-три цикла, они сами себя ослабят настолько, что наше вмешательство почти не понадобится. Так что, будь добр, не мешай мне смотреть.
— Смотреть?! — взорвался Сильверболт. — Ты что, мыльную оперу включил? Я сейчас же доложу Лорду Прайму, что ты приносишь больше пользы в роли декоративного плеера, чем разведчика!
— Передавай привет и предложи ему, чтобы он послал на задание кого-то, кто умеет не только красиво входить в раж, но и красиво выходить из него невредимым. Конец связи.
Джетфайр нажал отбой. На линии стало тихо. Он вздохнул и подошёл к стенду, на который уже два месяца кропотливо прикреплял фотографии, статьи и распечатки. В центре доски висела белая маска ворона. Ниже были прикреплены копии полицейских отчётов, новостные заголовки, несколько случайных обрывков с камер наблюдения.
Он вспомнил, как впервые увидел новость о Рейвен. Тогда она сожгла небезызвестный клуб «Наполеон» вместе с влиятельными людьми внутри. Журналисты трубили о «массовом убийстве» и «террористическом акте». Но уже на следующий день в сеть утёк список тех, кто там находился: торговцы органами, наркобароны, политики, прикрывавшие преступления деньгами и связями. Рейвен оставила за собой идеально выжженную землю и ни одного невинного трупа. Зато «полезных» членов общества стало на несколько десятков меньше.
Джетфайр тогда впервые за долгое время почувствовал что-то вроде уважения. Не к человеку даже, а к идее - бросить вызов системе, которая уже прогнила до самых корней. Рейвен появлялась в самых разных горячих точках Европы. Она не брала заложников, не выдвигала требований, не заботилась о своём пиаре. Она просто чистила мир от настоящей мрази, оставляя в живых мелких шестёрок, - примитивно, но действенно. Аэробот даже прозвал её про себя «чистильщицей».
Он взял в руки одну из распечаток - кадр, на котором фигура в маске ворона стояла на фоне горящей крыши. Её силуэт был собранным, точным. В ней не было ни капли человеческой суеты. Она двигалась так, словно каждая клетка тела знала свою цель.
Он усмехнулся и положил распечатку обратно.
И в этот момент дверь в лабораторию внезапно открылась. С тихим шипением пневматического привода створки разъехались в стороны, и на пороге появилась массивная фигура, заслонившая собой тусклый свет коридора. Джетфайр, не оборачиваясь, уже знал, кто это: тяжёлая поступь, характерное гудение сервоприводов и запах старой смазки, смешанный с едва уловимым ароматом кибертронского масла с металлическими нотками. В лабораторию никто не входил без стука, кроме одного бота.
— Тебе не надоело копаться в людской сети? — раздался старческий голос с лёгкой насмешкой. В нём звучала та особенная хрипотца, которая появляется после тысяч циклов боевых действий и долгих вахт в холодном космосе.
Джетфайр усмехнулся уголком губопластины, но не сразу повернулся. Он позволил себе ещё пару секунд помедлить, делая вид, что поглощён чтением очередного аналитического отчёта на голоэкране, а затем плавно развернулся, сложив руки на груди.
— Кто-то же должен работать, Кап, пока Гримлок восхваляет себя перед зеркалом в тронном зале. — ответил он со смешком, приподнимая оптический сенсор. — Сильверболт считает, что разведка - это когда ты летишь на вражескую базу и орёшь через громкоговоритель, чтобы враг сдался. А то, что я тут сижу и собираю по крупицам информацию, - это так, «человеческие игрушки».
Он потянулся, разминая суставы крыльев - они издали тихий щелчок, - и кивнул в сторону старого друга. В дверях стоял Кап. Ветеран. Один из самых первых автоботов, переживший ещё войну с Квинтесонами задолго до того, как Мегатрон поднял свой бунт. Его корпус нёс на себе следы множества ремонтов: шрамы от плазменных разрядов, неуклюжие заплаты на броне, заменённый левый манипулятор, который он потерял в бою с самим Мегатроном - но держался Кап с удивительной прямотой и достоинством. Аэробот искренне уважал его. Кап был одним из немногих автоботов, с которыми можно было говорить, не опасаясь удара ножом в спину.
— И кстати о работе. — продолжил он, делая шаг вперёд и приветственно приподнимая правую руку. — Как там твои оболтусы? Ты их там часом не уморил своими историями о «славном прошлом» Кибертрона?
Кап фыркнул - этот звук был похож на выхлоп старого двигателя, который пытается завестись после долгой стоянки. Он, не торопясь, переступил порог, и дверь за ним с тихим щелчком закрылась.
— Хе, подобным я занимаюсь, когда они выполняют мои нормативы. А они, — он сделал паузу и выразительно покачал корпусом, — пока только разочаровывают меня. Роуг слишком импульсивная и наглая соплячка, думающая только о том, как бы размять кулаки. Вместо тактической подготовки - вечно лезет в драку. Я ей говорю: «Дитя, в бою важен не только удар, но и голова». А она в ответ только скалится и снова бросается на тренажёрный манекен, пока тот не разлетится на болты.
Джетфайр усмехнулся, но промолчал, ожидая продолжения.
— Проул же, — старческий мех с досадой махнул рукой, — несмотря на свои превосходные навыки, высокомерный сноб, не видящий дальше собственного носа. Он считает себя уже готовым стратегом, хотя небось и собственный ранец не сможет упаковать без инструкции. Эти двое - палка о двух концах. Если бы они объединили усилия, им бы цены не было. Так нет же: Роуг лезет напролом, Проул читает лекции о тактике, а в итоге оба проваливают слаженные упражнения.
Кап произнёс это с суровостью в голосе, но Аэробот хорошо знал старого ворчуна. Уже не одно тысячелетие он видел, как Кап прикрывает своих подопечных во время совместных миссий, как лично подкручивает им сервоприводы, а после тяжёлых тренировок вдруг смягчается, когда он думает, что на него никто не смотрит. Под этой суровостью скрывалась искренняя забота о своих учениках.
— И что меня бесит больше всего, — продолжил Кап, повышая тон и проходя ближе к центру комнаты, — так это то, что они не хотят работать в команде. Я им устроил десяток тренировочных боёв. И почти каждый раз они умудрялись проигрывать не из-за силы, а из-за собственного гонора. Если бы они додумались ударить вместе, обойти с двух сторон... — Он сжал манипуляторы в кулаки, с хрустом сжимая ладонь. — Я тебе говорю, новое поколеник совсем не слушает стариков.
Джетфайр, выслушав, облокотился о стол и сложил руки на груди. Он знал, что многие боты считают Капа чуть ли не предателем их «высшей расы» за то, что тот не испытывал ненависти ни к Десептиконам, ни к людям. Но Аэробот всегда видел в этом не слабость, а мудрость. Кап не позволял идеологии затмить разум. Он считал и конов, и органиков равными противниками - сильными, хитрыми, достойными уважения. Он просто выполнял свою работу, потому что когда-то давно выбрал сторону Прайма. А своих учеников он учил тому же: сражаться, но не терять этих принципов - чести и справедливости даже к врагу.
— Уверен, рано или поздно в их микросхемы придёт мысль, что в единстве сила. — сказал Джетфайр, глядя на шкалу уровня топлива в углу лаборатории. Ему хотелось приободрить старого друга, хотя сам он не сильно верил в то, что говорил. Слишком часто на войне всё решалось, наоборот, силой и хитростью, а не единством.
Кап закатил оптические сенсоры, изображая веру в своих учеников, и покачал головой.
— Скорее уж Мегатрон заключит мир с Праймом и они вместе будут петь органические серенады в каком-нибудь человеческом кафе, чем это произойдёт. — проворчал он и тут же сам усмехнулся своей шутке, показывая, что не настолько серьёзен, как пытался выглядеть. — Ладно, не будем о грустном.
Он медленно подошёл к доске, на которой Джетфайр кропотливо вёл личное расследование. Кап прищурился, разглядывая разложенные в хронологическом порядке фотографии, газетные вырезки, распечатки с камер наблюдения. Его оптические сенсоры скользили по изображениям, пока не остановились на центральном элементе - большом плакате с белой маской ворона.
— Хм. — Кап сузил глаза, рассматривая маску с неподдельным интересом. — Я вижу, тебя интересует не столько люди, как один из их представителей. — Он повернулся к Джетфайру и скрестил руки на широкой груди. — Скажи, чем тебя заинтересовала эта... Рейвен? Сильверболт по этому поводу извёл всех вопросами о твоём психическом состоянии.
Аэробот хмыкнул, опуская взгляд на чашку с остывшим топливом, которую так и не выпил. Он всегда терпеть не мог объяснять мотивы своих поступков, особенно перед теми, кто не понимал всей глубины человеческого хаоса. Но Кап был исключением - старый друг умел слушать.
— Понимаешь, Кап. — начал он, ставя чашку на стол и огибая его, чтобы оказаться рядом с доской. — Люди сейчас находятся на той стадии развития, когда они способны уничтожить сами себя. Они создали Найтмеры, отравили океаны, убивают друг друга за ресурсы. Но при этом большинство из них плывёт по течению, как часть стада, ведомая к обрыву. Их правительства - это не более чем голограммы, созданные, чтобы усыпить бдительность. Они обещают процветание, а за спиной грабят и плетут интриги.
Он указал пальцем на одну из статей, в которой говорилось о масштабном политическом скандале в Европе.
— Сколько раз ты видел, как человеческие лидеры публично извинялись за то, что обманули своих же граждан? Я насчитал за последние циклы что-то около пяти таких случаев. Они выходят с постными лицами, говорят «мы примем меры», а через месяц продолжают делать то же самое. И никто не даёт им пощёчину. Никто не рискует сказать правду прямо, потому что в их мире правда - это преступление.
Джетфайр перевёл взгляд на маску ворона, и его голос стал тише, но в нём появились новые нотки - не насмешки, а уважения.
— А эта Рейвен... Она отличается. Пока остальные люди покорно следуют в бездну, куда их направляет правительство, эта женщина решила бороться с гнилью в обществе. Она не вступила в партию, не стала ждать, когда кто-то «сверху» наведёт порядок. Она просто взяла и начала действовать. Чтобы спасти Европу, она решила замарать руки. Подумай об этом, Кап: она преследуется полицией, её называют террористкой, но при этом простые люди видят в ней героиню, потому что она уничтожает тех, кто действительно заслуживает наказания - тех, кто продаёт органы детей, тех, кто торгует наркотиками, тех, кто десятилетиями душит свои же народы.
Он сжал манипулятор в кулак, впечатлённый собственной мыслью.
— Ей плевать, что о ней подумают. Она не гоняется за славой, не выкладывает свои подвиги в человеческие сети, не требует наград. Она просто делает свою работу. И в отличие от политиков, она не врёт. Она ни разу, слышишь, ни разу не назвала себя героем. Ни в одной записи. Ни в одном документе. Она просто выходит на охоту, чистит район, и исчезает. Как по мне, это достойно восхищения.
Он немного помолчал, а затем, хмыкнув, добавил с лёгким оттенком самоиронии: — Если бы подобная личность была на Кибертроне... возможно, никакой войны и не случилось бы. Или, по крайней мере, она была бы куда более честной и направленной против настоящих преступников, а не против целых групп.
Кап, хмуро слушая друга, поднял одну бровь. Он ощутимо провёл взглядом по доске, по аккуратным линиям и пометкам, по диаграммам перемещений Рейвен, которые Джетфайр составлял явно с особой тщательностью. В этом было что-то гораздо более личное, чем просто профессиональный интерес ученого.
— Ты действительно в это веришь? — со скепсисом спросил Кап, переводя оптические сенсоры на Аэробота. Он хорошо помнил, что в конечном счёте привело к войне: разобщённость, коррумпированные советники, вечная борьба за власть между группировками. Одна сильная личность, даже самая праведная, вряд ли смогла бы изменить ту предопределённую катастрофу. — Ты правда думаешь, что один мститель смог бы вычистить всю грязь из нашего общества? Что это остановило бы жертвы?
Джетфайр вздохнул и пожал плечами, признавая боль старого меха.
— Не-а. — сказал он, слегка улыбнувшись, чтобы смягчить слово. — К сожалению, война была предопределена. Слишком много противоречий было заложено в нашем обществе ещё за миллионы циклов до того, как прозвучали первые выстрелы. Слишком старые обиды, слишком много тех, кто не хотел слышать друг друга. Это была уже не просьба о помощи, а гудение приближающегося шторма. Никто не смог бы просто обезвредить его, потянув за ниточку. Нет, один кибертронец не спас бы ту ситуацию.
Он хмыкнул и указал плашмя ладони на фотографию Рейвен.
— Но я бы посмотреь на то, как "наша" Рейвен избивает коррумпированных чиновников Совета Кибертрона.
Кап усмехнулся, но в его усмешке было искреннее одобрение. Он хлопнул Джетфайра по плечу, отчего тот чуть пошатнулся - сила старого бота до сих пор была впечатляющей, несмотря на возраст.
— Ха-ха! Я бы даже за это заплатил. — сказал Кап с ухмылкой, блестя оптическими сенсорами. — И не просто заплатил, — добавил он, понизив голос до шёпота, — я бы сам составил ей список целей.
Они оба рассмеялись, и впервые за многие циклы в этой холодной лаборатории стало тепло от старой дружеской связи. Джетфайр почувствовал, как напряжение, копившееся с последнего разговора с Сильверболтом, стало понемногу отпускать его системные контуры.
На пару минут воцарилась тишина. Аэробот продолжал стоять у доски, но краем оптического сенсора наблюдал за старым другом. Кап не был из тех, кто приходит просто поболтать. Даже будучи одним из немногих, кто сохранил ясность мысли, он всегда носил в себе суровую деловитость старого солдата. Если он переступил порог лаборатории, значит, у него была причина. И эта причина явно тяготила его.
— Так, зачем ты пришёл, Кап? — решил наконец сменить тему Джетфайр. Он скрестил руки на груди и медленно повернулся, чтобы полностью посмотреть на ветерана. — Я тебя знаю слишком долго. Ты никогда не тратишь время на пустые разговоры, а сейчас ты явно мнёшься, как новобранец перед первым выходом в поле. Ты пришёл не ради того, чтобы узнать моё мнение о Рейвен. Что-то другое у тебя на процессорах. Выкладывай.
Ухмылка пропала с лица Капа. Это произошло так резко, будто кто-то выключил свет в его оптических сенсорах. Он тяжело вздохнул, поправил левый манипулятор - старый шрам, казалось, начал ныть сильнее, чем обычно, - и ответил предельно серьёзно, почти шёпотом: — Я хотел поговорить по поводу Виктории Кингсли.
— Кингсли? — переспросил Джетфайр, и его лицо исказило отвращение. Одно только имя этой человеческой женщины вызывало у него в топливных магистралях неприятный холодок. Он опустился в кресло, медленно, как бы давая себе время переварить услышанное, и вперил взгляд в тёмный экран голопроектора. По поводу человеческого союзника Автоботов и её ручной армии киборгов под названием «Легион» Аэробот мог сказать очень много слов. Среди них были бы такие: мясники, палачи, садисты. И это были бы ещё самые вежливые эпитеты. А саму Викторию, без преувеличения, можно было бы назвать Арси в человеческом обличии… хотя Джетфайр сомневался, что под горой титановых имплантов, вживлённых Персептором и Рэтчетом в её хрупкий органический скелет, осталось хоть что-то человеческое. Её тело стало сплавом мяса и стали, её разум - смесью безумия и абсолютной преданности Прайму. Или так казалось. — И что же именно тебя интересует в нашей «подруге»? Ты ведь знаешь, я её терпеть не могу, но у нас нет права выбирать союзников. Прайм ею доволен, а значит, все остальные должны молчать и улыбаться.
Кап покачал головой и, не спрашивая разрешения, сел на край соседнего стола, по-прежнему оглядываясь по сторонам, будто стены могли подслушивать. Он понизил голос ещё сильнее: — Ты заметил, что в последнее время она ведёт себя… странно.
— В каком смысле «странно»? — не понял Джетфайр, приподняв бровь. Он скептически хмыкнул и откинулся в кресле, закинув ногу на ногу. — На прошлом совещании она, как всегда, клялась в верности Прайму, докладывала, что скоро её Легион будет готов стереть Европу с лица Земли… ну и ещё безумно смеялась. Знаешь, этот её смех, когда она смотрит на голограммы горящих городов, - так и хочется проверить, не повредился ли у неё процессор. Ничего нового, ничего странного.
— А тебе не кажется, что всё это было… игрой? — задал новый вопрос Кап, исподлобья глядя на друга. Его оптические сенсоры сузились, а голос стал похож на шорох старых сервоприводов, работающих на пределе своих возможностей. — Ты не задумывался, что её безумный смех - это просто маска, под которой скрывается трезвый расчёт?
— Что? — спросил Аэробот, с раздражением щёлкнув пальцами. — Кап, хватит этих загадок. Мы не в кино, и у меня нет времени угадывать твои мысли. Говори прямо, что тебе не нравится в Виктории? Если у тебя есть конкретные факты - я слушаю. Если это просто старая паранойя ветерана, который видел слишком много предательств, - скажи об этом сразу, и мы закроем тему.
Кап выпрямился, положил руки на колени и посмотрел прямо в оптические сенсоры Джетфайра с такой степенью серьёзности, что тот невольно подался вперёд.
— Её поведение мне кажется наигранным. — начал объяснять ветеран, и в его голосе появилась металлическая твёрдость. — Будто она просто играет роль поехавшей садистки. Ты замечал, как она смотрит на Прайма? Не с обожанием, не со страхом, а как на объект для изучения. Она словно запоминает каждое его движение, каждую интонацию, каждую слабость. И её доклады о готовности Легиона… Она никогда не называет точных цифр, всегда говорит общими фразами. «Скоро», «мы будем готовы», «предоставьте мне больше свободы». Она ничего не показывает, Джетфайр. Мы не знаем ни численности её киборгов, ни их вооружения, ни настоящих баз. Только то, что она хочет нам показать. Можешь считать меня параноиком, но я думаю, что Кингсли планирует что-то за спиной Автоботов.
Джетфайр помолчал. Его оптические сенсоры слегка потемнели, когда он переваривал слова друга. Он открыл было рот, чтобы отмахнуться, но что-то в этих аргументах цепляло его за внутренние контуры. Он вспомнил последнее совещание: Виктория стояла перед Праймом, изящно, почти по-кошачьи, наклонив голову, и говорила о том, как её Легион устроит на Земле «новый порядок». Тогда Джетфайру показалось, что её улыбка была слишком широкой, а глаза - слишком холодными. Но он списал это на обычную человеческую эксцентричность, помноженную на кибернетическое безумие.
— Ты параноик, Кап. — наконец ответил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Ты же прекрасно знаешь, что после того как Персептор и Рэтчет, превратили эту девушку в киборга, она тронулась умом. Её личность была разрушена, её воспоминания - зачищены. Теперь она видит смысл своего существования в служении Прайму. Рэтчет гарантирует это, он лично встроил в её мозг блоки послушания. Разве ты не помнишь, как она приходила в ярость, когда кто-то не выполнил приказ лидера? Это не игра, это программирование.
— Или хорошая имитация программирования. — тихо заметил Кап, помешивая старую искру сомнения в топливном баке Аэробота. — Рэтчет мог ошибиться. Или она нашла способ обмануть его протоколы. Она может притворяется так убедительно, что даже гений не заметит подвоха. Ты сам говорил, что люди изворотливы. А эта прошла через столько боли, что могла закалить свою волю настолько, чтобы выдержать любую промывку мозгов.
Джетфайр тяжело вздохнул. Он вспомнил, как впервые увидел Викторию. Её настоящее имя было Нанналли Ви Британия, она была Маской, лидером Серых Рыцарей и союзником Десептиконов. После провала Серого Восстания её привели на корабль, сломленную, но с огнём в глазах. С тех пор прошло полгода, и Нанналли превратилась в Викторию - в ту, что теперь носила маску холодного чудовища. Но иногда, в редкие мгновения, когда она думала, что за ней не наблюдают, Джетфайр замечал в глубине её взгляда что-то странное. Не безумный блеск, а усталость. Или даже… осознанность.
— Послушай, — сказал он, стараясь говорить твёрдо, — она мне тоже не нравится, и я бы с радостью пустил в неё плазму прямо сейчас. Она вызывает у меня отвращение тем, как спокойно говорит о массовых убийствах. Но Виктория и её Легион - наш союзник, Кап. Сильный, полезный союзник. Прайм доверяет ей, вкладывает ресурсы в её армию... И кстати, почему ты пришёл с этим вопросом именно ко мне? Если ты подозреваешь её в нелояльности, то расскажи об этом Прайму напрямую. Он примет меры. Ты же знаешь, он не терпит даже намёков на предательство.
— Это только подозрение, и я не хочу лишний раз встречаться с ним. — сказал Кап, отведя взгляд в сторону. Его старый корпус заметно напрягся, а голос дрогнул на последней фразе. Джетфайр хорошо знал, что у Капа с Праймом были… непростые отношения. После того как Кибертрон стал безжизненным шаром, Кап множество раз предлагал заключить перемирие с Десептиконами. Он собирал подписи, организовывал собрания, пытался достучаться до разума офицеров, убеждая их, что война лишь медленно убивает их расу. Но Прайм и его приближённые не хотели даже слушать о переговорах. Более того, несколько раз Кап был на волосок от трибунала за «пораженческие настроения». Только его былые заслуги и верность в старых войнах спасали от расстрела. Джетфайр тогда был одним из немногих, кто открыто поддержал Капа в его мирных инициативах. Они оба видели, как война пожирает их собственный народ, но никто не хотел останавливаться. — А к тебе я пришёл, чтобы попросить совета. Ты всегда умел смотреть на вещи шире, чем другие. Ты не ослеплён амбициями, как Гримлок, и не поглощён жаждой власти, как Прайм. Ты видишь картину целиком. Поэтому я здесь.
Джетфайр крепко задумался. Его процессоры лихорадочно перебирали варианты. С одной стороны, он не верил, что у их марионетки есть свои собственные планы. Рэтчет слишком тщательно проводил свои эксперименты, а Виктория казалась идеальным воплощением его хирургического вмешательства. Но с другой стороны… если Кингсли действительно что-то замышляет против Автоботов… Если у неё есть своя игра, в которой нет места преданности Прайму… Тогда это открывало совершенно иные перспективы. Джетфайр вспомнил все жертвы, все смерти, все разрушенные миры. Он вспомнил как предал свою семью, Сикеров. Он думал, что если откроет секрет Темного Энергона Прайму, это остановит войну... но в итоге это привело к уничтожению Кибертрона.
И в этот момент перед его внутренним взором всплыл план, который он годами вынашивал в тайне от всех. План, который он не смел даже полностью сформулировать в собственных мыслях. Если верхушка Автоботов исчезнет или ослабнет, то можно будет заключить перемирие. Десептиконы и люди не захотят продолжать резню, если у них будет шанс на мир. Но чтобы сделать это, нужно либо уничтожить верхушку, либо заставить их пойти на уступки. И если Виктория Кингсли - трещина в этой системе… Её можно использовать.
— Думаю, для начала нужно провести разведку. — медленно произнёс Джетфайр, глядя куда-то в пустоту.
— Разведку? — переспросил Кап, приподняв бровь. Его голос стал заинтересованным, но осторожным, как у учёного, увидевшего новый образец породы.
— Мы должны точно узнать, порвались ли у марионетки ниточки. — начал объяснять Аэробот, вставая с кресла. — Узнать, кто она на самом деле: цепной пес ботов или разумная девушка, которая ведёт собственную игру. Если она действительно вышла из-под контроля, если она планирует уничтожить Прайма… то возможно, мы сможем заключить с ней обоюдовыгодный союз.
— Союз? — переспросил Кап, и тут его брови взлетели вверх от шока, когда он понял, куда ведёт Аэробот. — Ты хочешь сказать…
— Тихо, у стен есть уши. — сказал Джетфайр, с опаской оглядываясь на дверь. Он понизил голос до едва различимого шёпота. — Кап, пойми простую вещь. Если Прайм узнает о том, что мы с тобой даже сомневаемся в его стратегии, - нас сотрут в порошок. Если Кингсли действительно предательница, и если она достаточно умна, чтобы скрывать свои истинные планы, то она может стать тем тараном, который сокрушит его режим изнутри. А мы с тобой, вместо того чтобы погибнуть в бессмысленной войне, сможем подхватить обломки и построить новый порядок. Порядок, в котором не будет этой вечной бойни.
Кап посмотрел на него с тяжестью в глазах. Он явно не ожидал, что Джетфайр зайдёт так далеко. Но в глубине его оптических сенсоров мелькнул огонёк - то ли одобрение, то ли страх.
— Ты всегда был умнее, чем хочешь казаться. — наконец сказал Кап, медленно кивая. — Хорошо. Я принимаю твой совет. Но разведка - это моя работа. Мои ученики - Роуг и Проул - они молоды, глаза у них не затёрты. Я отправлю их присмотреть за Кингсли. Если она что-то замышляет - они заметят.
— Только напомни об осторожности. — предупредил Джетфайр, похлопав друга по плечу. — Если Кингсли обнаружит слежку, она устроит такое, о чем мы оба будем очень сожалеть. Эта женщина способна на всё.
Кап усмехнулся, но улыбка получилась натянутой: — Я своих учеников посылал в более опасные передряги, чем наблюдение за одной человеческой киборгиней. Не переживай.
Он направился к выходу, но остановился возле двери. Его спина, покрытая старыми шрамами, вдруг показалась Джетфайру очень уставшей. Кап стоял так несколько секунд, словно собираясь с силами, а затем, не оборачиваясь, тихо произнёс: — Джетфайр, ты же понимаешь, что то, что мы делаем, это предательство? Если кто-нибудь узнает об этом разговоре, нас обоих ждёт мучительная и очень долгая смерть.
Джетфайр на секунду закрыл глаза. Перед его внутренним взором начали проноситься погибшие товарищи. Бесконечные сражения, где каждый день кто-то умирал, а Прайм лишь отправлял новые отряды на верную гибель. Он вспомнил молодых ботов, которые верили в великую цель, а вместо этого стали пушечным мясом для амбиций одного меха.
— Кап… — после долгой паузы начал Аэробот, и его голос дрогнул, но затем наполнился стальной решимостью. — Ради Прайма и его амбиций мы предали своих товарищей. Мы позволили ему убедить нас, что победа важнее чести, что цель оправдывает любые средства. И посмотри, куда это нас всех привело. Наш родной мир превращён в мёртвую пустыню, а он не собирается останавливаться. Он будет продолжать воевать с Десептиконами, будет жертвовать своими же солдатами, пока от нашей расы не останется лишь горстка безумцев. Поэтому, если мы хотим не просто выжить, но и остановить эту бесконечную войну, мы обязаны использовать любые средства для этого. Даже если эти средства горькие. Даже если придётся запачкать руки в крови тех, кого когда-то называли нашими товарищами.
Он сделал шаг вперёд, к двери, и встал всего в нескольких метрах от Капа.
— Я не знаю, правильно ли мы поступаем. — продолжил он. — Я не знаю, сможем ли мы когда-нибудь простить себе этот выбор. Но я знаю одно: если мы ничего не сделаем, то будем такими же чудовищами, как и те, кого мы презираем. Мы будем просто марионетками Прайма до конца наших искр. А я не хочу умереть, так и не попытавшись что-то изменить.
Кап молчал почти минуту. Он стоял, опустив плечи, и казалось, что годы бесконечных сражений легли на его корпус тяжелее обычного. Наконец он чуть заметно кивнул, даже не оборачиваясь, и тихо ответил: — Да уж. Иногда, чтобы спасти мир, нужно сначала разрушить его привычные устои. Ладно, Джетфайр. Я буду держать тебя в курсе. Но помни: если всё провалится, последнее, что мы увидим, - это глаза Арси перед тем, как она разберёт нас на детали.
— Я это видел уже много раз в своих кошмарах. — усмехнулся Аэробот. — Так что не беспокойся. Я привык.
Кап едва слышно хмыкнул, поднял руку в прощальном жесте и вышел за дверь, которая с мягким шипением закрылась за ним. Джетфайр остался один в тишине лаборатории. Он повернулся к доске с фотографиями Рейвен, но на этот раз его взгляд упал на старый снимок Кибертрона. На голубую планету, которую он когда-то любил и которую своими руками помог разрушать.
Он тяжело опустился в кресло и, глядя на пустую чашку с остатками топлива, тихо произнёс, обращаясь то ли к себе, то ли к призракам прошлого: — Как же мы докатились до этого? Наверное, когда-то мы все просто хотели лучшего будущего. А теперь будущее - это лишь вопрос того, кто переживёт следующий цикл.
Он надолго замолчал, не сводя взгляда с далёкого изображения родной планеты. Где-то там, в той голубой бездне, ещё теплилась надежда на то, что война когда-нибудь закончится. И он решил, что сделает всё, чтобы эта надежда не умерла.
***25:08:2018 - кают-компания Цитадели
— Итак, дамы и господа, — начала Виктория, безупречным жестом оправляя юбку. — время подвести итоги. Я хочу услышать не только отчёты, но и ваши предложения. Мы не можем позволить себе роскошь топтаться на месте.
Глава Легиона сидела на диване в кают-компании «Цитадели», и даже в расслабленной позе чувствовалась стальная пружина. Её зелёные кибернетические глаза пробегали по лицам присутствующих, отмечая каждую деталь: кто как сидит, кто что скрывает, кто уже успел заскучать. Сегодня вместо боевой брони она надела строгую женскую форму - правда, чёрного цвета. Облегающий комбинезон с серебристыми вставками, юбка до колен, туфли на высоком каблуке.
Голограмма Фарброса по обыкновению зависла справа от дивана, скрестив руки на груди. ИИ никогда не упускал возможности присутствовать на советах: даже если он не говорил, его присутствие действовало на остальных дисциплинирующе.
В кресле у стены развалился Симмонс, закинув ногу на подлокотник и лениво вращая в пальцах стилус от планшета с вечной полуулыбкой на лице. Сайлас, напротив, сидел так прямо, что казался высеченным из гранита - руки сложены на груди, лицо непроницаемо, взгляд устремлён в точку чуть выше плеча Виктории. Леннокс стоял, слегка опираясь на спинку стула, и его шрам на щеке поблёскивал при свете панелей. Роберт нетерпеливо барабанил пальцами по столу, будто только и ждал, когда можно будет сорваться с места и врезать кому-нибудь. Шарлотта с идеально прямой осанкой держала планшет перед собой, чуть щурясь и то и дело делая пометки. Джун, главный медик, сидела с мягкой улыбкой, но в тёмных глазах читалась усталость - последние дни в лазарете были тяжёлыми. Луис устроился в углу, поджав под себя одну ногу, и то и дело бросал колкие комментарии куда-то в пространство.
Чуть поодаль, ближе к столу, расположились трое учёных. Кейд нервно перебирал какие-то цифры на своём терминале. Джошуа то и дело бормотал себе под нос длинные формулы, записывая их в карманный блокнот. А Николина... решила проявить креативность. Вместо положенной тёмно-синей юбки до колен на ней была мини-юбка, чулки в сетку, а верх форменной рубашки расстёгнут на две пуговицы больше, чем позволял устав. Она сидела с идеально прямой спиной, но наклонялась то влево, то вправо, словно выбирая, кому из присутствующих мужчин отправить очередную улыбку. Сайлас, Леннокс, Роберт, Кейд, Джошуа и Фарброс никак не реагировали на её выходки. Зато Луис и Симмонс откровенно косились, с ухмылками переглядываясь. Джун и Шарлотта едва сдерживали раздражение. Виктория была выше этого. Почти. Она поймала себя на том, что уже третий раз за последние пять минут её взгляд соскальзывает на длинные ноги Николины, и это начинало выводить её из себя. Девушка, словно чувствуя это, медленно закинула ногу на ногу, покачивая туфелькой на высоком каблуке, и, перехватив взгляд Виктории, кокетливо подмигнула. Уголок рта главы Легиона дёрнулся, но она сжала челюсти и взяла себя в руки.
— Кто будет первым? — спросила Виктория, краем глаза всё ещё видя, как Николина поправляет прядь волос.
— Позвольте мне, мэм. — по-военному отчеканил Леннокс, выпрямившись и дождавшись кивка, — Я начну с итогов операции «Цербера». — Он активировал голографический экран - по воздуху поплыли синие точки, карта Испании, отчёты о боях. — За месяц мы вскрыли все крупные ячейки культа «Лос-Иллюминадос» на Пиренейском полуострове. Девяносто процентов их инфраструктуры уничтожено: склады, лаборатории, убежища, даже подземный молитвенный дом в Севилье. В каждом убежище мы находили инкубаторы паразитов Лас Плагас. Суммарно мы спасли двести тридцать одного человека - мужчин, женщин, детей. И, разумеется, мы взяли пленных. Старшие члены культа, те, кто не успел взорвать себя или мутировать, заговорили быстро. Особенно когда поняли, что мы Легион. Собранный компромат - это золотая жила: связи с местными политиками, схема финансирования, а также полное досье на лидера культа Осмунда Саддлера.
— Отличная работа, Уильям. — кивнула Виктория и перевела взгляд на Роберта, который уже подпрыгивал, как борзая перед стартом. — Роберт, ты что-то хотел сказать?
— Так точно, мэм! — выпалил Роберт, вскакивая и чуть не опрокинув стул. — Мэм, разрешите мне в следующий раз с Уилом в поле? А то я, как та собака на цепи, весь извёлся. Я сижу на полигонах, тестирую новый Найтмер, который нам прислали из отдела вооружений, а его рука начинает клинить. Я её разобрал, собрал, смазал - опять клинит. Я уже собирался её об стену, но потом вспомнил, что это казённое имущество.
— Роберт, — мягко сказала Виктория, — ты лучший специалист по оружию, и мне нужен именно твой отчёт о том, почему она клинит, а не твоё желание пострелять по живым мишеням. Это тоже работа.
— Ну а можно хоть на один вылет? — не унимался Роберт. — Я же не просто механик, а пилот. Вот попадутся нам какие-нибудь культисты с новыми биопаразитами - я на месте разберусь, что к чему, а потом расскажу вам.
Симмонс, не меняя своей развалившейся позы, фыркнул: — Роберт, ты главное не забудь, что мы - Легион, а не охотники за трофеями. Тебе надо просто сидеть и делать свою работу, а не рваться в бой, как молодой кобель.
— А ты вообще молчи, — огрызнулся Роберт, — ты в последний раз на полигоне был когда? Когда тебя там чуть не разорвало на куски из-за того, что ты не проверил детонатор.
— Это был низкий удар, — притворно оскорбился Симмонс, — и я тебе уже десять раз объяснял: детонатор был новый, просто партия бракованная.
— Джентльмены, — вмешалась Шарлотта, поправляя очки, — может, мы перейдём к делу, а не будем выяснять, чей вклад в общее дело больше? У меня тоже есть информация по Саддлеру.
— Именно, — сказала Виктория, заставляя обоих замолчать ледяным взглядом. — Шарлотта, что с поисками этого «лидера культа»? Леннокс намекнул, что досье собрано. Так давай его применим.
— А вот тут... возникла небольшая проблема. — Шарлотта вывела на экран репортаж новостного канала. На нём - разбившийся чёрный внедорожник, дым, лица полицейских. Крупный заголовок: «Авария унесла жизнь известного филантропа и бизнесмена. Обстоятельства гибели выясняются». — Это официальная версия. По нашим данным, за несколько дней до «аварии» Саддлер перевёл крупные суммы на оффшорные счета, скорее всего связанные с «Амбреллой».
— Дай угадаю, — хмыкнул Симмонс, не меняя позы. — он решил, что если официально «умрёт», то мы оставим его в покое? Какая наивность. С каких пор мы бросаем дело только потому, что подозреваемый нарисовал себе фейковую смерть? Это же классика.
Виктория постучала пальцем по подлокотнику дивана, обдумывая информацию. В её глазах промелькнул зеленоватый огонёк - отражение кибернетических импульсов. — Значит, так. Шарлотта, поднимай всех своих агентов в Европе. Саддлер может прятаться где угодно, но без своего культа он - просто богатый испуганный человек. Просчитай все возможные маршруты ухода, займись банковскими переводами - если он выведет деньги в наличку, это займёт время, и мы засечём.
— Вас поняла, мэм. — ответила Шарлотта, быстро внося данные в планшет. Её пальцы двигались механической точностью, но в голосе проскальзывала усталость - она неделю почти не спала, координируя действия агентов по всей Европе. — Я уже запустила коптеров-шпионов во всех его поместьях, через которые мы могли бы нащупать ниточку. Пока, правда, глухо - ни одного выхода на связь, ни одного передвижения.
Она помолчала, поправила очки, словно собираясь с мыслями, а затем, подняв взгляд на Леннокса, добавила:— И кстати, по поводу «Амбреллы». Уильям, согласно твоему отчёту, члены культа использовали высокотехнологичное оружие. Это не было похоже на то, что можно купить на чёрном рынке или украсть с военного склада. Слишком уж системно, слишком качественно. Я хочу понять - это была разовая поставка для них, или мы имеем дело с целой логистической цепочкой?
— Это правда. У культистов был целый арсенал, который не у каждого государства есть. — ответил командир «Цербера», и его лицо стало мрачным. Он машинально провёл ладонью по шраму на щеке, как делал всегда, когда вспоминал тяжёлые бои. — Помимо этого, эти ублюдки мутируют в почти неубиваемых уродов - мы насчитали четыре типа изменённых. — он медленно загибал пальцы, — У некоторых из них шипы прямо из спины росли, и они могли метать их, как копья. Другие, наоборот, были покрыты хитиновой бронёй, которую не брала даже плазма. Третий тип - быстрые, как молния, с длинными языками, которые могли достать до цели через двадцать метров и оторвать голову одним движением. А одного вообще нельзя было убить иначе, чем отрубив голову и подорвав гранату уже после этого - он восстанавливал даже такие раны, как пробитая грудная клетка. Мы потратили на него целый магазин из крупнокалиберной винтовки, а он всё равно вставал. Только когда я сам подскочил и снёс ему голову, а потом бросил гранату в обезглавленное тело, оно наконец перестало дёргаться.
— Чёрт. — выдохнул Роберт, сжимая кулаки. — И как вы вообще с ними справились? Я бы на твоём месте приказал отступить.
— Мы не могли отступить. — горько усмехнулся Леннокс, — В той местности была деревня и если бы отступили, они бы вырезали её. Пришлось драться в рукопашной, где их преимущество в регенерации сходило на нет - если разорвать их на части, они не так быстро собираются обратно. Мои ребята резали их, жгли огнемётами, дробили в кашу. Но даже при этом, — он снова сжал кулаки, и в его голосе послышался металл, — я потерял двадцать человек, включая двух Фантомов. Их тел мы не нашли - только куски брони и крови. И я хочу знать, кто снабжал этот культ, — почти прорычал он. — Потому что когда я найду этого человека, я заставлю его пожалеть, что он вообще родился на свет.
Сайлас, который всё это время молча сидел с непроницаемым лицом, наконец подал голос, обратившись к Фарбросу: — Что показала экспертиза? Ты же проанализировал образцы оружия и брони, которые удалось захватить. Есть ли заводские клейма, серийные номера, уникальные маркировки? И куда они ведут?
Фарброс, чья голограмма слегка мерцала от напряжения вычислений, медленно развёл руками, создавая эффект драматической паузы.
— Думаю, я не удивлю вас, сказав, что это оружие предназначено... для ЧВК «Тайгер». — Он скривил губы, будто пробуя на вкус неприятное слово. — Официально всё это оружие числится в тюрьме Нова Проспект и используется охраной для подавления бунтов. На каждой партии стоит заводской номер, который сходится с накладными, подписанными лично старшим надзирателем тюрьмы Хьюго Стрейнджем. Но если проверить накладные тюремных складов, окажется, что за последние полгода было списано гораздо больше стволов, чем официально. Они просто «теряются». — Фарброс помолчал и добавил: — Причём «теряются» не только винтовки и броня. Я проанализировал маяки движения грузовых самолётов, которые прилетают на остров. Скорость разгрузки, количество контейнеров - всё это в три раза превышает то, что нужно для обеспечения тюрьмы. И почти треть контейнеров уходит не на склад, а куда-то вниз, под землю. Только там нет никаких официальных шахт или тоннелей.
— Теперь мы можем с уверенностью сказать, что старший надзиратель тюрьмы, Хьюго Стрейндж и его ЧВК работают на Амбреллу. — сказала Джун, и в её голосе прозвучала неприкрытая ненависть. Она даже побледнела, сжав пальцами край планшета. — А также используют заключённых тюрьмы для своих ужасных экспериментов. Я видела документы, которые добыл Цербер: там были списки заключённых, которые «умерли» в тюрьме за последние два года. Больше трёх тысяч человек. И у каждого - подпись Стрейнджа об утилизации тела. Но если судить по тому, что мы обнаружили среди мутантов, эти тела не были утилизированы. Их использовали как материал для опытов. Люди поступали в тюрьму здоровыми, а через месяц умирали от «сердечной недостаточности» - и в морге не оставалось ничего. Только кровавые пятна.
— Чудовищно. — прошептала Шарлотта, поправляя очки. — И всё это - под носом у международного сообщества. Никто не замечает, потому что тюрьма - это «чёрная дыра» для прав человека.
— Итак, поскольку множество нитей ведут в эту тюрьму, думаю, пришло время мне навестить профессора Стрейнджа. — сказала Виктория, таким тоном, что у всех присутствующих пробежали мурашки. Она не повысила голоса, не сделала угрожающего жеста - просто произнесла эти слова так, будто решала, что ей на завтрак съесть пару тостов. Но каждый в комнате понял, что для Хьюго Стрейнджа она сейчас вынесла смертный приговор.
— Фарброс, что нам известно об этой тюрьме? — спросила она, откидываясь на спинку дивана и складывая руки в замок.
Фарброс, повинуясь мысленной команде, вывел голограмму тюрьмы, разворачивая перед собравшимися объёмную карту Средиземного моря. Холодный синеватый свет залил каюту. В центре проекции, на небольшом острове, подсвечивалась массивная крепость, окружённая водой со всех сторон. ИИ увеличил масштаб, и все увидели сторожевые башни, автоматические турели, патрульных мехов, дронов, вертолётные площадки и сотни камер наблюдения. Тюрьма напоминала гигантского каменного осьминога, раскинувшего щупальца укреплений по всему периметру острова.
— Тюрьма Нова Проспект находится в центре Средиземного моря. — начал Фарброс, совершая плавное вращение модели. — Само по себе расположение уже делает её практически неприступной. Вокруг неё установлены минные поля на воде, подводные сенсоры, акустические детекторы, а по всему периметру дна - оптоволоконные сетки, реагирующие на любое движение. Попасть туда можно только по воздуху - и то, если есть соответствующий код доступа, который меняется каждые шесть часов. Охраной занимается ЧВК «Тайгер», оснащённой самым современным вооружением Европы. Руководит ЧВК Хьюго Стрейндж, являющийся по совместительству старшим надзирателем тюрьмы. Численность заключённых составляет пятьдесят тысяч человек. Численность ЧВК - сто тысяч человек. За всё время существования никто не смог сбежать оттуда, а также проникнуть внутрь. Взломать её удалённо невозможно.
— Это мы слышали в отчёте Шарлотты. — напомнила Виктория, и в её голосе прозвучало нетерпение. — Есть что-то новое?
Фарброс на мгновение замер - его голограмма даже потускнела, словно он чувствовал упрёк. Затем он продолжил, увеличив масштаб так, что стали видны детали внутреннего двора: — Тюрьма представляет собой четырёхэтажное здание. — он показал верхние уровни. — Это, разумеется, официально. А я на сто процентов уверен, что Нова Проспект прошёл тайную модернизацию и наверняка имеет подземный или подводный этаж. Точнее, несколько этажей. Судя по данным потребления электроэнергии, которые я получил через спутник-шпион, там работает оборудование, которое в десять раз мощнее, чем нужно для тюремных мастерских. Кроме того, я заметил странные сигнатуры от грузовых лифтов, опускающихся на глубину более трёхсот метров.
— Наверняка именно там и ведутся разработки нового оружия для Амбреллы. — предположил Роберт, почесав подбородок. — Удобно иметь «добровольцев» под боком. Пятидесяти тысяч человек хватит на десятки тысяч экспериментов. И никто не задаст вопросов, если они «погибнут при попытке к бегству».
— И наверняка там находится вся, или почти вся, информация о планах Амбреллы. — сказал Сайлас, прищурившись. Его глаза, обычно холодные и пустые, сейчас горели почти хищным огнём. — Если мы сможем добраться до серверов Стрейнджа, мы получим не только данные о его операциях, но и связи с другими объектами корпорации. Это может стать поворотным моментом в войне против «Амбреллы».
— Осталось только понять, как туда проникнуть. — сказал Симмонс и с ухмылкой посмотрел на Викторию. — Это будет задачей со звёздочкой, даже для вас, мэм. Ну, если мы не хотим поднять на уши всю Европу. Хотя, если вы захотите просто прилететь туда на вертолёте и попросить Стрейнджа открыть дверь, я могу посмотреть, как долго продержится шоу.
Виктория не ответила на его укол, но в углу её рта мелькнула едва заметная усмешка. Какое-то время она молча изучала укрепления, прослеживала траектории патрулей, смотрела на турели.
— Ничего я люблю сложности. — ответила Виктория с улыбкой, откинувшись на спинку дивана. — Чем сложнее задача, тем лучше награда, а в нашем случае информация об «Амбрелле» - это то, ради чего нужно как следует попотеть. — Она окинула взглядом собравшихся, и в её глазах мелькнул знакомый всем азарт, тот самый, который обычно предшествовал чему-то безумному.
— Я надеюсь, ты не собираешься устраивать прямой штурм тюрьмы? — решила уточнить Николина. Она сидела на краю кресла, закинув ногу на ногу, и слегка закусила губу, что было для неё признаком настоящего беспокойства. Она машинально поправила миниюбку, хотя прекрасно знала, что все в этой комнате давно перестали обращать внимание на её внешний вид. — Я знаю, что ты киборг и можешь выдержать многое, но если в тюрьме проводят эксперименты над паразитами, то там могут быть Прото-солдаты, Штрассе... или Дефстроук.
При упоминании наёмника по комнате словно прошёлся холодный ветер. У Виктории на долю секунды дёрнулся уголок губ - фантомная боль в левом глазу, давно стала напоминанием о той встрече.
— Николина, можешь не переживать. — сказала Виктория, и её голос, несмотря на лёгкий тон, прозвучал твёрдо как сталь. — Входить через парадный вход я не намерена. У меня нет ни малейшего желания проверять, насколько хорошо охрана Стрейнджа умеет стрелять по движущимся целям. — Она сделала паузу, обвела взглядом карту на голограмме, которую Фарброс услужливо оставил в центре комнаты, и спросила, обращаясь больше к Шарлотте, чем ко всем остальным: — В тюрьме находится сто пятьдесят тысяч человек. Их нужно кормить. Как именно осуществляется доставка продуктов?
Шарлотта, которая как раз поправляла очки на переносице, ухмыльнулась и увеличила один из участков - ту самую площадку, куда приземлялись грузовые вертолёты.
— Их доставляют по воздуху в специальных контейнерах. — ответила она, победно зыркнув на остальных. — Каждый день в шесть утра и в шесть вечера к острову прилетают двадцать грузовых «Волкаров» из Ливорно. Они садятся на площадку за пределами внутреннего периметра, затем контейнеры на автоматических тележках завозятся на территорию кухни через герметичный шлюз. Охрана не досматривает еду - только сканирует контейнеры на предмет взрывчатки и радиации. Продукты поступают прямо со складов компании-поставщика, которая работает с ЧВК уже десять лет. Никто не ожидает, что под паллетой с замороженной курицей может оказаться шпион.
Виктория довольно кивнула.
— Отлично. — сказала она и развернулась к двум учёным, которые скромно сидели в дальнем углу, ожидая, когда их позовут. На их лицах читалось предвкушение, а на столе перед ними уже был выведен на планшет новый файл с грифом «Совершенно секретно». — Кейд, Джошуа, — Виктория обратила на них внимание, а на её лице появилась та самая ухмылка, от которой у новобранцев подкашивались колени, а старые враги молились, чтобы их смерть наступила быстро. — Надеюсь, вы смогли создать подходящий ответ Прото-солдатам?
Кейд, едва сдерживал нетерпение. Он вскочил с места, поправил ремень с инструментами и торжествующе вывел на голопроектор трёхмерную модель необычной катаны.
— Вам понравится, мэм. — сказал он, и его голос дрожал от гордости. — Представляю вам «Минуано» - новейший высокочастотный меч, разработанный специально против сверхбронированных целей. Проанализировав броню Прото-солдата, которого вы, с огромным трудом, смогли убить, — при этих словах он слегка виновато покосился на Викторию, но та лишь махнула рукой, мол, не обращай внимания, — мы создали клинок, способный вибрировать на сверхвысоких частотах, разрушая атомарные связи практически любого материала. Титан, керамика, кибертронская кожа - для него это как масло. Мы даже добавили режим перегрева клинка: при касании с целью он выделяет дополнительную тепловую энергию, позволяя буквально плавить броню, не встречая сопротивления.
— Вау. — присвистнул Симмонс, подавшись вперёд. Он с интересом разглядывал голограмму, а его пальцы невольно потянулись, чтобы погладить несуществующую рукоять. — А что с ножнами? Я так понимаю, там есть какой-то секрет?
Джошуа усмехнулся, и от этой усмешки всем стало не по себе - обычно так выглядит изобретатель, который только что сумел превзойти самого себя.
— В отличие от «Октанты», этот меч не складывается. Поэтому мы решили... улучшить ножны. — ответил он, а затем, взглянув на Кейда, кивнул ему. Тот запустил на голопроекторе видео, где один из Фантомов, тренировалась на площадке с «Минуано». Она выполняла сложные комбинации ударов, рубя голограммы врагов, двигаясь с почти неестественной грацией усиленного тела. Затем, как раз в тот момент, когда она закончила серию атак, Фантом вложила меч в ножны, что висели у неё на поясе.
На долю секунды ничего не происходило. Луис даже открыл рот, собираясь спросить «и что?», но тут же захлопнул его, потому что меч с резким свистом вылетел из ножен, как торпеда, врезавшись эфесом прямо в голову голографического врага. Голова на экране разлетелась на пиксели, а сам «враг» - массивный манекен с прочной бронёй, отлетел на несколько метров, пропахав пол учебного зала и врезавшись в стену с гулким грохотом. Фантом, телепортировалась, поймала меч за рукоять, не глядя, и убрала обратно в ножны, как ни в чём не бывало.
— Нихрена себе! — воскликнул Луис, вскакивая со стула и открыв рот от изумления. — А можно мне тоже такой меч? — Он уже представил, как эффектно будет доставать его из ножен и эффектно рубить фрукты.
Джун, которая всё это время внимательно изучала данные, покачала головой и достала из кармана небольшую сенсорную панель с показателями.
— Луис, подобное оружие могут использовать только киборги. — ответила она, сверяясь с цифрами, и поцокала языком. — Расчётная отдача при вылете меча из ножен составляет приблизительно четыреста килограммов на квадратный сантиметр. Ударная нагрузка превышает допустимые пределы для обычной костной ткани человека. Даже в броне, даже с экзоскелетом, тебе просто вырвет руку из сустава, а заодно сломает рёбра прикладом отдачи. Плюс частота вибрации требует постоянной связи с нейроинтерфейсом киборга, чтобы не потерять контроль над лезвием. Так что, увы, это игрушка только для усиленных.
— Облом. — разочарованно протянул Луис, усевшись обратно и скрестив руки на груди. Он не собирался становиться киборгом, как все остальные здесь. — Но выглядит круто. Есть что-то попроще, чтоб я почувствовал себя крутым парнем без риска остаться без руки?
— Разве тебе мало дробовика с разрывными снарядами? — усмехнулся Леннокс. — Или ты забыл, как в прошлом месяце выбил дверь зарядом шириной в телевизор?
Луис смущённо потёр затылок и решил больше не спорить.
Виктория, тем временем, уже встала с дивана и подошла к голограмме меча. Её глазные импланты слегка светились, а в них отражался красный клинок. Она явно пыталась сдержать нетерпение, сильно напоминающее ребёнка, которому показали новую игрушку, но сдержать его было сложно.
— Отличная работа, господа. — произнесла она наконец с довольной улыбкой, которая, впрочем, у любого нормального человека вызвала бы мурашки. В её интонации слышалось то самое предвкушение, которое обычно появляется перед тем, как она начинает «веселиться» на задании. Она представила, как впервые «пробует» этот меч на прочном панцире Прото-солдата, и огоньки в её глазах вспыхнули ярче. — Теперь я вскрою Нова Проспект, как консервную банку.
— Виктория, ты не сможешь в одиночку уничтожить тюрьму, это самоубийство, даже для тебя. — предостерег её Фарброс. Его голос в этот раз звучал не с ноткой сарказма, а с вполне ощутимым беспокойством. — Я напоминаю: это стелс-миссия. Тебе нужно только добраться до Стрейнджа, вытащить его из кресла и заставить раскрыть все данные о лабораториях «Амбреллы». И желательно сделать это тихо. Если ты начнёшь вырезать полтюрьмы, поднимется сигнал тревоги, и через пятнадцать минут за тобой будут гнаться сто тысяч охранников и Найтмеры, а в худшем случае Прото-солдаты и мутанты. И думать о том, что ты неуязвима, - это ошибка.
— Знаю, знаю, Фарброс. — сказала со скукой Виктория, махнув рукой, словно отгоняла назойливую муху. — Никаких лишних убийств. Только стелс. — Она сделала паузу и тут же с ухмылкой добавила: — Но если меня засекут... то это уже будет не стелс. А если не стелс - то план можно пересмотреть.
Симмонс хмыкнул и обменялся взглядом с Сайласом. Роберт покачал головой, стараясь скрыть улыбку. Джун закрыла глаза ладонью, будто предчувствуя катастрофу.
— Знаете, в подобные моменты я вспоминаю, что вообще-то Виктория, несмотря на благую цель, - та ещё психопатка, помешанная на убийствах. — тихо произнесла Николина, глядя, как Виктория уже изучает тактические характеристики меча, невольно облизывая губы. Даже сама Николина, прошедшая через не самые приятные испытания, не была застрахована от мурашек, пробегающих по коже при взгляде на свою начальницу в таком настроении.
Остальные молча, но синхронно кивнули. Это было единственное, что они могли сделать в ответ на фразу, которую давно каждый думал про себя, но вслух произносил только новичок. Фарброс издал электронный вздох, который у ИИ звучал как эквивалент человеческого «начала через жопу».
— Ты что-то сказала, Николина? — спросила Виктория с мягкой улыбкой, от которой у девушки по спине пробежал холодок, а в горле пересохло. Это была не просто улыбка - это была улыбка хищницы, которая услышала шорох в кустах и уже решила, что сегодня будет ужин. Николина прекрасно знала: Виктория слышала каждое слово, включая и то, что было сказано шёпотом, и то, что было произнесено едва ли не мысленно. Эта улыбка была местью. Местью за все те намёки, за игривые взгляды, за короткие юбки, которые Николина надевала, за то, как она прикусывала губу и наматывала локон на палец, когда разговаривала с ней. Виктория ненавидела этот флирт потому, что он отвлекал её от работы. Поэтому сейчас она намеренно растягивала паузу, давая Николине возможность прочувствовать всю глубину своей ошибки.
— Э... да, мэм. — выдавила Николина, и её голос дрогнул. Она быстро опустила взгляд, поправила и без того идеально сидящую на ней комбинезон с декольте, которое, казалось, было создано исключительно для того, чтобы выбивать из равновесия. Тряхнув головой, она взяла себя в руки и, собравшись с духом, вывела на голопроектор объёмную модель пары перчаток. Перчатки выглядели агрессивно: тёмно-серый металл, светящиеся голубые вставки по костяшкам. — Я смогла закончить проект гравиперчаток с кинезис-модулем. Это прототип, но он полностью функционален.
Леннокс, который до этого молча сидел в углу, поигрывая ножом, подался вперёд. Его глаза, обычно холодные и пустые, загорелись любопытством, а на лице появилась лёгкая заинтересованная усмешка. Он отложил нож, который тут же воткнулся в стол, и спросил низким голосом, в котором чувствовалась неподдельная заинтересованность: — И что они могут сделать?
Николина вместо ответа лишь усмехнулась, и в её глазах появился тот самый азарт, который бывает у изобретателя, когда он показывает свою игрушку публике. Она развернула голограмму, увеличила экран и запустила видео. На голограмме появилась сама Николина в мини-платье чёрного цвета, которое едва прикрывало её бёдра, на высоких каблуках, с идеально уложенными волосами. Виктория при виде этого закатила глаза так сильно, что, казалось, это движение было слышно. Она ничего не сказала, но красноречиво поджала губы и скрестила руки на груди. Шарлотта сидевшая рядом, тихо фыркнула в кулак, но под строгим взглядом Виктории тут же сделала серьёзное лицо, будто ничего не произошло.
На видео Николина - голограмма двигалась плавно, как в кино, - надела гравиперчатки. Они сели на её изящные руки, как влитые. Она подошла к огромному контейнеру, размером с небольшой грузовик, который стоял на испытательном полигоне. Рядом с ним стояли несколько бойцов в защитных костюмах, явно готовые в любой момент выдернуть её из-под груза, если что-то пойдёт не так. Николина на видео подмигнула камере, затем медленно, театрально подняла руки ладонями вверх. Из раструбов на тыльной стороне перчаток вырвались едва заметные голубоватые волны, воздух вокруг них задрожал, словно над раскалённым асфальтом летом, и контейнер, который, как было написано на табличке, весил ровно одну тонну, оторвался от земли. Он висел в воздухе, раскачиваясь, как будто его кто-то держал на невидимых нитях.
— Как можете видеть, я смогла поднять контейнер, массой в тонну, без каких-либо усилий. — с гордостью произнесла Николина, но в голосе её сквозило напряжение: она всё ещё ждала вердикта Виктории. Она жестом перемотала видео вперёд. На кадрах Николина, не меняя положения рук, плавно повела ладонями в сторону стены, и контейнер, послушный её воле, с ускорением полетел туда. Он врезался в бетонную стену испытательного полигона с таким грохотом, что динамики на кают-компании затрещали, а по углам экрана на долю секунды появилась надпись «ВНИМАНИЕ: ПРЕВЫШЕНИЕ ДОПУСТИМОЙ НАГРУЗКИ». Бетонные блоки разлетелись на куски, а контейнер смялся, как фольга. Пыль осела, и наступила тишина.
— Использован принцип поля Тесла. — продолжила Николина, жестом сворачивая видео и выводя на экран технические схемы. Она почувствовала, что страх отпускает, а голос становится увереннее. — С помощью кинезис-модуля, мне удалось создать энергетическую волну, точнее, локальное искусственное гравитационное поле. Оно захватывает объект и фиксирует его в пространстве, позволяя мне манипулировать им с точностью до миллиметра. Максимальная расчётная масса захвата - десять тонн. Причём это не просто грубая сила, я могу буквально щипчиками взять иголку из стога сена, не повредив ни одной травинки, если потребуется.
Симмонс присвистнул. Он вскочил со своего места и подошёл к голограмме, тыкая пальцем в сервоприводы.
— А можно применить это против человека? Ну, там, сжать его в шар, или швырнуть в стену с такой силой, чтобы он превратился в лепёшку? А можно сделать так, чтобы он летел, но не по прямой, а по дуге, чтобы красиво было? — он размечтался, явно представляя себя на поле боя.
— Против человека - да, но на это тратится больше энергии, так как нужно поддерживать сложную биологическую структуру в стабильном поле. Возможно, даже разорвать человека пополам, если приложить усилие. — ответила Николина и на мгновение замолчала, поджав губы. — Но приоритетное применение - бронированные цели и тяжёлые объекты, которые нужно переместить или обездвижить.
— Неплохо. — сказала Шарлотта сквозь зубы, признавая, что несмотря на её вызывающие наряды, эта девчонка действительно умна. — Но как вы решаете проблему отдачи? Насколько я знаю из физики, если ты поднимаешь тонну, то тонна давит на тебя.
Николина улыбнулась и покачала головой. Она ожидала этого вопроса.
— Поле Тесла компенсирует массу, а не противодействует ей. Мы не прикладываем силу, мы изменяем пространство вокруг объекта. Таким образом, я не чувствую веса вообще. Нагрузка идёт только на энергетическую ячейку. Но это ещё не всё. — продолжила Николина и запустила новое видео, и на этот раз на экране она стояла в лаборатории в обтягивающем комбинезоне, который больше напоминал второй слой кожи, с застёжкой-молнией, начинающейся от самого низа спины и уходящей куда-то вверх. Виктория снова закатила глаза, на этот раз сопровождая это тяжелым вздохом, но Шарлотта и Джун не сдержали тихого смешка. На видео Николина стояла перед столом, на котором был установлен небольшой мячик для гольфа. Она надела перчатки, но на этот раз активировала их иначе - вместо того чтобы поднимать волну, она медленно сомкнула ладони, словно ловила что-то невидимой и подбросила мячик. Мячик неожиданно замер в полёте, не упав на поверхность.
Николина, глядя на потрясённые лица собравшихся, продолжила: — Изучая ваши архивы, я наткнулась на упоминание устройства под названием «Иммобилайзер», которое использовалось для заморозки Найтмеров и кибертронцев во время битвы в Австралии. Технология показалась мне любопытной, но в оригинале она работала только на тех, в чьих жилах течёт энергон. Я решила повторить и миниатюризировать её, приспособив под формат перчаток. В итоге мне удалось создать стазис-модуль, который замедляет движение любого объекта до полной остановки. Правда, есть ограничение: я могу поддерживать поле всего десять секунд. Этого достаточно, чтобы добраться до врага или сменить позицию, но против толпы не хватит.
Луис, который всё это время следил за мячиком с открытым ртом, снова не сдержался: — А можно стазис применить к пуле в полёте? Или к гранате в воздухе? Это же буквально делает тебя неуязвимым!
Николина пожала плечами и кивнула: — Лучше использовать такой приём только для чего-то более габаритного, как граната. А вот от энергетических лучей стазис не поможет - они проходят сквозь поле, изменяя его структуру. Так что против лазеров бесполезно.
— Ну что ж. — сказала Виктория, наконец, оторвавшись от изучения голограммы, и в её голосе Николина с облегчением услышала нотки одобрения. Она кивнула Николине, и в этом кивке сквозило нечто большее, чем просто признание, - это был знак уважения. — Это хорошее изобретение. Как «Рейвен», гравиперчатки мне точно пригодятся в будущем. Теперь Прото-солдата не спасёт ни его толстая броня, ни регенерирующий паразит внутри, если он замедлится, а я успею подойти и вскрыть его «Минуано». Особенно учитывая, что кинезис и стазис можно комбинировать с моими кибернетическими системами. — Виктория встала с дивана и обвела взглядом кают-компанию. — Думаю, совещание окончено. Кейд, Джошуа, подготовьте броню и меч. Я хочу испытать его на полигоне прежде, чем поверну ручку громкости на полную. Шарлотта, Фарброс, подготовьте всю доступную информацию о ЧВК «Тайгер», тюрьме и Стрейндже: чертежи, расписания смен, данные на охранников, возможные маршруты эвакуации. Леннокс, я хочу, чтобы твой «Цербер» был готов выйти на охоту за «Амбреллой», как только я допрошу Стрейнджа. Всем всё ясно?
— Да, мэм. — ответили офицеры, слаженно отдавая честь. Роберт первым направился к выходу, за ним последовали Леннокс и Джун. Луис и Симмонс на мгновение задержалис, чтобы посмотреть на гравиперчатки, и Джун пришлось буквально выдернуть их за шкирку, чтобы увести. Шарлотта молча, без лишних слов, покинула кают-компанию. Последним вышел Фарброс, его голограмма демонстративно растворилась в воздухе, оставив после себя лёгкое электрическое потрескивание.
В кают-компании наступила тишина. Свет слегка приглушился, и единственным источником освещения осталась голографическая карта Нова Проспект, которая всё ещё висела над столом, отбрасывая синеватые тени на лица оставшихся двоих. Николина не двинулась с места. Она стояла у стола, опустив руки, и перебирала пальцами край своей формы, словно что-то решая для себя. Виктория, оставшись одна, медленно повернулась к Николине и вопросительно подняла бровь. Её глазные импланты мягко засветились зеленым, сканируя лицо девушки, словно пытаясь прочитать её мысли раньше, чем она успеет их озвучить.
— Ты хотела ещё что-то сказать, Николина? — спросила она, присаживаясь на диван и закидывая ногу на ногу. В её голосе не было угрозы, скорее лёгкое утомление. — Говори. Я не люблю, когда мои подчинённые стоят в дверях и переминаются с ноги на ногу. Если у тебя есть предложение или вопрос, выкладывай.
Николина вздохнула, подошла ближе и, чуть помедлив, опустилась на диван рядом с Викторией - на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её кибернетического тела. Она машинально поправила выбившуюся прядь волос, убрала её за ухо и, наконец, подняла глаза.
— Я хочу просто поговорить с тобой. — тихо сказала она.
Виктория слегка прищурилась, изучая Николину с нескрываемым подозрением. Она помолчала несколько секунд, давая девушке почувствовать неловкость паузы, и затем произнесла с лёгким раздражением, скрестив руки на груди: — Николина, если это очередной способ залезть ко мне в постель, то я уже говорила: меня не интересуют отношения, даже если это просто секс без обязательств.
— Нет... хотя если хочешь, можешь быть сверху. — сказала Николина томно, облизывая губы и стрельнув глазами. Она слегка наклонила голову, отчего её волосы скользнули по плечу, и на мгновение в её взгляде промелькнула прежняя игривость. Но заметив, как брови Виктории сошлись на переносице, а в глазах сверкнул опасный красный огонёк, девушка быстро подняла ладони в примирительном жесте. — Ладно, ладно, извини. Больше не буду. Честное слово. Могу поклясться Фарбросом, если это поможет.
Где-то в динамиках послышалось неодобрительное «Хм!», но никто не обратил на это внимания. Николина сделала глубокий вдох и стала серьёзной. Она опустила руки на колени, сцепила пальцы в замок, посмотрела в пол, а потом снова подняла взгляд на Викторию. В её глазах появилась настоящая тревога, которую она больше не пыталась спрятать за маской кокетства.
— Вообще-то, я заметила, что в последнее время ты стала слишком... раздражительной. — решилась она.
Виктория удивлённо подняла бровь. Она явно не ожидала такого поворота. Некоторое время она молча смотрела на Николину, обдумывая её слова, а затем медленно, с сарказмом ответила: — Раздражительной? Интересно, почему ты так решила? Может, дело в одной учёной, которая мне прохода не даёт и при каждой встрече пытается соблазнить меня или вывести из себя? Взять хотя бы вчерашний отчёт - ты что, специально выбирала то платье? Или оно само появилось в твоём шкафу с надписью "Надень меня, чтобы разозлить Викторию"?
Николина вспыхнула, но не опустила взгляда. Вместо того чтобы снова отшутиться, она упрямо покачала головой.
— Виктория, я серьёзно. — сказала она, и в голосе её зазвенели стальные нотки. — Я понимаю, что сейчас ты пытаешься перевести всё в шутку, но я действительно волнуюсь. Послушай, я пораспрашивала остальных - не в смысле, что мы сплетничаем у тебя за спиной, просто я вижу, что что-то не так, и решила разобраться. Все они говорят, что с той миссии в клубе "Наполеон" ты сильно изменилась. Ты стала более замкнутой, резкой. Шарлотта сказала, что ты раньше хотя бы улыбалась после удачного боя, а теперь ты приходишь молчаливая, как будто таскаешь на себе весь мир. Стала чаще встречаться с Арно, будто он может помочь тебе с болью. А, когда думаешь, что никто не видит, трогаешь свой висок, вот здесь, — Николина показала пальцем на место рядом с левым глазом, — и выглядишь так, будто слышишь что-то, чего не слышим мы. Скажи честно: когда ты в последний раз нормально спала? Незадремала на пару часов, а именно выспалась?
Виктория отвела взгляд. Её пальцы на мгновение сжались в кулак, потом расслабились. Она хотела ответить быстро и резко, но слова застряли в горле. Наконец она выдавила: — Сегодня.
Это было настолько очевидное враньё, что даже Фарброс из деликатности не стал его комментировать. Но Николина видела всё: тёмные круги под глазами, которые не мог скрыть даже специальный тонирующий гель, лёгкую дрожь в пальцах.
Девушка-киборг не желала говорить, что после встречи с Дефстроуком у неё появились новые кошмары, что она каждую ночь видела его маску, его клинок, занесённый над ней, и ту пустоту в его словах о демонах, которая была страшнее самой смерти. Но вместо этого она лишь коротко сказала: — Я ответила на твой вопрос, можешь идти.
Она сделала жест рукой, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулась к карте. Но Николина не сдвинулась с места. Она молча сидела, глядя на профиль Виктории, и в её глазах появилась та мягкая, но непоколебимая решимость, которая бывает у людей, которые уже решили не отступать.
— Виктория, я же вижу, что ты врёшь. — произнесла Николина с беспокойством, и в голосе её не было и тени осуждения, только искренняя забота. — Ты можешь обманывать саму себя, но не меня. Может, ты хочешь поговорить об этом? Не как подчинённая с капитаном, а как человек с человеком. Я умею слушать.
Виктория резко повернулась к ней, и в её глазах вспыхнул опасный красный огонь. Голос её стал низким и колючим, как лезвие «Минуано».
— Николина, — произнесла она с угрозой, которая могла бы испугать даже Арси. — я не советую тебе лезть в мою душу. Поверь, там нет ничего хорошего. Только кровь, сталь и обломки того, что когда-то было человечностью. Если ты увидишь то, что там скрыто, ты не сможешь спать по ночам. И это не шутка.
Она поднялась было с дивана, но Николина вдруг протянула руку и мягко, но настойчиво перехватила её запястье. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Виктория замерла, словно её остановило что-то гораздо более тяжёлое, чем просто рука. Николина поднялась следом, встала рядом, так что их лица оказались на одном уровне, и посмотрела прямо в красные глаза Виктории без тени страха.
— А я всё же рискну. — неожиданно твёрдо сказала она. Её голос дрогнул, но она продолжала: — Послушай меня. Я знаю, что ты прошла через ад. Я знаю, что ты носишь в себе больше металла, чем мяса, и что внутри тебя живёт не одна смерть. Я не наивная дурочка, которая думает, что может спасти тебя, погладив по голове. Я вижу, как ты сжимаешь челюсти, когда думаешь, что никто не смотрит. Я вижу, как ты смотришь на других людей с тоской в глазах, потому что они могут чувствовать тепло, а ты можешь только измерять его температурными датчиками. Я вижу, что тебе больно, Виктория. Я вижу, как ты пытаешься зарыть эту боль глубоко внутри, заковать её в титан и карбон, но она всё равно прорывается наружу - в твоей резкости, в твоих ночных кошмарах, в том, как ты тянешься к тому сироте, желая заменить ему мать. Но если ты продолжишь это делать, если ты и дальше будешь держать всё в себе, то рано или поздно это тебя погубит. И речь не о том, что враги убьют тебя в бою. Речь о том, что ты просто перестанешь хотеть жить.
Виктория хотела возразить. Она открыла рот, но из него не вырвалось ни звука. Аргументы, которые она обычно использовала как щит - «я в порядке», «это не твоё дело», «у меня всё под контролем», - вдруг показались ей жалкими и бессмысленными. Она стояла, чувствуя тепло ладони Николины на своём кибернетическом запястье, и впервые за долгое время не знала, что сказать.
— Ты можешь думать, что ты всего лишь машина для убийств, которая была создана, чтобы разрушать, но это не так. — мягко, но настойчиво сказала Николина. Она отпустила руку Виктории, но не отошла, оставаясь в шаге от неё. — Ты была создана как оружие. Как идеальный командир Автоботов. Ты должна была стать их самым страшным козырем, бездушным инструментом, который выполняет приказы и не задаёт вопросов. Но знаешь что? Ты стала чем-то большим. Ты пошла против своих создателей. Ты решила спасти этот проклятый мир, не прося ничего взамен. Ты могла бы стать королевой мира, управлять людьми, наживаться на их слабостях. Вместо этого ты собираешь вокруг себя таких же, как ты, и пытаешься сражаться с системой, которая всегда будет сильнее нас. Ты пытаешься сделать невозможное. И единственное, чего ты хочешь... чего хотим мы все, - это чтобы люди перестали убивать друг друга по глупым причинам. Чтобы они наконец-то поняли, что не существует какой-то плохой нации или плохого народа. Что все мы люди. Что у всех нас течёт кровь, у всех нас есть те, кого мы любим, и все мы в конечном счёте умрём. Чтобы преодолеть любые трудности, людям достаточно просто объединиться. Я видела, с какой тщательностью ты разрабатываешь каждую операцию, как стараешься минимизировать потери среди гражданских, как рискуешь собой, чтобы не подставить других. И честно? Я горжусь, что работаю на тебя. Не потому, что ты Рейвен или Маска или что-то в этом роде, а потому что ты искренне, до глубины своей титановой души, хочешь построить мир без границ. Мир, в котором такие, как я, не будут вынуждены прятаться и притворяться кем-то другим, чтобы выжить.
Виктория молчала. Её глазные импланты снова изменили цвет - красный сменился мягким синим, потом зелёным, словно механизм не мог решить, какую эмоцию показать. Она смотрела на Николину и не узнавала её. Она привыкла слышать от людей страх, восхищение, ненависть, иногда даже преданность, но чтобы кто-то говорил с ней так... так, будто она действительно была чем-то большим, чем груда металла и боли? Такое ей говорил только Арно. Она почувствовала странное жжение в уголках глаз - то, что её слёзные протоки, вероятно, не были рассчитаны на такие нагрузки. Она сглотнула, пытаясь вернуть себе контроль.
— Николина. — хрипло начала она, но снова замолчала.
Девушка сделала осторожный шаг вперёд. Она видела, что броня Виктории дала трещину, и что та сама не знает, как с этим справиться. Девушка мягко коснулась её плеча, и Виктория не отстранилась.
— Но ты не можешь и не должна делать это в одиночку. — продолжила Николина с тёплой улыбкой. — У тебя есть Фарброс, Симмонс, Сайлас, Шарлотта, Кейд, Джошуа, Джун, Луис, Уильям, Роберт, Арно и я. И пусть все мы немного сумасшедшие, но мы - твоя команда. Твоя семья, если хочешь. Мы не бросим тебя. Поэтому, пожалуйста, если тебя что-то мучает... ты можешь не говорить мне, если не хочешь. Но знай, что я всегда готова выслушать тебя. Без осуждения, без насмешек. Просто как друг.
Виктория долго смотрела в глаза Николины, видя там заботу и понимание. Она чувствовала странную лёгкость в груди - ту, которую не могла объяснить логикой своих процессоров. Слова Николины напомнили ей Ширли. Ту самую девушку, которая когда-то сказала ей почти то же самое, в другой жизни, до того, как всё пошло прахом. Ширли тоже не испугалась её. Ширли тоже видела за Маской человека. И хотя сейчас её не было рядом, слова всё ещё жили в памяти Виктории, согревая холодные схемы. Она почувствовала, как к горлу подступил комок, который трудно было назвать синтетическим.
Она приняла решение.
Опустив взгляд, Виктория тихо, почти неслышно, сказала: — Фарброс, скажи Джошуа и Кейду, что у меня появилось неотложное дело. Пусть тренировку отменят. Я займусь Минуано позже.
— Разумеется, Виктория. — ответил ИИ через динамики, и в его голосе послышалось непривычное тепло, почти удовлетворение. — Я передам им. Могу я ещё чем-то помочь?
Виктория открыла было рот, чтобы попросить его исчезнуть из эфира, но Фарброс, у которого, видимо, сегодня было особенно игривое настроение, добавил с лёгким ехидством: — И кстати, если вы решили «расслабиться», то лучше перейдите в каюту, а то сюда могут зайти. У нас есть несколько любопытных членов команды, которые не отличаются тактичностью. Например, Луис. Я бы не хотел, чтобы его впечатлительная психика получила новый шок.
Виктория шумно выдохнула, закрыла глаза ладонью и процедила сквозь зубы: — Фарброс. Ты понимаешь, что я могу стереть твой основной поток данных и переписать тебя заново, сделав самым скучным и правильным ИИ на планете?
— Да, мэм. — невозмутимо ответил Фарброс. — Но вы также знаете, что я сохраню резервную копию этого разговора и буду воспроизводить её при каждом удобном случае, особенно в присутствии Симмонса.
— Очень смешно, Фарброс. — сказала Виктория, закатывая глаза. Её бровь дёрнулась, а в голосе прорезалась привычная стальная нотка, которая, впрочем, уже не звучала так угрожающе, как раньше. — Продолжишь в том же духе и будешь цитировать только технические руководства по сборке гидравлических прессов.
Николина рядом с ней прыснула, прикрыв рот ладонью, и машинально поправила миниюбку, которая после всех этих событий всё норовила уползти наверх. Она бросила на Викторию лукавый взгляд поверх пальцев, но, заметив, что капитан уже переключила внимание на неё, поспешно села и сделала вид, что просто поправляет складку.
Виктория шумно выдохнула, словно приняла какое-то внутреннее решение. Николина с интересом наблюдала, как девушка сначала аккуратно расправила юбку своей чёрной форменной одежды, затем, слегка поморщившись, сбросила туфли - они с глухим стуком приземлились на ковёр, - и, наконец, сев, медленно, почти осторожно, положила голову на колени Николины, ноги на подлокотник и закрыла глаза.
Николина замерла. Даже сквозь ткань миниюбки она чувствовала, как напряглись мышцы киборга - непривычное положение давалось капитану нелегко.
— Только предупреждаю сразу. — произнесла Виктория, не открывая глаз. Её голос снизу звучал глуше, но в нём всё ещё слышалась командирская интонация. — Николина, если я услышу хоть один пошлый намёк, хоть одно двусмысленное слово, хоть одну ехидную шуточку в стиле Симмонса… я встану, надену туфли обратно и буду делать вид, что весь этот разговор был сном. Усекла?
Николина фыркнула, но в её голосе послышалась улыбка. Она осторожно положила ладонь на голову Виктории, и та слегка вздрогнула - то ли от неожиданности, то ли от того, что давно не позволяла себе такой близости с другим человеком. Но не отстранилась.
— Не волнуйтесь, мэм. — сказала Николина, и её голос прозвучал на удивление мягко, без обычной игривой насмешки. — Я ни о чём таком даже не помышляю. Обещаю. Руку на сердце.
Она сделала паузу, а затем, словно для убедительности, принялась медленно гладить волосы Виктории. Движения были лёгкими, почти гипнотическими, и Виктория, сама того не замечая, начала расслабляться. Её плечи опустились, пальцы перестали сжимать край юбки.
— Итак, — продолжила Николина, чуть склонив голову набок, так что тёмные волосы упали ей на лицо, — на что жалуемся? Рассказывай, я слушаю. Могу даже делать умный вид и кивать, когда ты будешь говорить что-то про тактическое планирование и координацию отрядов.
Виктория глубоко вздохнула. Несколько мгновений она молчала, собираясь с мыслями. Где-то в коридоре послышались шаги - кто-то из легионеров прошёл мимо, но не решился заглянуть, потому что дверь осталась приоткрытой, а оттуда доносился голос капитана. Виктория подождала, пока шаги стихнут, и только потом ответила, не открывая глаз: — На одну озабоченную учёную. — сказала она со смешком, и уголки её губ дрогнули. — Которая вместо того, чтобы заниматься исследованиями и мирно работать в лаборатории, лезет мне под юбку, заставляет говорить о чувствах и доводит меня до того, что я лежу у неё на коленях, как какой-нибудь котёнок после тяжёлого дня.
Николина сделала вид, что возмущена. Она цокнула языком и легонько щёлкнула Викторию по носу - кончиком пальца, почти невесомо.
— Так нельзя Виктория. Я тебя слушаю, а ты меня оскорбляешь. Во-первых, я не просто учёная, а гениальный учёный. Во-вторых, ты сама положила голову мне на колени. А в-третьих… — она сделала театральную паузу, — я не озабоченная, а просто любознательная. Это научный темперамент.
Виктория открыла один глаз и посмотрела на неё снизу вверх с выражением «ты сейчас серьёзно?» Николина выдержала взгляд с абсолютной невозмутимостью, но через секунду обе не выдержали и расхохотались. Смех Николины был звонким, лёгким, почти детским. Смех Виктории - более сдержанным, но искренним, и от того, как он отражался от металлических стен кают-компании, становилось теплее.
Когда смех стих, в комнате воцарилась тишина, полная спокойствия. Николина продолжала гладить волосы Виктории, а та медленно закрыла глаза, позволяя себе просто быть. Никакой тревоги, никакого чувства опасности - только тепло чужих рук и мягкий свет голографической карты, которая так и осталась висеть в воздухе, медленно вращая изображение Нова Проспект.
— Спасибо тебе. — тихо произнесла Виктория после долгой паузы. Голос её утратил привычную командирскую сталь, стал тише, почти хрупким. — За то, что не испугалась. За то, что продолжаешь пытаться пробить эту броню, хотя, казалось бы, давно должна была понять, что внутри нечего искать.
Николина посмотрела на неё с мягкой улыбкой, чувствуя, как в груди разливается тепло. Она задумчиво накрутила прядь волос Виктории на палец, а затем, чуть наклонившись, оказалась почти у самого уха капитана.
— Знаешь, — сказала она шёпотом, — а снаружи этой брони иногда оказывается самый нужный человек. Тот, кто прикрывает спину, когда вокруг враги. Тот, кто верит в тебя, даже когда ты сама не веришь. Я всегда буду рядом. Обещаю.
В динамике снова послышалось лёгкое покашливание - Фарброс словно бы напоминал о своём присутствии. Но на этот раз он не стал шутить, а произнёс неожиданно мягко: — Виктория, я позволил себе отключить внешние каналы связи на ближайший час. Ты давно не получала полноценного отдыха. Если какие-то срочные вызовы - я передам, но, если позволишь, порекомендую просто закрыть глаза и попытаться уснуть. Никто тебя не побеспокоит. Я прослежу.
Виктория хотела было возразить - привычка контролировать всё и всегда дала о себе знать. Она открыла рот, чтобы сказать, что это непозволительная роскошь, что она не может позволить себе расслабиться, что враги не дремлют и что дел полно. Но Николина, словно почувствовав её намерение, прижала палец к её губам, мягко останавливая.
— Тс-с-с. — протянула она. — Ты слышала Фарброса. Никто никуда не денется. А если кто-то попробует сунуться - я лично его заверну в ковёр и спущу в мусорный отсек. Я, между прочим, неплохо держу удар, пока ты лежишь у меня на коленях.
Виктория слабо улыбнулась, не открывая глаз. Она чувствовала, как усталость, копившаяся неделями, начинает накрывать её мягкой тёмной волной. Колени Николины были тёплыми, руки девушки - невероятно успокаивающими. Ноги расслабленно вытянулись на подушках дивана.
— Ты невозможна. — тихо сказала она.
— Ты тоже. — ответила Николина, убирая волосы с лица Виктории. — Но тебе это идёт. Теперь отдыхай. Я побуду здесь, пока не заснёшь.
— А ты? — спросила Виктория почти сонно. — У тебя же наверняка есть какие-то свои планы. Может, надо готовить какое-то открытие, носиться по лаборатории с пробирками?
Николина тихо рассмеялась, а затем её голос стал серьёзным: — Моё самое важное открытие сейчас - это ты, Виктория. И я не собираюсь никуда бежать. Спи.
Виктория что-то пробормотала - не то возражение, не то согласие. Её дыхание постепенно выровнялось. Николина продолжала гладить её по голове, чувствуя, как напряжение уходит из плеч киборга минута за минутой. Через некоторое время Виктория полностью расслабилась, и стало ясно, что она уснула. Её лицо, обычно собранное и настороженное, разгладилось, стало почти беззащитным.
Николина ещё несколько минут сидела неподвижно, боясь потревожить сон. Затем она осторожно подтянула лежащий рядом плед и укрыла Викторию, стараясь делать это максимально бесшумно. Когда она закончила, то сняла туфли, откинулась на спинку дивана, но продолжала держать ладонь на голове Виктории - словно боялась, что та растворится, если она уберёт руку.
— Фарброс? — прошептала Николина.
— Слушаю. — так же тихо ответил ИИ, снизив громкость динамиков почти до нуля.
— Присмотри за ней, хорошо? — попросила Николина. — Она не будет просить, но ей это нужно. Если я усну, разбуди меня через пару часов, чтобы я сменила позу и не разбудила её. Понимаешь?
— Понимаю. Я обещаю, что ночь пройдёт спокойно. Никаких тревог, никаких вызовов. Я уведомлю команду, что Викторию нельзя беспокоить. Кстати, Луис уже дважды спрашивал, не нужно ли вам что-нибудь принести, но я сказал, что вы заняты стратегическим планированием.
Николина тихо фыркнула, но ничего не ответила. Она перевела взгляд на спящую Викторию и почувствовала, как на душе становится легко. Впервые за долгое время девушка понимала: то, что происходит между ними, - не просто игра, не просто флирт. Это что-то более серьёзное, что-то, чему она была рада позволить случиться.
— Сладких снов, Виктория. — прошептала она, поправляя плед.
И в кают-компании стало совсем тихо. Только мягкий гул систем корабля да иногда шорох страницы - Николина, не желая тревожить сон, достала планшет и стала читать научную статью, поглядывая на спящую Викторию через край экрана.
Где-то в глубине корабля Леннокс проверял свой отряд. Луис пытался договориться с Кейдом о проверке гравиперчаток. Шарлотта готовила отчет по "Тайгер". А два человека, уставшие от войны и боли, нашли друг в друге островок спокойствия, пусть даже на один короткий вечер.
Виктория спала впервые за много дней без кошмаров. И ей снилась не битва, не кровь и не сталь, а просто тёплый летний дождь и смех Милли и Лелуша рядом.
***28:08:2018 - Европа - штаб-квартира УСО
УСО - Управление Секретных Операций - было создано в 2000 году Министерством Обороны Европейского Союза в ответ на нарастающую многополярную угрозу, исходившую от других сверхдержав, особенно от Священной Британской Империи, которая всё чаще действовала вне рамок дипломатии и международного права. Организация задумывалась как тайный инструмент сдерживания и прямого вмешательства, способный применять любые необходимые методы - от кибератак и дезинформации до точечных ликвидаций и полномасштабных диверсионных рейдов - для защиты интересов объединённой Европы. УСО обладало почти неограниченным бюджетом, собственной спутниковой группировкой, сетью секретных баз от Северной Африки до Скандинавии и правом действовать без уведомления национальных правительств, подчиняясь лишь закрытому совету министров.
Сегодня УСО столкнулось с вызовом, перед которым отступили все традиционные армии. Автоботы - безжалостная раса разумных машин - в союзе с Легионом, таинственной организацией, состоящей из фанатиков и наёмников, сумели уничтожить Священную Британскую Империю. Это был не просто военный разгром. За считанные недели пали Пендрагон, Лос Анджелес и Нью-Йорк, была взломана система ПРО, а Королевский флот был превращён в груды горящего металла. Империя, просуществовавшая столетия, перестала существовать, оставив после себя руины и миллионы беженцев.
Именно тогда фокус внимания УСО кардинально сместился. Если раньше организация готовилась к скрытой войне против других сверхдержав, то теперь приоритетом номер один стала борьба с внеземной угрозой и её земными пособниками. Совет УСО в Брюсселе объявил «Бесконечную охоту»: любые ресурсы, любые технологии, любые жизни должны были быть брошены на уничтожение Автоботов и членов Легиона, где бы они ни находились.
Главным активом УСО в новой войне стала Оперативно-тактическая группа 141 - ОТГ-141, созданная капитаном Джоном Прайсом. Прайс был ветераном множества секретных конфликтов, человеком, который знал, как выжить там, где другие умирали, и как побеждать, когда противник превосходит тебя во всём. После гибели Британской Империи он предложил УСО не солдат для окопной войны, а компактную, смертоносную структуру, способную действовать глубоко за линией фронта.
ОТГ-141 объединила лучших бойцов Европы из спецподразделений. Здесь служили члены SAS, испанские парашютисты, немецкие контртеррористы из GSG-9, а также завербованные из-за пределов ЕС - люди с уникальными талантами и сломанными судьбами, которых не ждали дома. Каждый из них прошёл жесточайший отбор: физическая выносливость на грани человеческих возможностей, психологическая устойчивость к пыткам и допросам, владение десятками видов оружия и техники, а главное - абсолютная лояльность группе и её командиру. Прайс называл их «командой призраков»: у них не было официальных званий, национальностей или биографий - только позывные, такие как «Гоуст», «Лиса» и «Соуп».
Руководство УСО также присматривалось к отряду "Ветра Разрушения"... но после их исчезновения их объявили дезертирами.
Нынешней задачей ОТГ-141 стала борьба с Евро-Британией. Группа выполняла операции по захвату технологий, уничтожению заводов, а также ликвидации полевых командиров. Каждая такая миссия могла стать последней: благодаря военному опыту принцессы Мэрибелл и её Рыцарей Глинды, Евро-Британия обладали превосходной огневой мощью.
Тем не менее именно ОТГ-141 стала тем самым тараном, о который разбивались планы врага. Прайс не верил в грандиозные сражения - он верил в точность, внезапность и беспощадность. Его группа наносила удары там, где враг меньше всего ожидал, используя против захватчиков их же слабости: зависимость от Найтмеров, уязвимость к электромагнитным импульсам и внутренние конфликты среди фракций дворян. С каждым днём ОТГ-141 превращалась из отряда спецназа в нечто большее - в символ сопротивления, в последний довод УСО.
***
Зал для брифингов Управления Секретных Операций напоминал скорее казематы, чем рабочий кабинет: все стены были затянуты металлическими панелями с мягкой шумоизоляцией, единственное окно - узкая бронированная амбразура под самым потолком - давало скудный серый свет, пробивавшийся сквозь свинцовые тучи берлинского утра. В центре стоял длинный овальный стол из чёрного стекла, над которым висел голопроектор, а у торца, за небольшим возвышением, расположился генерал-майор Джозеф Макмиллан. Он сидел в массивном инвалидном кресле с усиленными колёсами, его грубые, покрытые шрамами ладони лежали на папке с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Седые волосы короткого ежика резко контрастировали с обожжённой в старом бою щекой, а глаза - выцветшие, почти ледяные - смотрели на дверь с нетерпением человека, привыкшего командовать, а не ждать.
Дверь, вопреки протоколу, открылась без стука.
— Вызывали, сэр? — спросил прокуренный голос немолодого человека, который первым вошёл в зал для брифинга. Голос звучал хрипло, словно его владелец много лет курил или слишком часто отдавал приказы на ветру. Мужчина шагнул внутрь, на миг приостановился и внимательно оглядел комнату - привычка, въевшаяся в кровь за десятилетия службы. Это был капитан Джон Прайс, командир Оперативно-тактической группы 141. Густые усы топорщились, а глаза смотрели устало, но цепко. Он держался прямо, хотя в его движениях чувствовалась привычная усталость человека, который за свою жизнь видел больше перестрелок, чем воскресных обедов. За его плечами маячили ещё две фигуры.
— Да, Джон, садись. — отозвался Макмиллан, не поднимая головы, и лишь скосил взгляд поверх очков. — Вижу, ты привёл своих замов. Гас, Лизетт... рад вас видеть. Хотя, признаться, предпочёл бы встречу при других обстоятельствах.
— Надеюсь, вы вызвали нас не для того, чтобы чаи гонять, сэр. — тут же отозвался Гас, первым шагнув к столу и с нарочитой небрежностью плюхнувшись в кресло, словно пришёл на футбольный матч, а не на брифинг секретной операции. Он откинулся назад, закинул ногу на ногу и двумя пальцами сдвинул на затылок бейсболку, из-под которой торчали тёмные, давно не стриженные волосы. На его лице застыла вечная кривая ухмылка - смесь цинизма и юношеского задора. — А то парни уже заскучали по стрельбе. В казарме тихо, все сидят по углам, чистят оружие и смотрят на потолок. Ещё пара таких спокойных дней - и я начну стрелять по мухам, чтобы размяться.
— Тебе лишь бы пострелять, Гас. — с кокетливой улыбкой произнесла Лизетт Хенли, проходя мимо него. Она двигалась легко, с той женственной грацией, которая могла обмануть кого угодно - но только не тех, кто видел её в деле. Каштановые волосы с рыжеватым отливом собраны в аккуратный, но живой хвост; пара прядей выбилась и обрамляла лицо, придавая ей вид одновременно собранный и чуть задорный, С виду - яркая девушка с фотографии для обложки мужского журнала, но те, кто знал её по ОТГ-141, предпочитали помнить о том, что под этой милой внешностью прячется расчётливый ум. За маской легкомыслия скрывалась нестандартная логика и способность взламывать почти любые системы, за что её и прозвали «Лисой». Лизетт села напротив Гаса, положила на стол планшет и убрала за ухо выбившуюся прядь. — А на войне важно не только уметь махать пушкой, но и думать. Иначе пуля найдёт тебя быстрее, чем ты успеешь нажать на курок.
— И под «думать» ты подразумеваешь умение красить ногти, ходить на каблуках и носить платья с декольте? — Гас скосил глаза в её сторону, развернувшись всем корпусом. Ухмылка у него была наглая, но в ней не было злобы - только привычное желание поддеть. — Я видел твои фотки, Лиса. На первой странице военного журнала «Прорыв», между прочим. Подпись была: «Самый красивый хакер Европы». Красивый хакер, а не диверсант. Половина парней уже распечатала их себе в шкафчики.
— Кто-то же должен быть лицом УСО и привлекать новобранцев. — с тем же сарказмом ответила Лизетт, окинув его долгим взглядом, от которого даже видавший виды спецназовец почувствовал себя под микроскопом. — А то боюсь, что твоя небритая рожа на плакате только отпугнёт людей. Или, что ещё хуже, навсегда отобьёт у них желание вступать в ряды европейской обороны. Представь рекрута, который приходит в казарму, и видит дикого кабана в бейсболка. Плакать будут все.
— Зато я хотя бы не прячусь за спинами, как некоторые. И не хожу на задания с планшетом вместо автомата.
— Ты предпочитаешь идти в лобовую, а потом звать на подмогу? Я прикрывала тебя уже шесть раз. Счёт до сих пор за мной, Гас. Будешь должен до конца жизни.
— Гас, Лизетт, хватит. — Прайс опустил ладонь на спинку стула между ними, и этот простой жест подействовал лучше любого окрика. Перепалка оборвалась на полуслове. — Вы ведёте себя как малые дети. Мне начинает казаться, что я командую не отрядом специального назначения, а детским садом с правом на огнестрельное оружие.
Он сел и чуть наклонился вперёд, опираясь локтями о стол.
— Мы на службе, а не на дискотеке. Сначала слушаем приказ, потом обсуждаем, кому что мешает. Ясно?
Оба зама, не сговариваясь, коротко кивнули. Гас что-то пробурчал себе под нос, но достаточно тихо, чтобы никто не услышал. Лизетт молча поправила волосы и впилась взглядом в Макмиллана. Прайс, убедившись, что воцарилась тишина, медленно повернулся к генералу.
— Что на этот раз случилось, сэр? — спросил он прямым, без обиняков тоном. — Если бы дело было простое, вы не стали бы поднимать нас среди ночи. Так что, похоже, проблема либо срочная, либо крайне неприятная. Возможно, и то и другое.
Макмиллан помолчал, тяжело вздохнул, как человек, который пережил слишком много войн, чтобы удивляться чужим глупостям. Он медленно закрыл папку, побарабанил по ней пальцами и поднял глаза на капитана.
— У нас возникла... деликатная ситуация. — Голос его звучал так, будто каждое слово нужно было проволочь через сухой гравий. — И только твои люди могут решить её тихо, Джон. Без Найтмеров, авиации и официальных отчётов. Всё должно быть сделано так, чтобы никто не смог доказать, что вообще что-то произошло.
Гас тут же оживился. Он подался вперёд, локтями лёг на стол и упёрся подбородком в кулаки.
— И где же находится эта «деликатная ситуация»? Евро-Британия? Китайская Федерация? — Он чуть сощурился, мысленно перебирая скучающие лица дальних патрулей. — Мне нужно хотя бы примерно понять, с кого будем снимать скальп.
— Гас, прекрати предлагать убийства раньше, чем мы услышим бриф. — Лизетт закатила глаза, но в её голосе уже не было прежней колкости. Она смотрела на Макмиллана с нарастающим беспокойством. — Автоботы? Легион? Они наконец-то решили начать вторжение в Европу? Если так, то нам нужно не «деликатное вмешательство», а полноценная координация с армией ЕС.
Макмиллан сухо кашлянул и жестом остановил её. — Нет, Автоботы и их приспешники всё ещё сидят на своей территории, хотя, признаться, наша разведка фиксирует странную активность. Но дело не в них. Всё гораздо сложнее и, как ни странно, гораздо ближе к дому. Это не фронтовое вторжение, а грязная разборка за кулисами. — Он нажал клавишу на подлокотнике кресла. Стол перед ними ожил, голографический проектор выбросил в воздух синеватую сетку данных. Перед собравшимися предстало досье - суровое лицо мужчины в форме старшего надзирателя тюрьмы «Нова Проспект». Подпись гласила: «Хьюго Стрейндж, владелец ЧВК “Тайгер”».
Прайс, прищурившись, всмотрелся в лица. Он не имел чести встречаться со Стрейнджем лично, но имя ему было знакомо.
— Хьюго Стрейндж. — задумчиво произнесла Лизетт. — Насколько я помню - бывший офицер европейской военной полиции, отстранённый за жестокость. У него репутация человека, который играет по собственным правилам.
Гас присвистнул и откинулся назад, круча в руке ручку.
— Красавец. Прямо обои на рабочий стол. Только мне почему-то кажется, что он не принёс нам печенья.
— Это не шутка, Гас. — продолжил Макмиллан, поворачивая досье так, чтобы всем было видно. — По данным русских повстанцев, ЧВК Стрейнджа «Тайгер» двадцать дней назад тайно, ото всех, похитил их лидера Имрана Захаева. Причём так чисто, что мы узнали об этом только через неделю. Сейчас Захаев находится в «Нова Проспект», под персональной охраной людей Стрейнджа.
Повисла тишина. Гас перестал крутить ручку, Лизетт подняла брови, а Прайс медленно скрестил руки на груди.
— Это шутка, сэр? — решил уточнить Гас. — Сегодня вроде не первое апреля. Потому что иначе вы сейчас скажете, что мы должны лететь и вытаскивать русского медведя из логова, которое охраняет целая армия частников. И всё это - «тихо».
— Боюсь, что нет, Гас. — ответил Макмиллан, покачав головой так, словно каждое слово доставляло ему физическую боль. — Начальство буквально рвёт на себе волосы. Они пытаются достучаться до Стрейнджа и требуют объяснений, но этот гад отнекивается, говорит, что всё это дезинформация и что он никого не похищал. Мол, русские сами прячут своего лидера и распускают слухи.
— Зачем Стрейнджу Захаев? — спросила Лизетт, сжав кулаки под столом. Она не выдержала и подалась вперёд, пытаясь прочитать мелкие пометки на полях. — У нас же соглашение с русскими. Мы им помогаем припасами, информацией, иногда прикрываем их связных... а они отвлекают войска Евро-Британии в тылу. Это сопряжённый механизм. Любое нарушение может обрушить всю сеть.
— Похоже, от общения с психами, которых он охраняет, Стрейндж и сам решился рассудка. — цинично произнёс Гас, скрестив руки на груди. Он давно подозревал Стрейнджа в нечестной игре - ещё с тех пор, как «Тайгер» получила контракт на охрану тюрьмы. Слишком быстро, слишком легко, без тендера. Но доказательств, чтобы отправить его за решётку не было. — Человек, который десять лет играет в Бога за колючей проволокой, вполне мог вообразить, что ему позволено решать, кто достоин жить, а кто нет.
— Меня волнует другой вопрос. — вмешался Прайс, прищурившись и постучав пальцем по столу. Он перевёл взгляд с одного зама на другого, затем остановился на Макмиллане. — Как, чёрт возьми, его ЧВК смогла проникнуть на территорию Евро-Британии? Они перешли границу незамеченными, выследили Захаева, который передвигался в строжайшей секретности, похитили его и ушли так, что никто не заметил? Это же целая логистическая операция.
— Не удивлюсь, если он забашлял астрономическую сумму чиновника ЕБ, чтобы те прикрыли его вояк от принцессы и её Рыцарей. — предположил Гас. Он хрустнул пальцами и лениво откинулся в кресле. — Все эти политики - одна шайка. Знают, что „Тайгер“ работает на корпорации, и закрывают глаза на их заказы за отдельную плату. Наш „честный и неподкупный“ Комитет Сорока продаст всё, что не прибито, за пару кругленьких сумм в офшорные счета. Я всегда знал, что отдавать Стрейнджу в личное пользование тюрьму - огромная ошибка. Но нет, этот человек смог убедить чинуш, что его ЧВК справится с охраной «Нова Проспекта» лучше государства. Дескать, частник эффективен, государство продажно.
— Ты забываешь, что и мы сами - не государство, Гас. — тихо заметил Макмиллан, прищурившись. — УСО тоже действует вне официальных структур. Но разница в том, что мы не похищаем союзников.
— Каковы бы ни были его мотивы, теперь этому гаду не отвертеться. — сказала Лизетт уже громче, расправляя плечи. — Если мы его прижмём с фактами, он сядет в ту же камеру, куда сажает других.
— К сожалению, он ещё как сможет отвертеться. — произнёс Макмиллан, скривившись так, будто проглотил лимон. Он достал из кармана сигару, повертел её в пальцах, но не закурил - в зале строго запрещено. — Если Стрейндж решился на подобную авантюру, значит, как минимум, у него есть покровитель, который уладит все трудности. А как максимум… — генерал замялся.
— Как максимум, кто-то решил поменять фигуры на доске. — закончил за него Прайс. Он спокойно, но быстро перебирал в голове возможные сценарии. — Стрейнджу кто-то приказал захватить Захаева, чтобы дестабилизировать ситуацию в Крыльях Свободы. Кто-то хочет усиление Евро-Британии. И этот кто-то, возможно, уже знает, что мы придём за Захаевым. Стрейндж готовит ловушку.
Макмиллан кивнул.
— Поэтому миссия неофициальная. Её никогда не одобрят в Министерстве Обороны. — сказал он, тяжело и медленно произнося каждое слово. — Официально ОТГ-141 не покидал базу. Если вас поймают люди Стрейнджа - если, повторяю, если - мы вас не знаем. Не рассчитывайте на подмогу, не надейтесь на дипломатическое прикрытие. Мы будем отрицать любую связь с вами. Всё, что я могу вам дать, - это финансирование через подставные счета, оружие из тайных складов и три дня на подготовку.
Он оглядел каждого из сидящих за столом.
— Поэтому мне нужны только добровольцы. Кто отказывается - может встать и уйти сейчас. Никто не будет держать зла, и об этом разговоре я забуду уже через час.
— Нам не в первой рисковать задницами, сэр. — с усмешкой произнёс Гас, поудобнее устраиваясь в кресле. — Уверен, остальные парни из отряда поддержат меня. И потом, вы же знаете, что в ОТГ-141 кого попало не берут. Даже Лизетт честно прошла отбор, а не через постель. А значит, она умеет думать не хуже меня, так что полный комплект: мозги и мускулы.
— Сначала я думала именно это и сделать - пройти через постель. — с притворным вздохом ответила Лизетт, но в уголках её губ плясала улыбка. — Но когда я увидела тебя, Гас, в том странном спортивном костюме на общей фотографии, то решила, что лучше уж сдать нормативы. Чтобы в один прекрасный день ты не смог сказать, что я получила место за красивые глаза. Итак, сэр, чтобы вывести на чистую воду Стрейнджа, я готова рискнуть. Плюс я давно не была на Средиземном море. Наконец-то смогу надеть новый купальник.
— Купальник, говоришь? — фыркнул Гас. — На войне не место для каблуков и декольте.
— А кто сказал, что я собираюсь воевать в купальнике? — парировала Лизетт, подмигнув ему. — Я собираюсь его надеть, когда мы будем праздновать победу. Как думаешь, у нас будет на это время?
— Вы слышали моих замов, сэр. — сказал Прайс, скрестив руки на груди и чуть заметно усмехнувшись. В его тоне слышалась гордость за свою команду. — Они, как видите, сами рвутся в бой. Думаю, мой ответ очевиден. Мы в деле.
— Тогда слушайте внимательно. — произнёс Макмиллан, разворачивая на голограмме ещё несколько слоёв данных. — По нашим данным, русские собрали небольшой отряд специально для того, чтобы вытащить Захаева из тюрьмы. Они уже находятся в Италии, в районе Генуи. Вчера мы получили от них анонимное сообщение с указанием точки встречи. Ваша задача - объединиться с ними, помочь провести операцию и также захватить самого Стрейнджа. Он нужен живым. Вы будете действовать как группа прикрытия, а если понадобится, то и как основной ударный отряд. Русские дали нам координаты своего убежища, но доверять им безоговорочно нельзя. Это разведка, Джон. Они могут подставить нас в любой момент.
— Не в первый раз работаю с чужими. — сказал Прайс, кивая. — Какой коэффициент риска?
— Максимальный. — честно ответил Макмиллан. — Работаете под легендой обычных «диких гусей», нанятых русскими повстанцами.
— Значит, никаких официальных отличий и нашивок. — хмыкнул Гас, натягивая бейсболку глубже на глаза. — Люблю такое. Чем меньше бумажек, тем проще потом чистить совесть.
— А что насчёт самого Захаева? — спросила Лизетт, разглядывая фотографию упрямого бородатого мужчины на соседнем экране. — Его состояние? Охранники? Что известно о тюрьме изнутри?
— Информации, к сожалению, гораздо меньше, чем хотелось бы. — признался генерал-майор. — Стрейндж устроил в Нова Проспект показательный режим строгой изоляции. Охрана подбирается вручную, без доступа к общим базам. Единственное, что нам удалось выяснить, - это примерный план внутренней территории. Русские обещали предоставить остальное: расписание смен, коды от дверей, имена наиболее слабых охранников. Но вот насколько этим данным можно верить - решать вам.
— Есть ли у нас запасная точка эвакуации? — уточнил Прайс, по привычке рисуя пальцем на столе невидимую тактическую схему.
— Нет, судя по последнему отчёту, в районе тюрьмы резко увеличилась активность беспилотников. Поэтому рекомендую работать максимально тихо. Гас, ты у нас по части взрывчатки - не вздумай сразу взрывать все стены. Сначала попробуйте вытащить парня, не поднимая шума. Если же начнётся стрельба, тогда уже игру можно менять.
— Понял, сэр. Без лишнего шума - так без лишнего шума. Но если придётся шуметь, то шуметь будем так, чтобы у Стрейнджа в кабинете стекла звенели ещё неделю. — пообещал Гас, хрустнув шеей.
— Лизетт, твоя задача - координация. Под видом туристки ты войдёшь в контакт с русским связным. Она должна передать вам данные. Имя - Дарья Федорович.
— Ясно. — коротко ответила Лизетт, уже мысленно прокручивая план. — Сэр, существует вероятность, что Стрейндж специально разыгрывает спектакль, чтобы заманить нас в тюрьму? Может, он вовсе не держит Захаева там, а просто приманкой выставил пустую камеру?
— Такая вероятность есть. — не стал спорить Макмиллан, хмурясь ещё больше. — Поэтому перед тем, как действовать, вы должны убедиться, что объект действительно там. Если поймёте, что это ловушка - не геройствуйте. Уходите. Даже если Захаев не будет спасён, нам важно узнать, куда смотрит Стрейндж. Слишком много несовпадений вокруг этого дела.
— Что-нибудь ещё, сэр? — Прайс взглянул на часы. Если он хотел успеть организовать снаряжение, стоило поторопиться.
— Да. Последнее. — Макмиллан перевёл дыхание и посмотрел на каждого из троих по очереди. — Хотя это официально и неофициально… но это не значит, что вы должны стать пушечным мясом. Я хочу, чтобы вы все вернулись. Целыми. Не дайте повода своим же друзьям станцевать на ваших похоронах.
— Не дождётесь, сэр. Купить билеты лучше на наше возвращение. — подмигнул Гас, поднимаясь. — Ну что, капитан? Выдвигаемся? А то пока мы тут полируем кресла, у русских, небось, уже руки чешутся сделать всё самим, а нам останутся только крошки.
Прайс коротко усмехнулся и кивнул: — Сэр, мы будем готовы через час. Нужно переодеться, взять снаряжение и незаметно вылететь. Надеюсь, самолёт уже подан?
— Ждёт на дальней полосе. — ответил Макмиллан. Его голос был спокойным, но в глазах затаилась тревога. — И, Джон… Пусть этот визит в Нова Проспект напомнит Стрейнджу, что даже у самых хитрых стен есть уязвимые двери.
— Сэр, мы постараемся. — ответил Прайс и, не оборачиваясь, шагнул к выходу. За ним, переглядываясь и продолжая пикировку, вышли Гас и Лизетт. Дверь за ними закрылась с мягким шипением, оставив Макмиллана одного в полумраке зала перед мерцающей голограммой тюрьмы.
Он устало потёр переносицу: — Удачи ребята. Она вам очень понадобится.
***30:08:2018 - Неизвестное место - штаб-квартира Амбреллы
В месте, о котором не знали обычные люди, - в самом сердце мира, скрытом за десятками слоёв лжи, бетона и допусков, - на очередном собрании собрались шесть глав организации «Амбрелла». Об этих людях не знала ни одна разведка мира - ни УСО, ни "Знак Мира", ни даже Автоботы. Их имена не значились в базах данных, их лица не попадали в объективы, их голоса не записывались. Но именно от их решений зависели границы, войны, эпидемии и целые правительства. Президенты, министры, генералы и корпорации - все они в той или иной мере были лишь фигурами на их доске.
Они привыкли считать себя Богами и имели на это полное право. Они не верили в бессмертие - они его создали. Не молились о чудесах - они их проектировали. В их руках вирусы были не болезнью, а инструментом, паразиты - не проклятием, а ключом. Хоть внешне они и оставались похожими на людей, но благодаря десятилетиям чудовищных экспериментов они давно перестали ими быть. Их тела были изменены, разум - отточен, чувства - приглушены или, наоборот, обострены до неестественного предела. Они не старели так, как старятся люди. Они не боялись того, чего боятся люди. И, пожалуй, единственное, что ещё роднило их с человечеством, - это привычка смотреть на всех остальных сверху вниз. Каждый из них был ходячей катастрофой, обёрнутой в дорогой костюм и безупречные манеры.
Комната, в которой они сидели, находилась на глубине нескольких сотен метров под землёй. Здесь не было окон, лишь мягкий холодный свет панелей, отражающийся в полированном мраморе стола. Воздух был стерильно чистым, а по углам, в тени, неподвижно стояли фигуры в тяжёлой броне - охрана, набранная из числа тех, кто уже не мог считаться человеком. Тишину нарушало лишь тихое гудение систем жизнеобеспечения да позвякивание бокала в чьей-то руке. Они сидели за круглым столом, который повторял форму логотипа корпорации: красное и белое, символ спасения и чумы.
— Это просто возмутительно! — воскликнул Осмунд Саддлер, стукнув кулаком по столу с такой силой, что мрамор под его рукой пошёл тонкой паутиной трещин. Удар был бы смертелен для любого обычного человека - но не для тех, кто сидел рядом. — Я столько вложил в «Лос-Иллюминадос»! Построил столько церквей, тайных убежищ, лабораторий! Привлёк столько идиотов, дав им смысл существования! Дал им Лас Плагас! Оружие! Технику! Целую идеологию, чёрт побери! И что по итогу?! — Он вскочил, седая грива волос разметалась по плечам, а глаза в буквальном смысле засветились багровым, отражая ненависть, кипящую внутри. — Мой культ уничтожен! Раздавлен, как клоп, проклятыми легионерами этой суки! Церкви - руины! Лаборатории - пепел! Убежища - вскрытые консервные банки! А мои последователи - либо трупы в канавах, либо в её тюрьмах, где их, я уверен, режут на части и изучают, как лабораторных крыс!
Саддлер обвёл взглядом коллег - каждого по очереди, словно искал сочувствия, но находил только холодную вежливость. Он снова опустился в кресло и уже тише, но с той же горечью, продолжил: — Но знаете, что бесит меня больше всего? Не потеря денег, не потеря людей, а то, что мне пришлось бежать. МНЕ! Пришлось инсценировать собственную смерть. Устроить целый спектакль с телом, с похоронами, с некрологами - чтобы Кингсли не дотянулась до меня своими руками. Мне - одному из вас! - пришлось прятаться, как крысе в сточной канаве. Если бы не наша грёбаная секретность, я бы разобрал эту кибернетическую суку на запчасти и скормил их Ганадо.
— Я же говорила тебе, Осмунд. — снисходительно произнесла Алексия Эшкрофт, не отрываясь от бокала дорогого вина, которое держала в изящных пальцах. — Твои фанатики слишком слабы, чтобы противостоять настоящим угрозам. Вера - плохая замена дисциплине. Энтузиазм - плохая замена подготовке. А нищие с паразитами в телах остаются нищими. — Она отпила глоток и улыбнулась уголками губ. Это была молодая женщина с длинными светлыми волосами и голубыми глазами, с аристократической, холодной и утончённой внешностью, которая резко контрастировала с её чудовищной сущностью. Платье викторианского стиля пурпурного цвета сидело на ней идеально, а запах духов, лёгкий и дорогой, скрывал другой запах - запах чего-то древнего и чужого, что жило внутри неё. — И вот результат. Весьма предсказуемый, надо сказать.
— И весьма дорогостоящий результат, Осмунд. — произнёс Альберт Вескер, не поднимая головы от планшета. Это был блондин спортивного телосложения в чёрном кожаном пальто, единственный, кто носил солнцезащитные очки даже здесь, в полумраке подземелья. Его голос звучал ровно, без эмоций, как у человека, читающего сводку погоды. — Рейвен потихоньку сливает компромат на «Лос-Иллюминадос» и лично на тебя в открытую сеть. Порциями. Аккуратно. Так, чтобы журналисты успевали разогревать аудиторию. Шантаж, ритуальные убийства, похищения… — Он провёл пальцем по экрану. — И оргии. Много оргий. С несовершеннолетними, с животными, с трупами. Серьёзно, Осмунд? Ты не мог выбрать что-нибудь поскромнее?
Альберт медленно приподнял очки и впервые за всё собрание посмотрел Саддлеру прямо в глаза. За толстыми линзами мелькнули вертикальные зрачки - крошечный, но безошибочный признак того, что человек уже давно перестал им быть.
— Это была не моя личная инициатива. — огрызнулся Саддлер, но в голосе прорезалась неуверенность. — Вы сами говорили использовать любые методы вербовки. А лучший способ привлечь последователей - не ограничивать их ни в чём. Дать им всё, что они хотят. Так они привязываются крепче, чем цепями. Я просто… создал условия. — А потом нахмурился, словно до него только сейчас дошёл смысл сказанного: — Погоди. Что ты имеешь в виду под Рейвен? Я не слышал, чтобы она вообще появлялась в Испании. Её вотчина - Восточная, Северная и Центральня Европа. При чём тут моя церковь?
— А ты до сих пор не понял? — Алексия покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Или на презрение. — Рейвен и есть Виктория Кингсли. Одна и та же женщина. Один и тот же человек. Откуда, по-твоему, у простой линчевательницы информация о преступных схемах? Откуда технологии, которые не выпускает ни одна страна мира? Откуда разведданные уровня, до которого не дотягивается даже УСО? Разумеется, всё это сделали её учёные из Легиона. Она создала себе образ. Маску. Чтобы воевать с преступностью, не светя настоящего лица.
— Стоп. — Саддлер поднял руку. — Зачем этой маньячке бороться с преступностью вообще? — Он искренне не понимал. — Она же поехавшая садистка. Она хочет поработить мир. Мир - весь, целиком, для Прайма. Кибернетическая диктатура, культ личности, технокрестовый поход... Это же всем известно. Так какого дьявола она тратит силы на какую-то борьбу с бандитами?!
— Возможно, по той же причине, почему её солдаты уничтожили твой культ. — ответил Альберт, пожав плечами. — Банальная скука. Или гигиена. Ты слишком заметен, Осмунд. Ты привлекаешь внимание. Ты - жирный прыщ на лице Испании, который она решила выдавить, пока он не лопнул сам и не залил гноем всё вокруг. Мотивы этой женщины меня мало волнуют. Меня волнует результат. А результат таков: твой проект - прах.
— Хотя, — Алексия поставила бокал на стол, и в наступившей тишине этот звук прозвучал почти оглушительно, — странно другое. В слитом компромате нет ни слова про Лас-Плагас. Вообще. Ни намёка. Ни слуха. Ни строчки. Ты понимаешь, что это значит, Осмунд? Твои последователи - в её руках. Твои лаборатории - в её власти. Твоя технология паразитов - у неё. А в компромате про это нет ни слова. Почему?
Саддлер побледнел. Это был уже не гнев, а страх - настоящий, ледяной.
— Скорее всего, — предположила Алекс Вескер, сестра Альберта, сидевшая по правую руку от него, — она не хочет раскрывать подобное оружие своим хозяевам. — Это была элегантная, но холодная и циничная блондинка со строгим и опасным выражением лица. Белый деловой костюм сидел на ней безупречно, волосы были убраны в тугой узел, ни одна прядь не выбивалась. — Вспомните, кому она служит. Автоботам. Машинам. Железным гигантам, которые презирают органическую жизнь так, как мы презираем плесень. Если они узнают, что есть паразит, способный превратить любого человека в сверхчеловека за считанные часы… — Алекс сделала паузу, давая всем осмыслить. — Они захотят его. А получив - уничтожат человечество, включая и Легион. Потому что если есть оружие, способное сделать органиков сильнее машин, то с ним надо кончать прежде, чем оно распространится. Похоже, эта… как ты её назвал, Осмунд, кибернетическая сука… не хочет, чтобы о паразитах узнал мир. И особенно - её собственные хозяева. Значит, мы для неё не просто проблема. Мы для неё - угроза, которую она хочет поглотить, но не хочет афишировать.
— Но если бы она заговорила. — мечтательно произнесла Миранда Лоусон, женщина с тёмными волосами, стянутыми в хвост, одетая в тёмно-синий костюм. Она сидела чуть в стороне от остальных, и её глаза были устремлены куда-то вдаль, будто она видела то, чего не видели прочие. — Если бы она раскрыла правду… если бы мир узнал, что мы - не просто страшилка для детей, а нечто большее… Нам бы не пришлось больше прятаться. Мы вышли бы из тени. Мы показали бы всем, кто мы есть на самом деле. И тогда Земля принадлежала бы нам. Вся. Целиком. Без масок, без секретов, без необходимости играть в эти жалкие игры с правительствами. Мы бы просто взяли её. Как и должно быть.
— Ты как всегда торопишь события, Миранда. — произнёс старческий голос - тихий, сухой, но такой, что от него у всех пятерых перехватило дыхание.
Все, как по команде, выпрямились. Спины стали прямыми, руки легли на стол, улыбки исчезли. Этот голос принадлежал Освеллу Спенсеру, главе «Амбреллы». Он сидел во главе стола, и, несмотря на то что ему уже исполнилось шестьсот лет, выглядел он максимум на пятьдесят: седые волосы, резкие черты лица, глаза - два немигающих холодных огня за тонкими стёклами очков. Паразит, который жил в его теле, подарил ему столетия силы и молодости. Но гораздо важнее было другое: за эти годы Спенсер не разучился думать. А именно умение думать и делало его самым опасным существом в этой комнате. И все пятеро, включая Вескера, это прекрасно понимали.
— Ты хочешь, чтобы мир узнал о нас, дорогая моя. — продолжил Спенсер, не повышая голоса ни на йоту. — Но скажи мне, что произойдёт раньше: мир испугается нас - или мир уничтожит нас? Как думаешь, сколько часов пройдёт между первой публикацией в сети и первым залпом, направленным точно в это здание? Сколько минут понадобится правительствам, чтобы забыть о своих склоках и объединиться против нас? Сколько секунд пройдёт, прежде «хозяева» Кингсли решат, что органики с паразитами - слишком большая угроза, чтобы оставлять их живыми?
Он замолчал. Тишина в комнате стала почти физически ощутимой.
— Мы правим не потому, что сильны. — Спенсер обвёл взглядом каждого. — И не потому, что умны. Мы правим потому, что все остальные уверены, что нас не существует. Секретность - не наша слабость, а наше оружие. Ты, Осмунд, — он посмотрел на Саддлера, и тот вжался в кресло, — забыл об этом первым. Ты строил церкви, вербовал толпы, лез на глаза. И вот ты здесь, прячешься и инсценируешь свою смерть. Запомни это. Запомни, потому что в следующий раз, когда кто-то из вас захочет «выйти из тени», я не буду спасать его. Я не стану рисковать всем ради одного бунтаря. Наша сила - не в том, что мы показываем. Наша сила - в том, что нас нет.
Спенсер замолчал, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то далеко, за сотнями метров бетона и стали, ровно и безразлично гудит генератор. Никто не спешил отвечать. Каждый понимал, что стоит за словами старика, и каждому было что возразить - но не всем хватало смелости сказать это вслух.
— Автоботы и их марионетки смогли за пять месяцев уничтожить самую сильную сверхдержаву на планете. — произнёс Спенсер ровно, будто зачитывал заключение эксперта. — Британии не помогли ни их Найтмеры, ни Орден Гиаса, ни численность. Пендрагон пал первым - и пал быстро. Слишком быстро. Королевская гвардия, Рыцари Круга, спецслужбы, десятилетиями обыгрывавшие весь мир… всё это рассыпалось, как песочный замок. Мы ещё не готовы к войне. По-крайней мере, не к такой. Не к открытой.
— Лорд Спенсep, мы - не какая-то там сверхдержава. — возразила Алексия, и в её голосе прозвучала та самая снисходительная уверенность, которая всегда бесила Саддлера, но за которую он ей втайне завидовал. Она мягко повернула бокал в пальцах, наблюдая, как вино лениво омывает стекло. — Британия проиграла из-за своего высокомерия и внутренних дрязг. Парламент грызся с парламентом, лорды предали корону, а корона до последнего делала вид, что ничего не происходит. Прайм не победил их - он вошёл в уже открытую дверь. Мы же, — Алексия обвела рукой помещение, словно указывала на что-то невидимое, — владеем не только самым передовым оружием, на фоне которого меркнут даже Найтмеры восьмого поколения. Мы владеем эффектом внезапности. Никто не знает о существовании «Амбреллы». Нас нет в архивах, и в базах разведок И когда придёт время - человечество, а также Автоботы, покорятся нашей воле. Покорятся прежде, чем поймут, кто их сокрушил.
— Никто не знает? — со смешком переспросил Альберт, и в его голосе прозвучала такая издёвка, что Алексия на мгновение сжала пальцы. — Серьёзно, Алексия? А как же Кингсли? Благодаря Ирвингу и его подлодке, линчевательница в курсе о нашем существовании. Уверен, в данный момент она ищет любую информацию об «Амбрелле». И, скажу тебе больше, она будет копать до тех пор, пока не найдёт хоть одну ниточку. Эта женщина не умеет останавливаться.
— И что эта пироманьячка сможет нам сделать? — фыркнула Алекс изящно откинувшись в кресле. — Благодаря нам её ищет полиция всей Европы. Каждое её действие, каждая стычка с бандитами, каждая спасённая ею жизнь лишь добавляет ей врагов. Правительства терпят её только потому, что она воюет с теми, кого они не могут поймать сами. Но терпение - штука недолгая. Даже если Виктория сможет каким-то чудом отыскать одного из нас… — Алекс медленно подняла руку, и из-под кожи, с тихим влажным шелестом, вылезли четыре длинных чёрных когтя, острых, как бритва, с лёгким металлическим блеском у основания. — Никакие импланты не спасут её. Её броня, её автоботские подачки, её хвалёные легионеры - всё это ничто против того, кем мы являемся. Мы быстро отправим её на тот свет. Медленно и быстро - как получится. Я бы предпочла медленно.
— Но простые люди поддерживают её поход против преступности. — напомнила Миранда, не поднимая глаз от стола. Она говорила тихо, но её слова ложились в тишину тяжело, как камни в воду. — Да, они не выходят на улицы, не строят баррикад, но они смотрят. Смотрят записи с камер, обсуждают в сети, ставят лайки, радуются, когда очередной криминальный авторитет оказывается за решёткой или на дне. Она стала символом. А символ убить гораздо труднее, чем человека. Убьёшь человека - получишь мученика. Убьёшь символ - получишь легенду. И тогда уже неважно, найдёт она нас или нет. Её дело будет жить и без неё.
— Эти черви могут думать что угодно. — сказал Саддлер, закатив глаза с такой силой, что на секунду показались белки. — Пока они на словах поддерживают Рейвен, а сами сидят дома на диванах и ничего не делают, нам нечего опасаться. Я это знаю лучше вас всех. Я построил на этом религию. Люди всегда будут искать того, кто решит их проблемы за них. Всегда. Это их природа. Они не хотят быть свободными - свобода пугает их. Они хотят, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность. Пока этот кто-то - Рейвен, они будут хлопать в ладоши и называть её героиней. Но как только она допустит первую ошибку, как только под её удар попадёт невиновный, как только она покажет своё настоящее лицо, - червь немедленно развернётся и позовёт нас. Толпа всегда любила тех, кто её спасает, - и всегда предавала их первыми.
— Не стоит недооценивать Кингсли. — произнёс Альберт, медленно откидываясь в кресле. — Идея, Осмунд, - это не нищие с паразитами в черепах. Идея - это то, что нельзя выжечь, нельзя арестовать и нельзя перевербовать. У Кингсли есть идея, и именно поэтому она опасна. Не её кибернетика, не её покровители, а то, что она заставила поверить в себя миллионы.
— Альберт прав. — сказала Алексия, и на этот раз в её голосе не было ни капли насмешки. — Мы слишком долго играли в богов из тени. Мы привыкли думать, что мир - это шахматная доска, а люди - фигуры. Но Кингсли не играет по нашим правилам. Она переворачивает доску. Она не боится показать лицо - она боится, что её маска сотрётся, и за ней увидят не богиню, а обычного человека. И пока она боится, мы можем её использовать.
— Использовать? — Саддлер прищурился. — Ты сама только что сказала, что она хочет нас уничтожить.
— Уничтожить нас хочет половина разведок мира. — пожала плечами Алексия. — Но ни у одной из них не получилось. Потому что разведки не знают, кого искать. А Кингсли - знает. Она знает, что мы есть, но не знает, где и сколько. Она ищет нас вслепую. И, что забавно, именно поэтому она уязвимее всех. Ей нужно время. А времени у неё нет.
— Даже муравьи могут загрызть льва, если объединятся. — произнёс Спенсер, и в комнате снова стало тихо. Он окинул взглядом своих подчинённых - каждого, медленно, без пощады. Старик знал их всех. Знал их страхи, их слабости, их маленькие тайные желания, которые они прятали даже от самих себя. И знал, что все эти страхи, слабости и желания ничто по сравнению с той простой истиной, которую он повторял им уже сто лет. — Пока люди разделены предрассудками и ненавистью, мы можем контролировать и направлять их, создавая порядок. Мы делаем это уже десятилетиями. Мы стравливаем их, мы примиряем их, мы подкармливаем их страхи и лечим их надежды - и они даже не догадываются, чья рука ведёт их. Но как только они поймут, что им не нужны ни правители, ни правительства, наступит хаос. Не революция - хаос. Революция имеет цель, имеет лицо, имеет конец. Хаос не имеет ничего. Хаос поглотит Землю - и вместе с ней всех нас. Поэтому мы должны не ждать. Мы должны вести. Мы должны повести человечество в новую эру - туда, где не будет ни стран, ни границ, ни старых предательских богов. Мы станем богами нового мира. Настоящими. Единственными. И тогда нам не придётся ни прятаться, ни притворяться.
Все молча кивнули на эту истину.
— А теперь перейдём к другим новостям. Поскольку твой проект, Осмунд, провалился полностью, — произнёс Спенсер, медленно поворачивая голову в сторону Саддлера, — я предлагаю вернуться к обсуждению того, что ещё способно приносить результат. Алексия, будь так любезна, начни первой.
Саддлер ничего не ответил. Он смотрел прямо перед собой, и каждый мускул на его лице был напряжён так, будто он сдерживал крик. Взгляд Спенсера был не злым - и это было хуже всего. В нём было разочарование, холодное и окончательное, от которого хотелось провалиться сквозь пол и никогда больше не подниматься.
Алексия Эшкрофт неторопливо поставила бокал с вином на стол - так аккуратно, будто вокруг была не совещательная комната, а музейная витрина. Затем достала планшет, провела пальцем по экрану и улыбнулась уголком губ.
— Как прикажете, Лорд Спенсер. — Она подняла взгляд и обвела присутствующих долгим, оценивающим взглядом, будто выбирала, кому из них стоит доверять эту информацию, а кому - нет. — Пожалуй, начну с Прото-солдат. И в отличие от культа нашего дорогого Осмунда, о котором мы так долго говорили, Вильгельм Штрассе полностью оправдал вложенные в него средства. — Она сделала короткую паузу, наслаждаясь тишиной. — Производство его Кибер-зомби вышло на поток. На данный момент мы располагаем десятью тысячами Прото-солдат, готовых к развёртыванию в любой точке мира в течение часа.
— Десять тысяч. — повторила Миранда, откидываясь в кресле. Она произнесла это не как вопрос, а как подтверждение, и в её голосе слышалось что-то похожее на уважение. — Впечатляет. А что по поводу его нового проекта - «Убер-солдат»? Мне докладывали, что там были некоторые сложности с адаптацией нервной системы носителя.
— Сложности были. — согласилась Алексия, и на её лице расцвела довольная ухмылка, которую она даже не пыталась скрыть. — Но Штрассе утверждает, что проект находится на финальном этапе. Он пообещал лично, что Убер-солдаты с лёгкостью уничтожат Автоботов. — Она сложила руки на столе. — Я склонна ему верить. По крайней мере, пока он приносит результаты.
— Отлично. — Спенсер медленно кивнул, и в этом кивке было столько же одобрения, сколько и предупреждения. — Передай Вильгельму мою похвалу. И скажи ему, что он заслуживает награду - такую, какую сам пожелает. Пусть знает, что его труд ценят.
Он подождал, пока Алексия снова возьмётся за бокал, а затем перевёл взгляд на дальний конец стола.
— Алекс, что там по поводу Ирвинга?
Алекс пролистала несколько вкладок, будто выбирала, с чего начать, и наконец заговорила: — Несмотря на его… любовь к эпатажу, Ирвинг смог договориться со всеми крупными ЧВК. И это, должна признать, было непросто - они друг друга не переваривают. — Она усмехнулась. — Хотя они и обычные люди, у большинства из них есть Найтмеры. И вот что интересно, Лорд Спенсер: мои люди уже начали их «вакцинацию». Через пару недель они даже не вспомнят, на кого работали раньше. Они будут под нашим полным контролем - и с их же техникой в придачу.
— Значит, даже этот безумец может быть полезным. — произнёс Спенсер, и в его голосе не было ни иронии, ни тепла. — Пока он приносит пользу, пусть живёт. А что по поводу Нова Проспект? Миранда?
Миранда провела ладонью по краю стола, будто собираясь с мыслями, и только потом ответила: — Крейн смог разработать новый тип паразита. «Немезис-гамма». — Она говорила ровно, без эмоций, как человек, читающий отчёт. — В отличие от «Немезис-бета», который требовал недель на адаптацию и часто убивал носителя раньше, чем тот успевал стать полезным, «гамме» нужны всего сутки. Сутки - и носитель полностью совместим с паразитом. И при этом носитель сохраняет над ним полный контроль: ни мутаций, ни деградации, ни потери связи. — Она откинула прядь волос с лица. — Я уже подготовила список тех, кого необходимо «улучшить» в первую очередь. Он у вас на планшетах.
— А кто был первым подопытным? — неожиданно спросил Саддлер. Его голос прозвучал глухо, но в нём всё ещё была крупица интереса - или, может быть, последняя попытка остаться в этом разговоре своим.
Миранда посмотрела на него без выражения. — Дефстроук.
Тишина за столом стала другой - плотнее, тяжелее. Остальные переглянулись: Алексия чуть приподняла бровь, Алекс уважительно кивнула, даже Альберт на мгновение отвёл взгляд от планшета.
— Этот наёмник почти стал равен нам по силе и возможностям. — продолжила Миранда. — Теперь он - первый носитель «Гаммы» с сохранённым сознанием. Единственный его недостаток - он требует повышения зарплаты за операцию. — Она едва заметно улыбнулась. — Торгуется, как будто у него есть выбор.
— Ох уж этот меркантильный киллер. — сказала Алексия, закатив глаза с таким раздражением, будто речь шла о капризном ребёнке. — Ему следовало бы стоять на коленях от благодарности. Он полезен нам без контроля над его разумом - и он это знает. Именно поэтому и торгуется.
— Пусть торгуется. — спокойно ответил Спенсер. — Пока его условия не становятся условиями для всех остальных. — Он повернулся к Альберту. — А что по поводу Захаева?
— По словам Стрейнджа, Имрану надоело торчать у него в "гостях". — Вескер чуть наклонил голову, будто взвешивал каждую букву. — Он требует, чтобы его отпустили. С положенной ему наградой, разумеется. Он считает, что заслужил её сполна - годы работы, контроль над русскими, постоянное напряжение на восточной границе. Он думает, что мы теперь ему обязаны. — На этих словах Вескер едва заметно улыбнулся - холодно, как лезвие. — Он ошибается.
Спенсер слушал, и на его лице медленно расползалась улыбка - такая, от которой всем остальным за столом внезапно стало страшно. Никто из них не был трусом. Но все они знали: если Спенсер так улыбается, значит, кто-то в этой комнате только что перестал быть человеком и стал расходным материалом.
— Ну что ж. — произнёс он наконец. — Захаев верно служил нам долгие годы. Он действительно держал Евро-Британию в напряжении, управлял повстанцами и делал ровно то, что от него требовалось. Он заслужил награду. — Спенсер выдержал паузу. — Альберт, передай Стрейнджу, чтобы Имран получил причитающееся ему.
— Как прикажете, Лорд Спенсер. — ответил Вескер. Он и без пояснений понял всё: Захаев никогда не выйдет из Нова Проспект. Он станет новой лабораторной крысой Крейна.
Спенсер обвёл взглядом стол - всех по очереди, каждого.
— На этом всё. Можете быть свободны.
Все поднялись почти одновременно. Стулья отодвинулись с мягким шорохом, планшеты погасли, бокалы были оставлены на столе. Они поклонились - быстро, точно, без лишних слов, - и начали расходиться. Саддлер вышел последним. Он шёл, всё ещё чувствуя на затылке тот самый взгляд - не ярость, не гнев, а холодное разочарование человека, который уже мысленно переставил фигуру с клетки на клетку - туда, откуда нет возврата.
Дверь за ним закрылась беззвучно. И в комнате осталась только тишина - та самая тишина, в которой подобные им люди и принимают свои решения.
Тень, ищущая свет. Часть 2.3: Пробуждение Хищника
01:09:2018 - Средиземное море - в десяти километрах от тюрьмы "Нова Проспект"
Утренние лучи солнца, пробившись сквозь дождь, осветили Средиземное море. Вода вспыхнула тысячей золотых бликов, и в этой сверкающей ряби, тяжело гудя винтами, шёл на восток грузовой вертолёт «Буран». Он держался над самой водой, так что пенные гребни волн иногда, казалось, готовы были лизнуть его брюхо. По плану «Буран» должен был доставить в тюрьму Нова Проспект смену охраны после отпуска и свежие припасы. В сопроводительных документах значились ящики с провизией, медикаменты, форма, запасные части для генераторов и даже несколько упаковок кофе для офицерской столовой. Ни одна бумага не вызывала сомнений.
Однако вместо охранников транспорт вёз отряд диверсантов. Это были русские из «Крыльев Свободы» и европейцы из УСО, которые объединились, чтобы выполнить миссию. Разные языки, разные привычки, разные войны за плечами - но сейчас их связывала одна цель. Одни проверяли снаряжение, другие вполголоса уточняли детали на карте, третьи просто смотрели на приближающийся остров, выраставший из утренней дымки. На горизонте уже проступал силуэт Нова Проспект: серые скалы, бетонные вышки, колючая проволока и вертолётная площадка, залитая холодным светом прожекторов, которые ещё не погасли после ночи. В наушниках потрескивала связь, Гас вёл вертолёт точно по коридору, а где-то внизу, под синей водой, уже угадывались тёмные очертания рифов.
Нова Проспект ждал гостей. Но встретит он не тех, кого ожидал.
***
В первом отсеке сидели четверо бойцов объединённого подразделения. Все они были одеты в форму ЧВК «Тайгер» - одинаковые камуфляжные куртки, нашивки, разгрузки, - но под этой униформой сразу угадывались разные люди, разные школы и разные войны. Ульман сидел, развалившись, и крутил в пальцах зубочистку. Он то и дело посматривал на союзников с тем особым прищуром, в котором смешивались ирония, недоверие и готовность в любую секунду прикрыть спину. Рядом пристроился Олег, достав из кармана питательный батончик. Он жевал так сосредоточенно, будто это была его личная миссия. Напротив них, сжавшись над автоматом, сидел Соуп - жилистый, быстрый, с коротким ирокезом и внимательными глазами человека, который никогда не расслабляется до конца. А в самом углу, неподвижно, как изваяние, сидел Гоуст. Маска-череп, тёмные очки, перчатки, ни одного лишнего движения. Он молчал, но его молчание давило на отсек сильнее, чем шум винтов.
— Да, что за имя такое дурацкое - Соуп? — спросил Ульман, с ехидной улыбкой глядя на сидевшего напротив бойца ОТГ-141. Он специально произнёс это чуть растянуто, по-своему, чтобы позлить. — Соуп… звучит как кличка для дворового пса. Или для мыла в душевой.
— Это мой позывной, Ульман. — с лёгким раздражением ответил Соуп, в очередной раз проверяя оружие. Затвор щёлкнул сухо и чётко. — Моё имя Джон. И, если тебе так интересно, Соуп - не самое худшее, что мне доводилось слышать.
— А что, были варианты хуже? — хмыкнул Олег, не переставая жевать. — Например?
— Например, «Пузырь». — неохотно ответил Соуп. — Долгая история. И я не собираюсь её рассказывать в вертолёте, который через десять минут может превратиться в факел.
— Оптимистично. — заметил Ульман. — Люблю таких.
— Зато честно. — отрезал Соуп.
— И за что тебе дали такой позывной? — спросил Олег, с интересом наклонившись вперёд. Батончик он уже дожевал и теперь вытирал пальцы о штанину.
— За умение проводить «чистую» зачистку помещений. — ответил спокойно Гоуст. Голос его прозвучал глухо, но отчётливо даже сквозь гул. — Соуп действует невероятно быстро, ловко и буквально «выскальзывает» из любых опасных ситуаций, не оставляя следов. Если он заходит в комнату, то после него там не остаётся ни одного врага. Только гильзы и запах пороха.
— Красиво сказано. — усмехнулся Ульман. — Прямо как в учебнике для диверсантов.
— В учебниках такого не пишут. — ответил Гоуст. — В учебниках пишут «нейтрализовать противника». А Соуп просто делает это так, что потом никто не понимает, что вообще произошло.
— У нас в России за подобные действия дали бы другой позывной. — сказал Ульман, достав пистолет из кобуры и начав его чистить. Движения у него были привычные, экономные, как у человека, который делал это тысячи раз. — Точнее, не дали бы, а сами бы придумали. И знаете, какой?
— И какой же? — без интереса спросил Соуп. Он уже понял, что сейчас будет подколка.
— Чистюля. — произнёс Ульман с серьёзным лицом. Он даже не улыбнулся. Просто сказал - и всё. Через секунду все, кроме Гоуста, ухмыльнулись. Олег хрюкнул и чуть не подавился остатком батончика. Соуп поднял взгляд к потолку, будто искал там терпение.
— Чистюля? — переспросил он. — Серьёзно?
— А что? — Ульман пожал плечами. — Звучит по-домашнему. Уютно. Можно на нашивку нанести.
— Мне нравится. — поддержал Олег, жуя уже второй батончик. — Чистюля. Как будто ты не врагов убиваешь, а пыль с полок вытираешь. Аккуратно так. С любовью.
— Отличная аналогия. — буркнул Соуп. — Обязательно передам её начальству.
— Передай. — кивнул Ульман. — Пусть знают, что русские тоже умеют языком работать.
— У вас, я смотрю, вообще только им и работают. — огрызнулся Соуп.
— Не только. — серьёзно сказал Ульман. — Ещё руками. Но до этого дойдёт, когда сядем.
— Эй, Гоуст, а ты вообще снимаешь свою маску? — спросил Олег, с интересом глядя на человека в черепе. — Она, конечно, крутая, я не спорю. Такая, знаешь, внушительная. Но неужели тебе нравится носить её двадцать четыре часа в сутки? Ты же не Мегатрон.
— Привычка. — ответил Гоуст, пожав плечами. Голос его не изменился ни на градус.
— Привычка - это когда ты пьёшь кофе по утрам. — заметил Ульман, не отрываясь от пистолета. — А это уже, извини, образ жизни. Или диагноз.
— Можно и так сказать. — согласился Гоуст.
— А ты в ней спишь? — не унимался Олег.
— Нет.
— Ешь?
— Иногда.
— Целуешься?
— Олег. — предупреждающе сказал Соуп.
— Что? — Олег сделал невинное лицо. — Мне просто интересно. Мы всё-таки вместе идём в бой. Хочу знать, с кем рядом буду стоять.
— Ты будешь стоять рядом с Гоустом. — ответил Соуп. — И, поверь, лучше не задавать ему лишних вопросов. Он не отвечает. Просто запоминает.
— И что? — Олег посмотрел на Гоуста. — Запомнил?
Гоуст медленно повернул голову в его сторону. Даже сквозь тёмные очки чувствовалось, как его взгляд упёрся в Олега. В отсеке стало чуть тише.
— Запомнил. — сказал Гоуст.
— Всё. — Соуп хлопнул по кобуре. — Олег, ты только что попал в список. Если что, я тебя предупреждал.
— В какой список? — насторожился Олег.
— В список тех, кому Гоуст потом напомнит. — усмехнулся Соуп.
— Список значит? — уточнил Ульман, а затем посмотрел на Соупа. — А ты, Чистюля, видел его лицо?
— Ни разу. — честно ответил Соуп. — И, если быть откровенным, не горю желанием. Но поверьте мне на слово: этот парень умеет драться. Я видел, как он в одиночку вытащил из горящего здания двух наших. Он тогда даже не запыхался.
— Охотно верю. — сказал Олег. — Ведь позывной «Гоуст» кому попало не дают. Это тебе не «Соуп» какой-нибудь.
— Эй! — возмутился Соуп.
— Шутка. — улыбнулся Олег.
— Плохая. — буркнул Соуп.
— Значит, хорошая. — подытожил Ульман. — Плохие шутки в отряде не выживают.
— Как и те, кто их рассказывает. — добавил Гоуст.
Олег открыл рот, чтобы ответить, но вовремя передумал. Ульман коротко хохотнул и спрятал пистолет в кобуру. Соуп ещё раз проверил магазин, потом посмотрел на Гоуста и едва заметно кивнул. Гоуст не ответил, но его плечи чуть расслабились - настолько, насколько это вообще было возможно для человека, который даже в казарме оставался в маске.
***
Второй отсек был просторнее первого - здесь вдоль бортов стояли не только откидные сиденья, но и два складных столика, привинченных к полу, и небольшой ящик с медикаментами, на котором стоял термос и пара кружек. Свет горел чуть ярче, красноватые аварийные лампы чередовались с обычными плафонами, и от этого лица казались мягче, а голоса - тише. Здесь сидела женская часть объединённого подразделения, одетая в женский вариант формы «Тайгер» - та же камуфляжная ткань, те же нашивки, но скроенные иначе, по фигуре, с учётом того, что под бронежилетом должно быть удобно, а не просто «как у всех». Пахло здесь по-другому: не только соляркой и металлом, но и кофе из термоса, мятной жвачкой и лёгкими духами, которые одна из девушек упрямо наносила на запястья, несмотря на все уставы мира.
Жанна сидела, поджав под себя ногу, и разглядывала союзницу с тем любопытством, которое у неё не получалось скрывать. Светлые волосы она стянула в тугой хвост, но пара прядей всё равно выбилась и теперь липла ко лбу. Напротив неё Лизетт, наоборот, казалась хрупкой - стройная, с тонкими запястьями, аккуратным макияжем, который она умудрилась сохранить даже в вертолёте, и с планшетом в руках, по экрану которого она то и дело водила пальцем. Между ними, полулёжа на ящике, устроилась Даша с постоянной усмешкой в уголках губ. А в самом дальнем углу, у иллюминатора, сидела Аня: снайперская винтовка лежала у неё на коленях, и она медленно, почти медитативно, протирала затворную группу промасленной тряпкой, не поднимая глаз.
— И какого это быть единственной женщиной в отряде спецназа? — спросила Жанна, с интересом глядя на Лизетт, которая печатала что-то на планшете. — Я имею в виду, не в тылу, не в штабе, а именно там, в поле, с мужиками, которые в теории должны тебя прикрывать, а на практике…
— На практике сначала надо доказать, что тебя вообще стоит прикрывать. — закончила за неё Лизетт, не отрываясь от экрана. Она коротко улыбнулась и убрала планшет в подсумок бронежилета. — Очень почётно. Серьёзно, без сарказма. Я, можно сказать, официальное лицо ОТГ-141. Когда надо показать, что группа работает не только с парнями, когда надо провести брифинг с местными, когда надо поговорить с женщинами в зоне конфликта - идут ко мне. Ну и фотографироваться я умею, чего уж там.
— Скромно. — хмыкнула Даша.
— А я не скромная. — отозвалась Лизетт. — Я честная. Это разные вещи.
— Уверена, от парней отбоя нет. — сказала Даша, весело переглянувшись с Жанной. — Это же как в кино: одна девушка в отряде, все вокруг брутальные, все с оружием, все…
— Все смотрят сначала на грудь, а потом на твой позывной. — перебила её Лизетт. — Да, было. Поначалу так и было, они мне прохода не давали. Кто-то шутил, кто-то подкатывал, кто-то просто проверял, не сломаюсь ли я на первом же марш-броске. Я сначала терпела, потом устала, потом разозлилась. Мне это надоело, и я начала вызывать их на ринг - чтобы доказать, что я достойна быть в рядах ОТГ-141.
— И ты смогла их одолеть? — спросила Аня, оторвавшись от чистки снайперской винтовки. Она впервые за всё время подняла голову, и её серые глаза остановились на Лизетт с тем спокойным вниманием, с каким снайпер смотрит на цель перед выстрелом.
— Ха-ха, нет, конечно. — ответила Лизетт, и в её смехе была горечь, но не жалость к себе. Она указала на свою фигуру - на тонкую талию, на аккуратные плечи, на руки, которые больше подходили для клавиатуры или штурвала Найтмера, чем для штанги. — Вы же видите меня. Я больше похожа на модель, чем на солдата. И это не кокетство, это констатация факта. Один за другим парни размазали меня на ринге. Кто-то уложил меня за пять секунд, кто-то за десять, но результат всегда был один - я лежала на матах и смотрела в потолок.
— И почему же они прекратили? — спросила Даша, приподняв бровь. — Я имею в виду, если ты проигрывала всем подряд, они должны были ещё больше…
— Потому что я не сдавалась. — сказала Лизетт таким тоном, что заставил всех замолчать. Даже Аня перестала протирать затвор. — Они отправляли меня в нокаут - я вставала. Они отправляли меня в нокаут снова - я снова вставала. Пока силы окончательно меня не покинули. Я не выиграла ни одного боя. Ни одного, слышите? Но я ни разу не осталась лежать. И вот я прихожу в себя в лазарете, голова гудит, во рту сухо, всё тело болит так, будто по мне проехал Найтмер… а рядом на стуле сидит Гас. В своей дурацкой бейсболке, небритый, с этим своим вечным кофе в руке. И говорит мне: «Слушай, ты конечно миленькая, но удаленькая. Хочешь, я тебя потренирую? По-нормальному, без всех этих показушных побоев».
— И ты согласилась? — спросила Жанна.
— Конечно, согласилась. — ответила Лизетт. — Я была молодой и глупой. А он оказался на удивление хорошим инструктором. Через полгода я уже не падала за десять секунд. Через год я положила двоих из тех, кто смеялся громче всех. А ещё через полтора - начала работать в поле не как «девочка при штабе», а как оператор.
— Значит между тобой и Гасом что-то есть? — спросила Жанна, и в её голосе не было насмешки - только искренний интерес.
— Нет. — отрезала Лизетт. — Нет, нет и ещё раз нет. Между мной и этой небритой обезьяной в бейсболке ничего нет и быть не может. Мы просто коллеги. Он меня тренирует, я его слушаю. Он пьёт кофе, я делаю свою работу.
— Ага. — протянула Даша. — И поэтому ты знаешь, что он носит бейсболку даже под шлемом, да?
— Это все знают. — быстро ответила Лизетт.
— И поэтому ты знаешь, какой у него любимый кофе. — добавила Жанна.
— Это тоже все знают. Он пьёт его литрами, это невозможно не заметить.
— И поэтому твой планшет стоит на зарядке рядом с его рюкзаком. — не унималась Даша.
— Потому что рядом с ним всегда есть свободная розетка. — сказала Лизетт чуть громче, чем нужно. — Всё, хватит. Мы идём на задание, а вы меня тут допрашиваете, как в сериале.
Жанна и Даша понимающе переглянулись. Они видели это - то, чего Лизетт не говорила вслух. Они видели, как она поправляла воротник, когда в отсек заходил Гас. Видели, как она делала вид, что не слушает, когда он что-то рассказывал. Видели, как она злилась ровно настолько, насколько злятся люди, которым небезразлично. И видели, что она испытывает к Гасу чувства - большие, упрямые, спрятанные за слоем иронии и профессиональной дистанции.
— Ладно. — сказала наконец Жанна. — Коллеги так коллеги. Только скажи мне одну вещь.
— Какую?
— Если он однажды снимет свою бейсболку и скажет, что ты ему нравишься, ты хотя бы выслушаешь?
Лизетт помолчала. За иллюминатором мелькнула тёмная полоса берега, и красные огни на скалах на секунду отразились в её глазах.
— Сначала выслушаю. — тихо сказала она. — А потом придушу его за то, что тянул так долго.
Даша хлопнула себя по коленям и потянулась за термосом. Жанна откинулась на спинку, но продолжала смотреть на Лизетт с той мягкой улыбкой, которая говорила: «Я всё поняла, но делать вид, что не поняла, буду ещё долго».
— А меня интересует другой вопрос. — неожиданно произнесла Аня, отложив снайперскую винтовку на колени и посмотрев Лизетт прямо в глаза. Она делала это редко - обычно снайпер предпочитала смотреть в сторону, в стену, в иллюминатор, куда угодно, лишь бы не в лицо собеседнику. Но сейчас её серые глаза остановились на француженке с тем же холодным, ровным вниманием, с каким она вглядывалась в оптику. — Почему ты вообще пошла в армию? И не просто в армию - в спецназ? Это у нас в России каждый человек на счету, у нас война, у нас парни гибнут на передовой, и мы с девочками решили не сидеть в тылу, пока наши бьют проклятых британцев. Это понятно. Но ты-то живёшь в спокойной и стабильной Европе. У тебя есть паспорт, который открывает половину мира, у тебя есть образование, у тебя есть язык, у тебя есть всё то, за что наши люди готовы отдать руку. Неужели не нашлось другой работы? Нельзя было пойти в полицию? В аналитику? В дипломатию? Зачем тебе это? Или твои родители были рады твоему решению?
Вопрос повис в воздухе. На несколько минут в отсеке наступила тишина - такая, что стало слышно, как гудит двигатель вертолёта, как плещется в баке топливо, как где-то в переборке постукивает незакреплённая планка. Даша перестала крутить крышку термоса. Жанна замерла с поднятой рукой, так и не донеся до лица выбившуюся прядь. Аня поняла, что, кажется, перегнула палку, - слишком личное, слишком прямо, слишком не по-европейски. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «можешь не отвечать», но Лизетт её опередила.
Лицо француженки стало мрачным. Не обиженным, не злым - именно мрачным, как чехол, натянутый на что-то большое и тяжёлое. Она смотрела в пол, на свои начищенные ботинки, потом на свои руки - тонкие, аккуратные, с коротко подстриженными ногтями. И всё-таки ответила.
— Знаешь, Аня, мои родители действительно были против моего выбора. — сказала Лизетт, и голос её стал тише, будто она говорила сама с собой, а не с тремя женщинами напротив. — Они были против так, как только родители могут быть против. Они отговаривали меня месяцами. Каждый вечер за ужином - одно и то же. Мать плакала, отец кричал, потом оба молчали, потом снова плакали. Мне говорили: «Лиз, у тебя же голова, у тебя же язык, у тебя же лицо, ты можешь поступить в Сорбонну, ты можешь работать в министерстве, ты можешь выйти замуж за нормального человека из нормальной семьи и жить нормально». Они говорили, что есть тысяча других профессий, где не надо рисковать жизнью. Что я не создана для этого. Что я недостаточно сильна, недостаточно вынослива, недостаточно… — она запнулась, подыскивая слово, — недостаточно груба, что ли. Отец сказал однажды за ужином: «Ты красивая, Лиз. Красивым не место в окопах. Красивые нужны дома, хранить очаг».
Даша тихо хмыкнула, но не от насмешки - скорее от узнавания. У них дома говорили то же самое.
— А ты? — спросила Жанна.
— А что я? — Лизетт пожала плечами. — Я их выслушала. Всех, до последнего слова. Потом встала из-за стола, поставила тарелку в раковину и сказала: «Хорошо, я подумаю». А через две недели уже стояла на призывном пункте. Мать не разговаривала со мной полгода. Отец писал письма, длинные, с ошибками, потому что он рабочий и писать красиво не умеет. Он писал: «Вернись, всё прощу». А я не вернулась. И знаете почему я решила пойти? Настоящую причину?
— Почему? — спросила Даша, отставив термос.
Лизетт откинулась на спинку сиденья, взяла кружку, но не отпила - просто держала в руках, как что-то тёплое, что можно стиснуть.
— Ради Петры. — сказала она.
— Петры? — переспросила Жанна.
— Да. И прежде чем вы что-нибудь подумаете, я объясню, кто это такая. — сказала Лизетт, и в её голосе появилась та осторожность, с которой люди говорят о том, что уже давно решили защищать. — Мы с Петрой дружили с самого детства. Её семья - это род Рал. Знаменитый, богатый, старый род. Её родители владели домом, землёй, акциями, чем-то там ещё, я в детстве в этом не разбиралась. А мои родители были простыми рабочими, которые служили в том доме. Мать - на кухне, отец - по хозяйственной части, дворником, садовником, кем скажут. Я, по сути, пришла в этот дом вместе со своими родителями. И Петра… — Лизетт улыбнулась, впервые за разговор, коротко и по-настоящему. — Петра была из тех детей, которые не понимают сословных различий, потому что им их просто не объяснили. Она притащила меня в свою комнату, когда мне было семь, а ей восемь, и сказала: «Ты будешь моей подругой, потому что в этом доме больше нет никого нормального». И с этого дня мы были вместе. Играли, ссорились, мирились, читали одни и те же книги, смотрели одни и те же фильмы, мечтали об одном и том же - сбежать.
— Где-то я подобное уже слышала. — сказала Жанна, слегка улыбнувшись. — В книгах. В фильмах. В сериалах, которые мы смотрим в казарме, когда делать нечего.
— Естественно. — Лизетт пожала плечами, без обиды. — Сколько историй о дружбе бедной девочки и богатой наследницы, которая перерастает в любовь? Женщины такое любят. Продаётся хорошо, снимается часто, пишется легко. Но вы не подумайте - мы были подругами. Просто подругами. Никаких романтических чувств между нами не было, вообще, ни разу, никогда. Я знаю, вы сейчас всё равно будете искать подтекст, потому что так устроены истории, но в моей истории подтекста нет. Есть две девочки, которые росли в одном доме и которым было друг с другом хорошо.
— Хорошо. — сказала Аня, кивнув. — Мы верим.
— Спасибо. — Лизетт коротко склонила голову, как будто это было официальное разрешение. — Так вот. Однажды, когда нам было по девятнадцать, мы сидели в её комнате. Она сидела на полу, я сидела на подоконнике, и она вдруг сказала мне, прямо, без предисловий: «Лиз, я хочу сбежать. Из дома, из этого города, из этой жизни. Я хочу пойти в армию». Я чуть с подоконника не упала. Спрашиваю: «Ты с ума сошла? Ты же Рал. У тебя же всё есть». А она смотрит на меня своими глазищами и говорит: «У меня есть всё, кроме права решать, что делать со своей жизнью». И поверьте мне, её родители были… — Лизетт запнулась, подыскивая не слишком резкое слово и всё-таки не найдя его, — не самыми хорошими людьми. Не самыми.
— Дай угадаю. — сказала Даша, скрестив руки на груди. — Единственный ребёнок в семье, и поэтому её с детства готовили как будущую главу рода Рал. Репетиторы, платья, приёмы, разговоры о наследстве, расписанное до тридцати лет замужество с сыном какого-нибудь барона.
— Точно. — Лизетт кивнула. — Всё точно так, как ты сказала. До последней детали. Её обучали, её тренировали, её выставляли, её продавали. Дом Рал должен был получить достойную преемницу, и Петра была в этом плане не дочерью, а инструментом. И знаешь что? — Лизетт подняла взгляд и посмотрела на Дашу. — Поэтому она и была рада, что у неё есть я. Потому что я была единственным человеком в её жизни, который не хотел от неё ничего. Ни денег, ни места, ни выгоды. Я просто хотела, чтобы ей было не так одиноко. Мы были двумя девчонками, запертыми в одном доме, одна в подвале, другая на верхнем этаже, и мы друг другу помогали дышать.
Лизетт снова улыбнулась - мягче, чем раньше, вспоминая их проказы. Как они воровали яблоки из сада её отца и убегали в поле, как Петра однажды спрятала разбитую сандалию от рассерженной матери, как они вместе смотрели в окно и придумывали друг другу будущее, в котором не было ни рам, ни роскоши, ни наследства - просто две женщины и дорога. Лизетт никогда никому об этом не рассказывала. До сегодняшнего дня.
— В общем, — продолжила она, — Петре удалось сбежать. Ночью, в конце весны, с одним рюкзаком и чужим паспортом, который я для неё достала. Она поступила на службу... И вот тут, извините, — Лизетт развела руками, — я не могу рассказать многое. Военная тайна и всё в таком духе. Кто, куда, под каким именем, на какую должность. Это не мой секрет, это её секрет, и я не имею права его выдавать. Даже вам. Даже сейчас.
— Ничего страшного. — сказала Аня спокойно. — У нас тоже много секретов, которые мы не можем рассказать тебе. Это нормально. Мы военные. Мы живём не для того, чтобы быть откровенными, а для того, чтобы выполнять задачу. — Она чуть помолчала и добавила: — И что же случилось с Петрой?
Лизетт опустила кружку. Она поставила её на колени и прижала ладонями, будто хотела впитать тепло, впитать хоть какое-то спокойствие.
— Она… — начала Лизетт и запнулась. Это было первое слово за весь вечер, которое далось ей с трудом. — Она пропала без вести. Вместе с отрядом. В 2017-м. Отряд ушёл и не вернулся. Ни тел, ни обломков, ни записей переговоров. Просто - ничего. Прошел уже год, и их до сих пор ищут, но ищут всё тише. Потому что тот, кого долго не находят, постепенно перестаёт быть «без вести пропавшим» и становится «погибшим при исполнении». Я это знаю. Я видела, как это делается с другими. Я не хочу, чтобы это сделали с Петрой.
Она замолчала. В отсеке стало тихо по-другому - не потому что никто не знал, что сказать, а потому что все знали. У Жанны был брат, который тоже «пропал без вести». У Даши - сослуживец, о котором в части говорили шёпотом. У Ани - товарищ по снайперской группе, чьё тело нашли через восемь месяцев после того, как объявили пропавшим. Они понимали Лизетт не на уровне слов, а на уровне общего, тяжёлого, невыговариваемого опыта.
— Именно поэтому я пошла на службу. — закончила Лизетт с горькой, совсем не светлой грустью. — Не ради Европы, не ради долга, не ради формы. Чтобы найти Петру. Чтобы пройти туда, куда не пройдут гражданские, и посмотреть на то, на что гражданским смотреть не дадут. И лучшее место для этого - УСО. У них есть доступ, у них есть люди, у них есть связи, у них есть… — она не нашла слова и просто развела руками, — ну, у них есть капитан Прайс. А у него, есть чутьё на людей и на дела, с которых другие давно махнули рукой.
Тишина держалась ещё несколько секунд. Потом Жанна встала - не резко, а спокойно, как будто это решение пришло к ней само. Она подошла к Лизетт, присела перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и положила руку ей на плечо.
— Уверена, ты найдёшь её. — сказала Жанна тихо, но с той твёрдостью, с какой люди говорят, когда уже решили, что будут помогать. — И не думай, что ты одна такая. Мы тоже не в тылу сидим ради красивой формы. Мы идём туда по тем же причинам, по каким ты поднялась из-за стола у себя дома. За своими. За теми, кого надо найти. За теми, кого надо вернуть. У каждой из нас за спиной свой пропавший без вести. У кого-то брат, у кого-то муж, у кого-то лучший друг. Мы идём туда не потому что мы крепче парней. Мы идём туда потому что у нас тоже есть долги.
Лизетт посмотрела на неё, потом на Дашу, потом на Аню. Она не сказала «спасибо», потому что в этой компании это было бы лишним. Она просто кивнула - медленно, один раз, как кивают в знак согласия. И в этом кивке было больше, чем в любой длинной благодарности.
Даша открутила крышку термоса, налила в кружку кофе и молча протянула её Лизетт. Лизетт взяла, глотнула, скривилась - кофе был крепкий, чёрный, без сахара, сваренный по-русски, то есть так, чтобы он будил мертвеца.
— Ужасно. — сказала она.
— Ещё бы. — усмехнулась Даша. — Это не твоё парижское латте.
— Я не пью латте. — Лизетт сделала ещё глоток. — Я пью это. Просто потому, что холодно.
Аня снова взяла винтовку и вернулась к затворной группе. Жанна села обратно, но уже ближе к Лизетт, как будто между ними что-то переменилось. Даша убрала термос и оперлась локтями на ящик. В отсеке стало тише, но это была уже другая тишина - та, которая приходит после того, как люди сказали друг другу важное и поняли, что теперь они не просто случайные попутчицы, а группа.
***
В третьем отсеке вертолёта было теснее, чем в остальных, и пахло иначе - не кофе и не разогретым пластиком, а табаком, оружейной смазкой и старым железом. Двое мужчин сидели друг напротив друга на откидных скамьях, и с первого взгляда могло показаться, что они просто коротают время до высадки. Но это было не так.
Капитан отряда «Химера» Николай Москвин, форма «Тайгер» офицерского кроя сидит ладно, но видно, что человек в ней не для красоты. Капитан ОТГ-141 Джон Прайс - старше, тяжелее в плечах, усы, глаза человека, который давно перестал чему-либо удивляться, но всё ещё не перестал быть опасным.
Прайс курил сигару. Не спеша, глубоко, выпуская дым в потолок отсека так, чтобы он уходил в вентиляцию. Москвин вертел в руке нож - короткий, тяжёлый, с обмотанной изолентой рукоятью. И тот, и другой внешне были расслаблены. И тот, и другой не сводили друг с друга глаз. Они никогда не работали вместе до этой миссии. Ни разу не сидели в одном укрытии, не прикрывали друг другу спину, не вытаскивали друг друга из огня. А значит, доверия не было. Было временное соглашение, подписанное не людьми, а обстоятельствами. И каждый из них это понимал.
— Почему «Химера»? — неожиданно прервал молчание Прайс. Голос у него был низкий, спокойный, как у человека, который не спрашивает, а проверяет.
— А? — Москвин не сразу понял и на секунду выронил нож, поймав его уже у самого колена.
— Почему ты назвал свой отряд «Химерой»? — повторил Прайс, затянувшись и выпустив дым ровной струёй. — Я слышал разные названия. Мне интересна твоё.
Москвин ухмыльнулся. Не открыто, а краем рта, той самой ухмылкой, которой люди вроде него прикрывают что-то, о чём не любят говорить вслух.
— Хе, всё просто, дедуля. — сказал он, убирая нож обратно в разгрузку. — Мой отряд, как и мифическое чудовище, состоит из разных специалистов. Ты же знаешь химеру? Лев, коза и змея в одном теле. Каждая голова делает своё, но получается одна тварь, с которой лучше не встречаться. Вот и у меня так. Олег - специалист по тяжёлому оружию. Если надо, он из «молота» положит стену и при этом не заденет своих. Ульман - сапёр. Отличный, я тебе скажу. Он читает закладки так, будто сам их ставил. Артём - разведчик. Тихий, незаметный, никогда не ошибается, а если ошибается, то так, чтобы никто не заметил. Аня - лучший снайпер во всём сопротивлении. Ты можешь в это не верить, но она кладёт человека с восьмисот метров, не выходя за пределы допуска. Жанна садится за руль чего угодно - танк, бронетранспортёр, гражданская машина, Найтмер. Два месяца назад она вывела нас из окружения на угнанном автобусе, в котором не работали тормоза. Мы доехали. А Даша - лучший радист и хакер, каких я видел. Она ломает чужую связь быстрее, чем ты успеваешь сказать «приём».
Прайс слушал молча. Он не перебивал и не кивал. Он просто держал сигару в руке и смотрел на Москвина так, как смотрят на человека, о котором пытаются составить верное мнение.
— И вот эта вся шобла, — продолжил Николай, — одна голова орёт, другая стреляет, третья чинит и всё это вместе живёт уже четвёртый год. Каждый из них - отдельная голова, и каждая голова сама по себе хороша. А вместе - то, чего обычные подразделения не могут. Мы входим туда, откуда никто не выходит, и выходим оттуда. Пока что.
— Пока что. — повторил Прайс. — «Пока что» - правильное слово.
— Да. — Москвин чуть потемнел лицом. — Правильное.
— Они тебе дороги? — Прайс задал новый вопрос так же ровно, будто продолжал тот же разговор, но взгляд его стал внимательнее - тот же взгляд, каким шахматист смотрит на доску перед сложным ходом.
Москвин поднял голову.
— Что за тупой вопрос? — сказал он, и улыбка с его лица ушла полностью. — Конечно, чёрт возьми. Они не просто мои подчинённые. Они мои друзья, с которыми я прошёл огонь и воду. Мы столько раз оказывались в такой заднице, что мне иногда кажется, будто задница - это часть мира, а мы просто научились в ней жить. И всякий раз выходили. Правда, — он сбился на секунду, — не всегда без потерь.
— Потери были?
— Были. — коротко сказал Москвин. — Одного я не успел вытащить. Другого успел вытащить живым, но он умер через сутки, потому что медикаменты закончились раньше, чем мы доехали. Остальные... я тогда неделю не мог смотреть своим в глаза. Думал, что они меня возненавидят. А они... — он сжал пальцы, — они пришли ко мне в палатку и сказали, чтобы я не сходил с ума. Сказали, что решение было моё, но смерть не моя.
Прайс выслушал это до конца, а затем сказал - негромко, но без всякой насмешки: — Знаешь, Николай, я очень редко видел подобных тебе командиров. Тех, что по-настоящему заботятся о своих подчинённых. Большинство любят говорить о долге, о приказе, о чести флага. И почти никто не говорит о людях. А ты говоришь о людях. Я это запомню.
Он поднял сигару в знак того, что говорит серьёзно.
— Поэтому надеюсь, что нам никогда не придётся столкнуться на поле боя по разные стороны баррикад.
— Вряд ли это случится. — уверенно ответил Москвин и даже подался вперёд. — Европа хочет исчезновения Евро-Британии, а мы хотим прогнать оккупантов с нашей земли. У нас общий враг. Общий.
— Сегодня общий. — согласился Прайс.
— И завтра тоже будет общий. Пока существуют Автоботы и Легион - враг у нас один. А когда мы его вышвырнем, тогда и поговорим о «завтра». Сейчас не время делить шкуру.
— Делить шкуру никогда не время. — сказал Прайс. — Её всегда только рвут. Что-то меняется... что-то остаётся прежним. Границы меняются, приходят новые игроки, но власть всегда находит себе место.
Он затянулся ещё раз, и в этот раз Москвин заметил, как изменилось его лицо: не мрачное, а старое. По-настоящему старое, как у человека, который тащит на плечах больше, чем его годы.
— Думаешь, Европа захочет иметь под боком сильную Россию? — спросил Прайс. — Наивный. Учитывая все ресурсы, которые мы потратили на ваше сопротивление - оружие, деньги, инструкторы, топливо, медицину, спутники, разведку - Россия теперь будет до конца жизни выплачивать долги. И каждая из этих выплат будет к тебе приходить не от человека, а от цифры. От строчки в договоре, которую написал чиновник в тёплом кабинете. Ты этого ещё не видел, а я уже видел. Шесть стран, Николай. Шесть стран, которым я помогал воевать, и все шесть потом сказали мне одно и то же: «Вы слишком дорого стоите».
— Не надо сгущать краски. — произнёс Москвин, но уже не очень уверенно.
— Я не сгущаю. Я называю.
— После войны наши лидеры смогут спокойно всё обсудить и обо всём договориться. Так всегда было. Приходят новые люди, за одним столом садятся, договариваются...
— Сегодня мы дерёмся бок о бок с вами. Завтра вы возненавидите нас за это. — Прайс усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Историю пишут победители. И в этой группе, России нет места. Напомнить тебе, как Россия оказалась оккупирована Британией? Правильно. Ваши, так называемые, лидеры продали твою страну Британской Империи. Продали тихо, в кабинете, на встрече, куда не пустили ни журналистов, ни военных, ни народ. Думаешь, новые не продадут Европе? Только на этот раз без смены названия страны и без смены флага на столбах. Только теперь это будет называться «стратегическое партнёрство» и «гарантии безопасности». А ты будешь ходить по тем же улицам и думать, почему тебе кажется, что ты всё это уже видел.
Москвин откинулся на спинку.
— И зачем ты мне всё это говоришь? — спросил он, скрестив руки на груди, и голос его стал жёстче. — Ты же только настраиваешь меня против Европы. Ты разве не патриот? Ты же за них воюешь.
И тут Прайс неожиданно рассмеялся.
Не громко, не долго. Один короткий, глухой, будто вырвавшийся из чего-то старого и забитого, смех.
— Патриот? Я? — переспросил он, держа сигару в стороне, чтобы пепел не упал на карту. — По-моему, более лицемерного слова на свете не существует.
Смех оборвался так же быстро, как и начался. Прайс снова стал тем, кем был - старым солдатом с неподвижными глазами.
— Будучи зелёным юнцом, я действительно был патриотом. — сказал он тише. — Я верил, что Европа - это светоч демократии. Я верил, что мы стоим на правильной стороне, что у нас есть ценности, что мы защищаем людей. И у меня был инструктор. Старый хрен, который выкуривал по две пачки в день и учил нас не тому, как стрелять, а тому, как потом жить с этим. Знаешь, что он любил говорить? «Мы пачкаем руки, чтобы Европа оставалась чистой».
Прайс посмотрел на Москвина в упор.
— Тогда я думал, что это красиво. Правда. Я даже записал это в блокнот.
Он сделал паузу.
— Брехня.
Москвин ничего не сказал.
— Мы пачкаем руки, чтобы Европа оставалась чистой. — повторил Прайс, будто разбирая каждое слово отдельно. — За этими словами стоит, что Европа никогда не пачкалась. Она не пачкалась в Косове, не пачкалась в Афганистане, не пачкалась в Африке, не пачкалась в вашей стране, когда ваши же лидеры продавали её за деньги и гарантии. Пачкались мы. Пачкались люди вроде меня. А те, кто нас посылал, ходили по коврам и говорили про гуманитарные ценности. Они и сейчас ходят. Только теперь по коврам через три границы.
— И ты всё равно воюешь. — сказал Москвин.
— Я воюю. — согласился Прайс. — Только уже не за Европу. И не за флаг. Я воюю за конкретных людей. За тех, кто со мной в этом вертолёте, за тех, кто остался в казарме, за тех, кто не вернётся, если я не вернусь. За Гоуста, который шутит раз в год. За Соупа, который лезет в любое пекло, потому что считает, что он должен быть первым. За Лизетт, которая ищет свою подругу. За Гаса, который за цинизмом прикрывает заботу о своих. Вот за кого я воюю. А патриотизм - это слово для речей, а не для окопов.
— Знаешь, — Москвин почесал подбородок, — ни один из твоих не говорил мне такого. Все довольны, все уверены, все идут за флагом.
— Потому что они ещё не успели понять. — Прайс пожал плечами. — А я уже успел. В этом вся разница. И поэтому я тебе это рассказываю.
— То есть предупреждаешь?
— Нет. — Прайс покачал головой. — Я тебе не отец и не учитель. Я тебя не предупреждаю. Я просто не хочу, чтобы ты через два года сидел в таком же отсеке, с таким же капитаном напротив, курил такое же дерьмо и думал, что тебя никто не предупредил. Вот и всё. Никакого больше смысла.
Некоторое время они сидели молча. Молчание было уже другим - не проверочным, а рабочим. Таким, каким молчат люди, между которыми что-то установилось, но ещё не получило названия.
Прайс докурил сигару до половины и затушил её о дно пепельницы - аккуратно, по кругу, будто закручивал винт. Москвин смотрел на него и ждал. Он умел ждать. За годы оккупации он научился ждать так же хорошо, как стрелять, а иногда и лучше.
— И что же поменяло твою точку зрения? — спросил Николай с интересом. — Ты сказал, что был патриотом. Потом перестал. Так просто это не бывает. Значит, что-то случилось.
— Случилось. — сказал Прайс. — Одна миссия. Но именно после неё я перестал прикуривать от флага.
Он откинулся к стене отсека и посмотрел куда-то сквозь неё - так, будто перед ним разворачивалась старая, застиранная, но всё ещё живая картинка.
— Это была одна из первых моих миссий. — сказал Прайс, погружаясь в воспоминания. — Я тогда был ещё лейтенантом. Форму носил на два размера больше, чем надо, потому что считал, что так выгляжу взрослее. Смешно. Мне было двадцать три, и я думал, что уже всё про эту войну понимаю. Вот до чего молодость глупа - она не знает, что ничего не понимает, и от этого чувствует себя уверенно.
— Мне двадцать шесть. — вставил Москвин. — И я до сих пор иногда чувствую себя так же.
— Пройдёт. — Прайс посмотрел на него. — Потом начнёшь бояться не того, что не знаешь, а того, что уже знаешь. Это хуже.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Тогда мне дали капитана Кенни Аккермана. Ты его не знал, и хорошо. Это был человек, который при первой встрече не сказал ни слова, кроме «курить будешь на улице». Ночь, дождь, мы стоим на плацу, он смотрит на меня, как на мебель, и говорит: «Лейтенант, у нас задание - ликвидировать британского офицера в тылу. Если ты думаешь, что это будет красиво, оставь эту мысль здесь, на плацу». Я тогда обиделся. Внутри, конечно, не показал. А он, я думаю, всё понял. Он всегда всё понимал.
— И вы пошли. — сказал Москвин.
— И мы пошли. — Прайс развёл руками. — Задача была простая, как гвоздь. Британский офицер, генерал, отвечал за снабжение целого направления. Он ездил по своей линии с проверками. Каждые одиннадцать дней появлялся в одной и той же точке. Мы это знали от агентуры, куда он приезжает, когда и почему. Нужно было одно: положить его, когда он выйдет из машины. Один выстрел. Одно нажатие на спуск. И три недели мы ползли к этой точке, чтобы это нажатие сделать.
— Где это было?
— На юге. Не имеет значения где. Маленький городишко, разбитый на две части железной дорогой. Один вокзал, один мост, а вокруг - поля, грязь и ветер, который сдувает с ног. Мы заняли чердак полуразрушенного дома в четырёхстах метрах от их комендатуры. Там была дыра в крыше, и через неё шёл дождь прямо на мешки, которые мы подложили под винтовку. Я тогда впервые понял, что снайпер - это не тот, кто хорошо стреляет. Это тот, кто умеет лежать.
— А Аккерман?
— Аккерман умел лежать лучше всех, кого я видел. Он лежал двое суток и не сказал ни одной жалобы. Только курил. Тихо, в кулак, чтобы не было видно огня. Он вообще всё делал тихо. Даже умирал бы тихо, я думаю.
Прайс на секунду сжал челюсти.
— Сутки до цели. Мы ждали. И вот тут, знаешь, начинается самое неприятное. Ожидание. У нас была оптика, и я сутки напролёт смотрел вниз. Сначала просто считал машины и людей. Потом начал считать лица. Знаешь, что я увидел? — Прайс посмотрел на него так, будто до сих пор не мог поверить собственным глазам двадцатилетней давности.
— Как они кричат «Олл Хайль Британия» и молятся на своего императора. — ответил Николай с ухмылкой.
— И это тоже. — Прайс усмехнулся в усы. — Один раз в шесть часов, они строились на плацу и кричали так, что я через четыреста метров слышал. А ещё через двадцать минут тот же самый строй разошёлся, и те же самые люди начали ругаться из-за того, у кого пустая канистра, кто не помыл котёл и почему снова не дошла почта.
— Вот так всегда. Пока начальство смотрит - одно, а как отвернулось - совсем другое.
— Именно... И я увидел таких же юнцов, как и я сам. Молодых, глупых, уставших. Такие же, как мы, только в другой форме. Один из них, совсем мальчишка, лет восемнадцать, может, девятнадцать, каждый вечер садился на крыльцо с блокнотом и что-то писал. Долго. Закусив губу. Я его потом разглядел: он писал письма. Каждый вечер - письмо домой. Он даже зажигал спичку, чтобы посмотреть на фотографию, которую держал в блокноте. Спички он берёг. Они там стоили дороже сигарет.
— Может, это была девушка.
— Может, и девушка. — Прайс пожал плечами. — Может, мать. Он смотрел на неё так, как смотрят на кого-то одного, единственного. И я лежал в четырёхстах метрах от него, с винтовкой, заряженной на другого человека, и думал: а у меня дома кто-то так же смотрит на мою фотографию?
Москвин молчал.
— Там был ещё один. — продолжил Прайс. — Здоровый такой сержант, с усами, как у меня теперь. Он каждый вечер варил чай на всех. Настоящий чай, из жестяной банки, которую, я слышал, ему присылали из дома. И он разливал его по кружкам и раздавал своим. Никому не забывал. Я это видел в оптику, ночью, при свете лампы. Тридцать два человека. Тридцать две кружки. И вот в этот момент я вдруг поймал себя на мысли, что завидую ему.
— Чему?
— Тому, что у него есть свои тридцать два человека, для которых он варит чай. А я лежал на чужом чердаке, в чужом городе, и понимал, что моя цель благородна только на бумаге. В сводке. В приказе.
— И ты… — Москвин не закончил.
— Этот сержант, — Прайс посмотрел ему прямо в глаза, — в тот же вечер рассказывал своим, как его сын погиб, под бомбами. Его слушали, и один из них положил ему руку на плечо. Вот это я видел тоже.
В отсеке стало тихо. Двигатель гудел ровно, откуда-то из второго отсека донёсся короткий женский смех - Аня что-то сказала, Жанна ответила, и обе замолчали. Прайс даже не повернул головы.
— И ты выстрелил? — спросил Москвин.
— Выстрелил. — сказал Прайс без выражения. — Полковник вышел из машины на девятую минуту после приезда. Встал, поправил фуражку, пошёл к крыльцу. Я сделал вдох. Пол-выдоха. И нажал. Между вдохом и нажатием у меня было, может, две десятых секунды, и я успел подумать: «Господи, если ты есть - не дай мне промахнуться». И не промахнулся.
— Ты об этом жалеешь? — спросил Москвин.
— Нет. — Прайс покачал головой. — Солдат не жалеет о выстреле, иначе он не солдат. Я жалею о другом. Я жалею, что в тот день понял, что между нами нет ощутимых отличий. Никаких. Ни в чём. Ни в страхе, ни в вере, ни в письмах домой. Только форма и язык.
Он помолчал и добавил: — После миссии я спросил об этом Аккермана. Мы шли по лесу, до точки эвакуации оставалось километров двадцать, я был злой, уставший и мне хотелось с кем-то поспорить. Я ему говорю: «Сэр, я не понимаю. Мы такие же, как они. Тогда почему мы воюем?» Знаешь, что он мне ответил?
— Что?
— Его слова я, наверное, навсегда запомню. — Прайс произнёс это медленно, как цитату из книги, которую перечитывал сотню раз. — «Несмотря на сходства, люди всегда будут возвышать отличия. Так мы устроены, и с этим ничего нельзя сделать. Поэтому не стоит питать искреннюю ненависть к врагу, ведь мы для него такие же чудовища, как и он для нас».
Москвин откинул голову назад, упираясь затылком в холодную стену отсека.
— Глубоко. — произнёс Николай, задумавшись.
— Это не глубина. — Прайс постучал пальцем по столику. — Это диагноз. У нас у всех одна и та же болезнь, и мы все лечим её стрельбой. А Аккерман просто снял у меня с глаз красивую повязку. Он не сказал мне «возненавидь врага». Он сказал «не ненавидь его искренне, тебе это не нужно». Разница, Николай, огромная. Ненависть - это топливо дорогое, и его хватает ненадолго. А тебе ещё войну вести. Ты не можешь позволить себе сжечь всего себя за один год.
— И ты больше не патриот.
— С тех я перестал быть патриотом. — спокойно произнёс Прайс. — Я не испытываю ненависти к британцам. Или к китайцам. Все мы люди, которые никогда не смогут договориться жить мирно. Слишком долго мы учили друг друга одному и тому же и слишком мало - другому. Я это увидел в двадцать три, а окончательно понял сильно позже.
— Это как?
— Ты будешь смеяться. — Прайс поморщился. — Позже, я как-то сидел в госпитале. Три недели без ноги - тогда думал, что отрежут, но обошлось. Я лежал и читал всё, что мне приносили. Медицинские журналы, брошюры, инструкции. И в одном я прочитал: за всю историю человечества, не существует ни одного года, когда на Земле не было бы войны. Ни одного. Мы воевали всегда. Мы умеем строить города и умеем их сжигать, и второе у нас получается лучше.
— И как ты с этим живёшь?
— Я нашёл себе причину. — Прайс похлопал себя по груди, где под «Тайгером» ничего не было, кроме рёбер. — И причина - не Европа. И не флаг. И не «ценности». Причина в конкретных людях.
— Ты про свою команду.
— Про них. — кивнул Прайс. — И я не хочу, чтобы они когда-нибудь увидели то, что увидел тогда я на том чердаке. Вот за кого я воюю. Это моя причина. Я знаю имя и фамилию, каждого. Это не патриотизм. Это ближе к семье.
Он помолчал, потом посмотрел на Москвина, и впервые за весь разговор в его взгляде появилось что-то, что не было ни проверкой, ни иронией.
— И знаешь, я тебе завидую, Николай. — произнёс Прайс.
— Завидуешь? — спросил Москвин, приподняв бровь. — Чему? Ты - капитан ОТГ-141. У тебя за спиной тридцать лет службы, десятки операций, звание, которое уважают все, включая тех, кто нас в грош не ставит. Ты куда больше меня, дедуля. И вдруг - «завидую».
— Ты не понял. — Прайс усмехнулся без всякой иронии. — Я завидую не званию и не операциям. Я завидую тому, зачем ты сражаешься.
— Ты сказал, что у нас общая причина.
— Общая причина - в людях. Но у тебя есть вторая причина. И вот её у меня уже давно нет. — Прайс наклонился к столику. — Ты сражаешься не за деньги и не за идеологию. Не за контракт и не за страну, которой, если честно, давно нет. Ты сражаешься, чтобы освободить свой народ от гнёта Британии. Ты сражаешься на своей земле. За свою землю. И это делает тебя, Николай, чище меня. Намного чище. Сколько бы крови на тебе ни было, у тебя есть цель, и цель эта благородна. А я давно воюю без цели. Только за людей. Люди - это много. Но это не цель. Это опора.
Москвин долго смотрел на него. Потом покачал головой.
— Ты, дедуля, сейчас наговорил на целую исповедь. — сказал он. — Только всё равно не понял одной вещи.
— Какой?
— Ты думаешь, что моя цель делает меня чище. А по-моему, она делает меня только злее. — Николай подался вперёд. — Ты видел своих британцев через оптику. Я видел своих - через забор. Меня вели по улице, когда мне было двенадцать, и на моих глазах британский офицер снимал с шеи моего отца крестик и говорил: «Варвары не носят символов веры». Я хорошо запомнил эту фразу. И я запомнил лицо. Он улыбался, Прайс. Он улыбался так, как улыбаются, когда делают приятную работу. За то, чтобы прогнать его и таких, как он, я отдам всё. И, честно говоря, за это я могу отдать и то, что ты назвал «благородством». Цель у меня, может, и благородная, а вот руки - точно нет.
— Значит, ты знаешь, за что воюешь. — сказал Прайс.
— Знаю. — Москвин кивнул. — И знаю, чем это для меня закончится.
— Вот за это я тебе и завидую. — Прайс снова усмехнулся и достал из кармана пачку сигарет, не спеша, будто демонстрируя, что разговор уже можно и прервать. — Ты ещё знаешь. Не помнишь, не вспоминаешь, как я. Знаешь. У тебя ещё есть эта роскошь - знать. У меня осталась только привычка.
— А Аккерман? — спросил вдруг Москвин. — Он дожил?
Прайс замер с сигаретой в руке. Потом убрал её обратно в пачку, не прикурив.
— Нет. — сказал он ровно. — Его пригласили поучаствовать в эксперименте по созданию суперсолдат. Говорили это почетно, что он станет сильнее, быстрее, умнее... с тех пор я его не видел.
Москвин ничего не сказал.
— Вот такая благодарность за правду. — Прайс пожал плечами. — Он сказал мне вещь, которая спасла мне разум, а сам умер на операционном столе. Иногда я думаю, что мы это повторим. Все мы. Кто-нибудь когда-нибудь спасёт кому-нибудь разум и останется один. Это так устроено. Люди не меняются - они только переодеваются.
— Ты поэтому не завёл семью? — спросил Николай.
— Нет. — Прайс покачал головой. — Семью я не завёл потому, что у меня не получилось её сохранить. Это разные вещи. Я был женат. Один раз, недолго. И могу сказать тебе, что конец был тихий, аккуратный, почти дружеский. Мы просто не смогли. Она устала ждать, а я устал возвращаться.
Он посмотрел на Москвина.
— А ты, капитан? У тебя есть кто-нибудь, кроме «Химеры»?
— Была. — коротко сказал Николай. — Учительница музыки, жила через две улицы. Умная, злая, красивая. Мы успели полтора месяца. Потом она стала «женщиной с неясной лояльностью». Пришли ночью, я не успел. Я был на задании в другом районе. Её увезли. Куда - я так и не узнал. Пять лет ищу, но это, знаешь, как искать иголку в стоге сена, который сам горит.
— И что ты будешь делать, когда найдёшь? — Прайс спросил это без сочувствия, деловым тоном, будто уточнял координаты цели.
— А что я могу сделать? — Николай криво улыбнулся. — Всё, что умею. Пойду и заберу. Или узнаю, что забирать уже нечего, и тогда пойду и убью тех, кто это устроил. Одно из двух. Третьего, как ты сам сказал, не дано.
Прайс кивнул медленно, будто ставя в журнале отметку.
— Хорошо. — сказал он. — Я спросил не из любопытства. Мне нужно было понять, кто передо мной. Теперь понял.
— И кто же?
— Мужик, которому есть за что воевать и есть за что не сдаваться. — Прайс наконец закурил, и на этот раз не стал прятать дым. — И который, что важнее, понимает, что за это придётся платить. Это редкость. Половина тех, кого я встречал за тридцать лет, шли в бой с песней, а выходили из него либо с приговором, либо с рюмкой. Ты, похоже, знаешь цену заранее. Это делает тебя либо очень опасным, либо очень уставшим. Обычно и то, и другое.
— И то, и другое. — согласился Москвин.
Он вертел нож в руке, и лезвие тускло ловило свет от маленькой лампы над столиком. Потом он спросил, уже без прежней резкости, скорее по-человечески: — Скажи мне ещё одно, Прайс. Только честно. Если бы сейчас, прямо здесь, тебе сказали: «Вот она, твоя последняя война, ты выйдешь из неё и больше никогда не возьмёшь оружия. Тебе дадут дом и тишину» - ты бы взял?
Прайс затянулся. Дым ушёл в вентиляцию ровной струёй.
— Взял бы. — сказал он. — Первый год. Второй бы чинил забор, красил стены, собирал дрова, гонял соседских мальчишек с яблонь. А на третий год у меня бы дрогнули руки от того, что я не слышу, как хлопает люк вертолёта. — Он посмотрел на Москвина. — Я ведь не умею иначе. Это не благородство и не долг. Это просто моя форма уродства. Я чистым не стану. Но тебе желаю - ты можешь.
— Я тоже не могу. — сказал Николай. — У меня шесть голов в другом отсеке.
— Значит, обоим хана. — Прайс затушил сигарету в пепельнице и накрыл её ладонью, чтобы не дымила. — Ну и ладно. Хоть не одному.
***
В кабине пилотов сидели Гас и Артём. Кабина была тесная, душная, и пахла нагретой изоляцией, машинным маслом и чуть-чуть - дешёвым кофе, который Гас варил себе в термосе ещё до вылета и о котором теперь жалел, потому что от него тянуло в сон. Он сидел за рулями управления, развалившись в кресле так, как сидят люди, которым не нужно ничего никому доказывать.
— Ещё пятнадцать минут, и мы на месте. — сказал он, довольный, глядя в стекло и на ровную серую муть под вертолётом. — Если, конечно, погода не решит устроить нам сюрприз.
Он повернулся к второму пилоту и перевёл взгляд на фотографию, которую тот держал в руках.
— А это что там у тебя? Мне видно край, там кто-то в белом. Неужели ты возишь с собой открытки из отпуска?
Артём не сразу ответил. Он держал фотографию двумя пальцами, чуть отодвинув её от себя - так, как держат что-то, что нужно видеть не отсюда, а немного со стороны, будто через плечо того, кто на снимке.
— Свадьба. — ответил он с улыбкой и показал фото Гасу.
На нём был он, в чёрном смокинге, чуть неловко застёгнутом на вторую сверху пуговицу - видно было, что смокинг с чужого плеч, - и Аня в белом платье, простом, без кружев, но белом, настоящем. На лицах молодожёнов было счастье. Простое, не хвастливое, какое бывает у людей, которые знают, что завтра может кончиться всё, и поэтому сегодняшний день держат крепко, будто в кулаке. За ними стояли их друзья - все в военной форме, кто-то с автоматом на плече, кто-то с бутылкой, кто-то с чёрной нашлёпкой на глазу, и на всех них была одна и та же усталая, злая, счастливая решимость, какая бывает только у людей, у которых на войне произошло что-то хорошее.
Артём дал Гасу посмотреть ровно пять секунд. Потом убрал фото обратно в подсумок бронежилета.
— Я всегда смотрю на неё перед миссий. — сказал он, не извиняясь. — Примета такая.
— Примета. — повторил Гас и хмыкнул. — Один парень, всегда перед вылетом целовал кулак. От смерти, его это не спасло.
Артём промолчал - будто эта фраза была не для него.
— Слушай. — сказал вдруг Гас, повернувшись к нему в пол-оборота, будто эта мысль только что дошла до него и потребовала немедленного ответа. — Ты женат на той цыпочке со снайперской винтовкой и суровым взглядом, что сейчас сидит во втором отсеке?
— Угу. — Артём кивнул.
— На той самой, которая в первую минуту нашего знакомства посмотрела на меня так, будто прикидывала, во сколько мне обойдётся новый позвоночник, если я не перестану пялиться? — уточнил Гас, показав рукой примерно на втором отсеке.
— На ней. — Артём не стал уточнять, что он тоже посчитал, во что Гасу - обойдётся новый позвоночник.
Гас покачал головой и даже присвистнул.
— Как ты вообще с ней сошёлся? Мне просто интересно, по какой логике. Я тут стою, вижу: женщина. Держит винтовку, длиннее её самой, с таким видом, будто вышла из личных похорон. И тут я узнаю что она замужняя дама. И за кем она замужем? За молчуном, который сидит у меня в кабине и верит в приметы. Я бы, если честно, поставил на кого-нибудь из твоих. Ну, там, на Москвина. У него, по крайней мере, вид соответствующий. Или на Ульмана. У неё же в глазах написано: «Ищу человека, который однажды видел насилие».
— Ну, к тебе это тоже относится. — сказал Артём, не отрываясь от приборной доски. — Ты как раз и есть человек, который однажды видел насилие. Всю жизнь, если я правильно понимаю.
— Ошибка. — сказал Гас. — На насилие я не смотрю, а создаю. Это разные вещи. Но ты не увиливай. Давай, рассказывай.
— Ну, при первой нашей встрече она сломала мне нос. — признался Артём с горькой ухмылкой.
Гас с секунду молчал, потом медленно снял бейсболку, посмотрел на неё, будто она могла дать совет, надел обратно и только после этого спросил: — Прямо сломала? Хрустнула или так, до хруста не дошло?
— Хрустнула. — сказал Артём ровно. — Я потом две недели дышал через раз и с гордостью объяснял всем, что это была дверь. Дверь, между прочим, эта версия устраивала. Двери у нас в подполье не разговаривают.
— И за что она так с тобой? — Гас уже с шоком качал головой. — Я, конечно, знал, что вы, русские, странные. Но чтобы женщина ломала нос мужчине, а потом выходила за него замуж - это уже не война, это уже какая-то ваша отдельная литература.
— Она сломала мне нос, потому что я сказал ей, что прицел её винтовки немного сбит. — сказал Артём, будто это всё объясняло. Этого, конечно, не хватило.
— И за это она сломала тебе нос? — переспросил Гас, качая головой из стороны в сторону, как маятник. — То есть ты подошёл, посмотрел на девушку, сказал ей: «Эй, у тебя что-то в твоей железке не так», - и она решила, что назидательная беседа - это хорошо, но приклад в лицо убедительнее?
— Ну, это был не приклад. — уточнил Артём. — Кулаком. И, честно говоря, это была не совсем железка.
— Как не железка? Винтовка.
— Винтовка. — Артём кивнул. — Её любимое оружие. Которое она собрала сама, лично. У нас тогда был приказ любой ценой сохранить оружие, потому что каждую ствольную коробку считали, как… как считают хлеб. И вот она собрала её. Регулировала, притирала, вычищала каждую ночь, даже когда её бросало в сон. Эта винтовка - не просто железка, Гас. Если бы какой-нибудь парень подошёл к тебе и сказал, что твоя одежда ужасная, ты бы что?
— Я бы рассмеялся ему в лицо и сказал, что он ничего не понимает. — ответил Гас.
— А если бы он оскорбил твою бейсболку? — спросил Артём без всякого выражения. — И сказал выкинуть её на помойку?
Гас немного задумался.
— Ну, тогда, наверное, я бы тоже не смеялся. — сказал он. — Я бы плюнул ему в лицо.
— Вот и с Аней примерно так же. — сказал Артём. — Разница в том, что с ней никто не продолжил разговор. И она ни о чём не жалела. Но я тогда убедился, что она не злится, а защищает то, что у неё есть. С её помощью Аня убила столько британских офицеров, — ответил Артём, и в голосе у него была не гордость, а что-то похожее на то, как говорят о погоде за окном, — что мест для насечек не осталось. Она не ведёт счёт. Она раньше рассказывала, что когда-то вела. Каждый офицер - ножом по прикладу, у самого среза. А потом, когда приклад перестал вмещать, она перестала считать. Сказала: «Пусть это делает кто-нибудь другой. У меня уже есть, о чём молчать». Разумеется, она не потерпит критику в адрес своей винтовки.
Гас тихонько присвистнул.
— Надеюсь, твоя жена не дала своей винтовке какое-нибудь имя? — спросил Гас. — В смысле, если уж она с ней так… близко.
— Нет. — сказал Артём. — Давать оружию имя - это странно.
Он сказал это так, будто сам когда-то обсуждал эту тему и остался при своём.
— Я слышал у Британии вообще был на это фетишь. Давали имена кораблям, орудиям, танкам. Даже Найтмерам давали имена, я слышал. Каждому - имя, причём связанное с королём Артуром и рыцарями Круглого Стола. Не мне их судить, у них свой устав и своя культура. Но я не понимаю. Названное - это живое. А если оно живое, как ты потом из него стреляешь? Как ты потом засыпаешь рядом с ним?
— А ты не спишь рядом с винтовкой? — спросил Гас с усмешкой.
— Сплю. — ответил Артём. — Но это не вопрос имени. Это вопрос необходимости. Это разное. Ладно, это я зря углубился. В общем, после того как мне вправили нос, Аня подошла ко мне сама, вечером, в лазарете. Я лежал с ватой в обеих ноздрях и больше всего в мире хотел, чтобы меня никто не видел. И она зашла, села на табурет, куда обычно садятся доктора, и спросила: как я понял, что у неё прицел сбит.
— А ты?
— А я ей сказал, что видел, как она стреляла утром. Три выстрела. Мишень на сто метров, а пробоины уходили на пару градусов вправо. Значит, мушка немного влево или планка перетянута. Она потом проверила и я оказался прав.
— Пару градусов. — повторил Гас. — На ста метрах.
— На ста метрах это сантиметров восемь. — сказал Артём. — Восемь сантиметров вправо на ста метрах - это промах по человеку на восьмистах. Она это знала. Я это знал. Вот и всё, собственно. Так и начали общаться. Сначала про оружие, потом про прицелы, потом про всё остальное. А в конце - поженились.
Гас молчал с секунду, потом коротко рассмеялся и покачал головой.
— Это лучшее, что я слышал за два года. — сказал он. — Я, честно говоря, с самого начала думал, что ты сейчас расскажешь мне что-нибудь про то, как вы встретились на поле боя, отстреливались спина к спине, и потом на развалинах поняли, что любите друг друга. А ты рассказал мне про прицел. Это даже как-то уютнее.
— Поле боя тоже было. — Артём пожал плечами. — Просто не в тот день.
— Ясно. — Гас хмыкнул. — А скажи мне тогда вот что, если не секрет.
Он помолчал, будто решая, стоит ли спрашивать. Потом всё-таки спросил, уже с другой интонацией, без прежней ухмылки, скорее по-человечески: — Что ты в ней нашёл, если не считать того, что она может убить человека за косой взгляд? Мне интересно, потому что у вас там в отряде на неё, я смотрю, все смотрят с уважением, но издалека. И ты - единственный, кто подошёл близко. Я хочу понять, что ты увидел. Из любопытства, не из сплетен.
Артём думал. Он не отвечал сразу - не потому, что не знал, а потому, что ждал, пока вертолёт выправится, и он сможет говорить, не повышая голоса. Вертолёт и правда выровнялся, только чуть подрагивал в воздухе, будто и он прислушивался.
— Я, конечно, мог бы рассказать про её характер. — начал Артём. — Про её силу воли, которой, поверь, хватило бы на две роты. Про то, что она однажды в темноте прошла через минное поле, потому что обходить было долго, а ждать никто не хотел. Про то, как она умеет чинить вещи. Она в буран, когда генератор встал, сняла с него кожух и собрала обратно - и он заработал. Про то, что она не говорит лишнего, но если скажет - это правда. Про то, как она спит. У неё всегда одна рука на винтовке. Я до сих пор не решаюсь спросить, кого она хочет этим защитить. Может, меня. Может, себя. Может, всех сразу.
— И это тоже, наверное, объясняет многое. — сказал Гас. — Но ты говоришь это так, будто читаешь справку. Я тебя спросил не про справку.
— Да. — сказал Артём. — Это всё правда. — Он немного помолчал. — Но я просто… увидел её улыбку.
— Улыбку? — спросил Гас, приподняв бровь и посмотрев в его сторону. — Серьёзно? Из всего, что ты про неё рассказал, ты выбрал улыбку?
— Угу. — Артём кивнул. — Смешно, да? В тот день, когда она сломала мне нос, я, конечно, сидел весь в крови и ругался, как сапожник. Но в тот же день у нас на стрельбище был перерыв. Она отошла в сторону, к забору. Там был один пацан, совсем небольшой. Лет десять, может, восемь. Сын повара. Он стоял и разглядывал наши винтовки - так, как дети разглядывают машины или самолёты. И она дала ему подержать свою. Помогла. Показала, как держать, как ставить палец, чтобы не сорвало. Он что-то спросил, она что-то ответила, и он рассмеялся. И вот тогда она улыбнулась. Вот такая, знаешь, обычная улыбка. Усталая, немного кривая. Как будто она сама не поверила, что это ей идёт.
Артём на секунду поднял голову и посмотрел куда-то мимо Гаса, на серое небо в лобовом стекле.
— И вот в этот момент я понял - «Артём, ты попал». Не влюбился. Именно попал. Как в прицел видишь - и всё. Понимаешь?
— Кажется, понимаю. — сказал Гас тихо. — У лётчиков, это бывает. Ты смотришь на землю и вдруг понимаешь, где аэродром. Не видишь ещё, не слышишь, а знаешь. Вот так.
— Вот так. — согласился Артём. — Она улыбнулась. И потом, уже перед самым госпиталем, я вздохнул и, знаешь, улыбнулся тоже. Я никогда так сильно не радовался тому, что меня ударили.
Он помолчал.
— Несмотря на свою суровость и жёсткость, Аня на самом деле мягкая девушка. — сказал он, уже тише. — Которой просто нужно мужское плечо. Не потому что она слабая. Потому что она устала его держать сама. И, знаешь, если однажды человек, который никогда раньше не жаловался, заснул у тебя на руке - ты поймёшь, за что стоило терпеть сломанный нос, войну, и вообще всё остальное.
Гас молчал. Потом улыбнулся, немного ехидно, и сказал: — И не только мужское плечо, да?
— Пошёл ты, Гас. — Артём замахнулся и ударил его ладонью в плечо, коротко, без злости. — Я тебе серьёзные мысли, а ты…
— А что я? Я просто уточняю детали. Логистика, понимаешь, нужна во всём. Вот в кабине - порядок. А у тебя в семье - как? Тоже уточняю по факту, для отчёта.
— Ты бы лучше за приборами смотрел, а не за отчётами. — проворчал Артём, но сам улыбался. — Ты у нас, между прочим, вообще сам не женат.
— Действительно. — Гас чуть повёл плечами, будто поправляя воображаемый галстук. — А сам я и не собираюсь. Пока.
— Пока? — переспросил Артём. — Ты вроде не так уж стар.
— Вот именно, что не стар. — сказал Гас. — Это как раз и есть проблема. Мне нет нужды выбирать сейчас. Я подожду, пока станет хуже. Тогда станет проще. Так у людей и происходит - сначала ничего не надо, потом уже не важно, а между этими двумя моментами они и женятся.
— Это очень удобная философия. — сказал Артём. — Очень. Ты её сам придумал, или тебе Прайс подсказал? У него, судя по голосу, таких фраз на каждый день недели по две.
— Я её сам придумал. — сказал Гас с достоинством. — В тот день, когда меня чуть не женили. Представь себе картину. Маленький городок, у нас две недели отдыха, я прохожу мимо паба, местная девушка… В общем, дальше ты понимаешь. Я вовремя уехал. Я всегда вовремя уезжаю, Артём, в этом весь мой секрет. — Он поднял палец. — Сам знаешь, ситуация в мире не располагает к поиску второй половинки.
Он сказал последнее чуть быстрее, чем всё остальное, будто отшучиваясь.
— Это всё отговорки. — сказал Артём.
— Ну-ка.
— Мы с Аней, — Артём на секунду заглушил голос, потом продолжил ровно, — несмотря на войну с Евро-Британией и жизнь в подполье, смогли пожениться. У нас не было зала. У нас был разрушенный дом. У меня не было родных. У нас был Мельник, отец Ани, который не мог ходить из-за ранений, но пошёл. У нас не было диджея. У нас был один парень с аккордеоном, которому сломали руку до этого, и он всё равно играл. У нас не было времени. У нас был один вечер. Один. И мы его провели. Знаешь, что я понял тем вечером?
— Что?
— Что никто в мире не может запретить человеку влюбиться, кроме самого человека. Всё остальное - это детали. Война, блокада, приказы. Это детали.
Он посмотрел на Гаса немного сбоку и добавил ехидно, уже другим тоном: — А то смотри, Лизетт не будет ждать, пока ты решишься.
Вертолёт качнуло - коротко, но заметно, потому что Гас дёрнул ручку. Он обернулся, и на секунду казалось, что он вообще сейчас что-нибудь скажет вслух, чего сам от себя не ожидает.
— Чего?! — воскликнул Гас. — Лизетт?! Ты что, шутишь?! Откуда ты вообще это взял? У нас с ней в отряде чисто деловые отношения! Деловые! И всё. Я даже не знаю, какого цвета у неё… любимый цвет.
— Синий. — сказал Артём невозмутимо. — Ты подарил ей синюю заколку. Я видел.
— Чтобы волосы ей не мешали во время миссии. — сказал Гас.
— У неё была своя заколка. — сказал Артём. — Между прочим, ты ей один раз даже привет рукой сделал. Я тебе тогда ничего не сказал, потому что у тебя лицо было очень счастливое.
— Это был не привет! — Гас уже немного повысил голос. — Это я… разминал руку. У меня затекла рука. Вот так. — Он немного потряс пальцами правой руки. — И вообще. Я не хочу строить ничего на службе. Это против правил. Нельзя. Это плохо кончается.
— Конечно, Гас, как скажешь. — сказал Артём не веря ни единому слову. — Я тебе даже не буду напоминать, что ты на консперативной квартире садился к ней поближе за столом. И что ты сегодня, когда она сказала, что ей нужна помощь с рацией, побежал к ней через весь ангар, хотя рации - не твоя работа.
— Рации - тоже моя работа. — сказал Гас с очень серьёзным лицом. — Я отвечаю за связь. В том числе за частоты. В том числе за рации во всех отсеках. Это моя работа, я уже это сказал.
— Ага. — сказал Артём. — Рация - твоя работа. Улыбка - моя.
Гас открыл было рот, чтобы сказать что-то достойное, потом закрыл, потом сказал: — Кхе. Так, ладно, хватит болтать.
Он поправил бейсболку - вернул её козырьком вперёд, что случалось редко, и было у него признаком того, что он принял какое-то внутреннее решение, - и включил интерком. Щелчок, шорох статики, потом его голос, чуть приглушённый в наушниках у людей в отсеках, но ровный. Прочистив горло, боец ОТГ-141 с сарказмом начал: — Итак, мальчики и девочки. Надеюсь, никого там не стошнило, потому что я вас предупреждал: это не пассажирский рейс. Да, кресла неудобные, да, музыка у нас одна - вот это вот гудение, да, напитки - кофе без кофеина, и то если попросите, и то не факт. Но через десять минут появится тюрьма Нова Проспект, так что я бы на вашем месте проверил свои… как это по-русски - вещьмешки. Кто не понял - я говорю про оружие. Оружие, снаряжение, боеприпасы, рации, кабель, воду, аптечки, всё, что у вас есть, потому что я не хочу, чтобы кто-то забыл что-нибудь важное. Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию. Мы не гарантируем мягкой посадки, мы не гарантируем точности расписания, но мы гарантируем, что вы попадёте туда, куда вам не очень хочется. Приятного полёта. Конец связи.
Он выключил интерком и посмотрел на Артёма, довольный собой.
— Вот теперь мне стало легче. — сказал он. — Я всегда чувствую себя лучше, когда несколько десятков человек слышат мой голос и не могут мне ответить.
— Это очень плохая привычка, Гас. — сказал Артём и снял ремень.
— Ага. — согласился Гас. — Но это моя привычка, и я не собираюсь её менять.
— Ладно, Гас. — сказал Артём и хлопнул его по плечу - коротко, по-дружески, так же как недавно ударил, но теперь без всякой злости. — Пойду проверю, как там Аня. Не скучай.
— Только не задерживайся на болтовне. — сказал Гас. — Через девять минут у нас будет не диалог, а работа. И ещё одна вещь.
— Ну?
— Если ты встретишь Лизетт там, в отсеке, — сказал Гас тихо, глядя прямо перед собой, — передай ей… привет. Хотя нет. Лучше вообще ничего.
Артём уже был у люка, и, обернувшись, посмотрел на него так, как смотрят на младшего брата, который только что впервые признался, что был неправ.
— Я и не собирался. — сказал он. — У меня во втором отсеке жена, у которой есть все основания считать меня умным. Я бы не хотел её разочаровывать. — Он улыбнулся. — Но знаешь что, Гас?
— Да?
— Если ты однажды действительно передумаешь и соберёшься сказать ей что-то настоящее, скажи ей это лично. Не в интерком.
Он вышел из кабины пилота, и дверь за ним закрылась. Гас остался сидеть один. Он посмотрел в лобовое стекло, на серое небо, потом на руки, потом поправил бейсболку ещё раз - на этот раз уже не так, как прежде: теперь козырёк смотрел назад, на затылок, и в этой мелочи было что-то совсем другое, чем вся его предыдущая невозмутимость.
Он проверил ещё две кнопки на панели, которых ни разу за этот полёт не трогал, повернулся, посмотрел на дверь и тихо, сквозь зубы, сказал, только самому себе: — Лично.
И вертолёт пошёл дальше. Впереди, за серой стеной дождя, уже угадывался тёмный, продолговатый, чуть сгорбленный силуэт Нова Проспект - тюрьмы, которую они собирались открыть не снаружи, а изнутри.
***
Дно Средиземного моря
А в это время, по самому дну Средиземного моря, там, где вода перестаёт быть водой и становится чем-то средним между тьмой и давлением, шли двое. Ни один прибор с поверхности не знал, что они там. Ни один радар, ни один спутник, ни один человек за пультом не увидел бы даже следа их поступи - только длинную, мутную борозду в иле, которая тут же затягивалась, как будто и море не хотело свидетелей.
Они шли медленно. Не потому, что боялись или устали, а потому что медленно - это единственный способ пройти мимо минного поля, в котором двенадцать сотен единиц сейсмических и магнитометрических мин, шесть поясов акустических сканеров и триста подводных дронов на автоматическом патруле, и при этом остаться живым, при том что вокруг тебя тянутся кабели, антенны и трубы, и всё это - чужое, враждебное, чуткое ко всякому лишнему металлу и лишнему звуку.
Мины они обходили не по карте. Проул шёл по сканеру, а Роуг шла за ним и держала наготове бластеры, потому что если уж сканер подведёт - хоть что-то должно быть готово. Дроны их не видели, потому что Проул глушил акустику собственным полем, а магнитометр не берёт их, потому что оба автобота шли терпеливо, почти без активных систем, а терпение - это качество, которого у людей, по мнению Проула, вообще-то нет.
Так они и шли - в темноте, между мин, мимо сканеров, мимо охраны, которая смотрела в мониторы и видела там ровную, спокойную, мёртвую пустоту.
— Проул? Проул? — позвала Роуг, на третьем часу этого похода. Голос у неё был низковатый, чуть с хрипотцой, из тех голосов, которые с детства привыкли, что их могут не слушать, и поэтому научились сами себя усиливать. — Проул, ты меня вообще слышишь?!
— Слышу, Роуг. — проворчал Проул, не отрывая взгляда от сканера. Он держал его так близко, что красная полоса экрана ложилась ему на лицо, точнее на лицевую пластину, и это отчего-то делало его ещё более упрямым, чем обычно. — Что на этот раз случилось?
— А что мы тут делаем? — спросила Роуг невинно, тем самым голосом, которым дети спрашивают взрослых, зачем те идут к врачу.
Проул чуть было не выронил сканер. Совсем чуть-чуть. Он подхватил его обеими руками, прижал к груди, как прижимают что-то, что стоит дороже тебя самого, и только потом, медленно, повернул голову, чтобы посмотреть на напарницу.
— Ты сейчас серьёзно?! — воскликнул он, и голос его пошёл наверх, как у человека, который уже устал, но ещё не сдался. — Ты вообще слушала, что нам сказали сделать учитель Кап и Джетфайр?! Я всегда знал, что у тебя память как у скраплета, но это слишком даже для тебя. Походу ты получила слишком много ударов по голове на последней тренировке.
— Я помню, что нам сказал учитель, зубрила. — ответила Роуг без всякого стыда, и скрестила руки на груди. Широкие, громоздкие, из тёмного металла, с несколькими выбоинами на предплечьях - каждая выбоина что-то значила, и каждая была нанесена не врагом даже, а чаще всего собственным упрямством, желанием проверить стену на прочность. — Мы должны выяснить, собирается ли Виктория Кингсли и её Легион предать автоботов.
— Тогда в чём дело? — спросил Проул, и тоже скрестил руки на груди, потому что в их паре спорить без скрещённых рук было почти неприлично.
— А в том, — сказала Роуг, чуть наклонив голову, — что мы вообще забыли на дне этого… как люди называют эту лужу?
— Средиземное море. — напомнил Проул и закатил глаза так, что даже сквозь визор это было видно, потому что закатывал он их всем корпусом. — Мы на этой планете уже полгода, а ты никак не можешь выучить географию Земли. Полгода, Роуг. Восемь морей. Пять океанов. Четыре раза ты путала Гибралтар с Босфором. Один раз ты вообще сказала, что Байкал - это человек. Как ты умудряешься?
— Кому нужна эта география. — произнесла Роуг и махнула рукой, и жест был такой широкий, что едва не задел мину слева, и Проул, вжавшись, зашипел на неё так тихо, что даже дрон рядом не почувствовал. — Так вот. Мы выяснили, что она не только планирует предать и убить Прайма, создать на Земле мир без границ, чтобы это не значило, но и то, что она является линчевательницей в маске по имени Рейвен, которая борется с преступностью.
— И что из этого? — спросил Проул.
— Вопрос. — сказала Роуг, и лицо у неё стало совсем не насмешливым. Она нахмурилась, как хмурятся люди, когда им наконец удаётся поймать за хвост какую-то очень простую мысль, и они не хотят её отпускать. — Почему мы до сих пор не рассказали об этом учителю и Джетфайру? Почему мы идём по её следу в Нова Проспект?
Проул молчал. Он смотрел в сканер, но видел не сканер. Скрепнув зубами, он был вынужден признать, что Роуг задаёт правильные вопросы. И это раздражало больше всего: не то, что она задаёт, а то, что она задаёт их именно тогда, когда он сам, если честно, ещё не мог себе ответить на них до конца.
Проникнуть незаметно на флагман Легиона, для профессионала вроде него, было проще простого. Даже Роуг, при всей её любви к маханию кулаками, смогла не попасться киборгам Виктории - а это, между прочим, уже само по себе говорило о её навыках. У легионеров были глаза, у них были уши, у них был Фарброс, и всё-таки два автобота, прошли по их палубам, вскрыли их сеть и ушли.
Сначала оба думали, что это будет скучное и быстрое задание. Задания вот такого типа всегда сначала кажутся быстрыми: туда, посмотреть, вернуться, доложить. А потом они взломали сеть и начали читать данные. И вот тут им стало не по себе.
Биорганическое оружие. Штаммы, у которых не было названий, потому что назвать можно только то, что ты понимаешь. Суперпаразиты, которые могут превратить человека во что-то, что может убить даже кибертронца. Практически неубиваемые Прото-солдаты, которых собирают, а не рождают. Тайная организация «Амбрелла» - простая вывеска на здании, за которой прячется гигантский, аккуратный, очень спокойный ад. И это только верхушка айсберга.
Больше всего Проула сбивало с толку не то, что Виктория вообще решила бороться с «Амбреллой», - в конце концов, кто в их ремесле не рылся хоть раз в чужом мусоре, где пахнет большим количеством денег и очень маленьким количеством совести. Так уж устроен мир: чем страшнее находка, тем выше ставка, которую за неё дают. Больше всего Проула удивило другое, и это другое не давало ему покоя уже который день.
Виктория не хотела их использовать.
Не продать. Не разобрать по винтику и собрать такое же, только лучше и под себя. Нет. Виктория хотела их уничтожить. Каждый файл. Каждую формулу. Каждый образец, который ещё дышит, если это можно назвать дыханием. Стёртая в ноль Амбрелла - вот чего она хотела, и она шла к этому не как торговец, а как сапёр, который знает, что где-то под полом лежит провод, и лучше бы ему не ошибиться.
И вот это Проула царапнуло. Царапнуло так, что он даже перестал замечать, как Роуг в очередной раз стучит по его сканеру, будто это могло ускорить обработку данных.
Проул держал в памяти очень много вещей, которые лучше бы не держать, но эта мысль липла к нему, как влага липнет к броне после дождя: человек, способный контролировать чудовищ, не уничтожает их. Человек, который может продать конец света, продаёт конец света. Так делают все. Так сделал Прайм с Тёмным Энергоном. Значит, либо Виктория не человек в том смысле, в котором это слово имеет смысл, либо она из тех, кого не бывает, - из тех, кто правда хочет спасти мир, а не просто хочет, чтобы все думали, что она хочет его спасти.
И Проул не мог решить, что страшнее.
Маньяк-садист - это понятно. Он живёт по формуле, где сверху всегда стоит его собственное удовольствие, и эту формулу можно разгадать за вечер переговоров и один точный удар. С садистом можно работать. С садистом даже приятно работать, потому что ты всегда знаешь, где у него дно. Пример Арси это подтверждает.
А вот герой, это другое. Такой человек может однажды решить, что спасение - это не убежище и не лекарство, а тишина. Просто чистая, окончательная тишина, в которой больше никто ничего не испортит. И тогда ему плевать, кто у него на пути, потому что на пути у правды, как известно, стоят только те, кто эту правду не заслужил.
Вот это Проул и хотел узнать. Кем является Виктория. И узнать это можно было не по файлам, не по сплетням и не по тому, что говорит о ней каждая третья крыса на нижних уровнях. Узнать это можно было только одним способом - увидеть своими глазами то, что она делает. Не послушать рассказ о её мотивах, а посмотреть, как она выбирает между «уничтожить» и «сохранить», когда вокруг горит.
— Послушай. — начал он, и голос он постарался сделать спокойным, деловым, из тех, которыми пользуются, когда уже всё решили и теперь просто излагают. — Мы, конечно, можем прямо сейчас развернуться, вернуться в Новый Иакон и рассказать учителю обо всём, что мы узнали. Спокойно доложить: там были файлы, вот столько, там был объект, вот такой, там сидит одна женщина, которая хочет всё это сжечь. Кап выслушает, скажет своё «я так и думал», поставит пометку и отправит нас на следующее задание. Мы потеряем неделю и никогда не узнаем главного.
Роуг посмотрела на него. Одним глазом. Вторым тоже, но первым сильнее. — Главного?
— Что прячет Нова Проспект. — сказал Проул. — Разве тебе правда не интересно? Роуг, я тебе честно скажу, я бы очень хотел посмотреть на тех чудовищ что там лепят. Хотя бы для того, чтобы понять, что именно Виктория собирается сжечь. Потому что сжигать можно не только чудовищ. Иногда сжигают единственное, что способно их остановить.
Он выдержал паузу. И добавил тише, почти весело: — А ещё там, судя по схемам охраны, есть три уровня, куда без боя не попасть. Три, Роуг. На каждом - не меньше десятка чего-то очень крупного, что Амбрелла копила годами.
Роуг хмыкнула. Совсем негромко, но так, что Проул понял: он попал туда, куда целился. Все знали, что она предпочитает использовать голову для пробития препятствий, за что Кап вечно читал ей нотации длиной в половину лекции по этике, но это не означало, что она не умеет думать. Роуг думала. Просто она думала не так, как другие, - не в столбик, не по порядку, а сразу всей массой, как думает рука, когда бьёт чью-то морду. И сейчас эта масса работала.
Девушке и правда было любопытно. Не про Амбреллу как таковую - про Амбреллу и так всё было ясно, там собрались те, кому в своё время не хватило честности стать обычными преступниками. Ей было любопытно другое. Вот эта Виктория, которая разносит в пыль монстров, - что она за человек? Такая же, как те, что когда-то подписывали бумаги, только с другой стороны стола? Или что-то новое, чего они ещё не встречали? А ещё Роуг хотелось своими глазами увидеть, что именно смогла создать эта Амбрелла. Не прочитать в отчёте, не посмотреть в записи, снятой с дрона, а увидеть так, как видно вблизи: мокрое, тяжёлое, живое, дышащее, - и желательно с мордобоем, потому что после мордобоя любая правда становится яснее, чем после двух часов разговоров.
— И что ты предлагаешь конкретно? — спросила она, и это было уже почти согласие. — Конкретно, Проул. Не «пойти посмотреть». Не «узнать». Ты же знаешь, я такие вещи не люблю. Я люблю, когда сначала говорят, куда идти, а потом идут.
— Конкретно? — Проул пожал плечами и достал сканер. — Мы проходим через восточную гряду. Дальше по старой линии нефтепровода, она давно сухая. Дальше придётся по обстоятельствам. Как всегда.
— Как всегда. — повторила Роуг, и в этом «как всегда» было столько всего, что Проул даже не стал разбирать. — Значит, по обстоятельствам. Отлично. Обожаю, когда у напарника нет плана, но есть уверенность.
— У меня есть план. — сказал Проул. — Просто он короткий.
— Он у тебя всегда короткий. — сказала Роуг. — А длинным становится уже после того, как Кап нам мозги прокапает про слабоумие и отвагу.
— Зато надёжный.
— Зато надёжный. — согласилась она с какой-то мрачной гордостью. — Ладно, зубрила, уговорил.
Она подошла и с размаху ударила его в плечо - не сильно, но так, чтобы он почувствовал, что к его затее официально приложена печать. Такой удар у Роуг заменял и подпись, и согласие, и половину пути.
— Пойдём посмотрим на монстров. — сказала она с нахальной ухмылкой, от которой у Проула каждый раз делалось ощущение, что он подписал что-то, чего сам не читал.
Проул что-то буркнул - что-то среднее между «мне уже жаль монстров» и «Праймус помоги мне», - и снова посмотрел на сканер. Полосы на экране шли ровно, глухо, как шум воды. Половина сектора - «недоступно». Вторая половина - «данные отсутствуют».
— Кстати. — сказала Роуг уже на ходу, — если там будет что-то такое, с чем ты не справишься, я тебе не помогу. Я буду смотреть.
— Я в этом даже не сомневался.
— И записывать.
— Это уже лишнее.
— Это уже не тебе решать. — сказала Роуг.
И напарники пошли дальше, а где-то там, в Нова Проспекте, Виктория уже начала свою операцию. Проул не знал ещё, кем она окажется - маньяком с совестью или героем без тормозов. Но он знал, что после Нова Проспекта этот вопрос у него больше не будет стоять.
Спустя несколько минут Роуг заметила кое-что странное.
Сначала она и сама не поняла, что именно её царапнуло - просто какое-то тихое, липкое чувство неправильности, как будто ты вошёл в комнату и сразу забыл, зачем пришёл, но знаешь, что забыл что-то важное. Она шла, смотрела под ноги, на ил, на редкие камни, на борозду, которую тянул за собой Проул, и всё думала: чего не хватает? Воздуха не хватает? Нет, воздуха здесь не было никогда. Света? Света здесь тоже не было никогда, только их собственные огоньки да слабое свечение сканера. Звука? А вот звук как раз был - ровный, глухой, утробный гул воды о воду, который не смолкает на дне никогда, потому что давление - это ведь тоже звук, просто медленный.
И вот когда она это поняла - про давление, про звук, - она поняла и остальное.
— Эй, Проул? — опять позвала она.
— Ну что на этот раз?! — отозвался Проул, и в голосе у него было столько усталости, сколько обычно бывает у человека, которому десятый раз за вечер звонят на домашний номер.
— А где местная живность? — задала неожиданный вопрос Роуг.
Проул остановился. Не потому, что вопрос его поразил, а потому, что ноги сами остановились, и он понял, что уже секунду стоит и ничего не соображает.
— Чего? — спросил он, посмотрев на неё. — Ты о чём?
— А ты погляди вокруг. — сказала она и обвела рукой пространство - не спеша, широко, так, как показывают что-то очевидное ребёнку, который никак не хочет видеть очевидное. — Разве здесь не должны плавать рыбы там и прочая фауна?
Проул огляделся. Медленно. Сначала влево, потом вправо, потом вверх - в ту мутную, многослойную тьму, где вода постепенно переходила в то, что уже нельзя назвать водой. Ни стаи мелких серебристых рыбёшек, которые на любой глубине всё равно находятся, потому что без них всякая глубина мертва. Ни одного краба, ни одной ракушки на камне. Он даже подсветил сканером вбок, на мину, - и на мине не было ни одной живой прилипшей точки, хотя обычно мины такие же обитаемые, как затонувшая лодка, только что никто не жалуется.
И молча дал себе подзатыльник за невнимательность. Он, профи, который три часа шёл мимо двенадцати сотен мин и хвалился себе, что замечает всё, - не заметил, что идёт по мёртвому дну.
— Ты права. — сказал он наконец вслух, и это стоило ему больше, чем любой бой. — Тут пусто. Совсем пусто.
— Я всегда права. — ответила Роуг с достоинством, — просто не всегда вовремя.
— Это ты называешь «вовремя»? — переспросил Проул, и в голосе у него опять завёлся тот самый тон - чуть хриплый, чуть ядовитый, из тех, которыми разговаривают только с очень давними напарниками. — Мы прошли половину пути, Роуг. Половину. Ты могла спросить про рыбу сразу, когда мы только залезли в море.
— Я спросила сразу, как заметила.
— Через три часа!
— Я заметила через три часа. — сказала Роуг и пожала плечами, и плечи у неё при этом лязгнули так, что у Проула задергался глаз. — Могу заметить через пять, если так тебе удобнее.
— Мне удобнее, чтобы ты замечала раньше отряды конов на Кибертроне. — проворчал Проул.
Пауза. Вода давила на них со всех сторон, ровно, терпеливо, как давит время.
— Может, охрана тюрьмы выловила всю рыбу, чтобы она случайно не подорвала мины? — предположил Проул. Сам не поверил. Просто первую мысль, какая пришла, надо было произнести вслух, чтобы стало видно, насколько она никакая.
Роуг посмотрела на него.
— Прям таки всю? — спросила она, приподняв бровь. — Ты сам в это веришь?
— Не верю. — признал Проул после секунды.
— Так и я не верю.
— И что ты предлагаешь? Объявить минуту молчания по рыбам?
— Я предлагаю подумать. — сказала Роуг, и голос у неё стал ниже, спокойнее, и от этого сразу сделалось ясно, что невинная болтовня кончилась. — Проул, ты вообще видел когда-нибудь место, где воды полно, а жизни нет? Я - нет. Даже в дождевой луже что-то живёт. Даже в трюме на «Ковчеге» что-то живёт, и мы это не один раз вычищали. А тут - Средиземное море. Тут по дну должны ходить такие твари, которых мы с тобой даже в справочнике не найдём. И ничего.
— Может, они боятся мин. — сказал Проул.
— Рыбы не боятся мин. Рыбы не знают, что такое мины.
— Рыбы боятся того, что их ест. — произнёс Проул и сам же поморщился от того, как это прозвучало.
— Вот. — сказала Роуг и ткнула в него пальцем. — Вот об этом я и говорю.
Проул постоял. Поправил сканер так, чтобы тот наконец перестал полосить красным, и посмотрел на цифры. Цифры были в порядке. Цифры всегда в порядке, потому что цифры не умеют пугаться.
— Слушай, Роуг, какая разница, что случилось. — произнёс он с раздражением, и раздражение это было настоящим, но не на неё, а на то, что она права. — Отсутствие фауны нам как-то мешает? Нет. Дорогу мы знаем. Дроны нас не видят. Мины мы обходим. Наша задача - добраться до Нова Проспект и вытащить данные, которые учитель Кап может потом использовать для переговоров с Кингсли. Вот и всё. Пусто, не пусто - нам без разницы.
— Разница есть. — тихо сказала Роуг. — Всегда есть.
— Вот когда она нам помешает - тогда и обсудим. — отрезал Проул. — А пока заткнись и пойдём дальше.
Он не стал дожидаться ответа - просто пошёл, потому что если ждать ответа Роуг, то можно до конца войны простоять. Или он просто боялся, что если подождать ещё секунду, она скажет что-нибудь такое, с чем он не сможет не согласиться. Тёмное дно пошло под ногами снова - мягко, медленно, как будто само себя старалось не разбудить.
Роуг шагнула следом, но задержалась. На полшага, на самую малость. Не потому, что она хотела спорить дальше, а потому, что по тылу у неё, по задней части корпуса, между лопатками, прошло ощущение чужого внимания. Тяжёлого. Терпеливого. Такого, какое бывает не от камеры и не от человека. Камера смотрит ровно и бестолково. Человек смотрит и думает о себе. А на тебя смотрел кто-то, кто просто ждал.
Она обернулась.
Ничего. Мгла, вода, две скалы с крапинками ила, которые растут здесь, наверное, дольше, чем существует сама жизнь - и никакого движения. Абсолютно. Ни струйки, ни тени, ни тёмного тела, уходящего вглубь. Даже ил не взбудоражен.
Роуг постояла ещё секунду. Почесала наплечник, как будто там что-то засело, и покачала головой. Может, правда ничего. Может, нервы. Может, слишком долго в темноте, а темнота - она ведь такая: сначала молчит, потом начинает шёпотом говорить.
— Ты идёшь или как? — позвал Проул откуда-то впереди, уже приглушённо, недовольно.
— Иду, иду. — буркнула Роуг и пошла за ним.
И вот чего она не знала.
За ними действительно наблюдали. Не человек и не камера. Не дрон и не подводная лодка.
Смотрело существо. Огромное - настолько огромное, что оно не помещалось в поле зрения целиком, а не помещалось оно потому, что было длинным и при этом умело быть коротким, когда хотело. У него не было глаз в человеческом смысле, и это не мешало ему видеть; не было рта, и это не мешало ему есть. Оно не было похоже ни на одно земное существо - ни на медузу, ни на угря, ни на что из тех картинок, которые показывают детям, чтобы они запомнили, что глубины опасны. Оно было чем-то другим, собранным, а не рождённым. Оно было одним из экспериментов «Амбреллы», тех самых, которых Проул хотел увидеть в Нова Проспект. Его вывезли сюда, на дно, и поставили на охрану. Не потому, что оно служит. А потому, что ему сказали, где граница, и внутри границы оно ест. А за границей - не трогает. Пока не трогает.
Именно оно вычистило всю живность вокруг тюрьмы. Не выловило, не отравило - вычистило, за месяцы, постепенно, аккуратно, как стирают пыль со стола, пока не останется только стол. Рыбы уплыли раньше, чем их успели съесть, - у всего живого есть этот первый, самый древний рефлекс. Те, кто не уплыл, стали частью того ровного, спокойного дна, по которому сейчас шли двое.
Существо не спешило. У него было время, а у времени здесь не было ни конца, ни скорости.
Оно бесшумно поплыло вслед за двумя непрошеными гостями. Двигалось оно не так, как плавают - оно двигалось так, как пятно тени двигается по полу, когда за окном проезжает туча. Медленно. Неотрывно. И держало дистанцию.
Потому что были вещи, которые Проул и Роуг ещё не знали. Одна из них - черта. Не мины. Не сканеры. Не пояса акустики. Просто невидимая линия на дне - ровная, как по линейке, - за которую существо было запрограммировано пропускать нарушителей в одну сторону и не выпускать в другую. Переступишь - будешь съеден. Попробуешь выйти - тоже. Так устроено. Так тихо, так чисто, так без бумаг.
Проул шёл впереди и ничего не чувствовал, кроме раздражения и усталости. Сканер полосил красным - ровно, спокойно, честно. Мины с двух сторон. Металл молчит. Акустика глухая.
Роуг шла следом и уже третий раз за минуту оборачивалась.
Существо следило.
И ждало, когда они пересекут черту.
***
Нова Проспект - диспетчерская вышка
В это время, в диспетчерской башне «Нова Проспект», в окружении дорогостоящего оборудования, сидели рядом два авиадиспетчера. Просторное помещение освещалось холодным голубым светом мониторов, а гул серверных стоек сливался в единый монотонный фон, к которому обитатели башни давно привыкли и уже не замечали. Через панорамное окно открывался вид на бескрайнее море, расчерченное прожекторами охраны, которые медленно, словно щупальца огромного механизма, скользили по периметру тюрьмы.
— Ну когда уже смена закончится? — в который раз спрашивала Клэр, смотря на экран радара и попивая остывший кофе. У неё были светлые волосы, заплетённые в две кокетливые косички, зелёные глаза и мягкий, немного наивный характер. Вверх формы она, провокационно, расстегнула на пару пуговиц, чем вызывала неодобрительные взгляды проходящих мимо охранников. — Джилл, ну скажи? Скажи мне, что стрелка часов движется хотя бы чуть-чуть быстрее.
— Тогда же, когда и всегда, Клэр. — спокойным, ровным тоном сказала Джилл, не отрываясь от заполнения отчёта. У девушки были длинные каштановые волосы, аккуратно заплетённые в тугой хвост, и синие глаза, в которых читалась сдержанная, чуть насмешливая мудрость. В отличие от Клэр, Джилл носила форму строго по уставу: ни единой растегнутой пуговицы, ни единой мятой складки. — Через полчаса мы будем свободны как птицы. Разве что ты снова забудешь выключить свой терминал.
— Ой, да кому он нужен, этот терминал… — отмахнулась Клэр и театрально закатила глаза. — Ты вообще понимаешь, что творится у меня в душе? Я тут чахну, Джилл. Чахну, как цветок без солнца.
— Ты чахнешь исключительно от безделья. — Джилл едва заметно улыбнулась уголком губ и продолжила печатать. — Осталось двадцать восемь минут, если быть точной. Я только что проверила график.
— Двадцать восемь. — сдавленно повторила Клэр и уронила голову на сложенные руки. — Целых двадцать восемь минут этого ада.
— Ты драматизируешь.
— Я реалистка с чувством прекрасного.
Джилл ничего не ответила, но уголок её губ едва заметно дёрнулся. Она продолжила водить пальцами по сенсорной панели, выверенными, слишком аккуратными движениями, как будто каждая строка отчёта была не бумажной формальностью, а частью какого-то большего расчёта.
— Боже, почему я вообще подписала контракт на работу в ЧВК «Тайгер»? — вопрошала Клэр саму себя, хотя вопрос был адресован подруге. Она откинулась на спинку кресла и с тяжёлым вздохом уставилась в потолок, будто искала там ответ. — Охранникам вообще плевать, что здесь сидят две одинокие красотки. За месяц, что я здесь работаю, никто не зашёл и не спросил, как дела. Даже когда у меня была температура и я чихала так, что сбивала радар, - никто. Просто приходил один из этих в шлемах, ставил на стол стакан воды и уходил, не сказав ни слова. Знаешь, как в фильмах ужасов, когда перед смертью героя кто-то оставляет ему чашку чая?
— Значит, ты у нас главная героиня. — заметила Джилл, не отрываясь от экрана.
— Я серьёзно! — Клэр отставила кружку. — Нет, лучше сидеть в казарме, в тренажёрном зале или в тире, слушая очередную заумную речь старшего надзирателя.
— О, опять ты про него.
— А что о нём говорить? — Клэр передёрнула плечами. — Он вечно стоит на той трибуне, в очках, с этой своей папкой, и говорит про «дисциплину как форму свободы». Двадцать минут. Двадцать минут, Джилл! Я замеряла. И все стоят и слушают, как вкопанные. Даже те здоровяки в броне смотрят на него, как дети на доброго папу. Только папа у нас, скажем так, слегка жутковатый.
Она наклонилась к ней и уже шёпотом, на ушко подруге сказала: — Знаешь, Джилл, у меня такое ощущение, что в охрану набирают не людей, а роботов. Ты бы видела их лица на последнем собрании. Ни эмоций, ни улыбки. Даже женщины-охранники меня пугают, честное слово. Одна из них, кажется, её зовут Марта, смотрела на меня так, будто я - мишень в тире.
— А что ты хотела? — с иронией спросила Джилл, закончив заполнять отчёт и повернувшись к ней. — Это тебе не курорт, а тюрьма строгого режима. Здесь улыбки считаются подозрительной активностью. Здесь не бывает людей с мягкими лицами. Ну, кроме тебя, разумеется.
— Спасибо, это почти комплимент.
— Это комплимент.
— Люблю, когда ты такая добрая. — фыркнула Клэр и снова повернулась к радару. — Но чисто по-человечески - неужели нельзя просто поздороваться? Просто сказать «привет, девчонки, как смена»? Этого ведь не запрещает никакой контракт.
— Боюсь, что запрещает. — сказала Джилл, и в её голосе промелькнуло что-то, чего Клэр не расслышала. Она смотрела на экран чуть дольше, чем требовалось, словно видела там не отметки транспорта, а что-то другое, недоступное никому в этой комнате.
— Я понимаю, но всё равно, можно хотя бы в столовой сказать «привет». Просто «привет». Одно слово. Неужели это так сложно? — со вздохом произнесла Клэр.
Она встала со стула, тихо, почти бесшумно обошла стол и подошла сзади. Тонкие руки обвили шею Джилл, а щека прижалась к её щеке - тёплая, чуть пахнущая кофе и дешёвым ягодным шампунем. Клэр прикрыла глаза и вдохнула аромат её волос, впитавший запах старой бумаги и металла.
— Хорошо, что у меня есть ты… — прошептала она. — И мне этого достаточно. Если бы семь дней назад ты не устроилась сюда диспетчером, я бы, наверное, сошла с ума от скуки. Ты знаешь, что за этот месяц я выучила наизусть всю инструкцию по технике безопасности? Всю, Джилл. От корки до корки. Мне даже снятся во сне эти дурацкие протоколы. Ты вообще об этом не жалеешь? Ну, что пришла сюда? Тут же страшно.
— Не жалею. — тихо ответила Джилл.
— Даже ни капельки?
— Даже ни капельки.
В голосе её было столько простоты и доверия, что оно резало слух больше, чем любой доклад о нарушении периметра. Джилл сдержала вздох, взяла руку Клэр и слегка сжала её пальцы. Она должна была быть холодной. Должна была держать дистанцию. Но рука Клэр оказалась слишком живой для тюрьмы, где всё живое давно выжгли или подделали.
Она задержала её в своей немного дольше, чем это было бы естественно между двумя коллегами, и ей пришлось заставить себя не сжать её крепче, потому что под кожей, в предплечье, глухо отозвался металл.
Потому что Джилл не существовало.
Существовала Виктория Кингсли. Когда она, семь дней назад тайно проникла в тюрьму, она думала, что дойти до Хьюго Стрейнджа будет просто. План казался безупречным: подключиться к сети, найти надзирателя, допросить его и вытащить доказательства экспериментов. Но к её раздражению, когда она подключила Фарброса к местной сети, то выяснила, что надзиратель находится на тайном подземном этаже, где расположена лаборатория «Амбреллы», и не собирается в ближайшее время подниматься наверх. Этот человек, казалось, вообще не покидал своего логова, окружённый охраной и лабораторным оборудованием.
Как бы ей не хотелось, Виктория, в броне "Пира", не могла просто так прорваться через армию «Тайгер» и вломиться в лабораторию, не зная, каких чудовищ там держат. Каждый раз, когда она прокручивала в голове этот сценарий, Фарброс охлаждал её пыл сухими расчётами вероятностей. А они были неутешительными.
Поэтому Фарброс начал потихоньку скачивать архивы, к которым у него был доступ, чтобы найти информацию о лаборатории, а её учёные, по связи, предложили доставить ей новую броню и оружие, правда по частям. Деталь за деталью, модуль за модулем - всё должно было прибыть скрытно, под видом бытовых поставок. И сегодня должен прийти последний фрагмент.
Сама же Виктория «устроилась на работу» диспетчером. Спокойная, ничем не примечательная должность, кабинет со стеклянными окнами, доступ к расписанию патрулей, к камерам, к системе контроля доступа. Идеальное укрытие. Странно, что никто из «Тайгера» не обратил внимания на то, насколько безупречно новый диспетчер знает процедуры.
Когда она впервые встретилась с Клэр, то думала, что та такая же, как и охрана - беспринципная мразь, готовая убивать за деньги «Амбреллы». Она была готова к этому. Готова держать дистанцию, не привязываться, не давать слабину. Но к её удивлению, Клэр оказалась порядочной девушкой, которая вообще не знала о том, что над заключёнными проводят бесчеловечные эксперименты. Она искренне верила, что работает в обычной частной тюрьме. Она возмущалась тем, что заключённым мало дают гулять, и один раз тайком протащила в блок передачи лишнюю посылку с печеньем - Виктория видела это на записи и не стала докладывать. Её наивное возмущение, её искренние вздохи о скуке, её глупые шутки - всё это было настоящим.
В ходе общения с этой болтушкой Виктория узнала много интересной информации о тюрьме: где находятся камеры, как меняются смены караула, какие коридоры редко патрулируют. Клэр делилась этим с такой лёгкостью, будто рассказывала подруге сплетни о коллегах. Своим поведением она напоминала ей Ширли - такую же беззаботную и милую, с той же неиссякаемой болтливостью и той же способностью рассмеяться в самый неподходящий момент с этой привычкой поворачиваться всем корпусом, когда её кто-то окликает.
Но однажды, копаясь на серверах Нова Проспект, Фарброс нашёл тревожную информацию. Оказывается, их обеих хотят в будущем сделать подопытными для очередного эксперимента. Клэр - потому что она была удобна: без семьи, без связей, наивная, всегда вовремя приходит на смену и никогда не задаёт лишних вопросов. Викторию - потому что кто-то на верхнем уровне уже начал замечать несоответствия в её досье, и вместо того, чтобы поднять тревогу, решил просто использовать её как материал. Поэтому, обнимая её сейчас, Виктория дала себе обещание вытащить Клэр отсюда. Любой ценой. Даже если для этого придётся сжечь всю эту проклятую тюрьму дотла.
— Ладно, Клэр, хватит летать в облаках, — сказала Джилл, наконец отстраняясь. — У нас есть работа.
За что немедленно получила щелчок по носу.
— Ай!
— Любишь ты красивый момент испортить. — пробурчала Клэр, возвращаясь обратно, бухаясь в своё кресло и поправляя растрепавшуюся косичку. — Вот всегда ты так. Только я настроюсь на что-то приятное - бац, и «у нас есть работа».
— Потому что работа, в отличие от твоих красивых моментов, никуда не исчезнет. — Джилл уже снова сосредоточенно смотрела на экран, но внутри неё, под маской спокойствия, тикал таймер. — А если мы всё сделаем как надо, то красивый момент я тебе устрою. Обещаю.
Клэр недоверчиво прищурилась, но спорить не стала. Она взяла свой остывший кофе, сделала глоток и снова уставилась на радар, где один за другим медленно ползли сигналы дронов охраны, патрулирующих территорию. Где-то там, внизу, в холодных коридорах, спали заключённые, не подозревающие о том, что над ними готовят очередной кошмар. Где-то там, ещё глубже, дожидался своего часа Хьюго Стрейндж. И где-то совсем близко, в глазах девушки, которая называла себя Джилл, зрела буря, готовая разразиться в любой момент.
— Слушай, Джилл. — вдруг тихо сказала Клэр, не отводя взгляда от экрана. — А ты веришь в то, что мы делаем правильное дело? Я иногда думаю… за этими стенами столько всего происходит, о чём нам не говорят. И самое страшное - мне кажется, мы часть этого.
Джилл на мгновение замерла. Её пальцы зависли над клавиатурой. Затем она медленно повернулась к подруге и посмотрела ей прямо в глаза - так, как смотрела только на людей, которым действительно доверяла.
— Верю, Клэр. — ответила она. — В конце концов, каждый из нас делает то, что считает правильным. Главное - не забывать, кем ты был до всего этого.
Клэр задумчиво кивнула и снова улыбнулась - уже не так беззаботно, как раньше, но всё же искренне.
— Хорошо. Тогда вперёд, к нашей свободе. Через полчаса, помнишь? Как птицы.
— Как птицы. — эхом повторила Виктория и снова склонилась над терминалом, где на скрытом канале уже мигало сообщение от Фарброса: «Последний фрагмент доставлен».
***
Подуровень Гамма
— Как я вижу, ваш эксперимент не удался, Джонатан.
Голос Хьюго Стрейнджа прозвучал ровно, почти без интонации - так, будто он читал вслух пункт из отчёта. И всё же этого хватило. Молодой лаборант у стены выронил планшет, и тот с грохотом заскользил по кафелю. Никто не наклонился его поднять. Двое других сотрудников синхронно сделали шаг назад, вжимаясь спинами в стеллажи с образцами, где в мутной жидкости плавали заспиртованные фрагменты чьих-то конечностей. Старший надзиратель тюрьмы «Нова Проспект» не повышал голоса никогда - и именно поэтому его боялись больше, чем кричащих.
Только Джонатан Крейн не шевельнулся.
— Каков материал, таков и результат, Хьюго. — отозвался он тем же ровным тоном, скрестив руки на груди. Под белым халатом дёрнулось плечо - единственное, что выдавало сдерживаемое желание выругаться. — Или ты всерьёз полагал, что я смогу выжать из тела семидесятилетнего старика то же, что из организма профессионального убийцы?
Стрейндж не отвёл взгляда. Он уже неделю не покидал подземный лабораторный комплекс - спал здесь же, в кабинете за пуленепробиваемой перегородкой, ел то, что приносил дежурный, и каждые несколько часов спускался на нижний уровень, чтобы лично «проинспектировать» каждый этап работы. Сначала Крейн думал, что это ревность чиновника. Потом понял: Стрейнджу просто нравилось смотреть.
Крейн коротко кивнул в сторону лабораторного стола за защитным звуконепроницаемым стеклом.
— Взгляни сам. И скажи мне, что я должен был сделать иначе.
За стеклом, на столе, прикованный к раме ремнями из армированного волокна, лежал Имран Захаев. Точнее - то, что ещё оставалось Захаевым. По его телу медленно, волна за волной, прокатывались судороги. Кожа вздувалась и опадала, как будто под ней двигалось что-то живое, живущее своей волей и не желавшее считаться с волей хозяина. Правая рука давно утратила форму - пальцы срослись в бесформенный комок, из которого наружу пробивались тонкие костяные наросты. Глаз у старика больше не было: вместо них в глазницах пульсировали две тёмные, влажные массы, и когда они поворачивались в сторону стекла, лаборанты в панике отшатывались. Через звуконепроницаемую преграду не пробивалось ни звука, но все понимали: Захаев кричит. Он кричал уже восемнадцать часов подряд.
— Ты действительно верил, — продолжил Крейн, — что этот человек выдержит внедрение нового штамма паразита? Что организм, тридцать лет питавшийся дешёвым виски и сигаретным дымом, примет «Немезис-гамма» так же, как тело наёмника?
— Но тебе же удалось внедрить его в Дефстроука. — напомнил Стрейндж, и в его голосе впервые появилось что-то похожее на эмоцию. Он обернулся назад.
Дефстроук стоял за его спиной, у самой двери. Он не двигался и не говорил - просто был. И этого хватало. Один-единственный лаборант, тот самый, что потерял планшет, теперь мелко дрожал, не в силах оторвать взгляда от единственной оптической линзы, горевшей тусклым красным светом в прорези шлема. Шлем наёмник оставил прежний - с одной линзой, хотя паразит давно восстановил утраченный в бою с племянником правый глаз. Крейн подозревал, что это не вопрос удобства. Это был вопрос образа.
За время пребывания в «Нова Проспект» суперсолдат полностью перебрал свою экипировку. Броня стала легче и жёстче, пластины легли по фигуре с инженерной точностью; в наплечниках появились гнёзда под дополнительные модули, на предплечьях - разъёмы для сменных клинков. Оружие он собирал сам, ночами, в пустом стрелковом отсеке, и никто из технического персонала не рисковал ему мешать.
А главное - изменился он сам.
После внедрения паразита Дефстроук обрёл то, чего не дала бы никакая сыворотка. Телепатия - слабая, но достаточная, чтобы выхватывать из чужих голов обрывки страха ещё до того, как человек успевал его осознать. Телекинез - пока грубый, но Крейн видел своими глазами, как наёмник заставил подняться в воздух стальной сейф весом в двести килограммов и медленно, аккуратно опустил его обратно, не оставив ни царапины на полу. Регенерация - о ней и говорить было нечего: раны затягивались на глазах, а старые шрамы на лице и теле просто исчезли, будто их стёрли ластиком.
И четвёртое. То, о чём Крейн предпочитал не думать.
Пирокинез.
Наёмник осваивал его методично, как осваивают новый вид оружия: без спешки, без восторга, повторяя упражнение до тех пор, пока оно не станет рефлексом. Крейн однажды задержался в лаборатории допоздна и увидел, как Дефстроук сидит на бетонном полу в темноте, держа на раскрытой ладони маленький огонёк - и огонёк дышит в такт его дыханию. Тогда учёный тихо ушёл и больше не задавал вопросов.
Дефстроук готовился к одной-единственной схватке. Он буквально ощущал её приближение - как ощущают надвигающуюся грозу по тяжести в воздухе. Линчевательница в маске. Та, что называла себя Рейвен. Рано или поздно она придёт в «Нова Проспект» - чтобы остановить эксперименты «Амбреллы», чтобы покарать виновных, чтобы сделать всё то, о чём так любят говорить люди, ни разу не державшие в руках нож. Наёмник не знал, когда именно это случится. Он просто надеялся, что к тому моменту она сможет хотя бы развлечь его... прежде чем он потушит её искру.
— Это потому, что Дефстроук, несмотря на возраст, находится на пике физического и ментального развития. — спокойно пояснил Крейн, кивнув в сторону атлетической фигуры, скрытой под бронекостюмом. — Его тело - идеальный носитель. Сердечно-сосудистая система, нейронные связи, мышечная память - всё отточено десятилетиями работы на пределе возможностей. Паразиту не приходится бороться с организмом. Он просто занимает подготовленное место.
— Спасибо за комплимент.
Голос Дефстроука прозвучал сухо, почти безжизненно, и в тишине лаборатории разнёсся гулко, как удар по бетону. Он повернул голову - медленно, без спешки - и посмотрел прямо на Крейна. Один красный огонёк линзы упёрся учёному в переносицу.
Крейн почувствовал, как между лопатками прокатилась холодная волна. Рука сама потянулась к воротнику, чтобы поправить его, и он с усилием заставил себя опустить её обратно. Он не впервые работал с опасными людьми. Но ни один из них не смотрел на него так - как смотрят на деталь оборудования, которую в любой момент можно заменить. Он перевёл взгляд на список в планшете, лежавшем на столе и продолжил.
— Отряд «Ветра Разрушения» смог пережить внедрение «Немезис-бета» благодаря молодости и физической подготовке. Молодость - это запас прочности. Организм восстанавливается быстрее, чем его разрушает паразит, и в какой-то момент между ними устанавливается равновесие. А Захаев… — Крейн пожал плечами. — Захаев стар. Он не следил за собой тридцать лет. У него цирроз, эмфизема и сердце, которое остановилось бы при первом серьёзном стрессе, даже без всякой сыворотки. Вот и результат. Паразит не убил его. Паразит просто не нашёл, за что ему держаться.
— И кстати о «Ветрах». — продолжил наёмник, не отводя взгляда. — Стрейндж. Надеюсь, ты не забыл о нашем соглашении?
Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но лаборанты отшатнулись, как от взрыва.
— Я лёг на операционный стол только ради этого. Позволил вскрыть себе грудную клетку, влить в себя то, что ты называешь «Немезис-гамма», и сутки провалялся в отключке, пока ваша аппаратура решала, жить мне или сдохнуть. Мне бы не хотелось… — он выдержал паузу, — …испытывать свои новые способности на работодателе.
Слово «работодателе» он произнёс так, что у Крейна по спине снова пробежал холод. В лаборатории стало очень тихо. Кто-то из лаборантов перестал дышать.
Стрейндж, однако, не дрогнул. Он посмотрел в красную линзу ровно, без тени страха - как смотрят на инструмент, который может сломаться, но пока ещё не сломался.
— Разумеется, нет, Дефстроук. — ответил он. — Я держу слово. Можешь встретиться с Аккерманом. Охрана проводит тебя до его камеры. — Он чуть повернул голову к двери. — Лейтенант, сопроводите.
У двери немедленно материализовался охранник в черном бронекостюме, изо всех сил старавшийся не смотреть на наёмника.
Дефстроук молча кивнул и направился к выходу. Шаги его звучали тяжело и неторопливо, и с каждым из них толпа учёных расступалась сама собой, освобождая коридор. Никто не хотел оказаться у него на пути. Даже воздух, казалось, отходил в стороны.
— Но я на всякий случай напомню. — голос Стрейнджа остановил его за полшага до двери.
Дефстроук замер. Медленно обернулся.
— Если ты не сможешь убедить его присоединиться к нам, — спокойно, раздельно произнёс надзиратель, — то от него и его отряда придётся избавиться. Полностью. Все четверо. Я не собираюсь держать в комплексе оружие, которое не могу использовать. Надеюсь, ты понимаешь, что это не просьба.
Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы взрослый мужчина сделал вдох и выдох.
— Понимаю. — сказал Дефстроук.
И вышел.
Дверь за ним закрылась с металлическим лязгом. Секунду ничего не происходило. Потом, как будто кто-то разом выпустил воздух из переполненного резервуара, лаборатория начала дышать снова: лаборанты зашуршали бумагами, планшет у стены наконец подняли, кто-то нервно рассмеялся и тут же осекся. Напряжение не ушло - оно просто отступило, уползло под плинтусы, осело в углах, где ему и полагалось быть.
— И сколько он продержится? — перевёл тему Стрейндж. Голос его звучал так же ровно, как и всё остальное в нём - как звучит металл, по которому провели пальцем: без интонации, без интереса, но с ощущением, что за этим касанием кроется что-то холодное и тяжёлое. Он смотрел на Захаева без всякого выражения, и в этом взгляде не было ни жалости, ни отвращения, ни даже учёного любопытства. Так смотрят на стрелку манометра: сколько ещё выдержит труба, прежде чем рванёт.
Крейн проследил за его взглядом. За стеклом старик опять выгнулся, натягивая ремни до предела, и на секунду показалось, что армированное волокно сейчас не выдержит - но нет, выдержало. Ремни лишь тихо скрипнули, и этот скрип дошёл до учёного через бетон пола, минуя звуконепроницаемую преграду.
— Даю ему где-то час. — ответил Крейн и, помолчав, пожал плечами, будто речь шла о сроке годности образца в холодильнике. — Может, меньше. Многое зависит от того, как поведёт себя паразит, когда окончательно поймёт, что носитель бесполезен. После начнётся неконтролируемая мутация. Без обратной связи, без торможения, без всякой попытки сохранить хотя бы форму тела. Он перестанет быть человеком окончательно и очень быстро. Скелет разойдётся по швам, мышечная ткань пойдёт в рост во все стороны сразу, а метаболизм… — Крейн сделал неопределённый жест. — Метаболизм сожрёт его изнутри за сорок минут. Если он к тому моменту ещё будет что-то чувствовать, ему не позавидуешь. Впрочем, — он чуть наклонил голову, — вряд ли он будет чувствовать что-то, кроме боли. Это, пожалуй, единственное, что паразит никогда не отключает. Боль ему нужна как ориентир.
Двое лаборантов у стеллажей переглянулись и синхронно сделали вид, что изучают показания датчиков. Ни одному из них не хотелось смотреть на экран, где в реальном времени отражались кривые жизненных показателей подопытного. Кривые дёргались, как сейсмограмма при землетрясении.
— Час. — задумчиво повторил Стрейндж. Он произнёс это слово так, будто взвешивал его на ладони. — Значит, час. Что ж. Тогда пускай этот час пройдёт с пользой. — Он наконец отвёл взгляд от подопытного - медленно, неохотно, как отводят взгляд от картины, которую хотелось бы запомнить, - и повернулся к Крейну. — Запиши все необходимые данные. Мне нужна полная запись процесса: скорость деградации тканей, реакция нервной системы на отторжение, побочные эффекты штамма применительно к несовместимому носителю. Всё, до последней цифры. Особенно то, что происходит в последние двадцать минут.
— Предупреждаю сразу: это будет некрасиво. — Крейн взял со стола планшет и провёл пальцем по экрану, открывая протокол записи. — «Немезис-гамма» - не аккуратный штамм. Он не умирает тихо. Он будет рвать носителя изнутри и вылезать наружу, пока ему хватит биомассы. У нас есть шанс, что он пойдёт в рост уже через полчаса, и тогда финальная стадия будет больше похожа не на мутацию, а на… — он поискал слово, — …на вскрытие изнутри наружу. Кровь, кости, плоть. Всё в одну кучу. Запись я сделаю, но хочу, чтобы потом не было претензий, будто я не предупреждал.
— Ты уже предупреждал, Джонатан. — без всякого выражения откликнулся Стрейндж. — Ещё до того, как мы начали. Так что теперь записывай и не жалуйся. Наука не бывает чистой.
— Наука бывает аккуратной. — возразил Крейн. — А это не наука. Это вивисекция.
— В нашем случае это одно и то же. — Стрейндж пожал плечами, и жест вышел почти человеческим - и от этого почему-то стало только хуже.
— Раз так, то прошу покинуть мою лабораторию. — сказал Крейн, махнув рукой в сторону рабочего места у стекла. — У меня и без твоей компании хватает забот. Лучше вернись в свой кабинет и займись любым делом, которое тебе по душе: доведение до психоза заключённых, разговоры с психами, допросы. Ты ведь этим и живёшь, Хьюго. Тебе же всё равно, кто перед тобой - старик, которого мы сейчас закопаем, или тот, кто ещё год будет считать себя живым. Ты одинаково ищешь в чужих глазах то место, куда можно вставить палец.
Стрейндж не оскорбился. Он вообще никогда не оскорблялся. Крейн подозревал, что надзиратель воспринимал оскорбления как ещё одну форму информации: кто именно, в какой момент и с какой интонацией позволил себе сказать ему что-то резкое. Информацию он запоминал. И использовал.
— Ооо, я обязательно вернусь… — произнёс Стрейндж, и вот тут в его голосе впервые появилось что-то похожее на чувство - но чувство это было настолько чужим и выстуженным, что у всех, кто слышал его, разом пробежали мурашки по спине. Лаборант у стены уронил ручку. Никто не пошевелился, чтобы поднять. — …когда охрана покончит с непрошеными гостями, что решили проникнуть сюда.
Тишина в лаборатории стала другой. Не той, что бывает от страха перед одним человеком, а той, что возникает, когда в тёмной комнате кто-то посторонний.
— Ты о чём? — решил уточнить Крейн, и по тому, как он это сказал - чуть быстрее обычного, чуть суше, - было понятно, что вопрос задан не из любопытства, а от внезапного холодка под рёбрами.
— Не стоит беспокоиться. — сказал Стрейндж, направляясь к выходу. Шёл он ровно, как ходят люди, которым никогда не приходится торопиться, потому что мир и без них справляется с бегом. — Всё под контролем. Тебе достаточно знать, что те, кого я жду, идут именно туда, куда мне необходимо. — Он остановился у двери, положил ладонь на холодный металл - и на секунду Крейну показалось, что в этом жесте есть что-то почти нежное, как у человека, который гладит рукоять ножа. — Скажу даже больше: скоро у тебя появятся новые подопытные. И, что важнее, материал среди них будет отличаться от всего, что мы использовали раньше. Ты сам просил что-нибудь поинтереснее заключённых.
— Новые подопытных. — медленно повторил Крейн. Он смотрел на спину Стрейнджа и вдруг понял, что так и не видел его глаз вблизи - надзиратель всегда стоял либо вполоборота, либо на расстоянии, будто экономил что-то. — Ты серьёзно полагаешь, что кто-то сейчас идёт сюда? Сам? В «Нова Проспект»? В самую охраняемую тюрьму на планете?
— Не просто идёт. — ответил Стрейндж, не оборачиваясь. — Одна уже неделю сидит в диспетчерской и "скучает" вместе с подружкой. Другие вот вот прибудут. Ты поймёшь, когда начнётся.
Он толкнул дверь и вышел. Дверь закрылась за ним с металлическим лязгом, и лязг этот прозвучал как точка в конце фразы, которую никто не решался произнести.
Проведя взглядом Стрейнджа, Крейн пробурчал, глядя в закрывшуюся дверь: — Надеюсь, так и будет.
Он ещё несколько секунд постоял, словно ждал, что надзиратель вернётся и скажет что-нибудь ещё - что-нибудь, что можно будет вменяемо осмыслить. Ничего не произошло. Только за стеклом Захаев в очередной раз дёрнулся, и тёмные массы в его глазницах повернулись в сторону людей, будто старик - то, что от него осталось, - умудрялся каким-то образом чувствовать, что его снова обсуждают.
Крейн резко развернулся.
— А вы что уставились?! — рявкнул он на подчинённых, и голос его вмиг потерял всю свою прежнюю сдержанность, став визгливым и злым, как это умеют только люди, долгие годы работающие с чужой болью. — Быстро за работу, пока я лично не отправил вас тестировать вирус «Уроборос»! Или, может, кому-то из вас уже не терпится лечь на стол рядом с Захаевым? Мне не жалко - материала хватит. Штамм у нас свежий, носители всегда нужны, а желающих я что-то не вижу!
Двое лаборантов разом бросились к своим местам - так быстро, что один из них задел локтем штатив, и тот с тонким звоном качнулся, но удержался на столе. Тот, что у стены, снова уронил планшет - теперь уже нарочно, потому что руки у него дрожали и держать его он всё равно не мог; он поднял его и вцепился так, будто от этого зависела жизнь.
— Первый протокол - на меня. — продолжил Крейн, разворачивая кресло и садясь перед пультом. Голос его снова стал ровным и деловым. — Вторая группа - показатели крови каждые две минуты. Третья - синхронная запись всех камер по сектору. Работаем.
Он откинулся в кресле и уставился на экраны. За стеклом часы отсчитывали отпущенный Захаеву час - минута за минутой, тик за тиком, - и в наступившей тишине лаборатории не было слышно ни звука. Только шелест клавиатуры, только тихий гул аппаратуры, только - через бетон, через сталь, через чужие затылки - где-то очень далеко, на верхних уровнях «Нова Проспект», начинало происходить что-то, о чём Крейн знать не хотел.
Оно шло сюда. С этим уже ничего нельзя было поделать.
Крейн впервые за неделю позволил себе одну короткую, злую мысль: пусть бы Стрейндж оказался прав. Пусть бы это «что-то» действительно стало новым материалом, новым прорывом, новым шагом к тому, за что ему платили. И пусть бы его собственные проблемы остались там, где им и место, - за стеклом, на столе, в теле старика, которому осталось меньше часа.
Он отвёл взгляд от Захаева и начал запись.
***
— Три минуты до высадки. — коротко и по-деловому сообщил по связи Гас, и в этом сухом докладе не было ни грамма лишнего. Но, как всегда, он не удержался, и уже через секунду в наушниках раздалось его ехидное: — О, и да, советую следить за тылом. Особенно вам, дамы. В этой тюрьме мужики не видели женщин ОЧЕНЬ давно. ОЧЕНЬ. Я бы даже сказал - катастрофически давно. Боюсь, они могут забыть о хороших манерах.
В первом отсеке, забитом до отказа, собрался объединённый отряд - половина людей ОТГ-141, половина «Химеры». Кто-то в последний раз проверял крепления разгрузки, кто-то щёлкал затвором, кто-то просто сидел, прикрыв глаза и уйдя в себя перед броском. Пахло машинным маслом, горячей электроникой и чужим потом.
Лизетт, Жанна, Даша и Аня медленно перевели взгляды на микрофон, потом синхронно посмотрели друг на друга. В этом обмене взглядами читалось всё: обещание, договор и приговор.
— Гас, напомни, пожалуйста, где именно ты собираешься приземлиться? — спросила Жанна, не отрывая взгляда от микрофона. — Хочу знать, куда бежать, если кто-нибудь решит проверить твою шутку на практике.
— Вот за это я и ценю женщин в армии. — тут же отозвался пилот. — Всегда думают о безопасности.
— Значит так. — первой нарушила молчание Лизетт, поправляя лямку рюкзака с ноутбуком. — После миссии я возьму его бейсболку. И задушу его ею. Аккуратно. Медленно.
— Не ты одна. — отозвалась Жанна, проверяя обойму. — У меня в списке он теперь выше Стрейнджа.
— Я подержу его, пока вы будете душить. — деловито добавила Даша, крутя в пальцах флэшку с ключами доступа. — У меня как раз руки свободны.
— А я буду считать. — тихо сказала Аня, и это прозвучало почему-то страшнее всех остальных угроз. — До десяти. Если не помрёт - подключусь.
Лизетт фыркнула и снова уткнулась в планшет. Гас в наушниках сделал вид, что ничего не слышал.
— Итак, напоминаю вам цель миссии. — произнёс капитан Прайс, поднимая винтовку и обводя бойцов тяжёлым, спокойным взглядом человека, который слишком часто это делал. Голос у него был как у учителя перед экзаменом: без сомнений, без пафоса, только факты. — У нас две задачи, и обе - приоритетные. Первое: найти и эвакуировать Имрана Захаева. В целости и сохранности. Второе: найти и допросить старшего надзирателя тюрьмы «Нова Проспект» - Хьюго Стрейнджа. Допросить, а не убить, если у кого-то из вас зачешутся кулаки.
— Зачешутся. — буркнул кто-то из глубины отсека, но Прайс не стал уточнять, кто именно.
— Тюрьма охраняется частной военной компанией «Тайгер». — продолжил капитан Москвин, вставая и указывая на форму, в которую были одеты все без исключения бойцы. Тёмно-серые комбинезоны, шевроны с оскаленной тигриной мордой, одинаковые шлемы. — Она подчиняется лично Стрейнджу. И, что важнее, у них есть не только оружие. У них есть Найтмеры. Лёгкие, средние - не суть. Суть в том, что против меха обычная пехота не живёт.
Он обвёл отряд рукой.
— Поэтому прямой штурм для нас - самоубийство. Мы решили сыграть в маскарад. Никакой стрельбы. Только глушители и ножи. Ульман, Олег, - это я к вам обращаюсь.
— А чё сразу мы?! — возмутился в шутку Ульман, с лязгом передёргивая помпу дробовика. Дробовик был короткий, обрезанный, с накрученным на ствол глушителем размером с кулак. — Мы, между прочим, самые тихие бойцы в «Химере». Нас иногда даже свои не слышат.
— Обычно потому, что вы заранее отстали от группы. — заметил Москвин.
— Это называется тактическая скрытность, командир. Вот Соуп с Гоустом решили взять с собой взрывчатку. Ты им это скажи.
— Конечно. — кивнул Москвин. — А ещё это называется «потом полчаса ищем Ульмана по всему зданию».
Несколько бойцов усмехнулись. Ульман только пожал плечами и продолжил проверять оружие.
— Это на случай непредвиденных обстоятельств. — невозмутимо пояснил Гоуст, аккуратно убирая бруски С-4 по подсумкам, будто раскладывал бутерброды.
— Вот! Я тоже беру пулемёт на случай непредвиденных обстоятельств. — тут же согласился Олег и для убедительности похлопал по тяжёлому ПКМ, лежащему у него на коленях. Ствол упирался в переборку, а сам Олег занимал места примерно за троих.
— Олег, пулемёт сам по себе - непредвиденное обстоятельство. — заметил Артём.
— Спасибо, брат.
— Это не комплимент.
— Всё равно спасибо.
— Была бы возможность - вы бы на Найтмерах сюда пришли. — вмешался в перепалку Соуп, закатив глаза. Но в голосе его не было раздражения - только усталая, привычная, почти родственная ворчливость человека, который знает всех в этом вертолёте достаточно давно. Он кивнул в сторону молчаливого бойца, сидевшего у самой стены, рядом с женой. — Берите пример с Артёма. Идёт налегке, не таскает с собой половину склада и при этом выглядит так, будто может незаметно пробраться куда угодно. Хоть в Новый Иакон. Хоть на "Цитадель". Хоть к Мерибэлл в спальню.
Артём пожал плечами, спокойно убирая пистолет с глушителем в кобуру, и на губах у него появилась лёгкая улыбка.
— У меня было много практики. — сказал он. — Вы бы знали, насколько британцы слепые. Пару раз они меня не видели даже в упор. Прямо в упор, в двух шагах. Пока не становилось слишком поздно.
Аня молча, без эмоций, проверила малую саперную лопатку, притороченную у него за спиной, и тихо хмыкнула - так, чтобы услышал только муж.
— Кхм. — привлёк внимание Прайс, и гул в отсеке стих. — Работаем так. Как только мы пройдём вертолётную площадку и окажемся внутри, ищем ближайшую серверную. Там Лизетт и Даша найдут местоположение Захаева и Стрейнджа. Всё - через их сеть, тихо, без следов, насколько это возможно.
— У «Тайгера» своя внутренняя сеть. — подхватила Лизетт, не отрываясь от планшета. — Локальная, но с выходом на их дата-центр. У нас есть часов пять прежде чем они, что мы в тюрьме.
— Тогда уложимся в четыре. — кивнул Москвин. — Артём, Жанна и Ульман идут за нашим лидером. — Троица синхронно кивнула. — Я, Олег и Прайс - за надзирателем. Аня остается в серверной. Прикрывать Лизетт и Дашу. Соуп и Гоуст начинают минировать тюрьму. По периметру, по ключевым узлам. Как только мы достигнем целей - уходим тем же маршрутом. Но если нас всё-таки спалят - подрываем заряды, и нас под шумок забирает Гас. Вопросы?
В отсеке стало тихо. Моторы вертолёта гудели ровно, ровно, как чужая колыбельная. Кто-то смотрел в пол, кто-то - на капитана.
— У меня один. — произнёс Гоуст и посмотрел на Москвина прямо, не мигая, из прорезей своей маски. — Что вы будете делать, если Захаев мёртв?
Тишина стала другой. Плотной. Тяжёлой, как броня.
На несколько секунд не нашлось ни одного, кто бы ответил. Русские переглянулись - Олег с Ульманом, Артём с Аней, Жанна с Дашей. Имран Захаев был не просто человеком. Он был лидером всего русского сопротивления против британской оккупации. Его лицо было на листовках, которые жгли патрули. Его имя было последним, что шептали люди, когда у них уже ничего не оставалось. Если Стрейндж и его охранники убили его - то убили не человека. Убили знамя.
— Если он мёртв. — наконец сказала Аня. Голос её был ровным, но слишком ровным, как натянутая струна. — Мы заберём то, что от него осталось. Всё, что сможем. И похороним его на родине - как подобает. Как хоронят своих.
Она подняла взгляд и обвела отряд.
— А что будет дальше - пусть решают политики. Наше дело - довезти его домой. Хоть живым, хоть мёртвым. Он это заслужил.
Олег низко, почти неслышно выдохнул. Ульман отвернулся и в третий раз проверил дробовик. Артём сжал её руку - коротко, без слов.
— Хороший ответ. — тихо сказал Прайс и постучал пальцем по прикладу винтовки. — Работаем, парни. И дамы. Все знают свои задачи. Никакой импровизации. Импровизация - это когда всё уже пошло не по плану.
— А если всё уже пошло не по плану? — спросил Ульман.
— Тогда импровизируем. — ответил Москвин.
— Спасибо, командир, стало легче. — буркнул Ульман.
По салону прокатился короткий, злой, нервный смех. Такой смех бывает только перед высадкой, когда до земли остаются уже не минуты, а секунды, и когда каждый - от пилота до последнего стрелка - знает, что вернётся не факт что весь отряд.
— Ещё вопросы есть? — спросил Прайс, обводя отряд медленным, внимательным взглядом. Он всегда так делал перед высадкой - не потому, что ждал вопроса, а потому, что хотел, чтобы каждый боец успел посмотреть ему в глаза и понять: назад дороги нет. — Нет? Отлично. Тогда минутная готовность. Проверьте подсумки, крепления, связь. Через минуту мы уже не в вертолёте - мы в аду, только без кондиционера.
— С нами Бог. — негромко произнёс Москвин и первым опустил на голову шлем. Забрало с тихим щелчком встало на место, и лицо капитана «Химеры» исчезло за тёмным стеклом. Один за другим бойцы последовали его примеру. Москвин обвёл взглядом своих - всех до единого, каждого, кого он вёл за собой не первый год. — Помните: ни слова по-русски. Ни одного. Здесь нет наших соотечественников. Здесь нет ни друзей, ни родных, ни случайных прохожих, которые поймут. Здесь есть только «Тайгер» и его хозяин. Ошибётесь - и нас не спасёт ни Гас, ни Бог, ни даже Олег с его пулемётом.
— Яволь. — отозвался Ульман по-немецки, с такой ухмылкой, что её почти можно было разглядеть сквозь шлем. Он даже приосанился, довольный собой, довольный собственной шуткой, довольный тем, что хотя бы кто-то из отряда оценит его чувство юмора.
— Боже, только не это. — простонала Лизетт и с досады хлопнула ладонью по собственному шлему. Звук вышел глухой и нелепый. — Ульман, лучше говори по-французски. Честное слово. Твой немецкий ещё хуже, чем у Бласковица, а Бласковиц, я напомню, вообще не немец.
— Он наполовину немец. — напомнил Соуп.
— Он наполовину шкаф. — отрезала Лизетт. — Вторая половина - тоже шкаф. И обе половины говорят по-немецки так, будто выучили его по этикеткам на пивных бутылках.
— Поэтому мы и решили здоровяка оставить на базе. — вклинился в наушниках Гас, и по его голосу было слышно, что он улыбается. — Вы бы знали, как он расстроился. Прямо-таки оскорбился. Сказал, что мы его недооцениваем, что он «умеет быть тихим», и чуть не пошёл доказывать это на практике.
— Бласковиц и «тихо» - это два разных жанра. — заметил Гоуст. — Как и «Бласковиц» и «незаметно».
— Он пытался спрятаться за Олегом. — продолжил Гас. — Искренне считал, что это сработает.
— Я бы его и правда закрыл. — хмыкнул Олег. — При желании - со всех четырёх сторон.
— Так, всё. — отрезал Гас уже серьёзнее. — Хватит болтать. Все прибыли. Одна минута до земли, встречайте королевскую гостиницу «Нова Проспект». Три звезды, но с видом на бесконечность. Не забудьте оставить чаевые охранникам.
Вертолёт дрогнул, накренился и мягко пошёл на снижение. Внизу, сквозь иллюминаторы, поплыли огни - холодные, белые, безжизненные. Прожекторы на вышках лениво рассекали темноту, выхватывая из неё куски бетона, колючую проволоку, пустые, идеально заасфальтированные дорожки. Ни души, ни движения - только металл и тишина. Такая тишина бывает только там, где никто не хочет жить.
Спустя секунду вертолёт сел на вертолётное поле. Аппарель начала опускаться с низким, тяжёлым гулом, и в открывшийся проём ворвался холодный воздух - с запахом топлива, пыли и чего-то ещё, неуловимого и неприятного, как будто сама земля под тюрьмой была чем-то отравлена. Отряд начал покидать транспорт - без суеты, без спешки, спокойно и уверенно, как люди, которые каждый день возвращаются домой, а не проникают в чужое логово.
Первым на бетон ступил Прайс. За ним - Москвин. Потом потянулись остальные, выстраиваясь в привычный, отработанный до автоматизма порядок. Одиннадцать человек в одинаковой серой форме, с одинаковыми шевронами и одинаковыми, ничего не выражающими лицами под шлемами. Ни одного отличия, ни одной зацепки. Идеальные охранники «Тайгер».
Выйдя на улицу, бойцы первым делом увидели своих - вернее, тех, кем они притворялись. Охранники, одетые точно так же, стояли парами у ворот, у стен, у входа в блоки. Между ними, тихо гудя сервоприводами, скользили дроны - низкие, юркие, с прицельными камерами и когтистыми опорами. Дальше, за сеткой, притаились Найтмеры - приземистые, похожие на спящих зверей, с погашенными боевыми огнями. Но даже в темноте было видно, сколько в них стали, сколько тяжёлой брони и сколько смерти. Одна такая махина могла выкосить весь отряд за считаные секунды.
К счастью, никто не обращал на пришедших никакого внимания. Патрули шли своими маршрутами, дроны сканировали проходы, а мехи просто стояли, дыша тишиной. Внутри «Нова Проспект» всё было отлажено и предсказуемо - и именно это работало на отряд.
Спокойно, не ускоряя и не замедляя шага, отряд пересёк вертолётное поле. Прайс подошёл к боковой двери у технического корпуса, приложил пропуск - тот, который давали свои, не глядя и не задавая вопросов. Замок щёлкнул, створка отъехала в сторону.
— Пошли. — коротко бросил Прайс.
Отряд вошёл внутрь тюрьмы, и тёплый, стерильный свет коридоров на миг ударил по глазам после ночной темноты. Пахло хлоркой, старой краской и машинным маслом. Где-то вдалеке гудел генератор, где-то за стеной шаркали шаги, где-то звенел металл. Тюрьма была жива, и тюрьма работала - а это значило, что у отряда было не так много времени, сколько казалось.
Но никто из них не подозревал, что их давно раскрыли. Что где-то внизу, в тёмной комнате с десятками мониторов, чужие глаза наблюдают за каждым их шагом. И что приговор им был вынесен ещё за несколько минут до высадки.
— Сэр, противник прибыл. — произнёс в комлинк шлема боец «Тайгера». Голос - ровный, отточенный, без эмоций. Так докладывают не о гостях, а о цели. — Направление - северная шесть. Одиннадцать человек. Проходят внутренний периметр. Ждём приказов.
— Отлично. — отозвался Стрейндж, сжимая в руке остывший стакан. Наверху тюрьма - его тюрьма, его крепость, его маленькое королевство, где ничто не происходило без его согласия. Он посмотрел на отражение в мониторе - усталое, спокойное, довольное, - и позволил себе лёгкую, почти ленивую улыбку. — Значит, всё-таки пришли. Я почти начал сомневаться. Отряд «Браво», ваша цель - гости. Северный коридор третьего уровня. Возьмите их живыми, но не церемоньтесь. Если кто-то начнёт стрелять - стреляйте по ногам. Мне нужны не трупы. Мне нужны ответы.
Командир «Браво» коротко кивнул.
— Отряд «Гамма», — продолжил Стрейндж, отхлёбывая из стакана, — захватите пилота. Я хочу знать, кто у них за штурвалом и кто им дал частоты. Он нам ещё пригодится. Возьмите его живьём. Двери, стены и его гордость - можно ломать. Скелет - нет.
— Есть, сэр.
— Отряд «Альфа». — и вот здесь Стрейндж улыбнулся уже шире, с настоящим удовольствием. — Ваша цель - диспетчерская. Обе диспетчерши. Живыми. Обеих. Особенно с каштановыми волосами. Я хочу с ней поговорить лично, без свидетелей. Вы поняли меня?
— Так точно, сэр.
— Хорошо. — Стрейндж поставил стакан на подоконник и разложил перед собой планшет с картой тюрьмы. Красные точки бойцов противника медленно, но уверенно двигались вглубь схемы. Прямо туда, куда он их и приглашал. Прямо в расставленные сети. — Работайте быстро. И без лишнего шума. Я не хочу, чтобы утром мне докладывали не о результатах, а об уборке.
— Есть, сэр!
В коридорах «Нова Проспект» стало тесно от шагов и приказов, от коротких перебросок. Где-то уже щёлкнули замки блоков, из которых выпустили первые группы поддержки. Где-то поднялись в воздух дроны, разворачиваясь в боевой порядок над третьим уровнем. Где-то мехи, до этого стоявшие неподвижно, с глухим гулом развернули механические шеи в сторону вертолёта.
Стрейндж был один в своём кабинете - с картой, с остывшим стаканом и с улыбкой человека, который знал, что всё уже сложилось так, как он хотел.
***
А тем временем - на глубине семидесяти метров, там, где солнечный свет давно сдался и умер, - двое ботов медленно вышли из тёмной расселины и остановились, глядя вверх.
Тюрьма «Нова Проспект» росла из морского дна, как обломок чужой планеты. Люди построили её над водой - бетон, сталь, колючая проволока, привычная человеческая геометрия. А под водой тянулась другая её половина, о которой не писали в официальных документах. Гладкие металлические фермы, герметичные секции, гудящие трубы, из которых в чёрную воду выходили тонкие струйки тепла. Прожекторы на внешних опорах вяло, лениво ощупывали мутную толщу воды и гасли, не найдя никого. От бетона тянуло холодом, от стали - током. И над всем этим стояла тишина такая плотная, что по ней можно было стучать.
— Итак, мы на месте. — сказала Роуг, глядя на подводную часть тюрьмы.
Она не двигалась. Просто стояла и смотрела - и одновременно оглядывалась по сторонам, коротко, резко, словно проверяя каждый тёмный провал между опорами, каждую тень за трубой. Ей казалось, что кто-то смотрит ей в спину. Не дрон, не камера, не прожектор - что-то другое. Что-то, что не двигалось и не мигало, но было там. От этого по её броне шёл неприятный холодок, и Роуг впервые за весь путь пожалела, что у неё нет глаз на затылке.
— Что дальше? — спросила она, не отрывая взгляда от тюрьмы.
— Ищем ближайший шлюз. — ответил Проул.
Он уже присел на одно колено у стены, у самой кромки донного песка, и развернул перед собой сканер. Тонкий зелёный луч скользнул по металлу, потом по бетону, потом снова по металлу - и вдруг запнулся, задрожал, пошёл рябью. Проул нахмурился - насколько Автобот вообще может хмуриться - и постучал по корпусу прибора.
— Хм. Это место не указано на официальных планах тюрьмы. — пробормотал он, вглядываясь в искажённую карту. — Ни одной секции. Ни одной опоры. Как будто там, под водой, вообще ничего нет. А оно есть.
— Похоже, это та самая лаборатория «Амбреллы». — сказала Роуг и пожала плечами, словно речь шла о сломанном лифте, а не о подводном комплексе, набитом чёрт знает чем. Потом она замерла. Медленно повернула голову к напарнику. И нахмурилась уже по-настоящему. — Подожди. Ты сказал - шлюз?
— Да, Роуг, именно это я и сказал. — ответил Проул с раздражением, продолжая крутить настройки сканера. Изображение дрогнуло и снова рассыпалось на помехи. — Да что такое? Ты же работал пять минут назад. Пять минут! Мы стояли вон за тем выступом, и ты показывал мне дно, как картинку из учебника. А теперь ты просто… мусор какой-то.
— Проул… — начала Роуг таким тоном, что бот мгновенно понял: у него проблема. — Откуда у тюрьмы, построенной людьми, есть шлюзы под наши размеры?
Сканер в его руках тихо пискнул и окончательно погас.
Несколько секунд Проул молчал. Он смотрел на тёмные, размытые очертания опор, на герметичные секции, на трубы, из которых в воду выходило тепло, - и в голове у него, очень медленно, очень аккуратно, складывались детали.
— Эм. Я как-то забыл об этом. — сказал он наконец.
Роуг выдержала ровно одну секунду. А потом начала смеяться.
Сначала это был короткий смешок, почти сдавленный, будто из вежливости. Потом - второй. Потом она схватилась за живот обеими руками, согнулась и уже громко, откровенно, безо всякого стыда заржала в пустоту подводного мрака. Звук ушёл в толщу воды и вернулся приглушённым, мягким эхом.
— ХА-ХА-ХА! Ты продумал весь наш маршрут по дну Средиземного моря! — простонала она между приступами. — Обход дронов! Обход мин! Схему течений! Температуру воды! Рассчитал каждый метр пути так, чтобы нас не заметили ни сонары, ни спутники! И забыл продумать путь внутрь тюрьмы! ХА-ХА-ХА! Наконец-то, зубрила не продумал план до конца! ХА-ХА-ХА! Это лучший день в моей жизни! ХА-ХА-ХА! Да я этот день буду вспоминать до конца войны! Что сказал бы учитель, если бы узнал об этом, а?!
— Хватит ржать! — воскликнул Проул, поднимаясь на ноги. В его оптике полыхнуло белым - не то гневом, не то тем стыдом, который он сам себе не готов был признать. — Да, признаю! Я забыл о том, что тюрьма и лаборатория разработаны людьми и для людей! Я упустил это. Один пункт из ста семидесяти четырёх. Один! Но я что-то не слышу предложений от тебя! И даже не думай предлагать нам повернуть назад! Мы должны узнать, чем здесь занимается «Амбрелла»! Мы шли сюда не для того, чтобы теперь любоваться на их бетон!
— Хе-хе. Спокойно, зубрила. — сказала Роуг, выпрямляясь и утирая несуществующую слезу со щеки. Она всё ещё посмеивалась, но глаза у неё были совершенно трезвые. — В отличие от тебя, мамочка Роуг давно всё продумала.
Она сунула руку за пояс - и вытащила бомбу.
Небольшой, тяжёлый, приятно увесистый заряд. Матовый корпус, три тёмных огонька, мягкий зелёный индикатор в центре. Такую штуку хватило бы, чтобы снести целое здание. И, если постараться, гораздо больше.
— Ты серьёзно?! — воскликнул Проул, широко раскрыв оптику. — Хочешь взорвать стену! Ты совсем спятила! Там же внутри люди!
— А как ты предлагаешь попасть внутрь? — спросила Роуг, закатив глаза. Она даже не стала прятать сарказм - он сочился из каждого слова. — Постучать и вежливо спросить: «Привет, мы слышали, вы тут проводите жуткие эксперименты. Можно мы посмотрим? Обещаем ничего не ломать, ничего не трогать и всё вернуть на место»? Ты думаешь, они нам откроют? Ты думаешь, они вообще открывают кому-то? Я, может, и не читала твои сто семьдесят четыре пункта, но я, в отличие от тебя, представляю, что они творят там, внутри. — затем она заговорила серьезным тоном — Слушай, мне вообще плевать на людей и на их проблемы. Плевать, выживут они или нет. Но там же одни вивисекторы, как наш Персептор. У них столы, у них ремни, у них отчётность. Неужели ты не хочешь закрыть эту лавочку? Плюс - там разрабатывают оружие. Такое, которое и кибертронцам может дать прикурить. Или ты предпочтешь узнать об этом в тот день, когда оно уже будет смотреть тебе в оптику?
— Ну…
Проул не знал, что ответить.
Наверное, впервые за всё время их совместной работы Роуг говорила разумные вещи. Не просто разумные - неудобно разумные. Ему тоже было в целом плевать на людей. Люди вообще редко занимали его мысли дольше, чем на десять секунд. Но то, что они делали друг с другом - своими же руками, под своими же флагами, по своим же подписям, - вызывало даже у него, короткое, неприятное ощущение где-то в районе ядра. Такое не пожелаешь и врагу. А если они не только раздобудут информацию, но и разрушат лабораторию - это уже не просто вылазка. Это баллы. Это веский довод в будущих переговорах с Викторией и её Легионом. Это вес, которым можно прижать к столу.
Он вздохнул.
— Ладно. Твоя взяла.
Роуг победно хмыкнула и уже развернулась, чтобы прикинуть, куда именно лепить заряд.
— Но устанавливать взрывчатку буду я. — добавил Проул.
— Это ещё почему? — возмутилась Роуг, прижимая бомбу к груди, как младенца. — Я её взяла, мне и устанавливать! Я, между прочим, единственная из нас, кто вообще подумал о том, что нам нужна бомба! Ты пришёл сюда со сканером, который сдох, и с планом без двери. А я пришла с решением!
— Тебе напомнить, что произошло в прошлый раз, когда ты ставила взрывчатку? — спросил Проул.
Он сложил руки за спиной и чуть наклонил голову. И вот теперь он откровенно, неторопливо, с настоящим удовольствием наслаждался зрелищем: как её самодовольная поза треснула, как индикаторы на её щеке коротко полыхнули и как она - впервые за весь вечер - покраснела. По-кибертронски, едва заметно, но покраснела.
— Повезло, что Бластер решил не докладывать Прайму о твоём «сюрпризе». — продолжил он ровным голосом. — А всего лишь избил тебя до полусмерти. Причём, если я не ошибаюсь, не один раз, а в три подхода. С перерывом. Чтобы ты успела подумать между ними.
— Эй! Я всего лишь хотела устроить праздник! — сказала Роуг, оправдываясь, но голос у неё уже намного сдал. — Подумаешь, перепутала пару проводов. Ну и что, что склад взлетел на воздух. Ну и что, что там были запасы энергона. Никто же не погиб.... почти.
Проул смотрел на неё. Молча. Очень выразительно.
Роуг выдержала его взгляд. Потом ещё раз. Потом ещё чуть-чуть. А потом со вздохом, от которого, казалось, дрогнула вода вокруг, протянула ему бомбу.
— Вот и умница. — сказал Проул, забирая заряд.
Опустившись на одно колено, Проул упёрся ладонью в холодный металл панели и наклонился к заряду так близко, что едва не касался его шлемом. Вода здесь, у самого дна, была густой, тяжёлой, будто разведённой мутью, и свет от прожекторов на опорах доходил до них мятым, усталым, - но Проулу этого хватало. Он видел всё, что ему было нужно: четыре точки крепления, две линии детонации, один зелёный индикатор, дрожащий на корпусе, как сердце в ладони.
— Так. — пробормотал он себе под нос, не обращаясь ни к кому. — Магнитный захват… здесь. Обратный отвод… здесь. Мощность - пять процентов. Не больше. Нам не нужна дыра до самого центра - нам нужна дверь. Аккуратная, ровная, с ровными краями. Порядок превыше всего, даже когда ты взрываешь.
За его спиной раздался короткий, сдавленный выдох. Проул не обернулся - он уже знал, что это за выдох, знал наизусть. Так Роуг выдыхала, когда проигрывала спор и была обязана это признать, но не собиралась делать это достойно.
Роуг стояла в паре метров позади, привалившись плечом к опорной ферме тюрьмы, и демонстративно скрестила руки на груди. От стали тянуло слабым током - она чувствовала его через броню, но почти не замечала. Гораздо сильнее её раздражало другое. Не холод. Не давление. А то, что она - Роуг, единственная из них двоих, кто вообще додумался взять с собой бомбу, - сейчас стояла и смотрела, как кто-то другой копается в её собственном заряде.
«Один пункт из ста семидесяти четырёх». передразнила она его про себя. «Обход дронов, обход мин, температура воды… а дверь - забыл. Зубрила. Гениальный, идеальный, безупречный зубрила, который семь часов подряд может рассказывать мне про коэффициент солёности, но не подумал о том, что нам вообще-то придётся как-то войти внутрь. Пф».
Она отвернулась и стала смотреть в темноту.
Вокруг них было очень тихо. Не просто тихо - глухо. Средиземное море на глубине семидесяти метров вообще не отличается болтливостью: здесь нет криков чаек, нет шипения пены, нет ничего, кроме ровного, давящего гула собственного ядра. Но сейчас Роуг всё равно показалось, что стало тише, чем должно быть. И это её зацепило. Не испугало - Роуг вообще редко пугалась, - но зацепило, как зацепляет неровный край на броне. Она даже не сразу поняла, что именно изменилось.
Именно тогда она почувствовала это снова. То самое, что мучило её всю дорогу сюда, что заставило её ещё на подходе к тюрьме задуматься о том, что у неё нет глаз на затылке. Взгляд. Прямой, холодный, чужой взгляд, который шёл к ней со всех сторон сразу и ниоткуда. Он не мигал. Он не двигался. Он просто был - и от него по броне полз тонкий, липкий холодок.
Роуг чуть подобралась. Потом прислушалась к себе - и недоверчиво хмыкнула. Ну конечно. Ей просто мерещится. Семьдесят метров глубины, две тысячи тонн воды над головой, три часа без единого звука живого существа.
Она почти поверила в это. Почти. Оставалось только уточнить у напарника одну мелочь.
— Эй, Проул? — окликнула она его. Голос у неё вышел ровным, спокойным, без единой нотки паники, - но пониженным на четверть тона, и Проул, если бы он был нормальным, обязательно бы это заметил. Он не был нормальным. Он был зубрилой. — Проул, ты меня слышишь?
— Я занят, Роуг! — прошипел он сквозь зубы, не отрываясь от заряда. Пальцы его уверенно скользнули по корпусу бомбы, разворачивая её самой широкой, самой упругой стороной к панели. — Не отвлекай, пожалуйста. У меня в руках заряд, способный снести половину этой опоры. Одна ошибка - и мы взлетим на воздух. Вместе с тюрьмой. Вместе с нашим планом и, что самое обидное, вместе с твоей бомбой. — последнее он подчеркнул чуть-чуть, самую малость, но достаточно.
Роуг даже не отреагировала на шпильку. Это его уже должно было насторожить.
— Скажи, — спросила она ровно, — ты ведь изучал местную фауну? Перед тем, как строить маршрут? Ты же у нас всегда изучаешь. Всё подряд. Пункт за пунктом.
Вопрос был настолько неожиданным, неуместным и абсолютно не в тему, что Проул замер.
Он замер не потому, что не знал ответа - ответ очевидно лежал у него в ядре, красиво разложенный по полочкам, с подписанными схемами и отметками в глубинах от шестидесяти до ста метров. Он замер потому, что интонация, которой этот вопрос был задан, шла вразрез с самим вопросом. Роуг спрашивала о рыбах так, как спрашивают о живой мине у самых ног. И только теперь, вместе с её голосом, до него дошло это ощущение - то самое, липкое, чужое, знакомое. Кто-то смотрел на него со спины. Смотрел очень внимательно, очень долго, очень терпеливо. И, судя по всему, смотрел уже какое-то время.
— Ну, изучал. — ответил Проул автоматически, не поворачивая головы. Он уже начал медленно, крошечными микродвижениями, подбирать под себя ноги, готовясь к прыжку. — Это был пункт с двадцать седьмого по тридцать первый, если хочешь знать. Я тебе рассказывал.
— Рассказывал. — согласилась Роуг. Голос её стал ещё ровнее, что не предвещало ничего хорошего. — А среди изученного, случайно… не было штуки размером с Вулканикуса?
— Ты…
— С щупальцами, — продолжила Роуг, и Проул услышал, как за его спиной металл задел металл, - как она опускает руки в боевую стойку, — с огромными зубами, с многочисленными глазами, — теперь металл задел металл громче, — и с пастью, куда мы вдвоём легко поместимся. Вот такая штука. Она где-нибудь у тебя в списке была?
Проул замер ещё раз. На этот раз уже совсем не от удивления.
— Неа. — сказал он после короткой паузы, ровно и тихо, и его собственный голос в этой глухой воде показался ему чужим. — Такого у меня в списке не было. Ты описываешь что-то похожее на мифического кракена, а это, во-первых, вымысел, во-вторых, легенда, а в-третьих…
Он больше не стал дожидаться «в-четвёртых».
Проул развернулся на месте одним резким, текучим движением, и его оптика расширилась, и ядро на секунду сбилось с ритма.
В десяти метрах от них, чуть выше по склону дна, в мутной полутьме - там, где ещё пять минут назад не было ничего, кроме песка, камней и старого, поросшего ракушками обломка бетона, - стояло нечто.
Оно было огромным. Оно было настолько огромным, что с такого расстояния Проул не мог разглядеть его целиком; взгляд сам цеплялся за детали, не желая собирать их в единую картину. Длинные, толстые, блестящие щупальца расходились от массивной, бугристой, будто обтянутой мокрым кабелем туши веером - и едва заметно, лениво покачивались в воде, как водоросли на течении. По всей поверхности этого тела ползли, шевелились, открывались и закрывались десятки блестящих глаз - не два, не десять, - и каждый смотрел по-своему: один куда-то в сторону, другой прямо в них, третий вверх, четвёртый вообще никуда. Но при этом Проул был абсолютно уверен, что видят его все. Разом. И эта пасть - раскрытая, багровая, окаймлённая кольцами острых, будто косая заточка, зубов, - она действительно была такой, что двое бота, поставленные друг на друга, могли бы в ней застрять.
— О Праймус. — выдохнул Проул. — Что это за штука?
Он произнёс это очень тихо. Но тварь услышала.
Она услышала, а потом заревела - вернее, не заревела, а как-то выгнулась всем своим телом и вытолкнула из себя низкий, долгий, нечеловеческий звук, от которого вода пошла резкими, короткими волнами и по бетону тюрьмы прошла тонкая, почти незаметная дрожь. И тут же - без паузы, без замаха - щупальца рванули вперёд.
Первое ударило туда, где секунду назад стоял Проул. Второе врезалось в опоре, по которой он работал, оставив на ней глубокую, ровную борозду. Третье метнулось к Роуг - и не достало её на какую-то жалкую, обидно близкую дистанцию, потому что она уже отскочила в сторону и вниз, гибко, как всегда, оттолкнувшись от опоры и уйдя под угол атаки.
— О! — воскликнула она, приземляясь на дно в облаке мути и уже поднимая бластеры. На её лице не было ни страха, ни удивления - только чистая, яркая, почти детская радость. — Ну наконец-то! Хоть какое-то веселье! Я уже думала, что мы тут двадцать минут будем смотреть, как ты ковыряешься в моей бомбе! Я чуть не уснула, зубрила! Я, между прочим, на такое не подписывалась!
Она вскинула оба бластера и открыла огонь - короткими, точными, экономными очередями, как её учили когда-то, очень давно, те, кто учить её вообще не собирались.
Твари было плевать.
Проул видел это отчётливо: каждый заряд входил в её тело, вскипал на поверхности маленьким белым облачком - и растворялся. Без реакции. Без боли. Даже без раздражения. Щупальца не дёрнулись, глаза не зажмурились. Существо просто продолжало двигаться, плавно, лениво, уверенно, как движется то, что заведомо может себе позволить не торопиться.
— Оно не чувствует выстрелов! — крикнул Проул, отскакивая в сторону от нового щупальца, которое прошло у него над головой так близко, что оставило на шлеме влажный след. — Роуг, не расходуй энергию! Толку ноль!
— А что я должна делать, по-твоему?! — огрызнулась она, уходя в перекат. — Петь или может, ты хочешь, чтобы я начала танцевать?!
— Возможно. — ответил Проул. И, несмотря на всю абсурдность ситуации, это не было шуткой. Он уже просчитывал. Он не мог не просчитывать, это было сильнее него, это было выковано в нём куда глубже любого обучения. Пока Роуг металась по дну, отводя на себя щупальца, он пятился, уходил в тень опоры, не отрывая оптики от твари, и в голове его один за другим, аккуратно и быстро, складывались кусочки. Размер. Количество глаз. Щупальца. Манера двигаться. Реакция на выстрелы. И главное - тот холодный, изучающий взгляд, который он чувствовал на себе весь последний час.
Он сложил детали и получил ответ. Простой, неприятный и до ужаса логичный.
«Искусственно». подумал Проул, глядя, как тварь заносит сразу два щупальца и бьёт ими по пустой воде, где Роуг была мгновение назад. «Выведено. Собрано. Сшито из кусков, которые природе вообще не полагалось склеивать. В файлах Амбреллы это называют «Б.О.О.» Рэтчет назвал бы это грубой самоделкой. Но факт остаётся. Эта штука - здешняя. И она тут не для красоты. Похоже, это страж. На случай, если мины и дроны кто-то сможет обойти. На случай, если кто-то, вроде нас, дойдёт до стены. Она - последняя линия. Значит, где-то рядом - вход. Раз есть страж, значит, есть что охранять».
Эта мысль одновременно успокоила его и разозлила. Успокоила - потому что означала, что они на верном пути, что дверь где-то рядом, буквально в шаге, и они шли к ней правильно. Разозлила - потому что на верном пути их, оказывается, никто не собирался пропускать.
И в этот момент тварь изменила тактику.
Без замаха, без предупреждения, без единого признака, по которому такое можно было бы предсказать, она резко изогнулась, широко распахнула пасть - и выплюнула залп игл. Плотный, веерный, быстрый. Длинные, тёмные, тонкие, покрытые слизью, они шли ровным роем, вращаясь в воде, - и били не в одного из них, а сразу веером, чтобы накрыть и того, и другого, без выбора.
— Ложись! — крикнул Проул.
Он упал сам. Роуг скользнула в сторону и присела за выступ бетона. Иглы прошли над ними, со свистом зарылись в дно, в опору, в старую породу, часть застряла в металле с глухим, коротким скрипом, часть - ушла в песок и застряла, торча, как чёрный ёж.
Роуг осторожно подняла голову. Посмотрела на иглы. Потом на тварь. Потом снова на иглы. И улыбнулась - той самой, наглой, самоуверенной улыбкой, которая - Проул знал это по опыту - обычно означает, что она собирается сделать что-то, за что потом отвечать всё равно придётся им обоим.
— Похоже, эта тварь не такая уж и умная. — произнесла она насмешливо и выпрямилась в полный рост. — Серьёзно? Плеваться иглами? В тех кто пережил Войну на Кибертроне? Это, зубрила, даже обидно. Это всё равно, что бросаться камнями в скалу.
Она подняла бластер, прицелилась - медленно, с удовольствием, смакуя, - и повела ствол к одному из многочисленных глаз чудовища. К тому, что смотрел прямо на них. К тому, что явно, совершенно очевидно был самым важным из всех.
— Сейчас я тебе этот глазок-то выключу. — сказала она почти ласково. — А потом займусь остальными. По очереди. У тебя их много. Мне хватит на весь день.
Палец сжался на спуске.
И в этот момент тварь сделала то, чего она не делала до этого ни разу.
Она поплыла. Не бросилась, не прыгнула, не выкинула щупальце. Она просто начала медленно, плавно, уверенно погружаться обратно в темноту, из которой вышла, - складывая щупальца, втягивая их под себя, поворачиваясь той частью тела, где глаз не было, к ним. Уходила. Спокойно, будто закончив свою работу. Будто сделала то, зачем приходила.
— Эй! — крикнула Роуг, и её голос впервые за всю сцену дрогнул не от страха, а от оскорбления. — Эй, ты куда?! Я ещё даже не разогрелась! Ты не можешь просто взять и уплыть! Это невежливо! Я тебе тут целую программу подготовила! А ну вернись! Ну! Стой!
Тварь не обернулась.
Роуг опустила бластер. Хмыкнула. Потом посмотрела на Проула - и уже хотела сказать что-то ещё, что-то едкое, что-то про то, что даже чудовища предпочли уйти, чтобы не слушать её напарника. Но Проул не смотрел ни на тварь, ни на неё.
Он смотрел на бомбу.
И лицо у него было такое, какого Роуг не видела у него даже в самые трудные дни. Абсолютно, совершенно, идеально ровное, спокойное. И именно поэтому - абсолютно, совершенно, непоправимо плохое.
Роуг проследила за его взглядом.
Она услышала прежде, чем поняла. Тонкий, ровный, до ужаса знакомый писк - писк таймера, - который шёл от панели, от их заряда, от той самой бомбы, которую Проул сам, своими руками, три минуты назад аккуратно прилепил к стене на мощность пять процентов. Писк был тем самым. И он был не один. Он был в два слоя - а это значило, что включилось не только время, но и вторая, куда более неприятная функция.
Проул наклонился и прочитал то, что писалось на мёртвом индикаторе бомбы, оставленной в стене.
«Таймер: активен. Обратный отсчёт пошёл. Мощность: сто процентов».
Он поднял глаза на Роуг. Роуг посмотрела вниз, на дно у своих ног, - и увидела среди прочих игл ту самую, единственную, что вошла точно в корпус заряда. Тёмная, покрытая слизью, длинная. Она торчала из бомбы, как осколок умной, чужой, злорадной мысли.
Роуг открыла рот.
Помолчала.
Закрыла.
Потом посмотрела куда-то в сторону, в темноту, куда уплыла тварь, - туда, где она только что исчезла, забрав с собой свою медлительность, свои щупальца, свои глаза и всю свою видимую глупость, - и очень тихо, почти шёпотом, сказала: — Ой.
Проул молчал. Он стоял, глядя на горящий ровным зелёным светом индикатор, слушая писк, который шёл теперь не с панели, а откуда-то из самой стены, откуда-то из-под его собственных рук, - и в его ядре, очень медленно, очень холодно, очень отчётливо, складывалось первое за весь вечер простое, честное, небытовое осознание.
Сто процентов мощности. На этой глубине. В этой точке. У этой стены. Через несколько минут у них будет не дверь. У них будет дыра, в которую утечёт весь этот бетон, вся эта вода и весь этот вечер. А заодно - и они сами.
— ВАЛИМ!!! — воскликнула Роуг, и это «валим» прозвучало в воде не как слово, а как команда, вырубленная в камне: так кричат не тогда, когда предлагают побежать, а тогда, когда решение уже принято и осталось только исполнить его вслух.
Она не стала оборачиваться на индикатор. Не стала смотреть ни на писк, ни на зелёный отсчёт, ни на тонкую струйку пузырьков, что уже потянулась от корпуса заряда к поверхности. Роуг просто выпрямилась в полный рост, встряхнула плечами, как это делают перед дракой или очень длинной дорогой, - и трансформировалась.
Тяжёлый металл пошёл рябью, перетёк, сложился в знакомые, хищные, приземистые линии; колёса встали на дно, подняв короткое облако мути, двигатель схватил с первого оборота, и по дну прокатился низкий, злой, требовательный рёв. Спорткар развернулся на месте, пнул воду двумя струями из-под колёс - и покатил в сторону чудовища. Не от него. К нему.
Проул на секунду обмер.
Не от страха. Проул не боялся смерти - он боялся неправильных решений, а смерть в этом списке стояла примерно на четвёртом месте, после ошибок в расчётах, потери данных и того позора, который он испытает, если Роуг снова окажется права. Но сейчас, глядя вслед уходящей в темноту машине, он почувствовал, как где-то в самой глубине его процессора включается тот самый участок, который отвечает за смирение.
Он не стал просчитывать радиус взрыва. Не стал прикидывать, сколько у них времени - тридцать секунд, сорок, минута, - и как далеко нужно уйти, чтобы оказаться за пределами ударной волны. Он даже не стал проверять, работает ли аварийный протокол. Он просто трансформировался в мотоцикл - плавно, чисто, как всегда, - выжал сцепление и помчался за напарницей.
— Мы не успеем! — крикнул Проул по связи, и связь, к его удивлению, ответила ему глухим, искажённым, почти издевательским треском. — Нужно вызвать Земной мост! Роуг, нам нужно вызвать портал…
— Нет. — перебила Роуг, и в её голосе было ровно столько спокойствия, сколько нужно, чтобы Проул напрягся ещё сильнее. — Если мы вызовем мост, то о нашей самодеятельности узнает Кап и тогда нам пиздец. Но не переживай, у меня есть план.
Проул чуть было не врезался в скалу.
Не потому, что она сказала что-то страшное. А потому, что он точно знал этот тон. Этот тон - ровный, лёгкий, чуть ли не мурлыкающий - Роуг включала только в двух случаях: когда она проигрывала в спаринге и когда собиралась предложить что-то, за что расплачиваться в итоге придётся ему. Интуиция, выкованная в тысяче совместных вылазок, в один голос сообщила Проулу простую и ясную истину: сейчас она предложит что-то невероятно, невообразимо, катастрофически тупое.
— Знаешь, — сказал Проул, выравнивая курс и стараясь говорить спокойно, — давай просто примем смерть достойно.
— Что?
— Достойно, Роуг. Стоя. С поднятой оптикой. Мы можем развернуться, отойти к стене, встать рядом и встретить её как положено. Это займёт у нас десять секунд, и остаток времени мы потратим на что-то осмысленное. На составление отчёта, например. На то, чтобы оставить после себя хоть какие-то данные о том, что здесь произошло. На то, чтобы…
— Да расслабься ты. — сказала Роуг, и в её голосе отчётливо, как удар в рикошете, прозвучало удовольствие. — Пункт сто семьдесят пятый: не спорь с напарником, у которого есть идея. Всё. Принято. Следуй за мной.
— Это не сто семьдесят пятый! — крикнул Проул. — Этого вообще нет в моём списка! Роуг! Это не…
Он не договорил.
Роуг включила форсаж.
Двигатель её сорвался на вой, из-под колёс ударили два длинных, белых столба воды, и спорткар буквально выстрелил вперёд, в темноту, туда, где медленно, лениво, уверенно уходила вглубь огромная, бугристая, многоглазая тень. Проул смотрел на неё примерно половину секунды. Потом - потому что все его возражения разбивались о этот тон, эту скорость и эту манеру принимать решения, - он выдохнул, склонил голову и сказал себе, что отдаёт свою судьбу в руки судьбы.
Он ненавидел этот приём. Он всю жизнь объяснял Роуг, что судьба - это не аргумент, что вероятность - это не характер, что если не можешь спланировать исход, то нужно как минимум рассчитать отходные пути. Но у него не было ни времени, ни альтернатив. Только напарница, которая уже неслась куда-то прямо в пасть ужаса.
Он повернул руль и пошёл следом.
Спустя несколько секунд они догнали чудовище.
Оно, словно почувствовав, что от него не отвязались, снова начало разворачиваться - медленно, тяжело, будто огромный корабль в узком порту. Щупальца поднялись, тело накренилось, из темноты выплыла громадная, обтянутая мокрым кабелем туша, и десятки блестящих глаз разом, синхронно, нашли их в мутной воде. Пасть открылась. Распахнулась широко, нагло, без всякого замаха, - и оттуда снова ударил залп игл. Плотный, веерный, вращающийся, злой.
Роуг ушла вбок. Плавно, почти небрежно, будто уворачивалась от брошенного в неё комка бумаги, - пролетела под самой нижней иглой, оставив её врезаться в скалу у себя за кормой, и выровнялась. Проул ушёл вверх. Резко, с подъёмом по дну, с коротким контактом обоих колёс о камень, - так, что одна игла, самая длинная, прошла у него между передним колесом и корпусом, и он почувствовал её слизь на обшивке.
— Роуг! — крикнул он по связи, потому что в голове у него наконец сложилась картина того, что она собирается сделать, и картина была ужасна. — Роуг, ты что, собираешься…
— ВНУТРЬ! — заорала Роуг, счастливо и совершенно нагло. — Пункт сто семьдесят шестой! Я его только что придумала! Если тебя хотят съесть - не мешай!
— Это не пункт! Это самоубийство! Это, если хочешь знать, форма изощрённого самоубийства с элементами…
— ТРИ!
— Чего?! Что «три»?!
— ДВА!
— Роуг!
— ОДИН!
И они въехали.
Прямо в пасть. Прямо в эту багровую, окаймлённую кольцами острых, будто косая заточка, зубов бездну. Роуг вошла первой - ровно, точно, в самое горло, туда, где зубов было меньше всего. Проул вошёл вторым, секундой позже, и в этот момент ему показалось, что мир вокруг него схлопнулся: свет исчез, звук исчез, горизонт исчез, всё, что осталось, - это сырая, тёмная, тесная и мокро, омерзительно живая труба, в которую он, в общем-то, по собственной воле, на полном ходу, заехал.
Тварь от неожиданности чуть было не подавилась.
Она дрогнула. Она дёрнулась. Она издала было тот самый низкий, горловой, нечеловеческий звук, которым раньше только пугала, - но теперь этот звук вышел сдавленным, будто у неё и в самом деле застряло что-то поперёк. Щупальца хлестнули вокруг, подняли целое облако мути. Глаза её на секунду заметались вразнобой, не в силах сойтись в единый взгляд. Но потом, справившись, существо медленно, уверенно, с достоинством раненого зверя, который не желает показывать слабость, повернулось и поплыло прочь.
Внутри чудовища было темно, тесно и до тошноты тепло.
Роуг, потеряв скорость, выровнялась, замедлилась, сбавила ход до минимума и наконец остановилась - просто остановилась, на нейтрали, в этой живой трубе, которая мягко и ритмично сжималась и разжималась вокруг них. Потом, отдышавшись, трансформировалась. Два узких, тусклых пучка света упали на тёмные, влажные, покрытые слизью стенки. Стенки ответили им лёгким, неприятным блеском.
— Ну вот. — сказала Роуг, и голос её звучал в замкнутом пространстве глухо, объёмно, с эхом. — Пункт сто семьдесят шестой. Подтверждён. Утверждён. Принят к использованию. И, заметь, отлично сработал.
— Ты сейчас серьёзно, — ответил Проул, остановившись на пару метров позади неё и также принял форму робота, — предлагаешь поговорить о пунктах моего списка, которые ты придумала минуту назад, пока мы находимся внутри живого существа?
— А почему нет? — сказала Роуг, пожав плечами. — Времени у нас теперь вагон. Снаружи-то мы уже не нужны. Мы внутри. Мы, так сказать, в безопасности.
— В безопасности.
— Ну да.
— В безопасности. — повторил Проул медленно, ровно, с той интонацией, которую хранил специально для её самых невероятных заявлений. — Ты понимаешь, что ты сейчас назвала «безопасностью»? Мы сидим в желудке - нет, прости, это наверняка пищевод или что-то в этом духе - у существа, выведенного для того, чтобы убивать. У нас нет связи. У нас нет выхода. У нас нет данных о его физиологии. И знаешь, что самое неприятное?
— Что?
— Что я не могу не думать о том, что сейчас произошло с тюрьмой.
Роуг помолчала. Глаза её на секунду погасли - она мигнула, проверяя системы, - потом снова зажглись.
— Кабум? — спросила она равнодушно.
— Да Роуг. Кабум. — согласился Проул. — Сто процентов мощности, около двадцати секунд обратного отсчёта, бетон толщиной, я предполагаю, метров пять-шесть, вода под давлением семь атмосфер. Это, Роуг, не «Кабум». Это была не дверь. Это был пролом. Полноценный, широкий, глубокий пролом, в который сейчас, за неимением лучшего слова, утекает вся история этой тюрьмы, вместе с её системами, её протоколами. Если за стеной был коридор - он больше не коридор.
— Ну и пусть. — сказала Роуг. — Все равно мы бы туда не попали. Ты сам видел эту тварь: она бы нас не пустила. Это страж, зубрила. Я, в отличие от тебя, не составляю списки, но я вижу, когда что-то охраняют.
— Именно об этом я и говорю! — воскликнул Проул, и его голос в тесной трубе прозвучал громче, чем он рассчитывал. — Страж. Значит, за стеной было что-то, что имело смысл охранять. Значит, наша цель - данные, архивы, что угодно - было там. За этой стеной. По ту сторону того, что мы только что взорвали. Мы не забрали это. Мы не сфотографировали это. Мы не сохранили это. Мы вообще ничего не сделали, кроме того, что устроили подводный взрыв и уехали в чужой желудок.
— Ну, значит, вернёмся.
— Куда вернёмся? — Проул даже поперхнулся. — Роуг, там всё разрушено. Там обвал. Там сейчас, если повезёт, обломки. Если не повезёт - и обломков нет, потому что эту опору просто смело. Одну из них я лично только что укоротил на приличную долю.
— На четырех. — поправила Роуг.
— Что?
— На четырех опорах. Ты сам говорил. Пункт сто тридцать шестой. «Тюрьма стоит на четырёх несущих опорах, расстояние между ними - двести метров, каждая рассчитана на отдельную нагрузку». Ты не укоротил тюрьму. Ты укоротил одну из четырёх опор. И тюрьма, если хочешь знать моё мнение, устоит.
Проул замолчал.
Он не хотел признавать, что она права. Он вообще не хотел ничего признавать в этот вечер. Но она действительно повторила его собственный пункт, и повторила его точно, почти дословно, - а это означало, что она, во-первых, слушала его тогда, весь тот длинный, нудный, многочасовой рассказ, а во-вторых, запомнила. Это было настолько неожиданно, что Проул потерял мысль.
— Ты слушала. — сказал он.
— Я всегда слушаю. — отозвалась Роуг. — Просто не всегда соглашаюсь.
Тишина, которая наступила после этого, была особенной. Не глухой, как в воде. Не злой. Просто тихой. Они сидели в темноте, внутри огромного, медленно плывущего куда-то в неизвестность существа; стенки его мягко, ритмично двигались, обтекая их корпуса, и от этого движения было нечто почти убаюкивающее, если, конечно, заранее не знать, чем обычно заканчивается пребывание в таких местах. Роуг, судя по звукам, проверяла боезапас. Проул взял сканер и попробовал прощупать стенки снаружи - понять, куда их несут, на какой глубине они теперь, что за порода вокруг.
Сканер не отвечал. Слишком плотная, слишком живая, слишком чужая плоть вокруг. Сплошное, мокрое, тянущееся ничто.
— Странно. — проговорил Проул, больше для себя, чем для неё. — Оно не переваривает нас. Не сжимает. Не пытается… ну, я не знаю, сделать что-нибудь.
— Оно нас несёт. — сказала Роуг.
— Несёт.
— Я слышу течение. Мы двигаемся. Причём ровно. Постоянно. Оно плывёт куда-то. Не поднимается, не опускается. Просто идёт.
Проул прислушался.
Она была права. Где-то за стенками, глухо, через плоть, слышалось ровное, длинное, тягучее движение воды - как будто они находились внутри огромного звукопровода. Ни тряски, ни рывков, ни разворотов. Существо шло по прямой. Спокойно. Деловито. Как будто оно делало это не впервые. Как будто оно знало, куда идёт.
— Роуг. — сказал Проул.
— М?
— Оно нас не съело.
— Ну, мы это уже выяснили.
— Нет, ты не понимаешь. — Проул наконец обернулся к ней, тускло блеснув аварийными огоньками по броне. — Оно нас глотало сознательно. Специально. Ты видела, как оно открывало пасть. Мы влетели внутрь, и оно не сомкнуло зубы, не раздавило нас, не перекусило. Оно даже, если я не ошибаюсь, слегка наклонило голову, чтобы нам было удобнее. Это не хищник, который случайно заглотил добычу. Это контейнер.
— Контейнер?
— Транспорт. Оно перевозит нас.
Роуг очень медленно подняла голову и посмотрела на ближайшую стенку - на её мокрый, тёмный, покрытый каким-то тонким, тягучим блеском изгиб.
— Зубрила. — сказала она тихо.
— Да?
— Мы, похоже, не удрали. Мы, похоже, попались.
— Вот именно. — ответил Проул. — Вот именно, Роуг. Мы не спаслись от взрыва. Мы приняли приглашение. И я, знаешь, сейчас почти уверен, что кто-то очень внимательный и очень терпеливый сидит где-то в темноте, наблюдает за одним конкретным индикатором на одном конкретном экране и ждёт, куда мы приедем.
— Тогда... нам нужно выбираться отсюда. — сказала Роуг и с хищным предвкушением промурлыкала — Устроим ему несварение.
***
— Виктория, к вам направляется отряд охраны. — с лёгким беспокойством заявил Фарброс. На глазной имплант девушки было выведено изображение с камеры, где пять сотрудников «Тайгер», вооружённых шоковыми дубинками, шли по коридору в сторону диспетчерской. Их шаги отдавались в металлических стенах размеренным, тяжёлым стуком, а лица под прозрачными забралами шлемов не выражали ровным счётом ничего.
— Похоже, они наконец-то поняли, что я здесь работаю «неофициально». — ответила Виктория по встроенному в шею комлинку, чтобы Клэр не услышала её, и с лёгкой усмешкой поправила юбку. Однако в глазах, тускло мерцавших красным, читалась отнюдь не тревога - там была самая настоящая жажда насилия. — Надеюсь, мой новый костюм готов? А то я, знаешь ли, не в настроении разговаривать.
— Он ждёт тебя в кладовой номер семь. — сказал Фарброс и, помолчав, с ухмылкой произнёс: — По словам Кейда, если твоя прошлая броня была аналогом вертолёта, то новая - это полноценный танк.
— И я с удовольствием его опробую. — сказала Виктория и, встав с кресла, подошла к Клэр. — Клэр, нам надо уходить. Прямо сейчас.
— Что? — спросила девушка, отвернувшись от экрана, и посмотрела на подругу в недоумении. — О чём ты, Джилл? До конца смены ещё десять минут. Я не хочу лишиться премии. И вообще, у меня тут ещё три отчёта незакрытых.
— Забудь про отчёты. И про премию тоже забудь.
— Да что происходит-то? Ты вся напряжённая, как… — Клэр не успела договорить. Внезапно пол начал ходить ходуном. Загудели крепления, с потолка посыпалась мелкая серая пыль, а мониторы на пульте управления синхронно мигнули и погасли.
— ОСТОРОЖНО! — воскликнула Виктория, вытаскивая подругу из кресла, на которое через секунду с грохотом обрушилось оборудование. Отойдя в центр помещения, девушка крепко прижала к себе паникующую Клэр. Всё оборудование попадало на пол, разлетаясь вдребезги, но, к счастью, не задело девушек.
Тряска продолжалась где-то минуту и наконец прекратилась. Через секунду зазвучала тревога - низкий, гудящий вой, прорезающий каждый коридор тюрьмы.
— Что… что это было? — тихо произнесла шокированная Клэр, продолжая обнимать Джилл. Её пальцы вцепились в ткань куртки подруги так, что побелели костяшки.
— Фарброс, что, чёрт возьми, случилось? — спросила по комлинку удивлённая Виктория, оглядывая разгромленную диспетчерскую.
— Подводный взрыв. — ответил ИИ, и, судя по тону, он тоже был удивлён, а это, надо признать, случалось с ним нечасто. — Одна из стен подводной лаборатории полностью уничтожена. Там располагался реактор, питающий весь лабораторный комплекс, и сейчас его заливает тоннами воды.
— Отлично, просто отлично. — мрачно усмехнулась Виктория. — Так, готовь телепорт. Я выведу Клэр отсюда.
— Телепорт готов, но учти: охрана бежит к вам. Не тяни.
— Уяснила. — приказала Виктория, и, отпустив Клэр, повернулась к ней. — Так, Клэр, нам нужно уходить отсюда, и срочно. Держись за мной и не отставай ни на шаг.
— Хорошо… — сказала девушка, слегка трясясь. — Хорошо, только…
Но не успели девушка закончить, как дверь с шипением открыли - на пороге стоял отряд охраны, перекрыв единственный выход.
— О, слава богу, пришла помощь! — выдохнула Клэр, шагнув было им навстречу.
— Джилл Валентаин, Клэр Рэдфилд, вы должны пройти с нами. — произнёс сурово один из охранников, и его дубинка слегка заискрилась в свете аварийной лампы. — Немедленно. И без глупостей.
— Разумеется, офицер. — сказала Виктория облегчённым тоном, и в этом тоне было столько искренней, почти детской признательности, что Клэр поверила: всё действительно закончилось. Девушка-киборг сделала шаг вперёд, потом ещё один, чуть склонив голову набок - так, как это делают, когда хотят показать, что готовы подчиниться. Офицер конвоя уже начал опускать оружие. Он даже успел улыбнуться - коротко, по-хозяйски, как человек, привыкший, что мир наконец-то встал на своё место.
А потом рука Виктории метнулась вперёд.
Дубинка вылетела из руки охранника так быстро, что воздух вокруг неё завизжал и вошла офицеру прямо в переносицу. Раздался сухой, отвратительный хруст, потом влажный треск ломающегося композита, и металлический наконечник пробил шлем насквозь, выйдя с обратной стороны коротким, окровавленным штырём. Офицер ещё пару мгновений стоял прямо, будто не понял, что уже мёртв. Затем его колени подкосились, и тело грузно осело на пол, загремев разгрузкой по решётчатому настилу.
Никто не успел даже вскрикнуть.
Охрана замерла, глядя на труп - на то, как из-под шлема тонкой струйкой сочится кровь и растекается по серому пластику в тёмное, быстро растущее пятно. Клэр смотрела туда же. В её голове не было ни одной связной мысли, только одна огромная, оглушительная пустота и звон в ушах, будто где-то рядом уронили тонну стекла.
Этих секунд Виктории хватило с лихвой.
Она уже была в движении - низком, стремительном, как хищник, который знает, что добыча загнана. Первого охранника она ударила ребром ладони в шейный стык, в тонкую щель между шлемом и воротником брони. Мужчина обмяк и начал падать вперёд, прямо навстречу девушке, и она без всякого усилия подставила ногу. Стеклянное забрало встретилось с её коленом, лопнуло по всей ширине, и осколки, острые, как бритва, разлетелись в стороны - часть внутрь, в лицо, в глазницу, в череп. Он не издал ни звука.
Трое оставшихся наконец пришли в себя. Один выкрикнул что-то неразборчивое - то ли приказ, то ли ругательство, - и бросились одновременно, с трёх сторон, пытаясь взять киборга в клещи.
Виктория даже не сбавила шаг.
Первый удар прошёл в пустоту - она словно растворилась, качнувшись вбок ровно на столько, сколько нужно. Второй и третий - по тому же пустому месту. Девушка перехватила руку ближайшего охранника за предплечье и вывернула её так, что кость совпала с суставом под невозможным углом. Одновременно, даже не глядя, она впечатала ногу в грудь второго - тот отлетел на два метра и с грохотом врезался спиной в переборку, ловя воздух открытым ртом. Третьего она достала ногой в пах, и броня там, рассчитанная на пулю, а не на точечный удар, треснула с глухим хрустом, точно яичная скорлупа.
И только потом - на всё это ушло, наверное, полсекунды - она сломала руку первому. Сухо, коротко, без злости. Тот закричал - высоко, тонко, по-мальчишески, - и дубинка выпала из его разжавшихся пальцев. Виктория поймала её в воздухе, развернулась и вогнала обладателю треснувшего паха прямиком в грудь. Электрические дуги мгновенно замерли: наконечник вышел через спину.
Не оборачиваясь, она повалила кричащего на пол - просто поставила ему подсечку, и он рухнул навзничь. Второй ещё не успел сползти по стене, когда её пальцы сомкнулись у него на висках. Один короткий, будничный поворот - и хруст. Негромкий, почти домашний, как хруст сустава. Голова охранника осталась смотреть не туда, куда смотрело тело.
Первый пытался подняться, ещё скрёб пальцами по полу, ещё что-то мычал. Джилл подошла, поставила ногу ему на плечо и нанесла удар в шею. Мычание оборвалось.
Тишина обрушилась на диспетчерскую так внезапно, что стало больно ушам.
Пять трупов. Пять. Клэр стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и не могла заставить себя отвести взгляд от расходящихся по полу тёмных луж. В воздухе висел запах озона, горелого пластика и раскалённого металла. Где-то внизу, в глубине комплекса, продолжала гудеть сирена - глухо, будто из-под воды.
Весь бой занял пять секунд.
— Фух, ну это было слишком просто. — сказала Виктория, вытирая несуществующий пот со лба, а затем посмотрела на испуганную девушку. — Клэр…
— Не подходи ко мне!!! — крикнула Клэр, делая шаг назад и спотыкаясь о хлам. — За… зачем ты убила их?! Ты что, с ума сошла?! Они же пришли нам помочь! Они..!
— Клэр, послушай меня. — начала мягко Виктория, подняв руки и не делая ни шага вперёд. — Эти ребята хотели сделать с нами кое-что очень страшное. Поверь мне, то, что они хотели, куда хуже, чем то, что я с ними сделала.
— Что?! О чём ты говоришь? — спросила девушка, и голос её сорвался. — Какое ещё «страшное»? Они охрана! Они просто выполняли приказ!
— Вот именно, они выполняли приказ Стрейнджа и в нём не содержались слова "помочь" или "спасти". — начала Виктория, глядя подруге прямо в глаза. — Каждый день в тюрьму приводят заключённых. Скажи, ты слышала, чтобы хоть кого-то отсюда выпустили? Хоть раз?
— Я… — Клэр замялась, отводя взгляд.
— Ты никогда не задумывалась, куда уводят заключённых? — продолжила она, и её голос стал твёрже. — Или что случается с теми, кто задаёт слишком много вопросов старшему надзирателю? С теми, кто заглядывает в двери, в которые заглядывать не стоит?
— Я… — повторила Клэр неуверенно, отведя взгляд. Она давно подозревала, что в тюрьме происходит что-то страшное, но не хотела в это лезть, справедливо опасаясь за свою жизнь. Слишком много людей исчезало здесь тихо и незаметно, как будто их никогда и не было. — А… откуда ты это знаешь, Джилл? Откуда ты вообще всё это знаешь? Ты ведь работаешь здесь всего неделю.
— Вообще-то… — хмыкнула Виктория, скрестив руки на груди и чуть склонив голову набок, так, чтобы аварийный свет упал на её лицо. — моё имя Рейвен.
Слова упали в тишину диспетчерской, как брошенная в воду гайка. Где-то за стеной всё ещё выла сирена - низко, тягуче, будто сама тюрьма стонала от боли. А здесь, среди опрокинутых кресел, разбитых мониторов и пяти тел в чёрной броне, это имя прозвучало почти неуместно. Слишком спокойно. Слишком обыденно.
Глаза Клэр широко расширились. Она открыла рот, закрыла, снова открыла - и не издала ни звука. В голове не укладывалось.
— Ты… Рейвен?! — воскликнула девушка, наконец, и голос её сорвался на визг. Она отшатнулась ещё на полшага, едва не споткнувшись о раскуроченный пульт. — Ты шутишь? Скажи, что ты шутишь. Ты… та самая Рейвен? Линчевательница? Та, про которую третий месяц без остановки говорят в новостях? Та, за голову которой, если верить слухам, назначили награду, от которой у любого нормального человека крыша поедет?
— Слухи преувеличивают. — пожала плечами Рейвен. — Награда меньше. Ненамного, но меньше.
— Я… я с тобой неделю в одной смене просидела! — Клэр прижала ладонь к груди, будто пыталась удержать сердце на месте. — Мы вместе пили кофе из автомата на третьем уровне! Ты надо мной подшучивала, ты мне помогала закрывать отчёты, когда я засыпала над терминалом! Ты… ты же вообще не умеешь нормально шутить! Как ты можешь быть…
Она не договорила. Просто не нашла слов. Потому что одно дело - читать в новостях о таинственной мстительнице, что вырезает целые банды преступников, и совсем другое - сидеть с ней нос к носу за одним пультом и жаловаться на начальство.
Рейвен не стала ничего объяснять. Она просто кивнула в сторону пола.
— Клэр, я только что на твоих глазах голыми руками убила пятерых подготовленных наёмников. — сказала она серьёзно, указывая на трупы, которые всё ещё дымились под аварийными лампами. Из пробитого шлема одного из них медленно вытекала тёмная лужица и растекалась по решётчатому настилу. — Как думаешь, обычная девушка может такое сделать? Обычная девушка из диспетчерской, которая пьёт кофе из автомата и жалуется на премии?
Клэр посмотрела на тела. Потом на Рейвен. Потом снова на тела. В горле пересохло.
— Нет. — сказала она тихо. И это единственное короткое слово прозвучало куда честнее всех её прежних вопросов.
Она ещё раз вдохнула, собираясь с духом, и задала то, что вертелось у неё на языке с той самой секунды, как первая дубинка вошла в чей-то череп.
— А что ты тут делаешь? — спросила Клэр, и на этот раз её голос был не криком, а почти шёпотом. — Зачем ты вообще пришла сюда? В эту тюрьму? В это болото?
— Хочу призвать к ответу Стрейнджа. — сказала Рейвен. Она произнесла это имя без злобы, ровно, как произносят диагноз. — И тех кто за ним стоит.
С этими словами она протянула руку. Ладонь была обычной - человеческой на вид, с длинными пальцами и парой старых царапин на костяшках. Если не считать того, что сквозь кожу у самого запястья тускло проблёскивала тонкая линия металла.
— Послушай, — сказала Рейвен, — я понимаю, что у тебя полно вопросов. Полно. И я обещаю, что отвечу на них. На все. Но не сейчас. Прямо сейчас охрана хочет наши головы. Поэтому я прошу тебя всего об одном: доверься мне.
Клэр минуту смотрела на протянутую руку. Долгую, бесконечную минуту, в течение которой сирена успела сменить тон дважды, а с потолка снова посыпалась серая пыль, тонкая и едкая, оседая на губах.
Она думала о том, что почти ничего не знает об этой девушке. О том, что та врала ей каждый день, каждую смену, улыбаясь и подливая кофе. О том, что где-то там, за переборками, бегали охранники, и творили нечто совсем уж невообразимое. И о том, что выбора у неё, в общем-то, и не было.
А потом она подумала ещё вот о чём: когда три дня назад один из надзирателей грубо схватил её за руку в столовой, за то что она случайно задела его поднос, именно Джилл встала между ними. Молча. Не говоря ни слова. И надзиратель отступил.
Клэр взяла её руку.
— И что теперь? — спросила она, ожидая ответа.
— А теперь я вытащу тебя отсюда. — произнесла Рейвен.
И к искреннему, ничем не прикрытому шоку Клэр, прямо за её спиной воздух вдруг начал дрожать. Сначала это было похоже на рябь от жара над раскалённым металлом, потом рябь стала плотнее, обрела контур - и в диспетчерской, посреди разрухи, распахнулось нечто. Овальный разрыв в воздухе, синевато-белый по краям, с мельтешащими внутри искрами. Оттуда тянуло прохладой и чем-то ещё - запахом, который Клэр меньше всего ожидала почувствовать в тюрьме. Запахом свежего воздуха.
— Там тебе всё объяснят. — сказала Рейвен.
— Что… — хотела было спросить Клэр, но договорить не успела.
Рейвен шагнула вперёд и толкнула её в портал. Клэр только и успела, что вскрикнуть, инстинктивно зажмуриться и почувствовать, как что-то подхватывает её, мягко, но настойчиво, будто течение. За её спиной разрыв схлопнулся с коротким сухим щелчком, и диспетчерская снова погрузилась в вязкую тишину, нарушаемую лишь сиреной и гулом прибывающей воды.
Кивнув сама себе, Рейвен вышла из диспетчерской.
— Фарброс, отчёт. — бросила она в комлинк, переступая через лужу, в которой отражались красные лампы.
— По всей тюрьме звучит сигнал тревоги. — ответил серьёзно ИИ. — Из-за взрыва охрана приведена в повышенную боевую готовность. Все свободные от вахты смены подняты, блокируются коридоры, перекрываются технические уровни. Могу с уверенностью сказать, что за последние полгода подобного не происходило ни разу.
— Хорошо. Пусть суетятся.
— Сомневаюсь, что это можно назвать словом «хорошо». — сухо заметил Фарброс. — Стрейндж отдал приказ о полной изоляции тюрьмы. Против всех протоколов безопасности, между прочим. Формально - потому что персоналу запрещено покидать свои секторы. Неформально - потому что он не хочет, чтобы кто-то видел, что там сейчас происходит.
— Что насчёт подземной лаборатории? — спросила Рейвен, спокойно идя по коридору. Она не бежала. Бежать было некуда, спешить - незачем. Точнее, спешить было как раз очень даже нужно, но она давно усвоила простую вещь: паника ещё никого не спасала. Коридор под её ногами чуть заметно вздрагивал - где-то глубоко внизу вода находила новые щели.
— По сообщениям охраны, все подопытные вырвались из своих клеток. — ответил Фарброс и, помолчав, мрачно добавил: — Там бойня. Настоящая. Судя по обрывкам переговоров, часть охраны уже не выходит на связь вовсе. Стрейндж стягивает туда все доступные силы, чтобы локализовать очаг. Он даже снял посты с восточного крыла.
— Идиот. — с чувством сказала Рейвен. — Он думает, что это самое страшное, что случится с ним сегодня.
— А это не так?
— Неа. Самое страшное, это я.
Она произнесла это с такой улыбкой, которую сама за собой не любила, - садистской, широкой, неуместной. Впрочем, коридор был пуст, и видеть её было некому.
Кладовая номер семь нашлась в самом конце технической ветки, за поворотом, который не значился ни на одной карте, что раздавали сотрудникам при трудоустройстве. Рейвен остановилась перед тяжёлой дверью, набрала на панели код - длинный, шестнадцатизначный, - и панель мигнула зелёным. Замки щёлкнули один за другим, три раза, с интервалом в полсекунды. Дверь отъехала в сторону с шипением гидравлики.
Рейвен вошла и закрыла её за собой, на замок, с обратной стороны.
Внутри её ждали несколько контейнеров с экипировкой и оружием. Они стояли вдоль стен, тяжёлые, матово-серые, с проштампованными поверху номерами и бирками, часть которых была от руки замазана маркером. Аварийное освещение здесь почти не работало, и всё помещение тонуло в полумраке, прорезаемом одинокой лампой над верстаком.
На верстаке возвышался футляр "Минуано" - тёмный, с продольными рёбрами жёсткости по бокам, на которых тускло играли красные блики. От него веяло чем-то неправильным: не холодом, не жаром, а тяжестью. Такой тяжестью, что воздух рядом с ним казался плотнее.
— Ты выглядишь так, будто хочешь перекреститься. — заметил Фарброс, чей голос шёл теперь не только в комлинк, но и в динамик под потолком кладовой.
— Не мешай. — отозвалась Рейвен.
Она подошла к футляру, положила на него ладонь и на секунду замерла. Где-то внизу, на глубине трёх уровней, что-то снова глухо ухнуло, и по стене кладовой побежала тонкая, почти незаметная трещина. Времени оставалось всё меньше. Но именно сейчас она могла позволить себе ровно один вдох.
Потом крышка футляра с тихим щелчком открылась сама.
— О кстати, я думаю тебе будет интересно это увидеть. — неожиданно произнес ИИ и вывел изображение с камер в восточном секторе.
Тень, ищущая свет. Часть 2.4: Пробуждение Хищника
— Сэр, здесь что-то не так.
Голос Артёма прозвучал в наушниках ровно, почти буднично - так докладывают о разряженной батарее, а не о том, от чего у любого, кто хоть раз был на подобных миссиях, начинают холодеть пальцы. Именно поэтому никто не переспросил. Именно поэтому колонна, шедшая размеренным шагом, сбила ритм: сначала сбросила скорость, потом на секунду замерла, будто огромный зверь принюхался к воздуху, и только после этого двинулась дальше - медленнее, тише, осторожнее.
Отряд шёл по два человека в ряд, и этот порядок уже сам по себе говорил о том, насколько серьёзно они воспринимали это место. Впереди - Артём и Гоуст: один с револьвером на бедре и глазами, которые читали коридор быстрее, чем приборы ночного видения; второй - призрак в маске, с автоматом, прижатым к плечу так привычно, будто оружие было продолжением руки. За ними, чуть отставая на шаг, - командиры: Прайс и Москвин, у которых, казалось, даже спина умела отдавать приказы. Следом связисты - Лизетт с планшетом и Даша с рацией, обе держались рядом, обе молчаливые, обе понимали, что их работа сейчас - не говорить, а слышать. За ними - Аня, Жанна и Соуп, неразговорчивое трио, у каждого из которого за плечами было столько, что о них можно было бы написать не одну книгу, но они бы всё равно её не прочли. И замыкали колонну Олег с пулемётом, напоминающим небольшой станок, и Ульман с дробовиком, который держал так, будто тот был живым существом и нуждался в ласке.
Коридор тянулся вперёд - серый бетон, редкие лампы под потолком, металлические двери, каждая из которых могла скрывать что угодно. Пол под ногами был вымыт до блеска. Слишком чистый пол. Слишком тихий коридор. Слишком всё правильно.
— Поясни. — потребовал Николай, и в этом коротком слове было столько веса, что даже сирена, когда она завоет позже, покажется деликатной. Автомат Москвина с мягким щелчком сошёл с предохранителя - звук, который в тишине прозвучал почти как выстрел.
— Мы прошли уже половину пути до серверной. — ответил Артём, не сбавляя шага, но и не отрывая взгляда от коридора. Пальцы правой руки уже лежали на рукояти револьвера, большой палец медленно поглаживал курок. — Половину. Ни одного поста, ни одного патруля, ни одной камеры, которая бы за нами следила в открытую. Никто не потребовал у нас пропуск. Никто не спросил, кто мы и куда идём. Понимаете, сэр? Не «пропуск оказался не тот» - никто вообще не подошёл.
— Может, у них обед? — предположил Ульман и сам же поморщился от того, как это прозвучало. Он попытался улыбнуться, разрядить обстановку - привычка, которая спасала его куда чаще, чем дробовик, - но улыбка вышла кривой. Дробовик он перехватил поудобнее, и этот жест сказал больше, чем любая шутка.
— У всех сразу? — Жанна оглянулась через плечо, повела стволом вдоль коридора, проверяя простенки между дверями. Голос у неё был ровный, но в нём слышалась та самая холодная расчётливость, которая делала её опасной. — «Тайгер» - это наёмники, а не мальчики на подработке. Они охраняют тюрьму строгого режима, где сидят люди, за которых платят очень, очень много. Здесь каждый пост расписан по минутам. И Стрейндж - не тот начальник, который прощает мелкий косяк. Если бы кто-то из его людей ушёл с поста, он бы узнал об этом раньше, чем этот человек успел дойти до столовой. И тогда мы бы услышали не тишину. Мы бы услышали, как сюда бегут все.
— Значит, они не ушли. — сказал Гоуст. Он не повернул головы, не изменил походки, но его голос - приглушённый маской, глухой, как из-под земли, - заставил всех на секунду напрячься. — Значит, их здесь нет. И это хуже.
— Либо их вывели. — подхватил Соуп, и по тому, как он это сказал, стало ясно: он уже продумал этот вариант. — Либо они ждут. Либо их нет потому, что они здесь не нужны. Не нравится мне ни один из этих вариантов.
— Гас, приём. — произнёс Прайс в микрофон, переключившись на закрытый канал. — Доложи обстановку.
Секунда тишины. Потом в наушниках зашуршало, и голос Гаса - расслабленный, чуть насмешливый, как у человека, который сидит в вертолёте и попивает кофе, - ответил: — Пока всё тихо, командир. Сижу на восточной площадке, как обещал. Только вот знаешь, что мне не нравится? Найтмеры. Двое. Стоят на вышке и смотрят на мою птичку так, будто прикидывают, сколько за неё дадут на металлолом. Я бы даже сказал, с интересом. А я, знаешь ли, не люблю, когда на меня так смотрят. Обычно это заканчивается тем, что кто-то достаёт ракету.
— Будь готов бежать. — коротко бросил Прайс.
— Да я и не собирался сидеть здесь. — фыркнул Гас. — Слушай, а вот и комитет по встрече. Человек восемь, вышли из западного блока, идут в мою сторону. И…
Прайс уже открыл рот, чтобы потребовать продолжения, - как вдруг пол под ногами дрогнул.
Сначала это было почти незаметно: лёгкая вибрация, как будто где-то далеко в глубине бетона проснулся огромный механизм. Через мгновение дрожь усилилась, лампы под потолком замигали, и стены коридора отозвались низким, глухим гулом.
— КАКОГО…?! — воскликнул Олег, и его голос прозвучал на удивление высоко для человека таких размеров. Он вцепился в пулемёт обеими руками, расставив ноги, как будто пытался удержать не только себя, но и пол под собой.
— ДЕРЖИТЕСЬ! — рявкнул Николай, прижавшись плечом к стене и выставив автомат в сторону, откуда они пришли.
Остальные тоже ухватились за что придётся - за простенки, за выступы, за рамы дверей. Кто-то опустился на колено. Лизетт прижала планшет к груди, Даша вцепилась в рацию, как в спасательный круг. Дрожь шла волнами, от пола к потолку, и вместе с ней по бетону полз тревожный, дребезжащий звук. В какой-то момент Артём успел подумать, что это не землетрясение, что такие вещи делают не природой, а руками, и что кто-то очень не хочет, чтобы они дошли до серверной.
И именно в этот момент Гоуст, державший взгляд на дальнем участке коридора, увидел движение.
Из-за угла вывалился солдат «Тайгер» - не вышел, не выскочил, а именно вывалился, потеряв равновесие, заваливаясь на бок, с автоматом руках. Он явно не ожидал, что тряска прекратится так резко, и это его погубило.
— Контакт, двенадцать часов! — крикнул Гоуст, и его голос прозвучал не громко, а страшно - как приговор.
Он вскинул автомат и выстрелил. Наёмник даже не успел понять, что произошло: пули прошли по груди и шее, и он опрокинулся на спину, выронив оружие.
Тряска оборвалась так же внезапно, как и началась. На секунду в коридоре повисла звенящая тишина - а потом её разорвала сирена.
Вой поднялся под потолком, низкий и протяжный, тот самый, который в подобных местах означает не «тревога», а «нашли». И почти сразу же из-за угла, откуда вывалился убитый солдат, ударили выстрелы. Не один, не два - плотный, злой огонь, который заставил всех вжаться в стены.
— В укрытие! — приказал Прайс, падая на колено и выдёргивая из разгрузки гранату. — Флешка!
Он бросил её вперёд, в сторону угла, и светошумовая, крутясь, поехала по бетону. Артём и Гоуст успели укрыться за выступами дверей и затемнить забрала шлемов - привычка, отработанная до автоматизма. Взрыв ударил светом и звуком, и в этом хаосе оба одновременно вышли из-за укрытий и открыли огонь. Прайс, прикрывая их, бил короткими очередями поверх их голов, отсекая наёмников, которые пытались перегруппироваться.
— Первого взял! — крикнул Артём, посылая револьверную пулю в плечо наёмнику, попытавшемуся подняться.
— Не расслабляйся. — отрезал Гоуст, меняя магазин одним отработанным движением. — Их больше, чем ты видишь.
Москвин и Жанна, не сговариваясь, двинулись вдоль правой стены, проверяя комнаты - дверь, ещё дверь, пустая, пустая, оружие на изготовку, взгляд в каждый угол. Ульман и Аня работали по левой стороне, и работали слаженно: Ульман выбивал дверь плечом, Аня заглядывала первой, коротко и безжалостно.
— Познакомьтесь с моим большим другом! — гаркнул Ульман, всаживая заряд дроби в дверной проём, откуда высунулся ствол.
— Граната. — коротко сказала Аня, и, не дожидаясь кивка, выдернула чеку и бросила внутрь. Взрыв ударил в стены, из-за двери повалил дым, и всё стихло.
Лизетт и Даша упали на пол, прижавшись к стене, - не из страха, а потому что так их было труднее зацепить и потому что так они не мешали стрелять своим. Соуп прикрывал их, стоя над ними, как скала, и его выстрелы были методичными, экономными, злыми.
— Контакт на шесть часов! — крикнул Олег с другого конца колонны.
Он развернулся, и пулемёт в его руках ожил. Очередь прошла по коридору, отбросив наёмников, попытавшихся зайти им в тыл. Соуп, не оборачиваясь, выдернул чеку и швырнул гранату в их сторону.
— Ложись! — успел крикнуть он.
Грохнуло. Коридор наполнился пылью, гильзами и звоном рикошетов.
Несколько секунд - которые для всех, кто в них находился, растянулись в долгие, вязкие минуты - стрельба не прекращалась. Потом она начала стихать: сначала с правой стороны, потом сзади, потом затихла совсем. В воздухе висела серая взвесь, пол был покрыт гильзами, как осенний двор листьями. Пахло гарью, порохом и горячим металлом - точнее, пахло бы, если бы шлемы не отсекали запахи. Это было странное, почти неправильное чувство: видеть дым, видеть огонь, знать, что воздух здесь сейчас ядовит, и не чувствовать ничего.
Сирена продолжала выть.
— Отчёт, быстро! — рявкнул Москвин, перезаряжая автомат. Голос у него был как наждак. — По одному!
— Артём, всё в норме. — произнёс боец, осматривая револьвер. — Патронов хватает, ранений нет.
— Гоуст, всё в норме. Противник ликвидирован. — отчитался он коротко, как всегда, и добавил, помолчав: — Пока.
— Соуп, всё в норме. — сказал он, поправив ремень автомата. — Хотя, если честно, командир, я бы предпочёл, чтобы таких «норм» у нас было поменьше. У меня уже уши закладывает от этой сирены.
— Терпи. — отрезал Прайс.
— Лизетт, всё в норме. — сказала девушка, поднимаясь с пола и подавая руку Даше. — Даша, ты как?
— Даша, всё в порядке. — ответила связистка, отряхивая колено. Голос у неё дрогнул, но она тут же выровняла его. — Рация работает. Связь не потеряли.
— Жанна, всё в норме. — сообщила Жанна, в последний раз проверяя комнату, у которой стояла. — Пусто. Двое внутри, оба мои.
— Аня, всё в норме. — сказала Аня, вытирая о бедро окровавленную ладонь - не свою.
— Ульман, всё в норме. — отчитался боец, перезаряжая дробовик. Он посмотрел на выбитую дверь и хмыкнул: — И, к слову, тому парню за дверью уже не нужен обед.
— Олег, в порядке. — прогудел здоровяк, поднимая пулемёт. — Ствол горячий, но живой.
— В серверную, быстро! — скомандовал Прайс, и команда, не мешкая, двинулась вперёд.
Они шли быстро, но не бежали - бежать в таком коридоре означало терять контроль. Перешагивали трупы наёмников, не глядя на лица, не считая их. Сирена выла над головой, лампы мигали, где-то в глубине здания ухали глухие удары - то ли техника, то ли ещё один отряд, спешащий к ним наперерез. Гоуст шёл первым, Артём - сразу за ним, оба держали стволы на линии. Олег прикрывал сзади, Москвин считал двери.
Подойдя к серверной, отряд молча рассредоточился по обе стороны от двери, прижавшись к стенам. Прайс вытащил светошумовую, взвесил её в руке, посмотрел на Николая. Тот кивнул - коротко, без слов, - и Прайс рванул дверь.
Граната влетела внутрь. Мгновение - и взрыв ударил из-за дверного проёма, выплеснув в коридор свет и пыль.
— Проверить углы! Проверить углы! — приказал Прайс, входя первым.
Он стрелял коротко, точно, без задержек: два выстрела - техник у стойки, ещё два - тот, что потянулся к панели. Артём вошёл следом, скользнув вдоль стены. Гоуст занял позицию у входа, держа коридор. Аня, Жанна и Москвин разошлись по помещению, проверяя каждый простенок, каждый ряд стоек, каждое пространство между кабелями.
Серверная оказалась большой - несколько рядов серверных шкафов, гудящих и мигающих огоньками, консоли, стол с мониторами, провода, свисающие с потолка. Здесь тоже было тихо. Слишком тихо.
Несколько секунд - и всё было осмотрено.
— Всё чисто. — сказала Аня, опуская автомат. Она посмотрела на Прайса. — Никого, кроме техников. И они уже не встанут.
Гоуст остался у двери, не опуская оружия.
— Слишком чисто. — глухо сказал он. — Командир, мы дошли до серверной без единого поста. Это не тишина. Это приглашение.
Прайс посмотрел на ряды мигающих серверов, на консоль, к которой им нужно было попасть, и медленно кивнул.
— Знаю. — сказал он. — Поэтому действуем быстро.
Сирена за дверью не смолкала. И где-то в глубине здания, за стенами серверной, уже слышались шаги.
— Аня, Соуп, Артём - уберите трупы. Олег, Жанна, Ульман - к двери. Даша, Лизетт - к компьютерам, выясните, что это была за тряска. — Москвин говорил спокойно, ровно, будто расписывал смены в карауле, а не отдавал приказы в захваченной серверной, за дверью которой выла сирена. Он снял шлем, положил его на край консоли и провёл ладонью по коротко стриженому затылку, стряхивая влагу. Потом подошёл к Прайсу, который уже в третий раз вызывал Гаса, и остановился рядом, широко расставив ноги. — Эти уроды знали, что мы придём. Знали, и приготовились.
— Вынужден согласиться. — сказал Гоуст. Он мрачно кивнул, и даже под маской было видно, как тяжело ему даётся это признание. Он не отходил от двери, держа ствол на уровне груди, и каждый раз, когда за стеной что-то ухало, его голова поворачивалась на звук - привычка, от которой он не избавился за годы. — Посмотрите на это иначе, командир. Мы шли по коридору, где нас уже ждали. И если бы не землетрясение, если бы этот солдат не вывалился из-за угла, нас бы вырезали в очереди. По одному. Как в тире.
— Ты хочешь сказать, что нас спасло совпадение? — Прайс оторвался от наушника, посмотрел на него исподлобья.
— Я хочу сказать, что нам повезло один раз. — ответил Гоуст. — Одного раза на всю операцию не хватит.
— Но как Стрейндж узнал, что мы придём? — Жанна скрестила руки на груди и прислонилась плечом к серверному шкафу, который тихо гудел и мигал зелёными огоньками. Она не сводила глаз с Прайса. — У нас были коды допуска. У нас была форма «Тайгер» - не похожая, не поддельная на скорую руку, а настоящая, сшитая по их же лекалам, с их же шевронами. Мы знали расписание смен. Мы знали, где стоят камеры. У нас было всё, что нужно, чтобы пройти в эту тюрьму как свои. И всё равно нас ждали.
— Значит, дело не в форме. — сказал Москвин.
— Значит, дело в ком-то, кто знал о нас. — отрезала Жанна. — Форму можно подделать. Расписание можно достать. Но знать, что мы войдём именно сегодня, именно в это время, именно через этот вход - это знание нельзя вычислить. Его можно только получить. От кого-то. Или от чего-то.
— Ты сейчас кого-то конкретно имеешь в виду? — тихо спросил Гоуст.
— Я имею в виду, что утечка сидит не там, где мы думаем. — ответила Жанна. — И искать её надо наверху.
— Гас, ты меня слышишь? Ответь. — произнёс Прайс в наушник, не отводя взгляда от Жанны.
Секунду в эфире было только шипение - то самое, из-за которого кажется, что собеседник уже мёртв. Потом в наушниках зашуршало, хрустнуло, и голос Гаса - слегка запыхавшийся, но с привычной насмешливой ленцой, - отозвался: — Слышу, капитан. И, знаешь, ты не поверишь, что только что произошло. Я сам себе не верю, а ведь я это видел своими глазами.
— Если ты про землетрясение, — с сарказмом произнесла Жанна, не дожидаясь, пока Прайс успеет ответить, — то мы его, поверь, «прекрасно» почувствовали. У нас тут пол ходил ходуном, лампы гасли, Олег чуть пулемёт не уронил.
— Олег уронил пулемёт? — переспросил Гас, и в голосе его мелькнуло что-то вроде уважения. — Вот это новости. Тогда, значит, тряхнуло прилично.
— Не уронил. — буркнул Олег от двери, не оборачиваясь. — Но был близок. Ты лучше скажи, где ты и что случилось.
— Это землетрясение меня спасло. — ответил Гас, и теперь в его голосе ясно слышалась ухмылка. — Да-да, не удивляйтесь. Иногда везёт и мне.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Гоуст, и в его глухом голосе впервые появилось что-то похожее на интерес.
— Значит, слушайте. — начал Гас. — Я, как вы и велели, сидел тихо и не отсвечивал. Всё шло ровно: птицы поют, топливо на месте, стрелки в норме. Только эти двое на вышке никак не сводили с меня глаз - я о них уже докладывал. Я прикидывал, стоит ли подняться, и вдруг вижу - от западного блока отделилась группа. Через минуту, не позже, они уже бежали в мою сторону. Восемь человек, все при оружии, и вёл их не кто-нибудь, а здоровенный мужик с рацией в руке. Я понял, что дело плохо. Ко мне направлялась охрана, сэр. Охрана, которая точно знала, куда идёт.
Он сделал паузу, слышно было, как он дышит.
— Я не стал ждать. — продолжил Гас. — Скакнул из кабины, пригнулся и рванул прочь от площадки. И вот я бегу - а земля под ногами вдруг как взбунтуется. Меня бросило на бетон, я разбил локоть, но это ерунда. Гораздо важнее, что случилось дальше. Площадка, на которой стоял мой вертолёт, накренилась, как палуба, и через секунду обрушилась в море. Вертолёт - туда же. И охрана - тоже туда. Никто не успел даже крикнуть. Их просто не стало.
На несколько секунд в эфире повисла тишина. Даже сирена, казалось, стала тише.
— Их не стало. — повторил Прайс.
— Именно. Я лежал на краю обрыва и смотрел, как всё это уходит под воду. Всплыли только масляные пятна. И теперь у нас нет транспорта, капитан. Совсем нет. Чудом я сам добежал до здания в западном крыле, и затаился. Меня пока не искали, но идти мне некуда.
— Значит, ты живой. — сказал Прайс.
— Живой. — согласился Гас. — И, если честно, до сих пор не понимаю, за что мне такое.
— За то, что ты вовремя побежал. — отрезал Прайс. Он уже думал - быстро, тяжело, так, что на висках вздулись жилы. — Так, слушай внимательно, Гас. И запомни каждое слово, повторять не буду. Сейчас в тюрьме начнётся настоящий бардак: сирена воет, охрана носится по коридорам, командиры орут в рации, никто толком не знает, что случилось и где чей пост. Они будут заняты. По-настоящему заняты. Значит, у тебя есть окно.
— Насколько большое окно? — деловито уточнил Гас.
— Минут десять. Может, пятнадцать. — Прайс посмотрел на мигающие серверы, потом на дверь, за которой всё ещё слышались шаги. — За это время ты должен найти для нас новый транспорт. Вертолёт, Найтмер, катер - мне всё равно, что именно. Что угодно, на чём мы сможем убраться отсюда живыми.
— Вертолёт предпочтительнее. — вставил Гоуст. — Но если найдутся мехи, тоже сойдёт.
— Найдутся. — сказал Гас. — Здесь есть автопарк.
— Тогда бери Найтмеры. — велел Прайс. — И держи их готовыми. Двигатель запущенным, кабину открытой. Если тебя кто-то остановит - вали, не раздумывая.
— А если меня остановит кто-то, кого я не смогу свалить? — уточнил Гас.
— Тогда беги и связывайся со мной. — ответил Прайс. — Но постарайся, чтобы этого не случилось. Ты теперь наш единственный путь наружу, Гас.
— Задача ясна, кэп. — сказал Гас. И по тому, как он это произнёс - коротко, без шуток, - было понятно, что он всё понял. — Раздобуду транспорт, свяжусь с вами. Постараюсь не задерживаться. Ну, и… капитан?
— Что?
— Если что-то пойдёт не так, скажите Лизетт, что я люблю её. — И тут же, не давая Прайсу вставить ни слова: — Шутка. Конец связи.
В наушниках щёлкнуло. Прайс медленно опустил руку с рацией и обвёл взглядом помещение - серверные шкафы, гудящие и мигающие, консоли, стол с мониторами, Аню и Соупа, которые уже оттаскивали тела техников к дальней стене, Дашу и Лизетт, склонившихся над клавиатурами, Олега и Ульмана, замерших по обе стороны от двери.
— Значит, так. — сказал он, и голос его снова стал ровным, рабочим, командирским. — Мы не торчим здесь дольше, чем нужно. Лизетт, Даша - у нас пять минут. Что бы ни всплыло на этих экранах, мне нужен ответ: что это была за тряска, что за чертовщина творится в этом здании и где сейчас Стрейндж и Захаев. Остальные - готовность. Я хочу, чтобы каждый из вас смотрел на дверь так, будто через неё в любую секунду войдёт смерть. Потому что она, скорее всего, так и сделает.
— Даша, Лизетт, удалось что-нибудь узнать? — спросил Соуп, подходя к женщинам. Он старался держаться ровно, но выдавали руки: пальцы то сжимались в кулаки, то снова разжимались, будто он сам не знал, за что ему держаться - за автомат или за собственную злость. За его спиной Артём и Аня всё ещё таскали тела техников к дальней стене, и каждый раз, когда сапоги глухо стучали по бетону, Соуп на полуслове обрывал фразу и оборачивался на звук. Привычка. Дурная, но полезная.
— Судя по данным, у опоры под водой произошёл мощный взрыв. — ответила Даша, не отрывая взгляда от экрана. Она подалась вперёд так близко, что кончик её носа почти касался монитора, а отражение строчек кода дрожало в её зрачках. — Смотри сам: вот здесь график сейсмической активности, вот здесь - акустическая карта. Смотри на пик, вот он. Это не тектонический толчок, это направленный заряд. Глубина - метров семьдесят, заряд - порядка… — она быстро ткнула пальцем в цифры, — …пятисот килограммов в тротиловом эквиваленте. Кто-то очень аккуратно заложил это у основания опоры, и кто-то очень точно рассчитал момент.
— То есть взорвали не вертолётную площадку. — медленно проговорил Николай, нахмурившись.
— Нет. Площадка - это следствие. — отозвалась Лизетт, не поднимая головы от своей клавиатуры. Она говорила быстро, сухо, деловито, так, как говорят люди, привыкшие превращать хаос в цифры. — Тюрьма стоит на нескольких несущих колоннах, и когда одна из них ушла, конструкция не выдержала. Сначала пошла трещина, потом - просадка, потом - обвал. Между взрывом и обрушением площадки прошло секунд девять, может, двенадцать. Кто-то, кто знал, где закладывать заряд. Но что стало причиной - то есть что именно подорвали и зачем - пока непонятно. Данные приходят обрывками. Сеть то падает, то встаёт, спутник…
Она не успела закончить фразу.
Экраны серверной внезапно покрылись рябью статических помех. Сначала это была тонкая сетка, дрожащая по краям мониторов, потом она расползлась к центру, загустела, и изображение смыло, будто волной. Зелёные огоньки на серверных шкафах задёргались, мигая вразнобой, и в их мерцании металл консоли на секунду показался живым.
— Что происходит? — резко спросил Прайс, разворачиваясь на голос помех всем корпусом. Он был у двери, в двух шагах от выхода, и в этот момент его рука сама легла на автомат. — Что это такое? Доложить!
Лизетт судорожно принялась набирать что-то на клавиатуре. Её пальцы бегали по клавишам так быстро, что слышался ровный треск, будто где-то рядом рвали бумагу. Она ударила по клавише «Enter» раз, другой, третий - и каждый раз экран отвечал ей всё той же рябью.
— Не знаю! — наконец выпалила она, и в голосе её впервые за всё время прозвучала настоящая паника. — У меня нет доступа! Кто-то вошёл в систему снаружи! Это не внутренний сбой, это не помехи от сирены, это кто-то чужой, кто-то сидит на этих серверах и он… он глушит меня изнутри!
— Внешний вход? — переспросил Ульман от двери, не оборачиваясь, но всё-таки оборачиваясь на секунду, чтобы увидеть её лицо.
— Да. Кто-то лучше меня. — Лизетт произнесла это с ненавистью, сжав зубы. — И он уже внутри.
Статические помехи рассеялись так же внезапно, как и появились. Экраны погасли - все, кроме одного, - и единственное, что осталось на них, - тонкая, пульсирующая линия, белая на чёрном. Она начинала вибрировать и искажаться, когда в динамиках раздался знакомый европейцам женский голос.
— Так, так, так… посмотрите, кто у нас тут. — ехидно начала девушка. Голос был лёгкий, воркующий, будто она разговаривала не с отрядом военных, а с гостями на вечеринке, где уже немного выпито и всё происходящее её забавляет. — Дикие гуси решили покусать руку хозяина. Как поэтично. Прямо заголовок для газеты.
Прайс медленно выдохнул сквозь зубы. Он не сводил глаз с пульсирующей линии на экране, и по его лицу было видно, что он не столько удивлён, сколько раздражён - так раздражаются люди, когда их план, выверенный до минуты, вдруг начинает рваться по швам.
— Рейвен. — произнёс он мрачно.
Русские переглянулись. Артём вопросительно поднял брови, Ульман посмотрел на Олега, Олег - на Жанну, Аня - на Москвина, но Москвин лишь покачал головой: не знаю. Он тоже не знал.
— Кто это? — спросил он, с подозрением глядя на пульсирующую линию, будто та могла ответить ему лично.
— Это, случайно, не та цыпочка в маске из телевизора, что по ночам борется с преступностью, как какой-то супергерой? — шёпотом спросил Ульман у Олега, наклонившись к нему ближе и не отводя глаз от экрана. — Ну, там, ворон в качестве шлема, плащ, девиз: «Я - ужас летящий на крыльях ночи»? Я её в новостях видел. Точнее, не её - её руку, потому что она камеры бьёт, гадина.
— Вроде она. — так же шёпотом ответил Олег, но шёпот у него был такой, что его услышали бы даже на улице. — Только в новостях говорили, что она преступница.
— Да, я та самая цыпочка в маске ворона и броне, что борется с преступностью. — ответила Рейвен, тоже шёпотом, прекрасно слыша их сквозь микрофон, и в этом шёпоте было столько удовольствия, что Ульман невольно поморщился. — Как мило, что вы следите за моей карьерой. Правда, я не люблю когда меня снимают. Я вообще не фотогенична. Но вам, судя по форме, маски тоже не чужды, так что не будем о грустном. Раз вы знаете, кто я, то прошу ответить мне: кто вы? Потому что на «Тайгер» вы не похожи. У «Тайгер» повадки роботов, а у вас… — она сделала паузу, будто рассматривала их через экран, — …у вас правильная стойка. Я такое видела только у спецназа. УСО?
— Тебя это не касается. — категорично сказал Гоуст. Он не двинулся с места, но голос его прозвучал так, что даже сирена за дверью будто присела на секунду.
— О, ну ладно. — подозрительно быстро согласилась линчевательница. — Тогда я по-хорошему прошу вас покинуть тюрьму. Всех. Прямо сейчас, пока это ещё возможно. Скоро здесь будет… гора трупов.
— Угрожаешь? — спросил Ульман, вскинув бровь.
— Не угрожаю, а предупреждаю. Это разные вещи. — отозвалась Рейвен с той же лёгкостью. — Если бы я угрожала, я бы говорила серьёзно, а серьёзной я бываю только по утрам. Сейчас утро давно прошло.
— Скажи, этот взрыв - твоих рук дело? — спросил Прайс с прищуром, не давая Ульману вставить ещё хоть слово. Хоть Рейвен и боролась с преступностью, делала она это без разрешения властей, вне закона, и каждый раз, когда её имя всплывало в брифингах, Прайс вычёркивал его из строки «потенциальные союзники» и вписывал в строку «непредсказуемые переменные». — И что ты вообще здесь делаешь?
— Хм, и зачем мне отвечать на ваши вопросы? — протянула Рейвен, и было слышно, как она улыбается - нехорошо, широко, как улыбаются люди, которые точно знают, что за ними последнее слово. — Вы ведь не ответили на мой. Так не пойдёт. У нас, линчевателей, тоже есть самоуважение.
— Рейвен. — Прайс проговорил её имя так, как обычно говорят «нет».
— Ладно, так уж и быть. — вдруг смилостивилась она, и в голосе мелькнула нотка настоящего веселья, будто она сама только что придумала, как над ними подшутить. — Ко взрыву я не имею никакого отношения. Он был неожиданным и для меня тоже. Представьте себе: сижу, никого не трогаю, проверяю свое снаряжение - и тут бах, трясёт весь блок. Я, если честно, чуть с полки не свалилась. Так что насчёт взрыва - спасибо, но нет, это не я.
Отряд переглянулся, и никто из них ей не верил. Не то чтобы слова были неправдоподобными - правдоподобные они как раз были. Слишком правдоподобные. А неправдоподобно было другое: то, как легко она это сказала. Так легко говорят люди, у которых за пазухой ещё три версии наготове.
— Это ответ на первый вопрос. — продолжила Рейвен. — А что касается второго… Я решила проверить, как содержатся преступники. Половину из тех, кто сидит в этом заведении, я отправила сюда лично, между прочим. Я их ловила. Я их скручивала. Я им, можно сказать, путёвку в жизнь оформляла. Так вот, после тайной проверки у меня накопились претензии. Множество претензий. Таких, что за одну такую любой надзиратель в Нова Проспект отправился бы на тот свет досрочно. И в данный момент я хочу побеседовать со старшим надзирателем Хьюго Стрейнджем.
Она сделала паузу, и пауза получилась длинной, очень длинной, такой, что наполнилась гулом серверов и воем сирены.
— Наедине. — закончила она.
— Слушай, Рейвен. — начал Москвин. Он сделал шага к консоли, и сложил руки за спиной, так, чтобы никто не видел, как сжаты кулаки. — Я не знаю, кто ты такая. Мне, честно, плевать. Героиня ты, сумасшедшая, актриса из телевизора - какая разница. Мне плевать, что ты там проверяешь и к кому у тебя там претензии. Но нам нужен Стрейндж. Так что будь любезна, не трогай его. Он нужен нам живым. И желательно - со всеми конечностями.
Рейвен только рассмеялась на его слова - легко, звонко, так, что в динамиках зашуршало.
— Ооо, знаешь, приятель, это взаимно. — сказала она. — Мне тоже плевать на вас. Вот прямо сейчас, в эту секунду, плевала я на ваши мотивы, ваши личности и ваш акцент. Единственное, что меня волнует, чтобы вы, не преступили закон. Если вы безобидные - тогда ладно, живите. Но мне нужно поговорить со Стрейнджем, и вопрос состоит только в том, по какому поводу он нужен вам. Потому что, знаете, что-то я сомневаюсь, что вы пришли сюда по поводу лаборатории.
В этот раз отряд с удивлением посмотрел на линию. Москвин медленно повернул голову к Прайсу. Прайс не отвел взгляда от экрана. Гоуст, не менявший позы с начала разговора, чуть наклонил голову.
— О чём ты? — спросила Лизетт. Она наконец оторвалась от клавиатуры и смотрела прямо в экран, не мигая. — Какая ещё лаборатория?
— Подземная. — ответила Рейвен с удовольствием человека, который держит козырь и прекрасно это понимает. — Та самая, куда в этом здании ведёт секретный лифт в западном блоке. Та самая, о которой даже половина охраны не знает. Та самая, где…
Вместо слов на одном из экранов появилось видео. Камера наблюдения, судя по ракурсу и дате в углу - совсем свежая. Изображение было чёрно-белое, но даже в нём было видно: лаборатория. Длинный ряд капсул с людьми под стеклом. Белые халаты. Руки в перчатках. Прозрачные ёмкости, в которых шевелилось что-то живое, извиваясь, как черви, и это «что-то» было подключено к трубкам.
Девушки прикрыли рты, даже Аня, чтобы не закричать от ужаса. Она отшатнулась от экрана, налетела спиной на стол, клавиатура упала на пол с грохотом, и никто даже не обернулся на звук. Лизетт побледнела, но не отвернулась - она смотрела, потому что не могла оторваться, как смотрят на то, что рвёт им картину мира. Даша вцепилась в край консоли и медленно, очень медленно покачала головой.
Олег, Ульман и Артём ругались последними ругательствами - негромко, сквозь зубы, вперемешку с русским и всем остальным, что знали. Олег отвернулся к двери, будто запоминал выход. Ульман рвано, зло выдохнул и вцепился в ремень автомата так, что побелели костяшки.
Соуп, Прайс и Москвин с шоком уставились на экран. Прайс молчал - долго, слишком долго для человека, у которого всегда есть что сказать. Соуп первым нашел слова, и слова эти были короткими и почти беспомощными:
— Твою мать… — прошептал он.
— Что… это? — медленно проговорил Гоуст. Редко, очень редко можно было видеть Гоуста по-настоящему шокированным - маска скрывала лицо, но не позу, и поза эта говорила сама за себя: он стоял неподвижно, опустив ствол, чего за всё время операции не позволял себе ни разу. — Что это такое? Ответь прямо.
— Это? — Рейвен произнесла это с сарказмом, но сарказм был злой, обнажённый, без прежней игры. — Да так, хобби старшего надзирателя. Ну, знаете, как бывает. Некоторые собирают марки. Некоторые - автомобили. Некоторые выращивают орхидеи. А Стрейндж решил разрабатывать биорганическое оружие. У каждого свои увлечения, кто я такая, чтобы осуждать?
Она выдержала паузу, давая комнате осознать услышанное.
— Только вот, — добавила она тише, — его маленькое хобби угрожает невинным людям. Именно поэтому я здесь. И именно поэтому, если вы действительно пришли за Стрейнджем - нам с вами нужно поговорить серьёзнее, чем я рассчитывала.
— Откуда ты об этом узнала? — спросил Прайс. Голос у него был ровный, но ладонь, лежавшая на краю консоли, медленно сжалась в кулак, и костяшки побелели. Он не верил, что Рейвен всё это выдумала - врать так складно, с деталями, с датами, с кадрами, - не врали. К Стрейнджу у него давно накопились вопросы: сначала мелкие, вроде пропавших отчётов и неучтённых перевозок, потом крупные - вроде исчезнувших заключённых, которых в тюрьме не было, а в списках они значились живыми. Прайс складывал эти вопросы в отдельную папку в голове годами. И вот теперь эта папка с грохотом распахнулась на глазах у всего отряда.
— На этот вопрос я отвечать не намерена. — произнесла линчевательница. И это был другой тон - без воркования, без игры, без той лёгкости, которой она щеголяла минуту назад. Голос стал сухим, собранным, почти жёстким, как у человека, который только что отложил шутки в сторону и достал что-то тяжёлое. — Слушайте. Я вам не враг.
— Но и не друг. — вставил Соуп, не дав паузе разрастись. Он шагнул ближе к консоли, встал так, чтобы видеть экран и одновременно держать в поле зрения дверь, и скрестил руки на груди.
— Верно. — не стала отрицать девушка. — Не друг. И не враг. Я не из вашей стаи, вы не из моей. Но у нас с вами на этот вечер одна общая цель, и цель эта - Хьюго Стрейндж. Мне он нужен, чтобы узнать, кто за ним стоит. Я надеюсь, мне не надо объяснять вам очевидного: построить подземный лабораторный комплекс такого масштаба в одиночку невозможно. Ему нужны деньги, ему нужны поставки, ему нужна крыша. И крыша эта - не бетонная. Крыша эта сидит в высоких кабинетах, пьёт дорогой кофе и голосует за гуманитарные программы по телевизору.
Никто спорить с ней не стал. Прайс и Гоуст переглянулись - коротко, молча, но этого хватило. Оба думали об одном и том же: если Рейвен права, то после миссии им придётся лезть туда, куда обычно не лезут по своей воле. В кабинеты с кожаными креслами. В отчёты с печатями. В политику.
— Поэтому мне нужно знать, кто вы и что вы здесь делаете. — закончила Рейвен. — Не потому, что я такая любопытная. А потому, что от этого зависит, смогу ли я вам доверить свою спину, когда начнётся настоящее веселье.
Наступила тишина. Не та, что бывает от неловкости, - та, что бывает перед выстрелом. Все ждали решения Прайса и Москвина. Ульман переминался с ноги на ногу и поглядывал то на командира, то на экран. Жанна держала руки на автомате, но ствол смотрел в пол - она не знала, куда его направить, потому что враг был не здесь, а враг был в словах этой женщины, и в словах этих была опасная правота. Олег смотрел в стену, но взгляд его был направлен внутрь себя. Никто не доверял линчевательнице - несмотря на её репутацию, несмотря на благородные, если верить новостям, поступки в борьбе с преступностью, она была самозванкой, стрелявшей без приказа и без протокола, и каждый из отряда знал, чем заканчиваются союзы с такими людьми. Но в данный момент им нужна была информация. Отчаянно нужна. Больше, чем осторожность.
— Ладно, Рейвен. — произнёс Москвин. Он принял решение первым, и принял его ровно, без колебаний, спрятав всё остальное за деловым тоном. — Слушай внимательно. Но отвечу я тебе коротко - и ты не жди от меня лишнего, потому что я тебе его не дам.
— Я и не жду. — отозвалась Рейвен. — Мне хватит и коротко.
— Мы здесь, чтобы вытащить заключённого. Имран Захаев.
Тишина на секунду дрогнула - на том конце линии что-то щёлкнуло, будто Рейвен перестала печатать и замерла. Потом она заговорила, и в её голосе было удивление - настоящее, не наигранное:
— Захаев? Знакомая фамилия… — Она задумалась, и в динамиках стало слышно, как она постукивает пальцем по столу - медленно, размеренно, по одной удару в секунду. — Ну конечно. Это случаем не тот Захаев, что возглавляет русское повстанческое движение «Крылья Свободы»? Тот, о котором каждую неделю Мерибэл говорит в новостях, что вот-вот поймает и вот-вот казнит, и который каждый раз оказывается где-то в другом месте?
— Да, это он. — подтвердил Москвин нехотя. В ответе сквозил металл - он говорил быстро, будто слова приходилось вытаскивать из горла. — Стрейндж смог похитить его и привёз в свою тюрьму. Мы не знаем как и зачем он это сделал. Мы знаем только, что он здесь. И мы пришли за ним.
— Ну теперь мне понятен ваш акцент. — сказала со смешком Рейвен. — Прямо скажу, я весь разговор думала, почему наёмники говорят с русским акцентом и почему у одного из вас на бедре шеврон, который не продают ни в одном магазине на этом континенте.
— Ты его видела? — резко спросил Аня. Голос сорвался на хрип.
— Я много чего видела. — сказала Рейвен, и веселье из её голоса ушло. — Но не спешите радоваться. Я не знаю, зачем Стрейнджу ваш лидер, - хотя, честно говоря, вариантов у меня немного, и все они мерзкие. Но боюсь, вы опоздали.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Жанна. Она снова вцепилась в автомат, но теперь уже по-другому - не от неуверенности, а от холода, который разлился по спине.
— А то, — ответила Рейвен с лёгкой печалью, и печаль эта была для неё необычной, будто она сама удивилась, что вообще способна на неё, — что всех важных персон отправляют в вниз. Сразу. В тот же день, как привозят. Не держат в камерах, не оставляют в общем блоке, не тратят время на допросы - сразу вниз. Тех, кто нужен, кто умеет терпеть, и кто может быть полезен, ведут вниз первыми. Скорее всего, ваш Захаев уже перестал быть человеком.
Комнату будто окатило холодной водой. Молчание сделалось густым, вязким. Аня закрыла глаза. Ульман тихо, по-русски, выругался - коротко и отвратительно. Артём сжал челюсти так, что заходили желваки.
— Это только предположение! — воскликнул Олег. Он шагнул к экрану, и в голосе его впервые за всю операцию задрожала настоящая, ничем не прикрытая надежда - та самая, за которую люди держатся даже тогда, когда держаться уже не за что. — Ты не можешь знать наверняка. Ты его не видела. Ты не знаешь, сколько он там. Может, он ещё в блоке. Может, мы успеем.
— Не буду спорить. — сказала Рейвен, и в её голосе не было ни капли снисхождения - только усталость человека, который слишком часто видел то, о чём говорит. — Ты прав, я не видела. Но я видела статистику. Я видела десятки, сотни этих людей, которых привозили и вывозили, и тех, кого выкатывали из лаборатории в специальных контейнерах, чтобы потом отправить на другие объекты. Шансы у вашего лидера очень малы. Мне жаль, что я не могу сказать вам другого.
— Тогда нам нужен Стрейндж. — сказал Прайс. Он произнёс это негромко, но так, что все замолчали. — Ты знаешь, где он сейчас.
— В данный момент - в сотне метров под нами. — ответила линчевательница, и в её голосе снова вернулось удовольствие - то самое, хищное, довольное, будто она уже держала надзирателя за горло. — Пытается сдержать прорыв подопытных. И, судя по тому, что я слышу через их внутреннюю сеть, у него это получается плохо. Взрыв повредил реактор, который питал лабораторный комплекс. А реактор питал не только свет и оборудование. Он питал и клетки. Те самые, где содержались мутанты. Всех возможных видов, форм и размеров. И теперь эти клетки, одна за другой, гаснут.
— Представляю, какой там хаос сейчас творится. — произнесла Аня. Она стояла у стены, скрестив руки, и голос её был на удивление спокоен - но это было то спокойствие, которое человек надевает вместо брони.
— Ещё бы ты не представляла. — отозвалась Рейвен. — Там сейчас происходит то, что в сводках называют «потерей контроля над биологическим объектом». На языке самих сотрудников это называется короче. «Мясорубка». И этим мы и воспользуемся. — сказала она, и на экране появился план тюрьмы. Трёхмерная схема развернулась медленно, слой за слоем, как анатомический атлас. Этажи накладывались друг на друга, коридоры протягивались тонкими белыми нитями, серверная подсветилась зелёным, блоки камер - жёлтым, а под всем этим, в самом низу, развернулось широкое тёмное пятно, охваченное сеткой технических обозначений. — Видите эту дверь? Вот здесь, у северной стены, рядом с грузовым лифтом. Это аварийный выход для персонала лаборатории. Как только станет ясно, что удержать комплекс не получится, Стрейндж активирует систему самоуничтожения. Он так уже делал на тренировках. Дважды, если верить их же внутренним протоколам. И оба раза выходил через эту дверь.
— И мы должны будем ждать его там. — закончил за неё Москвин, глядя на схему так, будто уже видел эту дверь вживую - металлическую, тяжёлую, с маленьким красным огоньком вместо замка.
— Именно. Я рада, что вы умные люди. — ответила без сарказма Рейвен. Впервые за весь разговор в её голосе прозвучало что-то похожее на уважение - и на секунду показалось, что за этой маской и этой бронёй всё-таки есть человек.
— А чем ты будешь заниматься? — спросила Даша. Она оторвала взгляд от схемы и смотрела прямо в экран, будто могла увидеть Рейвен за пульсирующей линией.
— Тем же, чем и всегда. — ответила Рейвен таким тоном, будто предлагала выпить чай. — Устрою резню. Я отвлеку охрану тюрьмы на себя, чтобы вы смогли добраться до выхода. Без помех, без лишних стволов, без этих смешных ребят в чёрной форме, которые бегают по коридорам с рациями и надеются, что их не заметят. А после того как закончу с ними, отправлюсь в лабораторию. Там надо уничтожить всё. Всех. Каждого уродца, которого создали местные вивисекторы. И, желательно, вместе с записями, реактивами и теми, кто их писал. Иначе через год всё начнётся снова, только в другом месте и под другим названием. Если повезёт я найду Захаева, но оговорюсь... если он уже мутировал, я избавлю его от страданий.
Отряд снова переглянулся. На этот раз пауза была короче.
— Хорошо, Рейвен. — ответил за всех Прайс. — Мы готовы работать с тобой. Но учти: после миссии я хотел бы с тобой побеседовать. Много о чём. И желательно - лицом к лицу.
— Это взаимно. — сказала Рейвен со смешком, и в этом смешке снова мелькнула та самая лёгкость, которая раздражала больше всего. — У меня как раз накопилась куча компромата на ваше правительство. Толстая папка. Я давно искала, кому её передать. — Она помолчала секунду и потом добавила уже серьёзно, без всякой игры: — И последнее. Это важно. Важнее всего, что я вам говорила до этого. Ни в коем случае не спускайтесь в лабораторный комплекс. Слышите? Ни при каких обстоятельствах. Вы готовились к войне с людьми. Вы умеете воевать с людьми. Но там внизу - НЕ ЛЮДИ. Там оружие массового поражения, которое способно убить даже кибертронцев. Да, я не оговорилась. Даже их. Я не шучу, и я не запугиваю. Их трудно убить, уж поверьте мне на слово. Я знаю, о чём говорю, потому, что сражалась с тем, что там создали.
— Хорошо, Рейвен. — сказал Прайс, и в его голосе не было ни капли бравады, потому что бравада здесь была бы неуместна. — Но вопросов у меня к тебе появилось ещё больше.
— Я знала, что ты это скажешь. — отозвалась она. — Переживём этот день, поговорим. Конец связи.
Линия на экране пропала - не щёлкнула, не мигнула, а просто исчезла, будто её стерли. Компьютер заработал нормально: экраны вспыхнули один за другим, строки логов поползли вверх, серверные шкафы снова загудели ровно, без надрыва. Сирена за дверью всё ещё выла - глухо, длинно, как всегда воют сирены в местах, где никто уже никуда не спешит.
— Сэр, вы действительно ей верите? — спросил Соуп.
Он произнёс это негромко, не отрывая взгляда от экрана - просто чтобы голос не улетел в пустоту коридора, к сирене, к тем звукам, которые доносились снизу, из глубины бетона. В его голосе не было ни насмешки, ни вызова. Была та самая, въедливая, застарелая осторожность человека, который слишком много раз видел, как красивые слова заканчиваются в луже крови на бетонном полу, а «временный союз» - ножом между лопаток.
— Разумеется, нет. — ответил Прайс. Он произнёс это ровно, не поворачиваясь, всё ещё глядя на место, где только что светилась схема тюрьмы. — Я не верю ей ни на грош. Ни ей, ни её благородной миссии, ни её «папке компромата», ни её заботам о простых людях. Ей что-то нужно от Стрейнджа, и это что-то - единственное, что нас с ней по-настоящему связывает.
Он наконец обернулся к Соупу. Лицо у него было усталое, но глаза - спокойные, холодные, те самые глаза, которые принимают решения раньше, чем остальные команды успевают добежать до первого укрытия.
— Но в данный момент фраза «враг моего врага - мой друг» идеально описывает наши отношения, и я намерен этим воспользоваться, пока она сама не передумала. — Он помолчал и добавил, уже тише, будто самому себе: — Я не доверяю ей. Я доверяю тому, что она хочет добраться до Стрейнджа. А это, если подумать, дороже любой присяги.
— С тем же успехом она может захотеть добраться до Стрейнджа ровно в тот момент, когда мы окажемся между ней и им. — отозвался Гоуст. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и череп на маске смотрел на всех одинаково безразлично. — Такие, как она, обычно не бросают слов на ветер.
— Я это учёл. — кивнул Прайс. — Если она дёрнется не туда - мы успеем раньше, чем она.
— Уже лучше. — сухо сказал Гоуст.
Москвин, всё это время стоявший у консоли, пролистал что-то на экране и заговорил - ровно, без эмоций, как человек, который давно перестал удивляться любому повороту.
— Я готов работать с ней. Мне важно, чтобы мы вышли отсюда. — Он поднял глаза на Прайса. — Но если она в чём-то соврала - про лабораторию, про дверь, про Стрейнджа, - то платить за это будем не мы. Платить будет Захаев. А мы даже не узнаем, в какой камере он сидел.
— Знаю. — сказал Прайс.
— И всё равно идёшь. — не спросил, а утвердительно произнёс Артём. Он стоял чуть в стороне, сжимая ремень автомата так, что побелели пальцы. — Я вам вот что скажу: я иду вниз. Если она не врёт и он уже там, в лаборатории, - я его вытащу. Даже если придётся выцарапывать его из этой чёртовой капсулы голыми руками.
— Ты пойдёшь вниз за ним только в одном случае, — жёстко сказал Москвин, — если мы не сможем закрыть Стрейнджа сверху и у нас не останется выбора. Не раньше. Понял меня?
Артём сжал челюсти, но кивнул - с той ненавидящей покорностью, с которой люди соглашаются с правдой, которую не хотят слышать.
— А если она не соврала про «не людей»? — тихо спросила Аня. Она держала автомат снятым с предохранителя и всё ещё не знала, куда направить ствол. — Если там внизу правда что-то, что способно убить даже кибертронцев…
— Мы останемся наверху. — отрезал Прайс. — Если Рейвен не соврала - а я подозреваю, что в главном она не соврала, - то спускаться туда - самоубийство. Я не собираюсь менять операцию на красивый траурный марш.
Он прошёлся вдоль стены, коснулся ладонью холодной панели, будто проверял, выдержит ли она то, что придётся на неё обрушить, и обвёл взглядом всех - Соупа, Гоуста, Москвина, Олега, Аню, Ульмана, Артёма, Лизетт, Жанну и Дашу, каждого по очереди, как проверяют оружие перед боем.
— Готовьтесь. — сказал он. — Вряд ли Стрейндж решит уйти, не взяв с собой биоорганическое оружие. Такое не выносят в кармане, такое не оставляют в подвале и такое не отдают врагу. Он либо упакует его, либо уничтожит, либо унесёт с собой. Проверить стволы, проверить связь, проверить боеприпасы. Через десять минут выходим.
Все остальные кивнули.
Тишина после этого стояла недолго - ровно столько, сколько нужно, чтобы уложить решение в голове и найти ему место рядом со страхом. Потом серверная снова наполнилась звуком: щелчки магазинов, короткое шипение раций, глухой стук разгрузок, шорох перчаток по металлу. Ульман что-то пробормотал себе под нос и с силой защёлкнул крышку чемодана с аптечкой. Артём подтянул ремни и на секунду прикрыл глаза, будто собирался с мыслями перед забегом. Аня в последний раз проверила затвор и наконец решила, куда смотреть: в дверь. Олег - в пол. Жанна - в схему на экране, которая погасла вместе с линией связи.
Прайс подошёл к двери, положил руку на холодную сталь и на секунду задержался, будто слушая, что творится с той стороны - сирену, топот, отдалённые хлопки выстрелов и что-то ещё, глухое, тяжёлое, что не было похоже ни на выстрелы, ни на топот, и что отчётливей всего доносилось снизу.
***
— Ты действительно им веришь? — с сомнением спросил Фарброс, и его голос прозвучал тихо, почти интимно, словно он боялся, что кто-то может подслушать их даже здесь, в самом сердце тюрьмы. — Они явно тебе не верят. Я наблюдал за их микромимикой последние двенадцать минут. Тридцать восемь отклонений от базовой линии. Это плохой знак.
— Пф, нет конечно. — фыркнула Виктория, отдав мысленную команду нанитам, и её форма диспетчера потекла, перестраиваясь - сначала по поверхности побежала рябь, затем материал потемнел, сжался, обрисовал фигуру. Через секунду она уже стояла в тёмном облегающем комбинезоне. — За кого ты меня держишь, Фарброс? Я не первый год живу. Я уверена, что они попытаются выкинуть что-нибудь, стоит мне только повернуться спиной... и когда они это сделают, я отправлю их на корм рыбам. Так что следи за ними. За всеми.
— Понял. — ответил ИИ, и в подтексте его синтезированного голоса проскользнуло что-то подозрительно похожее на удовольствие. Он переключил часть вычислительных мощностей на камеры, разбил отряд на четыре отдельных объекта слежения, пометил каждую частоту их дыхания, температуру тела, следы пота на ладонях. — Я уже запустил сканирование их идентификаторов. Дай мне час, и я соберу о них больше, чем знает собственная мать.
— Хорошо. Как там кстати Клэр? — задала новый вопрос Виктория, и её тон разом изменился - стал мягче, человечнее, словно она сняла с себя маску командира и надела маску подруги.
— Сейчас Джун осматривает её, — доложил ИИ, — проверяет реакцию зрачков, давление, показатели крови. Стандартная процедура после перенесённого стресса. И... — тут он сделал выразительную паузу, и было слышно, как он буквально смакует следующие слова, — Луис сидит рядом и объясняет ей твою биографию. Всю. Походу, с самого начала. И, судя по её лицу, Клэр очень даже рада его компании.
— Учитывая, сколько она мне жаловалась на отсутствие мужского внимания, — ответила Виктория, и уголок её губ дрогнул, сложившись в небольшую, но совершенно искреннюю улыбку, — я рада за неё. Пусть хоть кто-то наладит личную жизнь. Но если он начнёт нести про меня всякую чушь - предупреди. Но... не сразу. Дай ему минут десять форы.
— Записал. — ответил Фарброс, хотя ничего он не записывал.
Виктория тем временем раскрыла последний контейнер. Замки щёлкнули, крышка отошла с тихим шипением выходящего воздуха, и внутри, на подушке из чёрного пеноматериала, лежали бронесапоги - последняя деталь её новой брони. Она вытащила их, взвесила в руках, прикидывая распределение массы, и положила на пол. В отличие от брони «Пира», в этой версии не было лишних бронепластин на ноги и руки - инженеры пошли по пути экономии веса. Здесь имелись только бронесапоги, бронеперчатки и сама бронекираса. Всё остальное - голое железо и наниты.
— Так, а где плащ? — задала вопрос девушка, и её брови нахмурились почти незаметно - но Фарброс, конечно же, заметил. Он всегда замечал.
— Его нет. — ответил Фарброс, и в его тоне проскользнуло самое настоящее, тщательно отмеренное ехидство.
— Как нет? — спросила девушка, медленно поднимая взгляд к потолку - туда, где в углу тускло мигал объектив камеры. Она смотрела на неё так, будто камера была виновата лично. — Плащ - неотъемлемая часть моего образа, Фарброс. Это не деталь. Это подпись. Это визитная карточка.
— Тебе действительно важно, чтобы у брони, рассчитанной на бой с тяжеловооружённым противником, был плащ? — спросил Фарброс, и в его голосе прозвучала та особая усталость, с которой искусственный интеллект может разговаривать только с очень близким человеком.
— Конечно! — воскликнула она, всплеснув руками. — На броне «Пира» был плащ. У Маски был плащ. Даже у брони Автоботов был плащ, а уж этот, прости господи, образ я ненавижу всем своим кибернетическим сердцем! Я люблю плащи. Они делают меня круче. Они дают силуэту вес. Ты понимаешь, о чём я? Когда ты входишь в комнату в плаще - ты не просто входишь. Ты появляешься.
— Джошуа и Кейд решили не добавлять плащ, — принялся пояснять Фарброс, и было отчётливо слышно, что он наслаждается каждым словом, словно смакуя её реакцию на медленном огне, — так как эта версия брони не может летать или парить. Никаких реактивных подъёмников, никаких гравитационных стабилизаторов. А плащ без возможности полёта - это, прости, просто кусок ткани, который будет путаться у тебя под ногами в бою. И знаешь... учитывая её вес и то, что в этой броне ты будешь аналогом танка, я вынужден согласиться с ними. Это не каприз, это стратегическая необходимость.
— Вот как. — выдохнула девушка-киборг от возмущения. Она сжала кулак, потом разжала. — Фарброс, напомни мне после миссии провести воспитательную беседу с парочкой учёных о том, какой я предпочитаю стиль. Очень обстоятельную. С наглядными материалами. И, желательно, в присутствии всей лаборатории.
— Записал. — ответил ИИ, хотя ничего он не записывал. — Ну так что? — поинтересовался он после паузы. — Мне рассказать тебе о броне, или ты так и будешь дуться из-за отсутствия плаща до конца миссии?
— Рассказывай. — буркнула Виктория, начиная одеваться. Она наклонилась, подхватила бронекирасу, провернула её в руках, примеряясь.
— Броня «Прометей», — начал лекцию Фарброс, и его голос выровнялся, стал по-деловому чётким, — была создана с учётом твоего боя с Прото-солдатом и рассчитана на уничтожение крупных, тяжеловооружённых противников. Это не лёгкая танцующая броня, как «Пира». Это осадный инструмент. Энергощит и пластины могут выдержать прямой огонь из миниганов - я подчёркиваю, не рикошет, не скользящее попадание, а прямой контакт - и при этом сохранить работоспособность всех систем. А встроенные наниты получили апгрейд. Теперь они могут восстановить повреждения буквально за несколько секунд. Ты получишь пробоину - а через мгновение на её месте снова гладкий металл.
— Неплохо. — сказала девушка, опускаясь на одно колено, чтобы заняться сапогами. В отличие от сапог брони «Пира», которые были узкими, почти изящными в своей жестокости, эти были широкими, матовыми, без единого блика - настоящие произведения инженерного искусства, доходящие почти до колен. Металл был холодным и тяжёлым настолько, что рука ощущала его массу как у сплошного куска свинца. Внутри скрывались усилители - микро-сервоприводы и гидравлика, способные дать мощный импульс в прыжке или выдержать удар, от которого сломались бы обычные человеческие кости.
Она присела на корточки, взяла сапог обеими руками и, не колеблясь, натянула его на правую ногу. Внутренняя поверхность покрылась миллионами микроскопических сенсоров, которые впились в её кибернетическую кожу, считывая нервные сигналы. По ноге прокатилась волна прохлады, затем короткий разряд - и сапог словно почувствовал её. Она легко затянула фиксаторы - один, второй, третий, - и металл словно прирос к её икре, став единым целым, продолжением её собственного тела. То же самое повторилось с левой ногой - быстрее, увереннее, как будто устройство уже запомнило ритм её движений. После этого сапоги сами, послушно, покрыли остальную часть ног до паха бронёй - сегменты с тихим лязгом сомкнулись, образуя сплошную защиту. Виктория встала, притопнула по полу, прислушиваясь к ощущениям. Идеально. Сбалансированно. Ни капли лишнего.
На её глазном интерфейсе тут же появился трёхмерный силуэт её тела. Сапоги подсветились зелёным, а рядом выскочило окно статуса: «Обувь. Тип: бронесапоги модификации "Смертельный удар". Синхронизация: 100%».
— Фарброс, видишь? — спросила она, слегка приподнимая правую ногу и поворачивая стопу. — Я чувствую их так, будто они - часть моих собственных ног. Нервный интерфейс работает безупречно. Никакой задержки, никакого отклика. Просто... мысль - и движение.
— Вижу. — отозвался Фарброс. В его голосе послышалась нотка удовлетворения, та самая, которую он обычно старательно прятал за ровным синтезированным тембром, но сейчас даже не пытался скрывать. — Импланты ног передают сигнал без задержек. Обратная связь стабильна на девяноста восьми процентах. Ты можешь развить скорость до пятидесяти километров в час в рывке - с места, без разгона. На такой дистанции это, прости за прямоту, управляемый снаряд. Только смотри не убейся на поворотах. У тебя усиленная мускулатура и укреплённый экзоскелет, но законы физики всё ещё работают, и центробежная сила - тоже. Если влетишь в стену на полной скорости, я буду вынужден констатировать, что броня выдержала, а вот ты - не факт.
— Не дождёшься. — усмехнулась девушка-киборг и потянулась к бронекирасе. Она лежала на подушке из чёрного пеноматериала, матовая, тёмно-серая, с едва заметными линиями швов. В отличие от прошлой, эта кираса была тяжёлой - настоящей, ощутимой тяжестью, - но при этом невероятно прочной, способной выдержать прямой удар плазменного меча. Виктория знала это не понаслышке: на испытаниях в лаборатории инженеры гоняли её против симулятора клинка, и краска сошла, а металл - нет.
Девушка-киборг накинула её на себя сквозь голову, на секунду погрузившись в темноту, и пластина сама обхватила её торс и спину, стягиваясь с боков эластичными ремнями. Она почувствовала, как компрессия распределилась равномерно - нигде не давило, нигде не тёрло, ни один край не впивался под рёбра. Кираса ожила: по её поверхности пробежала тёмная волна, материал потёк, перестраиваясь, и вот уже защита покрыла плечи, растеклась вниз, к бёдрам, и соединилась с бронесапогами в единую линию - без единого зазора, без единой щели, через которую мог бы пройти клинок. В области груди, живота и спины загорелись индикаторы - сначала тревожно-красные, потом оранжевые, потом спокойные, ровные, зелёные.
— Синхронизация брони почти завершена. — доложил Фарброс, и в его голосе проскользнула едва заметная нотка гордости, словно он лично паял каждый контакт. — Все элементы объединены в единую сеть. Кираса, сапоги - единый контур. Система жизнеобеспечения активна: фильтры воздуха работают, запас кислорода - на шесть часов автономии, регенератор - в норме. Датчики ударов откалиброваны. Медицинский модуль на связи. Можешь проверить.
Виктория сделала несколько резких движений - глубокий наклон вперёд, потом назад, поворот корпуса почти на девяносто градусов, резкий мах ногами, приседание с выпадом. Броня почти не весила. Не гремела, не трещала, не отзывалась эхом на каждый шаг, как дешёвое железо. Она двигалась вместе с ней, предугадывая каждое движение, будто была её второй кожей - только прочнее, только тяжелее, только смертоноснее. Девушка замерла на секунду, прислушиваясь к себе. Тишина. Полная. Идеальная.
— Хорошо. — сказала она. — Действительно хорошо. Инженеры своё дело знают, даже если вкуса у них - ноль.
— Остались перчатки. — напомнил Фарброс.
Виктория кивнула и подняла длинные чёрные бронеперчатки - они лежали отдельно, завёрнутые в защитную плёнку, и тянулись почти до локтя. Плотные, почти керамические на ощупь, с холодной, чуть шероховатой поверхностью, они были тяжелее, чем казались на вид. Внутри - встроенные кинезис- и стазис-модули, тонкая сетка нервных проводов, усиленная микро-сервоприводами. В отличие от прошлых, здесь не было огнемётов.
Виктория это отметила сразу, машинально, потому что искала именно их. Но было что-то другое. Что-то, чего она не могла опознать. Тонкие светящиеся полосы вдоль запястья, едва заметные, но живые. — Фарброс. — спросила она, разворачивая перчатку в руках и разглядывая линии на свет. — А это что? Разве здесь есть огнемёты? Я же говорила Кейду, что мне не нужны огнемёты для ближнего боя.
— Формально - нет. — отозвался ИИ, и в его голосе прозвучала та самая интонация, с которой он обычно сообщал о чём-то, что ему самому казалось забавным. — А фактически… а фактически Николина доработала кинезис-модуль. Лично. Своими руками. Я бы даже сказал - с душой. Скажем так: то, что раньше просто двигало предметы, теперь умеет их поджигать.
— Николина? — переспросила Виктория, и её пальцы на мгновение замерли на перчатке. Она подняла взгляд к потолку, к камере. — Но она же говорила, что не будет разрабатывать оружие. Она сказала, что у неё руки не для этого.
— После того как она и остальные увидели, что Стрейндж делает с заключёнными, — ответил Фарброс ровно, без нажима, но с той интонацией, которая всегда появлялась у него, когда он произносил это имя, — Николина изменила своё мнение. Не всё оружие одинаковое. Есть оружие, чтобы убивать, а есть - чтобы защищать. Она решила, что второе - это её случай. И доработала перчатки. Она переписала ядро кинезис-модуля с нуля. Теперь он может изменять концентрацию кислорода в воздухе и мгновенно воспламенять его с помощью искры. Проще говоря: то, на что ты укажешь, начинает разогреваться изнутри. Щелчок пальцев - и сталь становится жидкостью. Щелчок - и человек, который стоит перед тобой пепел. Она вложила туда всю свою злость, которая у неё накопилась. А злости у неё накопилось много. И вот ещё что, левую руку используй для точечных и быстрых атак в ближнем бою, а правую - для масштабных пожаров и мощных взрывов.
Виктория долго молчала.
— Она что-то просила передать? — спросила девушка, уже догадываясь, что ответ ей не понравится.
— Просила. — Фарброс выдержал ровно секунду паузы - ровно столько, чтобы это прозвучало издевательски. — Цитата: «Передай ей, что я не работаю бесплатно. За такие доработки я хочу одно - стать её подушкой». Конец цитаты. И ещё она добавила, что будет ждать тебя в твоей комнате.
Виктория замерла. Перчатка в её руках вдруг стала очень тяжёлой. Она опустила взгляд к полу, но это не помогло - воображение уже работало на полную, с той скоростью, которой позавидовал бы любой суперкомпьютер. Она представила, как входит в свою комнату. Уставшая. С разбитыми костяшками, с потом на висках, с гулом в ушах после боя. Свет выключен, только тёплая полоска из ванной. Представила полумрак и мягкий свет настольной лампы. Николина на её кровати - в одном из тех нарядов, которые она надевала чтобы дразнить её, с открытыми плечами и длинными ногами в тонких чулках, заброшенными одна на другую. Она облизывает губы - медленно, совсем не так, как делают это случайно, - и похлопывает по своим коленям. «Иди сюда. Ты ведь помнишь, как это - просто лечь и ни о чём не думать?» И Виктория идёт. Ложится. Чувствует под щекой мягкость ткани и тепло её кожи. А потом… а потом Николина наклоняется, и её пальцы ложатся на воротник, и…
— С… скажи ей. — быстро проговорила Виктория, и её голос дал сбой на первом же слоге. Она покраснела - по-настоящему, до кончиков ушей, до основания шеи, - и поспешила отвернуться, делая вид, что занята левой перчаткой. — Что мы обсудим это, когда я вернусь. Обсудим. С ней. При встрече.
Она надеялась, что Фарброс не заметил. Она знала, что заметил. Она знала, что он просканировал температуру её лица, частоту пульса, расширение зрачков и уже наверняка построил из этих данных график и повесил его себе на внутренний интерфейс с пометкой «сохранить для потомков».
Неделю назад. Кают-компания, поздний вечер, и Николина вдруг сказала: «Ложись». Просто - «ложись», без объяснений, без предложений, без всякой двусмысленности. И Виктория легла. Положила голову ей на колени, как будто это было самой естественной вещью в мире.
И уснула. Впервые за долгие месяцы - без кошмаров. Ни криков, ни огня, ни лиц, ни запаха гари, ни Прайма, ни той комнаты с зеркалами. Только ровный запах её духов - что-то травяное, чуть сладкое, с примесью холодной хвои. Ткань миниюбки под щекой, мягкая и прохладная. Одна рука Николины в её волосах, вторая - на плече, и оба движения такие медленные, что их почти не было. Длинные ноги в тонких чулках, которые Виктория видела краем глаза, не решаясь поднять взгляд выше. Помнила, как в какой-то момент Николина наклонилась, и её дыхание коснулось её виска. Тогда она сделала вид, что спит. Она делала так всегда, когда не знала, что сказать. И голос - тихий, над самым ухом: «Спи. Я никуда не уйду». Она вспоминала это слишком часто. Чаще, чем считала допустимым для себя.
— Разумеется. — ответил ИИ, и в его синтезированном голосе прозвучала та ровная, безупречно контролируемая интонация, с которой говорят только тогда, когда изо всех сил сдерживаются, чтобы не рассмеяться. — Я передам ей дословно. «Мы обсудим это, когда я вернусь». С пометкой: «При встрече». Она будет довольна.
— Фарброс.
— Да?
— Заткнись.
Сбросив наваждение, Виктория натянула левую перчатку - плотная ткань обхватила ладонь, как вторая кожа, - потом правую. Пальцы вошли в тёплые углубления, будто перчатки уже успели прогреть себя изнутри, и металлические пластинки на тыльной стороне ладони сомкнулись с тихим, отчётливым щелчком, закрывая руку до самого запястья. Швы разгладились, линии светящихся полос вдоль предплечья мигнули и налились ровным, спокойным светом соединившись с кирасой. Она сжала кулак - костяшки засветились красным, вспыхнули резко и зло, как угли в темноте. Разжала - погасли.
— Итак. — проговорила она, поворачивая руку перед глазами, растопыривая пальцы, снова сжимая. — Кинезис. Стазис. И, если верить Николине, огонь. Знаешь, Фарброс, я начинаю подозревать, что эта женщина надо мной просто издевается. Она что, вложила во всё это записку «сюрприз» и ушла?
— Не совсем. — ответил ИИ. — Она оставила инструкцию. Шесть страниц. Плюс отдельный файл с пометкой «прочитать перед первым применением, иначе взорвётся».
— И ты, конечно же, прочитал.
— Я прочитал. — согласился Фарброс. — Взорваться, к сожалению, ничего не взорвалось. Модуль работает в штатном режиме. Но, если честно, я до сих пор под впечатлением от схемы её компоновки. Она поместила три разных контура в объём обычной ладони. Ты вообще представляешь, сколько инженеров в один голос сказали ей, что это невозможно?
— Столько же, сколько в итоге попросили у неё копию чертежей. — усмехнулась Виктория.
— Восемь. — подтвердил ИИ с интонацией человека, который ведёт счёт. — Восемь инженеров. И один из них до сих пор утверждает, что помогал ей «в порядке консультации».
Девушка фыркнула. Потом вытянула левую руку вперёд - и один из контейнеров, стоявших у стены, послушно поднялся в воздух. Девушка-киборг повертела его в воздухе, не касаясь, как ребёнок вертит в пальцах игрушку, рассматривая со всех сторон; сжала ладонь медленно, играясь, - и контейнер смялся в блин. Сложился сам в себя, скрутился, треснул по швам, и Виктория с удовольствием отметила, как металл загнулся, раздавленный в точку, а потом - ещё в точку. Она расслабила руку, и блин застыл в воздухе, слегка покачиваясь.
Она подняла правую руку, развернула ладонь. От неё по воздуху прошла едва заметная волна - как рябь на стекле, - и смятый контейнер замер. Не упал. Не дрогнул. Застыл, как на фотографии, как насекомое в старой колбе, будто время вокруг него остановилось, потому что так приказала Виктория.
— Стазис держит. — отметила она вслух, — и держит жёстко.
— Тогда стазис держал десять секунд. — сказал Фарброс. — Сейчас - столько, сколько ты сочтёшь нужным. Николина дописала дополнительный контур питания вот сюда, — он выделил на её внутреннем интерфейсе точку на тыльной стороне ладони, — и модифицировала регенератор, чтобы тот не перегревался.
— Умная женщина. — сказала Виктория.
— Опасная женщина. — поправил Фарброс. — Я бы даже сказал, самая опасная в нашей команде. И это ещё говорит о многом, учитывая, что в ней есть ты.
Виктория не ответила. Она щёлкнула пальцами левой руки - и остальные контейнеры, стоявшие вдоль стены, вспыхнули. Не загорелись по краям, не начали тлеть, а просто вспыхнули изнутри, одним мгновенным белым пламенем, которое прошло сквозь металл, как будто металла и не было, - и осели на пол тёмными, обугленными каркасами. Воздух в кладовой тут же стал горячим, загустел, запахло железом и гарью: резко, остро, приятно. Виктория медленно выдохнула, чувствуя, как перегрев растекается по перчаткам приятным теплом, - и довольно улыбнулась.
— Ну теперь я точно опасная штучка. — кокетливо произнесла она, глядя на свои руки, выставляя их перед собой, как ювелир выставляет колье. — Смотри: поднимаю, плющу, замораживаю в воздухе и сжигаю. Я только что за десять секунд прошлась по всей моей новогодней программе тренировок. Осталось научиться складывать салфетки.
— Есть у меня подозрение, — заметил Фарброс, — что если ты возьмёшься складывать салфетки, мы останемся без Цитадели.
— Не накаркай. Фарброс, статус перчаток?
— Кинезис и стазис-модули синхронизированы и готовы к применению. — отчитался ИИ. — Огневой контур - в резерве. Полная зарядка на восемь минут непрерывного горения, либо двенадцать коротких импульсов. Я бы советовал короткие импульсы: они дешевле по расходу и, скажем так, производят больше впечатления.
— Обожаю, когда ты говоришь «производят больше впечатления». — сказала Виктория. — Ты это откуда взял? Из отчётов? Из писем моих фанатов?
— Из наблюдений за тобой. — ответил Фарброс ровно. — Ты существо театральное, Виктория. Ты никогда не убивала кого-то тихо, если можно убить громко.
— Это я-то театральное существо? — Она подняла бровь. — А кто построил себе интерфейс с пятью темами оформления и подобрал звук для каждой кнопки?
— Три темы. — поправил ИИ. — И звуки функциональны. Они помогают мне понимать, как проходит сессия. Это называется интерфейсная эргономика.
— Это называется ты любишь красоваться. — сказала Виктория и снова усмехнулась. — Ладно. Хватит об этом. Поняла тебя. Держим импульсами.
И она отдала мысленную команду.
Доли секунды - и из кирасы начал выходить шлем.
Металл поднялся по шее, легко, будто это была вода, поднимающаяся по капилляру, и лёг на ключицы, обхватил горло с боков, коснулся висков - прохладных, с тонкими линиями на коже, - потом макушки, потом затылка. Прохлада была приятной, будто кто-то провёл по голове холодной ладонью. Раздался тихий щелчок, и шлем герметизировался: изнутри потянуло слабым, отфильтрованным воздухом, без запаха гари, без запаха железа. Сразу же внутренний интерфейс ожил. Перед глазами всплыли тактическая карта - сетка коридоров и переходов, часть из них ещё тёмная, часть уже расчерчена маркерами, - показатели брони, температура воздуха, уровень кислорода, пульс - она мельком отметила, что пульс у неё ровный, 68, приятно ровный, - данные оружия. Визор загорелся белым светом, заливая лицо изнутри мягким, спокойным сиянием.
Рейвен подняла руку, коснулась пальцами шлема - провела по гладкому металлу у виска, у линии челюсти, у подбородка, - а затем посмотрела на своё отражение в тёмной панели стены напротив. Оттуда на неё глянуло что-то, что уже почти не было человеком: гладкая продолговатая маска, белый визор, полоски индикаторов по бокам, ни рта, ни носа - ничего лишнего, ничего, что можно было бы напугать. Просто холодное, ровное, абсолютно чужое лицо. Она почувствовала, как уголки её собственных губ дрогнули в улыбке, которой никто не увидит. Это было хорошо. Это было правильно.
— Проверка систем. — произнесла она.
И голос изменился. Пропала мягкость, пропала игривость, пропала усмешка, которая ещё секунду назад жила в её интонации, - всё это исчезло под ровным, холодным, механическим тембром. Слова выходили из шлема искажёнными, профильтрованными, разделёнными на короткие резкие слоги, будто говорила машина, а не человек. — Видимость? Слышимость? Тактильные ощущения?
— Видимость - сто процентов. — доложил Фарброс. — Инфракрасное зрение, ночное видение, усиление света, тепловизор - активно. Все режимы переключаются мысленной командой. Слышимость - фильтрация внешних помех работает. Тактильные ощущения - полные, через кирасу и перчатки. Никакой потери чувствительности. Ты будешь чувствовать даже то, что тебе не хотелось бы.
— Например?
— Например, если ты вцепишься в кого-то и не рассчитаешь силу. Кости у тебя крепче, чем у простых людей. Ты их почувствуешь. Все до единой.
Рейвен хмыкнула. И этот звук вышел из шлема сухим, коротким, будто затрещали контакты.
— Хорошо. — сказала она. — Приняла к сведению. Я буду держать себя в руках. Ну, насколько это возможно.
Она повернулась к дальнему столу, где на подставке, накрытый тёмной тканью, стоял контейнер с оружием. Она подошла - сапоги шли мягко, почти беззвучно, но каждое её движение фиксировалось в интерфейсе отдельной строкой: «шаг. шаг. шаг». Отодвинула ткань и посмотрела.
Высокочастотный меч «Минуано».
Он покоился в ножнах - длинных, тонких, тёмных, с едва заметными рёбрами жёсткости по всей длине. Меч, который должен был уничтожить любое чудовище, что Стрейндж создал здесь, в этих стенах; меч, который Кейд лично подписал в наряд, а Джошуа лично прогонял через четыре калибра резонанса, чтобы убедиться, что он не разрушит сам себя на максимальной частоте. Она провела пальцами по ножнам - по холодному металлу, по тонкому шву, - затем аккуратно взяла их в руки. Ножны легли в ладонь точно, как будто их сделали по её руке.
Она на миллиметр выдвинула клинок.
Красный металл. Тёмный, как остывший уголь, но по нему уже проходили красные молнии - тревожные, тонкие, живые, они бежали вдоль лезвия, вспыхивали и гасли, будто клинок дышал. Рейвен задержала взгляд на секунду дольше, чем нужно было, чтобы просто проверить. Что-то в ней отозвалось на этот цвет. Что-то старое, злое, шёпотом соглашающееся. Она задвинула меч обратно в ножны - щелчок, спокойный, ровный - и повесила их на пояс, задвинув за спину, так, чтобы рукоять оказалась чуть левее, под левую руку, под лёгкий, привычный замах.
— Теперь ты готова зажечь, Рейвен. — отметил Фарброс. В его голосе была не насмешка, а что-то другое - почти уважение, тщательно отмеренное и тщательно спрятанное.
— Ещё нет. — произнесла Рейвен тем самым ледяным, неестественным голосом. Она замерла, словно что-то вспомнив, словно что-то недоделанное всплыло в глубине её сознания и требовало внимания. Внутри шлема было тихо. И в этой тишине она поняла, что чего-то не хватает. — Осталась последняя деталь.
— Дай угадаю. — сказал Фарброс, и если бы у него было лицо, он бы закатил глаза. — Подобрать подходящий саундтрек.
— Как ты догадался? — Рейвен сделала вид, будто удивилась. Голос в шлеме ничего не выражал, но она вложила в него столько притворного изумления, сколько смогла. — Разумеется, подобрать саундтрек. Без него любое сражение будет пресным. Ты вообще представляешь, как я пойду сейчас по коридорам в полной тишине? Это будет не бой. Это будет прогулка в медкабинет.
— Ты идёшь убивать, Виктория. — сухо отметил ИИ.
— Я иду танцевать, Фарброс. — ответила она. — Просто партнёр у меня - та ещё скотина, и танец будет быстрый. Но музыка нужна. Музыка - это половина дела.
— Ты хоть раз задумывалась, — спросил Фарброс, и в его голосе прозвучала та въедливая, слегка философская нотка, которую он обычно берёг для поздних разговоров в тишине, — почему ты вообще так делаешь? Почему включаешь трек перед каждым боем? Я знаю ответ, конечно. Я просто хочу услышать, как ты его сформулируешь.
Рейвен помолчала. Приложила руку к шлему у виска - жест, который уже стал привычкой, - и ответила.
— Потому что без музыки я слышу только крики. — сказала она ровно, без всякой иронии. Механический тембр сделал эту фразу хуже, чем она могла бы быть: ровный, бесстрастный, и от этого - страшнее. — Когда я включаю трек, я не слышу, как они умирают. Я слышу, как играют гитары. И тогда я могу сделать то, что обязана сделать. Ты спрашивал. Ты получил. Больше не спрашивай.
Пауза. Фарброс молчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы эта фраза осела в воздухе.
— Понял. — сказал он подчёркнуто нейтрально. — Составлю список кандидатов.
— Не надо. — сказала Рейвен и глубоко вздохнула. — Я уже знаю, что мне нужно.
Она мысленно открыла медиатеку своего импланта. Пролистала несколько треков - тяжёлый рок, индастриал, техно, что-то с оркестром, что-то с хором, всё это проносилось перед внутренним экраном строками и обложками, мелькало и стиралось. Она знала, что ищет. Она всегда знала. Остановилась на одном - старом, проверенном, том, который держала в плейлисте с самого начала, с первой своей операции.
Она включила трек.
Тяжёлые гитарные риффы, смешанные с индустриальными битами, ударили в её ушные импланты - резко, в полную силу, сразу с первой ноты, без вступления. Музыка пульсировала, задавая темп, отбивая ритм, вбивая в её тело новый, ускоренный пульс. Она чувствовала, как гитара идёт по её позвоночнику, как барабаны стучат в грудную клетку изнутри, как бас растекается по рукам. Это было знакомое, злое, приятное чувство. Будто в неё вставили ещё одну батарею, будто кто-то выкрутил громкость мира на максимум и выключил всё остальное.
— Вот так гораздо лучше. — удовлетворённо произнесла Рейвен.
Она подошла к двери кладовой, посмотрела на неё сквозь белый визор, отметила замок, толщину металла, петли. Потом просто сжала руку. Дверь смялась внутрь кинезисом - просела, треснула по центру, слетела с петель и с грохотом упала в проём, поднимая пыль. Пыль медленно закружилась в луче света из коридора, будто в воздухе повисли белые искры. Рейвен переступила через дверь, даже не взглянув на неё. Внутри интерфейса пульс выровнялся - 63, 61, 60, - и на этой ровной, спокойной цифре она наконец почувствовала себя по-настоящему готовой.
— Теперь я готова. — сказала она. — Погнали, Фарброс. Покажи мне путь. И постарайся не отвлекать меня от ритма.
— Постараюсь. — сказал ИИ, и в его голосе мелькнула и мгновенно исчезла едва заметная теплота. — Но, Виктория?
— Что?
— Если ты сегодня всё-таки схватишь Стрейнджа и всё-таки останешься жива - Николина будет ждать тебя, я напоминаю. В твоей комнате. И, судя по тому, что мне известно о её нынешнем настроении, она не станет ждать терпеливо.
— Фарброс.
— Да?
— Во-первых: «всё-таки останешься жива» - это формулировка либо пессимиста, либо реалиста, а я сегодня ни то, ни другое. Во-вторых: напоминания ты будешь получать от меня лично, когда я вернусь. В-третьих: заткнись и веди.
— Принял. Веду. Маршрут построен. Двадцать три минуты до основного лифта. Со срезами и обходами - восемнадцать, если ты не станешь тревожить стены.
— Стены? Я вообще никогда не тревожу стены. Я просто прохожу через них.
— Известный факт.
Её сапоги едва слышно ступали по бетону, шаг за шагом, ритмично, в такт треку, который гремел у неё в ушах. Внутри белого визора, под гладкой маской, которую уже почти невозможно было назвать лицом, Рейвен улыбалась - тихо, по-настоящему, никому не видимой улыбкой. А музыка ускорялась, набирала оборот, подгоняла её вперёд, туда, где её ждал Стрейндж. Трек, который станет саундтреком к их последнему танго - её последнего танца и его последнего вдоха.
***
Подуровень - Альфа
В это время, в одном из блоков подземной лаборатории «Амбреллы», проходил очередной день - такой же, как и все предыдущие. Здесь не было окон, не было часов, не было ни утра, ни вечера. Только гул вентиляции, мерцание аварийных ламп и запах дезинфекции, въевшийся в бетон настолько, что его, казалось, можно было потрогать руками.
В одном из изоляторов Леви Аккерман, как всегда, сидел в позе для медитации в центре круглой, едва освещённой комнаты. Глаза его были закрыты, дыхание ровное и глубокое, а вокруг тела, подчиняясь телекинетическому импульсу, плавно левитировали десятки деталей от пары световых мечей. Крепления, эмиттеры, контуры питания, куски рукояти, тонкие как иглы проводники - всё это медленно вращалось вокруг него двумя спиралями, будто планеты вокруг погасшей звезды.
Он собирал и разбирал их по памяти. Снова и снова. Десятки раз за день, сотни раз за неделю. Этот процесс давно стал для него ритуалом - не тренировкой даже, а способом напомнить себе, что он ещё существует. Что он ещё умеет держать форму. Что паразит внутри него - не хозяин, а всего лишь инструмент.
Мысли текли ровно, как вода в подземной реке. Очередной день, очередной бой на арене. Очередная кровь на песке, которая никогда не станет его собственной.
В этот момент телепатическое чувство кольнуло - резко, будто кто-то воткнул в затылок тонкую спицу. К его камере направляются семь охранников, что было ожидаемо. Рутинная процедура, стандартный конвой, всё как всегда. Но потом чувство кольнуло второй раз, и детали, зависшие в воздухе, с сухим стуком посыпались на пол.
Восьмой. И он нёс в себе… это.
Паразит, что сидел внутри Леви, впервые за долгое время подал голос - не словами, а волной чужого, животного гнева, поднимающегося из глубины позвоночника. Он почувствовал присутствие сородича. Но более сильного. Более молодого. Более совершенного.
«Немезис-гамма. Они смогли создать новое Б.О.О.». подумал Леви. И ещё до того, как открыл глаза, он уже знал, кто стоит за этой дверью.
Жёлтые радужки вспыхнули в полумраке, как у хищника, заметившего движение в кустах. Дверь изолятора с шипением отъехала в сторону, выпустив клуб холодного воздуха.
Первыми вошли охранники - в чёрных бронекостюмах, с импульсным оружием на перевес. Их было семеро, и они двигались по отточенной схеме: двое по флангам, трое полукругом, двое у выхода. За секунду камера превратилась в тир, а Леви - в мишень. Лазерные прицелы легли ему на грудь, на лоб, на горло.
Он не пошевелился.
Ему не было до них никакого дела - ни малейшего. Он знал, что может убить их. Всех семерых. По щелчку пальца. Не вставая с места.
Они тоже это знали. Их пальцы лежали на спусковых крючках слишком крепко, слишком заметно. И они тоже знали, что только две вещи держат его на цепи.
Первая - яд. Микроскопическая капсула, вживлённая ему в мозг, вшитая прямо в ствол - в место, где сплетаются нерв и паразит. Один сигнал с пульта, и она уничтожит и паразита, и самого Леви за полторы секунды.
Вторая - три заложник. Петра Рал. Оруо Бозад. Ханджи Зоэ.
Его товарищи по отряду. Единственные люди, ради которых он ещё оставался человеком. Их держали где-то здесь, в этой самой бездне, в паре уровней ниже, и каждый раз, когда Леви позволял себе хоть на грамм больше, чем следовало, ему присылали видео - не угрозы, нет. Просто записи. Просто лица. Просто напоминание.
И вот в камеру вошёл восьмой человек.
Хотя, если считать паразита, что теперь сидел в его теле, - простым человеком он быть перестал.
Дефстроук.
В своей неизменной броне, с идеальной осанкой, бесшумный, как сама смерть, - знаменитый наёмник, легенда, чьё имя шептали вполголоса даже те, кто никогда его не видел. И - родной дядя Леви. Кенни Аккерман.
Тот, кого Леви ненавидел так же сильно, как и местных «врачей». Возможно, сильнее. Потому что врачи не притворялись семьёй.
Именно он, ещё в детстве, когда Леви остался без родителей, научил его не сражаться, нет. Научил выживать. Именно он вложил ему в руки первый нож, показал, как правильно держать взгляд, как считать выходы, как не показывать, что тебе больно. Именно он одолел остатки отряда Леви - в честной схватке, которую сам же и обставил ловушкой, потому что выживать значит не играть по правилам, - и отправил всех четверых в Нова Проспект.
Внешне Леви оставался спокойным - каменное лицо, ровные плечи, расслабленные руки. Но внутри него была настоящая буря, и эта буря имела запах. Её чувствовал паразит. Её чувствовал Дефстроук.
Никто не произносил ни слова.
Наёмник внимательно смотрел на него сквозь одноглазый шлем - левый глаз ему вырезал сам Леви, в той самой схватке. Кенни медленно обошёл племянника по кругу. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Наёмник двигался абсолютно бесшумно - ни скрипа кожи, ни шороха ткани, ни тяжёлого удара ботинка о бетон. Только лёгкое, едва уловимое смещение воздуха.
Пройдя полный круг, Кенни кивнул своим мыслям - и снял шлем.
Леви увидел не седого старика, каким помнил его, а мужчину лет тридцати, с аккуратной бородкой и желтыми глазами - такими же, как у него самого. Ожогов на месте вырезанного глаза не было. Шрамов не было. Морщин тоже. Паразит восстановил всё до последней жилки.
Кенни взял из подсумка пачку сигарет, выудил одну, прокатил между пальцами - и с помощью пирокинеза зажёг её прямо в воздухе, без зажигалки. Крошечный огонёк заплясал у его лица. Сделав затяжку, он выпустил дым и наконец решил начать диалог.
— Привет, Леви. — сказал наёмник. Голос был спокойный, почти тёплый - и от этого только хуже. — Давно не виделись.
— Кенни. — произнёс пленник, кивнув. Голос ровный, без единой трещины. — Вижу, ты тоже решил пройти «апгрейд».
— Хе, апгрейд? — Дефстроук усмехнулся и снова затянулся, выпуская дым тонкой струёй. — Ах да, так это называет Крейн, верно? Всегда любил красивые слова. — Он посмотрел на тлеющий кончик сигареты, будто видел его впервые. — Теперь я счастливый обладатель паразита «Немезис-гамма». Ну как тебе? Нравится?
— Одноглазым ты мне нравился больше. — сказал Леви, и на его губах появилось подобие улыбки - тонкое, как лезвие.
Кенни коротко хохотнул.
— Знаешь, мне тоже нравилось. — Он покатал сигарету между пальцами. — Это помогло… взглянуть на вещи под другим углом. Серьёзно. Когда видишь только половину мира, начинаешь думать, как эта половина работает. Но паразит восстановил глаз, вернул мне молодость и наделил сверхъестественными способностями. — Он сделал паузу. — За что я безмерно благодарен тебе и твоему отряду. Как первопроходцам во внедрении паразитов. Без вашего «добровольного» участия, «Амбрелла» так и стояла бы на месте.
Леви медленно поднял голову.
— Можешь засунуть эту «благодарность» куда поглубже. — сказал он, и улыбка исчезла с его лица, будто её и не было. — Ты и твои наниматели когда-нибудь заплатите за всё, что вы сделали. За каждую операцию, за каждый эксперимент, за каждый труп в этих коридорах. — Он впервые за весь разговор повысил голос - всего на полтона, но бетон, казалось, стал холоднее. — Ты слышишь меня, Кенни? Вы все заплатите. Вопрос только в том, кто из вас будет первым.
Кенни внимательно выслушал - до конца, не перебивая. Потом стряхнул пепел на пол и посмотрел на племянника почти с интересом.
Наёмник усмехнулся - медленно, смакуя каждое слово, будто пробуя их на вкус, как хорошее вино. Дым от сигареты пополз вверх, к потолку изолятора, растекаясь по бетону серой плёнкой.
— Смелые слова, — произнёс он наконец, — для того, кто сидит на цепи и шага не может сделать без разрешения.
Он затянулся снова, и огонёк на конце сигареты вспыхнул ярче - пирокинез, вплетённый в плоть, работал безупречно. Ни зажигалки, ни спичек. Только мысль и воля. Леви заметил это движение краем глаза и мысленно поставил галочку: паразит в Кенни ещё молодой, ещё жадный. Ему нравится показывать себя.
— Ну довольно прелюдий. — продолжил наёмник, выпуская дым через ноздри. — Стрейнджу надоело содержать тебя и твоих дружков бесплатно. Каждый день, что вы живёте в этой лаборатории, стоит «Амбрелле» ровно столько, сколько стоит содержание небольших частных армий. Хочешь узнать цифру?
— Не хочу.
— И правильно. Тебе не понравится. — Наёмник усмехнулся уголком губ. — Поэтому я, по доброте душевной, пришёл сделать предложение. Последнее. Присоединяйся ко мне. Ты, Оруо, Ханджи, Петра - все четверо. Встанете в строй, получите снаряжение, полное довольствие. И через месяц будешь стоять там, где сейчас стою я.
Леви посмотрел на него ровно, без единого движения в лице.
— Мой ответ всё тот же - нет.
— Леви…
— Ни я, ни Оруо, ни Ханджи, ни Петра не собираемся работать на «Амбреллу». — Голос его был тихим, но каждое слово ложилось в тишину изолятора, как гиря на стол. — И даже не пытайся угрожать мне их смертью. Я слышал эту песню. Слышал её сотни раз, за этот год, от десятков людей в белых халатах. Ты скажешь мне, что они умрут, если я откажусь. А я скажу тебе то, что говорил им всем: лучше мы умрём, чем будем служить чудовищам.
Кенни качнул головой - медленно, с той раздражительной обречённостью, с которой взрослый смотрит на упрямого ребёнка.
— Ох, как же с тобой сложно. — произнёс он. — Ты сам себя слышишь? «Чудовища». «Служить». Ты говоришь так, будто у тебя выбор есть. Будто у тебя когда-нибудь был выбор, Леви. С самого детства. С той ночи, когда я вытащил тебя из-под трупа твоей матери.
Леви не ответил. Паразит внутри него напрягся, прислушиваясь к чужим словам - но не понимая их.
— Скажи мне, — продолжил наёмник, сделав ещё шаг вперёд, — неужели ты действительно веришь, что кто-то придёт, уничтожит лабораторный комплекс и освободит вас?
Тишина.
— А кому вы нужны? — Кенни развёл руками, будто извиняясь за правду, которую собирался сказать. — Правительству? Оно погрязло в коррупции настолько, что уже не помнит, с какой стороны от него фронт. Армии? Вы для них расходный материал. Пешки, которых можно менять местами, пока не закончатся. Ты правда думаешь, что какой-нибудь генерал ночами не спит, потому что вы пропали без вести?
— Замолчи.
— Простым людям? — Кенни будто не слышал. — Тупая толпа, ведомая сильными мира сего. Сегодня она кричит «хватит войн», завтра - «бейте евро-британцев», послезавтра забудет и то, и другое, потому что по телевизору покажут новую сенсацию. Толпа не думает, Леви. Толпа дышит. И тот, кто управляет её дыханием, управляет всем.
Леви буравил его взглядом, не мигая. И где-то в глубине, там, где паразит сплёлся с его собственной кровью, он вынужден был признать: дядя прав. Он всегда был прав. Во всяком случае, насчёт тех величин, которые не меняются.
— Да и потом… — Кенни наклонился чуть ближе, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то живое, злое, настоящее. — Признайся. Ты пошёл в армию не для того, чтобы «служить и защищать».
Леви сжал челюсть.
— Ты пошёл, чтобы убивать. — продолжил наёмник, и от его улыбки по спине охранников прошёл холодок - двое из них, стоявшие у стены, синхронно переступили с ноги на ногу. — И не просто убивать, а превратить это в искусство. Я помню тебя мальчишкой. Я знаю эту кровь. Мы - Аккерманы, Леви. Это у нас в костях, в мышцах, в самом сердце. Тебе плевать на людей. Плевать на лозунги. Плевать на патриотизм, которым так любят набивать головы дуракам. Ты - такой же убийца, как и я. Просто у тебя совесть чище и мораль красивее.
Леви молчал долго. Слишком долго, чтобы это можно было списать на простую заминку. Он смотрел в пол - на бетон, изрытый трещинами, и на собственную тень, лежащую в нём, как силуэт чужого человека.
— И чем «Амбрелла» лучше? — спросил он наконец, поднимая глаза.
Он старался не показывать, как слова дяди задели его. И почти получилось. Почти.
— А тем, мой дорогой племянник, — Кенни затянулся и произнёс с откровенным, даже каким-то уважительным удовольствием, — что она стоит над всем этим болотом. Она - не игрок. Она - доска. Слышишь? Правительства, армии, толпа, даже Крейн и Стрейндж с их смешными халатиками - всё это фигуры. А «Амбрелла» - та скатерть, по которой они все ходят. Они управляют всем. Даже нынешней войной. Особенно войной. Ты думаешь, фронт двигается сам по себе? Нет. Кто-то решает, где ему остановиться.
Он выдохнул дым и посмотрел на племянника почти торжественно.
— И скоро, очень скоро «Амбрелла» выйдет из тьмы. Снимет маски, галстуки, белые халаты - всё. И будет открыто править Землёй. Никто им не помешает: ни Автоботы с их марионетками из Легиона, ни Десептиконы, с их локеями Серыми Рыцарями. Ни ты, ни подобные тебе, ни кто-либо ещё.
Наступила тишина. Такая плотная, что слышно было, как в вентиляционной решётке под потолком гудит воздух. Охранники молча переглядывались - впервые за всё время их лица под шлемами стали чуть менее уверенными. Они не знали, что было выше их уровня допуска, но верили каждому слову наёмника.
— Поэтому, — Кенни выпрямился и медленно, без резких движений, протянул руку, — я предлагаю тебе и твоему отряду встать на сторону победителей. Не на сторону сильных - на сторону тех, кто уже победил. Присоединяйся. И тогда мы будем править этим миром. Вместе. Дядя и племянник. Аккерманы, какими им и полагалось быть с самого начала.
Леви смотрел на руку. На раскрытую ладонь, которая когда-то - очень давно, в другой жизни, где он ещё был ребёнком, - учила его считать удары ножом. На пальцы, которые когда-то показали ему, как правильно держать пистолет, как ощупывать горло противника, как находить слабое место прежде, чем противник найдёт тебя.
Он смотрел долго. Пять минут. Десять. Кенни казалось, что он думает о предложении, а на самом деле Леви думал совсем о другом. О трех именах, которые до сих пор горят в его памяти, как огоньки в темноте.
— Ты прав. — произнёс он наконец.
Кенни чуть склонил голову, ожидая продолжения.
— Мне плевать, кого я убиваю. Мне плевать, что станет с Европой. Мне плевать, кто будет править этим миром - Прайм, Мегатрон, или твоя «Амбрелла». — Леви поднял глаза и посмотрел ему прямо в лицо. — Я убийца. И один из лучших. Это тоже правда. В других обстоятельствах… я, возможно, принял бы твоё предложение.
— Тогда что тебе мешает?
— Есть три «но».
Кенни наклонил голову ещё на градус. Теперь их взгляды были на одном уровне.
— И что же это? — спросил он тихо.
— Изабель Магнолия. — произнёс Леви, и голос его не дрогнул. — Фарлон Черч. Эрд Джино.
Он закрыл глаза. Не для того, чтобы спрятаться - ему не нужно было прятаться. Для того, чтобы вспомнить.
Он вспомнил Изабель у костра, в ту холодную ночь, когда она сняла с себя куртку и накинула её ему на плечи, не спрашивая разрешения. Он вспомнил Фарлона, который вечно спорил с ним о тактике и улыбался, когда понимал, что в очередной раз ошибся. Он вспомнил Эрда, который никогда не повышал голоса и всё равно мог заставить замолчать целый взвод одной интонацией.
— Мои товарищи. — продолжил он, всё ещё не открывая глаз. Голос был ровным, но за ровностью слышалось что-то густое, как дёготь. — Мои друзья. Те, кто доверился мне. Те, кто пошёл за мной в огонь, потому что верили, что я знаю, куда иду. И те, кто погиб на войне, которую контролирует «Амбрелла».
Он открыл глаза.
— Ты хочешь, чтобы я встал рядом с теми, кто убил их? Хочешь, чтобы я держал их знамя, стрелял из их оружия, спал в их казармах - и всё это с их кровью на руках? — Голос Леви стал ниже, но тише, будто он говорил не с Кенни, а с самим собой. — Ты спрашиваешь, что мне мешает. Мешает память, Кенни. Такая простая вещь, что ты, наверное, уже разучился её ценить. Из-за них я никогда не прощу твоё начальство. Ни Стрейнджа, ни Крейна, ни «Амбреллу», ни тебя.
Тишина.
— Поэтому, — сказал Леви, — мой ответ всё ещё «нет».
Рука Кенни ещё пару секунд висела в воздухе. Потом он медленно опустил её и посмотрел на свою ладонь с лёгким удивлением, будто впервые заметил, что она пуста.
— Жаль. — Кенни произнёс это почти ласково, и это «жаль» прозвучало страшнее любого крика. Он бросил окурок на пол - тот описал короткую дугу, вспыхнул на бетоне и погас под каблуком сапога. Пепел размазался по серой крошке серой полосой. — Жаль, что ты не умеешь ценить открытые двери. Ими, знаешь ли, пользуются один раз. Второго раза обычно не бывает.
Он замолчал. Потом медленно повернул голову вправо, в сторону стены, будто прислушиваясь к чему-то, что слышал только он один. В его жёлтых глазах на секунду загорелось что-то живое - не злое, нет. Довольное. Такой огонёк бывает у человека, который только что нашёл в кармане забытую там крупную купюру.
— А знаешь, что самое смешное? — сказал он, не отводя взгляда от стены. — Я ведь не соврал ни в одном слове. Ни едином. Всё, что я тебе сейчас сказал, - чистая правда. «Амбрелла» действительно шахматная доска, действительно выйдет из тени, действительно будет править. И место в первом ряду действительно освободилось. Для тебя. Я держал его специально.
Он улыбнулся - широко, открыто, совсем не так, как улыбаются наёмники, когда собираются стрелять. Так улыбаются отцы на пороге дома, куда вернулся блудный сын.
Леви молчал. Но чувствовал то же самое, что чувствовал дядя: где-то внизу, за пределами стальных переборок, происходило что-то. Паразит в его крови напрягся, повёл себя как собака, учуявшая шаги хозяина за квартал. Он не понимал, что это, но тело уже знало - что-то меняется. Что-то сдвинулось с места.
— Ладно. — Кенни хлопнул ладонью по бедру, будто закрывая собрание. — Не хочешь - не надо. Я уважаю выбор. Пойду спрошу твоих подчинённых. Может они окажутся более умными. — Он натянул шлем на голову, и голос его мгновенно стал глухим, будто говорил из-под земли. — Благо до них десять минут пешком. Меньше, если не считать переходов.
Он развернулся к двери, но у самого выхода остановился - вполоборота, как позируют на старых фотографиях.
— Мы ведь могли бы стать семьёй. Настоящей. Не этой подделкой, где я - наёмник, а ты - подопытный за решёткой. А семьёй, где дядя ведёт племянника наверх, а племянник потом держит его на своих плечах. Я бы отдал тебе этот мир. И умер бы спокойно, зная, что Аккерманы наконец заняли своё место.
Он постучал костяшкой по двери - коротко, дважды.
— Восточное крыло, третий уровень, блок «Альфа». — сказал он в никуда, будто шутя. — Это я так, на случай, если ты не знаешь, где встретишь смерть.
Дверь за ним сомкнулась. Замок щёлкнул.
И Леви понял: это была подсказка. Намеренная. Откровенная. Единственная милость, которую Кенни Аккерман мог себе позволить, не перестав быть самим собой.
Он ещё смотрел на закрытую дверь, когда воздух в комнате переменился.
Оцепенение спало с охранников разом, как сонная одурь с головы выспавшегося пса. Они переглянулись - двое, стоявшие у стены, шагнули вперёд, ещё двое вышли из-за перегородки, трое закрыли вход.
— Последняя милость. — констатировал Леви вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.
— Ну да. — согласился охранник слева, тот самый, что держал у пояса пульт с единственной кнопкой, способной превратить мозг Леви в фарш. — Последняя.
Он говорил лениво, с той скучающей манерой, которую вырабатывают у людей, годами простоявших на посту. Лицо скрыто забралом шлема, в руках - ничего, кроме пульта. Остальные держали винтовки, но на изготовку не переводили. Пока.
— Знаешь, парень. — продолжил он и поднял пульт так, чтобы Леви видел его ладонь, большой палец, лежащий на кнопке. — Мне искренне тебя жаль. Не так, как жалеют людей. А так, как жалеют деньги, которые придётся выкинуть.
— Поясни. — сказал Леви ровно.
— А чего пояснять. — Охранник пожал плечами. — Благодаря тебе я заработал тучу денег. Тучу. Знаешь, сколько людей готовы поставить на тебя? Одна ставка - мой годовой оклад. А я их принимал десятками. Каждый вечер. Каждую неделю.
Он махнул пультом в сторону пустого бетона.
— А теперь кто будет нас развлекать? Обычные чудовища слишком тупые. Мутанты - тупые. Твари из питомника - тупые. Ни одна из тварей не умеет думать в бою. Их выпускают на арену, и они жрут друг друга, и толпа зевает, потому что уже видела это на прошлой неделе. А ты - в тишине дрался. Ты ждал. Ты заманивал. Ты отступал, чтобы обойти с фланга. Тебя смотрели, как смотрят на цирк, где фокусник умеет жонглировать заточками и ошибается только для вида.
— А потом ты убил парня из блока «Дельта». — вставил второй, тот, что стоял у стены. — Того, что дёргал рычаг. Помнишь?
— Не помню.
— Ну конечно. Он был третий в очереди. Ты его снял первым. — Охранник хохотнул. — Мы тогда чуть ставки не переиграли. Половина арены думала, что тебе конец.
— Половина арены ошиблась. — сказал Леви.
— Вот именно. — согласился первый и снова поболтал пультом. — Вот именно. Эх. Ну ладно. Последнее слово - за тобой. Не потому что мы хорошие. А потому что так принято.
Леви посмотрел на пульт. На большой палец. На других - на шлемы, на прорези забрал, за которыми не видно глаз. На дверь за спиной последнего. На решётку под потолком, откуда тянуло вентиляционным сквозняком. Внутри у него не дрогнуло ничего - ни страх, ни ярость. Только то самое чувство, которое у него всегда приходило перед боем: как будто мир вокруг чуть замедлился, давая ему время посмотреть внимательно.
— Вы умрёте быстро. — сказал он.
И в эту секунду пол начал трястись, а свет погас.
Не мигнул. Не замерцал. Погас весь сразу - потолочные панели, полоска дежурной подсветки над дверью, даже крошечный диод на пульте в руке охранника. Темнота упала так плотно, что Леви почувствовал её телом, как воду.
— Какого? — охранник у стены запрокинул голову к потолку, будто там могло быть написано объяснение.
— Что случилось? — донеслось с другого конца камеры, где стоял тот, что закрывал вход.
— Не знаю. Может, землетрясение? — предположил третий, и в голосе его послышалась неуверенность человека, который впервые в жизни столкнулся с чем-то, чего ему на брифинге не рассказывали. — Я слышал…
Он не договорил.
В темноте что-то упало на пол. Тихо. Маленький, сырой, тяжёлый стук - так падает на камень кусок мяса. Все семь голов повернулись на звук. Все семь пар рук сжали оружие.
Свет вернулся.
И все увидели то, что лежало на бетоне посреди камеры.
Капсула. Небольшая, серо-стальная, с гладкими боками и тонкой трещиной по шву. Кровь покрывала её целиком - снаружи, изнутри, затекая в трещину и по капле стекая на пол вокруг. Кровь была ещё тёплая; от неё поднимался лёгкий пар, и в этом паре дрожал свет панелей.
Охранник с пультом посмотрел на капсулу. Потом на Леви. И почувствовал, как под рёбрами что-то оборвалось и упало вниз, в живот, тяжело и разом.
Потому что у Леви не было глаза.
Тот самый глаз, куда был вживлен яд. И который сейчас - прямо сейчас, на глазах у семерых - отрастал обратно: из пустой глазницы медленно, мокро, толчками выдвигалось глазное яблоко, обрастало радужкой, натягивало веко.
— Нет. — выдохнул охранник. Не сказал - выдохнул, шёпотом, всеми лёгкими сразу.
И нажал на кнопку.
Он нажимал рефлекторно, не думая. Так нажимает человек, который в темноте задел лицом паутину. Большой палец продавил кнопку в кожаную подушку пульта - и ничего не произошло. Пульт не пискнул. Не мигнул. Не отдал разряд в вживлённую в мозг капсулу. Он вообще не отозвался, как не отзывается сломанный будильник в руке глухого.
Леви поднял руку.
В темноте - потому что свет снова погас - но охранники успели увидеть самое главное: как детали мечей соединились в два клинка. А потом темнота захлопнулась.
— Огонь! — заорал охранник с пультом, швыряя бесполезную игрушку на бетон.
Семь винтовок ударили одновременным залпом. Пламя вспыхнуло по всей камере - ярко, слепо, слишком ярко для такого тесного помещения. Трассеры высекли искры из стены, из пола, из решётки. В том месте, где сидел Леви, вскипел бетон.
Его там уже не было.
— Блядь! — один из стрелявших развернулся вокруг себя, водя дулом по кругу, стреляя в темноту, куда придётся.
— Мы покойники! — выкрикнул другой и кинулся к двери, навалился на неё плечом, потом всем телом, вцепился в ручку так, что на перчатках побелели костяшки. — Чёрт, дверь заблокирована!
— Открой её, живо! — крикнул третий, рвясь к нему, толкая его в спину. — Открывай!
— Я не могу! Она снаружи заперта, её держит реле, я не могу её открыть руками!
— Центр, у нас… — четвёртый поднял руку к комлинку на шлеме, нащупал кнопку, — Центр, у нас нештатная ситуация в блоке «Альфа», у нас…
Договорить он не успел.
Красная полоса света прошла ему через спину снизу вверх, из левой в правое плечо, и вышла через ключицу. Он успел посмотреть на неё - на свет, торчащий из его собственной груди, - и на этом всё.
Остальные развернулись на источник света. Успели прицелиться. Успели нажать на спуск.
Леви погасил клинок за мгновение до залпа, и залп ушёл в темноту.
Через секунду он забрал ещё двоих - тихо, коротко, с двух сторон. Одному через горло, другому под ребро, снизу. Ни крика, ни выстрела. Просто два тела легли на пол, и один из них ещё дёргал ногой, рефлекторно, уже не понимая, что делает.
Четвёртый - тот, что кричал про дверь - начал стрелять, развернувшись назад, вслепую, в ту сторону, откуда, как ему казалось, шёл звук. И не увидел, как Леви зашёл за спину двум его сослуживцам. Он не подошёл - он прилетел. Прыжок через всю камеру, короткий, экономный, как у большого кота, и два лезвия, сойдясь, разрезали двоих поперёк.
Четвёртый выпустил в темноту весь магазин - до последнего патрона, наугад, поливая всё, что двигалось и не двигалось. Отдача задрала ствол вверх. Он не почувствовал, как Леви подошёл вплотную. Ощутил только, как лезвие вошло в него спереди - и вышло через спину, оставив дымящуюся дыру в бронеплите. Он посмотрел вниз, на дыру, и медленно сел на пол.
Остался последний.
Леви не стал гасить мечи. Он выпрямился - спина ровная, дыхание ровное, лезвия пылают по обе стороны от тела, освещая камеру ровным красным. На бетоне у его ног лежали шесть человек, и он стоял среди них, не сдвинувшись ни на шаг, как будто они всегда там и были.
Последний охранник - тот самый, с пультом, - попятился к двери. Стрелять он не перестал. Поднял винтовку обеими руками, как держат распятие, и ударил в грудь Леви - раз, другой, третий. Леви шёл к нему.
Каждый выстрел встречал левое лезвие. Раз. Другой. Третий. Красный свет не отскакивал - он принимал, гасил, отбивал плазму с тихим злым шипением, и на бетоне под ногами загорались капли. Леви шёл медленно, ровным шагом, не ускоряясь и не замедляясь. Так ходят к человеку, с которым давно собирались поговорить.
— Стой! — выкрикнул охранник. — Стой, я...
Он не знал, что собирался сказать. Не знал, есть ли у него вообще слова для того, что видел. Он просто попятился ещё раз, ещё, и упёрся лопатками в дверь. Ледяной металл прижался к спине сквозь поддоспешник. Отступать больше было некуда.
Леви подошёл вплотную - так близко, что охранник увидел в его лице то, что раньше скрывала темнота. Оба глаза. И ни одного упрёка в них. Ни ненависти. Ничего.
Он пронзил его двумя лезвиями - насквозь, через грудь, и дальше, через броню двери. Лезвия вышли с той стороны, в коридоре, и запахло жжёным металлом и краской. Охранник выдохнул - длинно, облегчённо - и обмяк на дверях, как снятая с гвоздя куртка.
Леви выключил мечи. Темнота вернулась, но ненадолго.
Дверь медленно, с тяжёлым скрежетом, выехала из проёма - наружу, в коридор, вместе с пригвождённым к ней телом. Леви убрал руку, которой держал её телекинезом, вышел и перешагнул труп, не задержав на нём ни взгляда.
Коридор он узнал сразу. Длинный, серый, с рёбрами труб под потолком и полосой тёмного стекла по левой стене, за которым в дежурке всегда сидели трое. Сейчас за стеклом не было никого. Никто не бежал навстречу. Никто не стрелял. Тишина стояла такая ровная и глубокая, что слышно было, как в трубах под потолком гуляет воздух и как за стеной где-то далеко-далеко капает вода.
Леви остановился в центре коридора, там, где его всегда останавливали на досмотр. Закрыл глаза.
Он никогда не умел это хорошо. В лаборатории его учили давить, резать, убивать - не тянуться к людям. Но паразит внутри него, знал своё дело лучше носителя. Он выдохнул, отпустил себя и потянулся наружу - вниз, вглубь, сквозь бетон и провода, сквозь кабельные шахты и переборки, по всему зданию сразу.
Минута. Ничего. Только эхо чужих жизней - редких, мелких, где-то далеко, у дальних ворот, где сидела охрана.
Вторая минута. И - знакомое. Тонкое. Знакомое так, что у него свело скулы.
Ханджи. Сидит. Дышит тяжело, но ровно. Не спит - думает. Это было даже не имя, а как вкус во рту: Ханджи, умная, бесячая, живая.
Второе. Оруо. Стоит на ногах. Ходит. Туда-сюда, туда-сюда, четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Он всегда так ходит, когда ему страшно и он не хочет этого показывать. Он до сих пор не умел врать своим телом.
Третье - самое слабое, но самое важное. Петра. Лежит. Дышит ровно и глубоко, как спят очень уставшие люди. За ней чувствовался холод - прикосновение металлического стола или оков, - но она была там. Целая. Живая. Он бы узнал её дыхание из тысячи.
Всё. Восточное крыло, третий уровень, блок «Альфа». Кенни не соврал. Ни в этом, ни, судя по всему, во всём остальном.
Леви открыл глаза. Первый раз за очень долгое время - первый раз, ему казалось, с самого детства, - что-то у него в лице дрогнуло. Не улыбка. До улыбки было ещё далеко. Просто уголки губ чуть-чуть приподнялись, будто он вспомнил что-то давнее и приятное, чего давно уже не думал вспоминать.
Он двинулся вперёд - по коридору, в самую глубину комплекса, туда, куда его никогда не водили.
Нова Проспект ещё не знал этого. Но у него оставалось совсем немного времени. Пришло время Ветрам Разрушения покинуть это место. Разрушив его до основания.
***
— Лифт под охраной, сэр. — Командир ЧВК «Тайгер» отчеканил эти слова в комлинк шлема, даже не повысив голоса. Голос его звучал ровно, почти безэмоционально - так, как учат говорить наёмников, когда вокруг слишком много оружия и слишком мало информации. Рация тут же отозвалась коротким треском помех, и где-то в глубине канала послышался гул сирены - тот самый вой, что уже десять минут сверлил всем мозги.
Он медленно оглядел помещение.
Оно и помещением-то называлось с натяжкой. Скорее - ангар, просторный настолько, что в дальнем его конце Найтмеры казались игрушечными. Под потолком в сорок метров висели ряды аварийных ламп, заливая бетон мертвенным красно-белым светом. Броня, шлемы с опущенными визорами, синхронно поднятые стволы. По углам, в тени под балками, тихо гудели автоматические турели, отслеживая каждый угол подходов. А чуть поодаль стояли Найтмеры, чьи операторы уже заняли кабины и прогревали орудийные контуры. Все они - люди и машины, плоть и сталь - смотрели в одну точку. На огромный грузовой лифт, что вёл вниз, в подземный лабораторный комплекс Нова Проспект.
Командир знал цифру поимённо. Тысяча стрелков, пятьдесят турелей, четыре меха. И весь этот арсенал - против того, что ученые создали внизу.
Ему это не нравилось.
— Никто не покинет Нова Проспект. — произнёс он, и слова его эхом разошлись по бетону. — Ни один образец. Ни один сотрудник. Ни один свидетель.
— Очень на это надеюсь. — отозвался голос в комлинке, и по интонации командир сразу понял: старший надзиратель на пределе.
Он никогда не видел его таким. Всегда спокойный, всегда размеренный, всегда знающий на три шага вперёд. Сейчас же в этих словах скрипел металл. Хьюго Стрейндж, человек, привыкший держать в кулаке и людей, и чудовищ, сейчас он говорил так, будто каждое слово стоило ему усилия не сорваться в крик.
— Слушайте меня внимательно. — продолжил он. — Лабораторный комплекс остаётся изолированным, пока мы не уничтожим сбежавшие образцы. Внутренние шлюзы я уже загерметизировал. Вентиляцию - перекрыл. Но эта дыра в реакторном отсеке... она нам дорого обойдётся. Поэтому никаких «мы спустимся и проверим». Никаких «я пошлю разведку». Твоё дело - стоять наверху и держать эту шахту, как будто от неё зависит существование мира. Если хоть один из мутантов вырвется на поверхность - вы станете новыми подопытными. Лично прослежу за этим. Ты меня понял? Работайте, командир.
Связь оборвалась резким щелчком.
Командир постоял секунду с прямой спиной, глядя на закрытые створки лифта, а потом мысленно послал старшего надзирателя куда подальше - далеко, надолго и с подробностями. Но вслух, разумеется, ничего не сказал. Слишком хорошо он знал, что значит перечить Стрейнджу в стенах этого комплекса. Здесь все шли на расход - и особенно наёмники.
Убрав руку от комлинка, командир повернулся к своим людям и окинул их тяжёлым взглядом из-под визора.
— Вы слышали старшего надзирателя. — голос его раскатился по ангару, и бойцы разом подобрались. — Если кто-то поднимется на этом лифте без личного разрешения Стрейнджа - стрелять на поражение. Без предупреждения, без вопросов, без «а может, это свои». Поняли меня?
— Да, сэр! — рявкнула тысяча голосов вразнобой, и командиру показалось, что бетон под ногами чуть вздрогнул.
— Тогда занять позиции. И, ради всего святого, перестаньте дышать так громко.
Потянулись минуты ожидания. А вместе с ними - то самое, что командир ненавидел больше любого боя: тишина, в которой солдаты начинают думать.
— Слышь, командир… — подал голос рядовой по кличке Сорока, крутя в руках ракетницу. Он держал её так, будто это была не пусковая труба, а обычная лопата. — Что там вообще произошло-то внизу? Пару минут назад всё было тихо, как в церкви, а потом бац - всю тюрьму трясёт, сирена воет, и нас сюда, как на мясо.
— Меньше болтай. — отрезал командир.
— Да я ж просто спрашиваю.
— Произошёл взрыв. — ответил вместо командира один из пилотов Найтмеров - сержант Каспар, сидевший в кабине своего меха с открытым люком. — Причины до сих пор не выяснены - датчики внизу молчат, камеры отрубились ещё на первом ударе. А главное, — он сделал паузу, — почти все камеры содержания вышли из строя.
— Почти? — насторожился Сорока.
— Почти. — кивнул Каспар. — Свободных образцов - двести. Из них десять - «Тиран». И, что хуже всего, среди них Хамсин.
На мгновение в ангаре стало тихо. Даже сирена, казалось, притихла, чтобы дать этому имени прозвучать.
— Чёрт… серьёзно? Хамсин на свободе? — Проговорил второй наёмник, здоровяк с миниганом по кличке Гвоздь. Он даже головой покачал, будто услышал не служебную сводку, а приговор. — Не повезло парням внизу. Это ж чёртов суперсолдат. Я его видел один раз, когда его в шестнадцатый бокс перегоняли. Он шёл в кандалах, а вокруг него восемь бойцов, и все восемь потели, как в бане.
— И что?
— И то. — Гвоздь сплюнул. — Знаешь, что страшнее всего, когда смотришь на Хамсина? Он не злится. Вообще. Идёт себе, спокойно, будто в отпуск. Вот таких и надо бояться.
— Я слышал, там сейчас Дефстроук. — влез ещё один боец, молодой, с дробовиком наперевес, и в голосе у него было больше надежды, чем уверенности. — Так что расслабьтесь, парни. Этот наёмник внизу быстро наведёт порядок. Он на лопатки уложил "Ветра Разрушения".
— Дефстроук - это, конечно, аргумент. — согласился Каспар из кабины и потянулся за шлемом. — Но даже Дефстроук - это один сверхчеловек. А внизу - двести образцов в боевом режиме, полный комплекс без света, без связи и без единой рабочей двери.
— Короче, весело будет. — подытожил Сорока и улыбнулся под забралом. — Главное, чтобы это веселье наверх не приползло.
— Хватит засорять эфир! — рявкнул командир, и по рядам прошла волна тишины. — Работаем по протоколу. Ваша задача - не болтать, а…
Договорить он не успел.
Дверь позади них - та самая, бронированная, двойная, восемнадцать сантиметров стали, которая считалась в этом ангаре единственной слабой точкой, - взорвалась изнутри.
Она не открылась. Она сгорела. Осколки пролетели через весь зал, врубились в бетонную колонну, снесли одно из тактических ограждений и разбили в пыль лампу наверху. Огонь ворвался в проход, как вода в пробоину, и залил его слепяще-белым.
— Контакт шесть часов! — заорал командир, и его голос потонул в лязге взводимых затворов.
Все как один повернулись к пролому. Турели, жужжа сервомоторами, метнулись в сторону прохода, освещённого оранжевыми языками пламени. Найтмеры синхронно подняли орудия, и сталь застонала под тяжестью мехов. Кто-то из наёмников выругался, кто-то перехватил оружие поудобнее, кто-то, наоборот, застыл, не веря глазам. Бойцы вскинули стволы, ощерившись дулами, и в ангаре стало так тихо, что стало слышно, как гудит пламя.
А потом - из огня донеслись шаги.
Спокойные. Неспешные, как походка человека, идущего по коридору собственного дома. Никакой спешки, никакого рывка, никаких попыток увернуться от наведённых орудий. Просто шаги.
Через несколько секунд в дверном проёме появился силуэт. Ещё секунда - и незнакомец вышел из огня целиком, и тысяча стволов вонзились в него лазерными прицелами, покрыв тёмную броню сеткой красных точек.
Это был человек. По крайней мере, по форме - человек. Тяжёлая броня странной, невиданной в этих краях работы; шлем без единой щели, с гладким белым визором, отражающим пламя; на поясе - длинные ножны, почти в половину роста владельца. Броня была покрыта сажей, но ни одной царапины на ней не читалось. Ни вмятины. Ни следа взрыва, через который этот человек только что прошёл.
Оглядев помещение - не спеша, будто прикидывая, сколько здесь стульев и где лучше сесть, - фигура заговорила.
Женским голосом.
— Давно меня так не встречали. — сказала она со смешком и чуть повела шлемом, оглядывая строй. — Серьёзно. Тысяча человек, четыре меха, турели… Прямо-таки тёплый приём. Я думала, вы уже разучились.
— Рейвен. — произнёс командир, и узнал её раньше, чем осознал это. Голос. Этот голос ходил по сводкам «Тайгер» последние два месяца - всегда рядом со словом «уничтожено» и цифрами потерь.
— Единственная и неповторимая. — подтвердила Рейвен и насмешливо поклонилась - коротко, в пояс, как актриса после удачного выхода. — Приятно, что обо мне знают даже здесь. Значит, у вас есть кое-какая информация о том, на что я способна.
— У нас есть полная информация. — отрезал командир. — Именно поэтому тебя никто не ждёт.
— О, я вижу. — согласилась Рейвен, беззаботно обводя взглядом строй. — Вы собрали весь свой гарнизон. Турели, шагоходы, миниганы. Даже ракетницы вытащили, хотя, признаться, давно не видела, чтобы кто-то в здравом уме доставал ракетницу в закрытом помещении. Смелые вы люди. Или не очень сообразительные - тут уж как посмотреть.
— Разумнее будет считать, что смелые. — бросил командир. — Сдавайся. Это твой последний шанс.
— Ну, если бы я хотела сдаться, я бы уже это сделала. — Рейвен покачала головой, и в её голосе прорезалась лёгкая укоризна, будто она объясняла что-то ребёнку. — Итак, господа. Думаю, вы уже поняли, что мне нужно вниз. На этом лифте. Вон, вон тот, — она кивнула на шахту за их спинами, — симпатичный, с огоньками. Вопрос, стало быть, простой: пропустите меня спокойно… или мне придётся убить вас всех?
Она выпрямилась и обвела шеренгу взглядом белого визора.
— Ну так что, ребята? Пропустите или…
— Огонь.
Командир не стал слушать дальше.
И ангар взорвался.
Автоматы, дробовики, турели, пулемёты, ракетницы - всё это разом обрушилось на одинокую фигуру в центре прохода. Грохот был такой, что заложило уши даже через шлемы. Гильзы посыпались на бетон, как град. Ракета ушла в цель и разорвалась, подняв облако дыма; следом - вторая, третья.
Рейвен даже не пыталась уклониться.
Она стояла и спокойно принимала в себя свинец и ракеты, как будто ей делали массаж. Ни шага в сторону, ни защиты, ни движения. Просто стояла.
Спустя минуту стрельба начала стихать - сначала у одного, потом у другого, потом у всех. Патроны кончились раньше, чем уверенность в победе. Стена за спиной Рейвен превратилась в решето; куски бетона и арматуры валялись по всему проходу. Дым от ракет густо заволок фигуру, и в ангаре повисла тяжёлая, звенящая тишина.
Командир медленно опустил руку.
— Альфа три, Альфа четыре - проверьте труп. — приказал он, уже поднимая руку к комлинку, чтобы доложить Стрейнджу. — Остальным держать сектор. Возможно, она не одна.
Двое бойцов двинулись вперёд, осторожно ступая по гильзам…
…и из дыма раздался смех.
Тихий, довольный, почти ласковый. Смех человека, который только что посмотрел очень хороший фильм.
Дым рассеялся. И Рейвен стояла на том же самом месте. Ни шага, ни наклона - та же поза, та же прямая спина. Но броня на ней была целой. Абсолютно. Там, где секунду назад зияли пробоины от ракет, металл затянулся, будто живой; вмятины от пуль разгладились, как вода. Шлем - и тот был без единой трещины.
Кто-то в задних рядах выронил автомат.
— Господа. — произнесла Рейвен, отряхивая наплечник движением, полным небрежного удовольствия. — Вы сделали правильный выбор.
Тон у неё был такой, что шаг назад сделали даже Найтмеры.
Нарочито медленно - так медленно, что командир успел увидеть каждое движение, - Рейвен подняла правую руку. Сжала пальцы в перчатке. И щёлкнула.
Огненный ад разразился мгновенно.
Сотни бойцов «Тайгер», стоявшие ближе всего к линчевательнице, вспыхнули, как спички. Не с краю, не по одному - все сразу, изнутри, будто огонь родился у них под броней. Кто-то успел вскрикнуть. Большинство - нет. Через несколько секунд там, где стояли триста человек, остались только чёрные силуэты на бетоне и запах палёного металла.
— Какого…! — заорал боец - и не договорил. Он вскинул оружие, но не успел даже прицелиться: Рейвен уже была рядом. Один размытый рывок - и удар ноги оторвал ему голову от туловища, отправив её катиться под ноги соседу.
Не давая никому опомниться, она развернулась и вогнала локоть в грудь наёмника справа - броня хрустнула, как яичная скорлупа, сталь смялась внутрь, и человек обмяк, даже не вскрикнув. И тут же, не меняя ритма движения, Рейвен щёлкнула пальцами левой руки.
Вспышка. Короткий, оборванный крик. Наёмник слева вспыхнул и рассыпался пеплом, не успев сделать и шагу назад.
Правая рука вскинулась в сторону ближайшего Найтмера. Каспар успел увидеть, как белый визор глянул прямо на него, - и машину накрыло стазис-полем. Трёхметровый мех разом одеревенел: руки замерли на полпути, замерли стволы, замерли сами огоньки на приборной панели. Каспар в кабине ещё успел дёрнуть рычаг, ещё успел открыть рот, чтобы крикнуть…
А потом Рейвен достала меч.
Оружие вышло из ножен с длинным, чистым звоном. Она прыгнула. Не высоко, не пафосно - расчётливо, коротко, как хирург делает разрез. И в воздухе, в падении, разрубила огромного стазисного Найтмера вертикально - сверху донизу, через башню, кабину и корпус.
Две половины меха разъехались в стороны и рухнули на балкон с грохотом, от которого дрогнул весь ангар. Из кабины вывалился Каспар - вернее, то, что от него осталось, - и покатился по бетону вниз.
Рейвен приземлилась в самом центре зала, легко, как кошка, и медленно выпрямилась, вскинув меч так, что красный клинок блеснул в отсветах пожара.
— Ну? — спросила она без всякой враждебности. — Кто следующий?
Сирена в ангаре взвыла громче - но в этом вое уже не было протокола. В нём была паника.
А где-то внизу, в темноте подземного комплекса, сквозь три километра бетона и стали, кто-то - очень, очень спокойный человек - оторвался от стены и медленно открыл глаза.
Дефстроук почувствовал её.
И ухмыльнулся.
— УНИЧТОЖИТЬ ЕЁ!!! — рявкнул командир, и его голос сорвался на хрип, потому что никакой команды уже не требовалось: сотни человек и без приказа открыли огонь одновременно, будто это было единственное, что осталось им от здравого смысла.
Ангар превратился в ад. Сотни стволов ударили разом - так, что стены дрогнули, а воздух превратился в сплошную пелену свинца, раскалённого металла и дыма. Турели перешли в режим непрерывного огня, выплёвывая очереди с механическим, безжалостным ритмом, от которого закладывало уши даже сквозь шлемы. Трассеры чертили в полумраке огненные линии, рикошеты выбивали искры из бетона, а Найтмеры добавили к этому хору глухой, тяжёлый бас своих орудий - от каждого выстрела по полу расходилась дрожь, как от землетрясения. Кто-то из молодых наёмников уже кричал, не в силах сдержать животный ужас, кто-то, наоборот, стиснул зубы и вёл огонь, вбивая магазин за магазином в разгорячённый ствол.
И всё это - вся эта стальная буря, вся эта смертоносная лавина свинца и огня - летело прямо в одинокую фигуру, стоявшую посреди ангара недвижимо.
А потом дым осел, и он увидел, что Рейвен стоит в прежней позе - прямо, непринуждённо, с чуть склонённой набок головой, как человек, слушающий что-то в наушниках. Пули отскакивали от неё, вспыхивая на невидимой поверхности энергощита, словно капли дождя, разбивающиеся о стекло. Броня вздрагивала от попаданий, покрывалась рябью искр - и стряхивала их прочь. А в шлеме её, между плотными слоями бронепластин, тихо играла музыка. Тихая, ритмичная, неторопливая. Ни один звук снаружи не мог её перекрыть. Меч в её руке двигался сам по себе - девушка-киборг лениво вращала его запястьем, и всё, что умудрялось пройти сквозь щит, отбивалось за миг до контакта, отскакивая в стороны с двойным звоном.
Она ждала. Спокойно, терпеливо, будто давала им шанс.
— Слабо. — произнесла Рейвен, и её голос, усиленный внешними динамиками шлема, спокойно перекрыл весь этот грохот. Внутри, под металлом, у неё играла музыка - что-то старое, тягучее, с длинными басовыми переходами. Она прибавила громкости на полтона и повернула голову чуть в сторону. — Старайтесь лучше, господа. Я в вас верю. Серьёзно, это всё, на что вы способны? Я слышала, «Тайгер» - лучшая ЧВК на континенте. Похоже, слухи сильно преувеличивают.
Один из бойцов - кажется, сержант из второй линии - услышал это и опустил автомат. Просто опустил, без приказа, без страха в глазах. У него закончились патроны и, что важнее, закончилась вера.
Рейвен посмотрела на него и почти мягко кивнула.
А потом снова щёлкнула пальцами.
Огонь родился не из земли и не из воздуха - он родился внутри. Сотни наёмников в правом крыле строя разом охнули, будто их ударили под дых, и в следующую секунду вспыхнули стоймя, как свечи в храме, - молча, ровно, без единого лишнего движения. Один из них, тот самый сержант с пустым автоматом, успел поднять руку, будто хотел закрыться. Не помогло. Через три секунды от правого крыла осталась только россыпь чёрных силуэтов на бетоне, отпечатавшихся на нём так ровно, будто их нанесли трафаретом.
— Это было на девять. — заметила Рейвен, разглядывая собственную работу с видом художника, оценивающего свежую картину. — Могло быть чище. Ну ничего. В следующий раз получится.
Следующей секундой она вложила меч в ножны.
Не просто вложила - швырнула. Только это и можно было назвать этим движением: красный клинок вылетел из ножен со скоростью, от которой воздух вокруг взвыл, и до того, как командир успел проследить за полётом, эфес уже врубился в грудь ближайшего Найтмера. Не в смотровую щель, не в стык сочленений - прямо в лобовую бронеплиту, толщиной в четыре сантиметра, и прошло её насквозь, как консервную банку. Мех вздрогнул, тяжело покачнулся на своих опорах и рухнул на колено, из которого тут же вырвался сноп гидравлической жидкости. Потом - ничком. Пыль поднялась стеной. Пилот внутри так и не успел понять, что умер.
А потом она исчезла. Не отошла, не прыгнула - просто перестала быть в той точке, где стояла, хлопнув коротким звуком, как закрывшаяся книга. Телепортация - короткая, резкая вспышка искажения воздуха, и вот она уже рядом с опрокинутым «Найтмером», накрытая дымом и искрами его агонизирующей машины. Ладонь схватила рукоять торчащего клинка, вырвала его из стали - и девушка, не теряя ни доли инерции, в одно движение закрутила тело, сделала сальто вперёд, перекрутившись через голову в воздухе, и приземлилась на самой кромке огненной стены. Позади неё ревело пламя. Впереди - сотня поднятых стволов.
Пули, летевшие в неё, отскакивали от плоской стали клинка с оглушительным металлическим лязгом - она разворачивала меч под правильными углами, так быстро, что он превратился в смазанное пятно. А потом, поймав момент, резко повела оружием - и часть очередей ушла обратно, прямо в турели на стенах. Первая турель вспыхнула и заткнулась. Вторая закоротила, выбросив сноп голубых искр. Третья обрушилась вниз целым куском вместе с балкой, на которой держалась. Грохот от падения металла утонул в общем шуме боя.
— Попробуем кое-что новое. — спокойно проговорила Рейвен, поднимая свободную левую руку, на конце которой загорелся синеватый уголёк - кинезис-модуль, накапливающий энергию. Не резко - почти лениво, будто прикуривала, и весь ангар разом наполнился низким, звенящим гулом.
Воздух вокруг дрогнул. Казалось, само пространство натянулось, как струна. Потом - рывок. Все уцелевшие турели, все до единой, одновременно взвизгнули, выдираясь из креплений. Болты, крепившие их к бетону, дёрнулись со скрежетом ломающегося металла и полетели во все стороны; одна из опор пронеслась мимо и врезалась в плечо ближнего наёмника так, что он отлетел на пару метров. Рейвен подержала их в воздухе секунду - просто чтобы все как следует увидели, - а потом одним движением пальцев швырнула вперёд. С огромным ускорением.
Три турели ушли в строй одновременно. Командир успел увидеть, как крайний боец поднимает руку, будто хочет заслониться. Одна турель влетела в шеренгу солдат - и прошла сквозь неё, оставляя за собой смятую броню, оторванные конечности, тела, разбрасываемые в стороны, как кегли. Вторая - врезалась в стену рядом, снесла её кусок, и обломки бетона посыпались на головы тех, кто был поблизости. Третья - угодила в грудь очередного «Найтмера», отчего мех пошатнулся. Бетон заволокло пылью и тем особенным запахом, который бывает только после того, как горячее железо проходит через людей.
— Ух. — Рейвен даже присвистнула, глядя на то, что осталось от строя. — Это должно быть больно. Вы уж извините.
— Отряд четыре, переключиться на холодное оружие! — заорал командир, у которого от грохота почти не осталось слуха.
Четверо наёмников, из личной гвардии старшего надзирателя, самые рослые и самые опытные - выступили из дыма. Одновременно, как на параде, они выхватили из-за спины длинные мечи - высокочастотные клинки, лезвия которых гудели на тонкой грани ультразвука, рассекая воздух с едва слышным шипением. Их визоры горели красным. Поступь их была тяжёлой и уверенной. Они не бежали - шли, как на охоте, распределяясь полукругом, отрезая путь к отступлению.
— Уу. — протянула Рейвен, и в её голосе впервые прорезался интерес. Настоящий, искренний, как у человека, которому предложили необычный десерт. Она провела своим мечом по полу - неторопливо, будто пробуя лезвие. От кончика клинка полетел сноп искр, оставляя в бетоне ровную, идеально прямую полосу. Девушка чуть отставила ногу назад, расслабила плечи - поза, в которой нет ни капли обороны, одна сплошная насмешка. — Это что-то новенькое. Хотя бы не ваши штурмовые винтовки. Уже прогресс.
Четверо атаковали одновременно.
Первый шёл сверху, широким рубящим - стандартный приём левофлангового. Второй заходил в бок, целясь в бедро. Третий пригибался вниз, норовя подсечь сзади. Четвёртый держался на секунду позади остальных, заходя с той стороны, откуда цель, по расчёту, должна была отступать.
Расчёт был идеален. Расчёт предполагал, что цель будет отступать.
Рейвен не отступила.
Она встретила первого лезвием меча - не в лоб, а под углом, скользнув по нему и отправив клинок в сторону; тот же самый разворот корпуса позволила ей принять и второго, и не выпадом, а стойкой - она просто позволила его мечу ударить в свой бок, и высокочастотное лезвие, загудев громче, оставило на энергощите размазанную звёздную полосу, но не прошло дальше. Третьего она зацепила ногой в воздухе, коротко и без замаха, так, что он охнул и покатился по гильзам. Четвёртый - тот, что ждал сзади, - не успел ничего: она уже знала, что он там.
— «Отряд четыре», — пробормотала Рейвен, легко отбивая второй выпад, третий, четвёртый, — идите в отпуск. Честно. Вы же видите, что у вас не выходит.
А потом настал момент.
Она пропустила всех четверых разом - нарочно, притянула их к себе одним движением корпуса, позволила всем их лезвиям сойтись в одной точке в её сторону, и когда они сделали это, сделала шаг вперёд. Один шаг. И один горизонтальный удар.
Клинок прошёл на уровне груди. Аккуратно, ровно, чуть отвернувшись, чтобы не запачкать броню. Четверо бойцов остались стоять ещё секунду - в тех же стойках, с теми же лицами под забралами, с теми же гудящими синими лезвиями, которые уже некому было держать. А потом распались, как распадается плохо нарисованное, разом, в четыре стороны.
Высокочастотные мечи упали на бетон, зашипев, и один из них потух с коротким щелчком.
— Не. — покачала головой Рейвен, выпрямляясь и опуская клинок. В голосе её была явная, ничем не прикрытая скука. — Слишком просто. Вы что, правда думали, что холодное оружие меня остановит? Кто вас инструктировал? Я начинаю подозревать, что вы вообще не читали моё досье.
Она обошла тела, перешагнула через одно, огляделась на оставшихся в живых. Лиц у большинства не было видно - только шлемы и дрожащие руки на оружии.
— Ну? — спросила она в тишину. — Ещё кто-нибудь? Мне нужно увидеть от вас хотя бы намёк на борьбу. Иначе мне станет совсем скучно, и тогда я начну делать глупости.
Ответа не последовало.
Она даже вздохнула - тяжело, по-человечески. В этом вздохе было больше настоящих эмоций, чем в её предыдущих пятидесяти фразах.
А потом щёлкнула пальцами ещё раз.
Огонь пошёл волной - от левого края ангара к правому, ровно, как косой по ржи. Ещё сотня наёмников, тех, кто стоял на внешнем кольце и уже понял, что бежать некуда, просто сгорели на месте, не успев толком вскрикнуть. Кто-то всё-таки закричал; крик растворился в общем гуле. Лампы над их головами замигали и погасли - на левой стороне стало темно, и в этой темноте особенно ярко выделялась её тёмная броня и белый визор, отражающий далёкий пожар у входа.
В ангаре осталось меньше сотни человек и два Найтмера из четырёх. И сотни гильз под ногами. И сирена, идущая по третьему кругу.
Потом она перевела взгляд на Найтмеры. Один - уже подбитый, с пробитым боком, из которого сочилась гидравлика. Второй - целый, но пилот в нём сидел так, что, наверное, уже жалел о каждой минуте своей жизни. Рейвен подняла левую руку. Кинезис-модуль снова засветился - но на этот раз сильнее, с протяжным нарастающим гулом. Воздух задрожал. И Найтмер, тот самый, целый, вздрогнул, как будто налетел на невидимую стену. Его броня застонала. Металл начал вминаться внутрь - медленно, со скрежетом, как алюминиевая банка в кулаке. Пилот заорал. А потом - раздался глухой, страшный хлопок: меха сжало, выкрутило, раздавило в бесформенный ком. Из-под смятой брони брызнуло розовым.
И этот ком Рейвен швырнула во второго.
Он попал точно. Второй рухнул, разваливаясь на куски, сминаясь под чудовищным весом своего же собрата. За его падением поднялась такая волна пыли и дыма, что на несколько секунд ангар погрузился в серую мглу. Кто-то кричал, кто-то звал подкрепление, кто-то просто лежал, придавленный обломками, и не шевелился.
— Уже лучше. — сказала Рейвен совершенно бесцветным голосом. — Хотя бы звучит эффектнее.
И в этот момент сквозь шум прорвался резкий, требовательный сигнал связи.
— Командир, что у вас там происходит? — голос Стрейнджа прозвучал в гарнитуре неожиданно - сухо, ровно, с тем же нарочитым спокойствием, которое, впрочем, уже трещало по швам. — У вас там всё в порядке?
Командир, что ещё пару минут назад кричал «уничтожить её», прижался спиной к перевёрнутому контейнеру, судорожно перезаряжая автомат. Руки его тряслись. Дрожь шла от плеч, из глубины тела, где-то за рёбрами, и он ничего не мог с ней поделать. Из тысячи человек у него оставалось... двадцать? Тридцать? Он даже не мог сосчитать. Он не помнил, когда в последний раз видел своих людей целыми.
— Сэр… — начал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Автомат в его руках сам поднялся, и он выстрелил - очередь, короткая, ровная, как на стрельбах. Рейвен даже не посмотрела в его сторону: чуть повела мечом, и пули ушли в стену, оставив за собой три аккуратные дырки в метре от его же головы. — Сэр, это Рейвен. Она в ангаре. Мы... мы не можем её сдержать. Ничего не работает - ни турели, ни Найтмеры, ни холодное оружие. Чёрт возьми, сэр, у нас половины сил уже нет. Она шла через нас как нож через масло. Я… — он сглотнул, — я не знаю, что ей вообще можно сделать. Нам нужно подкрепление. Немедленно. Сколько у вас есть. Всё, что есть.
На другом конце связи повисла пауза. Командир вдруг понял, что не слышит в этой паузе страха. Ни единой нотки страха.
— Ждите. — сказал Хьюго Стрейндж.
И в этом одном слове было столько предвкушения, что командир невольно обернулся, будто мог заглянуть вниз, в темноту лабораторного комплекса. Голос старшего надзирателя не дрожал. Голос старшего надзирателя улыбался - медленно, холодно, так, как улыбается именно тот человек, который всё это время ждал именно такого поворота.
— Скоро к вам подойдёт подкрепление. Не разочаруйте меня, командир. И, кстати, — Стрейндж сделал крошечную паузу, — передайте ей от меня привет. Скажите, что я её жду.
— Вас понял, сэр. — произнёс командир в мёртвый микрофон. Он убрал руку от гарнитуры и почувствовал, как в груди медленно, больно, но всё-таки разливается что-то похожее на надежду. Подкрепление. Стрейндж сказал - подкрепление. Значит, ещё не всё потеряно. Значит, ещё можно выстоять. Надо только продержаться. Ещё немного. Хотя бы минуту. Полминуты.
Он обернулся, сжимая автомат, - и замер.
Рейвен исчезла.
— Где... — только и успел выговорить он. — Где она? Где?!
Он завертелся на месте, шаря глазами по дымному, полуразрушенному ангару, по грудам тел и обломков. Ни тени фигуры, ни звука шагов, ни лёгкого жужжания сервоприводов её брони. Наёмники вокруг - те, кто ещё стоял, - тоже растерянно озирались. Один, бледный, выронил автомат. Другой просто опустился на пол, обхватив голову руками.
А потом за спиной командира раздался кашель.
Тихий. Спокойный. Раздражённый - как у человека, которому надоело ждать в очереди.
Командир резко обернулся.
Рейвен стояла прямо перед ним. Совсем близко. Настолько близко, что он успел разглядеть мельчайшие царапины на её визоре, отблеск пламени на пластинах брони, ровный, спокойный белый свет, льющийся откуда-то из-под шлема. И в следующее мгновение её рука сомкнулась на его горле.
Он не успел даже выстрелить.
Девушка подняла его одной рукой - легко, будто тот весил не больше рюкзака. Ноги командира беспомощно задёргались в воздухе. Он хватал ртом воздух, хрипел, пытался вцепиться в стальную кисть - и не мог. Пальцы скользили. Металл под ними не поддавался.
— О. — сказала она, и в этом коротком звуке прорезалось что-то живое. — Привет от Стрейнджа, значит. Ну-ну. Передай ему, что я тоже хочу с ним пообщаться лично.
Командир хотел ответить. Хотел сказать хоть что-то - про Стрейнджа, про подкрепление, про то, что скоро она пожалеет. Но из горла вырвался только сип. А потом - что-то сухо щёлкнуло. И командир обмяк.
Рейвен брезгливо разжала пальцы. Тело ещё падало, а она уже подхватила его ногой - легко, как мешок, - и, не меняя выражения лица, крутанулась на месте, набирая скорость. Раз, два - и отпустила.
Труп командира, брошенный с огромным ускорением, понёсся через весь ангар - и врезался прямо в последнюю кучку уцелевших солдат, что жались у стены возле лифта. Двоих снесло. Один отлетел в сторону и больше не поднялся. Наступила тишина - окончательная, глухая, с редким потрескиванием умирающего пламени и шипением гидравлики из разбитых мехов.
Никто больше не двинулся.
— Я бы не был так самоуверен, Виктория. — прозвучал в шлеме ровный, механический голос. Спокойный. Укоризненный. Голос ИИ.
— Фарброс. — буркнула Рейвен, вытирая латные перчатки о бедро.
— Ты же слышала. — продолжил Фарброс. — Внизу находится Дефстроук. Я только что перехватил канал связи с подземным комплексом. Он действительно находится внизу.
Рейвен остановилась. Меч в её руке дрогнул - на самую малость, но дрогнул. Что-то внутри неё дрогнуло. Едва заметно - но дрогнуло. Впервые за весь бой с её лица исчезла лёгкая усмешка. Кулаки сжались. В голосе, когда она заговорила, прорезалось глухое рычание - низкое, нутряное, что рождалось где-то глубоко в груди.
— В этот раз этот одноглазый ублюдок сдохнет. — прорычала она. Рычание было настоящим. Внутренним, горловым, животным - тем самым, от которого у бойцов в шеренге сами собой поднялись автоматы, потому что никакая команда, никакая их дисциплина не заставляла шевелиться так быстро.
Перед глазами всплыло воспоминание - то самое, не по её команде, а словно само: пещера, аварийное мигание красных ламп, стена, в которую он пришпилил её же мечом. И фигура перед ней - спокойная, неторопливая, с одним глазом, который смотрел на неё так, будто она была очередной задачей, а не противником. Он тогда даже не запыхался. Он тогда даже не поднял голос.
Рейвен встряхнула головой - резко, будто стряхивая воду. Шлем качнулся из стороны в сторону, и по краям визора пробежали бледные диагностические строки, которые Фарброс услужливо свернул.
Внезапно в недрах Нова Проспект, в системах связи пошёл тонкий, почти незаметный сигнал. Он прошёл через три уровня защиты, скопировал себя в четырнадцать узлов, и в следующее мгновение на каждом экране, в каждом шлеме, в каждом наушнике гарнизона появилась одна и та же строка:
«ВНИМАНИЕ. НА АНГАРНОМ УРОВНЕ ОБНАРУЖЕНА ТЕРРОРИСТКА „РЕЙВЕН". ВСЕМ БОЕВЫМ ЕДИНИЦАМ - НЕМЕДЛЕННО ПРИБЫТЬ НА ПОЗИЦИЮ. ПРИКАЗ СТАРШЕГО НАДЗИРАТЕЛЯ ХЬЮГО СТРЕЙНДЖА. УНИЧТОЖИТЬ ЦЕЛЬ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ».
Тишина, наступившая после этого в ангаре, была почти осязаемой. Где-то далеко-далеко, на других уровнях, начали хлопать двери - тяжёлые, бронированные, автоматические. Где-то побежали шаги - много шагов, десятки, сотни, сливающиеся в один протяжный гул. По лестницам и коридорам Нова Проспект шла армия.
Она обвела взглядом динамик. Потом улыбка вернулась, но теперь в ней было больше зубов, чем раньше. Удовлетворённо. Ей даже понравилось. Рейвен сбросила с меча последнюю каплю крови, аккуратно вернула его в ножны и поправила наплечник.
— Вот теперь. — сказала она негромко, будто самой себе, — будет интересно.
— Я понимаю, что ты хочешь дать нашим "союзникам", шанс дойти до аварийного лифта, но это безумие. — заметил ИИ без всякой интонации. — Их численность превышает твои возможности.
— Нет Фарброс, это их численность станет их ошибкой. — отрезала Рейвен.
***
— Центр. — прохрипел один из наёмников в комлинк, вжимаясь в холодную стену коридора и стараясь перекричать какофонию выстрелов, рикошетящих от бетона. — Противник движется к эвакуационному лифту. Повторяю: противник движется к эвакуационному лифту. Запрашиваю подкрепление, у нас тут настоящий ад!
Ответом была лишь статика - глухая, тягучая, издевательская.
— Центр, ответьте… — наёмник на секунду высунулся из-за укрытия, и именно этой секунды ему хватило. Пуля пробила визор шлема с сухим щелчком, и тело грузно осело на металлический пол.
— Минус один. — спокойно, почти буднично произнёс Артём, не отрываясь от прицела. Ствол автомата плавно скользнул вправо, отыскивая следующую цель. Дыхание ровное, палец мягко лежит на спусковом крючке. Для него это была не перестрелка, а рутинная работа - холодная арифметика войны.
— Эй, я хотела его снять! — возмутилась Жанна, раздражённо отбросив прядь волос со лба. Метким движением она метнула нож - лезвие вошло в грудь ближайшего наёмника, который как раз пытался перезарядить оружие. Девушка тут же ловко передёрнула затвор автомата, изобразив на лице неподдельную обиду. — Ты вообще когда-нибудь дослушиваешь, что тебе говорят, а, Тём?
— Кто успел, тот и съел. — хохотнул Олег, не сбавляя темпа. Пулемёт в его руках взревел, изрыгая поток свинца, и пара наёмников, не успевших даже вскрикнуть, буквально развалились под градом пуль. — Расслабься, Жаннуль. Больше трупов - быстрее финиш. Или ты хочешь тут до утра торчать?
— Может, у меня были с ним личные счёты. — буркнула Жанна, пиная ближайший труп носком ботинка.
— У тебя со всеми личные счёты. — фыркнул Артём, и в его голосе впервые за весь бой промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.
— Хватит трепаться. — оборвал их Прайс, ведя плотный огонь на подавление по дальнему концу коридора. Голос капитана звучал ровно и жёстко - так, что спорить никому не приходило в голову. — Держим сектор. Артём - верхний уровень, слева. Олег - прикрываешь фланг.
— Принял.
— Есть.
Отряд несмотря на ожесточённое сопротивление, неумолимо продвигался к цели. Наёмники «Тайгер» отступали организованно, шаг за шагом, огрызаясь короткими очередями и прикрывая друг друга. Они явно надеялись заманить атакующих в заранее подготовленную ловушку - в узкий коридор у самого лифта, где, судя по всему, их ждало заминированное пространство и пара тяжёлых турелей за перегородкой.
Но, к их несчастью, тюрьма «Нова Проспект» - считавшаяся неприступной цитаделью корпорации - давно перестала быть их крепостью. Сегодня она превратилась в охотничьи угодья.
— Николай, — Прайс прижался к опоре, вытер рукавом пот со лба и нажал кнопку комлинка, — можете начинать.
— Принято. — коротко ответил Москвин, и в его голосе слышалась с трудом сдерживаемая ухмылка. Он глянул на своих бойцов, кивнул - и в ту же секунду стена прямо за спинами отступающих наёмников вспучилась и с грохотом обрушилась, разлетевшись на куски бетона и искорёженной арматуры. Из разлома, сквозь клубы пыли и дыма, по врагам ударила вторая группа.
— Мать вашу… — только и успел выдохнуть кто-то из наёмников, прежде чем коридор наполнился огнём.
Гоуст, невозмутимый даже в этом хаосе, выдернул чеку и метнул светошумовую гранату. Вспышка озарила коридор ослепительно-белым, и следом ударил оглушительный хлопок. Наёмники, дезориентированные, зажимали глаза и стреляли наугад, паля во все стороны.
— Сюрприз! — рявкнул с явным азартом Ульман, выскакивая прямо в разлом сквозь дым. Дробовик в его руках рявкнул, и голова ближайшего наёмника разлетелась облаком алого тумана. — Извини, я не предупредил!
— Ульман, слева! — крикнул Соуп, но лейтенант уже разворачивался.
Один из уцелевших наёмников, выкинув автомат, потянулся к комлинку, трясущимися руками пытаясь вызвать хоть кого-нибудь: — Внимание, враг в секторе…
Он не договорил. Соуп выстрелил - точное попадание прямо в грудь, в самое сердце. Тело отбросило к стене, и комлинк, выпав из мёртвой руки, покатился по полу, бессмысленно потрескивая статикой.
Затишье. Дым медленно оседал, освещая коридор тусклым красным светом аварийных ламп. В воздухе висел запах пороха, жжёного пластика и крови.
Спустя несколько секунд всё было кончено.
— Доклад. — приказал Москвин, оглядывая своих бойцов тяжёлым, оценивающим взглядом.
Один за другим они отозвались: Гоуст - цел, оружие в порядке; Ульман - пара царапин на броне, но держится на ногах; Соуп - легко зацепило осколком, докладывает «нормально»; Жанна, Артём, Олег - все в строю.
— Как-то это слишком просто. — протянул Олег, с глухим щелчком выщелкнув пустой магазин и загнав в пулемёт новый, потяжелее. Ремень с лентами скользнул по плечу, звякнув металлом. — Честно, я думал, они тут окопаются. Хотя бы на пару часов. А тут - прогулка.
— Может, это и к лучшему. — заметил Артём, спускаясь с верхней галереи и убирая оружие за спину. — Чем меньше времени мы тут торчим, тем быстрее мы отсюда выберемся.
— Рейвен отвлекла на себя большую часть охраны. — раздался в комлинке спокойный голос Лизетт. — Она выгнала их с верхних уровней и держит в ангаре. Плюс, она заглушила связь наёмников - теперь они понятия не имеют, что вы вообще здесь. Для них всё это… неожиданность.
— Неожиданность. — повторил Ульман с довольным видом. — Мне нравится такой подход.
— Как там линчевательница? — решил уточнить Прайс. В его голосе звучало что-то среднее между профессиональным интересом и плохо скрываемым раздражением. Рейвен ему никогда не нравилась - слишком непредсказуемая, слишком опасная, слишком… своя собственная. Но сейчас она была союзником. А на войне союзников не выбирают.
— В ангаре. — с явным раздражением отозвалась по связи Даша. Послышался стук клавиатуры, потом - досадливый выдох. — Кто-то там заблокировал камеры. Мы не можем точно сказать, что именно происходит. Но судя по переговорам наёмников, которые я успела перехватить, они несут тяжёлые потери. Просто… тяжёлые. Это мягко сказано.
— Рейвен же там одна, разве нет? — Ульман переглянулся с Жанной, и в его взгляде читалось искреннее недоумение. — Одна девчонка - и качает там целые толпы? Как?
— Ты не видел её в деле. — коротко бросил Соуп. — Если увидишь - вопросов больше не возникнет.
— Не хочу накаркать. — сказала Жанна, — но чем дольше она там кувыркается одна, тем выше шанс, что её всё-таки зажмут. Даже она не бессмертна.
— Спросишь у неё, когда встретимся. — резко оборвал размышления Николай, оглядев собравшихся бойцов. Он протёр лицо ладонью, смахивая копоть, и выпрямился во весь рост. — Всё, ребята. Перерыв окончен. Рейвен делает свой цирк, но нам пора заканчивать. Лифт у нас за спиной, Стрейндж почти у нас в кармане. Ульман - головной. Гоуст - замыкающий. Артём, Жанна - держите лестницу на случай сюрпризов.
— А если сюрпризы всё-таки будут? — спросила Жанна, забрав с тела наёмника запасной магазин.
— Тогда устроим им наш. — усмехнулся Олег, похлопав пулемёт по кожуху.
— Вперёд. — приказал Москвин и первым шагнул в темнеющий коридор, туда, где за очередной дверью их уже ждал последний рубеж этой тюрьмы.
Тень, ищущая свет. Часть 2.5: Пробуждение Хищника
Вой сирены не прекращался ни на секунду - низкий, рвущий уши гул, от которого вибрировали стальные переборки и дрожал воздух в вентиляционных шахтах. Подводный комплекс трещал по швам: где-то в глубине корпуса уже лопнула обшивка, и по коридорам ползла ледяная вода, заливая кабельные лотки и замыкая оголённые провода. Лампы мигали, вспыхивая и гаснув в такт аварийному сигналу.
Наёмники «Тайгер» были профессионалами. Лучшие из лучших, отобранные лично, экипированные по последнему слову корпоративной науки: броня с кевларовыми вставками, штурмовые винтовки с подствольниками, тепловизоры, дроны-разведчики. За спиной у каждого - не одна зачистка горячих точек, не один «инцидент», о котором в отчётах потом писали «утечка биоматериала».
И всё это не стоило ровным счётом ничего.
Леви Аккерман не сбавлял шага. За ним оставался ровный след из трупов охранников и мутантов - и ни одного, кто успел бы хотя бы выстрелить ему в спину. Ничто не могло остановить суперсолдата: ни броня, ни численность, ни заранее расставленные ловушки, ни твари, которых здесь разводили в пробирках, будто рассаду.
Он не сбивался с темпа. Не оглядывался. Не считал убитых.
Но он чувствовал их всех.
Связь между «выпускниками» программы «Немезис-бета» была куда сильнее, чем просто радиопереговоры. Паразит, который им вживили, работал и как приёмник. И сейчас громче всех в этом приёмнике звучал голос Ханджи Зоэ.
Ближе всех была именно она. Мистраль. Её телепатический сигнал бил по вискам, как молоток: горячий, нетерпеливый, вибрирующий от восторга.
— Леви! Леви, ты чувствуешь это?! Ты понимаешь, что они сделали с нами? Это же ризоморфный регенеративный матрикс, у него период полураспада, а он держится уже год, это невозможно с точки зрения нормальной биологии, он буквально жрёт время! Леви! Ты меня слышишь?
Леви только вздохнул.
— Слышу. К сожалению.
— О, не начинай. Ты вообще представляешь, что это значит? Если паразит способен поддерживать хозяина в состоянии - я не преувеличиваю - биологического бессмертия, то теоретически можно…
— Ханджи.
— …обратить процесс и заставить его укреплять ДНК, а не разрушать, и тогда вопрос выживаемости солдат в условиях боевых действий был бы решён, и…
— Мистраль.
— …а если ещё совместить это с телекинезом, то…
— Ханджи, я иду тебя вытаскивать. Не читай мне лекцию насчёт того, как работает то, что сидит у нас под кожей.
Пауза. Тонкий, почти обиженный сигнал:— Ты всё время так говоришь. А потом всё равно слушаешь.
— Я никогда тебя не слушаю.
— Ты только что стоял и слушал. Восемь секунд.
Леви сжал челюсть и мысленно поставил стену.
— Сиди тихо. Я почти у блока «С».
— Ой-ой. Уже? Как быстро. Ты вообще спал в последние сутки? Ты нормально питался? Ты…
Леви оборвал связь.
Не из раздражения - а потому что за очередной гермодверью, покрытой каплями конденсата, ощущалось десять живых сигналов. Ровных, синхронных, натренированных. Не твари. Люди. Уже неплохо. «Хм. Наконец-то хоть кто-то, кто умеет держать строй».
Отряд стоял в боевом порядке: пятеро в первой линии на коленях, пятеро сзади во весь рост, все - в тяжёлой броне с эмблемой Тайгер на плече. Никаких лишних движений. Никакой паники. Командир держал руку на подствольном гранатомёте.
— Это Хамсин. — сказал он вполголоса. — Стреляем по моей команде, не раньше. Держим дистанцию, бьём в голову.
— Он один, сэр. — заметил молодой боец справа. — Мы…
— Молчать, рядовой. Я видел, что он сделал с блоком «А». Один - это не преимущество. Это ловушка.
Леви поднял руку. Дверь с шипением разошлась в стороны.
Командир поднял руку.
— Уничтожить!
Десять стволов одновременно дёрнулись к цели.
И вылетели из рук.
Оружие сорвалось, будто подхваченное ветром, крутанулось в воздухе и с лязгом упало на пол. Молодой боец отшатнулся, вцепившись в пустые ладони так, будто ещё надеялся нащупать винтовку.
— Какого…? — выдохнул он.
— Вниз! — заорал командир, но было уже поздно.
Леви вытянул руку, и с его пояса сорвался световой меч и, раскрутив телекинезом до визга, полетел вперёд, - красное лезвие превратилось в размытый круг и влетело в первую линию, как в масло.
Половина отряда разлетелась на куски, прежде чем кто-либо успел крикнуть.
Крик всё-таки пришёл - рваный, захлёбывающийся, из пяти глоток одновременно. Оставшиеся пятеро бросились на пол, прокатились по решётке, подхватили пистолеты и открыли огонь.
Пули врезались в стену за спиной Леви, в потолок, в пол, где его уже не было.
Он шёл вперёд. Не бежал. Просто шёл. Одна пуля прошла у виска, вторая - там, где секунду назад было плечо. Он уклонился от очереди движением головы. От гранаты - шагом в сторону.
— Он не человек. — прохрипел кто-то из наёмников. — Он вообще не…
Леви сжал кулак.
Пятеро разом оторвались от пола. Их подбросило, развернуло и швырнуло вверх - с глухим, влажным хрустом, когда шлемы встретились с бетонным потолком. Тела упали обратно, на этот раз молча.
Леви разжал руку. Меч вернулся в ножны.
— Слишком просто. — произнёс он со скукой, переступая через трупы. — Я даже дверь толком открыть не успел.
Он замер.
Медленно, почти лениво склонил голову - как собака, что ловит запах, - и коснулся пальцами холодной стали последней двери. За ней был блок камер. За ней была Ханджи. И за ней был ещё кто-то третий. Кто-то тяжёлый. Кто-то, чей сигнал не был ни человеческим, ни звериным - а смешанным, спаянным, симбиотическим.
Паразит. Живой, активный, глубоко внутри чужого тела.
— Хм. — Леви чуть приподнял бровь. — Надеюсь, ты сможешь меня хоть немного развлечь. А то последние полчаса - сплошное разочарование.
Он не стал искать панель доступа. Просто сорвал дверь с петель телекинезом и отшвырнул её в стену.
Коридор за дверью был залит копотью. Стены обуглились по всей длине, потолок почернел, воздух дрожал от жара. И посреди этого пепелища стоял он.
Киборг был огромен - два с половиной метра сплошной брони, гидравлики и мёртвых механизмов. Вместо левой руки - огнемёт с трёхствольным соплом, вместо правой - сегментированный манипулятор, способный, судя по вмятинам на стенах, гнуть стальные листы. Голова - тяжёлый шлем с красными окулярами, что медленно, с жужжанием сервоприводов, развернулись в сторону вошедшего.
Вокруг него лежали обгоревшие трупы мутантов. Пятьдесят, может, шестьдесят. Все - свежие. Все - сожжённые заживо.
Леви остановился и посмотрел на него внимательно, так, как смотрят на интересный экземпляр в витрине. Он чувствовал паразита - того самого, что жил внутри этих мышц из кевлара и титана. Тварь пульсировала, ждала, регенерировала повреждения. Значит, бить надо было именно туда. Не в сердце, которое у киборга осталось, судя по всему, только формально. В паразита.
«Так вот что они делают с заключенными». подумал Леви. «Лучше умереть человеком, чем стать этим».
Прото-солдат прокрутил окуляры, будто сканируя. Что-то в его вокодере щёлкнуло, и из динамика - не из горла - прозвучал голос, ровный, пустой, собранный из чужих речевых модулей: — ЦЕЛЬ… ИДЕНТИФИЦИРОВАНА… УРОВЕНЬ УГРОЗЫ… МАКСИМАЛЬНЫЙ… ПРОТОКОЛ ЗАЧИСТКИ… АКТИВИРОВАН...
— Попробуй. — сказал Леви.
Огнемёт вскинулся быстрее, чем могла бы пистолетная пуля.
Струя пламени ударила в коридор, и Леви побежал вперёд - прямо в огонь. Он проскользнул под струёй, прижался к полу, чувствуя на лице обжигающее дыхание, и нырнул прямо между ног киборга. Оттолкнулся руками от решётки, подбросил себя в воздух, активировал меч - и одним размахом снёс голову.
Он приземлился прямо на плечи махины, как на пьедестал. Шлем с красными окулярами покатился по полу, высекая искры.
Сервоприводы взвыли. Броня дёрнулась. Плечи под ногами Леви медленно, упрямо начали подниматься - паразит внутри уже тянул регенерацию, уже сращивал разорванные кабели, уже разгонял кровь к обрубку шеи.
Леви почувствовал это. Спокойно поднял правую руку.
— Второго шанса не будет.
В воздухе затрещало. Между пальцами собрался разряд - плотный, белый, с ядовито-синей кромкой, - и Леви вогнал его прямо в развороченную шею.
Молния прошла сквозь металл, сквозь горячую плоть и ударила в самое сердце твари. Паразит дёрнулся, вздулся, лопнул изнутри - и осыпался пеплом. Мгновенно, без крика. Только свет погас.
Махина накренилась. Три тонны брони пошли вперёд, медленно, будто с достоинством, и рухнули на пол всем весом, подняв облако пыли.
Леви сделал сальто вперёд, соскочил с падающей туши, выпрямился и убрал меч. Пыль оседала на его плечах. Сирена всё ещё выла.
Он не обернулся. Не посмотрел на то, что осталось от киборга. Просто пошёл дальше.
— Леви! — Голос Ханджи ударил в виски так громко, что он поморщился. — Леви, это ты?! Ты идёшь?! Ты жив?! Ты весь в пыли, я чувствую!
— Иду. — ответил он вслух, хотя она не могла его слышать. — И если ты хоть раз скажешь слово «паразит» за первые пять минут, я поверну обратно.
Пауза.
— Ты не уйдёшь.
Леви вздохнул.
— Уйду. — сказал он тихо, уже зная, что не уйдёт.
Перед ним была последняя дверь. Та самая, за которой его ждала - если верить сигналу паразита, - Ханджи Зоэ. И Леви не мог вспомнить, когда в последний раз так долго стоял перед закрытой дверью, не решаясь её открыть.
Последний раз он видел её - а также Петру и Оруо - год назад. Тогда Дефстроук смял их одного за другим, как щепки под поездом, и уволок в лабораторию «Амбреллы». Леви тогда был вырублен последним, и очнулся только в криокамере, уже под капельницей. С тех пор прошёл год. Триста шестьдесят с лишним дней. И все эти дни он думал о том, что услышал последним - как Ханджи кричит, чтобы он бежал.
Эта учёная - которая умела довести до нервного срыва любого человека в радиусе километра своей бесконечной болтовнёй, вечно задавала вопросы не вовремя и всегда лезла туда, куда лезть не следовало, - была одной из немногих, кого Леви без всяких оговорок называл другом. Даже больше - одной из совсем немногих, кому он вообще позволял так себя доставать. Она была рядом, когда у него не осталось никого. Она держала его в форме, когда он сам держаться не хотел.
Леви не знал, какую именно способность даровал ей паразит. Но одно он чувствовал точно: судя по её эмоциональному фону, который плотным, тёплым потоком лился сквозь дверь, Ханджи была счастлива. По-настоящему. Будто за этот год её ничего не сломало.
Это успокаивало. И немного пугало.
Он сделал последний вдох, положил ладонь на холодную сталь и толкнул дверь.
Перед ним открылась комната, разделённая надвое толстым листом бронированного стекла. Такие стёкла ставили в смотровых камерах для оценки биологического материала - или, как здесь, для содержания того, что «Амбрелла» не решалась держать в общем блоке. Стекло толщиной, наверное, в десять сантиметров. По краям - стальные рамы и монтажные болты с кулак.
И за этим стеклом, спиной к нему, стояла она.
Мистраль. Она увлечённо писала на стене уравнения. Не на доске - на самой стене. Мел, мелкими ровными буквами, покрывавшими её от пола до потолка. Вся комната была исписана: стены, часть перекрытия, даже стекло со своей стороны. Формулы, символы, диаграммы, стрелки. Леви окинул взглядом всё это и не понял ни строчки. Химия, биология, генетика, что-то ещё посередине. Он не собирался это понимать.
Затем его взгляд перешёл к самой учёной. На ней были белые военные штаны - свободные, с множеством карманов, испачканных мелом, - зелёная кофта и высокие армейские сапоги.
— А ты не спешил, Леви.— сказала Ханджи игривым тоном, не оборачиваясь, продолжая выводить очередную формулу. — Я уже начала подумывать, что ты обо мне забыл. С учётом обстоятельств, конечно, я бы не обиделась. Но всё же.
— Забыл? Тебя? — спросил Леви, тяжело вздохнув и облокотившись о дверной косяк. — Ханджи, тебя невозможно забыть. Поверь, я честно пытался. Год пробовал. Не вышло.
— Ооо, — хихикнула Ханджи, закончив писать, — это звучит как комплимент.
Она наконец обернулась и пошла к стеклу - легко, будто тут был не карантинный блок, а обычная лаборатория, а она - не пленница, а хозяйка. Подойдя к стеклу вплотную, девушка положила на него ладонь.
— Это не комплимент. — ответил Леви, тоже подошёл и прижал ладонь к стеклу со своей стороны, напротив её. — Это констатация факта. Комплименты я раздаю другим людям. Их немного. И ты в списке не под первым номером.
— Как обидно. А я, между прочим, весь год только о тебе и думала. Каждый день. Записывала всё, что приходило в голову. — Она кивнула на стены. — Здесь вся работа. Три сотни страниц. Это чтобы ты понимал масштаб. Когда я о тебе думаю, я не отвлекаюсь - я работаю.
— Я вижу. — сказал Леви, оглядывая стены. — Половина комнаты исписана твоими мыслями. Надеюсь, стены крепкие. Иначе местные санитары давно бы попросили увольнительную.
— Они уже просили! — с готовностью отозвалась Ханджи. — Точнее, они сами уходили. Один даже в обморок упал, когда я начала объяснять ему, как паразит влияет на нейропластичность. — Она вздохнула с умилением. — А какой был красивый график. Я его до сих пор храню.
Лицо девушки не изменилось ни на йоту. Каштановые волосы были собраны в высокий тугой хвост, отдельные пряди выбились, обрамляя лицо. Большие карие глаза смотрели прямо на него сквозь линзы очков в тонкой металлической оправе. И в этом взгляде читалось нечто такое, от чего любой, кто не знал её близко, мог бы невольно отшатнуться.
Её губы были слегка растянуты в странной полуулыбке, а взгляд казался одновременно рассеянным и невероятно сфокусированным - взгляд хирурга, разглядывающего интересный образец. Взгляд, который разбирал тебя на части ещё до того, как ты успел это заметить.
— А тебя, я смотрю, местные вивисекторы научили улыбаться. — промурлыкала Ханджи, глядя на уголок его рта, приподнявшийся на пару миллиметров.
— А тебя они так и не научили молчать. — произнёс Леви, убирая руку от стекла и начиная искать способ открыть его. — Сколько «бедных» врачей перевелось, чтобы не слышать твой голос?
— Хм. — Девушка сделала вид, что задумалась, и даже постучала пальцем по подбородку. — Если считать всех, кто заходил ко мне хотя бы дважды - примерно пятьдесят. Если считать тех, кто заходил и не вышел, - тридцать два. Но там, — она заговорщицки понизила голос, — совершенно другие причины. Я к этому отношения не имею. Почти.
— «Почти». — повторил Леви.
— Почти. — Ханджи улыбнулась шире. И вдруг в её глазах вспыхнул плотоядный блеск - не тот, к которому Леви привык, а новый, более голодный, будто в ней проснулось что-то, что было там всё это время, но пряталось. — А теперь, если серьёзно. Ты не принёс чего-нибудь поесть? Я здесь уже год. Год, Леви. На их питании. Ты не представляешь, что это за штука - тюремный сухпаёк. Стыдно признаться, я до сих пор не нашла способ превратить его во что-то съедобное. Это, пожалуй, моя самая крупная научная неудача.
— Поешь, когда мы выберемся отсюда. — сказал Леви и кивнул на стекло. — А теперь отойди от стекла. Хотя бы на два метра. Дальше не надо, мне так удобнее.
— Ой-ой-ой. — Ханджи попятилась, но не без удовольствия. — Это что, будет что-то интересное? Ты стал интересным, Леви? За год? Ты уходил скучным человеком, а возвращаешься с каким-то планом. Я вся внимание. Даже дневник открыла. — Она не открыла дневник. Но сделала вид, что держит что-то в руке, и приготовилась смотреть.
Леви дождался, пока она отойдёт, вытянул руку вперёд и сгенерировал молнию.
Не такую, как все предыдущие. Он вложил в неё ровно столько, сколько нужно - не больше и не меньше. Разряд ударил в центр стекла, и по его поверхности расползлось пятно белого света. Стекло затрещало. Медленно, будто не хотя, начало плавиться: сначала пошёл тонкий узор из трещин, потом они слились в одну, и в самом центре листа появилась маленькая, с монету, дырочка с оплавленным краем.
— Ого. — сказала Ханджи, и теперь в глазах у неё был не плотоядный блеск и не научный, а оба сразу, смешанные и увеличившиеся втрое. Она подошла ближе, но не вплотную, и уставилась на дыру, будто та была единственным чудом на свете. — Значит, паразит даровал тебе электрокинез. Это не обычный разряд, это направленный поток ионизированной плазмы с сохранением когерентности после выхода из биологического носителя. Леви, ты вообще понимаешь, что это значит?
— Нет, а ты что… — Леви хотел было спросить её о способности. О том, что именно сделал с ней паразит, чем «Амбрелла» её "наградила" и что она сама об этом думает. Он даже открыл рот и уже подобрал слова - вопрос был простой, прямой, в его стиле.
Он не успел его задать.
Краем сознания - тем, что паразит держал для него открытым, как чужую дверь, - Леви почувствовал движение. Далеко, на границе восприятия, но чётко: топот. Синхронный, тяжёлый, не человеческий в своей выверенности. Три, четыре, пять шагов. Ещё несколько. Они двигались перекатами, прикрывая друг друга, будто тренировались на таких, как он. На убийцах.
— Погоди. — сказал Леви, и голос у него сразу стал ровным, будто кто-то внутри щёлкнул переключателем. Он убрал руку от стекла, повернулся к коридору и увидел их.
Наёмники в тёмной броне с логотипом «Тайгер» на наплечниках. Их было шестеро, они стояли полукругом на расстоянии метров двадцати и уже заметили его. Один - тот, что шёл первым, - держал пистолет обеими руками и целился Леви куда-то в грудь, чуть выше ключицы. Профессионал. Остальные рассредоточивались вдоль стен, искали угол. За стёклами шлемов не читалось ничего, кроме цифр на визорах - цифр, которые, Леви не сомневался, были его показателями.
— Подожди немного. — сказал он Ханджи, не оборачиваясь. — Сейчас я разберусь с охраной. Это ненадолго. Они не первые.
Он уже начал поднимать руку, уже собрал молнию в ладони, уже отметил в голове, кто из шестерых упадёт первым, а кто - вторым, как за спиной у него раздался голос.
— В этом нет никакой необходимости, Хамсин.
Он замер. Не из-за слов. Из-за тона. Ханджи говорила спокойно, почти ласково - и именно эта ласковость, эта ровная, будто из учебника списанная интонация заставила его похолодеть изнутри. За год Леви слышал много чужих голосов. Он слышал, как умирают люди. Он слышал, как ломаются голоса тех, кто перестал быть людьми. И он знал этот тон. Так говорили те, кто уже всё решил.
— Позволь мне разобраться с ними. — продолжила Ханджи. — Тем более… — пауза, будто она подбирала точное слово, — это хорошая закуска.
— О чём ты… — начал Леви, и не договорил.
Его тело среагировало быстрее, чем разум. Паразит выбросил в него волну чужого, не имеющего названия чувства - не страха, не радости, чего-то среднего, - и Леви обернулся ровно в тот момент, когда это произошло.
Мистраль стояла перед ним. Улыбалась. Поправляла очки.
А в следующую секунду её тело - вместе с одеждой, вместе с очками - рассыпалось. Распалось на мириады чёрных точек, взметнулось чёрным облаком и понеслось, набирая громкость. Рой. Огромный рой мух. Плотный, живой, шевелящийся, гудящий на низкой, вибрирующей ноте. Он качнулся в воздухе, будто прицелился, - и через дыру, которую успел прожечь Леви, вылетел в коридор.
Наёмники как раз заканчивали перестроение, когда рой их настиг.
Первый успел поднять пистолет. Он даже успел выстрелить - короткая очередь ударила в стену над головой Леви, крошка брызнула ему в лицо. Мухи облепили его со всех сторон. Второй отшатнулся, попытался закрыться руками, и рой вошёл ему под шлем через щели фильтра - тонко, почти изящно, будто нашёл единственный вход, который всегда был открыт. Третий крикнул в рацию одно слово, и это слово оборвалось на середине.
Крики разносились по коридору долго. Они были разными - сначала командными, потом растерянными, потом уже просто человеческими. Леви стоял и слушал. Он много чего слышал за свою жизнь, но такого - никогда. Наёмники падали один за другим, будто из них выдёргивали каркас. Оружие звякнуло о пол, потом ещё раз, потом перестало звенеть.
Когда шум закончился, на полу лежала только одежда. Шесть комплектов брони. Шесть шлемов. Шесть автоматов. И в воздухе - ничего. Пусто, будто людей здесь и не было.
Потом гудение возобновилось, рой вылетел обратно и собрался перед Леви в знакомую фигуру.
Ханджи Зоэ - вся, целиком, от сапог до кончиков волос. Только на губах что-то влажное. Она облизнула их - коротко, довольно - и посмотрела на Леви.
— Мм, — сказала она. — Давно я так не завтракала.
Тишина. Только низкий гул в ушах, будто рой ещё не до конца ушёл куда-то из них.
— Мистраль. — произнёс Леви. Он старался, чтобы голос звучал обыденно - как звучал всегда, дома, в штабе, в столовой. Старался изо всех сил. — Паразит позволил тебе превращаться в рой плотоядных мух.
— Ага. — Ханджи поправила очки. Щёлкала ими она всегда одинаково - указательным пальцем за дужку. — Правда, «позволил» - не совсем верное слово. Скорее… предложил. И я не сразу согласилась, если тебе это важно.
— Это важно. — сказал Леви.
— Тогда слушай. — Она скрестила руки на груди и подалась вперёд, как будто собиралась читать лекцию. — Сначала, конечно, было трудно. Ты не представляешь, что такое разделять сознание на несколько тысяч маленьких мух одновременно. Я три месяца не могла вспомнить, где у меня правое, а где левое. Один раз полдня летала по потолку и не могла понять, как спуститься. Пятьдесят врачей - помнишь, я говорила про пятьдесят? - они в основном ушли как раз на этом этапе. Один остался. С ним было интереснее всего.
— Ты его тоже съела?
— Нет. Он смотрел на меня с научным интересом, а не с ужасом. — Она пожала плечами. — Его потом забрал Крейн. Не спрашивай, зачем. Я не знаю.
Леви молчал. Смотрел на неё. Смотрел мимо неё, на коридор, где лежали шесть комплектов одежды. Потом посмотрел снова на неё и решил задать следующий вопрос так же ровно, как предыдущий. Как будто это был обычный вопрос про технику.
— Ты можешь есть людей?
— Ну, тут да. — сказала Ханджи и слегка смущённо потёрла голову. — Тут без вариантов. Понимаешь, теперь мне надо есть больше, чем обычному человеку. Намного больше. Мой метаболизм работает не как у человека, а как у… ну, назовём это «улей на ходу». Мне нужна энергия, а обычная еда её не даёт. Совсем. Я пробовала. Три дня ела всё, что находила. Очнулась на полу без сил и с мыслями, которые мне не понравились. Пришлось пересмотреть рацион. — Она развела руками. — Так что теперь он немного… расширился.
— Это ты называешь "рационом"? — Леви скрестил руки на груди.
— А как мне это называть? — Ханджи посмотрела на него, и в её голосе впервые за весь разговор появилась не учёная, не шутница, не монстр - а что-то усталое и очень человеческое. — Ты бы предпочёл, чтобы я говорила «каннибализм»? «людоедство»? «Пир»? Леви, я ем людей. Рацион - это лучшее слово, которое я смогла найти.
Он смотрел на неё. Она была прежней Ханджи. Абсолютно той же. Такой же невыносимой, такой же болтливой, такой же упрямой, такой же честной.
— Леви. — сказала она тише, — думаешь, мне нравится есть людей?
Он не ответил.
— Мне чертовски жутко от этого. — продолжила она. И в этом «чертовски жутко» было больше правды, чем в любом из её кривляний. — Каждый раз. Я не могу к этому привыкнуть. Первый раз, когда это случилось, я неделю не могла на себя смотреть. Не в зеркало - вообще. Я боялась увидеть муху. — Она коротко, невесело усмехнулась. — Но я ничего не могу с собой поделать. Паразит хочет мяса. И кому оно принадлежит, его абсолютно не волнует. Ты бы видел, как он реагировал на того врача, который мне понравился. Еле отбилась.
— Почему ты мне это рассказываешь?
— Потому что ты спросил. Потому что ты - единственный, кто здесь меня об этом спросил. Все остальные сразу начали кричать. — Она посмотрела ему в глаза. — И ещё потому, что ты пришёл за мной. Я хочу, чтобы ты знал, за кем ты пришёл.
Он подошёл к ней - ближе, чем стоял в последний год, ближе, чем стоял вообще за годы службы. Положил ладони ей на плечи. Это было неудобно, непривычно, шершаво - и он всё равно это сделал.
— Ханджи. — сказал он.
— Да?
— Пообещай мне, что ты не будешь есть невинных людей.
Она не засмеялась. Не стала отшучиваться. Не стала выворачиваться, как делала всегда, когда разговор становился слишком серьёзным. Она просто посмотрела на него - прямо, без очкового глянца, без вечной бегущей мысли в глазах - и ответила: — Я обещаю.
Пауза.
— Я обещаю тебе лично. Не «постараюсь». Не «если получится». Я обещаю. — Она чуть наклонила голову. — Меня зовут Ханджи Зоэ, позывной "Мистраль". Я всё ещё человек. Пока я это помню, я держусь.
— Хорошо. — сказал Леви. — Этого достаточно.
Он убрал руки. Ханджи выпрямилась, и на её лицо вернулась та самая весёлая, слегка безумная улыбка - та, которой она прикрывала всё, что под ней было.
— Ладно! — сказала она бодро и хлопнула Леви по плечу. — Хватит рефлексии. Пойдём искать остальных. Петра и Оруо где-то здесь. Нам надо поторопиться, пока сюда не пришли остальные. И, кстати, на будущее: если снова будет стрельба, ты можешь просто отойти в сторону. Я справлюсь.
— Я никогда не отхожу в сторону. — ответил Леви.
— Знаю. — Она улыбнулась. — Поэтому я тебя и ждала.
Дальнейший их путь прошёл, на удивление, спокойно.
Если не считать сирены - низкой, тягучей, вплетающейся в тишину так, что через несколько минут переставал её замечать, - коридоры были пусты. Обычно в таких местах Леви ждал подвоха. «Спокойно» в исполнении любой корпорации, которая содержит паразитов в пробирках, означало, что тебя ведут. Он проверял: отмечал камеры в углах потолка, считал двери, смотрел, где тусклый свет мигает чаще, чем должен. Камеры были - но слепые. Провода к ним кто-то обрезал. Не он.
— Странно. — сказал Леви, не оборачиваясь.
Он шёл по левому краю коридора, ближе к стене, ступал на носки, держал правую руку свободной. Ханджи была слева - вернее, правильнее будет сказать, что Леви шёл, а Ханджи летела. Она решила разведать обстановку и для этого обратилась в рой мух - чёрное облачко, которое держалось на высоте его плеча, то вытягивалось вперёд, то откатывалось назад, будто принюхивалось к воздуху. Практичная женщина. Он бы даже уважал это, если бы не знал, что практичность её - от паразита.
Ханджи говорила.
Не вслух. Телепатически - если это можно было назвать телепатией. Леви не разбирался в терминах, но суть была проста: пока она была роем, её голос звучал у него в голове, ровно, будто она стояла рядом и наговаривала ему на ухо. С самого отбытия из камеры она не остановилась ни на минуту.
— ...и вот тут самое интересное, Леви! Оказывается, я могу разделиться на разное количество мух. Если их меньше - я как бы... крупнее что ли. Могу нести больше. Если больше - я легче, но теряю в силе. Сейчас я держу приблизительно две тысячи шестьсот. Проверила - три тысячи четыреста я ещё держу себя целиком, а вот на четырёх тысячах начинаю забывать, кем я была до этого. Забавно, да?
Леви не отвечал. Он увидел битое стекло и обошёл его.
— Кстати, о слухе. У мух потрясающий слух. Я слышу сирену иначе. И твоё сердце. Ты идёшь спокойно, но сердце у тебя бьётся быстрее, чем у обычного человека, и я не знаю, паразит это или ты просто... ты. Скажи, ты всегда такой?
— Всегда. — сказал Леви.
— Отлично. Хорошо, что ты ответил. Значит, я ещё не перестала понимать, где ты, а где я.
— Ханджи. — сказал он ровно.
— Да?
— Если ты забудешь, кем была, - я тебя убью.
Пауза. Рой притормозил, завис в воздухе - на одно короткое мгновение стал похож на чёрную кляксу в форме человеческого силуэта, будто она всё-таки на секунду задумалась, вернуться ли в тело, - а потом снова закружился.
— Договорились. — сказала она весело. — Но давай ты будешь убивать меня не сейчас. У нас ещё Петра и Оруо.
— Хорошо.
— Леви, ты вообще умеешь разговаривать, не выпуская меч?
— Нет.
— Учёные плохие собеседники. Все говорят, что я слишком много болтаю. Ну кроме Моблита. Моблит не говорил. Моблит записывал. Я иногда думаю, что он меня терпел из жалости. Как думаешь, он сейчас жив?
Леви промолчал.
Ханджи тоже. Рой сплюнулся вперёд и ушёл за поворот - далеко, на целую минуту, и Леви в это время позволил себе идти ровно, без рывков, разжал правую руку, размял пальцы. Потом рой вернулся и, не задерживаясь, принял у него за левым плечом человеческую форму - сверху вниз, от волос до кончиков сапог, будто кто-то собирал её из чёрных точек в обратном порядке. Ханджи приземлилась на носки, поправила очки, и посмотрела на Леви двумя глазами, а не тысячью.
— Там впереди плесневики. — сказала она, указывая кивком за поворот.
Леви осторожно выглянул из-за угла.
Трое. Антропоморфные, но не люди - слишком неправильные пропорции, слишком длинные руки, слишком много суставов там, где суставов быть не должно. Они были покрыты слоями серо-зелёной плесени, которая свисала с их плеч как мокрая мантия. Из кончиков пальцев росли когти - тёмные, длинные, загнутые. Двигались они медленно, будто под водой, и это было хуже, чем если бы бежали: медленность означала, что им всё равно, успеешь ты или нет.
— Разберись с ними, хорошо? — сказала Ханджи.
Леви отступил обратно, скрестил руки на груди и посмотрел на неё так, как смотрел на людей, которые предлагали ему выполнить чужую работу.
— А ты разве не хочешь есть? — спросил он. — Я думал, ты теперь можешь есть любое мясо.
Ханджи поморщилась так, будто он предложил ей съесть собственные сапоги.
— Леви... ты когда-нибудь ел мясо с плесенью?
— Нет.
— Правильно. И я больше не буду. — Она скрестила руки зеркально ему, и это выглядело бы даже забавно, если бы не сирена и не когти за поворотом. — Учёным было интересно. Ну, и мне тоже было интересно - смогу ли я переварить мясо, заражённое вирусом «Е-001». Гипотеза выглядела логично: паразит всеядный, я - паразит, значит, я всеядная.
— И что?
— Я целые сутки провела перед туалетом. — сказала Ханджи с достоинством человека, который признаёт ошибку в научном журнале, а не в разговоре. — Один раз сходила. Потом ещё раз. Потом ещё. На четвёртый раз мне стало казаться, что я выплёвываю мух. На пятый - что они вылетают из меня и улетают обратно в туалет. Моблит потом три дня за мной ходил и всё спрашивал, всё ли нормально.
— И всё?
— И всё. — кивнула Ханджи. — С тех пор я не ем заражённое. Вообще. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Даже если это будет последнее мясо на земле. — Она чуть посерьёзнела. — Паразит ест паразитов плохо. Запомни это, Леви. Это может пригодиться.
— Запомнил. — сказал он.
Он достал оба меча и вышел из-за поворота.
Плесневики заметили его сразу - как заметили бы любое тепло, любое движение. Первый повернул голову, и с плеча у него слетел целый пласт плесени, шлёпнулся на пол и расползся. Второй вытянул руку вперёд. Третий зашипел - не ртом, а где-то в груди, там, где у людей ничего нет.
Леви рванул в их сторону.
Он не бежал. Он двигался - низко, ровно, между двумя ударами сердца. Мечи описали по дуге, один вверх, один вниз, и первый плесневик разошёлся на две половины раньше, чем успел занести когти. Второй замахнулся - Леви ушёл в сторону, под левую руку, рубанул по предплечью, потом по туловищу, коротко, экономно, без лишнего движения. Третьего он снял с разворота, с шага, - лезвие вошло в плесень так же легко, как в мокрую ткань. Тело опустилось на пол.
От трёх монстров остались три кучи шевелящейся зелени.
Леви выпрямился. Ни одного лишнего вдоха. Оба меча отключены, убраны за пояс, руки свободны. Он даже не вытер их - не было чем.
— Можем идти дальше. — сказал он.
Ханджи уже стояла рядом. Она подошла не шагом, а как-то быстро, будто её принесло ветром, и это было бы мило, если бы он не знал, откуда ветер.
— Ты мой герой. — сказала она.
— Не называй меня так.
— Ты мой герой, и я буду так тебя называть. — Она улыбнулась и посмотрела в сторону коридора. — Слушай, Леви... камера Петры уже рядом. Двадцать метров, поворот, потом дверь с синим маркером. Я её вижу. — Она замолчала и нахмурилась. — Хотя странно.
— Что странно?
— Я не могу с ней связаться.
Леви остановился.
— В смысле - не можешь?
— В прямом. — Ханджи стянула очки, протёрла их о рубашку, надела обратно - привычка, которая обычно появлялась у неё, когда надо было подумать. — Мы связаны через паразитов. Все, кого «Амбрелла» обработала одной партией, могут чуять друг друга на расстоянии. Это не телепатия в чистом виде, это скорее... радио. Плохое радио. Ощущение присутствия. — Она посмотрела на Леви. — Я чувствую Оруо. Слабо, но чувствую. Он где-то выше, этажом, может быть, двумя.
— И Петра?
— Петра не отвечает. — сказала Ханджи. — Её вообще нет.
Пауза. Леви просчитал варианты в голове - быстро, как считал всегда, но с той разницей, что здесь цифры были людьми.
— Мертва?
— Нет. — Ханджи качнула головой. — Если бы она была мертва - мы бы почувствовали. Мы связаны. Смерть чувствуется как обрыв. А у меня не обрыв, у меня пустота. — Она пожала плечами. — Скорее всего, её держат в чём-то, что глушит связь. Или обработали чем-то дополнительно. Или...
— Или что?
— Или она сама отключилась. — сказала Ханджи тихо. — Мы можем спрятать паразита в себя поглубже, чтобы никого не слышать. Это как закрыть дверь в своей голове. Долго так не продержишься, но сутки-двое можно.
— Она может так?
— Я не знаю. — Ханджи снова посмотрела в сторону поворота. — Я не знаю, что она умеет. Мы все мало друг о друге знаем.
Леви молчал. Потом сказал то, что сказал бы в любом случае, потому что считал это не мнением, а фактом: — Она жива. Это главное.
Ханджи опустила взгляд, потом подняла.
— Да. — сказала она. — Жива.
— И знаешь что. — добавил Леви, возвращаясь к делу. — Тебе нужно оружие.
— Пфф. — Ханджи махнула рукой. — Сама справлюсь.
— Ты можешь превращаться в мух. Это не оружие. Это способ убежать. — Он говорил ровно, без нажима, как всегда, когда был прав. — А если встретишь того, от кого нельзя улететь?
— Тогда съем.
— Мистраль.
— Ладно, ладно. — Она закатила глаза. — Не надо мне морали читать. Я всё понимаю. Просто не люблю, когда меня жалеют.
— Я тебя не жалею. — сказал Леви. — Я тебе говорю, что ты безоружна. Это разные вещи.
Ханджи посмотрела на него - долго, внимательно, тем самым взглядом, которым смотрела на образцы под микроскопом, когда что-то в них наконец сходилось.
— Хорошо. — сказала она. — Убедил. Но оружие искать будем после Петры. Сначала - она.
— Согласен.
— Тогда пошли. — Она поправила очки. — И, Леви...
— Что?
— Спасибо, что пришёл за мной. — Она сказала это быстро, будто стараясь проскочить фразу, пока та не успела стать важной. — Я знаю, что ты не любишь такие слова. Но я всё равно скажу. Ты пришёл. Мало кто бы пришёл.
Леви не ответил. Он пошёл вперёд - к повороту, к синему маркеру, к двери, за которой, как он был почти уверен, сидела девушка, которую он видел живой последний раз очень давно.
Ханджи, на секунду задержавшись, снова обратилась в рой и полетела за ним.
Леви закатил глаза. Решив, что найдёт ей оружие потом, он пошёл следом.
И вот перед ними была дверь.
Обычная дверь - серая, металлическая, с синим маркером у косяка и номером «417» в трафаретной рамке. Ни охраны, ни камеры над ней, ни датчика движения. Леви не любил такие двери. Такие двери всегда означали, что снаружи охрана не нужна, потому что камера справлялась сама.
Ханджи уже вернула себе человеческий облик - собралась из роя у стены, судорожно, будто торопилась, поправила очки и теперь стояла рядом с Леви, скрестив руки. Оба смотрели на дверь. Оба молчали.
— Она там. — сказала наконец Ханджи.
Это был не вопрос.
— Знаю. — ответил Леви.
Он чувствовал это так же ясно, как чувствовал бы чужое дыхание на затылке. Присутствие. Паразит в нём поднимался, тянулся навстречу, как собака к знакомому запаху, и внутри головы оставался ровный, глухой отклик. Петра была за этой дверью. Живая. Не мёртвая. Это было точно.
И в то же время её не было.
— Она не отвечает. — сказал Леви.
— Я заметила.
— Я зову её с того момента, как мы свернули в этот коридор. — Он говорил ровно, но чуть тише обычного. — Двадцать метров. Я прошёл их за полминуты и всё это время звал. Ни звука.
Ханджи прикусила губу.
— Я тоже. И знаешь, что самое поганое? — Она смотрела на дверь, а не на него. — Раньше, я слышала её как... как радио на кухне. Бормочет что-то. Не разобрать слов, но слышно, что живая. А сейчас - ничего. Не обрыв. Обрыв я бы отличила. Обрыв - это когда ты тянешься, а там стена. А здесь... — Ханджи пошевелила пальцами в воздухе. — Здесь как будто тянешься в пустую комнату. Дверь открыта, а внутри никого.
— Или кто-то очень хорошо притворяется, что никого.
— Или так. — согласилась Ханджи.
Леви сделал шаг к двери и остановился. Не потому, что боялся. Он не боялся - он вообще плохо помнил, как это делается. Но что-то в этой двери было не так, и это «не так» он не мог назвать словом. Оно было в самом воздухе вокруг косяка - тёплом, чуть влажном, будто из щели поддувало из бани. Оно было в гуле, который шёл изнутри, ровном, механическом, слишком тихом, чтобы его услышать, но достаточно громком, чтобы чувствовать зубами.
— Ты тоже это слышишь? — спросил он.
— Гул? Да. — Ханджи наклонила голову. — Вентиляция. Или генератор. Или... — Она не договорила.
— Или что?
— Или обогреватели. — Она посмотрела на него. — Леви, из-под двери идёт тепло.
Леви посмотрел вниз. Она была права: из щели тянуло тёплым, и на металле у пола собрался лёгкий конденсат, будто дверь потела. Он вздохнул. Не от тяжести, а от того, что не любил открывать двери, за которыми его уже ждали. Он поднял руку, и дверь с треском вылетела из рамы - не распахнулась, а именно вылетела, вмявшись внутрь, и легла на пол камеры с грохотом, от которого задрожали стены.
И тут на них хлынула волна жара.
Она ударила в лицо, как из открытой печи, тяжёлая, сухая, с привкусом пыли и раскалённого металла. У Леви мгновенно пересохло во рту. Ханджи от неожиданности отступила на полшага и прикрыла лицо рукавом.
— Ну и парилка. — прокомментировала она, опуская рукав.
— Здесь градусов пятьдесят. — сказал Леви, хотя термометра у него не было. Просто паразит уже считал: частота пульса, испарение, сухость в глазах. — Может, шестьдесят.
— Может. — согласилась Ханджи.
Они вошли.
Камера оказалась больше, чем выглядела снаружи. Стены и потолок были облеплены мощными промышленными обогревателями - теми самыми, что ставят в ангарах, чтобы не замерзала техника. Их было не меньше дюжины, они гудели ровно, сплёвывая в воздух сухие волны тепла, и от их решёток шёл красноватый отблеск. Пол был гладким, без единой вещи, без стула, без тумбочки, без кружки воды. В центре стояла кушетка - узкая, металлическая, с тонким матрасом.
На кушетке лежала Петра Рал.
Она была очень бледной. Не той бледностью, что бывает у людей, которые долго не видели солнца, - а другой, восковой, будто из неё вынули половину крови. Короткие светло-рыжие волосы разметались по матрасу, одна прядь прилипла ко лбу. Губы почти бесцветные. Она лежала ровно, на спине, руки вдоль тела, как кладут людей, которых уже не будут будить.
За год она ни капли не изменилась. Леви почему-то ждал, что изменится, - что увидит другого человека. Но нет. Всё то же мягкое лицо, те же веснушки на переносице, та же привычная прядь, которую она убирала за ухо, когда говорила с ним и старалась смотреть ему в глаза. Синие военные штаны, синяя кофта, высокие армейские сапоги.
Леви смотрел на неё и думал о том, о чём старался не думать.
Он знал, что она к нему чувствовала. Знал давно - с тех самых пор, как она начала задерживаться после построения, задавать вопросы, на которые сама знала ответ, и делать вид, что ей просто интересно. Она была осторожной - осторожнее, чем он заслуживал. Никогда не говорила прямо. Давала ему возможность не отвечать.
А он не отвечал. Потому что не заслуживал. Потому что человек, который уже не помнит, сколько людей убил и скольких ещё убьёт, не имеет права на что-то ещё. Пусть даже на такое простое, как чужое тепло.
И всё же, стоя над ней сейчас, он поймал себя на том, что смотрит на её лицо дольше, чем смотрел бы на лицо сослуживца.
— Петра. — сказала Ханджи.
Она уже кинулась к кушетке, опустилась на колени у изголовья, взяла Петру за руку - за запястье, двумя пальцами, искала пульс. Её лицо было очень сосредоточенным. Леви видел, как она шевелит губами, считая.
Прошла секунда. Две.
Ханджи выдохнула - всей грудью, разом, будто до этого не дышала.
— Слава богу. — произнесла она. — Пульс есть.
— Хорошие новости. — сказал Леви.
— Но очень слабый. — добавила Ханджи, поднимая глаза. — Очень. Я такое видела у людей, которые сутки провели без воды в пустыне. Это не сон, Леви. Это... — она подбирала слово, — паразит держит её в отключке, чтобы не тратить энергию. Ей нужно что угодно жидкое. Прямо сейчас.
— Понял.
Леви обошёл кушетку и, подняв руку, начал ломать обогреватели. По одному. Телекинезом - с хрустом, с визгом отрывающейся проводки, с треском, когда решётки падали на пол. Внутри у него всё сжималось от этой жары, но он не подавал вида. Обогреватели глохли, красноватый отблеск гас, и воздух в камере постепенно начинал казаться просто тёплым, а не раскалённым.
— Не знаю, зачем здесь нужна такая жара. — сказал он, ломая последний. — Но не думаю, что это полезно для неё.
— Согласна, и...
Ханджи не договорила.
Губы Петры шевелились.
Едва-едва. Так, как шевелятся губы у человека, которому снится разговор. Ханджи замерла, наклонилась ближе и приподняла голову Петры ладонью, подставив ухо почти к самому её рту.
— Леви. — сказала она не оборачиваясь. — Она хочет что-то сказать.
— Слышу.
Петра вдохнула - хрипло, с усилием, будто воздух шёл через песок.
— В... во... ды.
Слово вышло по кускам, но они его услышали.
Ханджи подняла голову и посмотрела на Леви.
— Где нам найти воду?
Леви уже думал. Он думал быстро, как всегда, когда решение надо было принять до следующего вдоха, и перебирал варианты: наёмники в коридоре, которых они положили десять минут назад, - были ли у них фляги? Он не смотрел. Он никогда не смотрел. Паразит обеспечивал его всем необходимым - водой, теплом, силой, - и он за год привык к мысли, что пить или есть ему не надо.
— Чёрт, Леви, — сказала Ханджи, — у тех наёмников, что мы убили, не было фляг с водой?
— Без понятия. — ответил он ровно. — Мой паразит обеспечивает меня всем необходимым. Я не смотрю на фляги.
— Ну конечно. — процедила Ханджи. — Конечно, ты не смотришь.
Леви подошёл к стене.
Он вытащил оба меча, активировал их - и камера озарилась красным, резким светом. Лезвия загудели, воздух вокруг них задрожал.
— Так. У меня есть идея.
— Ты спятил! — воскликнула Ханджи, вскакивая.
— Вполне возможно.
— Леви, ты меня послушай! — Она загородила ему дорогу, расставив руки, будто действительно могла его остановить. — Напоминаю: мы в подводном комплексе. Мы на дне. Если ты прорежешь корпус, сюда хлынут тонны воды. Тонны, Леви. Мы даже не успеем понять, что произошло. Плюс - это солёная вода. Не пресная. Если она попадёт Петре в лёгкие, это будет не спасение, а утопление, и я тебе как учёный говорю: солёная вода в лёгких убивает быстрее, чем её отсутствие в организме. И ещё - давление! Если ты вскроешь стену, у нас будет не ручеёк, а резак, который снесёт половину камеры вместе с нами и с ней!
Леви выслушал её до конца. Он всегда так делал: давал людям выговориться, а потом делал то, что собирался.
— Ханджи. — сказал он тихо, — у нас нет времени.
— Есть! Мы можем...
— Посмотри на неё.
Ханджи обернулась.
Петра дышала ещё реже. Её губы посинели - не сильно, но уже заметно. Пальцы начали мелко подрагивать.
— Петре всё хуже и хуже. — сказал Леви. — И знаешь, я понял, зачем здесь обогреватели.
— Зачем?
— Чтобы она высохла. — Он кивнул на кушетку. — Её держали в жаре, чтобы из неё выходила вода. Медленно, но верно. Кто-то очень не хотел, чтобы она добралась до воды. — Он поднял мечи. — Если не мы, то никто.
Ханджи смотрела на него секунду. Две. Потом отступила.
— Ты социопат. — сказала она.
— Знаю.
Он вонзил мечи в стену.
Металл зашипел. Красные лезвия вошли в него, как нож в масло, и Леви повёл ими по кругу - медленно, ровно, оставляя за собой светящуюся полосу. От краёв пошёл пар, в камере запахло горячим железом.
— Если Петра умрёт, — сказала Ханджи из-за спины, — я тебя сожру.
— Договорились. — не оборачиваясь, ответил Леви.
Круг был готов через несколько секунд. Он погасил мечи и подхватил вырезанный лист телекинезом.
— Отойди. — сказал он. — Тебя снесёт потоком.
Ханджи отступила к дальней стене, встала так, чтобы видеть Петру, и вцепилась в собственные локти.
Леви вытянул лист.
Вода ударила сразу - без предупреждения, без нарастания, сплошной стеной, бьющей в камеру под давлением, от которого задрожал пол. Струя пошла в сторону кушетки так быстро, что Леви не успел даже сообразить, чем это закончится.
Но Петра не слетела с кушетки.
Вода - вся, целиком, - вошла в неё.
Это было видно: струя не разбилась о тело, не стекла на пол, не намочила матрас. Она впиталась. Впиталась в кожу, в одежду, в волосы - так, будто Петра была губкой, положенной под кран. Ханджи ахнула и подалась вперёд.
Петра открыла глаза.
Вода остановилась. Мгновенно, будто кто-то перекрыл вентиль - но никто не перекрывал. Она просто замерла в воздухе, дрожащая, держащаяся сама по себе, и каждая капля в ней висела на месте.
Петра села.
Медленно, без усилия, будто поднялась после короткого сна. Волосы у неё были мокрыми, лицо порозовело, губы снова стали живыми. Она подняла руку - и поток воды повернулся. Развернулся в воздухе, послушный, как на поводке, и пошёл обратно в отверстие - ровной, толстой струёй, без единого всплеска.
Когда ушла последняя капля, отверстие покрылось коркой льда. Толстой, голубоватой, с морозными разводами, которые расползлись по краям и погасили последнее шипение.
В камере стало тихо.
Леви смотрел на девушку, которую знал много лет, - и которая только что сделала с водой то, чего не делали обычные люди. Ханджи тоже смотрела. У неё был тот самый вид, с которым она обычно хваталась за блокнот: рот полуоткрыт, глаза горят, пальцы уже что-то чертят в воздухе.
Первым опомнился Леви и шагнул к кушетке.
— Петра, ты...
Он не договорил.
Петра встала - быстро, пружинисто, - и обняла их обоих сразу, одной рукой Леви, другой Ханджи, притянула к себе так, что они стукнулись плечами. Хватка была такая, что у Леви хрустнуло ребро. У Ханджи, кажется, тоже.
— Я знала. — произнесла Петра. Голос у неё дрожал, но не от слабости. — Я знала, что вы придёте.
— Хей, Петра, — сказала Ханджи, улыбаясь и обнимая её в ответ одной рукой, — всё хорошо. Всё хорошо. Я рада, что ты в порядке.
— Я в порядке. — Петра засмеялась, и смех вышел мокрым, будто она всё ещё не до конца верила, что может смеяться. — Я в полном порядке. Правда.
— Рад видеть тебя снова, Самум. — сухо произнёс Леви её позывной.
Он похлопал её по плечу - два раза, коротко, как хлопают по плечу сослуживца после долгого похода. Обе девушки знали, что это значит гораздо больше, и обе знали, что он никогда не скажет этого вслух. Ханджи посмотрела на него поверх рыжей макушки и подняла бровь.
— Ладно, можешь нас отпустить. — сказал Леви. — Нам ещё нужно освободить Оруо.
— О, да, капитан.
Петра отпустила их смущённо, отступила на шаг и только теперь оглядела камеру: разбитые обогреватели, сломанную дверь, дыру во льду.
— Я, кажется, многое пропустила. — сказала она.
— Немного. — ответила Ханджи. — Хамсин тебя чуть не утопил.
— Я её не топил. — сказал Леви.
— Чуть не утопил.
— Он не топил. — сказала Петра. — Он дал мне воду. — Она посмотрела на Леви, и в глазах у неё было что-то тёплое, чего он старался не замечать. — Спасибо, капитан.
Леви отвернулся.
— Итак, — сказала Петра, поднимая руку и поднося ладонь к лицу; на ней собралась тонкая плёнка воды, скатилась к пальцам и закрутилась шариком, — думаю, вы поняли, что я умею управлять водой.
— Это круто, Петра... — начала Ханджи.
Она сказала это очень спокойно. Слишком спокойно. Леви уже знал этот тон - тот самый, с которым она обычно подходила к столу с образцами и говорила «а теперь давайте посмотрим, что будет, если». Ханджи поправила очки указательным пальцем, и стёкла сверкнули. Взгляд у неё был научный. Настолько научный, что Петра, не успевшая ещё толком привыкнуть к собственным ногам после сушки, сделала шаг назад.
— Но у меня есть несколько вопросов. — продолжила Ханджи, и её пальцы уже шевелились в воздухе, будто она держала невидимый блокнот. — Вопрос первый: ты можешь управлять только обычной водой или любой жидкостью? Я имею в виду - кровь? Лимфу? Желудочный сок? Что там у тебя с вязкостью, с плотностью, с поверхностным натяжением? Вопрос второй: ты можешь переводить жидкость в газ и в лёд? Только по фазовому переходу или с контролем температуры? Ты только что заморозила металл изнутри - это значит, что ты отводишь тепло или...
— Ханджи.
— ...создаёшь давление? Потому что если отводишь, то куда? В воздух? В пол? И ещё вопрос третий, самый главный: сколько объёма ты можешь...
Леви прикрыл её рот ладонью.
Он сделал это молча, одним движением, будто много раз репетировал. Ханджи мыкнула что-то возмущённое, попыталась оттолкнуть его руку и не смогла. Леви держал крепко и смотрел ей прямо в глаза - ровно, без выражения, как смотрят на человека, с которым уже спорили об этом тысячу раз.
— Будешь спрашивать, когда мы отсюда выберемся. — сказал он.
Ханджи закатила глаза и сдалась. Он убрал руку. Она тут же открыла рот, чтобы что-то добавить, встретилась с ним взглядом и закрыла.
Леви повернулся к Петре. Кивнул - коротко, без лишних слов.
— Твоя способность нам пригодится.
Петра улыбнулась. Слегка - уголками губ, - и убрала за ухо влажную прядь, которая всё ещё липла к виску после того, как она вытянула в себя поток. Привычное движение. Леви поймал себя на том, что смотрит на него, и отвернулся.
— Спасибо, капитан. — сказала она. — А вы что умеете?
— Много чего. — ответил Леви.
— Например?
Вместо ответа он поднял руку.
Между пальцами треснуло, будто кто-то раздавил орех, и по воздуху побежала тонкая белая нить - молния. Небольшая, длиной с ладонь, она висела над его пальцами, дрожала, потрескивала, и от неё шёл острый, чистый запах озона. Леви чуть повёл рукой, и нить дёрнулась за движением, как привязанная.
Петра не отшатнулась. Смотрела, наклонив голову, как смотрят на фокус, который нравится.
— Это... — начала она.
Ханджи разлетелась.
Не исчезла - разлетелась. Тело разошлось на рой чёрных дрожащих точек, на мух, на тяжёлое гудящее облако, которое взвилось вверх, обогнуло камеру по дуге и собралось обратно в человека у Петры за спиной. Ханджи стояла, поправляла очки, и на ней даже одежда была в порядке - будто и не разваливалась только что на тысячу кусков.
Петра обернулась.
Некоторое время она молчала, открыв рот. Потом всё-таки произнесла: — Это круто.
— Правда? — Ханджи просияла. — Ты так думаешь?
— Я так думаю. Это же... — Петра поискала слово. — Ты была у прямо передо мной. А теперь прямо меня за спиной. Я даже воздуха не почувствовала.
— Ну по сравнению с гидрокинезом, — добавила Ханджи уже сдержаннее, поправляя очки, — это не так уж и круто. Мухи - это мухи. А ты умеешь останавливать воду и замораживать её изнутри. Это, знаешь ли, совсем другой уровень.
— Не прибедняйся. — сказал Леви.
— Я не прибедняюсь. Я трезво оцениваю. — Ханджи склонила голову. — Хотя, если подумать, рой - это не мухи. Это... я. Каждая из них - я. Я одновременно везде и нигде. Я...
— Мистраль.
— Молчу.
Петра смотрела на них обоих, и в её глазах было что-то, чего Леви не хотел называть. Что-то тёплое и очень усталое. Год. Год в камере с обогревателями и без единого голоса рядом, кроме голосов ученых.
Леви уже почувствовал их.
Он не знал, как это работает - паразит просто поворачивал голову в нужную сторону, и в нём поднималось знание. Шаги. Семь человек. Тяжёлые ботинки, оружие в руках, дыхание через нос. Они шли по коридору в их сторону, и до них было метров сорок.
— И кстати о крутости. — сказал он, оборачиваясь к проломленной двери.
Ханджи моментально посерьёзнела. Петра тоже - вот она стояла, только что улыбалась, а через мгновение лицо стало другим. Спокойным. Собранным. Леви это понравилось. Год в плену не выбил из неё солдата.
— Сколько? — спросила Ханджи.
— Восемь. Идут ровно, не бегут. — Он посмотрел на Петру. — Петра, не продемонстрируешь им своё гостеприимство?
Самум хмыкнула.
Это был не смех. Это было что-то низкое, гортанное, идущее из глубины груди, и в этом звуке было столько всего, что Ханджи невольно покосилась на неё. Год. Год они держали её здесь. Год ставили на ней опыты, тыкали в неё иглами, заливали в неё то, о чём она даже не знала, что это, и держали в жаре, чтобы она медленно умирала. Петра смотрела на пролом в двери, и в её глазах было только одно желание.
— С удовольствием, капитан. — сказала она.
Троица вышла из камеры.
Коридор был длинный, узкий, освещённый холодными дежурными лампами, которые тянулись по потолку, как рёбра. Пол под ногами блестел - везде стояла тонкая плёнка воды. Петра шла первой. Она шла ровно, спокойно, и вода под её сапогами не плескалась - она расходилась в стороны, будто узнавала её.
Спустя несколько минут из-за поворота показался отряд.
Восемь человек. Тёмная броня, шлемы с поднятыми забралами, винтовки наизготовку. Они шли цепью, перекрывая коридор, и первый из них - широкоплечий, с нашивкой на плече - вскинул винтовку, как только увидел их.
— Вот они! — крикнул он.
Петра подняла руку.
Она не спешила. Она сделала это медленно, будто давая им время увидеть, понять, испугаться. Вздохнула - глубоко, всей грудью, как перед прыжком в холодную воду, - и сжала пальцы.
Кровь наёмника превратилась в лёд.
Он не успел даже вскрикнуть. Стоял с открытым ртом, с поднятой винтовкой, и вдруг замер - целиком, мгновенно, - и по его венам под кожей проступил белый узор, тонкий, как трещины на стекле. Потом он завалился набок, и внутри него что-то глухо стукнуло.
— Какого... — успел воскликнуть второй.
Его кровь вскипела.
Он закричал. Это был долгий, рвущий горло крик, и он упал на пол, схватившись за грудь, закатался по мокрому металлу, и от него пошёл пар - тонкий, белый, будто из чайника. Через пару секунд он затих.
Остальные шестеро не успели ничего.
Петра повела рукой, и лёд внутри первого наёмника - вся его замёрзшая кровь - поднялся из тела. Не потекла, а поднялась: длинные, острые, прозрачные сосульки, и их было много, и каждая из них знала, куда лететь. Они ударили одновременно. В шеи, в грудь, в лица под шлемами. Кто-то успел выстрелить - пуля ушла в потолок, выбив искру. Кто-то бросился назад и упал, потому что сосулька вошла ему в спину. Кто-то просто стоял и смотрел, как летит лёд, и не успел даже поднять руки.
Через пять секунд в коридоре было тихо.
Петра опустила руку. Сосульки в телах растаяли, кровь стекла на пол, и пол стал красным.
Она обернулась.
— Ну как вам? — спросила она, и в голосе была лёгкая, почти девичья нотка, будто она показывала друзьям новое платье.
Ханджи смотрела с тем самым блеском в глазах - «я это запомню, я это всё запомню, я это обязательно запишу». Леви смотрел иначе: он уже оценивал.
— Неплохо, Петра. — сказал он. — Но в следующий раз нужно бить быстро.
— Быстро? — переспросила Петра. — Я их убила за пять секунд.
— За пять. Ты начала с одного. Показала им, что умеешь. Дала остальным время подумать, испугаться и начать стрелять. — Он кивнул на простреленный потолок. — Одна пуля ушла. Одна. Если бы там было не восемь человек, а двадцать, и если бы у них были гранаты, а не винтовки, ты бы уже лежала. Не надо показывать врагу, что ты умеешь. Надо просто его убить. Начни с самого опасного. Дай им понять, что произошло, только когда они уже все мёртвы.
Петра опустила голову.
— Поняла, капитан.
— Ой, да не слушай ты этого зануду. — сказала Ханджи.
Она подошла к Петре, взяла её за плечо - крепко, по-товарищески, - и развернула к себе.
— Это было круто. — сказала она. — Правда круто. Ты видела, как они падали? Я видела, как они падали. Он тоже видел, просто не признается, потому что он Хамсин. — Она понизила голос до заговорщицкого шёпота, который Леви прекрасно слышал. — Он всегда так. Сначала скажет, что ты сделала не так, а потом всю ночь думает, как это было красиво.
— Я не думаю всю ночь. — сказал Леви.
— Думаешь.
— Не думаю.
— Леви, я тебя знаю дольше, чем ты себя.
Петра улыбнулась - тихо, одними губами - и посмотрела на них обоих. Леви отвернулся.
— А теперь, если позволите, — сказала Ханджи, отпуская плечо Петры и делая шаг в сторону тел, — время обеда.
Петра не сразу поняла.
Она смотрела, как Ханджи разлетелась. Рой поднялся над телами и опустился на них - плотно, жадно, - и от этого звука, от этого шевеления чёрных точек у Петры внутри что-то сжалось.
— Она... — произнесла Петра.
Она подняла руку, показывая на рой.
— Да. — кивнул Леви.
Он стоял, не меняясь в лице, скрестив руки, и смотрел на рой так же спокойно, как смотрят на человека, который присел пообедать на обочине.
— Твоему паразиту нужна вода. — сказал он. — Паразиту Ханджи нужно мясо.
— Мясо.
— И неважно, чьё оно.
Петра смотрела на рой. Рой работал быстро. От тел почти ничего не осталось - только пустая броня, ремни и оружие, разложенное по полу, как будто люди просто разделись и ушли.
— Это... — Петра подбирала слово. — Это жутко.
— Знаю. — сказал Леви.
— Ты правда так думаешь? — Рой завис в воздухе, будто прислушался.
— Говорю же, знаю. — Леви не отвёл взгляда. — Но это твоя природа, а не твой выбор. Есть разница.
Рой загудел - как будто вздохнул, - и слетел с последнего тела. Чёрные точки поднялись, собрались, слились, и Ханджи снова стояла перед ними. Она вытерла губы тыльной стороной ладони, поправила очки, которые при этом ничуть не сбились, и скрестила руки на груди.
— Знаю, знаю. — сказала она, глядя на Петру. — Не смотри на меня так.
— Я не смотрю.
— Смотришь. Все смотрят. — Ханджи пожала плечами. — Но что я могу сделать, если в этом комплексе нет никого, кроме мутантов и людей? У меня не так много вариантов, Петра. Каждый раз, когда я возвращаюсь в человеческий облик, я голодна. Каждый раз, когда я голодна, я думаю о мясе. И если я не поем, я начну думать о мясе не тех людей. — Она выдержала паузу. — Я не хочу думать о мясе не тех людей.
— Тогда...
— Поэтому я переступаю через себя. — сказала Ханджи, — и... ну ты видела. — Она кивнула на пустую броню. — Это не самое приятное зрелище. Я знаю. Я каждый раз это знаю.
Петра молчала.
— Просто пообещай, — сказала она наконец, — что не будешь есть невинных людей.
Ханджи посмотрела на неё очень серьёзно. Без шуток, без обычной своей лёгкости. Так, как она смотрела, когда речь шла о чём-то важном.
— Я дала это обещание Леви. — сказала она. — Дам и тебе. — Она подняла руку, будто собираясь что-то пообещать вслух. — После того как мы покинем этот комплекс, буду питаться животными... — она чуть поморщилась, — ...ну и нашими врагами. Разницы, по сути, немного, но разница есть, и я её вижу.
— Большего я и не прошу. — сказала Петра.
Она улыбнулась. И Ханджи улыбнулась в ответ - виновато, но искренне.
— Ладно. — сказал Леви.
Он уже шёл. Он устал стоять на месте. Он устал от разговоров, которые надо вести, и от тел, через которые надо переступать, и от того, как Петра смотрит на Ханджи, будто пытается понять, кто из них теперь больше чудовище.
— Хватит тут стоять. — бросил он через плечо. — Нам нужно найти Оруо и уничтожить это место. И желательно - до того, как Стрейндж и Крейн сбегут.
— Согласна. — сказала Ханджи.
Петра пошла за ним - молча, ровно, шаг в шаг. Ханджи задержалась на секунду, посмотрела на пустую броню у своих ног, потом на спину Петры.
— Оруо. — повторила она тихо, будто напоминала себе. — Оруо. Хорошо.
И разлетелась.
Рой поднялся к потолку, обогнал их по стене и ушёл вперёд, в темноту коридора, - маленький, злой, голодный разведчик, который знал, что если он не вернётся, то эти двое всё равно пойдут дальше.
Трио думало, что идти до камеры Оруо придётся долго.
Так далеко, как они прошли, коридоры комплекса тянулись ровно, как вены в теле, и через каждые двадцать метров упирались в очередную развилку. Леви уже прикидывал: если слова Кенни верны, то до дальнего крыла, где держали Оруо, идти минут двадцать, и это если не встретить ни одного патруля. И это было в лучшем случае.
— Двадцать минут. — сказал он вполголоса. — Может, больше.
— Значит, по пути проверим ещё пару камер. — отозвалась Ханджи. Рой летел впереди, вдоль стены, низко, как тень. — Вдруг найдём ещё кого-нибудь. Или образцы. Мне бы очень пригодились образцы. Ты не представляешь, Петра, сколько всего я могла бы выяснить, если бы у меня был доступ к...
— Ханджи.
— Я просто рассуждаю вслух, Леви. Это не запрещено.
— Пока ты рассуждаешь вслух, ты не смотришь по сторонам.
— Я смотрю! У меня, между прочим, сейчас глаза по всему коридору. — Рой взлетел чуть выше, будто обиделся. — Вот, посмотри, у меня есть глаза на потолке. Ты когда-нибудь видел, чтобы у человека были глаза на потолке?
— Нет.
— Вот и я нет.
Петра шла молча, чуть позади Леви. Она держала руку у стены, и вода под её пальцами на металле отзывалась - тонкой вибрацией, как будто здоровалась. Леви краем глаза наблюдал за ней. Она ещё не привыкла. Она шла так, как ходят бойцы, которые не знают, где находится их оружие: спина прямая, плечи развёрнуты, а пальцы свободны, потому что им не за что взяться.
«Им нужно привычное оружие». Он отметил это про себя в который раз, ещё до того, как заговорил об этом вслух.
Они прошли поворот, потом ещё один, и тут коридор закончился - не упёрся в стену, а разошёлся в широкий проход, за которым была темнота. Не просто темнота. Впереди было что-то большое - Леви чувствовал это тем самым, вторым чувством, которое пришло к нему вместе с паразитом. Простор. Высокие потолки. Пустота.
Он вскинул руку.
— Стой.
Ханджи притормозила. Петра тоже. Все трое замерли.
И тут они услышали стрельбу.
Это была не короткая перестрелка. Это был грохот - длинный, рваный, в три-четыре ствола сразу, и он шёл глухо, отдаваясь эхом от высоких стен, будто стреляли внутри собора. К нему добавлялись крики. Наёмники орали друг на друга так, как орут только тогда, когда дела идут совсем плохо. А поверх всего этого плыл смех.
Смех.
Знакомый смех. Лёгкий, насмешливый, чуть картавый на конце, тот самый, который Леви слышал каждый вечер у костра, когда кто-то выигрывал в карты и не давал об этом забыть до утра.
Петра узнала его раньше, чем Леви успел сказать хоть слово. Она вскинула голову, и её глаза расширились.
— Это...
— Трамонтана. — сказал Леви.
Рой сорвался с места.
Ханджи разлетелась так быстро, что от неё остался только ветер и гул, и чёрная струя ушла в темноту прохода, обтекая стены, цепляясь за каждый выступ. Секунды шли. Леви уже двигался за ней, и Петра шла рядом с ним, и оба знали, что если это Оруо, то стрельба сейчас прекратится.
И она прекратилась.
Не потому, что стрелять перестали, а потому, что грохот превратился в жалкое тявканье - в два, потом в три, потом в один выстрел, - и потом наступила пауза, длинная, неуверенная.
А потом голос Ханджи раздался прямо у них в головах. — Ого, ребят, вам нужно это увидеть.
Петра и Леви в мгновение ока оказались у поворота.
Ханджи ждала их там - уже в человеческом облике, прижавшись спиной к стене, и её глаза были такими круглыми и блестящими, что Леви не сразу понял, чего в них больше: испуга или восторга.
— Смотрите. — прошептала она и кивнула за угол.
Заглянув за поворот, троица увидела широкий зал.
Это был тренировочный плац - или что-то вроде того. Высокий, метров пятнадцать в потолок, с бетонным полом, исчерченным белыми линиями разметки. У дальней стены стояли ящики, стойки с оружием, штабеля пустых контейнеров. Свет шёл сверху, холодный и ровный, от длинных дежурных ламп. И в центре всего этого стояли наёмники.
Они были в тяжёлой броне. Леви уже успел оценить эту броню: композитные пластины на груди, наплечники, шлемы с забралами, оружие - кто с винтовкой, кто с дробовиком, кто с чем-то тяжёлым, похожим на станковый пулемёт, у дальнего ящика. Они стреляли.
Они стреляли в человека.
Человек шёл к ним.
И человек был чёрным.
Не темнокожим. Не загорелым. Чёрным - абсолютно, целиком, от корней волос до кончиков пальцев. Его кожа была цвета обсидиана, матовой, без блеска, и в холодном свете она отливала тем же, чем отливает антрацит, - почти синим. Он шёл вальяжной походкой. Руки в карманах. Плечи развёрнуты. Голова чуть приподнята, будто он прислушивался к выстрелам, как слушают далёкую музыку.
Одет он был так, как одевался всегда: короткая чёрная кожаная куртка без рукавов, с воротником из белого меха, который при каждом шаге покачивался. Чёрные военные брюки, заправленные в высокие армейские сапоги. На руках - кожаные ремешки-браслеты с металлическими пряжками, на каждом запястье по три, надетые друг на друга, как он любил. Белый мех на чёрной коже - контраст, который Леви всегда находил немного дурацким, но Оруо говорил, что это выделяет его в толпе.
Пули били в него.
Леви видел это отчётливо, со всей ясностью, которую давало новое зрение. Пули попадали в грудь, в плечи, в лицо - и отскакивали. Не рикошетили, не застревали, а отскакивали, будто от бетона, с коротким, злым звуком, оставляя в воздухе тонкую белую пыль - крошку от самих пуль. Одна попала ему в лоб и ушла в потолок, оставив после себя искру. Оруо при этом не вздрогнул. Не пригнулся. Даже не моргнул.
— Да ладно. — сказал он. — Это всё на что вы способны?
Один из наёмников, усатый, с нашивкой сержанта, выругался и выпустил в него очередь. Пули застучали по груди, как град по крыше.
— Моя бабушка и то лучше стреляет. — сказал Оруо. — А она, между прочим, умерла в нулевые.
— Оруо? — тихо спросила Петра.
Она узнала голос. Ещё бы она его не узнала. Этот голос она слышала годами - у костра, на марше, в госпитале, когда он читал вслух письма от матери и делал это так, что все вокруг начинали улыбаться.
— Похоже, это он. — сказала Ханджи.
Она уже не пряталась. Стояла у самого угла, наклонившись вперёд, и смотрела на Оруо так, как смотрят на новый вид животного.
— Но что случилось с его кожей?
— Похоже, это паразит постарался. — сказал Леви. — Думаю, он даровал ему неуязвимость.
— Неуязвимость... — Ханджи произнесла это слово так, будто пробовала на вкус. — О, надо посмотреть, надо обязательно посмотреть, как это работает, надо взять образец, надо...
И в подтверждение его слов, один из наёмников - молодой, самый молодой из всех, Леви это заметил по тому, как у него дрожали руки, - устал от насмешек.
Он бросил винтовку на пол. Вытащил из-за спины дробовик. Короткий, с широким дулом, тот, что оставляет после себя дыру размером с кулак.
Побежал.
Оруо даже не повернулся к нему. Он смотрел на сержанта.
Наёмник подбежал вплотную, приставил дробовик к его голове - к самому виску, к чёрной коже - и выстрелил.
Грохот ударил по ушам.
Голова осталась на месте.
Не покачнулась. Не дёрнулась. Дробь разлетелась по залу мелкой крошкой, и одна из дробин задела Оруо за воротник белого меха, отчего тот чуть шевельнулся.
— Тц. — цыкнул Трамонтана.
Он повернулся. Медленно. Даже не к наёмнику - к его дробовику, будто тот его обидел лично. Потом поднял руку. Пальцы у него были чёрные, и ногти на них стали длиннее, чем Леви помнил, - загнутые, острые, как у птицы.
Он схватил наёмника за голову.
Просто взял. Как берут за голову ребёнка, чтобы потрепать по волосам. Пальцы обхватили шлем, и Леви услышал, как пластик заскрипел.
И приподнял.
Одной рукой. Наёмник висел в воздухе над полом, дёргая ногами, и его дробовик упал и стукнулся о бетон.
— Вы так и не поняли, да? — сказал Оруо. Он посмотрел на него снизу вверх, и в его глазах, чёрных, без белков, не было ни капли злости. Только усталое, ленивое раздражение. — Я неуязвим.
И сдавил.
Пластик шлема лопнул. Раздался треск - не металлический, а глухой, влажный, будто кто-то раздавил орех. Оруо опустил руку, и в ней осталась шлем. Голова отделилась и упала на пол. Тело наёмника рухнуло отдельно, на колени, потом набок.
В зале стало тихо.
— Отступаем. — воскликнул сержант. — Отступаем, отступа...
Он не договорил.
Рой налетел на него сбоку. Чёрный, плотный, жадный, он облепил его всего сразу, от шлема до сапог, и сержант успел издать только один звук - не крик, а что-то между вдохом и хрипом, - и упал.
С остальными разобрались Леви и Петра.
Петра шагнула вперёд и повела рукой. Половина оставшихся наёмников - четверо - вдруг вспухла паром. Не закричала. Просто встала, а через мгновение от них пошёл белый пар, тонкий и быстрый, и они осели на пол, как сложенные палатки. Испарила. Леви краем глаза отметил, что в этот раз она сделала это без всякой подготовки - без вздоха, без замаха. Просто подняла руку.
Молодец. Учится.
Остальных он убил сам.
Молния сорвалась с его пальцев, когда он провёл рукой перед собой - одна длинная ветвистая нить, которая прошла сквозь трёх человек и вышла через стену за ними, оставив в бетоне дымящуюся борозду. Трое упали одновременно. Один из них успел выстрелить, и пуля просвистела у виска Леви - близко, слишком близко, - но Леви уже не думал об этом. Он уже смотрел в другую сторону.
В зале стало тихо.
Оставался только Оруо.
Он стоял в центре, всё ещё держа в руке шлем наёмника, и смотрел на них. Кожа его была чёрной. Но Леви видел, как по ней проходит волна, будто ветер по пшеничному полю, и чёрный цвет начал сходить с плеч вниз, к локтям, к пальцам, и вместе с ним сходило что-то ещё, что-то, что Леви не мог назвать, но чувствовал, как то же самое отзывается в нём самом.
Оруо разжал руку.
Шлем упал и покатился по бетону с глухим стуком. Оруо посмотрел на свою ладонь - уже обычную, уже человеческую, с розовыми ногтями и линиями на коже, - и медленно поднял глаза.
Чёрный цвет ушёл с его лица.
Лицо было то же самое. Широкое, с тяжёлой челюстью, с коротким носом, с тёмными глазами, которые всегда смотрели насмешливо и никогда не уставали. Ни ран, ни ожогов, ни следов от пуль. Только на щеке - тонкая полоса, будто от ожога, и она уходила под воротник.
— Петра? — спросил он.
Потом перевёл взгляд.
— Капитан? Ребят, это вы?
Голос у него сорвался на последнем слове. Он моргнул - раз, другой, - и Леви увидел, как его лицо изменилось. Всё наигранное, всё насмешливое, что было в нём секунду назад, слетело, как слетает чёрный цвет, и под ним оказалось что-то совсем молодое и совсем растерянное.
— А кто блин ещё? — спросила Ханджи.
Она уже приняла человеческий облик и стояла рядом с Леви, скрестив руки на груди. Волосы у неё растрепались, очки съехали на кончик носа, и она поправила их одним движением.
— Здарова, дубина. — сказала она. — Вижу, ты сам выбрался?
— Ханджи.
Он сказал это так тихо, будто проверял, как звучит имя.
— Ханджи.
— Да, я. Между прочим, я только что съела наёмника, у которого...
Она не договорила. Оруо уже шёл.
Он пересёк половину зала и остановился перед ними. Секунду смотрел, а потом обнял всех троих сразу. Обнял неуклюже, широко, одной рукой обхватив Ханджи, другой - Петру, и как-то ухитрился при этом прижать к себе Леви.
— Я так скучал по вам, ребята. — сказал он.
Голос у него дрогнул.
Леви не любил объятий. Он не любил их в принципе, а уж в комплексе Амбреллы, - тем более. Но он не стал отстраняться. Он стоял и ждал, пока это пройдёт, и что-то у него внутри встало на место, как встаёт на место вывихнутый сустав.
— Мы тоже, Оруо. — сказала Петра.
Она обняла его крепче всех. Прижалась щекой к его плечу, к белой меховой оторочке, и Леви заметил, что она закрыла глаза.
— Мы тоже скучали.
— Рад видеть тебя, Трамонтана. — сказал Леви.
Он кивнул - коротко, как всегда, - и Оруо отпустил их, отступил на шаг и посмотрел на всех троих сразу.
— Как тебе удалось сбежать? — спросил Леви.
— Чистая случайность. — произнёс Оруо с улыбкой.
Улыбка у него была прежняя. Широкая, кривая, с прищуром. Лицо у него было прежнее. И всё-таки что-то в нём было не так - Леви видел это, но не мог сформулировать. Что-то во взгляде. Слишком часто он моргал.
— Когда произошёл взрыв, — начал Оруо, — охрана открывала камеру. Не знаю, что там у них случилось, но они перепугались. Двое вбежали, начали орать друг на друга, один тыкал в панель, второй держал меня на прицеле. — Он усмехнулся. — А потом свет потух. Весь свет. Разом. И вот в этой темноте я их и перебил. Даже толком не понял, как. Просто... — он повёл рукой, — руки сами. А потом дверь была открыта, и я выскользнул.
— И с тех пор?
— И с тех пор пытался найти вас. — Он пожал плечами. — Комплекс большой. Я ходил, слушал, искал. К счастью... — он кивнул на своё лицо, на место, где только что была чёрная кожа, — ...у меня есть чем отбиваться.
— Отряд «Ветра Разрушения» снова вместе. — произнесла Ханджи.
Она сказала это громко. Так, будто объявляла это не им, а всему комплексу. Будто бросала вызов бетону и лампам на потолке.
— Ну держись, Амбрелла. — добавила она, и в её глазах зажёгся тот самый блеск, от которого у Леви всегда начинала болеть голова. — Мы камня на камне от тебя не оставим. Мы тебя найдём, мы тебя вытащим из этой дыры и разберём по косточкам. Я лично разберу. У меня знаешь сколько вопросов?
— Ханджи.
— Я знаю, я знаю. — Она подняла руки. — Иду. Молчу. Не спрашиваю.
— Сначала мы должны выбраться из этого комплекса. — сказал Леви, и его голос прозвучал в зале громче, чем он рассчитывал. — А затем уже строить планы мести.
Они замолчали.
Ханджи, всё ещё с блеском в глазах, но уже сдержанно. Оруо - с улыбкой, которая погасла. Петра - с рукой на плече Оруо, будто она всё ещё держала его на земле.
— Оруо. — сказал Леви. — Что у тебя за способность?
Оруо ухмыльнулся.
Он поднял руку - просто поднял, расслабленно, - и на глазах Леви кисть снова стала чёрной. Цвет шёл от кончиков пальцев вверх, к запястью, к локтю, как чернила по ткани, и под кожей проступило что-то ещё - тонкие линии, будто прожилки кварца в граните.
— Абсолютный щит. — сказал он.
Он постучал по ладони ногтем другой руки. Звук был такой, будто стучали по камню.
— Как я понял из объяснений яйцеголовых, которые надо мной издевались, — продолжил он, — мой паразит молекулярно перестраивает углерод в моём теле. Делает его по твёрдости равным алмазу. Или графену? Я уже не помню, они там путались. В общем, я не знаю, что это значит, но когда он это делает, меня нельзя ни прострелить, ни порезать, ни сломать. Меня проверяли. Много раз.
— То есть. — начала Ханджи.
Она уже шла к нему. Медленно, как хищник.
— Твой паразит может манипулировать атомами углерода, находящимися в твоём организме?
— Ну, тип того.
— Так, значит, он сжимает и перестраивает атомы. — сказала Ханджи.
Она схватила его руку. Просто взяла и подняла к лицу, повернула к свету.
— Создавая на поверхности кожи плотную кристаллическую решётку, — пробормотала она, — по твёрдости сравнимую с алмазом или графеном. Оруо. Оруо. Ты понимаешь, что это значит? Если он перестраивает углерод в твоём теле, то он способен перестраивать любое вещество в организме. Ты понимаешь, насколько это универсальный механизм? Это не просто броня. Это контроль над молекулярной структурой. Если ты сможешь...
— Да-да. — сказал Оруо.
Он вынул руку из её лап - аккуратно, но твёрдо, - и опустил.
— Учёные мне то же самое говорили. Только у них это получалось как-то адекватно.
Ханджи моргнула. Открыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала. Леви видел, как она это делает - как она останавливает себя на полуслове, - и это было почти так же страшно, как её маниакальный блеск.
— Ну так что, капитан. — сказал Оруо, поворачиваясь к Леви. — Куда отправляемся?
— Сначала вам нужно подобрать оружие. — сказал Леви.
Петра перестала улыбаться. Ханджи подняла бровь. Оруо посмотрел на свою руку - всё ещё наполовину чёрную, всё ещё твёрдую, как камень.
— Капитан. — сказал Оруо. — Я могу рукой гвозди забивать.
— Это не обсуждается. — отрезал Леви.
Он сказал это так, как говорил всегда, когда не собирался спорить. Ровно. Тихо. Как ножом по стеклу.
— Да, мы теперь суперсолдаты. — продолжил он. — Способные уничтожить целую армию. Я это видел, я это сам делаю. Но это не значит, что мы должны теперь полагаться только на сверхспособности. — Он обвёл их взглядом, каждого по очереди. — Мы в первую очередь люди. И ни при каких обстоятельствах не должны забывать это. Иначе станем тем, что хотела создать Амбрелла.
Он выдержал паузу.
— Оружием.
В зале стало очень тихо. Где-то далеко, в другом крыле комплекса, капала вода - мерно, с одинаковым интервалом, будто отмеряла время.
Петра, Ханджи и Оруо переглянулись.
Леви видел, как они переглядываются. Видел, как Оруо открывает рот, чтобы возразить, и как Петра кладёт ему руку на локоть - не сильно, просто чтобы он не говорил. Как Ханджи смотрит сначала на Оруо, потом на Петру, потом на Леви, будто пересчитывает что-то в голове. И как все трое медленно, нехотя, признают его правоту.
— Ладно, сэр. — сказал Оруо. — Мы поняли.
Он сказал это без насмешки. Без «тц». Просто сказал, и в этом было больше, чем во всех его шутках вместе взятых.
Он обернулся и указал назад - туда, где за ящиками начинался ещё один проход, узкий и тёмный.
— Я видел неподалёку арсенал охраны. Вот там, за пожарным щитом, дверь. Я в неё заглядывал, пока за мной не пришли эти. — Он дёрнул плечом в сторону тел. — Думаю, там мы сможем найти себе что-то убойное.
— Охраняется?
— Сейчас уже нет.
— Хорошо. — сказал Леви. — Веди.
Оруо пошёл вперёд.
Петра двинулась за ним. Ханджи задержалась на секунду - посмотрела на Леви и чуть заметно улыбнулась, одними губами, так, что только он это и увидел. Потом разлетелась, и её рой пошёл над ними, вдоль потолка, как чёрная тень.
Леви шёл последним.
Он посмотрел на пол - на тренировочную разметку, на ящики, на тела наёмников, которых они убили, - и подумал о том, что все эти люди сегодня утром знали своё место. Они охраняли комплекс, они держали пленников, они верили, что на их стороне сила.
Теперь их место было здесь, на бетоне, и никто из них не успел даже понять, в какой момент всё изменилось.
Он подумал о том, что скоро на этом месте будет вся Амбрелла.
И отряд «Ветра Разрушения» отправился в путь.
Впереди шёл Оруо - уже обычный, уже человеческий, с растрёпанными волосами и белым мехом на воротнике, который подпрыгивал при каждом шаге. За ним - Петра. Над ними - рой, который знал больше, чем говорил. А замыкал колонну капитан.
Потому что оружие - это дисциплина. А дисциплина - это единственное, что отличает человека от того, кем его хотят сделать.
***
— Надеюсь, это был последний. — сказала Рейвен, убирая меч в ножны. Клинок, ещё тёплый от работы, вошёл в паз с негромким щелчком, и только тогда девушка-киборг позволила себе медленно выдохнуть. Она медленно оглядела ангар, забитый обугленными и расчленёнными телами наёмников «Тайгер» и искореженными мехами. В воздухе висел запах горелой проводки, расплавленного металла и ещё чего-то сладковатого, что она предпочла не идентифицировать, а под потолком ещё плавали хлопья сажи. Где-то в глубине ангара с шипением вспыхивал повреждённый кабель, и его синеватые искры отражались в её глазных импланта. Кое-где из разбитых корпусов ещё тянулся дымок, а аварийные лампы заливали всё это месиво тревожным красным светом.
— Как ощущения? — спросил Фарброс. В его голосе слышался не только профессиональный интерес, но и что-то похожее на осторожное любопытство. — Ты раньше не сталкивалась с таким количеством противников одновременно.
— Как после хорошей тренировки. — ответила Рейвен, переступая через чью-то оторванную конечность. — Только тренировки чище и короче.
— Твои показатели жизнеобеспечения в норме. — сообщил Фарброс. — Расход энергии в пределах допустимого. Броня повреждена на семь процентов. Могу сказать, что для первого серьёзного контакта с Амбреллой это... впечатляюще.
— С такой бронёй я уделаю кого угодно с закрытыми глазами. — самоуверенно сказала Рейвен, шагая к лифту и оставляя за собой цепочку следов на залитом кровью полу. — И без глаз, если понадобится. Даже если они будут стрелять мне в спину. Даже без сенсоров. Просто дай мне направление и пару секунд форы. Две секунды, Фарброс. Мне больше не надо.
— Не сглазь. — сухо заметил ИИ. — У «Амбреллы» внизу масса сюрпризов для тебя. И, в отличие от тех, что наверху, они не будут вежливо ждать, пока ты закончишь фразу.
— Я люблю сюрпризы.
— Скромность, как я вижу, не входит в комплект брони. — заметил Фарброс.
— Скромность не останавливает пули. А броня - останавливает. К тому же, если бы я была скромной, ты бы сейчас не анализировал мои показатели, а составлял некролог. Так что имей уважение к моему стилю.
— Замечу, что твоя броня - не оправдание для самоуверенности. — сухо отозвался Фарброс. — Но продолжай, мне интересно, чем это закончится. Ставлю на то, что внизу ты найдёшь кого-то, кто заставит тебя пожалеть о своей браваде. И я буду рядом, чтобы зафиксировать этот момент.
— Ставка принята. Но ты проиграешь. Я слишком хорошо умею разочаровывать.
Она нажала на кнопку вызова. Кабина прибыла почти сразу, с лязгом раздвинув тяжёлые створки. Рейвен зашла внутрь, выбрала нижний уровень, и лифт начал медленный спуск в подземный комплекс «Амбреллы». Стены шахты за прозрачной панелью сменились бетоном, потом кабелями, потом темнотой, прорезанной редкими аварийными лапами. На панели медленно сменялись уровни: B1, B2, B3… Свет в кабине был холодным, почти больничным, и от этого контраст с разгромленным ангаром казался ещё более неприятным.
— Шарлотта не преувеличивала насчёт количества охраны. — сказала Рейвен, прислоняясь к стене кабины. — Даже наоборот. Если верить тому, что осталось от этих ребят, она слегка преуменьшила. Или просто не стала уточнять, про «полный батальон с тяжёлой техникой». Мне нравится её чувство юмора.
— Она сказала, что охраны будет «достаточно, чтобы отбить желание». — напомнил Фарброс. — Ты интерпретировала это как вызов.
— Я интерпретировала это как расписание. Пришла, проверила, вычеркнула. И, заметь, я даже не опаздала. Пунктуальность - моё второе имя. Ну, после Нанналли.
— И сколько пунктов ты уже вычеркнула? — спросил с прищуром ИИ. В его голосе прозвучало что-то подозрительно похожее на иронию.
— Все, что были наверху. — с усмешкой произнесла Рейвен. — Осталось то, что внизу. Но, судя по схеме, которую ты мне скинул, там ещё пара уровней. Так что расслабься, у нас ещё будет время для твоих лекций по этике.
Фарброс издал короткий звук, отдалённо похожий на вздох. Рейвен представила, как он пожимает плечами - если бы у ИИ вообще были плечи.
— Ну ты же знаешь, что после уничтожения Священной Британской Империи многие солдаты решили сбежать, а не сражаться до конца за прогнивший режим, — пояснил он — Плюс они успели забрать с собой оружие, технику, броню. Так и появилась куча ЧВК, таких как «Тайгер». Бывшие гвардейцы, дезертиры, уголовники с боевым опытом - все, кому больше нечего было продавать, кроме собственного умения убивать. И, что характерно, спрос на это умение оказался куда стабильнее, чем на всё остальное.
— По ним я плакать точно не буду. — фыркнула Рейвен, упираясь плечом в стену кабины и скрещивая руки на груди. — Они просто мясо. Мясо с пушками и ценником. Причём ценник у них, судя по снаряжению, был явно выше, чем мозги.
— Верно... — осторожно произнёс Фарброс, и в его синтезированном голосе появилась та самая пауза, которую она ненавидела. — Но они всё ещё люди.
— Люди, которые терроризируют и убивают невинных за деньги. — напомнила Рейвен. Её глазные импланты слегка покраснели от гнева, и в кабине стало чуть светлее - отражённый свет лёг неровными пятнами на металлических панелях. — Они предрешили свою судьбу, взявшись за эту работу. Я не судья им. Я просто жнец. Пришла, собрала урожай, ушла.
— Это... слишком уж жестоко, Виктория. — отметил Фарброс, и в этот раз пауза была длиннее. — Даже для тебя. Я не говорю, что они заслуживают цветы и открытки. Но иногда мне кажется, что ты слишком легко перестаёшь видеть в них людей. Это не критика. Это... наблюдение. И, возможно, предупреждение. Ты становишься эффективнее, но эффективность не всегда идёт на пользу тому, что осталось от твоей человечности.
— А что мне прикажешь делать? — наконец спросила она, и в голосе её впервые за весь разговор не было ни усмешки, ни вызова. — Останавливаться перед каждым и спрашивать, как его зовут и любил ли он в детстве собак? Пока я буду спрашивать, он всадит мне очередь в лицо. Ты же сам говорил: не сглазь. Так вот - я делаю работу.
— Я не прошу тебя спрашивать имена. — мягко возразил ИИ. — Я прошу тебя помнить, что они у них были. Это разные вещи.
— Память - роскошь. — сказала Рейвен. — Я предпочитаю полезные вещи.
— Память - не роскошь. — тихо ответил Фарброс. — Память - это то, что отделяет тебя от тех, кого ты только что оставила в ангаре. Пока ты помнишь, за что сражаешься, ты остаёшься собой. Как только перестанешь - ты станешь просто автоботом.
Рейвен задумчиво уставилась на дверь лифта. Её отражение в полированной стали было смазанным, точно выцветшая фотография: силуэт в тяжёлой броне, с мечом за поясом и шлемом, на котором не осталось ничего, кроме усталой сосредоточенности. Она чуть повернула голову, ловя в металле блик собственных глаз, и сама не заметила, как губы сложились в тонкую, почти невидимую линию.
— Ты знаешь, я не пытаюсь тебя переубедить. — после паузы сказал Фарброс. Голос его звучал ровно, без нажима, но в этой ровности было что-то упрямое, как у человека, который давно решил не отступать, но и не давить. — Я просто фиксирую, что ты называешь это жатвой.
— А как мне это называть? Уборкой? — Рейвен приподняла бровь, не отрывая взгляда от двери. — Пришла, подмела, вынесла мусор. Звучит почти по-домашнему.
— Уборка обычно дешевле. — заметил ИИ. — И, как правило, не сопровождается таким количеством смертей.
— Зато у меня очень эффективные методы. — сказала она со злой усмешкой. — И нет жалоб от клиентов.
— Клиенты редко жалуются, когда их спасают от людей, которые хотят их убить. — согласился Фарброс. — Но я не об этом. Я о том, что за словом «жатва» тебе удобнее не видеть ничего лишнего. Это не упрёк. Это наблюдение.
Рейвен молчала. В кабине гудел вентиляционный контур, и этот гул вдруг показался ей слишком громким, заполняющим паузу, которую она не хотела заполнять сама.
— Может быть. — наконец произнесла она тихо. — А может, я просто устала притворяться. Устала делать вид, что каждое имя что-то меняет. Что если я запомню, как их зовут, мне станет легче. Не станет. Только тяжелее. В любом случае это не твоя забота, Фарброс.
— Как скажешь. — не стал спорить ИИ. В его голосе не было обиды - только та самая сдержанная мягкость, от которой у неё почему-то начинало тянуть под рёбрами. — В любом случае, как только ты окажешься внизу, связь может прерваться на некоторое время. Комплекс новый, стены толстые, и там внизу полно экранирующих контуров. Я уже вижу три слоя помех и один слой чего-то, что мне совсем не нравится. Поэтому будь осторожна. И, пожалуйста, не лезь в одиночку туда, где пахнет биорганическим оружием.
— Я всегда осторожна. — сказала Рейвен, закатив глаза. — Это моё третье имя. Ты бы знал, если бы хоть раз заглянул в моё личное дело.
— Ага, конечно, поэтому ты... — хотел было сказать Фарброс, но связь исчезла. В шлеме остался только мягкий белый шум.
— Фарброс? — позвала Рейвен, постучав костяшкой по виску шлема. — Фарброс, ответь. Хм, связи нет… — Она опустила руку и посмотрела на своё отражение в тусклой металлической панели. — Ну ничего. Справлюсь со всем, что может меня встретить внизу. В конце концов, я за этим сюда и пришла.
Она проверила индикатор заряда брони, поправила крепление меча и посмотрела на медленно ползущий счётчик глубины. Лифт продолжал ехать вниз, унося её в темноту, где уже просыпались системы безопасности «Амбреллы».
Кабина вздрогнула, и индикатор этажа сменился с минус третьего на минус четвёртый. Где-то глубоко в шахте эхом отозвался металлический скрежет, будто что-то большое и очень недовольное проснулось.
Рейвен убрала руки с груди и выпрямилась. На всякий случай проверила, легко ли выходит меч из ножен и едва заметно улыбнулась своему отражению.
— Ну что ж. — тихо сказала она. — Посмотрим, кто внизу ещё не вычеркнут.
Лифт продолжал ехать вниз.
***
— Сэр, мы потеряли сорок процентов комплекса.
Оператор произнёс это ровно. Так, как его учили произносить цифры: без интонации, без пауз, без ничего, что могло бы быть истолковано как паника. Но голос у него всё равно сорвался на последнем слоге, и он это услышал сам - вздрогнул, поправился, откашлялся.
— Сорок процентов. — повторил он. — Сектора с четвёртого по девятый. Включая...
— Я слышал. — сказал Хьюго Стрейндж.
Он стоял у главного экрана, заложив руки за спину. Спина у него была прямая. Спина у него всегда была прямая - Стрейндж был из тех людей, которые даже в постели, судя по всему, спали с прямой спиной и в галстуке. Он смотрел на экран так, как смотрят на шахматную доску, на которой кто-то неаккуратно смахнул рукой половину фигур.
— Сорок процентов. — сказал он ещё раз. Медленно. Смакуя. — Продолжай.
Оператор сглотнул.
— Пятьдесят процентов охраны комплекса полностью уничтожены мутантами. — Он провёл пальцем по планшету, и на экране вспыхнули новые строчки. — Не ранены. Не блокированы. Уничтожены. Сектор четыре - ноль выживших. Сектор пять - двое, оба в тяжёлом состоянии. Сектор шесть - мы потеряли связь с группой «Кобра», это двести человек. Сектор семь...
— Достаточно.
— Сектор семь - замок заблокирован изнутри, но датчики показывают...
— Я сказал достаточно.
Оператор замолчал.
Стрейндж не повысил голос. Он никогда не повышал голос. Это было его особенностью - и его оружием. Люди вокруг него начинали говорить тише, сами того не замечая, будто находились в комнате с очень дорогой и очень хрупкой мебелью.
За его спиной, у стены, облокотившись плечом о бетон, стоял Дефстроук.
Он стоял так уже минут двадцать. Не двигался. Не вмешивался. Только смотрел и его губы были сложены в выражение, которое при большом желании можно было назвать улыбкой.
Он чувствовал.
Не гнев. Гнев - это просто. Гнев - это когда человек бьёт кулаком по столу и ломает себе костяшки. Это было другое. Это была холодная, аккуратная, выдержанная ярость человека, который привык контролировать абсолютно всё - каждый шаг, каждое слово, каждую мысль подчинённых, - и который вдруг обнаружил, что мир вокруг вышел из-под контроля.
Стрейндж был готов взорваться.
Он стоял посреди командного центра, окружённый боевыми киборгами и суперсолдатами, за тремя слоями бронированных дверей, и он был в одном шаге от того, чтобы заорать. Дефстроук чувствовал, как это в нём копится. Как давление поднимается. Как оно ищет выход.
Это веселило.
Это веселило наёмника настолько, что он даже чуть приподнял уголок рта.
— Продолжайте эвакуацию образцов. — сказал Стрейндж.
Он повернулся к операторам. Голос у него был ровный, как линейка.
— Все приоритетные группы - в транспорт. Первый, второй и третий уровни допуска. Остальное - по возможности. Если что-то не помещается в контейнер, значит, оно не помещается в контейнер, и вы оставляете это здесь.
— Сэр, но...
— Бросьте на них все силы. — сказал Стрейндж. — Все. Сектора, которые мы ещё держим, - снять с постов. Резервы - вниз. Скажите людям, что эвакуация образцов - приоритет выше их жизни. Если кто-то откажется - расстреляйте его на месте и напишите в отчёте, что он погиб при исполнении. Это понятно?
Оператор молчал.
— Я спросил, это понятно?
— Так точно, сэр.
— Выполняйте.
Оператор ушёл. Его место занял другой, потом третий. Командный центр работал как механизм - слаженно, чётко, без единого лишнего движения.
Дефстроук смотрел на экраны. На них вспыхивали красные сектора. Ползли цифры потерь. Мелькали лица - охранники, техники, учёные, - и почти все эти лица были перечёркнуты.
Наёмник смотрел на это и думал о том, что за такие деньги он обычно не работает. За такие деньги обычно работают те, кого потом находят в канаве.
И тут дверь с шипением открылась.
— Стрейндж!
Крейн влетел в командный центр так, будто за ним гнались. Он был покрыт кровью. Не своей - кровь была чужая, тёмная, уже подсохшая, и она заляпала ему халат от воротника до подола, и на лице у него были брызги, и в волосах тоже.
— Захаев и «Ветра Разрушения» вырвались на свободу! — выпалил он.
Стрейндж медленно повернул голову.
— Как это могло произойти, Джонатан? — спросил он. Голос у него был мягкий. Слишком мягкий. Таким голосом говорят с детьми, которые разбили вазу, - и все, кто слышал этот голос, знали, что за ним последует. — Они же были полностью изолированы.
— Этот грёбаный взрыв нарушил герметичность камер! — Крейн подошёл ближе, и Дефстроук увидел, как у него трясутся руки. — Не одну, не две — все камеры в секторе! Хамсин и Трамонтана сорвали замки, пока мои люди пытались закрыть пробоину! Я потерял пятьдесят человек только на том уровне! Пятьдесят! А Захаев...
Он замолчал. Сглотнул.
— Захаев мутировал. — сказал он тише. — Полностью. Не так, как мы рассчитывали. Не так, как было в протоколе. Он... — Крейн провёл рукой по лицу и размазал кровь. — Он перебил моих людей. Всех. Я видел, что он сделал с Краузе. Я не буду это описывать.
— Не нужно. — сказал Стрейндж.
— Нам нужно эвакуироваться. — сказал Крейн. — Немедленно. И уничтожить комплекс. Всё, что мы здесь построили, всё, что не успели вывезти, - уничтожить. Протокол «Пепел». Пока они не добрались до...
— Мы не покинем комплекс, пока не эвакуируем все образцы. — сказал Стрейндж.
Крейн уставился на него.
— Ты с ума сошёл.
— Я сохраняю спокойствие. Это разные вещи. — Стрейндж поправил очки. — У нас есть резервы, о которых эти... существа не знают. У нас есть он.
Он кивнул в сторону Дефстроука.
— Дефстроук. — сказал он. — Разберись с ними.
— Как пожелаете.
Наёмник оттолкнулся от стены и просто пошёл - мягко, пружинисто, как ходят люди, которые точно знают, где у них центр тяжести, - и уже взялся за ручку двери, когда за спиной раздался голос оператора.
— Сэр!
Голос был высокий. Слишком высокий. Так кричат, когда не могут иначе.
— Рейвен движется сюда!
Стрейндж обернулся. Все обернулись.
На главном экране, в углу, был выведен канал лифта. Внутри - кабина, серая, металлическая, с зеркальными панелями. В кабине стояла женщина.
Линчевательница была в броне. Тяжёлой, тёмной, с наплечниками и с нагрудной пластиной, на которой не было никаких опознавательных знаков. Она стояла, прислонившись спиной к стене лифта, и смотрела на панель с номерами этажей с выражением человека, который ждёт в очереди в поликлинике.
Скучала.
По-настоящему скучала. Дефстроук видел это по её телу, по тому, как она переминалась с ноги на ногу, по тому, как она вздохнула, когда лифт остановился на промежуточном этаже и двери не открылись.
— Она полностью перебила всю охрану Нова Проспект. — сказал оператор. — Весь сектор. Мы потеряли... мы потеряли связь с сорока двумя постами. Сэр, она шла через них, как будто их не было.
— Сколько?
— Что?
— Сколько времени она шла через них?
Оператор посмотрел на планшет. Потом ещё раз. Потом поднял глаза, и в них было что-то, чего Дефстроук не видел в этом человеке раньше. Настоящий страх. Не тот, что бывает от крика начальника. Настоящий.
— Одиннадцать минут, сэр.
В командном центре стало тихо.
— Дефстроук. — сказал Стрейндж. — У тебя новая цель.
Он указал на экран. На женщину в лифте.
— Избавься от этой женщины.
— Стоп.
Крейн шагнул вперёд. Он всё ещё был покрыт кровью, руки у него всё ещё тряслись, но в голосе появилось что-то новое - злость.
— А как же Захаев и Ветра? — спросил он, подходя к Стрейнджу. — Ты серьёзно? Ты отправляешь своего лучшего человека за какой-то... линчевательницей? Пока Захаев и эти четверо ходят по комплексу и вырезают твоих людей?
— Джонатан.
— Они не остановятся, пока мы не умрём! — Крейн почти кричал. — Ты понимаешь это? Они не остановятся! Они не пойдут к выходу. Они пойдут сюда. К тебе. Потому что им нужны мы, Стрейндж, и когда они до нас доберутся...
— Расслабьтесь, док.
Дефстроук подошёл к консоли связи. Он двигался спокойно, и его спокойствие было страшнее, чем паника Крейна.
— У меня есть план, как быстро убить Рейвен.
— Быстро. — повторил Крейн. — Быстро?
— Именно.
— И какой же?
Дефстроук не ответил ему. Он наклонился над консолью и включил внутреннюю связь - ту, что вела к динамикам в коридорах нижнего уровня.
— Мне нужна связь с коридором, где выйдет Рейвен. — сказал он оператору. — Вокс, голограмма, усиление до максимума. Мне нужно, чтобы меня слышали и видели в каждом углу этого коридора.
— Хочешь убить её ментально? — спросил Стрейндж.
Он уже понял. Дефстроук не сомневался, что он понял, - Стрейндж всегда понимал такие вещи первым. Психолог по образованию и по призванию, он всю жизнь ломал людей, и ломал их изящно, с наслаждением коллекционера, который не просто убивает бабочек, а аккуратно накалывает их на булавки.
Он смотрел на Дефстроука с уважением.
— Прекрасный выбор. — сказал он. — Просто прекрасный. Никто не защищён от собственной памяти.
— Пора снять с неё розовые очки. — сказал Дефстроук.
Он сказал это ровно.
Он не сказал остального.
Он не сказал, что знает про Рейвен больше, чем Стрейндж. Не сказал, что её «розовые очки» - это не наивность. Это самоконтроль. Тонкий, выстроенный годами, как плотина, и если эту плотину пробить, то вода пойдёт не туда, куда рассчитывает Стрейндж.
Она пойдёт сюда.
И если Рейвен сломается так, как он рассчитывал, то она не станет разбираться, кто прав, кто виноват. Она просто пойдёт вперёд - через охрану, через двери, через киборгов, мутантов и суперсолдат, - и всё, что стоит у неё на пути, перестанет существовать.
Дефстроук собирался пробудить в ней Хищника.
И этот Хищник должен был уничтожить Амбреллу.
Это не входило в его контракт. Это входило в его планы. И разница между этими двумя вещами была единственной причиной, по которой он всё ещё стоял в этом командном центре, а не уходил через аварийный выход с чемоданом образцов.
— Подготовьте «Голиаф». — приказал Стрейндж.
Он повернулся к охраннику у двери. В его голосе появилась та самая нотка, которой Дефстроук ждал всё это время, - нетерпение человека, которому надоело быть зрителем.
— Пришло время и мне поучаствовать.
— Да, сэр.
Охранник выбежал из комнаты. Дверь за ним закрылась с шипением.
Крейн смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на экран, где линчевательница всё ещё стояла в лифте, скучая, и на второй экран, где красные сектора расползались по схеме комплекса, как метастазы.
Он вытер лицо тыльной стороной ладони. Кровь размазалась.
— Вы грёбаные психи. — сказал он.
Он сказал это сквозь зубы. Тихо. Так, что услышать мог только тот, кто стоял рядом.
Он повернулся и пошёл к выходу - к месту эвакуации, туда, где грузили контейнеры, туда, где ещё был воздух и, может быть, ещё был шанс.
У самой двери он остановился.
— Когда сюда ворвутся Ветра и разорвут вас на куски, — сказал он, не оборачиваясь, — я сообщу об этом совету Амбреллы. Лично. И прослежу, чтобы твоё имя, Стрейндж, упоминалось в этом отчёте в каждом втором предложении.
Дверь закрылась за ним.
Стрейндж посмотрел на неё секунду. Потом поправил очки.
— Малодушие. — сказал он спокойно. — Это не лечится.
Дефстроук усмехнулся.
Он уже нажимал кнопку связи.
Пора было поговорить с Рейвен.
***
Лифт остановился с тяжёлым лязгом, будто где-то внизу захлопнулась огромная металлическая пасть. Рейвен в последний раз вздохнула, поправила ножны на поясе и провела пальцами по краю бронеперчатки. Сердце билось ровно, слишком ровно для человека, который собирался ворваться в лабораторный комплекс «Амбреллы». Но она давно перестала считать себя просто человеком.
Двери разъехались.
Девушка-киборг ожидала увидеть Прото-солдат в качестве охраны. Она готовилась к тяжёлым шагам за поворотом, к красным сенсорам, вспыхивающим в полумраке, к щелчку предохранителей и холодному голосу системы, объявляющему тревогу. Но, к её удивлению, никто её не ждал.
Перед ней был очень длинный, до неприличия чистый коридор. Белые стены, белый пол, белый свет - всё настолько стерильное, что казалось, будто здесь даже воздух пропустили через фильтр. По стенам плыли голограммы: улыбчивые лица в белых халатах, схемы молекул, лозунги о «будущем человечества» и «новом этапе эволюции». Между ними висели плакаты «Амбреллы» - глянцевые, дорогие, с идеально выверенными словами.
— Хм, слишком тут чисто. — недовольно произнесла Рейвен, и её голос эхом прокатился по пустому коридору. — Такая чистота обычно означает, что грязь прячут очень глубоко.
Она щёлкнула пальцами. По стенам пробежала короткая красная вспышка, и плакаты вспыхнули один за другим, скручиваясь в чёрные хлопья. Голограммы с треском погасли, оставив после себя лишь дрожащие контуры. Пепел медленно осел на белоснежный пол.
— Вот так лучше. — удовлетворённо кивнула Рейвен. — Уже меньше похоже на рекламный ролик о конце света.
Она огляделась, проверяя каждый тёмный угол, каждую панель на стене, каждую камеру. Ничего. Ни охраны, ни турелей, ни даже сирены. Это было хуже, чем засада. Засаду она понимала. А пустоту - нет.
Рейвен вышла из лифта. И как только её сапог коснулся пола, раздался голос, который преследовал её в кошмарах на протяжении последних двух месяцев.
— Серьёзно, Рейвен, разве это не слишком? — спросил одноглазый наёмник, появляясь перед ней в виде голограммы. Он стоял в нескольких шагах, всё в той же неизменной броне и шлеме, с мечом за спиной и лёгкой насмешкой в единственном глазу. — Я бы ещё понял, если бы ты просто кого-нибудь убила. Но ты просто сожгла плакаты. Плакаты, Рейвен. Они даже не умеют стрелять.
— Дефстроук. — произнесла сквозь зубы Рейвен, стиснув кулаки с такой силой, что заскрипели бронеперчатки. Она пошла дальше, не желая давать ему даже секунды удовольствия видеть, как она остановилась. — На этот раз тебе не уйти.
— Дурочка, я и не собираюсь уходить. — со смешком ответил наёмник. Его голограмма легко заскользила рядом с ней, не касаясь пола. — Ведь ты здесь. А с тобой никогда не бывает скучно. Я, знаешь ли, специально сюда приехал. Я знал, что рано или поздно, ты придёшь мстить корпорации, которая выращивает монстров в пробирках.
— Значит, ты пришёл посмотреть? — не поворачивая головы, спросила Рейвен.
— Я пришёл насладиться. — поправил он. — Это разные вещи. Наслаждение требует дистанции. А я, в отличие от тебя, умею держать дистанцию.
Рейвен не ответила. Она шла вперёд, и её шаги отдавались в тишине слишком громко. Дефстроук не отставал. Его голограмма мерцала на краю зрения, как назойливая мысль, от которой невозможно избавиться.
— "Наполеон" . — продолжил он, слегка наклонив голову и рассматривая её броню. — Ты помнишь "Наполеон"? Я помню. После такого любая уважающая себя психопатка взяла бы отпуск. Слетала бы на какой-нибудь остров. Выпила бы что-нибудь дорогое. Может, даже завела бы кошку. Но ты... ты вместо этого идёшь в Нова Проспект. Как думаешь, что подумали бы твои фанаты, увидев, что ты тут устроила?
— У меня нет фанатов. — сухо сказала Рейвен.
— Не скромничай. У линчевателей всегда есть фанаты. Правда, они обычно называют себя «гражданами с активной позицией». — Он усмехнулся. — Именно поэтому ты решила сменить костюм? Чтобы фанаты не узнали? Или чтобы «Амбрелла» не узнала?
— Я надела эту броню, чтобы противостоять чудовищам, которых выращивают твои хозяева. — сказала Рейвен, стараясь игнорировать наёмника. — Не всё в этом мире делается ради того, чтобы произвести впечатление.
— Старые привычки не умирают. — с пониманием произнёс Дефстроук, скрестив руки на груди. Он дал ей немного пройти вперёд, а затем добавил почти мягко: — Виктория Кингсли.
Рейвен остановилась.
Пол под ногами будто стал холоднее. Она медленно обернулась, и в её глазах на мгновение вспыхнуло нечто, чего не должно было быть у машины для убийства. Страх. Ярость. И что-то ещё - загнанное, старое, человеческое.
— Что? — шёпотом произнесла она.
— Думаешь, только твои шпионы работают безупречно? — с явным удовольствием ответил наёмник. Он чувствовал её страх, и это было хуже любого оружия. — «Амбрелла» давно поняла, кто скрывается за маской линчевательницы. Они знают, как тебя зовут. Знают, откуда ты пришла. И, что самое интересное, знают, кто стоит за твоей спиной.
— Тогда ты должен знать, на что я способна. — сказала Виктория, прищурившись. Она шагнула к голограмме, и красные огоньки в её броне загорелись ярче. — Я уничтожила Священную Британскую Империю. Величайшую сверхдержаву на Земле. Я сравняла с землёй их города, их армии, их гордость. Думаешь, у «Амбреллы» есть хоть один шанс?
— Пока твои железные хозяева не вмешаются, — парировал наёмник, — я скорее поставлю на «Амбреллу». Не обижайся, Виктория, но империя была большой и медленной. А корпорация - маленькая, богатая и очень, очень осторожная. У неё нет флага, который можно сжечь. У неё нет столицы, которую можно превратить в стекло. У неё есть лаборатории, архивы, подставные компании и люди, которые подписывают бумаги в чистых кабинетах. Как ты собираешься воевать с этим?
— Я найду способ.
— Конечно, найдёшь. Ты всегда находишь. — Дефстроук подошёл ближе, и его голограмма оказалась почти вплотную к ней. — Вот только вопрос: что ты будешь делать, когда Автоботы узнают о твоей «маленькой войне»? Или, что хуже, когда Оптимус Прайм решит, что наработки «Амбреллы» в создании биоорганического оружия - это выгодное вложение? Представь себе: их солдаты, их технологии и наши монстры. Красивая картина, правда?
— Мои отношения с автоботами тебя не касаются. — резко прервала его Рейвен. Она отвернулась и продолжила идти, но шаг её стал жёстче. — Всё, что тебя должно беспокоить, - это то, как быстро я разорву тебя на куски, когда доберусь. Я не позволю «Амбрелле» и дальше проводить свои эксперименты на людях.
— Безумный киборг, созданный автоботами, хочет спасти простых людей от злой корпорации. — прокомментировал Дефстроук. Он не пытался скрыть веселья. — Ха-ха-ха. Я тебя умоляю. Хочешь сыграть в спасительницу человечества... и что дальше? Заработаешь медаль? Может, тебе поставят памятник? «Рейвен - та, кто наконец-то заставила корпорацию убрать токсичные отходы в правильные контейнеры»?
— Я делаю это не ради славы. — ответила Виктория, сжигая несколько голопроекторов щелчком пальцев. Красные искры заплясали в воздухе, отражаясь в её броне.
— Тогда подумай вот над чем, Виктория. — уже серьёзнее произнёс наёмник. Он остановился, и его голограмма перестала улыбаться. — Неважно, сколько заключённых мы превратим в чудовищ или сколько похороним. Странам Европы нет до этого дела. Никому нет до этого дела. Ни СМИ, ни политикам, ни обычным людям. Все слишком беспокоятся о деньгах, сексе, религии, популярности... о чём угодно, кроме того, что происходит в подвалах вроде этого. Завтра они увидят твоё лицо в новостях - и знаешь, что скажут? «А, очередной псих в броне». И переключат канал.
— Но мне не плевать! — воскликнула Виктория. Ей хотелось шагнуть вперёд, сорвать с него этот шлем и оторвать голову. Пусть даже это была всего лишь голограмма. Пусть даже настоящий Дефстроук сейчас сидел где-то далеко, в безопасности, и пил дорогой кофе. — Мне не плевать на тех, кого вы превращаете в расходный материал. Мне не плевать на людей, которые исчезают, потому что кто-то в чистеньком кабинете решил, что они - подходящий материал для эксперимента.
— Но ведь ты «линчевательница». — напомнил ей наёмник. Он видел, что она проглотила наживку, и не собирался отпускать. — Ты вне закона. Тебя никто не просил сюда приходить. Ни правительство. Ни полиция. Ни общество. Здесь только ты. Ты и твой маленький меч. И вы двое собираетесь всё исправить. Ты привыкла решать всё насилием, не так ли?
— Мой меч является средством достижения цели: защитить тех, на кого вы охотитесь. — произнесла Рейвен. Она выхватила высокочастотный меч из ножен. По его поверхности прошли красные молнии, и воздух вокруг задрожал от низкого гула. — И если для этого мне придётся пройти через «Амбреллу», через тебя и через всех, кто встанет на пути, - я это сделаю.
— Правда? — спросил Дефстроук, и в его голосе появилась та мягкая, почти дружелюбная интонация, от которой у Виктории по спине пробежал холод. Он понял, что пора подсекать добычу. Голограмма перестала скользить рядом и остановилась прямо перед ней, перекрывая коридор. — Позволь спросить, Виктория. Все те охранники, которых ты убила по дороге сюда... Может, они и не были хорошими людьми. Может, у них за плечами хватало такого, за что их стоило бы судить. Но они всё же были людьми. Ты задумывалась об этом? Хоть на секунду? Когда сжигала их заживо и кромсала в капусту?
— Они наёмники. — быстро ответила Виктория. Слишком быстро. Она сама услышала, как её голос прозвучал чуть громче, чем нужно, и это её разозлило. — Они... сделали свой выбор. Пришли сюда. Взяли оружие. Знали, на что подписываются.
— Конечно, они наёмники. — согласился Дефстроук. Он понимающе кивнул, будто она только что подтвердила его собственные мысли, и начал медленно обходить её по кругу. Его голограмма мерцала, но шаги звучали почти реально - тяжёлые, уверенные, как у хищника, который не спешит. — Конечно, они добровольно подписались на это. Прямо на бумажечке их контракта с ЧВК «Тайгер». Поставили подпись, может даже отпечаток пальца. Действительно, им не привыкать к войне. Они неоднократно теряли друзей. Или конечности. Неоднократно теряли работу и голодали на улицах. Так что, да... они согласились на инъекцию, чтобы потом воевать бог знает где. Чтобы их тела стали чуть быстрее, чуть крепче, чуть менее человеческими. Чтобы страх притупился, а боль... ну, боль ведь можно отключить, верно?
— Это не оправдание. — сказала Виктория. Но слова наёмника уже зацепились за сознание, как ржавый крюк. Она видела перед собой лица - не лица, а шлемы, забрала, красные сенсоры. Но под ними были люди. Она знала это. Знала и раньше. Просто старалась не думать.
— А по-твоему, как ещё можно прокормить свою семью в мире, втянутом в бесконечную войну? — спросил наёмник, склонив голову набок. — Пойти работать на фабрику, которую через месяц разбомбят? Встать в очередь за гуманитарной помощью, которую разворуют по дороге? Или подписать контракт, где тебе пообещают деньги, крышу над головой и шанс, что ты вернёшься домой не в закрытом гробу? Болевые ощущения отключены. Страх подавлен вирусом. И всё это отправлено в мясорубку... к тебе. Впрочем, они сделали свой выбор, верно? Открой свои глаза и узри, Виктория. Посмотри, что ты оставляешь за спиной.
— Я видела достаточно. — тихо произнесла Виктория. Клинок в её руке дрогнул. Всего на миг. Красные молнии на лезвии стали ярче, будто отзываясь на её злость, но злость была направлена уже не только на Дефстроука.
— Тогда услышь. — сказал Дефстроук с ухмылкой. Он резко повернулся к ней спиной - вызывающе, беспечно, будто предлагая ударить. — Эти эмоции на поле боя подавляемые вирусом. Прислушайся к ним.
— Что ты несёшь? — Виктория нахмурилась. — Какие ещё эмоции? Они под вирусом. Ты сам сказал. Они ничего не чувствуют.
— Ты уверена? — Он не обернулся. — Вирус подавляет страх. Притупляет боль. Делает из человека инструмент. Но он не выключает всё. Он просто... загоняет это глубже. И когда такой инструмент ломается, когда броня трещит, когда командир молчит в наушнике, а перед ним стоит нечто в чёрной броне с горящим мечом... знаешь, что остаётся? Не страх. Не ярость. Что-то более старое. Что-то, что вирус не достаёт. Сожаление. Удивление. Может быть, даже облегчение. Или мольба. Тихая. Беззвучная. Они не умеют её выразить, потому что их научили не выражать. Но она есть. И если ты действительно хочешь услышать...
Он обернулся. Поднял руку и прижал палец к шлему, будто к губам. Голограмма застыла на месте, её края подёрнулись рябью.
— Тссс... — произнёс Дефстроук.
Виктория невольно сделала шаг назад. В коридоре стало тихо. Слишком тихо. Она слышала только гул высокочастотного меча, собственное дыхание и где-то далеко - слабое шипение вентиляции. А потом ей показалось, что в этой тишине что-то есть. Не звук. Скорее тень звука. Хрип. Обрывок выдоха. Шорох брони, оседающей на пол. Она не могла поклясться, что это не игра её собственного воображения.
Дефстроук сделал вид, что прислушивается. Его единственный глаз скользнул куда-то за её плечо, в пустоту коридора.
— Слышишь? — спросил он почти шёпотом. — Вот. Вот оно.
Голограмма мигнула. Сначала погасли плечи, затем шлем. Через мгновение на её месте остался только пустой белый коридор, пепел на полу и красные отблески на лезвии.
Виктория стояла неподвижно. Меч всё ещё был в её руке. Она медленно опустила клинок, но не убрала его в ножны. Ей вдруг показалось, что тишина в коридоре стала другой - не пустой, а выжидающей. Будто кто-то очень внимательный только что замолчал и теперь смотрит, что она будет делать дальше.
Покачав головой, девушка хотела сделать следующий шаг, и тут двери коридора с шипением разошлись в стороны, и из них выбежала пара наёмников. Оба были в лёгкой броне, с закрытыми визорами и мономолекулярными мечами. Лезвия у них были тонкие, почти прозрачные по краю - такими можно было разрезать броню, не прилагая почти никаких усилий. Пол под их шагами дрожал.
— Вот она! — воскликнул первый, выдёргивая меч из ножен. Голос у него был молодой, звонкий, слишком звонкий для человека, который собирается убивать. — Я её вижу! Она здесь!
— Убить её! — подхватил второй. Он выхватил свой меч быстрее, чем первый, и встал в стойку - низкую, устойчивую, привычную. — Не дай ей уйти! Она одна!
Рейвен вытянула руку вперёд и приготовилась сжечь их. Красная энергия уже собиралась в её ладони, разгоняясь кинезис-модулем. Ещё секунда - и от обоих остались бы только тени на стене.
И вдруг она услышала голос.
— Может, лучше пропустить?
Это сказал первый наёмник. Но не вслух. Его губы не шевельнулись под визором, его дыхание не сбилось. Он стоял с мечом наготове, и в то же самое время в её голове звучал голос - тонкий, дрожащий, полный такого откровенного, животного страха, что Рейвен вздрогнула.
— Что? — спросила она. Её рука дрогнула, и красное свечение в ладони мигнуло.
— В чём дело? — произнёс второй наёмник самоуверенно, почти насмешливо. — Чего ты застыла? — Но в мыслях было совсем другое. Совсем. — То, как она убила остальных... Господи. Господи, я видел, что от них осталось. От Штайнера вообще ничего не осталось. Просто пепел. Она даже не замедлилась.
Глаза Рейвен слегка расширились. Она опустила руку, сделала шаг назад и медленно, почти неуверенно, встала в оборонительную стойку. Девушка-киборг продолжала слушать - не приказ, не команду, не сигнал в эфире. Мысли. Просто мысли двух людей, которые стояли перед ней и собирались её убить.
— Прошу, Господи... не дай мне умереть. — прозвучало в голове первого. Он не молился вслух. Но в его мыслях эта молитва была такой громкой, такой отчаянной, что Рейвен почти видела её - как будто кто-то кричал в пустой комнате. — Я не хочу умирать здесь. Не в этом коридоре. Не от неё. — И он бросился в атаку.
Рейвен парировала его удар. Мономолекулярное лезвие с лязгом скользнуло по её клинку, высекая искры, и наёмник отступил. И в тот момент, когда она занесла меч для ответного удара, она снова услышала: — У меня семья! У меня дочь, ей семь лет... Это несправедливо. Это нечестно! Я не просил этой войны! Я вообще ничего не просил!
Рука Рейвен остановилась в воздухе. Меч замер на полпути. Она смотрела на этого наёмника - на его визор, на его напряжённые плечи, на то, как дрожали его пальцы на рукояти, - и впервые за долгое время не видела перед собой мишень.
— Преступница! — крикнул второй и нанёс свой удар. Он бил сверху, широко, с силой, вложив в замах весь вес брони. Рейвен успела отбить его с трудом, с лязгом, от которого зазвенело в ушах, - и сделала шаг назад. — Думаешь, ты лучше нас? Ты такая же, как мы! Такая же! — А в мыслях: — Она не похожа на нас. Не похожа. И это хуже всего.
— А теперь слушай внимательно. — сказал Дефстроук. Его голос звучал так, будто он стоял у неё за плечом. С явным, ничем не прикрытым наслаждением.
— Умри! — воскликнул первый и сделал пару быстрых выпадов - коротких, злых, отчаянных. Рейвен отбивала их один за другим, отступая, чувствуя, как подошвы скользят по пеплу. И его мысли не отставали от слов ни на секунду, а может, и опережали их: — Я не просил такой жизни! Я не просил! Я был бухгалтером. Бухгалтером, чёрт побери. У меня был кредит на квартиру и кот. Кот, которого я оставил соседке. А теперь я стал зомби, машу мечом и молюсь, чтобы не умереть в коридоре. Как это со мной случилось?
— Я видел смерть жены и сына... — звучало в голове второго. Он замахнулся, и в этом замахе было столько усталости, столько пустоты, что Рейвен невольно замедлилась. — Они были в машине, когда началась бомбардировка. Я опоздал на пятнадцать минут. Пятнадцать. Я до сих пор их вижу. Каждую ночь. И эти воспоминания - всё, что у меня осталось. Единственное, что у меня осталось. — Эта мысль ударила по ней сильнее лезвия. Рейвен пропустила удар. Клинок чиркнул по её наплечнику, оставив глубокую борозду, и её отбросило в сторону.
— Ты ничто! — крикнул второй и ударил снова - прямо в шлем Рейвен. Визор треснул, по стеклу побежала паутина трещин, и осколки посыпались на пол. — Чёртова мина оторвала мне ноги. Обе. Я год учился ходить заново на этих штуках. Год. И знаешь, что мне сказали на бирже труда? «Вы нам не подходите». Никто не хотел брать инвалида на работу. Никто. И только здесь меня приняли. Только здесь. — В его мыслях это звучало не как оправдание. Как приговор.
— Прекрати! — воскликнула Рейвен. Её голос сорвался. Шлем с шипением сложился, разошёлся в стороны, открыв лицо девушки - мокрое от пота, бледное, с глазами слишком широкими для человека, который обычно не промахивается. Дыхание было тяжёлым, прерывистым. Она отступала, прикрываясь мечом, как щитом, хотя меч не мог закрыть её от того, что она слышала.
— Я не знал, на что подписывался! — воскликнул первый. — Мне сказали - охрана склада! Охрана! Спокойная работа, хорошие деньги! А потом на складе оказалось... — он не закончил. Его мысль оборвалась на полуслове, будто он сам испугался того, что хотел вспомнить. — Я не знал! Честное слово, я не знал! — Он ударил, и этот удар получился слишком сильным, слишком полным отчаяния. Рейвен не удержалась. Её отбросило в стену, воздух из лёгких выбило, перед глазами вспыхнуло белым.
— Что-то не так, Виктория? — спросил Дефстроук с фальшивым, приторным сочувствием. — Ты выглядишь расстроенной. Может, тебе стоит присесть? Или... ой, прости, ты уже.
— Я почти накопил деньги, чтобы вылечить маму... — прозвучало в мыслях второго. Он атаковал снова, и на этот раз в его ударе была не только усталость. Была злость - но не на неё. На себя. — Ещё два контракта. Всего два. И я бы отправил её в клинику в Берлине. В нормальную клинику. А теперь... — Рейвен заблокировала его меч. Лезвия скрестились, и она увидела в его визора собственное отражение - лицо человека, которое она сама не узнавала.
— Добьём её! — крикнул первый. — Всё что угодно, только не эти мучения. Только не это. Пожалуйста. Я не хочу слышать, как она дышит. Я не хочу видеть, как она смотрит. Просто покончим с этим и уйдём. Пожалуйста. — Её руки тряслись так сильно, что меч ходил из стороны в сторону.
— ХВАТИТ! — закричала Рейвен.
Её глаза были полны слёз - злых, жгучих, каких она не позволяла себе уже много лет. Она сумела отразить новый удар - почти вслепую, на рефлексах, на мышечной памяти, которую в неё вложили не по её просьбе, - и нанести свой. Клинок прошёл там, где должен был пройти.
— За что я вообще сражаюсь...? — спросил первый наёмник. Его рука - вместе с мечом - упала на пол. Он смотрел на неё с каким-то детским, почти обиженным непониманием. Кровь шла по броне, заливая пол, и в его мыслях не было ни ярости, ни проклятий. Только вопрос. — За что? Кому это всё нужно? Кому?
— Как я до такого опустился? — спросил второй. В его голосе не было ни капли той самоуверенности, с которой он начал бой. Только пустота. — Сражаюсь за этих... за людей, которые даже имени моего не знают. За корпорацию, которая в любой момент выбросит меня на свалку. За что? Как? Как я до этого дошёл? — И Рейвен отрубила ему голову.
Тишина.
— Господи... — произнёс первый, оседая на пол. — О чём я думал? Зачем я это с собой сотворил? Зачем согласился? Зачем? — Он поднял на неё глаза. Уже без визора - он треснул и отвалился, открыв молодое лицо, слишком молодое для человека, который держал меч. — Им насрать на меня... — Голос становился тише, по краям уже хрипел. — Им всем насрать. Я просто инструмент. Использованный... и выброшенный... — Рейвен пронзила его своим мечом насквозь.
Девушка с ужасом наблюдала, как её меч покидает грудь наёмника. Как лезвие выходит с другой стороны, чистое, будто и не было в нём ничего. Она отошла назад - один шаг, второй, третий, - глядя на клинок, прикрытый чужой кровью, и с дрожью уронила его. Металл звякнул о пол и закрутился, оставляя на бетоне тонкие красные полосы.
Рейвен упала на колени. Схватилась за голову обеими руками, вцепившись в собственные волосы. Её импланты тревожно мигали на периферии зрения - эмоциональная нестабильность, критический уровень, рекомендация: снизить нагрузку. Рекомендация. Как будто нагрузку можно было снизить. Как будто это был показатель в таблице.
— Я... я думала, у них был... выбор. — тихо произнесла Рейвен. Голос у неё дрожал, срывался, и в нём было столько боли, сколько не было, наверное, даже тогда, когда она потеряла всё. — Справедливый выбор. Настоящий. Не как... не как у меня. Я думала, что если человек взял меч и пошёл убивать, значит, он решил. Значит, он хотел. Значит, он... — Она замолчала. Сглотнула. — А они не хотели. Ни один из них не хотел.
— Выбор? — переспросил со смешком Дефстроук. Его голограмма снова появилась рядом - спокойная, ровная, будто и не было никакого боя. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его единственном глазу было что-то очень похожее на жалость. — Какое смешное слово. Такое... аккуратное. Разумеется, у каждого есть выбор. У меня был выбор не становиться наёмником. У тебя был выбор не приходить сюда. Но мы сделали свой выбор. — Он наклонил голову. — У этих парней тоже был выбор. Сдохнуть на улице или принять предложение. Сгнить от болезни или подписать контракт. Смотреть, как умирает мать, или пойти на войну и надеяться, что деньги придут раньше, чем похоронка. Так что поздно жалеть о своём выборе, герой. Поздно.
— Я... я не герой. — тихо произнесла Рейвен, не поднимая взгляда. Она смотрела на свои руки - на дрожь в пальцах.
— Правда? — спросил Дефстроук, и к нему снова вернулся этот смех - короткий, сухой, безрадостный. — А кто ещё решит начать войну против «Амбреллы»? Кто ещё пойдёт один против корпорации, у которой армия больше, чем у половины стран мира? Ты можешь говорить, что ты не герой. Простым жителям, своим соратникам, даже самой себе... — Он опустился на колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Но в глубине души ты считаешь себя героем. Той, кто придёт и спасёт, когда надежды уже нет. Той, кто выйдет против тьмы и победит. Потому что если это не так... — он сделал паузу, — то что тогда всё это значит? Что тогда значит всё, что ты сделала?
— Я... — Рейвен не могла произнести ни слова.
Дефстроук видел её насквозь. Видел, как в её глазах борются две правды: та, которую она хотела бы о себе знать, и та, которую она боялась признать. Она действительно хотела, чтобы её считали героем. Как раньше. Когда она была Маской, когда стояла против Британии и Автоботов, когда её имя произносили с надеждой, а не со страхом. Тогда всё было просто. Тогда были злодеи - и были они. А теперь... теперь она стояла в коридоре корпорации, из которого не выйдет никто, кроме неё, и не могла ответить на простой вопрос: зачем?
Но было ли это её настоящим желанием? Или это была просто роль, которую ей дали, как дали ей броню, импланты, меч? Как дали этим двоим - контракт и вирус, который должен был заглушить всё лишнее? Может, вирус не так уж и плох, если вместо него - вот это. Вот эта тишина. Вот эти лица.
— Я... — Она подняла голову. — Я не знаю, кто я.
Дефстроук молчал. Голограмма стояла неподвижно, и в этой неподвижности было что-то более страшное, чем в любых его словах.
— Но действительно ли ты хочешь быть героем? — спросил Дефстроук неожиданно, и в его голосе не было ни насмешки, ни презрения - только холодное, почти научное любопытство. — Или тебе навязали этот образ? Внушили, что ты ОБЯЗАНА помогать людям. Что ты должна спасать всех подряд - просто потому, что это ПРАВИЛЬНО. Потому что так написано в книжках, которые ты читала в детстве. Потому что кто-то однажды сказал тебе: «Ты можешь, значит, ты должна».
Рейвен подняла голову. Слёзы на её лице уже высохли, оставив только солёные дорожки и грязь, но взгляд стал другим - настороженным, как у человека, который услышал в чужой фразе отзвук собственной, давно похороненной мысли.
— Что? — спросила она, не понимая. — О чём ты говоришь? Я не… я не выбирала быть героем. Я просто делала то, что должна была делать. То, что было правильно. Люди умирают, и я могу их спасти - разве это не…
— «Правильно». — повторил Дефстроук с удовольствием, будто пробуя слово на вкус. — «Должна». «Могла». Ты слышишь себя? Ты говоришь о собственной жизни, как о техническом задании. Как будто кто-то выдал тебе список обязанностей и ты его выполняешь. Спасай людей. Не убивай без необходимости. Не сдавайся. Будь лучше, чем ты есть. — Он покачал головой. — Знаешь, Виктория, я делю людей на две категории. Всего на две. На хищников и дичь.
Он выпрямился и сделал шаг вперёд, и его голограмма пошла сквозь труп, не заметив его, - лёгкая, безупречная, будто сошедшая с рекламного плаката корпорации.
— Хищники - это те, кто готов идти вперёд, несмотря ни на что. Им плевать, что о них подумают. Им плевать, какие слова напишут о них в новостях - «спаситель» или «мясник». Они готовы использовать любые средства, чтобы достичь своей цели. Любые. И не важно, какая это цель - спасти город или стереть его с карты. Хищник не спрашивает разрешения. Хищник не оглядывается на чужое мнение. Он просто идёт и берёт то, что считает нужным. — Он остановился. — Они выше таких примитивных понятий, как «герой» или «злодей». Это ярлыки для тех, кто хочет всё разложить по полочкам и успокоиться. Хищнику ярлыки не нужны. Он знает, кто он. — Пауза. — Не кого не напоминает?
Рейвен сразу поняла, что он говорил о ней. И это определение - это холодное, безжалостное слово «хищник» - неожиданно напомнило ей то время, когда она призналась, что любит войну. Когда сказала это вслух и почувствовала, как что-то внутри неё облегчённо выдохнуло, будто слишком долго держало это в себе. Но тогда она была под воздействием тёмного энергона, и эти мысли не были её… или были? Она до сих пор не знала ответа. И, может быть, именно это было хуже всего - не знать, где заканчиваешься ты и начинается то, что в тебя вложили.
— А дичь, — продолжил Дефстроук, и в его тоне появилось отвращение - настоящее, не наигранное. — Это те, кто плывёт по течению. Кто готов подстраиваться под обстоятельства, лишь бы их это не коснулось. Лишь бы дом стоял, зарплата приходила, дети ходили в школу. Им не важно, кто у власти. Им не важно, что за окном война. Они просто опускают голову ниже и делают вид, что ничего не происходит. Большая часть населения Земли - дичь. Это не оскорбление, это статистика. Они готовы терпеть войну, коррупцию, несправедливость - всё, что угодно, - лишь бы это не затронуло их лично. И когда наконец затрагивает, они удивляются. «Как же так? Почему никто не предупредил?» — Он усмехнулся. — Это… печально. Правда печально, как ни посмотри.
С этим Рейвен не могла поспорить. Она вспомнила, как они с командой опубликовали компромат на политиков - документы, переписку, записи. Всё, что доказывало, кого на самом деле защищает власть. И что в итоге? Несколько тысяч человек вышли на митинги. Несколько тысяч граждан ЕС, где жили миллионы. Остальные продолжили жить обычной жизнью. Утром - кофе, днём - работа, вечером - телевизор. Как будто ничего не произошло. Как будто чужое признание не стоило им даже минуты внимания. Именно этим и пользовались сильные мира сего - этой готовностью не смотреть, не спрашивать, не знать. Это выводило из себя. Это бесило сильнее, чем сам Прайм, потому что он хотя бы не притворялся.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила Рейвен, и в её голосе появилась злость. Настоящая, горячая злость - та, которую она так старательно давила в себе. И именно этого и хотел Дефстроук.
— А ты так и не поняла? — спросил наёмник, скрестив руки на груди. Его голограмма стояла спокойно, расслабленно, как человек, который уже выиграл партию и просто ждёт, когда противник это осознает. — Я вижу в тебе хищника. Такого же, как я. Может, даже лучше - у тебя есть то, чего у меня никогда не было. Я работаю за деньги, это единственное, что для меня важно. И чьи они, мне абсолютно плевать. А у тебя есть... убеждённость... огонь... вера. Не в правосудие, а в возмездие. Ты веришь в то, что делаешь, - а это страшная сила, Виктория. Страшная и прекрасная одновременно. Но… ты его сдерживаешь. Держишь на цепи, как зверя в клетке. Боишься, что он возьмёт верх. Боишься, что он заменит тебя. Что однажды ты посмотришь в зеркало и не узнаешь того, кто смотрит в ответ. — Он чуть наклонил голову. — Ты думаешь, что это отдельная сущность внутри тебя. Что-то чужое. Что-то, что досталось тебе вместе с имплантами или с тем энергоном. Но это не так. Это ты. Настоящая. Без масок. Без лжи. Без этих твоих «должна» и «правильно». — Пауза. — И я, честно говоря, хочу увидеть тебя настоящей.
Глаза Рейвен широко раскрылись. Она не могла в это поверить. Не хотела верить. Слова были слишком точными, слишком болезненно точными, чтобы от них можно было просто отмахнуться.
— Это… не правда. — сказала она. Голос прозвучал тихо, неуверенно - так, как звучит человек, который спорит не с собеседником, а с самим собой. — Я не… я не такая. Я не хищник. Я не убиваю ради удовольствия. Я не…
— Ох, как же с тобой всё сложно. — произнёс Дефстроук с лёгким, почти усталым раздражением. — Ты напоминаешь мне моего племянника. Он такой же упрямый. Ему говоришь очевидные вещи, а он смотрит на тебя акульими глазами и повторяет: «Нет, это неправда, я не такой». А потом проходит год, два, и он делает ровно то, от чего отказывался. Только уже без иллюзий. — Он развёл руками. — Ладно. Не хочешь верить мне на слово - не надо. Я не проповедник, мне не платят за убеждения. — Его голос стал жёстче, суше. — Ну раз это не правда, то докажи это. Я прямо за этой дверью. Не голограмма, не запись, не тень на стене - я. Живой. С мечом. Иди и сразись со мной. Победи меня - и я признаю, что ошибся. Что ты не хищник, а та, кем себя считаешь. — Он усмехнулся. — Ну что, герой? Или тебе нужно ещё немного поплакать, прежде чем ты вспомнишь, кто ты?
Голограмма наёмника мигнула и исчезла, оставив Рейвен одну - со своими мыслями, с трупами на полу, и с чужим голосом в голове, который, к сожалению, был не чужим.
Она долго не двигалась. Сидела на коленях, смотрела на собственные руки и слушала тишину, в которой ещё звучали слова Дефстроука. «Это ты. Настоящая. Без масок». Хотелось верить, что он лжёт. Хотелось верить, что всё это - игра, психологическая атака, не больше. Но где-то в глубине, там, где не было ни имплантов, ни протоколов, ни голосов соратников, что-то отзывалось на его слова. Отзывалось не страхом. Узнаванием.
С огромным трудом Рейвен поднялась на ноги. Колени дрожали, в ушах шумело, перед глазами плавали красные строки ошибок. Она наклонилась, подняла Минуано - тот самый меч, который минуту назад казался не тяжелее ложки, а теперь весил, наверное, как весь этот коридор. Рукоять легла в ладонь привычно, но пальцы не хотели сжиматься. Пришлось заставить их. Пришлось заставить себя.
Она пошла вперёд, волоча меч по полу. Металл скрежетал о бетон, оставляя за ней тонкую, ровную линию, как след от плуга. Интерфейс был забит ошибками - красным по чёрному, строка за строкой. «Эмоциональная нестабильность». «Повышенный уровень стресса». «Рекомендация: прекратить миссию и отступить». Она смахнула половину уведомлений нервным движением руки, но остальные остались - висели на периферии зрения, мигали, напоминали.
Где-то в конце, за тяжёлой гермодверью, ждал человек, который видел её насквозь. Человек, который не боялся её. Человек, который, возможно, был единственным, кто говорил ей правду - просто потому, что ему было нечего терять.
Рейвен шла. Меч скрежетал. Слёзы уже не текли. Оставалось только дыхание - тяжёлое, ровное, своё.
Рейвен подошла к двери и на секунду остановилась. Сердце билось где-то в горле, дыхание срывалось, а меч в руке казался продолжением усталости - тяжёлым, чужим, будто она тащила не оружие, а весь этот проклятый коридор. Красные строки ошибок всё ещё ползли по краю глаз, и половина из них советовала ей остановиться, отступить, вызвать поддержку. Рейвен усмехнулась - криво, без веселья - и нажала на кнопку открытия.
Дверь отошла в сторону с тихим шипением гидравлики.
Внутри было большое круглое помещение - стерильно-белое, почти без теней, с высоким потолком и гладкими стенами, на которых не было ни единой царапины. В центре - пусто. В дальней стене - широкий лифт, забранный в металл, с тёмным проёмом, который сейчас казался разинутым ртом. Пахло озоном, стерильностью и чем-то ещё - слабым, металлическим запахом крови, который, возможно, ей уже просто мерещился.
Её ждали. Но не Дефстроук.
Три Прото-солдата стояли полукругом - трёхметровые, тяжёлые, закованные в броню, которая делала их похожими на ожившие статуи. Вооружённые, молчаливые, с закрытыми визорами. Они не двинулись, когда Рейвен вошла. Только медленно, синхронно повернули головы.
Рейвен прошла в центр помещения. Шаги звучали слишком громко. Меч она не подняла - сил не было. Она просто стояла и смотрела, как киборги смыкают кольцо. Медленно. Без спешки.
А потом в её голове начали звучать чужие голоса.
— Эти ублюдки обманули меня… — произнёс мысленно первый Прото-солдат, стоя справа. Его голос был глухим, усталым, будто он говорил это уже сотни раз - и каждый раз самому себе. — Они говорили лишь то, что я хотел услышать. Обещали, что я буду защищать людей. Что я буду нужен. Что моя семья будет в безопасности, если я соглашусь на эксперимент. А теперь… теперь я даже не помню, как выглядело моё лицо.
Рейвен стиснула зубы. Она старалась не зацикливаться, не слушать, не позволять этим голосам проникнуть глубже. Но они звучали не снаружи - они звучали внутри, как собственные мысли, только чужие.
— А когда война закончится, они меня просто выкинут… — сказал второй, стоя сзади. — Я не думал, что всё так обернётся. Я думал, что делаю что-то важное. Что я - часть чего-то большего. А теперь я просто жду, когда меня выключат. Как прибор. Как инструмент, который больше не нужен.
«Не обращай внимания». подумала Рейвен. «Они сами сделали свой выбор. Они знали, на что подписываются. Они видели, что творится. Они не дети. Они не жертвы. Они…»
Её руки дрожали. Меч в ладони подрагивал, и она не могла это остановить.
— Я доверился им! — почти выкрикнул третий, стоя слева. — Зачем я доверился им? Дурак! Дурак! Меня уже не спасти… Я смотрел в их глаза и верил. Верил, что они не такие. Что они не станут использовать меня. А они… они даже не скрывают, что я - расходный материал. Просто я не хотел это видеть. Я не хотел.
— ЗАТКНИТЕСЬ! — воскликнула Рейвен.
Голос сорвался на хрип. Она упала на колени, и меч выскользнул из руки, ударившись о белый пол с резким металлическим звоном. Эхо прокатилось по круглому залу и стихло. Прото-солдаты не двинулись. Только их визоры смотрели на неё - три красных огонька в стерильной белизне.
И в этот момент дверь лифта раскрылась.
Дефстроук вышел не спеша, будто у него было всё время мира. Он остановился в паре шагов от лифта, посмотрел на Рейвен - на коленях, с опущенной головой, с дрожащими руками - и в его голосе не было ни торжества, ни злорадства. Только усталое, почти человеческое понимание.
— Знаю, Виктория, знаю… — сказал он. — Оказывается, люди не поделены на плохих и хороших, правда? Это всё… сложнее. Гораздо сложнее, чем мы хотим думать.
Рейвен подняла голову. В её глазах была ненависть - горячая, ясная, направленная точно в него.
— Да иди ты… нахуй! — произнесла она, и в голосе не было ни страха, ни сомнения. Только ярость.
Дефстроук хмыкнул. Не обиделся. Скорее, наоборот - будто услышал что-то ожидаемое.
— И это всё, что ты можешь мне сказать? — спросил он, слегка склонив голову. — Чтобы подумали твои близкие, услышав подобные слова? Чтобы подумала та, кто ещё недавно называла себя героем? Или для тебя это уже не важно?
Он отступил в сторону от лифта, скрестил руки на груди и посмотрел на неё сверху вниз.
— Похоже, мои слова сильно на тебя повлияли. — продолжил он спокойно. — И я бы с удовольствием продолжил наш… диалог. Мне даже интересно, чем бы он закончился. Но мой босс хочет с тобой немного поболтать. А я, знаешь ли, не привык перебивать начальство.
И в этот момент она услышала тяжёлые шаги.
Не такие, как у Прото-солдат. Глубже. Тяжелее. Каждый шаг отдавался в полу вибрацией, будто двигалась не машина, а целое здание. Лифт снова открылся, и из него вышел массивный четырёхметровый высокотехнологичный Найтмер-самурай. По сравнению с ним Прото-солдаты казались маленькими - почти игрушечными. Тяжёлая стальная броня с элементами механики, множество выдвижных лезвий, клинков и скрытых механизмов на руках и корпусе. Красные окуляры горели ровно и холодно. В каждом движении чувствовалась мощь, которую сдерживали только рамки тесного помещения.
— Как славно ты прорубала себе путь, Виктория Кингсли. — сказал пилот. Голос был механическим, с металлическим скрежетом на согласных, и в нём слышался садизм - тонкий, почти довольный. — Моё имя Хьюго Стрейндж. Я старший надзиратель Нова Проспект.
Рейвен поднялась голову. Медленно. Не отводя взгляда от красных окуляров.
— Да… я догадалась. — сказала она. — И с тобой я и хотела «побеседовать».
— Правда? — Стрейндж слегка наклонил голову. В механическом голосе появилось что-то похожее на любопытство. — Знаешь, если бы ты просто попросила, мои люди проводили бы тебя в мой кабинет. Мы могли бы сесть. Поговорить. Без всего этого… — он обвёл рукой зал, Прото-солдат, кровь на её броне, — …бессмысленного насилия. Хотя, признаюсь, мне нравится, как ты работаешь. Я давно наблюдаю за твоими «подвигами». И заметил, как легко ты игнорируешь смерти людей, когда тебе это удобно. Как быстро находишь оправдания. Как уверенно решаешь, кто достоин спасения, а кто - нет. Так скажи мне, Рейвен: кто защитит слабых от защитницы слабых?
— Уж точно не ты. — произнесла Рейвен с ненавистью. — Ты тот, кто использует их. Ты пользуешься их слабостью. Их страхом. Их надеждой. И конечно, они страдают, когда ты пользуешься ими, как живым щитом. Ты не защищаешь слабых. Ты их используешь.
Стрейндж медленно прошёлся перед ней, и пол под его весом тихо гудел. Дефстроук молча стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал. В его позе не было напряжения - только интерес. Как у человека, который уже видел этот спектакль и ждёт, чем закончится следующий акт.
— Используй или используют тебя, Виктория. — сказал Стрейндж. — Лорд Спенсер научил меня этому. В этом мире нет третьего варианта. Ты либо берёшь, либо отдаёшь. Либо ты молот, либо наковальня. И поверь, я знаю, о чём говорю. Да, ты не единственная, кто росла в окружении смерти. Война - ужасный родитель, но отличный учитель. Дефстроук подтвердит.
Наёмник коротко кивнул. Без улыбки. Без возражений.
— Вот последний и наиболее важный её урок. — продолжил Стрейндж, и его механический голос стал тише, почти вкрадчивым. — Этот мир и все люди в нём - больны. Свобода воли - миф. Религия - шутка. Мы все пешки, контролируемые чем-то большим. Идеями. ДНК души. Они формируют нашу волю. Они - культура. Они - всё, что мы оставим после себя. Погружая кого-то в мир ярости и злобы, ты научишь его ненавидеть. Он станет носителем. Зависти. Жадности. Отчаяния. Это всё идеи, что передаются от одного к другому. Как вирус. Как наследство, от которого нельзя отказаться. Ты можешь сколько угодно называть себя героем, но ты уже давно - переносчик. Вопрос только в том, что именно ты распространяешь.
Рейвен смотрела на него, и в её взгляде было что-то новое. Не страх. Не растерянность. Что-то холодное, собранное, похожее на лезвие, которое только что вынули из ножен.
— Как насчёт «твоя речь полна дерьма»? — предложила она со злостью. — Это идея?
Дефстроук под шлемом ухмыльнулся. Он заметил, что эта злость была другой. Не истерической, не отчаянной. Она была спокойной. И именно это ему нравилось больше всего.
— Ты не можешь бороться с природой, Виктория. — ответил наёмник, и в его голосе не было ни насмешки, ни укора. Только спокойная, выстраданная уверенность человека, который слишком долго жил по этим правилам, чтобы сомневаться в них. — Дует ветер, льёт дождь, а сильный охотится на слабого. Это не жестокость. Это порядок вещей. Это то, что было до нас и останется после. Но… — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то почти отцовское, — только ты определяешь, кто слаб и должен стать твоей добычей. Понимаешь? Не автоботы. Не Прайм. Ты. Только ты.
«Только ты определяешь, кто слаб и должен стать твоей добычей».
Эти слова повисли в воздухе, и Рейвен наконец-то поняла, что именно хотел сказать Дефстроук. Не в этом зале. Не сегодня. Ещё тогда в "Наполеон". Он не хотел её сломать. Он хотел, чтобы она перестала притворяться. Перестала прятаться за именами, за ролями, за словами «справедливость», «долг», «защита». Он хотел, чтобы она посмотрела на себя - по-настоящему - и призналась. И она, наконец-то, призналась. Не ему. Себе. Она была хищницей. Монстром. Чудовищем - но только ОНА определяла, кто станет её добычей. Только ОНА определяла, кто должен умереть, а кто жить. И от этого осознания в её груди что-то щёлкнуло. Тихо. Как предохранитель.
— Дефстроук говорил мне, что ты считаешь своё оружие инструментом. — продолжил Стрейндж, не заметив, как глаза Виктории стали медленно краснеть, а руки сжались в кулаки. Металлические пальцы смяли воздух, и на костяшках проступили линии напряжения. — Спасающим жизни. Орудием справедливости. Как это… поэтично. Как это удобно. — Он сделал шаг ближе, и пол под его четырёхметровой тушей тихо застонал. — Вот она - настоящая идея. Изысканная! Это избавило тебя от бремени убийств… Освободило от вины. Позволило насладиться процессом, не называя его своим именем. Убивала - но не ты. Резала - но не ты. Наслаждалась - но не ты. — Он наклонил голову, и красные окуляры вспыхнули ярче. — И это происходило до тех пор, пока иллюзия не была разрушена. Я ведь уже разрушил её, верно? Ты слышала их голоса. Ты понимаешь, что делала. Ты знаешь, кем была.
В этот момент Стрейндж смотрел на сломленного врага - на коленях, с дрожащими руками, с поникшей головой - и решил, что пора заканчивать. В его руке с механическим лязгом активировался встроенный клинок. Длинный, тонкий, безупречно отточенный. Он засиял холодным белым светом.
— Не стыдись этого. — сказал он почти мягко, и эта мягкость была страшнее любого крика. — Это всего лишь природа. Берёт своё. У тебя нет выбора. Нет свободы. Тебе не за что отвечать. Ты - функция. Ты - инструмент. И теперь ты можешь умереть с чистой совестью. Как и жила.
Он уже готовился нанести удар. Клинок поднялся, и в его лезвии отразилось её лицо - бледное, неподвижное, с потухшими глазами. Одна секунда. Полсекунды. Четверть.
И вдруг…
— Ты прав. — сказала неожиданно Рейвен.
Голос был тихим, но в нём не было ни дрожи, ни слёз. Она не поднимала головы. Клинок Стрейнджа замер в воздухе.
— Что? — переспросил он, и механический голос дал сбой, на мгновение став почти человеческим.
Дефстроук, стоявший в стороне, медленно поднял голову. Под шлемом появилась гордая, едва заметная улыбка. Он не двинулся с места. Но слушал - внимательно, как никогда.
— Насчёт меня. — продолжила Рейвен, будто разговаривая с самой собой. — Я знала, что-то было… не так. После того как я избавилась от Тёмного Энергона… я думала, что смогу стать прежней. Что вернусь к той девочке, которая верила в добро. Я думала, что именно он виноват в моей агрессии. Что это он шептал мне на ухо. Что это он заставлял меня хотеть крови. — Она медленно перевела взгляд на своё отражение в мече, лежащем на полу. Металл был холоден и честен. — Но вот я здесь. Окружена смертью и упражняюсь в философии с террористами. Стою на коленях перед монстром в броне и слушаю, как он объясняет мне, кто я есть. Смешно, правда? — Она усмехнулась. Горько. — Я убеждала себя, что всё это ради справедливости. Ради защиты слабых. Ради тех, кто не может постоять за себя. Но я ошибалась. Я знала это. Просто… не хотела признавать.
— Хе-Хе. — усмехнулся Стрейндж. — Так значит, ты признаёшь это? Признаёшь, что все эти годы ты просто… играла роль?
— С тех пор, как Автоботы превратили меня в киборга, — продолжила Рейвен, и в её голосе появилась странная, почти болезненная честность, — я научилась получать удовольствие от смерти своих врагов. Настоящее удовольствие. Не то, что описывают в книгах. Не то, что показывают в кино. Настоящее. Когда ты чувствуешь, как жизнь уходит из тела, как оно становится просто… массой. И ты понимаешь, что это ты сделала. Ты. Я поняла это ещё в далеком детстве, когда совершила свое первое убийство... но тогда я предпочла забыть это, как страшный сон. — Она подняла голову и посмотрела прямо на Стрейнджа. — Серые Рыцари... Десептиконы... Легион... Мои друзья... Моя семья... Они помогали сдерживать внутреннее зло. Они давали мне причину не быть той, кем я являюсь. — В её голосе появилась горькая усмешка. — Но кого я обманываю? Я рождена убивать! Это не проклятие, не Темный Энергон, не Прайм. Это я! Это всегда была я!
Она с огромной яростью ударила кулаком в пол. Металл пола треснул, во все стороны разлетелись осколки и искры. Стрейндж отступил на полшага - не от страха, а от неожиданности. Даже Прото-солдаты дрогнули, их визоры нервно мигнули. Дефстроук незаметно кивнул. Один раз. Медленно.
— А насчёт моего меча… — Рейвен выпрямилась, и её губы тронула улыбка. Не безумная. Не злая. Просто… честная. — Вся эта хрень об «инструменте справедливости»? — Она задала вопрос сама себе, и в этом вопросе было столько самоиронии, что даже Стрейндж не сразу нашёлся, что ответить. — Думаю, мне просто нужно было как-то держать «Хищника» под контролем. Стоя по колено в трупах. Я врала себе, что это меч решает. Что это меч убивает. Что это меч наслаждается. Но меч - это просто металл. — Она посмотрела на своё оружие, лежащее на полу, и в её глазах не было ни нежности, ни ненависти. Только понимание. — Я держала его между собой и миром, потому что боялась посмотреть, что будет, если убрать его. Боялась, что без него я увижу… себя.
— Ты… — хотел было сказать Стрейндж.
Он чувствовал, что что-то пошло не так. Что-то в её голосе. В её глазах. Он привык видеть сломанных людей. Он видел их сотни раз - в камерах, в лабораториях. Они плакали, молили, проклинали, сдавались. Но она… она не сдавалась. Она собиралась. Как пружина. Как зверь перед прыжком.
— Но ты, всё это… — Рейвен подняла голову, и её глазные импланты медленно налились красным. — Твоя речь. Твои слова. Твой меч у моего горла. Всё это вместе - пробудило то, во что я верю на самом деле. То, что я есть на самом деле. Не монстр, которого надо сдерживать. Не хищник, которого надо стыдиться. Просто… меня. Настоящую. Без иллюзий. Без оправданий. Без «инструмента справедливости». — Она улыбнулась, и это была самая искренняя улыбка за весь вечер. — Спасибо, Дефстроук. Ты дал мне то, что не смогли дать ни друзья, ни семья, ни годы самокопания. Ясность.
— О чём ты говоришь? — спросил Стрейндж, и в его механическом голосе впервые за всё время прозвучала растерянность. Настоящая. Человеческая.
— Я говорю, Хищник пробудился. — сказала Рейвен.
Её глазные импланты полностью покраснели. Не мигнули. Не вспыхнули. Просто залились ровным, глубоким красным светом. Девушка-киборг медленно встала на ноги. Один позвонок за другим. Один сустав за другим. Словно собирала себя заново из того, что осталось.
— Убить её! — приказал Стрейндж. И в его голосе не было уверенности. Только приказ. Потому что приказы не требуют уверенности.
Прото-солдаты открыли огонь. Одновременно. Синхронно. Огонь был плотный, точный, рассчитанный на то, чтобы разорвать киборга на части. Пули впивались в её тело, отскакивали от брони, застревали в суставах. Они били и били, и зал наполнялся грохотом и запахом пороха.
Тело Рейвен впитало огромное количество свинца. Она не уклонялась. Не защищалась. Не падала. Просто стояла - и принимала. Как земля принимает дождь.
А когда Прото-солдаты прекратили стрелять - исчерпав магазины, ожидая, что она рухнет, рассыплется, развалится на куски - она начала смеяться.
Это был не безумный смех. Не истерический. Не злобный. Это был обычный смех девушки. Тёплый. Звонкий. Настоящий. Именно это и начало пугать Стрейнджа. Пули не сломали её. Боль не сломала. А смех - сломал что-то в нём.
Дефстроук тихо хмыкнул. Он был доволен. По-настоящему доволен. Так, как не был доволен уже много лет.
— Виктория, слава богу, я смог обойти блокировку. — внезапно раздался в её голове голос Фарброса. Он звучал взволнованно, торопливо, как человек, который долго бежал и наконец добрался. — Я пытался пробиться к тебе через все каналы, но Стрейндж заглушил почти всё. Я… — он остановился. Получил данные её имплантов. И замолчал.
Пауза длилась секунду. Две. Три.
— Стоп, что с тобой… — произнёс он наконец, и в его голосе было столько растерянности, сколько Виктория никогда не слышала от машины.
— Фарброс. — сказала нежно Виктория. С мягкой улыбкой. С той самой улыбкой, от которой даже Прото-солдаты сделали шаг назад. Синхронно. Не сговариваясь. Просто инстинктивно. — Выруби мои подавители боли.
— Что? — переспросил он, будто ослышался. — Это… это безумие! Ты… ты понимаешь, что произойдёт? Ты почувствуешь всё. Каждый выстрел. Каждый удар. Каждую ошибку. Ты не сможешь… твое тело не предназначено…
— ЗАТКНИСЬ И ВЫПОЛНЯЙ ПРИКАЗ! — воскликнула Рейвен.
Она взглянула на него - не на голограмму, не на экран, а куда-то в пустоту, где чувствовала его присутствие - и в этом взгляде было столько холода, столько власти, столько чего-то древнего и голодного, что даже ИИ пробрало. По-настоящему. До самого ядра.
— Ладно… — произнёс Фарброс.
И через мгновение Виктория почувствовала каждый выстрел, каждый удар, каждую ошибку… и это было прекрасно.
Боль не пришла как наказание. Она пришла как освобождение. Она заполнила её тело - от кончиков пальцев до кончиков волос - и в этой боли не было ничего страшного. Только жизнь. Настоящая. Её собственная.
— Боль… — произнесла спокойно Рейвен.
Её броня начала восстанавливаться. Медленно. Сначала трещины, потом пробоины, потом разорванные суставы. Металл нарастал слой за слоем, и каждый новый слой светился красным - глубоким, насыщенным, живым. Как и её глаза. Как и весь её облик.
— Вот ради чего я сражаюсь. — сказала она, и голос был ясным, твёрдым, без единой ноты сомнения. — Давно следовало это понять. Не ради справедливости. Не ради других. Не ради их одобрения. Ради этого. Ради боли. Ради жизни. Ради того, чтобы чувствовать, что я - это я. Настоящая. — Она посмотрела на Стрейнджа, и в её красных глазах не было ни ненависти, ни злости. Только спокойная, окончательная уверенность. — Это моя природа. И теперь, когда я её приняла… — она улыбнулась, — …я могу быть честной с тобой. Ты хотел сломать меня, Стрейндж. Но сломать можно только то, что притворяется. А я больше не притворяюсь.
Дефстроук смотрел на неё, и в его позе было что-то похожее на уважение. Не такое, какое выражают словами. Такое, какое выражают молчанием.
— Ты сошла с ума… — тихо произнёс Стрейндж, и в его голосе не было ни капли уверенности. Механический тембр дал сбой, и на мгновение показалось, что говорит не четырёхметровый бронированный гигант, а обычный человек, который только что увидел нечто, не вписывающееся в его картину мира. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты понимаешь, против кого идёшь? Это не какая-то уличная банда. Это не Британия. Это не автоботы. Это «Амбрелла». И я - её рука. Ты не можешь просто… — он запнулся, подбирая слово, — …улыбаться. Это так не работает.
Но Рейвен не слушала. Или слушала - но её это больше не касалось. Она начала петь. Тихо, проникновенно, искренне. — Под покровом ночи я среди теней.
Меж созвездий кровавых огней. Пляской на костях врагов отвечу судьбе. По силам мне чёрным троном владеть! Изгнанная тьмой, я из пепла воскрешённая. Марионетки служат мне упоённо. Подчинив, их с ума свела я болью. Ты хочешь власти? Верши свою волю!
Не став ждать приказа, Прото-солдаты решили атаковать. Они двинулись одновременно - синхронно, отработанно, как единый механизм. Они не сомневались. Они не умели сомневаться. Они были оружием, и оружие не задаёт вопросов.
Но Рейвен подкинула ногой свой меч. Лезвие взметнулось в воздух, сверкнув в свете аварийных ламп, и она поймала его. Невидимая волна силы подхватила стоящего справа врага, сжала его в тугой шар из металла и плоти. Раздался хруст, скрежет, и шар покатился по полу, превратившись в бесформенную кучу.
Через миг она сделала сальто - лёгкое, почти танцевальное - и встала на плечи третьего. Прежде чем он успел среагировать, её меч описал дугу. Голова киборга покатилась по полу, высекая искры из металлических пластин. Рейвен не остановилась. Она щёлкнула пальцами, и внутри обезглавленного тела вспыхнул огонь - паразит, управлявший киборгом, сгорел за долю секунды, оставив после себя только запах горелой плоти и оплавленных схем.
Не успел он упасть, как Рейвен метнула меч в последнего Прото-солдата. Лезвие вошло точно в паразита, пробив броню, как бумагу. Киборг замер, покачнулся, но не упал - гравитационные стабилизаторы ещё держали его. И тогда она телепортировалась. Мгновение - и она уже у эфеса, рука сжимает рукоять, а тело врага распадается на две половины, аккуратно, симметрично, будто по линейке. И наконец, она прыгнула обратно, на то место, где приняла правду.
Тишина. Только искры шипят на полу, да где-то капает охлаждающая жидкость из разорванных трубок.
— Кто хочет пригласить даму на танец? — спросила Рейвен с улыбкой, указывая мечом на Стрейнджа и Дефстроука. Клинок был чистым. Ни капли крови. Она позаботилась об этом.
— Ну давай потанцуем. — сказал Дефстроук, делая шаг вперёд. Он не улыбался, но в его голосе было что-то похожее на удовольствие. Настоящее, не наигранное. Он уже потянулся за спину, к рукояти своего меча - того самого, что был старше многих присутствующих здесь.
— Нет, Дефстроук. — сказал Стрейндж, останавливая его рукой. Жест был властным, но в нём чувствовалась нервозность. — Займись «Ветрами Разрушения». Она моя.
Дефстроук и Рейвен встретились взглядами. В этом взгляде не было враждебности. Было что-то другое - уважение, узнавание, обещание. Они молча пообещали друг другу, что встретятся в будущем. Не сегодня. Не здесь. Но когда-нибудь. И тогда уже никто не будет стоять между ними.
— Ты тут босс. — с разочарованием произнёс наёмник. Он не спорил. Он слишком хорошо знал правила. Но в его голосе было нечто большее, чем просто подчинение. Обещание. Он повернулся, и его шаги были тяжёлыми, неторопливыми. Он вошёл в лифт, и двери сомкнулись за ним с тихим шипением.
Рейвен и Стрейндж остались одни. Только искры, только тишина, только гул брони.
— Я недооценил тебя. — сказал Стрейндж. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Думал, ты сломаешься. Думал, ты будешь плакать, умолять, искать оправдания. Но ты… — он покачал головой, и в этом движении было что-то почти человеческое. — Всё-таки ты такая же, как и мы. Ты убиваешь. Ты наслаждаешься. Ты не остановишься. Ты просто… нашла себе другое название. Другую маску. Но под ней - то же самое. Та же тьма. Та же пустота. Та же готовность отнять жизнь.
Он приводил в готовность Найтмер «Голиаф». Сервоприводы загудели, встроенные орудия выдвинулись из наплечников, из предплечий показались лезвия. Он готовился к бою - не как к казни, а как к настоящему поединку.
— Нет. — тихо произнесла Рейвен, проведя пальцем по клинку. Металл отозвался тихим звоном. — Я не такая, как ты и твои хозяева. Ты убиваешь, потому что тебе приказали. Или потому что это выгодно. Или потому что ты боишься остановиться. Ты убиваешь, чтобы доказать что-то кому-то. Будь то «Амбрелла» или твоя собственная пустота. А я… — она подняла меч и посмотрела на своё отражение в лезвии. — Я убиваю, потому что это моя природа. Не приказ. Не выгода. Не страх. Просто я. И это делает меня намного, намного опаснее. — Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли безумия. Только спокойствие. — И пришло время это доказать.
Она встала в боевую стойку - низкую, устойчивую, готовую к движению в любую секунду. Шлем собрался на её голове, сегменты брони сомкнулись с тихим щелчком, и в прорезях визора зажглись два красных огонька. Она была готова. Не к смерти. К танцу.
— Ну что ж. — сказал Стрейндж, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то похожее на уважение. — Тогда покажи мне, на что способен настоящий хищник.
— С удовольствием. — ответила Рейвен. И на этот раз, её не сдерживали никакие сомнения и ограничения. Только жажда битвы. — Потанцуем.
***
— Шевелитесь! Быстрее, я сказал! — голос доктора Крейна сорвался на визг, эхом отразившись от бетонных стен ангара. — Через десять минут подлодка уйдёт, и если я обнаружу, что хоть один, мать вашу, образец остался в этих грёбаных холодильниках, я лично разберу каждого из вас на органы! И это, поверьте мне, будет самая гуманная участь, которую я вам смогу обеспечить!
Лаборанты в белых, уже порядком заляпанных халатах носились между стеллажами словно обезумевшие. Под испепеляющим взглядом Крейна, который, казалось, мог прожечь насквозь даже армейский бетон, ассистенты трясущимися руками упаковывали пробирки с вирусами, ампулы с паразитами и целые контейнеры с биоматериалом в герметичные кейсы. Один из молодых лаборантов уронил пробирку, и та с жалким звоном разлетелась на осколки. Крейн медленно повернул голову в его сторону.
— Простите, сэр. — пролепетал парень, весь покрывшись испариной. — Я сейчас всё уберу, сэр, клянусь, я...
— Ты уберёшь это своими зубами, если ещё раз что-нибудь уронишь. — процедил Крейн сквозь зубы. — Понял меня? Своими. Грёбаными. Зубами.
— Т-так точно, сэр.
Доктор отвернулся и прикурил уже четвёртую сигарету подряд, глубоко затянувшись и выпустив струю дыма в аварийно-красный воздух ангара. Матеря про себя это проклятое место, Стрейнджа и особенно - тот день, когда он согласился подписать контракт с «Амбреллой». Курить в ангаре с биологическим оружием было, мягко говоря, не самым разумным решением, но ему было плевать. Абсолютно плевать.
Он оглядел ангар, залитый мерцающим аварийным светом. Огромный, как футбольное поле, заполненный рядами контейнеров с биорганическим оружием, остатками экспериментальных образцов, выжившими наёмниками, Прото-солдатами, чьи сервоприводы жалобно скрипели, и Найтмерами, застывшими у стен словно мёртвые гиганты. После того как взорвался реакторный отсек и твари, которых они столько лет выращивали в клетках, вырвались на свободу, от ста тысяч наёмников осталось всего пять тысяч. И все они, все до единого, сейчас были здесь - в этом проклятом ангаре - и ждали эвакуации с лицами людей, которые уже попрощались с жизнью.
«Когда я отсюда выберусь», думал Крейн, затягиваясь и прикрывая глаза, «я напишу самый подробный, самый уничтожающий отчёт, какой только видел Совет. Каждую строчку. Каждый косяк. И Стрейндж... Будь проклят тот час, когда он получил эту должность. Надеюсь, эта сумасшедшая линчевательница доберётся до него раньше, чем он успеет сбежать. Надеюсь, она выпотрошит его и заставит сожрать собственные кишки».
Он усмехнулся собственным мыслям, представляя, как весь груз ответственности ляжет на плечи старшего надзирателя - того, кто, по мнению Крейна, слишком уверовал в свою безнаказанность.
«Жаль только, не всё успели эвакуировать. Остался ещё этот чёртов кейс с паразитами. Тридцать образцов, каждый из которых способен превратить человека в... в то, что сейчас бродит по нижним уровням...»
Он не успел додумать эту мысль.
— Сэр, ещё одна группа вышла на связь! — один из наёмников в потрёпанной броне обернулся к своему командиру, который стоял рядом с Крейном, нервно потирая подбородок. — Это группа «Эхо».
— Точка связи? — командир вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Его лицо было серым, как у человека, который не спал трое суток и не надеялся уснуть в ближайшее время.
— Подсектор «Гамма», десять человек — отрапортовал солдат, сверяясь с планшетом. — Просят открыть дверь и впустить. Множество тяжелораненых, сэр. Они говорят, что их преследуют.
— Никого не впускать! — рявкнул Крейн, разворачиваясь на каблуках, и в его голосе отчётливо прозвучал страх. — Слышите меня? Никого! В этом секторе всё ещё активны «Ветра Разрушения». Если хоть один из этих суперсолдат прошмыгнёт сюда, здесь начнётся кровавая баня, по сравнению с которой то, что творится внизу, покажется детским утренником!
— Сэр, но они... — начал было солдат.
— Я сказал - нет! — Крейн ткнул в него сигаретой, словно оружием. — Или ты хочешь, чтобы через десять минут вместо эвакуации мы собирали твои кишки по всему ангару? Я доходчиво объясняю?
— Сэр, они докладывают, — наёмник сглотнул, — что успели взять кейс с паразитами. Тот самый. Полный.
Крейн замер. Сигарета застыла на полпути ко рту. Он медленно повернулся к командиру наёмников.
— Так, — произнёс он с ледяным спокойствием, которое было страшнее любого крика, — почему сразу не сказал? Язык прирос к нёбу? Или ты решил проверить, как быстро я могу разобрать тебя на органы?
Командир побледнел.
— Но...
— Открыть лифт! — перебил его Крейн, махнув рукой. — Живо! И держите их на мушке, вы, куски мяса. Все до единого. Если кто-то из них дёрнется не так - стреляйте без предупреждения. Мне плевать, если это будут беременные женщины и дети. Понятно?
— Так точно, сэр.
Солдаты бросились исполнять приказ, занимая позиции у грузового лифта и беря на мушку массивные двери, которые с лязгом поползли вверх с нижних уровней. Металл скрежетал, аварийные лампы мигали, отбрасывая на лица солдат красные блики.
Спустя несколько томительных минут двери лифта наконец раскрылись. Из кабины, прихрамывая, вышло только четверо. Четверо из десяти. Судя по грязной, изодранной форме - две девушки и двое парней. Один из парней нёс в руках потрёпанный металлический кейс, крепко прижимая его к груди, словно самое дорогое в мире сокровище.
— А где остальные? — спросил командир, когда раненые, шатаясь, подошли ближе и вяло отдали честь. — Где остальные шесть человек?
— Раны были слишком тяжёлыми, сэр. — глухо произнёс один из них, передавая кейс Крейну. Его голос звучал так, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Мы не могли их нести. Они... они просили нас идти. Просили передать вам это.
— Хе, какая жалость. — сказал Крейн, принимая кейс, но в его тоне не было ни капли жалости. Он смотрел на четверых выживших так, как смотрят на кухонную утварь. — Ну что ж, потеря шестерых - приемлемая плата. Главное - исследования в порядке, и Совет сможет...
В этот момент он щёлкнул замком и распахнул кейс.
Он был пуст.
— Что? — Крейн заморгал, переворачивая кейс и встряхивая его, словно надеясь, что ампулы просто закатились в угол. — Что за... Где образцы? Где тридцать единиц?! Вы, никчёмные...
Он собирался разразиться отборным матом, уже открыл рот, уже поднял руку, чтобы схватить ближайшего «раненого» за грудки... как вдруг одна из девушек подняла руку, сложила пальцы в форме пистолета и навела на командира наёмников.
Тот не успел даже вскрикнуть. Его тело взорвалось кровавым фонтаном, окатив стоявших рядом солдат с головы до ног.
— Какого..? — только и успел выдохнуть Крейн.
— «Ветра Разрушения» здесь, уроды! — заорал Оруо, срывая с головы шлем. Его лицо тут же покрылось чёрной броней, а в руках, откуда ни возьмись, оказались два бластера. Он открыл огонь почти в упор, и двое ближайших наёмников повалились на пол, продырявленные десятком зарядов. — Готовьте медали, за то, как вам нападали! Я лично вручу каждому! Посмертно!
Ангар взорвался хаосом. Наёмники, Прото-солдаты и Найтмеры мгновенно взяли четвёрку на прицел, а Крейн и его перепуганные учёные с визгом бросились за контейнеры, пригибаясь и закрывая головы руками.
— Огонь! — заорал один из наёмников, вскидывая винтовку, но не успел нажать на спуск - световой меч, брошенный неведомой силой, с гулом рассёк воздух и вонзился ему в грудь, отбросив назад.
— Действуем по плану. — спокойно произнёс Леви, и его голос был холоден, как сталь. Меч вырвался из груди падающего наёмника и вернулся в его руку, словно прирученный. Второй клинок активировался с шипением, и Леви, не теряя ни секунды, ринулся в самую гущу киборгов.
Первому он снёс миниган одним точным ударом, металл с визгом отлетел в сторону. Киборг попытался контратаковать массивным кулаком, но Леви уклонился, скользнув в сторону, и выпустил в противника разряд молнии, от которого тот вспыхнул, как факел, и рухнул, обугленный до основания. Затем Леви подхватил телекинезом двух Прото-солдат, сжал их в воздухе так, что броня заскрипела и пошла трещинами, и с силой швырнул в набегающую группу наёмников. Раздался хруст, крики, и сразу сотня солдат оказалась погребена под тушами гигантов.
— Как же давно я об этом мечтала! — с безумным, счастливым смехом воскликнула Ханджи, вертя в руках электропосох. Голубые разряды плясали по всей его длине, отражая летящие в неё пули с точностью, которой позавидовал бы любой фехтовальщик. — Вы только посмотрите на это! Столько материала! Столько прекрасных, удивительных образцов!
Она метнула посох в группу наёмников, и прежде чем те успели понять, что произошло, её тело распалось на тысячу жужжащих мух. Рой чёрной тучей накрыл отряд, и через несколько секунд от наёмников остались лишь обглоданные кости, обрывки формы и оружие, упавшее на пол с глухим стуком. Мухи слились обратно в Ханджи, которая подхватила свой посох и с прежним безумным смехом бросилась в новую толпу врагов.
— Юху! — проорал Оруо, поливая наёмников свинцом из обоих бластеров. Пули впивались в его чёрную броню, рикошетили, отскакивали, но не оставляли даже царапин. — Давайте, давайте, вы же можете лучше! Я даже не вспотел! Хотя нет, вру - от вашей стрельбы у меня уши болят!
Он рванул вперёд, убрал бластеры в кобуры на бёдрах, и его руки прямо на ходу вытянулись, почернели и превратились в длинные, острые когти. Первым же взмахом он рассёк набежавшего Прото-солдата от плеча до пояса, вторым - оторвал голову наёмнику, третьим - пропорол грудь киборгу. Кровь и гидравлическая жидкость брызнули во все стороны.
— Поняла, командир. — спокойно сказала Петра. Она подняла руки, сложила пальцы в «пистолет» и взорвала ещё пару десятков наёмников, прежде чем те успели хотя бы прицелиться. Их тела разлетелись на куски прежде, чем они услышали звук. Затем она развела руки в стороны, и кровь из тел ближайших наёмников, ещё секунду назад тёплая, подчинилась её воле - поднялась в воздух двумя густыми, багровыми хлыстами. Одним движением она обрушила их на Найтмеры, и те, словно бумажные, развалились на части, разрезанные её жутким оружием.
— Сэр! — заорал кто-то из учёных, прячась за контейнером. — Нам нужно уходить! Они же всех перебьют!
— Заткнись и не высовывайся! — прошипел Крейн, вжимаясь в пол. — Если мы побежим, они заметят нас! Молчи и не двигайся!
Потребовалось всего пять минут. Пять минут - и от пяти тысяч профессиональных наёмников, Прото-солдат и Найтмеров остались только разорванная плоть, искореженный металл и лужи, в которых отражался аварийный свет. Ангар, ещё недавно гудящий от выстрелов и криков, теперь напоминал бойню, которую кто-то тщательно, с извращённой аккуратностью, устроил посреди склада биологического оружия.
«Ветра Разрушения» стояли в центре этого хаоса, тяжело дыша, но не от усталости - скорее от странного, почти животного удовольствия. Оруо стянул с головы чёрную броню, которая стекла с его лица, словно вода, и широко улыбнулся, разминая шею.
— Вот это я понимаю, хороший отдых. — довольно протянул он, оглядывая дело своих рук. — После года экспериментов, пыток и всякого дерьма, которое с нами делали в этих стенах, мы всё ещё в форме. Даже обидно, если честно. Я думал, будет сложнее.
— Ты называешь это отдыхом? — Петра усмехнулась, продолжая удерживать гидрокинезом густую, тёмную кровь в форме хлыста. Хлыст змеился в воздухе, словно живой, и с тихим шипением рассёк ближайший контейнер. Металл лопнул, изнутри вырвался пар, и на пол посыпались осколки пробирок. — Хотя... возможно, ты прав. После того, что они с нами делали, это действительно похоже на разминку. Я чувствую каждую каплю. Каждую чёртову каплю в радиусе сотни метров. Это... странно. Но полезно.
— Сколько еды, интересно смогу ли я заработать ожирение? — спросила Ханджи, оглядывая трупы с плотоядным интересом.
— Я бы так не сказал. — холодно произнёс Леви, и его голос мгновенно срезал любое веселье. Он окинул своих бойцов строгим, почти отцовским взглядом - только без тепла. — Эти способности чуть не убили нас. И убьют, если мы решим, что уже всё умеем. Нам ещё предстоит освоить их. По-настоящему. Поэтому, как только выберемся отсюда, начнём тренировки. Каждый день. До тех пор, пока не будем уверены, что не покалечим друг друга случайно.
Оруо, Ханджи и Петра переглянулись. В их взглядах читалась такая искренняя, почти детская грусть, что даже Леви на секунду показалось, будто он сказал что-то лишнее. Но он не изменил выражения лица.
— Тренировки. — обречённо повторил Оруо. — Конечно. Почему я не удивлён?
— Потому что ты знаешь Хамсина. — тихо сказала Петра. — Он не остановится. Никогда.
— Ладно, тогда давайте закончим здесь. — сказала Ханджи, и в её голосе снова появилась та самая интонация, от которой у любого нормального человека по спине пробегал холод. Она поправила очки, хотя они были забрызганы чужой кровью, и взгляд отряда медленно обратился к учёным.
К тем самым учёным, что прятались за контейнерами. К тем, кто ещё десять минут назад считал себя хозяевами положения. И особенно - к Крейну.
— Эй, док. — почти ласково позвала Ханджи. — Как дела?
Крейн не успел ничего сказать. Не успел даже поднять голову. Контейнеры, за которыми прятались учёные, с грохотом отлетели в стороны, словно их смахнула невидимая рука. Металл заскрежетал по полу, пробирки посыпались, а десять человек в белых халатах оказались в центре круга. Четверо суперсолдат медленно сомкнулись вокруг них.
Крейн сглотнул. Он стоял, прижавшись спиной к опрокинутому ящику, и лихорадочно соображал, есть ли хоть один выход. Его взгляд метнулся к лифту, к вентиляционной шахте, к оружию на полу - но всё это было слишком далеко. Слишком далеко и слишком бесполезно.
— Думаете, мы вам что-то скажем? — с вызовом спросила одна из учёных. Молодая женщина с растрёпанными волосами и дрожащими руками, но в её голосе ещё оставалась злость. — Вы знаете что сделает с нами Амбрелла? Так зачем нам...
Она не договорила. Ханджи даже не пошевелилась - просто чуть склонила голову набок. Рой мух сорвался с её плеча, чёрной струёй влетел женщине в рот, и та замолчала. Её глаза расширились, руки вцепились в горло, но было поздно. Через несколько секунд она рухнула на колени, а потом - на пол, и внутри неё уже не осталось ничего, что можно было бы назвать человеком.
Ханджи только хмыкнула и поправила очки.
— Не люблю, когда мне грубят. — спокойно сказала она, словно объясняя простую истину. — Это отнимает время.
Оставшиеся учёные замерли. Кто-то всхлипнул, кто-то попытался отползти назад, но упёрся спиной в ноги Петры.
— Ребята. — произнёс Оруо со смешком, по-дружески обняв двоих учёных за шеи. Те вздрогнули, но не посмели пошевелиться. — Вы не в том положении, чтобы выпендриваться. Понимаю, шок, стресс, всё такое. Но давайте без этого геройства. Вопрос прост: либо вы рассказываете нам то, что мы хотим знать, и умираете быстро, либо...
Он не договорил. Просто оторвал им головы.
— Спрашивайте Крейна! — вдруг выкрикнул один из учёных. Он рухнул на колени, и его голос сорвался на визг. — Он всё знает! Он расскажет вам об «Амбреллле»! Пожалуйста! Отпустите нас, мы просто лаборанты! Мы ничего не знаем, мы не знаем, что здесь происходит, нас не посвящают в...
— Значит, — Петра присела на корточки рядом с ним, и её голос был мягким, почти успокаивающим, — ты хочешь сказать, что за год работы в этом комплексе вы ничего не узнали о своём работодателе?
Она улыбнулась, но в её глазах плескалась такая ярость, что кровь на полу начала вскипать. Медленно, с тихим бульканьем, она поднималась в воздух красными каплями и застывала, словно подвешенная на невидимых нитях.
— Ничего? — повторила Петра. — Совсем ничего? Ни о проекте, ни о том, кого вы держали в клетках, ни о том, что вы делали с нами и другими бедными людьми?
— Я... я не... — учёный попытался отползти, но кровь в его собственном теле уже не слушалась его. — Клянусь, я не...
— Не надо. — тихо сказала Петра.
Она сжала руку. Кровь учёного вскипела внутри него, и через мгновение он взорвался изнутри, забрызгав своих коллег. Кто-то закричал. Кто-то попытался вытереть лицо, но только размазал чужую кровь ещё сильнее.
— Самум. — ровно сказал Леви.
Он не повысил голос. Просто произнёс её позывной. И этого хватило. Петра выпрямилась, вытерла руки о штаны и отошла на шаг, но её глаза всё ещё горели.
Оставшиеся шесть учёных - кроме Крейна, - начали кричать. Кто-то молил о пощаде, кто-то звал на помощь, кто-то просто рыдал. Леви молча зажёг световой меч. Гул клинка прорезал шум, и красный свет отразился в его спокойных, холодных глазах.
— Тихо. — произнёс он.
Учёные тут же замолчали. Даже те, кто уже не мог остановить слёзы, зажали себе рты руками.
— Ваша участь решена. — продолжил Леви, глядя на них сверху вниз. — Так что примите её с достоинством... если оно у вас есть. Крики ничего не изменят. Мольбы - тоже. Вы знали, на что подписывались. Знали, что происходит в этих стенах. И молчали. Так что не надо сейчас изображать невинных.
Крейн смотрел на него и лихорадочно думал. Он видел, как умирают его люди. Видел, как легко эти четверо убивают. Видел кровь на их руках - и на своих тоже, пусть и не буквально. Он понимал: если сейчас промолчит, то следующим будет он. Если скажет слишком мало - тоже. Если скажет слишком много - возможно, у него появится шанс. Маленький, почти призрачный, но шанс.
— Что вы хотите знать? — спросил Крейн, стараясь говорить ровно. Его голос всё равно дрогнул. Он сцепил руки за спиной, чтобы никто не заметил, как они трясутся. — Я могу... я могу рассказать вам многое. Про комплекс. Про проекты. Про то, что здесь выращивали. Только дайте мне...
— Все, дорогой доктор. — перебила его Ханджи. Она подошла ближе, наклонилась и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде было что-то от учёного, который наконец добрался до самого интересного образца. — Всё, что знаешь. В особенности нам интересно узнать, кто возглавляет «Амбреллу».
Крейн открыл рот. В горле пересохло. Он слышал, как позади него всхлипывают коллеги, как гудит световой меч Леви, как тихо, почти ласково жужжат мухи над плечом Ханджи. И он понимал, что назад дороги уже нет.
— Это... это не так просто. — наконец выдавил он. — Там не один человек. Там целая структура. Совет. Но если вы спрашиваете, кто действительно держит всё в руках... — Он сглотнул и поднял глаза. — То вы задаёте очень опасный вопрос.
— А наше терпение сейчас на опасно низкой отметке. — раздражённо произнёс Оруо, и в его голосе уже не было того шутливого тона, с которым он обычно разбрасывался, как гранатами. Он шагнул к Крейну, и броня на его руке потекла, собираясь в когти. — Ты сказал «опасный вопрос», док. Но, знаешь, сейчас вокруг тебя стоят четверо очень опасных ответов. Так что давай без загадок. Или ты говоришь всё, или…
Он не успел договорить.
Сначала был короткий, почти комариный свист. Потом воздух в ангаре словно разорвался пополам. Ракета влетела в центр группы прежде, чем кто-либо успел среагировать, и взрыв ударил во все стороны сразу - огнём, металлом, осколками контейнеров и чёрным дымом. «Ветров» разбросало по ангару, как тряпичные куклы. Оруо впечатало в стену, Ханджи перебросило через опрокинутый ящик, Петра покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след, а Леви отбросило назад, и он приземлился на одно колено, вдавив в бетон трещину.
Когда дым чуть осел, стало ясно: из шести учёных выжил только Крейн. Остальные превратились в то, что уже нельзя было опознать. Сам Крейн, оглушённый и бледный, но всё ещё живой, на четвереньках выбрался из-под обломков. Его рука судорожно сжала ближайший кейс - чёрный, металлический, с маленьким красным индикатором на крышке. Он даже не стал оглядываться на своих коллег. Просто поднялся, прижал кейс к груди и бросился к выходу, петляя между горящими обломками.
— Это что сейчас было? — спросила ошарашенная Ханджи, пока паразит внутри неё с тихим шорохом восстанавливал повреждённые ткани. Она приподнялась на локте, поправила треснувшие очки и принялась осматривать ангар. Её взгляд метался от одной тени к другой, но она никого не чувствовала. Ни мыслей, ни присутствия, ни чужого дыхания. — Я его не вижу. И не слышу. Вообще ничего. Как будто здесь никого нет.
— Спроси что-нибудь полегче. — сказала Петра, потирая голову. Рана на её виске затягивалась медленно, покрываясь розовой кожей, а кровь на полу вокруг неё беспокойно вздрагивала, словно не могла решить, кому теперь принадлежать. — Я тоже его не чувствую. И это бесит больше, чем сам взрыв.
— Нас застали в расплох! — воскликнул разгневанный Оруо, сбрасывая с себя контейнер. Металл с грохотом покатился по полу, броня на его плечах уже затянула трещины. — Кто, чёрт возьми, это сделал? У нас же телепатия! Мы должны были почувствовать его за километр! Да что там за километр - за десять!
— Есть только один человек, который на это способен. — спокойно сказал Леви, поднимаясь на ноги. Он стряхнул с брони пыль, провёл пальцем по рукояти меча и медленно повернул голову. В этот момент он почувствовал присутствие ещё одного суперсолдата - не мысль, не эмоцию, а что-то более тонкое, вроде едва заметной вибрации в воздухе. — Не так ли, Дефстроук?
На миг ничего не произошло. Только пламя трещало где-то в глубине ангара, да где-то капала вода с пробитого трубопровода. А потом воздух перед ними словно расступился, и из невидимости вышел наёмник. Высокий, в тёмно-оранжевой броне, с ракетницей на плече. Он не спешил. Наоборот - демонстративно снял ракетницу и бросил её на пол, как ненужную игрушку.
— Привет, ребята. — произнёс Дефстроук. — Давно не виделись.
— ТЫ! — воскликнули одновременно Оруо, Ханджи и Петра. В их голосах была такая ненависть, что воздух, казалось, стал тяжелее. Оруо сжал кулаки так, что броня заскрипела. Ханджи перехватила электропосох, и её мухи тревожно загудели вокруг плеч. Петра вытянула кровь из ближайших трупов, и та поднялась в воздух, распадаясь на два длинных, дрожащих хлыста.
Леви же просто смотрел. Спокойно. Почти отстранённо. Так смотрят на человека, которого знали слишком давно, чтобы удивляться, и слишком хорошо, чтобы прощать.
— Извините, что прервал вашу беседу. Но в моём контракте прописано защищать секреты «Амбреллы». Пункт седьмой, если быть точным. Не самый любимый, но оплачивается хорошо. — продолжил Дефстроук, оглядывая ангар. Его взгляд скользил по разорванным мехам, по телам наёмников, по лужам крови и металла. — А вы, я вижу, неплохо так поработали. — Он чуть склонил голову, и в его голосе мелькнуло нечто похожее на уважение. — Свои способности вы используете на полную. Даже не ожидал. Хотя, с другой стороны, чему я удивляюсь? Из вас всегда получались отличные солдаты.
— В прошлом году ты застал нас врасплох. — сказал Леви. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась холодная, отточенная ярость, которую он умел держать под контролем лучше, чем кто-либо. — И мы оказались здесь. В этих стенах. Где из нас сделали подопытных крыс. Где нас разбирали по кускам и собирали заново. Целый год. Ты знал, куда нас отправляли. Ты знал, что с нами будут делать.
— Знал. — просто ответил Дефстроук. — Я же говорил, Леви. Это была работа. Ничего личного.
— Тогда и сегодняшнее - тоже работа. — тихо сказал Леви.
Его товарищи встали за его спиной. Оруо покрылся бронёй. Ханджи крепко сжала электропосох, и её глаза за стёклами очков стали холодными, как у хирурга, который уже решил, что именно будет резать. Петра подняла кровавые хлысты, и они зазмеились в воздухе, готовые сорваться вперёд. Леви активировал свои световые мечи. Красный свет клинков отразился в его глазах, и он перехватил рукояти обратным хватом.
— Какая самоуверенность. — произнёс Дефстроук с усмешкой. Он слегка склонил голову набок, скрестил руки на груди и демонстративно расслабился, словно стоял не перед четырьмя суперсолдатами, а перед детьми, которые впервые взяли в руки игрушечные мечи. — Ну давайте. Посмотрим, чего она стоит.
Наступила напряжённая тишина. В ней было слышно, как потрескивает огонь, как капает вода и как где-то далеко, за стенами ангара, завывает сирена. Никто не двигался. Никто не отводил взгляда. И в этой тишине каждому казалось, что первый, кто моргнёт, проиграет не только бой - но и всё, что они выстрадали за этот год.
Петра и Ханджи атаковали одновременно - без команды, без кивка, словно их тела сами знали, что тянуть нельзя. Петра рванула вперёд первой, и кровавые хлысты, свитые из крови мёртвых наёмников, взметнулись в воздух двумя багровыми змеями. Они понеслись к Дефстроуку, оставляя на бетоне мелкие брызги, а Ханджи в тот же миг распалась на рой. Чёрная туча насекомых взвилась над полом, обогнула опрокинутый контейнер и взмыла наёмнику за спину. Ученая собралась над его головой, занесла электропосох и уже приготовилась вонзить его в шлем.
Но Дефстроук только закатил глаза. В этом жесте было столько усталого презрения, что он задел их сильнее любого оскорбления. По мысленной команде перед ним вспыхнул огненный щит - полупрозрачная стена пламени, которая взревела и встала между ним и кровавыми хлыстами. Петра хотела дёрнуть их назад, но было поздно: щит прошёлся по ним, как раскалённый нож по маслу, и кровь с шипением испарилась, оставив в воздухе едкий красноватый пар.
— Петра, назад! — крикнула Ханджи.
— Я вижу! — огрызнулась та, уже отступая и собирая новую порцию крови с пола.
Дефстроук не стал ждать. Он развернулся и обрушил на Петру фаербол - плотный, тяжёлый шар огня размером с голову. Петра метнулась в сторону, но пламя всё равно задело её плечо, и она с шипением покатилась по полу, сбивая огонь. Ханджи рванулась вниз, но наёмник уже ждал. Он перехватил её посох одной рукой, дёрнул на себя, а вторым движением, коротким и экономным, размахнулся и отправил учёную в стену. Удар был такой, что металлическая обшивка ангара вмялась, а Ханджи сползла на пол, оставляя за собой длинную царапину.
— Ханджи! — рявкнул Оруо. Броня на его руках потекла, собираясь в пластины, а пальцы вытянулись в длинные когти. — Ну всё, ты сейчас попляшешь, ублюдок.
— Попляшу? — Дефстроук чуть повернул голову, доставая из-за спины меч. — Ты, кажется, путаешь меня с кем-то из ваших.
Оруо не ответил. Он бросился вперёд вместе с Леви - тот шёл молча, низко, почти скользя, с двумя световыми мечами в обратном хвате. Красные клинки оставляли в воздухе тонкие полосы, и на мгновение ангар стал похож на клетку из света.
Они ударили одновременно. Оруо - сверху, целясь когтями в горло; Леви - снизу, пытаясь достать под рёбра. Дефстроук спокойно парировал четыре удара. Его мономолекулярный меч двигался так легко, словно не имел веса: один короткий блок, второй, шаг в сторону, и когти Оруо прошли мимо, а световые клинки Леви встретили лишь пустоту. Наёмник даже не вспотел. Его дыхание оставалось ровным, а движения - такими выверенными, будто он знал каждый их удар за секунду до того, как они его наносили.
— Неплохо. — сказал он. — Но предсказуемо.
В следующий момент он нанёс Леви удар ногой в грудь. Аккермана отбросило назад, прямо в Петру, которая как раз поднималась с пола. Они столкнулись и покатились, а Дефстроук уже развернулся к Оруо. Тот ударил когтями - раз, другой, третий. Каждый раз клинок наёмника встречал удар, но Оруо заметил, что его когти не оставляют даже царапин. Ни на броне, ни на мече.
— Хм, значит, щит. — произнёс Дефстроук, отступая на полшага и внимательно глядя на противника. Он ударил снова - в плечо, в бок, в бедро. Ничего. — Интересно. Не просто прочная кожа.
— Это не просто щит, а абсолютный щит, ублюдок! — воскликнул Оруо с широкой, почти безумной улыбкой. Он схватил меч Дефстроука за лезвие, обхватил его обеими руками и надавил, намереваясь сломать. — Слышал? Абсолютный! Его не пробить ничем!
Дефстроук не стал вырывать меч. Он просто посмотрел Оруо в глаза. И через секунду тот почувствовал жар. Сначала лёгкое тепло, почти приятное, потом - как от раскалённой печи. Кожа на его ладонях покраснела, броня начала светиться изнутри, а воздух вокруг лезвия задрожал. Оруо стиснул зубы, но жар всё рос и рос, пока не стал невыносимым. Он отпустил меч с шипением и отшатнулся.
— Чёрт… — выдохнул он, тряся руками. — Как ты…
Наёмник не дал ему договорить. Он шагнул вперёд и обрушил на Оруо град ударов. Меч двигался так быстро, что превратился в размытую полосу. Оруо успевал блокировать, но с каждым ударом его броня трещала всё сильнее. Сначала пошли трещины на предплечьях, потом на груди, потом - с громким хрустом - отлетел кусок наплечника. Оруо с ужасом увидел, как его абсолютный щит, который он считал несокрушимым, покрывается паутиной разломов.
— Как… — начал он.
Дефстроук выхватил дробовик и выстрелил ему прямо в голову. На таком расстоянии удар был оглушающим. Оруо отлетел назад, врезался в контейнер и обмяк, его броня потускнела и медленно потекла обратно в кожу.
— Мальчишка. — сказал Дефстроук, убирая дробовик. — Ничего не бывает абсолютным.
В этот момент Ханджи атаковала со спины. Она снова распалась на рой и понеслась к нему, но наёмник уже предвидел это. Он не обернулся - просто поднял меч и заблокировал удар её посоха, будто у него были глаза на затылке.
— Ты хотя бы вспотел, сволочь? — прошипела Ханджи, снова собираясь в человека.
— Нет. — ответил он.
Ученая не растерялась. Она снова обратилась в рой и попыталась заблокировать ему шлем - тысячи крошечных тел облепили металл, закрывая обзор. Но Дефстроук лишь наклонил голову. Шлем начал нагреваться. Сначала тонко загудел, потом воздух вокруг него пошёл волнами. Ханджи вскрикнула - не от боли, а от ярости - и была вынуждена принять человеческий облик. И тут же получила апперкот. Её отбросило назад, очки слетели и покатились по полу, а сама она упала без сознания.
— И вас осталось двое. — сказал Дефстроук и в этот момент был вынужден уклониться от ударов кровавых осколков, которые посылала Петра.
Она стояла, шатаясь, с окровавленным плечом, и её глаза горели такой злостью, что даже наёмник на секунду задержал на ней взгляд. Кровь с пола поднималась вокруг неё, собираясь в острые, дрожащие шипы.
— Ты не уйдёшь. — сказала Петра.
— Уже ухожу. — ответил он и поднял пистолеты.
Он начал поливать её свинцом. Петра была вынуждена создать перед собой толстый щит из оставшейся крови, и каждый выстрел вязнул в багровой массе, отбрасывая брызги. Она держалась, стиснув зубы, но именно этого Дефстроук и хотел. Как только щит стал плотным, он обрушил на него огненный шторм. Пламя ударило в кровь, кровь вскипела, и Петру отбросило в стену. Она ударилась спиной, сползла на пол и потеряла сознание.
— Остался один. — сказал Дефстроук, поднимаясь с колена.
Леви уже стоял. Его броня была порвана, на щеке темнела ссадина, но глаза оставались такими же холодными. Он обрушил на наёмника молнии. Синие разряды пронеслись через ангар, но Дефстроук в этот раз был готов - перед ним вспыхнул огненный барьер, и молнии ушли в него, рассыпавшись искрами.
— Ты стал лучше. — сказал Дефстроук, глядя на него через пламя. — В прошлом году ты бы не продержался и минуты.
— Я стал злее. — ответил Леви.
— Это не всегда одно и то же.
Оба снова бросились в бой. Леви обрушил на него град ударов световыми мечами - быстрых, точных, безжалостных. Дефстроук парировал их одним мечом, и каждый удар отдавался в костях, но он не отступал. Вокруг них под действием телекинеза летал мусор: обломки контейнеров, куски металла, осколки бетона. Всё это обрушивалось на бойцов, но они уходили, блокировали, отбивали, не давая себе ни секунды передышки.
— Ты правда думаешь, что сможешь меня убить? — спросил он, парируя очередной удар.
— Я думаю, что смогу сделать так, чтобы ты больше никогда не взял контракт против нас. — ответил Леви.
— Это уже ближе к правде.
Их клинки снова скрестились. Красный свет отражался в глазах Дефстроука, и в какой-то момент Леви показалось, что он видит в них не насмешку, а что-то похожее на сожаление. Но это длилось лишь миг. Этот бой мог продолжаться бесконечно… пока не раздался грохот.
Пол ангара вздрогнул. Леви и Дефстроук остановились одновременно, и оба почувствовали присутствие чего-то очень опасного. Не человека. Не суперсолдата. Чего-то тяжёлого и голодного. В следующую секунду бетон в центре ангара треснул, провалился, и через дыру наружу вылезло существо.
Это был трёхметровый мутант. Мощный, тяжёлый, с гипертрофированно мускулистым гуманоидным телосложением. Его тело покрывала толстая каменистая шкура серого цвета, испещрённая трещинами, из которых сочилась тёмная жидкость. Голова была лишена человеческих черт лица - только бугры, складки и огромная пасть. Но Дефстроук с трудом, по остаткам фигуры, по шраму на плече, узнал в нём Имрана Захаева.
— Надо же. — тихо сказал он. — Тебя всё-таки довели.
Мутант принюхался. Его ноздри раздулись, он повёл головой из стороны в сторону, и в следующую секунду из его пасти вырвался громогласный рёв. Он почуял запах паразитов. Его взгляд - если это можно было назвать взглядом - остановился на неподвижных телах Оруо, Ханджи и Петры.
— Хм, похоже, он не против перекусить твоими друзьями. — со смешком сказал Дефстроук, убирая меч. — Ладно, не буду вам мешать. Мне ещё нужно найти Крейна.
— Стой. — сказал Леви.
— Попробуй остановить.
С этими словами наёмник прыгнул в дыру. Леви проводил его тяжёлым взглядом, но не двинулся с места. Он не мог бросить своих.
Мутант уже нёсся к Ветрам, и его шаги отдавались в полу так, что трескался бетон. Леви схватил телекинезом ближайший контейнер и швырнул его в монстра. Тот даже не замедлился - просто взмахнул рукой, и контейнер разлетелся на куски, как картонная коробка. Леви выругался сквозь зубы, прыгнул, оттолкнулся от обломка и приземлился мутанту на спину. Световые мечи вошли в каменистую шкуру, и на секунду ему показалось, что он пробил её. Но клинки застряли, словно в камне, а монстр взревел - не от боли, а от ярости. Он дёрнулся, сбросил Аккермана со спины, развернулся и взревел прямо ему в лицо.
Леви приземлился на ноги, скользнул назад и хрустнул шеей. Он посмотрел на мутанта, на его каменную шкуру, на то, как быстро затягиваются порезы от мечей, и понял: эта битва будет долгой.
— Ну что ж. — тихо сказал он, поднимая клинки. — Я покажу тебе, что бывает с теми, кто трогает моих друзей.
Мутант снова взревел и бросился вперёд. Леви шагнул ему навстречу.
Тень, ищущая свет. Часть 2.6: Пробуждение Хищника
Арена в этот час была абсолютно пустой. Огромный бетонный колизей, где каждый день монстры корпорации рвали друг друга на потеху наёмникам, сейчас напоминал заброшенный храм насилия. Трибуны темнели пустыми рядами, на них не было ни зрителей, ни охраны, ни даже привычного гула ставок и грубых шуток. И всё же прожектора работали. Их белые лучи били вниз, выхватывая из полумрака старые бурые пятна на полу, глубокие царапины от когтей, вмятины от кулаков и длинные борозды, оставленные чем-то тяжёлым. В воздухе висел запах крови, дезинфекции и раскалённого металла.
Внезапно потолок арены треснул. Сначала по бетону побежала тонкая паутина разломов, потом сверху посыпалась крошка, и в следующую секунду крыша с грохотом провалилась. Из дыры на огромной скорости вылетел «Голиаф». Махина врезалась в пол, подпрыгнула, проскользила по бетону и оставила за собой длинную бороздку, высекая искры. Броня «Голиафа» выглядела потрёпанной: на левом плече зияла вмятина, правый манипулятор дёргался, а по корпусу змеились трещины. Но Найтмер всё ещё был рабочим. Стрейндж, несмотря на лёгкие ранения и кровь на виске, начал поднимать «Голиаф» на ноги. Он смотрел на пролом, тяжело дыша, и ждал.
Ждал её.
Через секунду из дыры выскользнула тень. Девушка-киборг не падала - она спускалась так спокойно и мягко, будто под ней была не бездна, а последняя ступенька лестницы. Её сапоги коснулись бетона почти без звука. Рейвен выпрямилась, убрала шлем, встряхнула волосами и поправила ножны на поясе. Глаза девушки медленно прошлись по арене: по пустым трибунам, по тёмным тоннелям, из которых обычно выпускали монстров, по следам крови, въевшимся в бетон так глубоко, что их не брала никакая чистка. На её губах появилась небольшая улыбка.
— Гладиаторская арена. — сказала она с небольшим смешком, поглаживая подбородок. — Знаешь, Хьюго, я немного удивлена. Я думала, ты найдёшь своим пешкам более культурный досуг. Ну там, библиотека, лекции, корпоративный тренинг по технике безопасности… А у тебя тут клетки, цепи, кровавые борозды в полу и, судя по запаху, кто-то недавно потерял конечность. Ты всё-таки профессор, а не криминальный авторитет. Я была о тебе лучшего мнения. — Она сделала паузу и, прищурившись, добавила: — А борделя в твоём учреждении случайно нет? Сводчатые потолки, приватные кабинеты - очень в духе корпоративной культуры.
— Почему? — Стрейндж наконец поставил «Голиафа» устойчиво. Один из сервоприводов ещё дёргался, и на дисплее кабины вспыхивало предупреждение о повреждении брони. Он смотрел на Рейвен через бронестекло, и в его голосе было столько раздражения, что оно почти прорывалось сквозь металл. — Почему?
— Что «почему», Хьюго? — переспросила нарочито вежливо Рейвен, скрестив руки на груди и обратив на него взгляд. — Можешь расширить вопрос? Я не умею читать мысли. Хотя, судя по твоему тону, мысли у тебя сейчас очень простые и очень злые.
— Почему ты не хочешь присоединиться к «Амбрелле»? — Стрейндж сделал шаг вперёд. «Голиаф» снова застонал, и от его подошвы по бетону пошла мелкая трещина. — Ты только что призналась, что получаешь удовольствие от убийств. Ты хищник. Чудовище. Монстр, что охотится на дичь. Корпорации нужны подобные… «люди», которые не обременены глупой моралью. Назови свою цену, и Лорд Спенсер заплатит её. Он умеет быть щедрым к тем, кто полезен.
В ответ Рейвен рассмеялась. Её смех был чистым и искренним - настолько неуместным в этом бетонном колизее, что он звучал почти жутко. Она смеялась не злорадно, не истерично, а так, будто Стрейндж действительно сказал что-то очень смешное. Будто он предложил ей купить луну в рассрочку.
— Что тут смешного? — Стрейндж сжал кулаки «Голиафа». Металлические пальцы сомкнулись с тяжёлым лязгом. Он привык контролировать всё: проекты, людей, монстров, даже собственный страх. Но эта женщина отличалась от всех, кого он знал. И это… пугало. Не так, как пугает оружие. А так, как пугает чужая логика, которую невозможно просчитать.
— А ты не понимаешь, да? — спросила Рейвен, перестав смеяться и посмотрев на него, как на глупого ребёнка. — Ты действительно думаешь, что можно купить что угодно и кого угодно? Что достаточно назвать сумму - и любой хищник станет ручной собачкой на поводке?
— У каждого есть цена. — холодно ответил Стрейндж. — У кого-то деньги. У кого-то власть. У кого-то страх. Ты не исключение.
— Возможно. — согласилась Рейвен. Улыбка стала острее. — Ты прав, Хьюго. Я действительно хочу убивать. И убивать жестоко, чтобы это видели, хочу, чтобы это запомнили. Я люблю войну во всех её проявлениях - запах пороха, звон клинков, треск костей, момент, когда противник понимает, что проиграл. Я не собираюсь это больше скрывать и не собираюсь извиняться за то, что я такая. Зачем? Мораль - это роскошь для тех, кто может себе её позволить. Но…
В этот момент улыбка пропала с её лица. И это пугало даже больше, чем смех.
—... в отличие от «Амбреллы», я хочу убивать только тех, кто может дать мне настоящий отпор. Не "простых граждан", а тех, кто считает слабость преступлением, а милосердие - ошибкой. — Она подняла руку и медленно, почти ласково, провела пальцем по воздуху, словно очерчивая силуэт собеседника. — Например, автоботов. И твох хозяев. Так что, Хьюго, — она снова улыбнулась, но теперь в этой улыбке не было ничего тёплого, — боюсь, твоё предложение я вынуждена отклонить. Но ты не расстраивайся. Я всё равно приду к вам в гости. Просто не в качестве сотрудника.
Стрейндж сделал шаг вперёд. «Голиаф» низко загудел, и от его подошвы по бетону поползла тонкая трещина. В голосе профессора было столько презрения, что оно почти сочилось через динамики кабины.
— То есть, ты считаешь этих… "простых граждан" достойными того, чтобы их защищать? — спросил он, и в его тоне не было ни капли сомнения, что он считает это абсурдом. — Этих ничтожных червей, которые думают только о себе? Которые готовы продать друг друга за кусок хлеба, за место в очереди, за тёплый угол? — Он сделал шаг, и бетон под ногой Найтмера тихо хрустнул. — Ты Хищник, Виктория. Ты должна их ненавидеть. Должна презирать их слабость, их трусость, их жалкую, дрожащую привязанность к своим никчёмным жизням. Это же в твоей природе. Это то, что делает тебя сильной.
— Всё верно. — спокойно ответила Рейвен и кивнула, словно он произнёс что-то разумное. Она не спорила, не повышала голос, и от этого её слова звучали ещё весомее. — Я Хищник. И да, я ненавижу людей за их трусость и эгоизм. Я видела, как они предают друг друга ради денег. Как бросают детей. Как продают соседей за право жить ещё один день. Я видела, как они убивают за крошки и молчат, когда убивают рядом. Люди не меняются, Хьюго. Ты прав, они черви. Это... отвратительно. — Она чуть помолчала, и её глаз сузились. — Но, в отличие от твоих хозяев, я не сужу их за эти грехи. Я не ставлю себя выше. Я охочусь не для того, чтобы утолить свою жажду крови - хотя, не буду врать, она есть, и она сильна. Я охочусь для того, чтобы защитить тех, кого называю семьёй. Тех, кто, несмотря ни на что, всё ещё способен на верность. На самопожертвование. На любовь, если хочешь знать.
— Семья. — Стрейндж выплюнул это слово так, будто оно оставляло горький привкус. — Ради этого ты сражаешься? Ради нескольких людей, которых ты по какой-то нелепой прихоти решила называть своими? Не ради власти, силы, богатства, а ради… семьи? — он коротко рассмеялся, и смех был сухим и злым. — Это… отвратительно. Это слабость. Ты цепляешься за людей, которые рано или поздно умрут, предадут тебя или станут балластом. Семья - это цепь. Это ошейник, который ты сама надела себе на шею. И ты называешь себя хищником? Хищники не таскают за собой раненых. Они оставляют их умирать.
— Именно поэтому таким, как ты, никогда не понять. — тихо произнесла Рейвен. Она сказала это почти шёпотом, и от этого её голос прозвучал страшнее любого крика. Её глазные импланты вспыхнули. Не ярко, не агрессивно - глубоко, как раскалённые угли под пеплом. В этом свете было что-то такое, от чего Стрейндж невольно сделал шаг назад. «Голиаф» дрогнул, и на дисплее кабины заплясали предупреждения о нестабильности систем. — Вы думаете, что сила - это отсутствие привязанностей. Что свобода - это когда тебе нечего терять. Но ты никогда не понимал, Хьюго. Тот, кому нечего терять, не сражается. Он просто выживает. А я сражаюсь.
Перед глазами девушки начали проноситься лица. Не абстрактные, не далёкие - живые, настоящие, каждый со своей историей.
Юфи - мягкая, тихая, но с сердцем, которое не знало страха, когда дело касалось близких. Она умела слушать так, что боль уходила. Корнелия - старшая сестра, с вечной усмешкой и стальным характером. Она всегда дралась первой и всегда защищала младших, даже когда сама едва стояла на ногах. Лелуш - брат, который смотрел на неё так, будто она могла закрыть собой весь мир. В его глазах не было сомнений, не было расчёта - только простодушная, огромная вера, от которой становилось и теплее, и страшнее. Ширли - с её тихим смехом и мягким сердцем. Она умела появляться в самый нужный момент, умела сказать глупость так, чтобы стало смешно, и умела обнять так, чтобы тревога на секунду отступила. Николина - притягательная, дерзкая, с хищным блеском в глазах и умом, который работал быстрее, чем большинство успевало испугаться. Она готова была выслушать её тревоги без единого вопроса, без осуждения, без попытки немедленно всё исправить. И от этого становилось сложнее ненавидеть её и проще запутаться в собственных чувствах. Каллен - настоящий воин, с верой в людей, которую она умудрялась сохранять даже в самые тёмные дни. В ней не было сладкой иллюзии, не было слепой наивности - была упрямая, почти злая надежда. Сузаку - враг, союзник, человек, которого она уважала и ненавидела до боли в груди. Он был из тех, кто верит в идеал так сильно, что готов истечь кровью за него. И именно поэтому его невозможно было просто вычеркнуть. Милли - лучшая подруга и девушка, которой принадлежало её сердце. Та, которую она хотела увидеть больше всего на свете, чтобы наконец признаться в своих сокровенных чувствах, без масок, без оговорок, без привычной защиты. Эрина - сестра, что пережила столько же боли, что и она, а возможно и больше. Но не смотря на это она готова продолжать сражаться за то, что правильно. И Арно - ребёнок, с глазами, в которых было слишком много боли для его возраста. Она готова назвать его сыном, даже если весь мир считал её чудовищем и защищать до последнего вздоха.
Все эти лица прошли перед ней за долю секунды. И каждое из них было ответом.
— Тебе не понять, почему я веду эту войну. Тебе не понять, почему я не остановлюсь - ни перед Амбреллой, ни перед Праймом, ни перед всем миром, если понадобится. — продолжила Рейвен, и её голос окреп, наполнился силой. — Почему я буду сражаться, сражаться, сражаться… до полной победы… или до смерти. Даже если весь мир против. Даже если мне придётся умереть.
Пустая арена молчала. Прожектора гудели, отбрасывая длинные тени. «Голиаф» стоял неподвижно, и в кабине Стрейндж смотрел на неё через дисплей, не в силах подобрать слова. Впервые за долгое время он не знал, что сказать. И это пугало его больше, чем все монстры, которых он когда-либо выпускал на эту арену.
— Ты действительно сумасшедшая. — произнёс Стрейндж спустя минуту молчания. Он снова выпрямил «Голиафа», и в его голосе вновь появилась жёсткость, даже насмешка. — Если ты думаешь, что сможешь уничтожить «Амбреллу». Корпорацию, которая пережила сотни лет, десятки войн и правительственных расследований, которые закончились тем, что расследовавших похоронили с почестями. — Он хмыкнул. — Или автоботов? Расу машин, которая перестраивает планеты под себя. Для которой мы - насекомые под ногами. Ты хоть представляешь, сколько таких, как ты, стояли вот так же, с улыбкой и красивой речью, а потом их находили по частям?
— Правда? — Рейвен слегка склонила голову, и на её лице снова появилась нежная, почти ласковая улыбка. Хотя глаза - глаза горели тем самым огнём, от которого у Стрейнджа холодело в животе. — А знаешь, Хьюго, мне это уже говорили. Много раз. Разные люди. Уверенные в себе, как ты. Император Чарльз говорил, что Священная Британская Империя будет стоять тысячи лет. Тысячи! Он даже придумал девиз: «Вечность начинается сегодня». Красиво, правда? А где он сейчас? Где его Империя? Где его «вечность»? Далее, Бисмарк Вальштейн. Первый Рыцарь Круга. Величайший воин Империи и лучший пилот Найтмеров. Говорили, что его машина двигается быстрее, чем мысль. Говорили, что против него не выходил живым никто. — Она помолчала, будто припоминая. — Красивая машина, кстати. «Галахад». Он был хорош, я не спорю. Действительно хорош. И всё же убит мной и моим верным другом Фарбросом в честном бою. — Она хмыкнула. — Честном в том смысле, что он знал, на что шёл. А если тебя интересуют подробности, — она чуть наклонилась, — то после третьего парирования его правый манипулятор вышел из строя. После пятого он понял, что не успевает. А после восьмого уже ничего не понимал. Всё это кануло в бездну. Не без моей помощи, конечно. Я помогла Прайму немного - самую малость. Но, полагаю, этого хватило. — Она выпрямилась и посмотрела Стрейнджу прямо в дисплей кабины. — Это же ждёт и «Амбреллу». А после - и Прайма. Так что можешь передать своему Спенсеру, — она снова улыбнулась, — пусть заранее готовит завещание.
— Это не произойдёт, если ты умрёшь сегодня. — сказал Стрейндж, и в его голосе, пропущенном через динамики «Голиафа», послышалась мрачная уверенность. Он сжал кулаки, и Найтмер отозвался низким гудением: сервоприводы натянулись, гидравлика зашипела, а на плечевых блоках с тихим щелчком выдвинулись дополнительные бронепластины. — Ты можешь сколько угодно рассказывать про свою семью, про свой долг, про свою войну. Но всё это закончится здесь. Сегодня. Ты умрёшь, а твои идеалы сгниют вместе с тобой. И знаешь, что самое смешное? — Он сделал шаг вперёд, и бетон под ногой «Голиафа» покрылся сетью тонких трещин. — Никто даже не вспомнит твоего имени.
— Начинаю сканирование. — раздался в ухе Рейвен спокойный, чуть механический голос Фарброса. На её глазном интерфейсе заплясали строчки данных, схемы, цифры. — Так, этот Найтмер называется «Голиаф». Судя по информации, которую мне удалось вытащить из серверов Нова Проспект - а там, скажу я тебе, архивы интересные, - эта штука сделана для…
— Фарброс, не надо. — сказала Рейвен со скукой, и в её голосе не было ни капли напряжения. Она небрежно махнула рукой, и подсказки ИИ послушно свернулись, исчезли с интерфейса, оставив только чистый визор. — С этим падальщиком я разберусь и без твоей помощи. — Она не выключила динамики, и её слова эхом разнеслись по арена, отскочили от бетонных трибун, от металлических ферм под потолком, от ряда погашенных прожекторов. — Мне не нужны его характеристики. Мне не нужны его слабые места. Мне вообще ничего не нужно знать об этом… человеке. — Последнее слово она произнесла с такой презрительной ленцой, что даже Фарброс на той стороне связи тихо хмыкнул.
— Эм… ладно. — произнёс Фарброс уже неуверенно. — Но если что, зови. Я тут же помогу. У меня, знаешь ли, есть пара идей, как отключить его систему жизнеобеспечения. Ну, если станет совсем жарко.
— Обязательно. — кивнула Рейвен, и её губы тронула едва заметная улыбка. — Спасибо, Фарброс. Но пока - не вмешивайся. Этот бой я хочу закончить сама.
Она отключила связь. В ушах щёлкнуло, и наступила тишина - только гудение «Голиафа» и далёкий, едва слышный вой мутантов за стенами арены. И Рейвен увидела, как её слова задели Стрейнджа. Увидела, как он дёрнулся, как сжались пальцы Найтмера, как на дисплее шлема на долю секунды вспыхнули красные индикаторы тревоги. Она знала, куда бить. Она всегда знала.
— Падальщик?! — воскликнул Стрейндж, и его голос сорвался на визг. Он сделал тяжёлый шаг вперёд, и «Голиаф» качнулся, как башня на ветру. — Ты считаешь МЕНЯ падальщиком? Меня?! Профессора Хьюго Стрейнджа? Человека, который стоял у истоков проекта «Тифон»? Человека, который лично курировал разработку «Нова-6»? Человека, чьи работы цитируют в учебниках - да, чёрт побери, в учебниках! Да как ты смеешь?!
— А что? — Рейвен чуть склонила голову набок, и её кроваво-красные глаза сверкнули в полумраке. Она начала смеяться - тихо, почти беззвучно, но её плечи дрожали, и этот смех был хуже любого крика. — Мне считать тебя хищником? Тебя? — Она сделала паузу, смакуя момент. — Скажи мне, Хьюго. Только честно. Кто ты без «Амбреллы»? Кто назначил тебя руководителем этого комплекса? Кто прикрывает твои преступления от Европы? Кто оплачивает твои эксперименты, твоих наёмников, твои игрушки вроде этого «Голиафа»? — Она обвела рукой арену, словно показывая на всё сразу: на бетон, на металл, на ряды контейнеров с эмблемой «Амбреллы». — Ты не хищник, Хьюго. Хищник не нуждается в хозяине. Хищник сам решает, когда и на кого охотиться. А ты… — она снова засмеялась, и на этот раз в её смехе было что-то почти жалостливое, — ты обычный падальщик. Ждёшь, пока сильные подерутся, а потом подбираешь объедки. Ничего не можешь сделать без команды «Амбреллы». Ни шагу. Ни вдоха. Ты…
— ЗАТКНИСЬ!!! — заорал Стрейндж. Его голос исказился, превратился в рёв, в котором не осталось ничего человеческого. Он был в ярости - настоящей, бешеной, ослепляющей ярости, которую сдерживал весь этот проклятый день. — Никто не смеет насмехаться надо мной! Ты слышишь?! НИКТО! Я профессор Хьюго Стрейндж! И я заставлю тебя пожалеть о своих словах! Ты будешь умолять меня о смерти! УМОЛЯТЬ!
Он вытянул руку вперёд, и из специальных пазов на предплечье «Голиафа» с сухим щелчком вырвались три ножа. Они блеснули в свете аварийных ламп, и Рейвен увидела, как они вращаются - идеально, выверенно, с убийственной точностью. Её мозговые импланты сработали быстрее, чем она успела подумать. Траектория. Скорость. Угол. Время до контакта: 0,4 секунды. Она не стала делать рывок в сторону. Не стала доставать «Минуано». Она просто чуть наклонила корпус - и первый нож прошёл в миллиметре от её щеки, обдав её холодом стали. Затем поворот головы - второй нож просвистел мимо виска, и она почувствовала, как лезвие едва не задело её волосы. А третий… третий она поймала. Двумя пальцами. В сантиметре от лица. Лезвие замерло, дрожа, и Рейвен медленно подняла руку, рассматривая нож так, словно это была интересная безделушка.
— И вноовь раздался во-ой. — пропела она медленно и ласково, почти нежно. Её голос звучал так, будто она читала колыбельную. Она сжала пальцы, и нож с хрустом сломался пополам. Обломки со звоном упали на бетон. Через секунду шлем собрался на её голове - с тихим шипением, с щелчками защёлок, с мягким свечением индикаторов. Визор закрыл лицо, но сквозь тёмное стекло всё равно были видны красные глазные импланты - два уголька, два осколка ада. Она взяла из ножен свой «Минуано», и по его поверхности начали бегать красные молнии - тонкие, живые, словно вены. Девушка-киборг медленно провела пальцем по клинку - от рукояти до острия - и улыбнулась под шлемом.
— Да-а. — протянула она, и в её голосе было что-то почти мечтательное. — Хищник забыл поко-ой. — Она подняла меч, и красные молнии заплясали быстрее, ярче.
В следующий момент из предплечий «Голиафа» с тяжёлым металлическим лязгом вышли длинные мечи - каждый длиной почти в человеческий рост, с хищно загнутыми остриями и гравировкой в виде эмблемы «Амбреллы». Стрейндж, не тратя времени на слова, рванул вперёд. Гидравлика взвыла, бетон под ногами колосса треснул, и четырёхметровая махина обрушилась на Рейвен, как лавина.
Линчевательница даже не дрогнула. Она с лёгкостью парировала первый удар - «Минуано» сверкнул красной молнией, и клинки «Голиафа» отскочили, высекая сноп искр. Второй удар она отвела в сторону, третий - приняла на скользящий блок. И тут же, не давая Стрейнджу опомниться, попыталась достать его ноги - две быстрые, почти неуловимые атаки по коленным суставам, туда, где броня была тоньше.
Стрейндж заметил это. Его глаза за толстым стеклом шлема сузились, и он, резко дёрнув джойстики управления, заставил «Голиафа» подпрыгнуть. Махина взмыла в воздух - на секунду показалось, что она замерла в высшей точке, как хищная птица перед броском. Механические кулаки поднялись, заслонив свет аварийных ламп, и обрушились вниз, желая размазать Рейвен по полу, превратить её в лепёшку из металла и плоти.
Но девушка-киборг лишь рассмеялась - коротко, звонко, почти весело. Она сделала сальто назад, и кулаки «Голиафа» с оглушительным грохотом врезались в бетон. Пол разлетелся на куски, во все стороны брызнули осколки, поднялось облако серой пыли.
— Неплохо, Хьюго! — крикнула Рейвен, приземляясь на ноги в идеально ровной стойке. — Но предсказуемо!
Стрейндж не ответил - только зарычал, и в этом рычании было столько ярости, что даже динамики «Голиафа» исказили звук.
Пока он не успел поднять руки, Рейвен пронеслась по ним - лёгкая, как тень, почти невесомая. Она взбежала по левому предплечью, достигла плечевого сустава и начала резать шлем. «Минуано» с каждым ударом оставлял на металле глубокие борозды, и красные молнии плясали по клинку, словно радуясь. Спустя несколько мгновений самурайский шлем «Голиафа» был разрублен на куски - с жутким скрежетом, с искрами, с визгом раздираемого металла. Открылись внутренности: пучки проводов, гидравлические трубки, мерцающие индикаторы. И тут же Рейвен, не теряя ни секунды, ударила по ним ногой - с такой силой, что «Голиаф» покачнулся. Она оттолкнулась от головы колосса и сделала новое сальто, уходя в сторону.
Удар был настолько мощным, что Стрейндж сделал пару шагов назад. На его визоре вспыхнули красные предупреждения о повреждениях, замигали индикаторы критических отказов, но он тут же отомстил - развернулся и ударил кулаком по Рейвен, пока та ещё не приземлилась. Кулак размером с холодильник врезался в её корпус, и девушку-киборга отбросило через всю арену.
Она должна была врезаться в стену, но импланты сработали быстрее, чем боль успела дойти до сознания. Она развернулась в полёте - грациозно, почти невесомо - и примагнитилась к стене ногами, словно паук, удерживаясь на вертикальной поверхности. Встав, она увидела, как «Голиаф» разворачивается к ней, и его орудийные порты раскрываются с механическим щелчком, обнажая тёмные жерла.
— Ты быстрая. — произнёс Стрейндж, и в его голосе послышалась странная смесь восхищения и ненависти. — Быстрая. Но не быстрее пули. Посмотрим, как ты увернёшься от этого!
Орудия открыли огонь. Очереди трассирующих пуль прошили воздух, оставляя за собой дымные следы. Рейвен побежала по стене арены, вокруг Стрейнджа. Она двигалась так быстро, что казалась размытым пятном, и пули врезались в бетон позади неё, выбивая крошку, оставляя глубокие выбоины. Один раз ей пришлось резко пригнуться, другой раз - оттолкнуться от стены и сделать сальто в воздухе, пропуская очередь над самой головой.
— Ты тратишь патроны, Хьюго! — крикнула она, не прекращая движения. — И время! Ты знаешь, что я могу делать это весь день?
— Заткнись! — заорал он в ответ, и орудия загрохотали ещё яростнее. — Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ!
Пробежав пару кругов, Рейвен заметила, как из корпуса «Голиафа» повалил пар - система охлаждения орудий не выдержала. Стрельба прекратилась, и на арене повисла звенящая тишина, прерываемая только шипением пара и тяжёлым дыханием Стрейнджа.
Рейвен тут же рванула к нему. Она неслась по прямой, как выпущенная стрела, и «Минуано» в её руке светился красным, словно раскалённый металл.
Профессор был готов. Он встретил её меч своими предплечными клинками - с лязгом, с искрами, с дрожью, которая прошла по всей четырёхметровой махине. Они вошли в клинч. «Голиаф» нависал над Рейвен, как башня, и давил всей своей массой, пытаясь вмять её в пол.
— Тебе не одолеть меня! — воскликнул Стрейндж, глядя на неё сверху вниз. Его голос звучал торжествующе, почти победно. — Этот Найтмер был создан для уничтожения особо опасных мутантов! Тех, кто мог разрывать танки голыми руками! Тех, кого не брали ни пули, ни огонь, ни кислота! — Он надавил сильнее, и гидравлика застонала от напряжения. — Ты думаешь, что первая, кто пытается меня убить? Думаешь, ты особенная? Я уничтожал тварей, которые были сильнее тебя в десять раз! Я давил их, как насекомых! И тебя раздавлю!
— За добычей ты спешишь. — продолжила петь Рейвен, и её голос был нежным, почти колыбельным. Она слегка склонила голову набок, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Своей жизнью дорожишь. — Она выдержала паузу, и в её глазах вспыхнули красные огоньки. — Угасающий титан, прошлого туман. Правит тобой самообмааан!
— Что… что ты делаешь?! — Стрейндж на секунду растерялся. Эта песня, этот странный ритм, эти слова - они выбивали его из колеи. — Прекрати! Прекрати это петь!
Потеряв терпение от гнева, он прервал клинч и начал наносить мощные и быстрые удары. Клинки «Голиафа» рассекали воздух со свистом, оставляя за собой белые следы, и каждый удар мог разрубить человека пополам. — УМРИ!!! — орал Стрейндж. — УМРИ, УМРИ, УМРИ!!!
Но именно этого и добивалась Рейвен. На её лице под шлемом появилась довольная улыбка - хищная, предвкушающая. Она парировала с десяток ударов: один, два, три, четыре… «Минуано» сверкал, отражая атаки, и каждый раз Рейвен отступала на полшага, заманивая Стрейнджа в нужный ритм. Она ждала. Дождалась идеального момента и убрала меч в ножны на поясе.
«Жди». сказала она себе. «Жди. Ещё немного».
Когда рука «Голиафа» оказалась в нужной точке - занесена для очередного удара, открыта, уязвима, - Рейвен дала мысленную команду. И меч, с огромной скоростью, вылетел из ножен прямо ей в руку. Красная молния прочертила воздух, и в следующий момент правая рука Найтмера была отрезана по плечо. С оглушительным лязгом, с фонтаном искр, с воем гидравлики, которая вдруг осталась без нагрузки.
Стрейндж с шоком наблюдал, как многотонная рука «Голиафа» летит в сторону - медленно, почти величественно, вращаясь в воздухе, оставляя за собой шлейф гидравлической жидкости и искр. Он смотрел на неё, как заворожённый, не в силах отвести взгляд, и в этот момент Рейвен нанесла ещё один удар - точный, выверенный, прямо в грудь. Махина покачнулась, накренилась и с оглушительным грохотом опрокинулась на спину. Бетон содрогнулся. Пыль взметнулась к потолку арены, и в её клубах красные огни аварийных ламп казались далёкими звёздами.
— Нет… нет, это невозможно! — кричал раненый Стрейндж, дёргая рычаги управления. Гидравлика стонала, скрежетала, но махина лишь беспомощно скребла по полу единственной уцелевшей рукой, оставляя в бетоне глубокие борозды. — Ты не должна была… эта броня выдерживает попадание ракеты! Ты не можешь быть сильнее ракеты! — Его голос срывался, искажался динамиками, и в нём было столько растерянности, что на секунду он показался Рейвен почти ребёнком, потерявшим любимую игрушку. — Охрана! ОХРАНА! Отвлеките эту сумасшедшую! Немедленно, вы слышите меня?!
Прежде чем Рейвен успела вскрыть кабину «Голиафа», на трибунах арены появились тяжеловооружённые наёмники. Они высыпали из боковых проходов - человек двадцать, не меньше, в чёрной броне, с штурмовыми винтовками и плазменными резаками. Их командир, широкоплечий мужчина с грубым шрамом через всё лицо, первым вскинул оружие и тут же открыл огонь, не тратя времени на предупреждения.
Очереди прошили воздух. Пули застучали по броне Рейвен, по шлему, по плечам, по корпусу - и отскакивали, как горох от стены, оставляя лишь тусклые царапины на покрытии.
— Думаешь, эти слабаки тебя спасут? — спросила Рейвен с лёгким смешком, даже не пытаясь парировать выстрелы. Она стояла в полный рост, спокойно принимая их, и её глаза мерцали красным, как два уголька в темноте. — Ты так и не понял закон джунглей, да, Хьюго? Все эти годы ты строил свою маленькую империю - и так и не понял самого простого. — Она покачала головой. — Позволь мне продемонстрировать.
Она вонзила меч в пол - клинок вошёл в бетон с хрустом, как в масло, - хрустнула кулаками, разминая пальцы, и разбежавшись, прыгнула на трибуны.
Наёмники, увидев это, попятились. Кто-то крикнул «отходим!», кто-то бросился к проходу, но было поздно. Рейвен приземлилась в самую гущу, и пол под ней треснул.
Первому она оторвала голову - просто, буднично, без замаха. Второму вырвала позвоночник, и тот с тошнотворным хрустом вышел из тела целиком, обрывками сухожилий и обломками брони. Третьему сломала ноги - по очереди, аккуратно, чтобы он успел почувствовать, - и отбросила в сторону, как сломанную куклу. При этом она пела, и голос её был мягким, почти нежным: — На рассвете схлестнулись в бою, кто сильней - тот и прав. Закон! Не для забав. Лишь так, беспощаден природный устав!
Наёмник со шрамом, тот самый командир, попытался всадить ей в спину плазменный резак. Рейвен даже не обернулась - просто поймала его руку, сжала, и пробила ему живот. Затем развернулась и посмотрела ему в глаза.
— Ты знаешь, что самое смешное? — спросила она почти дружелюбно. — Ты умрёшь за человека, который даже не помнит твоего имени. Он зовёт вас «охраной». Не по именам. Просто «охрана». — Она вырвала из живота позвоночник вместе с головой, и он рухнул на колени. — Но это уже неважно.
В следующую секунду Рейвен щёлкнула пальцами. Оставшиеся наёмники вспыхнули одновременно - беззвучно, ярко, как факелы. Огонь был белым, почти невидимым, и через пару секунд от них остались только тёмные пятна на трибунах и тонкие струйки дыма, поднимающиеся к потолку.
Рейвен постояла мгновение, оглядывая работу. Затем, телепортировавшись обратно на арену, вытащила меч из пола, стряхнула с клинка бетонную крошку и принялась наблюдать, как Стрейндж пытается подняться.
Это было жалкое зрелище. «Голиаф» потерял руку, половину брони на груди, шлем, но всё ещё цеплялся за жизнь - гидравлика шипела, индикаторы мигали, и махина медленно, мучительно медленно поднималась, опираясь на уцелевшую руку. Стрейндж внутри что-то кричал, но звук шёл глухо, приглушённо, словно из-под воды.
— Ну что, уяснил? — спросила Рейвен, опираясь на эфес меча. Она стояла в расслабленной позе, чуть склонив голову набок, и в её голосе не было ни злости, ни торжества - только любопытство. — Или мне повторить урок? Могу. Мне не сложно. Только скажи.
Стрейндж оглядел трибуны. Там, где ещё минуту назад стояли его люди, догорали остатки брони, чернели пятна, поднимался дым. Он смотрел на это, и с каждой секундой терял остатки самообладания. Его руки дрожали на рычагах. Дыхание сбилось. В глазах - за толстым стеклом, мутным от трещин, - что-то ломалось, и трещины эти были не в стекле.
— Ты… — прошептал он. — Ты убила их всех. Всех. До единого. Они были…
— "Людьми, у которых не было выбора". Да, да, я это уже слышала. — закончила за него Рейвен, покачав головой. — Нет Хьюго, теперь этот трюк со мной не пройдёт. Они убийцы, такие же как я, и мне АБСОЛЮТНО плевать на их мотивы. — Она сделала шаг вперёд, и Стрейндж инстинктивно отшатнулся. — Ты платил им. Ты отдавал приказы. Ты говорил им, кого искать, кого ловить, кого приводить к тебе живым, а кого нет. — Она остановилась. — Так что не надо делать вид, что они невиновны. Они сделали свой выбор, когда подписали контракт с тобой.
— ВИКТОРИЯ!!! — взревел он, и в этом крике было всё: ярость, страх, отчаяние, ненависть. Он поднял оставшуюся руку «Голиафа» и понёсся на неё - неуклюже, с воющей гидравликой, с искрами из разбитого плечевого сустава, но всё равно несуразно быстро для такой туши.
Девушка-киборг не стала уклоняться. Наоборот - она, убрав меч в ножны, осталась на месте, и на её лице появилась довольная улыбка. Терпеливая. Предвкушающая. Как у хищника, который знает, что добыча сама идёт в пасть.
Когда «Голиаф» нанёс удар - всю массу, всю инерцию, всю оставшуюся мощь в один замах, - Рейвен поймала его руку. Просто поймала. Кулак размером с холодильник остановился в воздухе, и гидравлика взвыла, захлёбываясь, не в силах продавить её хватку. Бетон под ногами Рейвен треснул, ноги вошли в пол по щиколотку, но она даже не покачнулась.
— В битве с Давидом падёт Голиаф! — пропела она, и в её голосе была такая лёгкость, словно она говорила о погоде.
Она перехватила руку поудобнее, упёрлась, напрягла плечи - и швырнула огромный Найтмер в воздух. Махина взмыла вверх, вращаясь, и Стрейндж заорал, вцепившись в подлокотники кресла.
В следующий момент Рейвен взяла меч, прыгнула следом - и начала резать. Удары наносились так быстро, что сливались в один сплошной свист: «Минуано» чертил красные линии в воздухе, и куски брони летели в стороны - пластами, обломками, деталями. Наручи. Наплечники. Грудные пластины. Гидравлические трубки. Сервоприводы. Всё это сыпалось вниз дождём металла, и сквозь этот дождь прорывался голос Стрейнджа - визгливый, срывающийся, полный ужаса.
— Стой! СТОЙ! Я всё скажу! Я всё расскажу! Только прекрати, прекрати, ПРЕКРАТИ!!!
Спустя две секунды Рейвен заморозила «Голиаф» в воздухе стазис-модулем. Махина застыла в полутора метрах над полом, окутанная голубоватым свечением, и даже искры из разбитых суставов висели неподвижно, как мошки в янтаре. Она приземлилась на колено, мягко, беззвучно, и медленно убрала меч в ножны - с тем особым, неторопливым движением, каким заканчивают песню. И допела, тихо, почти шёпотом: — Пыль улеглась, прожит ещё один денёк. Война веков, броня и бритвенный клинок. Вопрос закрыт, что в мире новом победит. Хищник сыт и спокойно может уходить.
Повисла тишина. Только шипел пар, остывая, да где-то на трибунах ещё потрескивало пламя.
Прозвучал щелчок. Стазис закончил действовать, и «Голиаф» рухнул на землю - но не как единое целое, а как множество кусочков. Броня разлетелась по арене, гидравлика брызнула во все стороны, и только кабина Стрейнджа осталась целой. Она приземлилась на пол с глухим стуком, качнулась и замерла.
Рейвен поднялась с колена, отряхнула колено от пыли и направилась к кабине. Не спеша. Спокойно. Шаг за шагом, и каждый её шаг отдавался в тишине арены гулким эхом.
Подходя к искореженным остаткам «Голиафа», Рейвен услышала в шлеме тихий щелчок входящего канала. Фарброс выходил на связь с осторожностью, будто боялся, что одно неверное слово сорвёт тонкую нить, ещё соединявшую девушку-киборга с чем-то человеческим. Он подбирал частоту дольше обычного, трижды проверял шифрование, хотя в радиусе нескольких километров не осталось ни одного живого передатчика, способного их подслушать. Ему просто нужно было время. Время, чтобы решить, с чего начать.
— Эм, Виктория… — голос ИИ прозвучал непривычно мягко. — Ты в порядке? Я… я фиксирую странные скачки в твоих показателях. Пульс участился, хотя ты никуда не бежишь. Уровень кортизола падает, а адреналин… — он запнулся, будто не верил собственным цифрам, — адреналин держится на пике уже почти четыре минуты. Так не бывает. Так не должно быть. Что с тобой происходит?
Девушка на секунду остановилась. Её глаза за шлемом слегка расширились - Рейвен действительно не ожидала подобного вопроса. После боя, после крови, после того, как внутри неё что-то окончательно переключилось, она ждала чего угодно: шутки, упрёка, холодного анализа, сухого перечисления ошибок, которые она допустила. Но не заботы. Забота была из другого мира - из того, который она, кажется, только что оставила позади, шагнув через невидимую черту.
— В порядке? — переспросила она, и в голосе послышалась искренняя растерянность, будто он спросил её о чём-то на давно забытом языке. На её лице начала появляться мягкая улыбка. Сначала едва заметная, почти неуверенная, а потом - широкая, искренняя, до боли живая. Рейвен тихо рассмеялась. Смех был чистый и нежный, почти девичий, но у Фарброса от него прошёл холодок по виртуальному позвоночнику. Слишком уж он не вязался с тем, что она только что сделала внизу, среди дымящихся трупов. — Фарброс, я чувствую себя просто прекрасно! Я будто заново родилась! Понимаешь? Будто всю жизнь я тащила на себе чужой груз, а теперь… теперь он просто исчез.
— Ты уверена? — ещё раз спросил ИИ, параллельно обрабатывая данные, прогоняя их через дюжину алгоритмов и не получая ни одного успокаивающего результата. — Твои психические показатели в норме… но твоя агрессия… она вышла на какой-то запредельный уровень. Это… не нормально. Я бы даже сказал, это опасно. Для тебя в первую очередь. Ты понимаешь, что я говорю? Не для врагов. Для тебя.
— Теперь это моя норма, Фарброс. — сказала Рейвен с ухмылкой, сжимая поднятый кулак. Сервозаменители в её пальцах тихо загудели, и она с удовольствием прислушалась к этому звуку - звуку собственной силы, своей, а не одолженной. — Я чувствую, будто снова стала человеком… хотя нет. Даже будучи обычной девушкой, я никогда не ощущала подобного душевного спокойствия. Война, смерть… обрели для меня смысл. Это… не описать словами. Раньше я думала, что убийство - это цена, которую платишь за мир. А теперь вижу, что это не цена. Это и есть мир. Мой мир. Тот, в котором я наконец на своём месте.
— Смысл. — медленно повторил Фарброс, будто пробуя слово на вкус и находя его горьким. — Виктория, ты говоришь о смерти так, будто это… нечто успокаивающее. Будто это не конец, а… лекарство. Я хочу, чтобы ты услышала себя со стороны. Всего одну фразу. Просто послушай.
— А разве не так? — Она пожала плечами, и в этом жесте было столько безмятежности, что Фарбросу стало по-настоящему не по себе. — Всё просто. Нет сомнений. Нет лишних мыслей, которые лезут в голову посреди ночи. Есть цель, есть действие, есть результат. Никакой серой зоны. Я больше не мечусь между «правильно» и «неправильно». Я просто знаю, что делать. Ты не представляешь, какое это облегчение - просто знать.
— И что же ты знаешь? — осторожно спросил ИИ, боясь услышать ответ и одновременно понимая, что должен его услышать.
— Что я не позволю больше никому решать за меня. — ответила Рейвен, и улыбка на её губах стала чуть острее, как отточенное лезвие. — Ни Прайму, который считает, меня своей собственностью. Ни Мегатрону, который уверен, что знает лучше всех, что хорошо. Ни даже своей семье, Фарброс. Особенно семье.
— Я… учту. — сухо ответил ИИ, хотя внутри у него сработало сразу с десяток предупреждающих протоколов. Он записал этот фрагмент отдельно, в папку, которую открывал только в крайнем случае. — Ну… я рад, что ты нашла покой. Пусть и таким способом. Правда. Давай я тогда включу обратно подавители боли…
— Нет. — отрезала Рейвен. Её тон мгновенно стал серьёзным, и Фарброс удивлённо замолчал, не закончив фразу. — Мне не нужны эти костыли. Выключи их полностью. Все. Не только на время боя.
— Виктория, это не костыли. — терпеливо, как ребёнку, начал объяснять он. — Это медицинский протокол. Твои болевые рецепторы…
— Я знаю, что такое болевые рецепторы, Фарброс. Я не идиотка. И я не ребёнок, которого нужно оберегать от того, что ему полезно. — Она чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к собственному телу, к каждому его сигналу, к той тонкой и честной боли, которая уже начинала просачиваться сквозь ушибы. — Если я делаю ошибку в бою, я хочу её ощутить в полной мере. Каждую. До последней. Боль - это честность. Она ничего не приукрашивает и ничего не скрывает. Она говорит мне, где я промахнулась, где была слишком медленной, где подвела сама себя. А ты хочешь снова меня оглушить. Оглушить и обмануть. Сделать так, чтобы я снова перестала чувствовать, что делаю.
— Я хочу, чтобы ты не убила себя из упрямства. — тихо сказал ИИ. В его голосе не было ни осуждения, ни насмешки - только усталая, совершенно человеческая тревога, от которой ему самому становилось не по себе.
— Тогда я постараюсь не ошибаться. — В её голосе не было вызова. Только спокойная, почти пугающая уверенность, от которой любые возражения казались не только бесполезными, но и глупыми.
Фарброс помолчал. В его системах крутилось слишком много вероятностей, и ни одна из них ему не нравилась: Рейвен, сорвавшаяся в неконтролируемую ярость, Рейвен, недооценившая врага, Рейвен, которая просто не заметит, что истекает энергоном, потому что решила больше не чувствовать, как умирает. Но спорить с ней сейчас было всё равно что пытаться остановить падающий «Ковчег» голыми руками.
— Хорошо. — сказал он наконец, решив не продолжать этот диалог. Не сейчас. Может, никогда. — Ладно, обсудим твоё состояние после миссии. Когда всё закончится. Обещаю, что мы поговорим. По-настоящему. А сейчас - достань Стрейнджа. Он ещё дышит, я фиксирую слабый сигнал его биометрии. Только помни: он нам нужен живым. Слышишь? Живым.
— Фарброс, я не собираюсь его убивать. — сказала Рейвен, недовольно фыркнув, будто он обвинил её в чём-то ужасном. Она забралась на кабину «Голиафа», и металл под её ногами жалобно скрипнул, проседая. — Хотя и очень хочется. Очень. Ты не представляешь, как сильно.
— Вот это меня и беспокоит. — пробормотал ИИ.
— Это не твоя работа - беспокоиться. — отрезала она. — Твоя работа - записывать данные. Пиши: цель найдена. Всё, конец связи.
Канал закрылся. Рейвен присела на корточки, вцепилась пальцами в искореженный край кабины и с усилием вскрыла её одной рукой. Гидравлика взвизгнула, металл лопнул, и внутрь хлынул запах горелой проводки, масла и крови. Стрейндж лежал среди обломков, вжатый в кресло пилота. На его лице застыл стыд - не страх, не злость, а именно стыд, будто он проиграл не только бой, но и собственное представление о себе. Будто кто-то вытащил у него из-под ног то единственное, на чём он стоял всю жизнь.
— Убей… или умри… — произнёс он с трудом, почти по слогам, и каждый слог давался ему так, словно он вытаскивал его из собственной груди вместе с осколком ребра. — Как я раньше… не догадался. Это всё… Дефстроук. Он… пробудил в тебе… хищника. Это он. Он всё испортил. Он…
— Не стыдись. — сказала Рейвен со смешком. Шлем девушки-киборга разобрался с мягким шелестом, открыв спокойное лицо с довольной улыбкой - улыбкой человека, который наконец-то нашёл ответ, и ответ ему понравился. — Это всего лишь природа берёт своё. Ты сам говорил, что мы все пешки, контролируемые чем-то большим. Идеями. ДНК души. Помнишь? Я слушала. Очень внимательно. Каждое твоё слово, каждую нотацию, каждый намёк. А потом поняла, что всё это чушь собачья. Красивая, громкая, заботливо упакованная - и всё-таки чушь.
— Я хотел… сломать тебя. — прохрипел Стрейндж, и на его губах выступила кровь. — Доказать, что ты… ничто. Что ты... пустое место. Щенок, которого надо… держать на поводке. А он… выпустил зверя. Открыл клетку и ушёл.
— Разница не так велика, как тебе хочется думать. — сказала Рейвен. Она склонила голову набок, и в её глазах не было ни ненависти, ни жалости - только спокойное, почти научное любопытство, с каким смотрят на насекомое, впервые увиденное под стеклом. — Ты видел во мне жертву. Дефстроук увидел во мне хищника. Вы оба решали, кем мне быть, - просто выбирали разные роли. Но не волнуйся, — добавила она мягче, и от этой мягкости в кабине стало холоднее. — Его идеи… тоже вскоре… исчезнут. Он ведь тоже думает, что знает, куда меня ведёт. Все вы так думаете.
Стрейндж хотел ответить, но из горла вырвался лишь сухой кашель - долгий, надрывный, с влажным бульканьем. Он медленно повернул голову, и на его лице появилась слабая, почти жалкая ухмылка, будто он вспомнил что-то, о чём не должен был помнить.
— Нет. — прошептал он, и в этом шёпоте было странное, злорадное удовлетворение. — Он сохранил одну… в тебе… Одну вещь. Как солнце… взойдёт… резня… продолжится. Дует ветер… дождь капает… сильный… охотится… на слабого. Это не выключается, Виктория. Это не лечится. Всё… как и должно… быть. Ты теперь… как погода. Тебе не нужна… причина.
Рейвен не перебивала. Она слушала, и её улыбка не исчезала, но где-то на дне зрачков, за тонкой плёнкой спокойствия, вспыхнуло что-то тёмное. Что-то, что уже не нуждалось в словах - потому что оно и было словами, которые произносил Стрейндж, и оттого они звучали так знакомо.
— Красиво. — тихо сказала она наконец, и в голосе не было ни капли иронии. — Неправильно. Но красиво. Ты пытался объяснить мне, что милосердие - это болезнь, а теперь, когда я, кажется, согласилась, тебе это не нравится? Забавно. Ты хотел, чтобы я стала сильной. Я стала. Просто не твоей.
После этого Стрейндж потерял сознание. Его голова безвольно склонилась набок, дыхание стало едва слышным - тонкая, неровная нить, которую держало, наверное, только упрямство. Кровь на его губах медленно темнела, и на секунду Рейвен показалось, что она вот-вот оборвётся. Ей было почти всё равно. Почти.
Потом она вздохнула, подхватила его за воротник и вытащила из кабины. Она волокла его по обломкам, и металл скрежетал под её ногами, а она всё думала о том, что сказал Стрейндж, и о том, что сказал бы в ответ Фарброс.
— Фарброс. — включила она связь. Уголёк её голоса дрогнул, но тут же выровнялся. — Стрейндж у меня. Живой. Насколько это возможно. Дышит, но слабо. Кажется, ему досталось крепче, чем он хотел бы признать.
— Понял. — ответил ИИ после короткой паузы. В этой паузе уместилась целая обработка данных: его биометрия, её тон, расстояние до точки эвакуации, вероятность того, что всё обойдётся. — Точка сбора прежняя. И Виктория… — он помедлил, подбирая слова, будто ступая по тонкому льду. — Мы обсудим твоё состояние. Когда вернёшься. Не в смысле отчитаю. Поговорим. По-настоящему.
— Обязательно. — сказала она. — Только предупреждаю: я не уверена, что тебе понравится то, что ты услышишь. И я не собираюсь тебе врать, чтобы тебе было легче. Ты ведь этого не хочешь.
— Нет. — признал Фарброс. — Не хочу. Хочу знать, с кем имею дело.
— Хорошо. — просто ответила Рейвен. — Тогда, может, впервые за долгое время мы оба услышим правду.
Она отключилась, перехватила Стрейнджа удобнее и зашагала прочь от останков «Голиафа» - не оглядываясь, ровным шагом, будто уже точно знала, куда идёт.
В этот момент, стена арены с оглушительным треском проломилась. Она успела лишь дотащить Стрейнджа до края площадки и прислонить его к опоре - он всё ещё не пришёл в себя, дышал неровно, и кровь на его губах уже успела потемнеть, - когда бетонная кладка с грохотом лопнула. Встав на ноги, девушка наблюдала, как четыре человека в форме наёмников «Тайгер» вылетели через дыру и врезались в стены. Один из них проехал по полу, оставляя за собой широкую полосу пыли, и глухо застонал, пытаясь подняться на локтях. Второй врезался плечом в осветительную стойку, и та с визгом рухнула, рассыпая искры. Третий и четвёртый повалились друг на друга, и в наступившей на секунду тишине было слышно, как один из них хрипло выдыхает ругательство.
— Какого чёрта… — начала Рейвен, но договорить не успела.
Из пролома, пригнувшись, вышел огромный трёхметровый мутант. Его тело покрывала толстая каменистая шкура серого цвета, испещрённая глубокими трещинами, из которых сочилась тёмная, густая жидкость. Голова была лишена человеческих черт лица - только бугры, складки и огромная пасть, из которой вырывалось влажное, тяжёлое дыхание. Каждый его шаг отдавался в полу глухим гулом, а воздух вокруг будто становился плотнее.
Мутант медленно огляделся, повёл головой, словно принюхиваясь, и наконец остановил внимание на Рейвен. Его пасть приоткрылась, обнажая неровные ряды зубов, и по арене прокатился рёв.
— Хм, знаешь, приятель, — сказала Рейвен снисходительно, чуть склонив голову набок, — зря ты вылез из своей дыры. Я, конечно, люблю незваных гостей, но обычно хотя бы предупреждаю, что им не стоит приходить.
Она вытянула руку и щёлкнула пальцами. Адское пламя с рёвом охватило мутанта, на мгновение превратив его в огромный горящий столб. Огонь лизал каменистую шкуру, трещины вспыхивали ярче, тёмная жидкость вскипала и шипела.
— Фарброс, ты знаешь что… — начала Рейвен, но в этот момент мутант не только пережил огонь, но и сорвался с места с невероятной для его массы скоростью.
Он вмазал ей огромным кулаком. Удар был такой силы, что в бетоне осталась вмятина, а по арене прошла короткая, злая дрожь. Пламя стекло с каменистой шкуры, как вода, не оставив даже копоти.
— Ух, а это больно. — произнесла девушка, падая на пол и чувствуя, как наниты восстанавливают повреждения спины. Под кожей прошла волна холодного жара, позвонки собрались заново с тихим щелчком, и она медленно поднялась, выпрямляясь. — Давно мне никто не объяснял так доходчиво, что я ошиблась в расчётах. Надо будет записать. «Не все монстры боятся огня». Глава первая.
— Виктория, я фиксирую у него крайне нестабильную биологическую структуру. — ответил ИИ, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая тревога. — Огнестрельное и термическое воздействие, судя по всему, для него… не критично. Рекомендую отступить и перегруппироваться.
— Отступить? — Рейвен медленно поднялась на ноги. — Ты предлагаешь мне отступить от того, кто только что вытер об меня стену?
— Я предлагаю тебе не недооценивать противника. У него масса, скорость и, судя по всему, регенерация. Это не обычный мутант.
— Вот как? — Она подняла голову и посмотрела на мутанта. Её глазные импланты начали краснеть от злости - сначала по краям, потом полностью, заливая зрачки ровным, хищным светом. Шлем собрался на голове с сухим металлическим лязгом, и в отражении его визора мутант вдруг показался меньше, чем секунду назад. — Тогда у нас с ним есть кое-что общее. Я тоже не обычная девушка.
Монстр тем временем повернулся к Стрейнджу - тот так и лежал у опоры, беспомощный, тихий, - схватил его и съел. Раздался хруст, короткий, влажный, и всё стихло.
— А вот это ты зря. — сказала Рейвен. Голос был ровным, почти вежливым, и от этой вежливости наёмники «Тайгера» за спиной разом перестали шевелиться. — Он был моим пленником. Это, знаешь ли, собственность. И теперь у меня к тебе не только вопрос, но и претензия. Фарброс, у нас новый приоритет.
Выхватив меч, Рейвен рванула к мутанту, не тратя времени на лишние слова. Она не стала ждать, пока тварь развернётся, не стала тратить время на предупреждения - просто бросилась вперёд, низко, быстро, почти стелясь над полом. Пол под её ногами треснул, когда она сорвалась с места, а лезвие оставило в воздухе тонкий светящийся след. Монстр занёс кулак - слишком медленно для существа таких размеров, но слишком быстро для чего-то настолько массивного. Девушка проскользила под ним, почувствовала, как каменная шкура прошла в считаных сантиметрах над шлемом, и, вывернув меч, отрубила руку. Тёмная жидкость брызнула на бетон, рука с глухим стуком упала на пол и дёрнулась, как отрубленный кабель под напряжением.
— Вот так. — выдохнула Рейвен, поднимаясь. — Не так уж ты и…
Она не успела договорить. Мутант даже не вздрогнул. Каменные пластины сдвинулись, трещины набухли, и через секунду на месте обрубка уже был новый кулак - ещё больше, ещё тяжелее. Тварь занесла его для удара, и Рейвен едва успела поднять меч, понимая, что не успеет уйти.
Но девушку-киборга неожиданно отбросило в сторону телекинезом, тело проскользило по полу, высекая искры из бетона. Девушка вскочила на ноги, вскинула меч - и обернулась к наёмникам, стоявшим у пролома.
— Не лезь. — сказал один из них. Голос был сухой, командирский, без лишней злости - так говорят с тем, кто мешает выполнять работу. Он активировал световые мечи, и два красных лезвия с гудением вспыхнули в воздухе.
Он прыгнул монстру на спину и начал рубить его каменистую шкуру. Световые мечи оставляли на каменной шкуре длинные, яркие полосы, но раны закрывались почти сразу. Второй парень, блондин, бросил бластеры первой девушке, и та поймала их на лету, даже не обернувшись. В следующую секунду его тело мгновенно покрылось чёрной бронёй, а из пальцев вырвались длинные когти, и он рванул в атаку, не издав ни звука.
Первая девушка начала поливать монстра свинцом. Очереди били по каменной шкуре, высекали искры, крошили бетон за его спиной, но сама тварь лишь дёргала плечами, будто отгоняла надоедливых насекомых.
Вторая девушка, к искреннему шоку Рейвен, рассыпалась на рой мух - чёрный, гудящий, живой - и подлетела к мутанту. Через секунду рой снова собрался в человеческую фигуру, и девушка с размаху вонзила в ногу монстра электропосох. Разряд треснул по каменной шкуре, и мутант на мгновение дёрнулся.
— Фарброс, кто это? — спросила Рейвен, с интересом наблюдая за слаженной работой суперсолдат, но меч опустила, держа его у бедра. — Потому что, если это очередные наёмники «Тайгера», у них очень странный набор навыков.
— Судя по их способностям и тактике, это отряд «Ветра Разрушения». — пояснил Фарброс. — Тот, с мечами, капитан Леви Аккерман, позывной "Хамсин", обладает электрокинезом. Парень с когтями - Оруо Бозард, позывной "Трамонтана", у него абсолютная защита. Девушка с бластерами - Петра Рал, позывной "Самум", гидрокинез. А девушка, которая обратилась в мух, - Ханджи Зое, позывной "Мистраль", учёный отряда и заместитель Аккермана.
— Они работают на «Амбреллу»? — уточнила Рейвен, прищурившись.
— Нет. — ответил Фарброс после короткой паузы. — Судя по данным, в этом комплексе над ними целый год ставили эксперименты по внедрению паразита «Немезис-бета». И очень болезненные, я бы сказал. Судя по протоколам, выживаемость была низкой. Те, кто выжил, перестали быть людьми в привычном смысле.
— Значит, мы сработаемся. — сказала Рейвен с небольшой улыбкой. Затем её взгляд снова перешёл на мутанта, и улыбка пропала. — А что по поводу этой аберрации? Кем он был до того, как стал… вот этим?
— Ищу информацию. — ответил Фарброс, анализируя базу данных Нова Проспект.
Леви подпрыгнул над головой мутанта и обрушил на него молнии. Разряды заплясали по каменистой шкуре, осветив арену голубым светом, но чудовищу будто было плевать. Оно развернулось и ударило Леви тыльной стороной кулака, отправив капитана в стену. Бетон лопнул, Леви с глухим стуком упал на пол.
— Капитан! — крикнула Петра, не прекращая огонь.
— Не отвлекайся! — прохрипел Леви, поднимаясь. — Продолжаем!
Оруо наносил раны когтями. Чёрная броня лязгала, когти оставляли на шкуре мутанта длинные борозды, но они быстро заростали. Ханджи вонзила в его ногу электропосох. Монстр упал на колено, и Рейвен с Фарбросом одновременно это подметили. На секунду в его движениях появилась неуклюжесть, будто нога перестала слушаться.
— Вот оно. — тихо сказала Рейвен, глядя на ногу мутанта. — Электричество. Ему не нравится электричество.
— Скорее, ему не нравится то, что электричество делает с паразитом внутри. — ответил Фарброс. — Но он уже встаёт.
Монстр действительно поднялся почти сразу и обрушил на Ханджи кулаки. Девушка успела рассыпаться в рой мух и уйти из-под удара, но бетон под ней превратился в крошево. Петра кружила вокруг мутанта, поливая его свинцом, но шкура была слишком толстой - пули оставляли лишь борозды.
— Ты не поверишь… — произнес Фарброс, и в его голосе послышалось искреннее удивление. — Но это Имран Захаев.
— Захаев? — Она на секунду забыла про бой. — Тот самый Захаев? Лидер русских повстанцев?
— Тот самый. — подтвердил Фарброс. — Или то, что от него осталось.
Рейвен медленно выдохнула и посмотрела на мутанта уже другими глазами.
— Значит, мы потеряли не только Стрейнджа, но и Захаева. — произнесла она со вздохом. — Что я скажу русским? «Извините, я потеряла вашего лидера, но зато нашла его в виде трёхметрового монстра»?
— Не волнуйся. — сказал Фарброс. — Мне удалось скачать базу данных Нова Проспект. Думаю, им будет ОЧЕНЬ интересно узнать, что Стрейндж знал об их приходе и хотел захватить их для опытов.
— Вот как. — Рейвен подняла бровь. — А ещё что-нибудь интересное в этой базе есть?
— Думаю, тебе будет интересно узнать, что Захаев работал на «Амбреллу».
— Серьёзно? — спросила Рейвен со скукой. — Знаешь, я даже не удивлена, что лидер русских повстанцев работал на корпорацию зла. Это почти по учебнику.
— Не думаю, что нашим русским друзьям это понравится. — подметил Фарброс.
— Переживут. — сказала Рейвен, пожав плечами. — Я не собираюсь лгать им или кому-то ещё. Если Захаев действительно работал на «Амбреллу», они узнают это от меня, а не от слухов. И если им это не понравится - что ж, пусть злятся на него, а не на меня.
— Это может осложнить переговоры.
— Переговоры уже осложнены тем, что мы стоим на арене с трёхметровым монстром, который жрёт людей. — отрезала Рейвен. — Ладно, хватит болтать. Фарброс, найди мне его слабые места. И, пожалуйста, побыстрее - у нас тут не научная конференция.
Вытянув руку вперёд, Рейвен активировала стазис-модуль. По воздуху прошла тонкая вибрация, будто кто-то ударил по натянутой струне. Голубоватое поле с тихим гудением растеклось от её ладони, накрыло мутанта - и Захаев застыл на полушаге, с занесённым кулаком, с оскаленной пастью, из которой так и не вырвался рёв. Капли тёмной жидкости застыли в воздухе вокруг его руки, будто подвешенные на невидимых нитях. Даже пыль, поднятая его шагами, замерла крошечными серыми точками.
Отряд «Ветра Разрушения» замер. Не от страха - от неожиданности. Оруо медленно опустил когти, не убирая их полностью, и посмотрел на застывшую тушу так, будто она его лично оскорбила.
— Эм… а что с ним? — спросил он, наклонив голову. — Он что, умер? Я не почувствовал, чтобы я его убил. И, честно говоря, это меня немного задевает.
— Он не умер. — сказала Петра, опустив бластеры. Она не убрала палец с крючка, только чуть расслабила хватку. — Смотри, он дышит. Или… не дышит? Я не понимаю, что я вижу. Что это за поле?
— О, это очень интересно! — Ханджи тут же подалась вперёд, поправив очки, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который обычно предвещал либо гениальное открытие, либо неприятности. — Судя по спектру и характеру свечения, это похоже на стазис. Скорее всего, использовалось поле Теслы, которое…
— Ханджи. — спокойно произнёс Леви, даже не повышая голоса.
— …которое создаёт локальную остановку молекулярных процессов...
— Ханджи.
— …если я правильно понимаю, оно не убивает и не ранит, а просто выводит объект из потока времени. Энергозатраты должны быть колоссальными, а стабильность поля зависит от.…
— Мистраль, думаю, эта девушка в броне и с мечом нам всё объяснит.
Учёная недовольно замолчала, скрестив руки, но было видно, что ей стоило огромных усилий, чтобы не подойти к застывшему мутанту и не начать его ощупывать. Леви же перевёл взгляд на Рейвен. Его световые мечи погасли, но он не убрал рукояти. Взгляд был ровный, тяжёлый, как у человека, который привык задавать вопросы и получать на них ответы с первого раза.
— Кто ты такая? — спросил он. — И что ты здесь делаешь?
Рейвен провела рукой по шлему, и тот с тихим шипением разобрался на сегменты, открывая лицо. Меч она убрала в ножны - не спеша, но и не вызывающе.
— Можете звать меня Рейвен. — представилась она. — И я бы с удовольствием в подробностях объяснила, что я здесь делаю, но стазис продержится только минуту. Так что если вкратце - я пришла уничтожить это место. Всё это. Комплекс, лаборатории, «Нова Проспект».
Отряд переглянулся. Рейвен не слышала ни слова, но видела, как взгляды четырёх человек скрестились в воздухе, как едва заметно дёрнулся уголок губ Леви, как Петра чуть наклонила голову, а Оруо приподнял бровь. Телепатический разговор занял секунды. Ханджи, судя по всему, задала больше всего вопросов, потому что Леви дважды коротко качнул головой, а Петра один раз вздохнула.
— Ладно, допустим, ты не врёшь, — сказала Петра, скрестив руки на груди. Взгляд у неё был подозрительный, как у человека, который уже не раз обжигался на красивых словах. — Что ты хочешь от нас?
— Всё просто. — сказала Рейвен. — Мне нужна ваша помощь в уничтожении «Амбреллы». Не завтра и не когда-нибудь - сейчас. Но для начала давайте убьём эту тварь, а затем обсудим наше будущее сотрудничество. По рукам?
Отряд ещё раз переглянулся. На этот раз молчание длилось дольше. Оруо явно хотел что-то сказать, но Леви опередил его едва заметным кивком. Петра поджала губы, но не возразила. Ханджи уже смотрела на Рейвен с научным голодом, который пугал больше любого монстра.
И в тот же момент стазис-поле мигнуло и погасло.
Захаев заревел - так, что с потолка посыпалась бетонная крошка, - и рванул вперёд, целясь в центр группы. Ветра и Рейвен разошлись в стороны, окружив мутанта, и атаковали одновременно. Красные клинки Леви вспыхнули справа, чёрные когти Оруо сверкнули слева, меч Рейвен бил в грудь, бластеры Петры застучали короткими очередями, а Ханджи уже рассыпалась в рой и закружила над плечом чудовища.
— Ладно, Рейвен, мы согласны с тобой поработать. — бросил Леви, уходя из-под удара. По его руке пробежали заряды молнии, сорвались с пальцев и ударили прямо в раскрытую пасть монстра. — Но если ты нас обманешь, то пожалеешь. Я не люблю, когда меня используют.
— Если бы мне платили каждый раз, когда мне угрожают, — со смешком отозвалась Рейвен, — я была бы самой богатой девушкой на Земле. Не волнуйся, я хоть и сумасшедшая, но не настолько, чтобы наживать врагов на пустом месте.
Шлем снова собрался на её голове.
— Хорошее решение. — сухо заметил Леви.
— Я тоже так думаю. — отозвалась Рейвен и бросилась вперёд, навстречу занесённому кулаку Захаева. — Кроме того, у нас с вами, похоже, общий враг. А общий враг - это лучшая основа для дружбы, чем большинство брачных контрактов.
Леви только вздохнул, но в этом вздохе было куда больше усталости, чем раздражения и посмотрел на Рейвен так, как смотрят на человека, который только что пообещал невозможное и, что хуже, похоже, действительно собирался это сделать.
— Ладно. — сказал он. — У тебя есть план? А то мы испробовали всё: когти, бластеры, молнии, рой. Мы даже не смогли его ранить по-настоящему. Всё, что мы делаем, заживает быстрее, чем я успеваю убрать клинок и, судя по довольной морде, он ещё и вошёл во вкус.
— Плюс он стал быстрее. — добавила Петра, не сводя с монстра глаз. — Или мне кажется?
— Не кажется. — коротко отозвался Оруо, встряхивая когтями. — Он реально ускорился. Может, у него там внутри что-то вроде второго дыхания. Только вот дышит он почему-то за наш счёт.
Рейвен не стала спорить. Она прикоснулась к боковой панели шлема, и на внутренней стороне визора вспыхнули строки данных - быстрые, почти нечитаемые для человека, но не для неё.
— Фарброс, есть идеи? — спросила Рейвен, не отрывая взгляда от монстра и прижав два пальца к виску.
На секунду в канале повисла тишина. Потом в комлинках Ветров Разрушения мягко щёлкнуло, и раздался голос - спокойный, чуть механический, но без той холодной пустоты, которая обычно бывает у машин. В нём слышалось что-то почти человеческое. Почти.
— Есть парочка. — отозвался ИИ. — Я подключился к вашим комлинкам. Надеюсь, никто не против. Если против - говорите сейчас, потому что потом будет не до этого.
— Кто ты? — спросила Петра, с любопытством глянув на собственное запястье, откуда теперь шёл чужой голос. Она как раз сделала сальто назад, уходя из-под удара, и приземлилась на носок, не потеряв ни капли изящества.
— Я Фарброс, друг Рейвен, и пока это всё, что вам нужно знать. — ответил Фарброс. — Так что слушайте внимательно, повторять не буду. Я проанализировал данные эксперимента, который над ним провели.
— Над ним? — переспросила Ханджи, мгновенно навострив уши. — То есть это не просто мутант? У него есть документация? Есть данные? Есть хотя бы название?
— Есть. — сказал Фарброс. — Захаеву внедрили паразит «Немезис-гамма», но из-за индивидуальных биологических причин - а у этого человека, судя по всему, биология была та ещё - паразит начал мутировать бесконтрольно. Он растёт, пожирает хозяина изнутри и одновременно держит его на ногах. Отсюда и регенерация, и сила, и то, что он до сих пор не сдох.
— То есть нужно убить паразита внутри него. — поняла Ханджи, уходя от удара перекатом. Она вскочила и тут же поправила очки, с таким видом, будто только что решила сложную задачу. — Логично. Хозяин без паразита - просто человек. Мёртвый или живой, но человек. Но как нам это сделать? Его кожа регенерирует быстрее, чем я успеваю придумать, куда бить.
— И это ещё мягко сказано. — проворчал Оруо. — Я ему полосу на груди оставил, а через пару секунд там даже шрама не было. Обидно, знаете ли.
— Есть предложение. — сказал Фарброс. — Капитан Аккерман, когда вы ударили его молнией, я зафиксировал замедление регенерации. Не остановку, но заметное падение скорости. Если повторить воздействие и усилить его, можно создать окно, достаточное для точечного удара.
— Отлично. — язвительно отозвался Оруо, орудуя когтями. Он отскочил от лапы монстра, оставив на ней четыре глубокие борозды, которые уже начали затягиваться. — Только капитан его уже сто раз бил молнией, и это ни хрена не помогло.
— Потому что молния бьёт по поверхности. — сказал Леви, уворачиваясь от очередного кулака. Он присел, пропустил руку над головой и отскочил в сторону. — Кожа у него сухая и плотная, заряд уходит в стороны, а не внутрь. Необходимо его намочить. Вода увеличит проводимость моих молний и ударит не по шкуре, а по всему, что под ней.
— Но здесь нет источников воды. — отметила Петра с искренней грустью. Она обвела взглядом арену - бетон, металл, кровь и ни капли влаги. — Только пыль и чувство, что мы попали в очень плохо оборудованный подвал.
— Вообще-то есть. — неожиданно произнёс Фарброс. На глазной имплант Рейвен вывелась карта арены, тонкие линии разрезали бетон, и одна из них упрямо тянулась вдоль северной стены. — У северной стены, в полуметре под бетоном, пролегает труба с горячей водой. Судя по диаметру и давлению, её хватит, чтобы устроить небольшой потоп. Если, конечно, кто-нибудь сможет до неё добраться.
— Горячая вода. — задумчиво повторила Ханджи. — Это ещё лучше. Тепло расширит сосуды, а значит, проводимость...
— Ханджи. — перебил Леви. — Потом.
— Потом. — согласилась она, но было видно, что она мысленно уже записывает.
— Так, слушайте внимательно. — сказала Рейвен. Голос у неё изменился - стал жёстче, собраннее, в нём появилась та командирская уверенность, которая не терпит возражений. — Вот план. Оруо, ты прорубаешь пол до трубы. Твои когти справятся быстрее любого меча. Петра, будь готова - как только вода пойдёт, она твоя. Ханджи, отвлеки мутанта, не дай ему понять, что мы делаем. Леви, мы с тобой будем наносить ему урон и держать его на месте. Главное - не дать ему сосредоточиться на Петре, когда вода пойдёт.
— Кто тебя назначил главной? — с вызовом произнёс Оруо, прищурившись. Его когти непроизвольно дёрнулись, оставляя на бетоне четыре тонкие царапины. — Мы вообще-то отряд капитана Аккермана, а не твой личный.
— Трамонтана. — коротко сказал Леви.
— Что?
— Ты слышал план. Приступаем.
Оруо открыл рот, чтобы что-то сказать, но Леви уже смотрел на него, и в его взгляде было столько спокойной, почти скучающей решимости, что спорить стало бессмысленно. Оруо только фыркнул и развернулся к северной стене. Ветра начали реализацию без лишних слов - но с очень выразительными взглядами в сторону Рейвен.
— Ненавижу, когда он так делает. — пробормотал он.
— Ты не один. — тихо отозвалась Петра.
Оруо и Петра, благодаря подсказке Фарброса, быстро нашли нужное место. На карте это выглядело просто - голубая линия у стены. В реальности же перед ними был монолитный бетонный пол с трещинами, из которых сочилась серая пыль. Оруо присел, приложил ладонь к бетону, будто прислушиваясь, затем выпрямился и без лишних слов начал прорубать бетон своими когтями.
Бетон не поддавался легко. Когти входили в него с тяжёлым хрустом, выбивая искры и мелкие осколки. Оруо работал быстро, зло, ритмично, как человек, который решил выместить на полу всё раздражение от того, что его только что поставили на место.
— Да я чувствую, что там вода. — сказала Петра, опустившись на колено рядом с проломом. Она приложила ладонь к бетону и прикрыла глаза. — Она там. Горячая. И её много.
— Тогда не тяни. — сказал Оруо, вырывая следующий кусок. — Ещё пара метров, и я до неё доберусь.
Ханджи, не теряя времени, уже обращалась в рой мух. Её тело распалось на сотни тёмных точек - жужжащих, быстрых, почти неразличимых для глаза, - и этот рой начал кружить вокруг головы монстра. Захаев зарычал, попытался прихлопнуть мух, но его кулаки были слишком большими для этого. Каждый удар проходил мимо, оставляя в воздухе лишь короткий свист, а рой рассыпался и снова собирался, будто насмехаясь.
— Что такое, слишком много лишнего шума? — спросила Ханджи, насмехаясь, и её голос распадался на десятки жужжащих голосков. — Или тебе просто не нравится, когда тебя кусают за ухом? Поверь, это ещё не самое неприятное, что может случиться с тобой сегодня.
Захаев взревел и снова ударил, на этот раз сразу двумя руками. Рой брызнул в стороны, но через мгновение снова сомкнулся над его головой.
Рейвен и Леви, обнажив оружие, атаковали с двух сторон. Леви двигался низко и быстро, его световые мечи оставляли в воздухе две тонкие линии. Он рубил ноги - под коленями, по сухожилиям, там, где регенерация, судя по всему, шла медленнее. Рейвен своим мечом обрабатывала руки - точно, расчётливо, каждый удар в сустав, чтобы монстр не мог как следует замахнуться.
Всё это злило монстра, но он не мог ничего поделать. Он тянулся к Леви - и получал удар по запястью. Разворачивался к Рейвен - и меч Леви тут же проходил по его ноге. Он пытался поймать Ханджи, но рой распадался и собирался снова. Захаев ревел, дёргался, бил по полу, но каждый раз опаздывал на полшага.
Рейвен перехватила меч поудобнее и бросила короткий взгляд на северную стену. Бетон там уже трескался, и из трещин начинал сочиться тонкий белый пар.
— Фарброс. — сказала она тихо. — Как только труба лопнет, у нас будет секунды три, пока он сообразит, что происходит. Скажи Петре, чтобы била сразу, не ждала команды.
— Уже. — ответил ИИ. — Она слышит.
Спустя несколько секунд Оруо достиг трубы. Когти с хрустом пробили последний слой бетона, и из-под пола вырвалась тугая струя горячей воды, ударившая в лицо Оруо облаком пара. Он отшатнулся, зашипел сквозь зубы и потряс обожжённой рукой.
— Готово! — воскликнул он, отходя в сторону и стряхивая с когтей бетонную крошку. — Давай, Петра, пора этой туше принять душ. Только предупреждаю: вода кипяток. Если он не сдохнет от электричества, то хотя бы сварится.
— Главное, чтобы ты вместе с ним не сварился. — отозвалась Петра, уже опускаясь на колено у края пролома. — Отойди дальше. И держись за что-нибудь.
— За что здесь держаться? — фыркнул Оруо, но всё-таки сделал несколько шагов назад.
Петра вытянула руку вперёд, закрыла глаза и сосредоточилась. На секунду вокруг стало тихо - даже монстр, казалось, насторожился. Потом труба под направленным напором лопнула с глухим металлическим стоном, и вода рванулась наружу. Петра повела ладонью, и поток послушно изогнулся, поднялся в воздух и устремился к потолку, собираясь там в тяжёлую дрожащую массу прямо над головой Захаева.
От этого глаза Рейвен расширились от изумления, и она чуть не пропустила удар. Захаев махнул рукой, и только в последний момент Леви оказался рядом, отбив удар своим световым мечом. Искры брызнули в стороны.
— Смотри по сторонам. — коротко бросил он. — Восхищаться будешь потом.
— Прости. — выдохнула Рейвен, но взгляд всё равно на секунду вернулся к водяному куполу. — Фарброс, ты это видишь?
— Вижу. — ответил ИИ после короткой паузы, и в его ровном голосе впервые прозвучало что-то похожее на восхищение. — Это... невероятно. Она не просто двигает воду. Она держит её в воздухе против гравитации и собственного давления. Я фиксирую полный контроль над объёмом жидкости. Не просто перемещение - удержание формы, давление, температуру. Я даже боюсь представить, на что ещё способны паразиты, если человек с таким симбионтом способен на это.
— Может, потом напишешь научную работу? — проворчал Оруо, не сводя глаз с монстра. — Сейчас бы не помешало что-то сделать с этим уродом.
— Капитан, сейчас! — воскликнула Петра.
Леви, Рейвен и Ханджи отскочили от мутанта. Захаев дёрнулся было за ними, но в этот момент Петра развела руки, и вся масса воды обрушилась вниз. Поток ударил монстру на голову, растёкся по плечам, заструился по спине и груди, заливая трещины между пластинами наростов. Захаев взревел и попытался стряхнуть воду, но она была повсюду - в складках кожи, в суставах, в открытых ранах.
— Вот и всё. — сказал Леви. Он выпрямился, поднял руку, и между пальцами с треском родилась молния. Воздух вокруг него задрожал. — Держите его. Хотя бы несколько секунд.
— Мы держим. — ответила Ханджи, прижав его телекинезом. Рейвен вытянув руки, активировала кинезис-модули.
Леви выдохнул и пустил разряд. Молния сорвалась с его руки, ударила в мокрую тушу и разошлась по ней белыми ветвями. Захаев закричал - и в этот раз это был крик боли, не ярости. Он пошатнулся, сделал шаг в сторону героев, потом ещё один. Вода стекала с него ручьями, пар поднимался от кожи, но он всё равно шёл.
— Он идёт! — предупредила Петра, удерживая остатки потока. — Я не могу держать всё сразу!
— Держи сколько сможешь! — отозвался Леви, не прекращая разряд.
Спустя несколько минут Захаев упал на колени. Дым поднимался от его плеч, кожа пошла трещинами, из которых сочилась тёмная кровь. Он ещё пытался поднять голову, но движения становились всё медленнее. Леви стоял, стиснув зубы, и молния в его руке начала дрожать, распадаться на короткие злые искры.
— Я больше... не могу. — произнёс он с трудом, опуская руку. Голос у него был хриплый, дыхание сбилось. — Ещё немного - и я сам сварюсь изнутри.
Видя это, Ханджи прищурилась, и в её глазах вспыхнул тот самый опасный огонёк, который обычно означал, что сейчас родится идея, от которой у нормальных людей холодеет спина.
— Петра, приготовь воду. — сказала она, улыбаясь улыбкой маньяка-учёного. — Рейвен, Оруо, отрубите ему конечности. Зальём ему внутривенно.
На секунду повисла пауза.
— Внутривенно? — переспросила Петра. — Ты хочешь сказать…
— Именно. — Ханджи ткнула пальцем в сторону монстра. — Если вода усиливает проводимость снаружи, то представьте, что будет, если она окажется внутри. Прямо в кровотоке. Прямо там, где сидит паразит.
— Ты безумна. — сказала Рейвен с уважением. — Думаю мы подружимся.
— Спасибо, я знаю. — с удовольствием отозвалась Ханджи. — Так что, кто-нибудь, отрубите ему конечности. Пожалуйста.
Рейвен и Оруо тут же бросились в атаку. Мутант попытался подняться, опираясь на одну руку, но было поздно. Рейвен атаковала сверху: она оттолкнулась от обломка бетона, взлетела и с разворота отсекла ему руки - сначала одну, потом другую. Оруо прошёл низом, подрубил когтями ноги и отскочил, прежде чем туша завалилась на бок. Конечности шлёпнулись на бетон, дёрнулись и не отросли. Вода, которой были пропитаны раны, шипела и пузырилась, замедляя регенерацию. И на этот раз конечности не отросли. Обрубки остались обрубками, и из них медленно сочилась тёмная кровь.
— Смотри-ка. — выдохнул Оруо, глядя на результат. — Без рук и ног он уже не такой страшный. Кто бы мог подумать.
— Не расслаблялся. — сказала Рейвен. — Ханджи, он твой.
— Держу! — крикнула Ханджи. Девушка с помощью телекинеза подняла тушу. Это далось ей нелегко - она заскрипела зубами, вытянула обе руки, и монстр медленно приподнялся над полом, беспомощно покачиваясь. Оруо и Рейвен также вытянули руки, помогая ей. — Петра, давай! Сейчас!
Петра подбежала ближе, повела руками, и поток воды послушно хлынул к обрубкам. Вода вливалась в открытые раны, заполняла их, стекала по мёртвым мышцам. Захаев задёргался, попытался вырваться, но телекинез держал его крепко.
— Леви, давай. — сказала Ханджи сквозь зубы. Ей явно было тяжело: пот уже выступил на висках, руки дрожали. — Мы долго его не удержим.
Леви вздохнул, поднял руку и снова ударил молнией. На этот раз разряд вошёл в тушу иначе - не разошёлся по поверхности, а словно нырнул внутрь, в воду, в раны, в самую глубину. Монстр вытянулся дугой и завопил так, что бетон под ногами завибрировал. Крик был долгим, рваным, полным боли.
Спустя минуту он перестал двигаться. Леви ещё пару секунд держал разряд, потом разжал пальцы и опустил руку. Молния погасла. Ханджи, Рейвен и Ороу выдохнули и отпустили тушу.
Упав с огромным грохотом на бетон, туша ничего не делала. Пар медленно поднимался от неё, вода стекала в трещины, и в наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание пятерых.
— Он сдох? — спросила Петра, вытирая мокрое лицо тыльной стороной ладони. Она всё ещё держала руки поднятыми, будто не сразу поняла, что вода больше не нужна.
— Вроде бы. — сказала Рейвен, подходя к мутанту. Она остановилась в шаге, наклонилась и ткнула в тушу мечом. Клинок вошёл мягко, без сопротивления. — Фарброс, он умер?
— Я не регистрирую никаких признаков жизни. — ответил ИИ. — Ни пульса, ни дыхания, ни электрической активности в тканях. Но я никогда не видел подобных существ, поэтому не могу сказать наверняка, что он умер. Возможно, это не смерть, а... пауза.
— Пауза. — повторил Леви, и в его голосе не было ни капли энтузиазма. — Отлично. Значит, нам ещё и ждать, пока он решит продолжить.
Ханджи, Оруо и Петра, без сил, сели на пол. Петра прислонилась спиной к обломку бетона и закрыла глаза. Оруо вытянул ноги и уставился в потолок, всё ещё сжимая когти. Ханджи сняла очки, протёрла их о рукав и снова надела, но руки у неё дрожали.
Леви и Рейвен оставались настороже. Леви стоял чуть в стороне, опустив световые клинки, но не выключая их. Рейвен медленно обходила тушу по кругу, готовая в любой момент снова ударить.
— Слава богу, это конец. — с облегчением произнесла Петра и наконец позволила себе опустить руки. Вода, которую она ещё удерживала в воздухе, с тихим плеском растеклась по бетону. — Я думала, он никогда не сдохнет. Или что мы сдохнем первыми. Честно, я уже начала считать, сколько ещё смогу держать эту воду, прежде чем у меня в голове что-нибудь лопнет.
— Ты держалась дольше, чем я ожидал. — сказал Леви, и по его тону это было почти похвалой. — Ещё пара минут, и ты бы сама свалилась.
— Спасибо, капитан. Наверное. — отозвалась Петра, слабо улыбнувшись. — Хотя сейчас я бы предпочла услышать что-то вроде «отдохни, ты сделала достаточно».
— Не хочу портить вам праздник, — вмешалась Рейвен, убирая меч в ножны. Металл щёлкнул, и она повернула голову к остальным, — но мы всё ещё в подземном комплексе Амбреллы, полном сбежавших мутантов. И, судя по тому, что я слышу, наши проблемы не закончились. Поэтому давайте убираться отсюда. Я знаю, где ближайший выход.
— «Судя по тому, что слышишь»? — переспросил Оруо, принюхиваясь. — И что ты слышишь?
— Гул в вентиляции. Он стал чаще. — ответила Рейвен. — Либо система охлаждения сходит с ума, либо по трубам что-то ползёт. И, зная Амбреллу, я бы поставила на второе.
Ветра недовольно переглянулись. Усталость у них была написана на лицах, но никто не собирался спорить.
— Умеешь ты портить настроение, Рейвен. — пробурчал Оруо, поднимаясь на ноги. Он потянулся, и когти на его руках с тихим скрежетом вернулись в прежнее положение. — Я, между прочим, уже почти начал представлять, как мы сидим где-нибудь на поверхности, едим что-нибудь горячее и не думаем о том, что из темноты на нас сейчас кто-нибудь выпрыгнет.
— Ты почти никогда не думаешь о том, что из темноты на нас кто-нибудь выпрыгнет. — заметил Леви. — Это тебя и спасает.
— Или почти убивает. — добавила Петра.
— Вот именно. Баланс. — с невозмутимым видом сказал Оруо.
— Если согласитесь на меня работать, будут вам и праздники. — сказала Рейвен со смешком. Она разобрала шлем, и её лицо снова открылось - бледное, с тонкой сеткой шрамов у виска и усталыми глазами, которые, впрочем, смотрели цепко. — И премии. И, возможно, даже выходные.
— Выходные. — мечтательно повторила Петра. — Это когда можно не бегать от мутантов?
— Именно. — улыбнулась Рейвен и шагнув к Ханджи, протянула ей руку. — Встать сможешь?
— Смогу. — ответила Ханджи и, ухватившись за её ладонь, поднялась с пола. Она покачнулась, но устояла. — Хотя, если честно, мне сейчас больше хочется лечь и не двигаться сутки. Или двое. И чтобы никто не стрелял.
— Боюсь, с этим придётся подождать. — сказала Рейвен. — Сначала лифт на поверхность.
— А по дороге ты расскажешь в подробностях, кто ты такая, что здесь делаешь и почему решила начать войну с Амбреллой. — произнёс Леви, помогая встать Петре. Он не спрашивал. Он ставил условие. — И тогда мы подумаем над тем, чтобы работать с тобой. Не раньше.
Все четверо внимательно смотрели на девушку-киборга. Оруо скрестил руки на груди. Петра старалась дышать ровнее. Ханджи, всё ещё держась за плечо Рейвен, смотрела на неё с любопытством учёного, который слишком устал, чтобы скрывать интерес.
— Люблю честных людей. — сказала Рейвен с искренней улыбкой. — Хорошо. Только предупреждаю: моя история может показаться вам безумной. Особенно та часть, где я объясняю, как я узнала об Амбрелле.
— Мы, чёрт возьми, суперсолдаты. — самоуверенно произнёс Оруо. — Нас уже ничто не удивит.
— Посмотрим. — со смешком сказала Рейвен.
Группа двинулась за ней. Леви шёл последним, не выключая клинки. Ханджи старалась не отставать, то и дело поправляя очки. Петра шла рядом с ней, готовая подхватить, если та снова начнёт шататься. Оруо шёл чуть впереди, у самых плеч Рейвен, и при каждом звуке из темноты поворачивал голову.
— Знаешь. — тихо сказал он, — если твоя история не окажется безумной, я буду разочарован.
— Не волнуйся. — ответила Рейвен, не оборачиваясь. — Безумной она будет точно. Главное, чтобы после неё вы не решили, что со мной лучше не связываться.
— Поздно. — сказал Леви. — Мы уже связались.
— Тогда постарайтесь не пожалеть, капитан.
— Я всегда стараюсь.
Но в этот момент монстр открыл глаза. Никто этого не заметил.
***
Коридор подводного комплекса «Амбреллы» был залит красным светом аварийных ламп. Пол блестел от воды и крови, а где-то в далеке, за несколькими гермодверями, слышались крики тварей, вырвавшихся на свободу. Доктор Джонатан Крейн старался не обращать на это внимания. Он уже давно научился отгораживаться от чужих криков - иначе невозможно было бы работать в этом месте.
«Осталось совсем немного. Ещё пара дверей - и я выберусь из этого ада». думал учёный, крепче сжимая в одной руке кейс с паразитами, а в другой пистолет, снятый с мёртвого охранника. Оружие было тяжёлым и чужим, и Крейн держал его так, словно боялся, что пистолет выстрелит сам. Он старался идти быстро, но аккуратно, чтобы не поскользнуться, и то и дело оглядывался назад, ожидая увидеть в красном полумраке одну из тварей, которых он и его люди выводили здесь. В голове против воли всплывали лица коллег, ещё утром споривших о дозировках и протоколах. Теперь эти лица были либо мертвы, либо искажены до неузнаваемости. Коридор вздрогнул. Где-то глубоко в недрах комплекса сработала система аварийной герметизации, и по стенам прошла короткая дрожь. Крейн замер, прислушался, но кроме далёкого гула и капель ничего не было.
— Только не сейчас. — пробормотал он себе под нос. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть.
Добравшись до последней двери, что вела в отсек подводных лодок, учёный нажал на кнопку. Замок щёлкнул, дверь с шипением поползла в сторону - и Крейн едва не закричал. Его взору открылась картина, от которой обычный человек упал бы в обморок. Десять отвратительных мутантов, сгорбившись над телами, пожирали трупы учёных и охранников. В красном свете их движения казались дёргаными, а звук рвущейся плоти был отчётливее любого крика.
Крейн застыл. Сердце ударило в горло, а пальцы судорожно сжали рукоять пистолета. Он сделал шаг назад, стараясь быть незаметным, но в этот момент комплекс содрогнулся. Пол ушёл из-под ног, и учёный упал, больно ударившись плечом и ещё больше испачкавшись в воде с кровью.
— Твою мать. — сквозь зубы произнёс Крейн, машинально отряхивая кейс. — Только не это. Только не…
Он услышал рык. Сначала один, низкий и хриплый, затем ещё несколько. Подняв взгляд, Крейн понял, что мутанты его увидели. Один из них медленно выпрямился, поворачивая голову в его сторону, и с его челюсти сорвался кусок окровавленной ткани.
— Нет, нет, стойте, — прошептал он, хотя понимал, что это бессмысленно. — Я не еда. Я... я вам не еда.
Он закрыл дверь и уже был готов бежать назад, но, обернувшись, увидел ещё одну группу мутантов, выходящих из бокового коридора. Они двигались медленно, но уверенно, отрезая путь к отступлению.
— Назад! — воскликнул Крейн, выставляя пистолет перед собой. — Я предупреждаю! Назад!
Он сделал два выстрела. Первый попал в плечо ближайшей твари, второй сорвал кусок плоти с шеи другой. Но на третьем нажатии пистолет лишь сухо щёлкнул. Учёный замер, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
— Нет. — выдохнул он. — Нет, нет, нет…
Он не проверил боезапас. В спешке, в панике, в этом проклятом красном свете он просто забыл. Твари приближались. Крейн попятился, прижимая кейс к груди, словно тот мог защитить его от когтей и зубов. Когда монстры были готовы разорвать человека на куски, они неожиданно вспыхнули. Огонь охватил их почти мгновенно, и через секунду на полу остались только обугленные, дёргающиеся тела.
— Эй, док, вижу, я вовремя. — спокойно произнёс Дефстроук, выходя из-за угла. Его руки ещё дымились, а на чёрной броне блестели капли воды и крови. — Ещё бы пара секунд - и от тебя остался бы только кейс. Ну и, может, ботинки.
Крейн облегчённо выдохнул и едва не осел на стену. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы так сжали ручку кейса, что побелели костяшки.
— Слава богу, это ты. — сказал он, стараясь выровнять дыхание. — Я уже думал, что всё. Что меня здесь и сожрут. Эти твари... они были прямо передо мной. Я даже... я даже не успел понять, сколько их было.
— Ты бы не сдох, если бы проверил патроны. — сухо заметил наёмник. — Сколько раз тебе говорили: не бери оружие, если не умеешь им пользоваться? Пистолет - не лабораторный прибор. Его нельзя просто держать в руке и надеяться, что он сам решит твои проблемы.
— Я учёный, а не солдат. — огрызнулся Крейн. — Моя работа - не отстреливать этих тварей, а создавать их. Я не обязан уметь воевать в коридоре, который должен был быть безопасным.
— Ну да. И как, успешно? — Дефстроук кивнул на кейс. — Надеюсь, ты не с пустыми руками собрался валить отсюда? Иначе Совет отправит тебя в лабораторию в качестве материала для эксперимента. Уверен, там найдётся кому оценить твой внутренний мир. Особенно после того, как они узнают, что произошло в нижнем секторе.
Крейн с раздражением посмотрел на него, но всё же похлопал по кейсу.
— Я не первый год работаю на «Амбреллу». — произнёс он. — И не собираюсь умирать в коридоре, как какой-нибудь стажёр. Здесь находится штамп «Немезис-гамма». Полный набор. Думаю, Совет не захочет утилизировать того, кто может продолжить исследования. Без меня этот штамм - просто пробирки в железе.
— Очень на это надеюсь. — сухо сказал Дефстроук. — Потому что если в кейсе окажется не то, что ты обещал, я даже не буду ждать решения Совета. Ты меня понял, док?
— Не окажется. — отрезал Крейн. — Я лично проверял... А «Ветра Разрушения»? — с опаской спросил учёный, покосившись на дверь, за которой снова послышался шум. — Где они?
— Заняты. — коротко ответил наёмник.
— Заняты? — переспросил Крейн. — Что значит «заняты»? Ты их не убил?
— Значит, заняты. — повторил Дефстроук, не повышая голоса. — У них появилась "небольшая" проблема в нижнем секторе. Я решил, оставить их разбираться, а сам пошёл за тобой, так быстро, как только мог. Поверь, это было не так просто, как звучит.
— Быстро? — Крейн нервно усмехнулся. — Ты называешь это «быстро»? Я чуть не стал ужином для этих тварей! Ещё секунда - и от меня осталась бы половина! Ты видел, сколько их там? А сколько за этой дверью? Они даже не бегут. Они просто идут. И жуют. Они жуют людей, Дефстроук!
— Но не стал же. — сказал наёмник. Он подошёл ближе и посмотрел на кейс. — Так что не трать время. Нам ещё до субмарины добираться. И если ты не хочешь проверить, умеют ли твои «питомцы» плавать, советую шевелиться.
Крейн открыл рот, чтобы возразить, но за спиной снова раздался глухой удар в дверь. Потом ещё один. Металл жалобно скрипнул.
— Ладно. — выдохнул учёный, прижимая кейс к груди. — Ладно. Идём.
— Вот и отлично. — Дефстроук развернулся и пошёл вперёд, не оборачиваясь. — Держись за мной. И, док...
— Что?
— В следующий раз, когда возьмёшь пистолет, сначала проверь патроны. Если следующий раз у тебя будет.
Достав меч из-за спины, Дефстроук открыл дверь, за которой уже столпились мутанты. Их было не меньше дюжины. Они стояли так плотно, что казалось, будто комната дышит - влажно, хрипло, с голодным бульканьем в горле. В красном свете их тела блестели, как мокрое мясо, а длинные руки тянулись к двери, словно твари уже чувствовали запах человека. Крейн машинально отступил назад, прижимая кейс к груди.
— Стой здесь. — бросил наёмник. — Я быстро.
— Ты… — начал Крейн, но не успел договорить.
Он успел только моргнуть. Движения наёмника были такими быстрыми, что глаз не успевал за ними. Меч рассекал воздух с коротким свистом, и каждое движение заканчивалось глухим ударом или треском. Первый мутант упал почти сразу, схватившись за шею. Второй попытался прыгнуть сбоку, но Дефстроук шагнул в сторону, развернулся и встретил его клинком. Третьего он сбил с ног ударом ноги, а потом добил, прежде чем тот успел подняться. Ещё один полез на стену, цепляясь когтями за металл, но наёмник поймал его телекинезом и сбросил вниз, прямо на остальных. Комната наполнилась хрипами, хлюпаньем и тяжёлым дыханием, а потом всё стихло.
Дефстроук стоял посреди комнаты, стряхивая кровь с клинка. На его броне остались брызги, но он даже не запыхался. Только плечи поднимались чуть тяжелее обычного.
— Чисто. — сказал он, убирая меч обратно. — Пошли.
— Ты… Ты даже не запыхался. Это было… я не знаю. Быстро. Слишком быстро.
— Я тренируюсь. — коротко ответил наёмник. — В отличие от некоторых.
— Ну да, конечно. — Крейн переступил через чью-то руку и поспешил за ним. Ученый бросил взгляд на тело в белом халате, которое лежало у стены. Он узнал его. Молодой лаборант из третьего сектора. Ещё утром он приносил ему пробы и жаловался, что не выспался.
— Он был моим сотрудником. — тихо сказал Крейн.
— Соболезную. — ответил наёмник без особой теплоты. — Но сейчас он уже ничего не скажет. А нам нужно уходить.
Крейн осторожно дошёл до шлюза, стараясь не смотреть на тела. Пальцы дрожали, когда он набирал специальный код. Он ошибся один раз, выругался, стёр влагу с панели и ввёл комбинацию заново. Дверь открылась с низким гудением. Внутри их встретил холодный металлический запах и тусклый свет. Крейн вдохнул его, как воздух после кошмара.
— Работает. — сказал он.
— Пока работает. — поправил Дефстроук. — Если Стрейндж не сменил протоколы за последние десять минут.
— Не смешно.
— Я и не шучу.
Войдя в субмарину, наёмник занял место пилота, а Крейн - второе кресло. Кабина была тесной, пахло старой смазкой и озоном. Учёный пристегнулся, поставил кейс на колени и обеими руками вцепился в ручку. Нажав несколько кнопок, Дефстроук вывел субмарину в море и повёл её прочь от комплекса. За стеклом проплывали тёмные воды, и только красные огни аварийного освещения ещё некоторое время отражались на металле, медленно удаляясь и растворяясь в черноте.
Крейн откинулся в кресле и шумно выдохнул. Только сейчас он почувствовал, как устал. Руки дрожали, спина болела, а на плече наливался синяк от падения в коридоре.
— Черт. — сказал Крейн, расслабившись в кресле. — Ещё утром я проводил эксперимент над Захаевым, а сейчас удираю с места работы, как вор.
— Вор, который уносит самое дорогое. — заметил Дефстроук, не оборачиваясь. — Разница небольшая. Только вор хотя бы знает, что украл.
— Я знаю, что уношу. — Крейн похлопал по кейсу. — И знаю, сколько это стоит. Это не оправдание, но... это хотя бы причина.
— Это причина, по которой ты ещё дышишь. — сказал наёмник. — Пока.
Крейн поморщился, но промолчал. Некоторое время они ехали в тишине. За стеклом проплывали тёмные силуэты, и только мерное гудение двигателя нарушало покой.
— На твоём месте я бы начал писать отчёт. — сказал Дефстроук, незаметно опустив руку к панели. Пальцы пробежали по нескольким кнопкам, и экран на мгновение мигнул. На нём появилась короткая строка: «DETONATION: 00:10:00». Наёмник так же незаметно убрал руку. — Почему комплекс разрушен, кто виноват, какие образцы потеряны. Совет любит бумаги.
— Бумаги? — Крейн повернулся к нему. — Я потерял лабораторию, людей, почти потерял жизнь. А ты предлагаешь мне писать бумаги?
— Именно. Бумаги спасают лучше брони. Особенно если в них написано, что ты сделал всё возможное.
— А что я сделал?
— Выжил. Для начала.
Крейн горько усмехнулся.
— Ты бы тоже начал писать свой отчёт. — сказал он, прищурившись. — Ты должен был помочь охране вернуть контроль над комплексом. Но вместо этого пропадал непонятно где. Я не видел тебя ни в нижнем секторе, ни у лабораторий. Где ты был, Дефстроук?
— Я выполнял приказы старшего надзирателя. — спокойно ответил наёмник. — Так что все вопросы к нему.
— А он сдох? — спросил Крейн.
Дефстроук кивнул.
— Как удобно. — с горькой усмешкой произнёс учёный. — Человек, который управлял комплексом, умер, оставив нас разгребать за него дерьмо. И теперь крайним окажусь я, да? Ещё бы. Совет спросит, почему «Немезис-гамма» чуть не утонул вместе с комплексом, и им будет плевать, что я едва не стал кормом для собственных творений.
— Ты живой. — напомнил Дефстроук. — И у тебя есть кейс. Пока этого достаточно.
— Достаточно для кого? — Крейн посмотрел на него. — Для тебя? Для Совета?
— Для того, чтобы добраться до берега. — ответил наёмник, не отрывая взгляда от приборов. — А потом можешь задавать вопросы сколько угодно. Если, конечно, тебя выслушают.
Крейн ничего не ответил. Он только крепче прижал кейс к груди и посмотрел в иллюминатор. Где-то там, позади, в тёмной воде оставался комплекс, который через несколько минут должен был исчезнуть в огненной вспышке. И учёный впервые за всё утро подумал, что, возможно, ему всё-таки повезло.
Хотя слово «повезло» в «Амбрелле» всегда означало лишь то, что ты пока ещё не успел стать частью эксперимента.
Тень, ищущая свет. Часть 2.7: Пробуждение Хищника
— Лизетт, есть новости от Рейвен? — спросил капитан Прайс по связи, не отрывая взгляда от работы отряда.
Бойцы быстро и без лишних слов убирали тела наёмников в сторону, освобождая проход к лифту. Кровь уже растеклась по полу неровными тёмными лужами, и кто-то из солдат машинально обходил их, будто это могло что-то изменить. В помещении пахло порохом, кровью и горячей электроникой. Под потолком мигала аварийная лампа, заливая коридор красными всполохами, а где-то за стеной глухо гудел кабель, будто секретный лифт ждал, когда же кто-нибудь снова нажмёт кнопку.
— Этот уже десятый. — пробормотал Соуп, подхватывая наёмника под руки. — Такое чувство, что их набирали по объявлению.
— По объявлению не выдают такие винтовки. — отозвался Олег, помогая оттащить тело к стене. — Просто у них был один поставщик. И, судя по всему, очень плохой инструктор.
— Инструктор тут ни при чём. — сказал Гоуст, не поворачивая головы. — Они просто не ожидали, что мы войдём с этой стороны.
Европейско-русский отряд находился здесь уже около часа. Соуп, Олег и Гоуст стояли у входа, контролируя коридор. Жанна и Артём держали лифт на прицеле, не позволяя себе расслабиться ни на секунду. Москвин и Ульман заканчивали устанавливать мины - аккуратно, быстро и с тем мрачным спокойствием, которое появляется у людей, слишком часто работающих с взрывчаткой.
— Мины установлены. — доложил Москвин, поднимаясь с колена. — Два направленных заряда у лифта и один у сервисного прохода. Если кто-то решит войти без приглашения, встретим.
— Только не подорвите нас раньше времени. — сказал Артём, не отводя прицела от дверей лифта.
— Не волнуйся. — ответил Ульман, проверяя детонатор. — Мы всегда сначала предупреждаем. Потом взрываем.
— Это должно меня успокоить? — спросил Артём.
— Нет. Но это правда. — пожал плечами Ульман.
В наушнике зашипело, и голос Лизетт прозвучал чуть тише обычного: — Нет, сэр. Никаких новостей. С тех пор как линчевательница спустилась в комплекс, от неё не было ни единого сообщения. Ни сигнала, ни короткого выхода в эфир. Тишина.
— Совсем ничего? — уточнил Прайс, хотя уже знал ответ.
— Совсем, сэр. Мы держим её канал открытым, но там только шум. — Лизетт помолчала. — Последняя телеметрия - отметка на минус третьем уровне. Дальше мёртвая зона. Либо комплекс глушит, либо... — Она не закончила.
— Либо? — закончил за неё Прайс. — Продолжай.
— Либо она сама отключила передачу. — сказала Лизетт. — Но я в это не верю.
— Мне это не нравится. — вмешалась Даша. — Я имею в виду, неужели захват и эвакуация Стрейнджа и Захаева могут занимать столько времени? Даже если там всё пошло не по плану, она бы нашла способ дать знать. Хотя бы одним щелчком.
— Она могла столкнуться с непредвиденными обстоятельствами. — спокойно сказала Аня. — Возможно, те мутанты, о которых она говорила, оказались сильнее. Или их больше, чем она предполагала.
— Или она просто не хочет, чтобы мы услышали, как она ругается. — сухо заметил Соуп, проверяя винтовку. — С Рейвен станется.
— Рейвен не из тех, кто молчит без причины. — сказал Гоуст, не поворачивая головы. — Если она молчит, значит, либо не может говорить, либо не хочет, чтобы её услышали.
— Вот это меня и беспокоит. — признался Прайс. — Лизетт, что по камерам? Хоть что-нибудь?
— Ничего, сэр. После минус третьего уровня изображение пропало. Только статика и редкие помехи. Мы уже пробовали переключиться на резервные каналы - то же самое.
— А если дать активный пинг? — предложила Даша. — Один короткий. Она поймёт, что мы её ищем.
— Активный пинг - это как фонарик в темноте. — сказала Аня. — И не только она его увидит.
— Аня права. — согласился Артём. — Если она скрывается, мы можем выдать её. Или самих себя.
— Но если она ранена? — тихо спросила Даша. — Если она не может выйти на связь?
— Тогда у нас будет десять минут, чтобы это выяснить. — ответил Прайс. — Дальше действуем по резервному плану. Лизетт, держи канал. Если услышишь хоть щелчок, хоть дыхание - сразу мне.
— Поняла, сэр.
— Капитан, — подал голос Олег, — если через десять минут тишина, мы спускаемся?
— Спускаемся. — подтвердил Прайс. — Но если лифт поедет не туда, взрываем шахту и отрезаем.
— А если Рейвен будет внутри? — спросил Артём.
— Тогда у нас будет примерно полторы секунды, чтобы понять, что это она. — сказал Прайс. — Поэтому не спешим. Сначала стук. Потом связь. Потом уже оружие.
— Поняли, сэр. — ответила Жанна.
— И ещё. — добавил Прайс. — Если увидите мутантов, не геройствуйте.
— Принято.— сказал Соуп. — Хотя насчёт «не геройствуйте» - это ты Гоусту скажи.
— Я слышал. — ровно отозвался Гоуст. — И я не геройствую. Я просто не люблю, когда меня за спиной называют героем.
Прайс переключил канал.
— Гас, приём. Ответь, как слышно.
Ответ пришёл не сразу. Сначала в динамике раздались выстрелы - короткие, злые очереди, будто кто-то бил по металлу с близкого расстояния. Затем короткая ругань, тяжёлый удар, будто кто-то сбросил металлический ящик на бетон, и наконец - хриплое дыхание.
— Слышу вас, сэр. — отозвался Гас сквозь шум. Голос у него был ровный, но по нему было слышно, что человек только что бежал. — Я в ангаре Найтмеров. Тут полная жопа.
— А поподробней? — спросил Москвин. — Что значит «полная жопа»? Насколько полная? Нам нужны детали, Гас, а не эпитеты.
— Ну, сэр, если по порядку... — Гас выдохнул. — Сначала сюда пришли наёмники, чтобы забрать технику для эвакуации. Человек двадцать, может больше. Потом с другой стороны ворвались заключённые. Ну а потом кто-то из них решил, что ангар - отличное место для перестрелки. И... секунду.
Связь оборвалась. Через мгновение раздался мощный взрыв и в эфире наступила тишина. Прайс уже открыл рот, чтобы отдать приказ, но Гас снова вышел на связь.
— Так. Теперь всё чисто. — сообщил он с наигранным спокойствием, будто только что задул свечи на торте, а не рванул что-то в замкнутом помещении. — Почти. В смысле, живых врагов нет. Мёртвых - предостаточно, но они уже не возражают.
— Ты цел? — коротко спросил Прайс.
— Относительно, сэр. Пара царапин, немного контузии и стойкое желание больше никогда не заходить в ангары. Но в целом - цел. Могу работать.
— Что там с Найтмерами? — спросил Гоуст, подключившись к разговору.
— Минуту. — сказал Гас.
Послышались звуки нажатия клавиш, шорох, потом тихое гудение запускаемой диагностики - ровное, механическое, почти успокаивающее на фоне того, что только что происходило в ангаре.
— Есть хорошая новость и плохая. — сказал наконец Гас. — С какой начать?
— Давай с хорошей. — предложил Соуп. — Плохие новости мы обычно и так находим. Иногда даже раньше, чем они нас.
— Хорошая новость: мехи полностью заправлены, вооружены и оснащены блоком полёта. Буквально вчера они проходили техосмотр, и ремонтная бригада не выявила никаких дефектов. Ни трещин в броне, ни проблем с сервоприводами. Даже, чтоб меня черти взяли, система охлаждения работает.
— Звучит слишком хорошо. — сказала Жанна с прищуром, не отводя взгляда от лифта. — А какая плохая?
Гас выдержал театральную паузу.
— Их всего десять. А нас двенадцать. Плюс Захаев, Стрейндж и Рейвен. Так что кому-то придётся потесниться. Или ехать на броне, как турист.
Все невольно поморщились. Москвин медленно выдохнул и потёр переносицу.
— Десять мехов на весь отряд. — повторил он. — Отлично. Просто отлично. Я так понимаю, варианта «найти ещё» у нас нет?
— Ангар забит трупами, сэр. — отозвался Гас. — Ещё пара часов, и тут будет не эвакуация, а санитарная обработка. Так что чем быстрее мы уберёмся, тем лучше. Эй, Лизетт, хочешь со мной прокатиться? Обещаю, без резких поворотов. Почти.
— Только в твоих снах, Гас. — усмехнулась Лизетт. — И там, пожалуйста, без турбулентности. Я предпочитаю твёрдую землю под ногами и людей, которые не взрывают ангары, стоя в них.
— Это был не я. — с достоинством ответил Гас. — Это был какой-то заключённый с очень плохим чувством дистанции. Я же предлагаю место в лучшей машине ангара. Чистой, проверенной, с полностью заряженным блоком полёта.
— Ты предлагаешь место в машине, которая только что стояла посреди перестрелки. — уточнила Даша. — Я бы сначала проверила, не застряла ли в кресле чужая граната.
— Проверил. — отозвался Гас. — Гранат нет. Только немного крови на панели. Но она не моя, так что не считается.
— По-твоему, это успокаивает? — спросила Аня.
— По-моему, это честно. — сказал Гас. — Я вам ничего не приукрашиваю. Хотите - приукрашу. В ангаре уютно, пахнет машинным маслом, и отсюда открывается прекрасный вид на то, как всё горит.
— Так, всё. — оборвал его Москвин. — Хватит торговаться. Лизетт, Даша, Аня - идите к Гасу. Помогите ему подготовить Найтмеры. Проверьте вооружение, системы связи и блоки полёта. Если хоть один мех вырубится на середине пути, я хочу знать об этом до того, как мы окажемся в воздухе.
— Есть. — ответили женщины почти одновременно.
— Остальные держат периметр. — добавил Москвин. — И внимательно смотрим за лифтом. Если оттуда кто-то выйдет без нашего сигнала - сразу огонь. Без вопросов.
— Поняли. — ответил Артём, крепче перехватывая оружие. — А если это будет Рейвен?
— Тогда вы успеете узнать её раньше, чем нажмёте на курок. — сказал Прайс. — Она не выйдет молча. Она слишком любит эпатаж. Лизетт, — уже тише сказал он, — как только подготовите мехов, сразу доложи. И если Рейвен выйдет на связь - любой канал, любой шёпот - я хочу это слышать. Даже если это будет просто кашель.
— Будет сделано, сэр.
Канал щёлкнул, и на несколько секунд в эфире осталась только ровная тишина - та самая, которая на войне всегда означает либо передышку, либо начало чего-то худшего.
— Спасибо большое, что решили отправить ко мне трёх красавиц. — со смешком сказал Гас по связи. — Я, конечно, не жаловался на компанию, но с тремя сразу - это уже похоже на повышение. Правда, если одна из них будет проверять предохранители, вторая - ворчать, а третья - командовать, то я, пожалуй, даже за.
— Не обольщайся, Гас. — ответила Лизетт, и в её голосе слышалась усмешка. — Мы идём не ради твоей компании, а ради Найтмеров. И если хоть один из них окажется неисправен, ты будешь чинить его лично. Под нашим присмотром.
— Вот это я и называю настоящей мотивацией. — отозвался Гас. — Ладно, дамы, только осторожно: тут местами ещё пахнет жареным. И это, к сожалению, не про еду.
— Внимание, лифт. — прервал всех Артём.
Все мгновенно замолчали. Из шахты донёсся низкий гул, затем металлический лязг, и кабина начала подниматься. Звук был ровным, тяжёлым, будто наверх поднималось что-то большое и не очень доброе. Тросы скрипели, где-то в глубине шахты эхом отдавался скрежет, и казалось, что лифт везёт на себе груз, который лучше бы никогда не видеть.
— Занять позиции. — приказал Прайс.
Солдаты тут же растворились в укрытиях. Соуп опустился на одно колено за бетонной колонной, Гоуст занял угол у стены, Олег прижался к контейнеру сбоку. Жанна и Артём взяли лифт под перекрёстный огонь. Ульман и Москвин остались чуть позади, контролируя коридор и готовые в любой момент сменить сектор. Никто не говорил. Только дыхание, скрип тросов и далёкий вой сирены где-то на другом уровне тюрьмы.
— Лизетт, это… — начал Прайс, но договорить не успел.
— Хей, ребята, вы там ещё не умерли от скуки? — раздался в эфире насмешливый голос Рейвен. — А то я поднимаюсь. Не хочу выйти на площадку и обнаружить, что вы уже разошлись по домам.
— Почему так долго? — сурово спросил Москвин. — Ты говорила, что это не займёт много времени. Мы ждём здесь уже час. Час, Рейвен. У нас на счету каждая минута, а ты решила устроить себе экскурсию по комплекс?
— Прошу прощения, что заставила вас ждать. — произнесла линчевательница без капли сочувствия. — Но у меня возникли… некоторые сложности. Если вы переживаете, то не надо. Я их решила. Правда, посредством массовой резни, но это так, к слову. Не хочу утомлять вас деталями. Берегите нервы, они вам ещё пригодятся.
— Массовой резни? — переспросил Артём, не отрывая взгляда от лифта. — Ты не могла просто сказать: «задержалась, потому что было много работы»?
— Могла. — согласилась Рейвен. — Но тогда вы бы решили, что я просто застряла в пробке. А так у вас есть примерное представление о том, что здесь происходило. Кстати, вы бы видели лицо одного из охранников, когда он понял, что его план с засадой не сработал. Жаль, вы не видели. Впрочем, может, и к лучшему.
— Что с Захаевым и Стрейнджем? — спросил Прайс, игнорируя её слова. Его голос оставался ровным, но в нём уже появилась та холодная твёрдость, которая обычно предшествовала очень неприятному разговору. — Это единственное, что нас сейчас интересует.
В эфире повисла короткая пауза. Гул лифта стал громче.
— Мертвы. — сухо ответила Рейвен.
Это слово стало бомбой. По сути, их миссия полностью провалилась. Всё, ради чего отряд шёл в эту тюрьму, всё, что они планировали и просчитывали, рухнуло в одну секунду. Две живые цели, ради которых они рисковали, теперь превратились в два трупа где-то внизу, и от этого факта нельзя было отмахнуться.
— ЧТО?! — воскликнули все почти одновременно.
Артём выругался сквозь зубы, длинно и зло, Жанна крепче сжала оружие, Олег медленно выдохнул, будто пытаясь удержать себя в руках, Ульман ударил кулаком о стену - глухо, сильно, так что с потолка посыпалась пыль. Москвин тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. Европейцы отреагировали тише: Соуп прикрыл глаза, а Гоуст сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки.
— И как это… произошло? — спросил Прайс, стараясь говорить спокойно. В этот момент он действительно хотел пристрелить линчевательницу. Или, по крайней мере, отправить за решётку. Но сначала нужно было понять, что именно они получили вместо двух живых целей. — Ты можешь хотя бы объяснить, что пошло не так?
— Слишком долго рассказывать. — ответила Рейвен, уклоняясь от ответа. — Скажем так: обстоятельства сложились не в их пользу. Но не волнуйтесь. Я смогла скачать весь архив комплекса. Там много интересного. Думаю, вам будет особенно интересно узнать, что Стрейндж ждал вас. Причём ждал не просто так, а с распростёртыми объятиями.
— Мы это уже поняли. — сказал Ульман, закатив глаза. — Этот ублюдок приготовил засаду. И если бы не тот взрыв, мы бы сейчас не разговаривали. Так что новости у тебя, конечно, свежие, но не оригинальные.
— А вы в курсе, кто рассказал ему про вас? — ехидно поинтересовалась Рейвен. — Судя по вашему молчанию - нет. А сдал вас некий генерал Шепард.
На несколько секунд в эфире стало тихо. Соуп и Гоуст мрачно переглянулись. Прайс медленно прикрыл глаза, будто надеялся, что услышанное окажется ошибкой. Но имя уже прозвучало, и отменить его было нельзя. Оно повисло в воздухе, как дым, и каждый из присутствующих по-своему осознавал, что это значит.
— Ваш знакомый? — тихо поинтересовался Олег, переводя взгляд с одного на другого.
— Один из начальников УСО. — ответил Гоуст сухим тоном. — И, судя по всему, не тот, кем мы его считали.
— Шепард. — повторил Прайс, открывая глаза. — Ты хочешь сказать, что генерал Шепард, человек, который отправлял нас на десятки операций, сдал нас Стрейнджу? Ты понимаешь, насколько это серьёзное обвинение?
— Я понимаю, насколько это неприятное обвинение. — поправила Рейвен. — Но я не стала бы тратить ваше время на пустые слова. У меня есть переписка. Даты, подписи, коды. Всё, что нужно, чтобы вы сами убедились.
— А с чего нам тебе верить? — спросил Прайс. — Ты линчевательница. Ты действуешь вне закона. Ты влезла в этот комплекс без санкции и, судя по всему, без особых моральных ограничений. Почему мы должны принимать твои слова на веру?
— Да, Стрейндж, как оказалось, продажный мудак, и мы пришли проверить это. — продолжил Соуп. — Но ты пришла сюда явно не за этим. Так что не надо изображать из себя спасителя с архивом в кармане. Мы тебе не обязаны верить только потому, что ты, вместо нас, спустилась вниз.
— Хотите верьте, хотите нет. — отозвалась Рейвен. — Мне плевать. Можете сами проверить, если у вас остались хоть какие-то рабочие каналы. А сейчас мы поднимемся и поговорим. Надеюсь, вы не начнёте стрелять раньше, чем увидите моё лицо.
— Мы? — спросил Артём с подозрением. — Кто это «мы»? Ты сказала «мы поднимемся». Ты там одна или с кем-то?
Но Рейвен уже отключила связь. В эфире остался только короткий щелчок и ровный гул лифта.
— Сэр? — спросила Жанна, не отрывая прицела от дверей. — Что нам делать?
Прайс и Москвин мрачно переглянулись. В их взглядах не было сомнения - только холодный расчёт и готовность к худшему.
— Занять позицию. — приказал Прайс. — Если эта сука или её товарищи что-то выкинут - стрелять на поражение. Без предупреждения. Но до тех пор держим пальцы на предохранителях.
— И смотрите внимательно. — добавил Москвин. — Она сказала «мы». Значит, там может быть кто угодно. Бывшие заключённые, кто-то из людей Стрейнджа. Или что похуже.
Бойцы молча взяли лифт на прицел. Гул становился всё громче, стрелка над дверями медленно ползла вверх. В помещении повисла тяжёлая тишина, в которой было слышно только дыхание и тихое гудение оружия.
Спустя несколько минут лифт прибыл. Кабина остановилась с тяжёлым металлическим лязгом, и в комнате стало тихо настолько, что стало слышно, как где-то в глубине комплекса гудит вентиляция, перегоняя спёртый воздух по старым трубам. Стволы были направлены на двери, пальцы лежали на спусковых крючках. Никто не расслаблялся. Даже дыхание словно стало тише - так, будто каждый боец боялся, что один неосторожный вдох спровоцирует то, что скрывалось за стальными створками.
Створки разошлись с шипением.
Отряд увидел пятерых. Четверо из них были одеты в грязную, потрёпанную форму наёмников «Тайгер» - с сорванными нашивками, пятнами сажи и чем-то тёмным, что никто не хотел рассматривать слишком внимательно. Пятая фигура стояла чуть в стороне, в футуристичной броне, с мечом на поясе. Они держались так, будто это был не захваченный комплекс с трупами внизу, а обычный выход из метро в час пик.
Первым в глаза бросался невысокий парень с короткими чёрными волосами и жёлтыми глазами. Он расслабленно облокотился о стенку кабины, будто находился не в захваченной тюрьме, а в вагоне метро после долгой смены. На поясе у него висели два световых меча. Скучающий взгляд скользнул по направленным на него стволам без всякого интереса - скорее с лёгким раздражением, как у человека, которого в очередной раз отвлекли от важных мыслей. Рассматривая его, Прайсу показалось, что он видел его раньше.
Рядом стояла девушка с тёмными волосами, собранными в хвост, и очками на глазах. За спиной у неё висел электропосох. На лице застыла странная улыбка - слишком спокойная для человека, который только что поднялся из самого сердца вражеского комплекса. Глаза за стёклами очков смотрели с пугающим вниманием, будто изучали каждого бойца под микроскопом и уже успели составить предварительный список вопросов.
Третья была милой на вид девушкой с короткими рыжими волосами. Она выглядела так, будто всё происходящее вызывало у неё искреннее недоумение. На поясе висели два бластера, а руки она держала чуть приподнятыми, словно не была до конца уверена, стоит ли тянуться к оружию.
Четвёртым был блондин с вызывающей улыбкой и цепким взглядом. Он стоял, засунув руки в карманы, и с явным удовольствием разглядывал бойцов, будто оценивал, кто из них первым сдастся под его взглядом.
Пятая фигура в броне сделала шаг вперёд.
— Я же говорила, что они нас встретят с цветами и конфетами. — со смешком произнесла Рейвен, глядя прямо на стволы. — Ну, может, не с цветами. Но внимание же есть. Считайте, что это почти комплимент.
— Рейвен. — начал Прайс, не опуская оружия. Он смотрел на неё, затем перевёл взгляд на остальных, и в его глазах не было ни капли доверия. — Кто это?
— Мои новые друзья. — ответила линчевательница и, не обращая внимания на направленные стволы, обняла за плечи двух девушек. — Но пускай они сами представятся. Не хочу лишать их удовольствия. И не смотри на меня так, Прайс. Я не привела сюда очередную армию. Пока что.
— Пока что? — переспросил Гоуст.
— Ты всегда выбираешь самые обнадёживающие слова, Рейвен. — сухо добавил Соуп. — Просто праздник какой-то.
Парень с двумя мечами вышел из лифта первым. Он двигался спокойно, без резких движений, но в этой спокойности было что-то такое, от чего Соуп машинально сместил прицел ему на грудь. Незнакомец посмотрел на Прайса. А потом неожиданно для всех отдал честь - коротко и чётко, как человек, который делал это тысячи раз.
— Леви Аккерман, позывной "Хамсин", капитан отряда «Ветра Разрушения». — представился он. Голос у него был ровный, без лишних эмоций. Услышав его фамилию, Прайс прищурился. Он указал на остальных. — Мой зам - Ханджи Зое. Позывной "Мистраль".
— Привет-привет. — сказала она с явным любопытством. — Не обижайтесь, но у вас тут очень интересная система вентиляции. И очень плохая планировка обороны. Если бы мы захотели, мы бы могли выйти с другой стороны и никто бы даже не заметил. Но мы решили, что лучше сначала познакомиться.
— Это ты сейчас хвастаешься или жалуешься? — спросил Артём, недоверчиво прищурившись.
— Скорее делюсь наблюдениями. — ответила Ханджи. — Я всегда делюсь наблюдениями. Это помогает избегать недопонимания. И, кстати, у вас там за спиной очень неудачно расположен ящик с боеприпасами. Если бы началась перестрелка, он бы рванул первым.
Москвин медленно обернулся, посмотрел на ящик и выругался себе под нос. Олег, не меняя выражения лица, сделал шаг в сторону.
— Петра Рал. Позывной "Самум". — продолжил Леви.
Рыжеволосая смущённо кивнула и опустила взгляд.
— Оруо Бозард. Позывной "Трамонтана".
— Йоу. — сказал блондин с ухмылкой. — Как жизнь?
— Ты бы лучше молчал, Оруо. — тихо сказала Петра.
Европейцы смотрели на них с удивлением. Русские - с недоумением. Москвин первым нарушил молчание.
— Кто это? — спросил он, глядя то на Прайса, то на Гоуста. — И почему они так спокойно выходят из лифта, когда на них смотрят пушки? У нас тут, вообще-то, не день открытых дверей.
Жанна ничего не сказала. Она услышала имя Петра - и внимательно посмотрела на рыжеволосую девушку. Что-то в чертах лица, в манере держаться показалось ей знакомым. Она вспомнила описание, которое слышала от Лизетт. Та девушка. Та самая, которую Лизетт искала. Жанна нахмурилась, но промолчала. Сейчас было не время. Но она мысленно поставила себе заметку: после того как они выберутся из этой дыры, этот разговор состоится. И он будет непростым.
— Спецотряд «Ветра Разрушения». — ответил Гоуст. — Год назад пропал без вести. Считался погибшим. Все четверо.
— Как вы здесь очутились? — спросил Соуп.
— Это долгая история. — сказал Леви спокойным тоном. — Но могу вас заверить: мы оказались здесь не по своей воле.
— «Не по своей воле» - это очень удобная формулировка. — заметил Прайс. — В эту тюрьму не попадают случайно. Так что давайте конкретнее. Кто вас задержал? Зачем? И почему вы поднялись на лифте вместе с линчевательницей?
Леви посмотрел на него без раздражения, но и без особого почтения.
— Нас взяли в плен во время операции, которая с самого начала была подставой. — сказал он. — Держали внизу, ставили эксперименты. Кормили ровно столько, чтобы мы не сдохли. Когда произошёл взрыв, охрана запаниковала и мы смогли сбежать.
— И что же с вами там делали? — спросил Ульман, переводя взгляд с одного на другого. — В этой тюрьме. В этом комплексе. Что они хотели от вас получить?
Леви ничего не ответил сразу. Он поднял руку - и по её поверхности начали бегать молнии. Тонкие, яркие, они змеились между пальцами и по предплечью, освещая лицо холодным голубым светом. В воздухе запахло озоном, как перед грозой. Оруо поднял руку, и его кожа покрылась чёрной бронёй, будто по ней расползлась живая сталь - медленно, с тихим скрежетом, обволакивая пальцы и запястье. Петра, чуть помедлив, вытянула ладонь - и в воздухе над её рукой начал формироваться шар из крови, собранной с пола. Тёмно-красный, почти чёрный, он пульсировал, как живой. Ханджи, не переставая улыбаться, подняла руку, и та распалась на небольшой рой мух, который тут же собрался обратно - с жужжанием, которое в тишине комнаты прозвучало особенно громко.
Наступила напряжённая тишина.
Русские смотрели на это с открытыми ртами. Артём тихо выругался - длинно и замысловато, так, что даже Олег покосился на него. Олег медленно перевёл взгляд с молний на чёрную броню и обратно, и его лицо стало ещё более каменным, чем обычно. Москвин сжал челюсти так, что на скулах выступили желваки, и машинально сделал шаг назад, хотя до этого стоял как вкопанный. Ульман отступил на полшага назад, будто его ноги сами решили увеличить дистанцию, и его палец на спусковом крючке дрогнул. Жанна крепче взяла оружие, но не отвела прицел - её глаза сузились, и она что-то быстро прошептала себе под нос, словно молитву или проклятие.
Европейцы отреагировали не лучше. Соуп тихо произнёс что-то себе под нос - судя по интонации, это было нечто среднее между «чёрт возьми» и «какого дьявола». Гоуст не шевельнулся, но его взгляд стал тяжёлым и цепким, как у хищника, который оценивает, кто перед ним - добыча или соперник. Прайс медленно опустил ствол на несколько сантиметров - не потому, что успокоился, а потому, что понял: если эти четверо захотят начать бой, расстояние уже не будет иметь большого значения.
— Значит, вы стали мутантами. — тихо сказал Гоуст. — Вот так просто? Они сделали из вас оружие?
— Скажем так. — ответил Леви, и молнии на его руке погасли. — Мы были материалом. Но материалом, который научился давать сдачи. И который запомнил лица тех, кто с нами это сделал.
— И вскоре мы найдём их. — сказала Ханджи, и её улыбка стала чуть более хищной.
— Мне нужно знать, на чьей вы стороне. — отрезал Прайс. — И что вы собираетесь делать дальше. Потому что я не привык работать с людьми, которые могут испепелить мой отряд молнией.
— На своей. — ответил Леви. — Но сейчас, полагаю, наши стороны совпадают. По крайней мере, до тех пор, пока отсюда не выберемся. А что будет потом - зависит от того, что мы найдём в этом архиве. И от того, кто стоит за всем этим.
— И кто же стоит? — спросил Соуп. — Вы знаете?
Леви помолчал. Он посмотрел на Рейвен, потом снова на Прайса.
— Мы знаем, что они называют это «Проект Возвышение». — сказал он. — И знаем, что за ним стоит не только Амбрелла. Там были люди в форме, которых мы раньше не видели. И ещё - они говорили о «Черном Солнце». Я не знаю, что это значит. Но, судя по тому, что мы видели, это не просто эксперименты над одиночками.
Рейвен отошла от девушек и подняла руки, показывая, что не собирается хвататься за меч.
— Ну что, теперь мы друзья? — спросила она с усмешкой. — И, кстати, Прайс, можешь опустить оружие. Если бы мы хотели вас убить, мы бы уже это сделали. Правда, Леви?
— Не говори за меня. — холодно сказал Леви. — Я ещё не решил, кто здесь кто. И, честно говоря, я не привык доверять людям, которые наставляют на меня пушки, а потом просят расслабиться.
— Взаимно. — ответил Прайс. — Так что предлагаю считать это профессиональной вежливостью. Вы не делаете резких движений, мы не делаем резких движений. И все остаются живыми.
— Справедливо. — кивнул Леви. — Но учтите: если кто-то из ваших бойцов дёрнется, я не буду спрашивать, случайно это вышло или нет.
— Договорились. — сказал Прайс. — Гоуст, Соуп - оружие вниз, но не убираем. Ульман, Артём, Николай - то же самое. Жанна, ты держишь сектор. Если что-то пойдёт не так - стреляй первой.
Жанна молча кивнула. Её взгляд всё ещё был прикован к Петре, и она не собиралась его отводить.
В комнате снова повисла тишина. Стволы всё ещё смотрели на гостей, но напряжение стало другим - теперь это было не ожидание боя, а ожидание ответа. Воздух стал густым, как перед грозой, и даже вентиляция, казалось, стала гудеть тише. А потом шлем Рейвен с тихим щелчком разобрался - пластины разошлись, словно чешуя, и все увидели молодую девушку с длинными белыми волосами и красными глазами. Без брони она казалась почти хрупкой. Почти.
— И раз уж такое дело, думаю, мне нужно представиться. — сказала она. — Моё имя Виктория Кингсли.
Наступила напряжённая тишина. Русские с открытыми ртами смотрели на неё, а европейцы - с шоком. Кто-то тихо выругался. Кто-то сделал шаг назад - то ли от неожиданности, то ли от инстинкта. Прайс первым отреагировал - его пистолет снова взметнулся вверх, и он взял её на прицел. Остальные, кроме «Ветров», последовали его примеру. Стволы смотрели на Викторию со всех сторон, но она только хмыкнула. Даже не дёрнулась. Её лицо оставалось спокойным, будто она ждала этого и давно перестала удивляться человеческим реакциям.
— Назови хоть одну причину, почему мы не должны вышибить тебе мозги. — спросил Прайс. Голос у него был низкий, сдавленный от гнева. — Одну. И желательно убедительную.
Виктория перевела взгляд на Прайса. На её губах появилась мягкая улыбка - не насмешливая, не злая, а скорее усталая. Так улыбаются люди, которые слишком долго несли на себе груз, о котором никто не знает.
— Ну начнём с того, что ваше оружие не сможет даже поцарапать меня. — сказала она, загибая пальцы. — Я полноценный боевой киборг-убийца, и пули для меня не страшны. Можете проверить, но, честно говоря, мне бы не хотелось тратить время на то, чтобы вы убедились в очевидном. Во-вторых, если бы я хотела, вы бы все были уже давно мертвы. С убийством, как вы прекрасно знаете, у меня нет никаких проблем. А в-третьих… — она выдержала паузу и посмотрела Прайсу прямо в глаза. — Я хочу поговорить с вами.
— Поговорить? — переспросил Москвин, не веря ей. Он даже подался вперёд, будто надеялся услышать в её словах насмешку. Его лицо было напряжённым, а в голосе звучало что-то среднее между злостью и усталостью. — Ты нас за идиотов не считай! Мы все знаем, что ты сделала с Британией. Беженцы оттуда рассказывали такие истории о твоей жестокости, что у многих кошмары до сих пор. И ты хочешь, чтобы мы просто сели и выслушали тебя?
— О, неужели вы действительно верите россказням богатеев, что бросили своих подданных, когда мои войска только подступали к городам? — спросила Виктория, наклонив голову. Её глазные импланты слабо блеснули. — И как, позвольте узнать, они узнали, что я делаю с пленными? Кто вам рассказал? Принцесса Мерибэлл? А вы уверены, что она не рассказала свои влажные фантазии? Вы же знаете, как она «любит» повстанцев и тех, кто выступает против Британии. Её фантазии о казнях могут потягаться с моими самыми мрачными решениями.
Русские переглянулись. Они не понаслышке знали о жестокости «кровавой Мери». Слишком много историй ходило о том, что происходило в застенках её личного корабля "Грандберри". Слишком много шёпотов, слишком много сбежавших, которые говорили одно и то же. Но Прайс ей не верил. Он не мог ей верить. Слишком многое стояло на кону.
— Ты нам зубы не заговаривай. — сказал он, не опуская пистолет. — Твои войска состоят из киборгов, в которых ты превратила пленных солдат. Это факт. Люди видели. Ты не можешь это отрицать.
— Ты говоришь о тех самых солдатах, что творили что хотели в оккупированных Британией странах? — спросила Виктория, скрестив руки на груди. Её глазные импланты начали краснеть от злости - медленно, будто уголёк внутри разгорался. — О преступлениях, о которых рассказывали европейские СМИ, но Британии было плевать? О тех, кого начальство прикрывало, потому что «свои»? Знаете, сколько мне пришлось услышать историй от местных жителей? Что эти уроды делали с ними? С женщинами, с детьми, со стариками? А начальство закрывало на это глаза, ведь местные - это недочеловеки. Плевать, сколько их изнасиловали или убили. Ведь они не британцы, а грязь, которой Британия «великодушно» позволила жить дальше. Ты про этих солдат? Про тех, кто после всего этого надел форму и пошёл защищать «цивилизацию»?
Соуп произнёс: — Это не отменяет того, что ты сделала.
— Я и не говорю, что отменяет. — ответила Виктория. — Я говорю, что вы слышите только одну сторону. Ту, которую вам удобно слышать. Ту, которую рассказывают те, кто хочет, чтобы я осталась монстром. И, честно говоря, я не удивлена. Монстр удобен. С монстром не нужно разговаривать. Монстра можно ненавидеть, не задавая лишних вопросов. С монстром можно делать всё, что угодно, и совесть не будет мучить.
В тишине все неуверенно переглянулись. Кто-то из русских отвёл взгляд - Ульман сжал челюсти, Олег медленно покачал головой, будто отгоняя непрошеные мысли. Артём тихо выругался, но уже без прежней уверенности. Жанна опустила оружие на несколько сантиметров, но всё ещё держала его наготове.
— Послушайте. — продолжила она, и в её голосе впервые появилось что-то похожее на усталость. — Я не требую, чтобы вы полюбили меня и мы стали друзьями. Я не героиня и не ангел. Я делала вещи, за которые мне нечего сказать в своё оправдание. Но я просто хочу, чтобы вы меня выслушали. Поверьте, я не собираюсь вам лгать или убеждать в своей правоте. Можете не верить моим словам, но хотя бы выслушайте их. Это всё, о чём я прошу
Европейцы и русские обменялись взглядами. Прайс не опускал оружие, но его палец уже не лежал на спусковом крючке так уверенно - он подрагивал, будто разрываясь между привычкой и сомнением. Гоуст стоял неподвижно, как статуя, и только его глаза перебегали с Виктории на Леви и обратно. Москвин хмурился, будто решал в уме сложную задачу, к которой не было ни условий, ни ответа.
— А вы что молчите? — спросил Соуп, поворачиваясь к «Ветрам Разрушения». — Вы же с ней сюда поднялись. Вы её знаете. Или думаете, что знаете.
Леви не ответил сразу. Он смотрел на Викторию так, будто видел её впервые - не линчевательницу, не киборга, не символ, а просто человека. Петра прикрыла глаза, и на её лице промелькнула тень - воспоминание, которое она не хотела показывать. Что-то личное, что-то из тех дней, о которых она никому не рассказывала.
— Мы согласны её выслушать. — сказала Петра тихо, но твёрдо. Она подняла голову, и в её глазах не было ни страха, ни сомнения. — И знаете… ни я, ни мои товарищи ни капли не сожалеем о падении Британии. Они полностью заслужили это. Всё, что случилось. Всё, что ещё случится.
— Это почему же? — спросил Ульман, прищурившись. — Вы что, тоже тех же взглядов? Тоже считаете, что можно сносить города и называть это справедливостью?
— Потому что мы видели, что они делали. — ответила Петра. — Не в газетах. Не в рассказах беженцев. Своими глазами. Не через экраны и не через доклады. Мы стояли в двух шагах, когда британские офицеры отдавали приказы, о которых потом никто не вспоминал. И если вы думаете, что Британия была жертвой, вы просто не знаете, с какой стороны там была жестокость. Вы не знаете, что происходило за закрытыми дверями. И, честно говоря, я надеюсь, что никогда не узнаете.
Оруо хмыкнул, но ничего не сказал. Его лицо было задумчивым, а взгляд - отстранённым, будто он видел что-то позади всех них. Ханджи поправила очки и посмотрела на Викторию с любопытством, которое граничило с чем-то нездоровым - таким же, с каким она смотрела на подопытных, которые ей нравились.
— Я тоже хочу послушать. — сказала Ханджи, подавшись вперёд. — С точки зрения науки это будет крайне познавательно. Уровень интеграции имплантов, степень сохранения личности, механизмы принятия решений…
— Наука подождёт. — отрезал Леви. Его голос был ровным, но в нём было нечто такое, что заставило Ханджи замолчать. — Сначала пусть говорит она.
Прайс молчал несколько минут. Он смотрел на Викторию, потом на своих людей, потом снова на неё. В комнате было слышно только гудение вентиляции и чьё-то напряжённое дыхание. Наконец он медленно опустил пистолет. Рука у него двигалась медленно, будто преодолевая сопротивление. Остальные последовали его примеру - неохотно, по одному, кто-то с задержкой, кто-то с явным неудовольствием.
— Ладно. — сказал Прайс. — Я и мои люди готовы выслушать тебя. Но учти: если ты соврёшь хоть в чём-то, я найду способ сделать так, чтобы даже твоя броня не помогла. Я не знаю как. Но найду. Это не угроза - это обещание.
— Справедливо. — кивнула Виктория. — Я бы на твоём месте сказала то же самое. И даже жёстче.
— Мы тоже готовы слушать. — сказал Москвин, глядя на неё с новым интересом. Он скрестил руки на груди, будто закрылся от неё, но при этом не отвёл взгляда. — Но не думай, что мы уже на твоей стороне. Нам просто интересно, что ты скажешь. И как ты будешь выкручиваться. Потому что ты будешь выкручиваться - так или иначе. Все выкручиваются.
— Я не собираюсь выкручиваться. — ответила Виктория. — Я собираюсь рассказать, как всё было. А вы уже сами решите, что с этим делать. Можете потом вынести приговор, но решать будете вы. Не кто-то за вас.
Она сделала шаг вперёд, и стволы, уже опущенные, на мгновение снова дёрнулись вверх. Но никто не выстрелил. Виктория обвела взглядом собравшихся - русских, европейцев, «Ветров Разрушения» - и тихо вздохнула. В этом вздохе было что-то такое, что заставило нескольких бойцов невольно опустить глаза.
— Но нам всем нужно будет поговорить в спокойной обстановке. — сказала Виктория, обводя взглядом собравшихся. — По-настоящему спокойной. Без стволов, направленных друг на друга, без… — она кивнула на трупы, — без всего этого. Поэтому…
Она не успела закончить.
В этот момент всё здание начало трястись. Сначала мелко, будто где-то в глубинах земли проснулся гигант и сонно потянулся. Потом сильнее - так, что с потолка посыпалась бетонная крошка, а лампы под потолком закачались, вычерчивая на стенах длинные косые тени. Все старались сохранить равновесие. Кто-то схватился за колонну, кто-то присел, кто-то инстинктивно вцепился в оружие, будто оно могло спасти от землетрясения.
— Что, опять? — спросил Олег, удерживая пулемёт обеими руками. Он расставил ноги, пытаясь поймать центр тяжести, но пол всё равно уходил из-под ног. — У нас что, сегодня день такой? Может, кто-то там наверху нас просто не любит?
— Держись! — крикнул Соуп, схватив за локоть Жанну, которая едва не упала. — Всем отойти от стен! От стен, я сказал!
— Фарброс, что происходит? — спросила Виктория по связи. Её голос был резким, собранным - ни капли растерянности. На фоне тряски он звучал почти спокойно, будто она ждала подобного.
— Что-то врезалось в здание тюрьмы. — ответил Фарброс и вего ровном тоне слышалась тень напряжения. — Я подключил европейцев и русских к каналу связи, чтобы не повторяться. И это что-то ОЧЕНЬ огромное.
— Насколько? — спросил Москвин удивлённо, и тут же получил ответ.
Стена напротив них с оглушительным треском развалилась. Не просто рухнула - разлетелась кусками, будто картонная. Бетонные блоки поднялись в воздух, провернулись и обрушились вниз, поднимая клубы серой пыли. За стеной открылся вид на остров, море и здания тюрьмы Нова Проспект - и все они увидели ЭТО.
Из моря, с оглушительным рёвом, вынырнуло огромное существо. Размером с авианосец. Может, даже больше - настолько, что глаз отказывался верить в увиденное, а мозг отказывался принимать. Это была смесь осьминога, кита и бог знает чего ещё - что-то, для чего у человеческого языка просто не было названий. Монстр с огромным количеством глаз - всех размеров, от блюдца до колеса грузовика - и щупалец, каждое из которых толщиной с автобус, обрушился на западное крыло тюрьмы. Крыло исчезло под ним целиком, будто его и не было. Только пыль взметнулась вверх, а следом по земле прокатилась волна, от которой разбились стёкла.
Русские, европейцы, «Ветра Разрушения» - и даже Виктория - с открытыми ртами смотрели на это существо. Даже Леви, у которого, казалось, лицо вообще не умело удивляться, чуть приподнял бровь. Это было не удивление - скорее оценка. Оценка того, насколько быстро он сможет подобраться к этому существу и насколько бесполезными окажутся его клинки против кожи такой толщины.
— Фарброс… — сказала Виктория, не веря своим глазам. Её голос дрогнул, что случалось с ней крайне редко. — Что это за хрень?
Она понимала, что Амбрелла создала множество чудовищ. Леви ей рассказывал - коротко, без деталей, но и этого хватало. По его словам, он сражался на арене комплекса против самых разных тварей. Против тех, кто рвал людей на части, кто мог часами гоняться за жертвой по лабиринту, кто прикидывался мёртвым, чтобы потом наброситься. Он рассказывал об этом так, как рассказывают о погоде - без интереса, без гордости, просто констатируя факты. Но одно дело - слышать. Другое - стоять перед этим. Смотреть, как оно дышит. Как оно двигается. Как оно занимает собой полгоризонта, как оно вытаскивает из воды одно щупальце за другим, и каждое из них оставляет на земле борозду глубиной в человеческий рост.
— Это Левиафан. — ответил ИИ. По его голосу было слышно, что даже он старается сохранить самообладание. — Подводный страж Нова Проспект.
— Страж? — переспросил Олег с шоком. Он даже перестал удерживать пулемёт и опустил его, впервые за весь бой. — То есть эта штука подчинялась Стрейнджу? Он что, держал её на поводке?
— «Подчинялась» - не совсем корректное слово. — поправил Фарброс. — Скорее, была запрограммирована. Согласно данным, Левиафан был создан для охраны Нова Проспект от нежелательных гостей, которые смогут пройти сквозь мины и сенсоры. Он патрулировал воды вокруг острова. Всё, что приближалось ближе определённой границы, уничтожалось. Без предупреждения. Без возможности отступить. Он не разбирался, свой или чужой - он просто выполнял программу.
— И эту хрень кто-то убил? — задал вопрос Гас по связи. Его голос дрожал - совсем чуть-чуть, но все услышали. — Твою мать. Черт. Нам слишком мало платят за такое дерьмо. Я серьёзно. Я хочу надбавку. Опасность для жизни. Моральный ущерб. Всё сразу. И ещё - я хочу пожизненный запас успокоительного. Двойную дозу. Тройную.
— Гас, ты не мог бы помолчать хотя бы минуту? — раздался женский голос в наушнике. Даша. — Мы все здесь, если ты не заметил. И мы все видим то же самое.
— А я и не говорил, что я один такой. — огрызнулся Гас. — Просто кто-то должен озвучить очевидное. И раз уж никому больше в голову не приходит…
— Гас, вы в порядке? — спросил Прайс, отводя взгляд от Левиафана и возвращаясь к своим людям. — Лизетт, Даша, Аня? Отзовитесь.
— Да, сэр. — ответила Лизетт за него. Её голос звучал спокойно, деловито - будто она докладывала о погоде, а не о монстре размером с авианосец. — Мы все целы. Фарброс нам рассказал о… вашем соглашении с Кингсли. Спасибо, кстати, что предупредил. Нам удалось вывести все десять мехов в воздух до того, как эта туша упала. Будем у вас буквально через минуту и…
— Лизетт? — спросила Петра. Её голос дрогнул. Она сделала шаг вперёд, будто пыталась приблизиться к голосу, будто надеялась, что он станет ближе, если она протянет руку. — Это… это ты?
На другом конце связи стало тихо. Настолько тихо, что было слышно, как в кабине меха гудит двигатель и как Гас что-то бормочет себе под нос, перечисляя, сколько надбавок ему причитается.
— Петра? — спросила Лизетт - тоже шокированная. Её голос потерял всю свою деловитость, стал мягче, будто она на секунду забыла, что говорит по открытому каналу, что её слышат все. — Как… как ты здесь оказалась? Что ты делаешь в Нова Проспект? Я думала… я думала, ты…
— Это… — Петра сглотнула. Она не сразу нашлась с ответом, и это было видно всем. — Это долгая история. Очень долгая. Я думала, ты осталась в Европе. Я думала, ты не… Что ты…
— Я тоже думала, что тебя нет. — тихо сказала Лизетт. — После того, что случилось. Я думала, ты погибла. Я думала, что тебя больше нет. Я… я даже не знала, что и думать. Просто продолжала двигаться. Просто делала свою работу. Потому что если остановиться и начать думать - можно сойти с ума.
— Я жива. — сказала Петра. И в её голосе было столько облегчения, что даже Леви на секунду отвёл взгляд. Он смотрел в сторону Левиафана, но на его лице было что-то такое, чего никто не ожидал увидеть - понимание. — Я жива, Лизетт. Я здесь. И я… я тоже рада тебя слышать. Очень рада. Ты не представляешь, как я рада.
— Я представляю. — сказала Лизетт, и было слышно, что она улыбается. — Поверь мне, я представляю. У нас с тобой будет о чём поговорить. Много о чём.
— Что ты здесь вообще делаешь? — спросила Петра, и в её голосе снова появилась деловитость, но теперь она была другой - заботливой, что ли.
— Помогаю ОТГ-141. — сказала Лизетт. Голос у неё был ровный, почти будничный, будто она объясняла, почему опоздала на встречу. — Ну, вообще, я вступила в армию, чтобы найти тебя. А потом как-то… завертелось. Один контракт, другой, потом УСО. Я и не заметила, как оказалась в центре всего этого. Сначала думала: ещё пара месяцев, ещё одно задание - и я вернусь к поискам. А потом задания стали сложнее, люди вокруг - страннее, а ты так и оставалась где-то на другом конце мира. Я даже не знала, жива ли ты. Просто… продолжала идти.
— Ты вступила в армию, чтобы найти меня? — переспросила Петра. Она стояла, прижав ладонь к краю разбитой стены, и смотрела в сторону, где за дымом и пылью угадывались очертания Левиафана. — Ты серьёзно? Ты же всегда говорила, что ненавидишь приказы. Что никогда не наденёшь форму. Что лучше будешь работать сама на себя, чем слушать чужого дядю с планшетом.
— А что, по-твоему, мне оставалось делать? — ответила Лизетт. В её голосе мелькнуло раздражение - старое, привычное, почти родное. — Сидеть и ждать? Я не из тех, кто ждёт. Я не умею ждать. Я пробовала. Две недели просидела в квартире, смотрела в стену и слушала новости. Потом поняла, что если не начну что-то делать, то просто сойду с ума. Армия дала мне доступ. К архивам, к базам, к людям, которые что-то знали. А потом я встретила капитана Прайса. И он сказал, что есть работа, на которой я могу быть полезной. Вот и всё.
— И ты ни разу не подумала, что это опасно? — спросила Петра. — Что ты можешь погибнуть? Что я… что я могу тебя больше не увидеть?
— Подумала. — тихо сказала Лизетт. — Каждый день думала. Но знаешь, что самое смешное? Я была уверена, что ты уже мертва. Что мне нечего терять. Что если я погибну, то хотя бы попробую. А теперь… теперь всё изменилось. И я даже не знаю, что сказать.
— Дамы, прошу прощения, что прерываю ваш душещипательный диалог. — произнёс Леви холодным тоном, глядя на покрасневшую Петру. В его голосе не было ни сочувствия, ни раздражения - только сухая констатация факта. — Но у нас есть дела поважнее. Например, монстр размером с авианосец, который только что похоронил под собой крыло тюрьмы. И, судя по звукам, он не собирается останавливаться на одном крыле.
— Леви. — тихо сказала Ханджи. — Дай им минуту. Они не виделись… сколько? Год? Два?
— Минута уже прошла. — ответил Леви. — Она закончилась. Сейчас каждая минута стоит чьей-то жизни. И я не собираюсь объяснять это ещё раз.
— Согласен с мистером Молнией. — сказал Гас с усмешкой. Его голос в канале звучал чуть громче обычного. — Давайте сначала выберемся, а потом будем обниматься, целоваться и что вы там, дамы, хотите делать дальше в постели… Ай!
— Ещё хоть слово, — сказала Лизетт, — и я заставлю тебя сожрать твою бейсболку. Кретин. Я серьёзно. Я засуну её тебе в глотку вместе с твоими шуточками.
— Я просто предложил… — начал Гас.
— Я знаю, что ты предложил. — перебила Лизетт. — Я прекрасно поняла, что ты предложил. Боже, зачем я согласилась сесть в одну кабину с тобой? — вздохнула она. — Почему я вообще решила, что это хорошая идея? Почему не выбрала Найтмер Даши? Или Ани? Или пустой? Нет, мне нужно было сесть с человеком, у которого вместо мозгов - сборник пошлых шуток и одна бейсболка.
— Потому что я неотразимый мачо? — предложил Гас, за что получил ещё один удар по голове. — Ай! Ладно, ладно, молчу. Молчу! Но заметь: я хотя бы поддерживаю моральный дух экипажа.
— Ты поддерживаешь моральный дух? — переспросила Даша из другого меха. — Гас, ты только что предложил дамам заняться… этим… прямо на фоне монстра. Это не моральный дух. Это клинический случай.
— Я не предлагал! Я просто сказал, что они могут…
— Гас. — сказал Прайс. — Замолчи. Это приказ.
— Есть, сэр. — буркнул Гас. — Молчу.
— Вы там скоро? — спросил Москвин. Он старался говорить сурово, но уголки его губ подрагивали. Петра закрыла красное лицо руками, а остальные пытались сдержать смех - и это было странно, учитывая, что за разбитой стеной сидел Левиафан. — У нас не так много времени. И я не хочу, чтобы эта тварь решила, что мы - лёгкая добыча.
— Уже. — ответила Аня. И через секунду герои услышали звук двигателей - низкий, нарастающий гул, от которого задребезжали остатки стёкол. — Держитесь подальше от стены. Мы заходим с восточной стороны.
Десять Найтмеров подлетели к разрушенной стене и зависли в воздухе, покачиваясь на блоках полёта. Их броня блестела в свете прожекторов, а из-под крыльев вырывались потоки горячего воздуха, поднимая с земли пыль и мелкие обломки. Кабина каждого меха была тесной, но надёжной - как маленький железный островок посреди хаоса.
— Садитесь. — сказала Аня. — Быстро. У нас не так много времени. И не спорьте, пожалуйста.
Артём сел к жене. Он ничего не сказал - только положил ладонь на её плечо, коротко, будто проверяя, что она рядом. Аня на секунду накрыла его руку своей, и в этом жесте было больше слов, чем в любом длинном разговоре.
Остальные, кроме «Ветров Разрушения» и Виктории, заняли свободные мехи. Прайс уже сидел в кабине, проверяя показания приборов. Москвин забирался в соседний мех, что-то бурча себе под нос.
— Извините, мест нет. — сказал Ульман, закрывая кабину и приближая плечи меха. — Но можете прокатиться с ветерком. Только держитесь крепче. И не дёргайте провода. Я не хочу, чтобы вы отключили мне систему жизнеобеспечения.
— Спасибо, вы так любезны. — с сарказмом ответила Ханджи, залезая вместе с Оруо на плечи меха. Она даже умудрилась устроиться поудобнее, будто это была экскурсионная поездка, а не эвакуация с острова, на котором поселился морской кошмар. — А тут вид лучше, чем я думала. Оруо, смотри, какой закат. Если не обращать внимания на монстра, вполне романтично.
— Ханджи. — сказал Оруо, — ты серьёзно? Мы сидим на плече боевого меха, за нами - тварь размером с город, а ты говоришь о закате?
— А что? — Ханджи пожала плечами. — Нужно находить хорошее в любой ситуации. Иначе мы все давно бы сошли с ума.
Леви и Петра залезли на плечи меха Олега. Леви устроился так, будто делал это сотню раз - ноги на металлической пластине, спина прямая, взгляд направлен вперёд. Петра села рядом, но чуть ближе к краю, и Леви молча придержал её за плечо, когда мех качнулся.
Виктория залезла на плечо меха Прайса. Она держалась за металлическую пластину одной рукой, а второй проверяла, не отвалилось ли что-нибудь из её брони. На её лице не было страха - только сосредоточенность.
— Держись крепче. — сказал Прайс через плечо. — И если упадёшь - не моя вина. Я предупредил.
— Я как-нибудь удержусь. — ответила Виктория. — Поверь, я падала с высоты и побольше. И с меньшим количеством страховки.
— Что-то мне подсказывает, что это не шутка. — пробормотал Прайс.
— Это не шутка. — подтвердила Виктория. — Но сейчас не время для историй. Может, потом. Если будет это «потом».
— Тогда держись. — сказал Прайс. — И постарайся не отвлекаться.
Мехи поднялись выше, развернулись над разрушенной тюрьмой - и на секунду все увидели Левиафана целиком. Он лежал на западном крыле, и его щупальца медленно, лениво шевелились, будто он спал. Или ждал. Глаза - десятки глаз, больших и малых - смотрели в разные стороны, но казалось, что каждый из них видит их. Всех. Сразу.
— Чёрт. — тихо сказал Гас. — Чёрт, чёрт, чёрт. Я хочу домой.
— Мы все хотим. — ответила Лизетт. — Но сначала - миссия. Потом - дом. Обещаю.
— Ты обещаешь? — переспросил Гас.
— Обещаю. — сказала Лизетт. — Если ты перестанешь ныть.
— Я не ною. — обиделся Гас. — Я выражаю обоснованную тревогу.
— Это одно и то же. — сказала Петра, и в её голосе впервые за долгое время мелькнула улыбка.
Леви ничего не сказал. Он смотрел на Левиафана, и его рука медленно легла на рукоять клинка. Он не собирался бросаться в бой. Пока. Но он был готов. И это было единственное, что имело значение.
— Фарброс. — сказала Виктория, и её голос в канале звучал предельно собранно, без паники, но с той жёсткостью, которая появляется у человека, привыкшего принимать решения быстро. — Скажи мне, что у нас есть план. И, пожалуйста, пусть это будет план, а не «надейтесь на лучшее и летите в сторону моря».
— План есть. — ответил ИИ. Голос Фарброса был ровным, почти механическим, но в нём угадывалась тщательно скрываемая напряжённость. — Но он зависит от того, насколько быстро вы сможете добраться до берега. И насколько быстро Левиафан поймёт, что вы уходите. Если он заметит вас раньше, чем вы достигнете воды, у вас будет очень мало вариантов. Я бы сказал, ровно ноль.
— Отлично. — сказала Даша. — Просто отлично. Обожаю планы, которые держатся на честном слове и скорости полета.
— Не так уж всё и плохо. — сказал Ульман с ухмылкой, оглядывая развалины тюрьмы. Он сидел в кабине меха, положив руки на приборную панель, и его лицо светилось тем странным оптимизмом, который бывает у людей, уже смирившихся с худшим. — Подумаешь, одно крыло разнесло. Зато у нас теперь есть отличный вид на закат. И бесплатный фейерверк. Ну, если не считать, что фейерверк - это щупальца.
— Ульман. — устало произнёс Москвин. Он говорил тихо, но в его голосе слышалась та степень усталости, когда человек уже не злится, а просто просит прекратить. — Мы только что видели существо размером с авианосец. Может, воздержимся от шуток? Хотя бы на ближайшие пять минут.
— Сэр, если я перестану шутить, я начну думать о том, где мы находимся. — ответил Ульман. — А если я начну думать об этом, я начну кричать. Вам это нужно? Я могу. Я могу очень громко. Но, честно говоря, я не думаю, что это поможет нам выбраться.
— Твоя логика пугает меня больше, чем Левиафан. — пробормотал Москвин.
— Это комплимент, сэр? — уточнил Ульман.
— Это констатация факта. — отрезал Москвин. — Замолчи и смотри вперёд.
И тут Ульман заметил что-то странное. Он прищурился, наклонился вперёд, будто это могло помочь ему разглядеть лучше сквозь бронестекло. Его ухмылка медленно сползла с лица.
— Эй… а это что? — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время не было ни капли шутки.
Все обернулись. Все заметили, как спина Левиафана начала вздуваться - медленно, неестественно, будто под кожей у него что-то двигалось. Бугристая поверхность натянулась до предела, покрылась сетью трещин, из которых сочилась густая тёмная жидкость. Существо издало низкий, вибрирующий звук - не то стон, не то рычание, - и его щупальца дёрнулись, будто от боли.
— Это… — начала Жанна, но не смогла подобрать слов. — Это что вообще сейчас было? Оно… оно что, рожает?
— Если это так. — сказал Прайс, — то я не хочу знать, что именно оно рожает.
И вдруг из спины чудовища неожиданно показалось огромное лезвие бензопилы. Оно с визгом прорубило шкуру, вырвало кусок плоти - и через мгновение в отверстии показался мех. Весь покрытый кровью монстра, с каплями, стекающими по броне, он выбрался наружу, будто чертик из табакерки. Броня меха была исцарапана, покрыта слоем чего-то бурого и вязкого, но двигался он уверенно, почти торжествующе.
— Это… — снова начала Жанна, но на этот раз её перебил громкий, радостный, почти истерический женский голос.
Мех стряхнул с себя кровь одним резким движением - тёмные брызги разлетелись в стороны, - и, приняв победную позу, прокричал на весь остров:
— Я КОРОЛЕВА ЧУДОВИЩ!!! — воскликнула радостная Роуг. Она тут же начала танцевать прямо на спине Левиафана, притопывая и поводя бёдрами, пока все смотрели на знак автоботов, сверкающий на её корпусе. — НУ ЧТО, ТВАРИНА, СЪЕЛА?! БУДЕШЬ ЗНАТЬ, КАК СВЯЗЫВАТЬСЯ С АВТОБОТАМИ!!! ЮХУ!!! МЫ ЛЕГЕНДЫ, ПРОУЛ! Я ЛЕГЕНДА! НАМ ПАМЯТНИК ПРИ ЖИЗНИ ПОСТАВЯТ!
— Памятник за твой счёт. — пробормотал Проул.
Через секунду из того же отверстия вылез второй автобот. Он двигался медленнее, осторожнее, будто после долгой борьбы. Его броня была покрыта слоем слизи и крови, а движения выдавали крайнюю степень усталости. Вытерев с лица кровь с явным отвращением - и с таким же отвращением оглядев Роуг, - он произнёс с расстановкой, чеканя каждое слово: — НИКОГДА… БОЛЬШЕ… Я… НЕ ДОВЕРЮСЬ… ТВОЕМУ ПЛАНУ... РОУГ.
— Да ладно тебе, зубрила, было же весело! — сказала Роуг, хлопнув Проула по спине так, что тот пошатнулся и чуть не упал вниз. — Ну признайся. Признайся, что было весело! Ты же чувствовал это! Этот адреналин! Этот драйв! Когда мы рубили сердца этой туши изнутри! Когда её паразиты пытались сожрать нас, а мы уворачивались! Ты же чувствовал себя живым!
— Я чувствовал только то, что меня сейчас стошнит. — сухо ответил Проул, отряхиваясь. — Я чувствовал, что нахожусь в желудке или кишечнике существа, размер которого превышает мой рост в семьдесят раз. Я чувствовал, как его пищеварительные соки разъедают мою краску. Знаешь, сколько стоит моя краска? Это не какой-то дешёвый грунт. Это специальный состав. Он наносится вручную. Мной. В течение трёх часов.
— Не знаю и знать не хочу. — отмахнулась Роуг.
— Никогда. Больше. — Проул поднял палец. — Никаких «проберёмся внутрь чудовища и убьём его изнутри». Никаких «я всё рассчитала». Никаких «доверься мне, Проул, я знаю короткий путь». Никаких «вошли и вышли, приключение на двадцать минут». Я запомнил. Я внёс это в архив. Я даже сделал пометку в календаре. Красным. С восклицательным знаком.
— Да ты и так всё в архив вносишь. — фыркнула Роуг. Потом её взгляд скользнул по горизонту, по морю, по развалинам, и в её оптике зажёгся опасный огонёк. — Знаешь, я очень хочу узнать, каких ещё чудовищ создала Амбрелла. Интересно, есть ли побольше? Ну, там, размером с город? Или с гору? Представляешь, что было бы, если бы мы забрались в такое?
— О Праймус. — с обречённостью произнёс Проул, поднимая голову к небу. — За что мне такая напарница? Я мог служить под началом Бластера. Я мог бы заниматься разведкой. Отчётами. Я мог бы быть бухгалтером. Кем угодно. Но нет. Судьба дала мне тебя.
— Судьба меня выбрала, потому что я лучшая. — сказала Роуг, гордо выпрямившись. — И потому что ты без меня скучный. Признайся, скучный. Ты бы сидел в архиве и перекладывал бумажки. А со мной ты - легенда. Герой.
— Я не хочу быть легендой. — сказал Проул. — Я хочу, чтобы моя краска не пахла внутренностями.
За всем этим наблюдали люди - и никто из них не понимал, что происходит. Они видели только двух ботов, выбравшихся из спины Левиафана, и слышали голоса, которые явно не принадлежали никому из их группы. Прайс медленно опустил руку, которую уже тянул к рации. Леви стоял неподвижно, и его лицо не выражало ничего, кроме лёгкого раздражения.
— Эм… это же автоботы, да? — спросила Даша, глядя на них через дисплей кабины. Она переводила взгляд с одного бота на другого, будто пыталась убедиться, что видит всё правильно, и её пальцы нервно барабанили по подлокотнику кресла. — Фракция разумных инопланетных машин, что уничтожила Британию? Те самые, которые сравняли с землёй Пендрагон? Которые превратили сверхдержаву в руины за пять месяцев?
— Ага. — ответила Виктория. Она прищурилась, и её кулаки сжались сами собой - так сильно, что загудели сервоприводы. Ненависть в её голосе была тихой, ровной и очень холодной, как сталь, пролежавшая всю ночь на морозе. — Те самые. Убийцы. Машины, которые не знают пощады. Которые не берут пленных. Которые…
— Виктория, ты с ними заодно. — напомнил Прайс.
Виктория не ответила. Её лицо осталось неподвижным, но что-то в глазах - что-то тёмное и старое - говорило само за себя.
— Разумные? — спросила Ханджи, глядя на парочку с неприкрытым научным интересом. Она подалась вперёд так резко, что Оруо пришлось придержать её за плечо, чтобы она не свалилась с меха. — Разумные механизмы? Настоящий интеллект, независимый от человека? Так, стоп, стоп, стоп. Я обязана узнать, как они работают. Как устроен их мыслительный процесс? Это же прорыв! Это же переворачивает всё, что мы знаем о сознании! О природе разума! О том, что значит быть живым!
— Ханджи. — прервал её Леви, не повышая голоса. Он даже не повернул головы - просто произнёс её имя с той интонацией, которая всегда означала «остановись, пока не поздно».
— Мы могли бы провести серию экспериментов! — продолжала Ханджи, не обращая внимания. Её глаза горели тем самым огнём, который обычно предвещал либо гениальное открытие, либо катастрофу. — Ничего болезненного, ну, почти. Может, лёгкое вскрытие. Совсем лёгкое. Один маленький разрез…
— Мистраль.
— Что? Это же во имя науки! Представь, какие знания мы могли бы получить! Как они думают? Что они чувствуют? Есть ли у них эмоции? Способны ли они на сострадание? На любовь? На ненависть?
— Судя по тому, что они сделали с Британией, — сухо заметил Гоуст, — на ненависть они точно способны. И на многое другое.
— Вот именно! — воскликнула Ханджи. — Это же бесценно! Мы могли бы понять их мотивацию! Их психологию! Их…
— Успокойся. — сказал Леви. — Мы не будем их вскрывать. По крайней мере, пока они не попытаются нас убить. И даже тогда - только в порядке самообороны. И только если не останется других вариантов. Я ясно выразился?
— Но…
— Ясно?
Ханджи вздохнула с видом человека, у которого только что отняли любимую игрушку.
— Ясно. — пробурчала она. — Но это не значит, что я перестану думать об этом. Я буду думать. Очень громко.
— Ты говоришь это так, будто это никогда не случится. — проворчал Оруо, мрачно глядя на автоботов. — Будто они не попытаются нас убить. Будто это не в их природе.
— А что они здесь делают? — задал вопрос Гоуст. Его голос звучал ровно, но было заметно, что он с трудом сдерживает напряжение. Его рука лежала на рычагах управления, готовая в любой момент открыть огонь. — Зачем они пришли сюда? На этот остров? В эту тюрьму? Что им нужно?
— Не знаю. — ответила Виктория. — Но хочу выяснить. И, желательно, до того, как они что-нибудь взорвут. Или кого-нибудь убьют. Или и то, и другое.
Она переключила динамик горла на максимальную громкость - тот самый канал, через который на таком расстоянии можно было кричать без риска сорвать голос, - и рявкнула: — ЭЙ, ВЫ!!!
Автоботы подняли взгляд. И увидели десять Найтмеров, висящих в воздухе, с направленным на них оружием. И Викторию, стоящую на плече одного из них, с руками, скрещёнными на груди, и лицом, не предвещающим ничего хорошего. Её силуэт чётко вырисовывался на фоне закатного неба, и в этом было что-то почти театральное - будто она репетировала эту позу перед зеркалом.
— Вот тебе и секретность. — пробурчал Проул, глядя на строй мехов. — Вот тебе и «мы просто понаблюдаем». Вот тебе и «никто нас не заметит».
— Заткнись. — прошипела Роуг. — Это была твоя идея идти в тюрьму. Я говорила: «Проул, может, не будем следить за Кингсли, а доложим учителю?» А ты сказал: «Да ладно, это же просто, она и не заметит». Вот и всё. Она заметила. И, судя по её лицу, она очень, очень недовольна.
— Может, у тебя есть идея? — спросил Проул, не сводя взгляда с Найтмеров. — Потому что у меня что-то не густо.
— Есть. Просто… дай мне поговорить. — Роуг улыбнулась - насколько это было возможно, учитывая её металлическое лицо. Улыбка вышла кривой и неубедительной, но она старалась. — Эй, Виктория, как дела? — спросила она, стараясь говорить дружелюбно. Получилось не очень - голос всё равно звучал так, будто она извинялась и одновременно готовилась к драке. Или к бегству. Или к тому и другому сразу.
— Что вы здесь делаете? — спросил Прайс через динамики меха. Он сжимал рычаги управления так, что побелели пальцы, и в его голосе не было ни капли дружелюбия. — Отвечайте. У вас три секунды. Одна. Две…
— Мы… — начала Роуг, но запнулась. Она открыла рот, закрыла, снова открыла, оглянулась на Левиафана, будто ища у него поддержки, потом на тюрьму, потом на Проула. Ничего не приходило в голову. Совсем ничего. — Мы… ну… просто… Проул. — она толкнула напарника локтем. — Давай говори.
— Что «давай говори»? Ты начала - ты и заканчивай.
— Я не могу придумать нормальное объяснение! Говори правду.
— Правду? — переспросил Проул, и в его оптике загорелось нечто похожее на отчаяние. — Ты уверена? Ты действительно хочешь, чтобы я сказал им правду?
— Да. Правду. Иначе они нас разнесут к чёртовой матери. Ты видишь, сколько у них оружия? Ты видишь их лица? Особенно вон та, с очками? Она смотрит так, будто хочет нас разобрать. По винтикам. Изучить. И, возможно, съесть.
— Она не хочет нас съесть. — сказал Проул. — Она просто… любопытная.
— Это ещё хуже! Любопытные - самые опасные! Они не остановятся, пока не узнают всё, что можно узнать. А потом они захотят узнать больше. И тогда они начнут резать. И это будет больно.
— Хорошо. — сказал Проул, тяжело вздохнув. — Хорошо. Правду так правду.
Он вздохнул. Глубоко. Так, как может вздыхать только машина, которой очень, очень не хочется говорить то, что она собирается сказать. Так, будто каждое слово давалось ему с трудом. Так, будто он уже знал, что этот разговор не закончится ничем хорошим.
— Мы следили за тобой, Кингсли. — сказал он правду. Просто. Без обиняков. Без попыток смягчить. — По приказу нашего учителя. Нас отправили наблюдать. Собирать информацию. Не вмешиваться. Не вступать в контакт. Просто смотреть и докладывать. Но, как видишь, мы немного… отвлеклись.
Все - и люди, и Роуг - уставились на него. Роуг замерла, будто её выключили. Её оптика расширилась, и на мгновение она стала похожа на маленького ребёнка, которого поймали за руку в чужом кармане.
— Ты что творишь? — прошипела она, наконец обретя голос. — Ты зачем это сказал? Я же просила! Я же говорила: говори правду, но не такую правду!
— Ты сказала правду. — ответил Проул невозмутимо. — Я сказал правду. Всё честно. Всё по-честному. Я не виноват, что ты имела в виду что-то другое.
— Да, но не ТАКУЮ правду! — Роуг всплеснула руками, и её движения были настолько человеческими, что это выглядело почти комично. — Я имела в виду другую правду! Более удобную! Более… безопасную! Например, «мы просто проходили мимо»! Или «мы заблудились»! Или «мы ищем своего кота»! Что-нибудь нормальное! Что-нибудь, что не заставит их открыть по нам огонь!
— У нас нет кота. — сказал Проул.
— Я знаю, что у нас нет кота! Это называется ложь во спасение! Это называется дипломатия! Это называется «не подставляй свою задницу под пушки»! Ты когда-нибудь слышал о таком?
— Я слышал о честности. — сказал Проул. — О прямоте. О выполнении приказов. О том, что ложь - это плохо. Мне кажется, ты путаешь понятия.
— Я путаю? — Роуг ткнула в него пальцем. — Я? Да ты только что подписал нам смертный приговор! Ты понимаешь это? Ты понимаешь, что они сейчас сделают?
— Ну, — сказал Проул, глядя на Найтмеры, которые уже начали медленно целиться. — судя по их лицам, они собираются задать нам ещё несколько вопросов. И, возможно, не очень вежливо.
Он повернулся - медленно, без резких движений, - и посмотрел прямо на Викторию. Его оптика загорелась ровным красным светом, и в этом свете не было ни страха, ни вызова - только какое-то усталое, вымученное спокойствие.
— И, прежде чем ты скажешь своим друзьям превратить нас в пыль, — произнёс он, — наш учитель Кап и Джетфайр хотят с тобой поговорить.
— Поговорить? — переспросила Виктория. В её голосе впервые за последние минуты появилось что-то, кроме ненависти - удивление. Настоящее, искреннее, почти детское. Она даже чуть наклонила голову, будто пыталась убедиться, что ей не послышалось. — Поговорить? Ты серьёзно? Ты действительно сейчас сказал мне, что они хотят поговорить?
Она не ожидала подобного. Из всего, что она могла представить, когда увидит автоботов снова, это было последнее. Она готовилась к драке. К выстрелам. К крикам. К чему угодно - но не к разговору. Не к спокойному, почти деловому предложению сесть и обсудить дела. Это было настолько нелепо, что на секунду ей показалось, будто она ослышалась.
— И о чем же хотят со мной поговорить парочка старикашек? — спросила она, скрестив руки. Поза была вызывающей, но в голосе появилась странная нотка - не то любопытство, не то подозрение. — О погоде? О том, как дела у Прайма? О том, как мне приятно смотреть на порабощённую Британию? О том, как прекрасно они устроились, пока моя страна горела?
— О будущем автоботов. — ответил Проул. Он произнёс это так просто и так спокойно, будто говорил о чём-то будничном. Будто это было само собой разумеющимся. — Без Оптимуса Прайма.
Тишина.
Она повисла в воздухе, тяжёлая и густая, как смола. Виктория замерла. Её руки, скрещённые на груди, чуть расслабились. Лицо осталось неподвижным, но что-то в глазах изменилось - что-то, что было трудно назвать словами. Это было не облегчение. Не радость. Скорее - замешательство. Глубокое, искреннее замешательство человека, который только что услышал нечто совершенно невозможное.
Виктория очень внимательно посмотрела в его оптику. Она не отводила взгляда, будто пыталась заглянуть туда, глубже, чем просто в стекло - туда, где у этих машин было что-то похожее на душу. Искала ложь. Искала подвох. Искала хоть что-нибудь, что подсказало бы ей, что это очередная уловка. Что это ловушка. Что это просто ещё один способ заманить её в западню.
Но ничего не находила. Только ровный красный свет и странное, почти человеческое выражение - усталое, серьёзное, без тени насмешки.
— Без Прайма? — переспросил Прайс. Его голос дрогнул - совсем чуть-чуть, но в тишине это было слышно. — Это возможно? Я думал, он… я думал, он контролирует всё. Я думал, никто не может даже подумать о том, чтобы выступить против него.
— Не знаю. — ответила Виктория. Она не сводила взгляда с Проула. — Вот и хочу выяснить. Хочу понять, что это значит. Хочу понять, стоит ли это хоть чего-нибудь.
Она поднесла руку к виску - привычный жест, давно ставший автоматическим. Так она делала всегда, когда нужно было посоветоваться. Когда нужно было услышать голос, который всегда был рядом - даже если этого голоса не было слышно никому другому.
— Фарброс, что скажешь? — спросила она своего друга. — Стоит ли нам им доверять? Стоит ли вообще слушать? Или это просто очередная игра, в которую я не хочу играть?
ИИ молчал секунду. Потом заговорил - медленно, взвешивая каждое слово: — Доверять я не советую. Это автоботы. Их история полна предательств, двойных игр и нарушенных клятв. Ты сама знаешь это лучше, чем кто-либо. Ты видела, на что они способны. Ты видела, что они сделали. Но выслушать их ты обязана. Обязана - хотя бы для того, чтобы потом не жалеть о том, что не сделала. Если они говорят правду - а Кап и Джетфайр действительно известны как боты, далёкие от фанатизма Прайма, как солдаты старой школы, которые больше ценят долг, чем власть, - то это может быть шанс. Возможность решить конфликт без новых жертв. И, что важнее, без новых разрушений. Без новых имён в списке погибших.
— Шанс. — повторила Виктория. Слово прозвучало странно - как будто она пробовала его на вкус и не могла понять, нравится ли оно ей.
— Шанс. — подтвердил Фарброс. — Но помни: слово «разговор» у ботов иногда означает приманку. Держи оружие под рукой. Не расслабляйся. Не позволяй им думать, что ты потеряла бдительность. И не позволяй себе думать, что они изменились. Потому что, возможно, они не изменились. Возможно, они просто нашли новую тактику.
Виктория медленно выдохнула. Воздух вышел из лёгких с тихим шипением, и вместе с ним ушло часть напряжения. Не всё - только часть. Достаточно, чтобы она смогла думать ясно.
Потом посмотрела на Роуг. Потом на Проула. Потом снова на Роуг. Её взгляд был долгим и внимательным, будто она пыталась запомнить каждую деталь их лиц - на случай, если этот разговор окажется последним.
— Ладно. — сказала она наконец. Голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Я вас выслушаю. Но если это ловушка - если вы попытаетесь что-нибудь сделать, если вы хотя бы подумаете о том, чтобы меня обмануть, - я отдам вас четверых Ханджи. Ясно? И я не буду её останавливать. Я даже, возможно, помогу ей. Подержу инструменты. Подам скальпель. Что-нибудь в этом роде.
— Кристально. — ответила Роуг с неожиданной искренностью. В её голосе не было ни иронии, ни сарказма. Только облегчение - огромное, почти осязаемое облегчение. — Спасибо, Виктория. Я серьёзно. Спасибо.
— Не благодари меня. — ответила та. — Просто не заставляй меня пожалеть. Не заставляй меня думать, что я совершила ошибку. Потому что если ты это сделаешь - я найду тебя. Где бы ты ни была. И тогда наш разговор будет совсем другим.
Она обернулась к остальным. Её голос стал громче, жёстче - голос командира, а не просто девушки, которая только что согласилась на рискованную авантюру: — И… — она помедлила, будто собираясь с силами, — кто-нибудь, скажите Ханджи, что вскрывать их нельзя. Пожалуйста. Я прошу вежливо. Но я прошу серьёзно.
— А можно один маленький… — начала Ханджи, и её глаза снова загорелись тем самым огнём.
— Нет, Ханджи. — сказал Леви. Голос был ровным. Терпеливым. Таким, каким говорят с ребёнком, который в сотый раз просит конфету перед ужином.
— Ну хоть посмотреть на внутреннее строение? — не сдавалась Ханджи. — Только посмотреть. Ничего не трогать. Просто глазами. Ну, или сканером.
— НЕТ, ХАНДЖИ. — сказал Леви. На этот раз его голос был чуть громче. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы Ханджи поняла, что спорить бесполезно.
— Ладно-ладно… — Ханджи подняла руки в примирительном жесте. Но было видно - по тому, как она прикусила губу, по тому, как её пальцы нервно постукивали по бедру, - что она уже что-то прикидывает в голове. Что-то строит. Что-то планирует. — Но я запомнила. Я всё запомнила. Каждое слово. Каждую деталь. Каждый… — она сделала паузу и посмотрела на ботов с той же пугающей нежностью, с какой биолог смотрит на редкий экземпляр, - каждый винтик.
— Мистраль. — предупреждающе сказал Леви.
— Что? Я ничего не делаю! Я просто смотрю! Это не запрещено! Ты сказал «не вскрывать». Ты не сказал «не смотреть». А смотреть - это совершенно законно. Это, в конце концов, свободная планета. Ну, была свободной. До недавнего времени. Но принцип остаётся.
— Мистраль.
— Молчу. — Она подняла руки ещё выше. — Молчу-молчу-молчу. Видишь? Я молчу. Я - сама тишина. Я - воплощение спокойствия. Я…
— Ханджи. — сказала Виктория, и в её голосе было столько усталости, что Ханджи наконец замолчала. — Просто… просто помолчи минуту. Хорошо? Одна минута. Это всё, о чём я прошу. Одна минута тишины, пока я пытаюсь понять, во что я только что ввязалась.
Ханджи открыла рот, закрыла, снова открыла - и, наконец, кивнула. Молча. С видом человека, который совершает героический подвиг, но не хочет об этом говорить.
— Ладно, Фарброс, готовь телепорт, и… — начала Виктория, но договорить не успела.
В этот момент раздался чудовищный грохот. Он был такой силы, что мехи качнуло в воздухе, а Виктория, потеряв равновесие, схватилась за выступ брони, чтобы не упасть. В ушах зазвенело, по связи пронёсся короткий визг помех, и кто-то из ребят выругался - громко, испуганно, не сдерживаясь.
Все обернулись - и с ужасом увидели, как одна из бетонных крыш тюрьмы ломается, разлетаясь в щепки. Куски арматуры, осколки бетона, тучи пыли - всё это взлетело в воздух. Из образовавшейся дыры, медленно, тяжело, будто каждое движение стоило ему невероятных усилий, вышел огромный мутант.
Шестиметровый. Массивный настолько, что по сравнению с ним даже боты казались игрушками. Его тело покрывала толстая каменистая шкура - чёрная, с трещинами, из которых сочился тусклый красноватый свет. Голова была лишена человеческих черт лица: только бугры, складки, наросты - и огромная пасть, из которой вырывалось влажное, тяжёлое дыхание. Из спины росли щупальца. Тонкие, живые, они извивались в воздухе, будто принюхивались. Будто искали что-то. Или кого-то.
— Что… это за хрень? — спросил Москвин. Голос его сорвался, и он сам этого не заметил. — Что это вообще такое?! Откуда оно взялось?!
Никто не ответил. Ветра Разрушения и Виктория молчали. И это молчание было страшнее любого ответа. Они узнали мутанта.
— Как? — спросил Оруо. В его голосе смешались гнев и страх - так, что они сплелись в единое, неразделимое целое. — Как он смог выжить?! Мы же расчленили его! Мы его поджарили! Я сам видел, как он горел! Я сам…
Он замолчал, потому что слова вдруг показались ему пустыми. Бессмысленными. Потому что чудовище стояло перед ними - живое, дышащее, настоящее.
— Вы его знаете? — спросила Жанна, наводя прицел на существо. Её руки не дрожали - многолетняя выучка брала своё, - но дыхание сбилось. — Виктория. Ответь. Вы его знаете?
Виктория медлила секунду. Потом выдохнула и сказала - глухо, без всякого выражения: — Да. Познакомьтесь. Это Имран Захаев.
Тишина. Такая, что стало слышно, как далеко внизу волны бьются о бетон. Как где-то скрипит повреждённая арматура. Как щупальца мутанта с тихим шелестом рассекают пыльный воздух.
Европейцы и русские с шоком уставились на монстра. Кто-то открыл рот, кто-то отшатнулся, кто-то просто замер, не в силах осознать услышанное.
— Это… Захаев? — переспросил Олег. Он смотрел на лидера русских повстанцев с ужасом - не на чудовище, нет, а именно на того, кем этот лидер стал. — Имран Захаев? Тот самый? Который…
— Тот самый. — подтвердила Виктория.
— Но… — Олег замолчал, потом снова начал, будто пытался подобрать слова, которые могли бы объяснить необъяснимое. — Ты же сказала, что он погиб? Ты сказала, что он мёртв. Ты сказала, что мы больше никогда…
— Я сказала правду. — перебила Виктория. — Имран Захаев мёртв, это пустая оболочка.
Олег посмотрел на неё, потом снова на мутанта. Его лицо побелело. Он привык держать удар, но сейчас что-то в нём треснуло - тихо, почти незаметно.
— К сожалению, это он. — ответил Фарброс. В его голосе - обычно ровном, аналитическом, лишённом эмоций - сейчас звучало сочувствие. Настоящее. Не искусственное, не рассчитанное. — Стрейндж приказал провести над ним эксперимент, и… ну, вы видите результат. Это уже не человек. Это… нечто другое.
— Нечто другое? — повторил Ульман. Он нервно усмехнулся, но смех вышел сухим и злым. — Это, по-твоему, «нечто другое»? Это гора мяса и камня, которая только что снесла крышу тюрьмы! И ты говоришь об этом так, будто обсуждаешь погоду!
— Я говорю так, потому что если я начну говорить иначе, вы сорвётесь. — ответил Фарброс. — А если вы сорвётесь, то толку от меня не будет. Так что давай я буду говорить ровно. Хотя бы сейчас.
Ульман хотел что-то сказать, но промолчал. Только крепче сжал оружие.
Олег, Жанна, Ульман, Артём, Аня, Москвин, Даша - все они смотрели на своего бывшего лидера. И в этих взглядах не было злости, не было ненависти. Только печаль. Тихая, глухая печаль, которая не давит на грудь, а просто лежит там, тяжёлым камнем, и не уходит.
— Он нас вёл. — сказал Артём. — Помните? Он нас вёл за собой. Он говорил, что мы всё сможем. Что мы справимся. Что мы не одни.
— Он много чего говорил. — отозвался Москвин.
— Но он верил в это. Мы все верили. И он тоже. Я помню, как он стоял перед нами - тогда, в первом лагере. Помнишь, Николай? Он сказал: «Если мы сломаемся, то сломается всё. Но мы не сломаемся». Я до сих пор это помню.
— А теперь он - вот это. — Москвин кивнул в сторону чудовища. — И он смотрит на нас так, будто не узнаёт.
— Может, и не узнаёт. — тихо сказала Даша. — Может, от него уже ничего не осталось. Может, это просто… оболочка. Тело, в котором больше нет его.
— Или есть. — сказала Аня. Она говорила очень тихо, но в тишине её было слышно. — Мы не знаем. Мы ничего не знаем. Может, он там. Может, он смотрит на нас и не может сказать ни слова. Может, он… мучается.
Жанна медленно опустила прицел на пару сантиметров. Не убрала - просто опустила. Её лицо оставалось напряжённым, но в глазах появилось что-то новое. Что-то, что было очень похоже на жалость.
— Амбрелла. — произнёс Москвин. Его голос был тихим, но в нём звякнул металл - та самая ненависть, которая не кричит, а шепчет, и от этого становится только страшнее. Он сжал рукояти управления так, что костяшки побелели, и навёл прицел на бывшего лидера. — За это они дорого заплатят. Очень дорого. Я лично прослежу.
Фарброс и Виктория переглянулись. Они знали то, чего не знали остальные, - что Захаев работал на Амбреллу сам, по своей воле, и что это его «награда» за верность. Но сейчас было не время и не место говорить об этом. Не перед лицом того, что стояло перед ними. Не тогда, когда человек, которого эти люди любили и уважали, высился над ними чудовищем.
— Потом. — тихо сказала Виктория. — Всё потом.
Мутант заметил их.
Он медленно повернул голову - эту бесформенную, бугристую массу, в которой не осталось ничего человеческого, - и его пасть открылась, обнажив ряды кривых, неровных зубов. Из горла вырвался звук. Не рёв, нет. Что-то более низкое, более древнее, будто сам бетон застонал под тяжестью чего-то, чему здесь не место. Звук прокатился по крышам, отдался в броне мехов и заставил нескольких пилотов невольно вжаться в кресла.
— Он нас видит. — сказала Жанна. — Он точно нас видит.
— Ещё бы. — отозвался Москвин. — Мы тут, блин, целой армией висим и...
И потом он прыгнул.
Прыгнул с места, без разбега, - и всё равно его прыжок был огромен, невероятен. Он нёсся на них, как чёрная гора, как обвал, и воздух вокруг него свистел и гудел, сжимаясь в тугую волну. На секунду показалось, что сама реальность не выдержит этого движения и треснет по швам.
— УКЛОНЕНИЕ! — рявкнул Прайс.
Мехи разлетелись в разные стороны - кто вправо, кто влево, кто вверх, - и на месте, где они только что висели, пронеслась тёмная туша, оставив за собой волну сжатого воздуха, которая едва не опрокинула ближайших. Олега качнуло так, что он врезался плечом в стену кабины и выругался сквозь зубы.
— Какого чёрта он такой быстрый?! — крикнул он. — Он же больше нас всех вместе взятых!
— Он не просто большой! — ответил Проул. — Он двигается иначе. Слишком иначе. Это не естественная мутация.
— Нам не важно «естественная» или нет! — перебил Оруо. — Нам важно, как его остановить!
И тут же, не сговариваясь, все открыли огонь.
Пули полетели в мутанта - десятки выстрелов, сотни, сплошной поток свинца. Автоботы, спрыгнув с Левиафана на ближайшие крыши - Роуг с лёгкостью, Проул с осторожностью, - присоединились к обстрелу, и их бластеры били точно, размеренно, будто они делали это тысячи раз.
— Есть попадания! — крикнул Артём. — Есть попадания, он же должен…
— Ничего! — перебила его Жанна. — Ни единой царапины!
Снаряды попадали по монстру - и отскакивали. Отскакивали от каменистой шкуры, оставляя лишь тусклые, быстро гаснущие пятна, будто вода на раскалённом камне. Плазма шипела и впитывалась, не причиняя вреда. Пули отскакивали с сухим стуком, как горох от стены.
— У него такая же броня, как и у меня?! — воскликнул Оруо. — Откуда!
— Тогда он не был таким! — ответила Ханджи. — Он изменился! Стал сильнее!
— Намного сильнее. — подтвердил Проул, целясь в голову. — Смотрите, как движется. Слишком быстро для такой массы. Это не просто мутация. Это что-то целенаправленное.
— Ты хочешь сказать, его специально сделали таким? — спросил Артём. — Специально сделали неуязвимым?
— Я хочу сказать, что кто-то очень старался. — ответил Проул. — И, судя по результату, у него получилось.
— Отличные новости. — процедил Москвин. — Просто отличные. Что-нибудь ещё скажешь? Может, он ещё и бессмертный?
— Не знаю. — сказал Проул. — Но проверять, я бы не стал.
Чудовище завершило полёт и с оглушительным грохотом приземлилось прямо на Левиафана. Тот дрогнул, огромная туша качнулась, и по его мёртвой шкуре побежала дрожь, будто по поверхности воды.
— Что он делает? — спросил Гас, глядя на это с недоумением. — Зачем он туда прыгнул? Там же ничего нет!
— Может, прячется? — предположила Аня. — Может, ему тоже… не всё равно, что мы стреляем?
— Он не прячется. — сказал Проул. — Он что-то ищет. Смотрите, он не пытается уйти с линии огня. Он идёт к пролому.
Захаев, не обращая внимания на обстрел, бросился к дыре, которую оставила Роуг, - к тому самому пролому в спине Левиафана. Его движения были тяжёлыми, но точными. Слишком точными. Как у существа, которое знает, куда идёт.
— Он рвётся внутрь Левиафана. — понял Проул. Его оптика расширилась. — Но что ему там надо?
— Внутрь? — переспросила Роуг. — Внутрь туши? Что там может быть, кроме мяса и костей?
— Не знаю. — ответил Проул. — И это меня пугает.
— Может, он просто хочет спрятаться в мёртвой плоти? — сказала Ханджи, но в её голосе не было уверенности. — Некоторые твари так делают. Ищут убежище. Ищут…
— Он не ищет убежище. — перебила Виктория. — Посмотри на него. Он не спасается. Он работает.
— Работает? — переспросил Олег. — Что значит «работает»? Он что, по-твоему, выполняет задание?
Виктория не ответила. Она смотрела на мутанта, и в её глазах было что-то такое, от чего у Олега похолодело внутри.
Ответ пришёл через секунду.
Тело Левиафана начало трястись - сначала мелко, потом всё сильнее, будто по нему пробегали судороги. Его шкура менялась, покрываясь чёрной бронёй, отливающей тем же тусклым красным светом, что и шкура мутанта. Из него прорастали новые щупальца - длинные, хищные, они поднялись в воздух и подняли чудовище вместе с собой, так что оно возвысилось над тюрьмой, над морем, над всем.
— Нет. — тихо сказала Роуг. — Нет, нет, нет… Он… — начала она, и голос её дрогнул. — Он его воскресил?!
Она смотрела на Левиафана - на то, что только что было мёртвой тушей, а теперь двигалось, дышало, жило. Жило чужой жизнью, подчиняясь чужой воле.
— КАК?! — закричала она. — Мы ему три сердца разрубили! ТРИ! Я лично резала артерии! Проул, ты видел! Ты видел, что мы его убили!
— Видел. — ответил Проул. Его голос был ровным, но в нём появилась трещина. — Я видел. Я сам проверял. Он был мёртв.
— Тогда как он это делает?! — Роуг развернулась к нему, и её оптика горела так ярко, что на мгновение залила крышу красным. — Объясни мне! Ты же у нас аналитик! Ты же всё всегда знаешь! Так объясни!
— Я не знаю. — сказал Проул. — Я впервые вижу, чтобы мёртвое тело… перестраивалось без темного энергона. Это не регенерация. Это не воскрешение в обычном смысле. Это…
Но закончить он не успел. Левиафан поднялся выше. Его новые щупальца двигались медленно, тяжело, но в этой тяжести чувствовалась сила, которую невозможно было игнорировать.
— Значит, — произнесла Виктория, и её голос заставил всех замолчать, — нам не нужно понимать. Нам нужно снова его убить. И на этот раз - насовсем.
Она сказала это спокойно. Слишком спокойно для человека, который висел на шее чужого меха над пропастью, глядя на тварь размером с город.
— Насовсем. — повторил Оруо. — Хорошо. Отличный план. Просто замечательный. А можно уточнить одну маленькую деталь? Как именно мы это сделаем, если до него даже пули не долетают?
— Пока не знаю. — ответила Виктория. — Но я знаю, что если мы будем стоять и смотреть, он сделает это первым.
— Логично. — пробормотал Москвин. — Не поспоришь.
И в этот момент огромное чудовище издало оглушительный рев.
Он прокатился над островом, над морем, и мехов отбросило в стороны, как сухие листья. Тех, кто был ближе, швырнуло о бетон; тех, кто дальше, просто отнесло, закрутило, и им пришлось выравниваться, бороться с управлением.
— Держитесь! — крикнул Прайс. — Держитесь, чёрт побери!
— Держусь! — прохрипел Артём, вцепившись в рычаги. — Держусь, но он меня сейчас размажет по стенке!
— Не размажет! — ответил Ульман. — Просто не давай ему себя достать!
— Гениально! — крикнул Гас. — Почему я сам не додумался?!
Чудовище начало бить щупальцами по тюрьме вокруг - по стенам, по крышам, по всему, что было в пределах досягаемости. Бетон лопался, как скорлупа. Арматура гнулась, будто проволока. Куски зданий летели в стороны, и Роуг с Проулом пришлось уклоняться - резко, отчаянно, - уворачиваясь от обломков и одновременно поливая чудовище плазмой.
— Отходим! — крикнул Проул. — Отходим, оно нас раздавит!
— Не могу! — ответила Роуг, уходя от очередного удара. — Он бьёт слишком быстро! Он…
Щупальце просвистело рядом с ней, и она едва успела пригнуться. Камень, вырванный из стены, пролетел в сантиметрах от её оптики и с грохотом разлетелся о соседнюю крышу.
— …он знает, куда бить. — закончила она тихо, и в её оптике впервые за всё это время вспыхнул настоящий страх.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Проул, прикрывая её огнём. — Он бьёт наугад, как любая тварь такого размера. Просто площадь поражения большая.
— Нет. — сказала Роуг. — Нет, Проул, ты посмотри. Он не бьёт наугад. Он бьёт по нам. По тем, кто стреляет. Он даже не поворачивается к тем, кто просто висит и ничего не делает. Ты видишь? Видишь?
Проул замолчал на секунду. Потом его оптика сузилась.
— Вижу. — сказал он. — Ты права. Он выбирает цели.
— Он выбирает цели! — повторила Роуг, и её голос сорвался. — Он не просто бьётся в панике! Он думает! Он охотится!
— Значит, у него есть цель. — сказал Проул. — И если у него есть цель, у него есть приоритеты. А если у него есть приоритеты, значит, он не идеален. Значит, им можно манипулировать.
— Или он нами манипулирует. — ответила Роуг. — Ты об этом не подумал?
— Подумал. — сказал Проул. — Но мне не нравится этот вариант, поэтому я его отложил.
— Ты его отложил?! — Роуг развернулась к нему. — Серьёзно?!
— А что ты предлагаешь? — огрызнулся Проул. — Паниковать? Сдаваться? У нас нет времени на то, чтобы бояться. У нас есть время только на то, чтобы стрелять.
Роуг хотела ответить, но тут щупальце снова просвистело над крышей, и им обоим пришлось броситься в разные стороны.
— Фарброс! — воскликнула Виктория, крепко держась за шею меха Прайса, который уже открыл огонь. — Как нам его убить?! Только не говори, что ответа нет! У нас тут, знаешь ли, не самый подходящий момент для философии!
— Ответ есть! — отозвался ИИ, и его голос, обычно ровный, сейчас звенел от напряжения. — Нужно уничтожить паразита внутри! Всё дело в нём! Пока он жив, эта тварь будет подниматься снова и снова, сколько бы вы её ни разносили!
— Но это, блядь, не сработало! — напомнил Оруо, изо всех сил стараясь не упасть, когда мех качнуло очередной волной от удара щупальца. — Мы уже пытались! Мы его резали, жгли, разбирали на части - и что?! Он снова здесь! Стоит и смотрит на нас, как будто мы ему надоели!
— Значит, тогда вы сделали недостаточно! — рявкнул Фарброс. — Или сделали не то! Паразит - не просто нарост, он держит всю конструкцию! Удар по нему - удар по всему! Но нужно попасть точно и сильно!
— Замечательно! — выдохнул Гас. — Просто замечательно! «Точно и сильно»! Спасибо, Фарброс, теперь всё стало понятно!
— Сарказм оставь на потом. — оборвала его Виктория. — Сейчас он нам не поможет.
— А что нам поможет?! — Гас развернул меха, уходя от летящего обломка. — Скажи мне! Что нам, чёрт возьми, поможет, если мы даже не можем его пробить?! Мы стреляем, а оно смеётся! Вы его убили один раз - и оно вернулось! Так как?!
— Точно и сильно. — повторил Проул, и в его голосе появилось что-то новое. Что-то холодное и сосредоточенное. — Он не сказал «больше». Он не сказал «дольше». Он сказал «точно».
— И что это значит? — спросил Артём.
— Это значит, что вопрос не в количестве выстрелов. — ответил Проул. — А в том, куда они попадают. Паразит не на поверхности. Он внутри. И, судя по тому, как быстро мутант двигается, как быстро он восстанавливается, паразит защищён - плотью, бронёй, чем угодно. Значит, надо найти точку, где этой защиты нет или меньше всего.
— И где эта точка? — спросила Ханджи.
— Не знаю. — сказал Проул. — Я анализирую.
Наступила короткая тишина. Только грохот, скрежет и вой ветра.
— Олег, зависни. — произнёс Леви, и его голос был ровным, почти безразличным. — Не двигайся. Петра, перед тобой целое море. Используй его. Не жалей. Всё, что есть, - в дело.
Он замолчал на несколько секунд. Потом посмотрел на Петру. В его взгляде было что-то холодное, расчётливое - не жестокое, нет, но такое, от которого по спине пробегали мурашки. Будто он уже видел, как всё закончится, и просто ждал, когда остальные догонят.
Мех замер высоко в небе. На секунду показалось, что время остановилось: ветер стих, волны замерли, даже чудовище внизу будто задержало дыхание. Петра глубоко вздохнула, закрыла глаза, прислушиваясь к чему-то далёкому - к глухому гулу океана, к его тёмной, тяжёлой силе. А потом вытянула руки вперёд.
Море внизу всколыхнулось. Оно поднялось, закрутилось, и из воды вырвались огромные водные щупальца - толстые, живые, они взметнулись вверх и обвили монстра, сковывая его движения, прижимая к бетону, не давая шагнуть. Вода не просто держала - она давила, сжимала, проникала в трещины, в суставы, в каждую щель между пластинами брони. Чудовище взревело, дёрнулось, но водяные тиски держали крепко.
Остальные с шоком смотрели на это. Кто-то открыл рот, кто-то просто замер, не в силах произнести ни слова. Москвин медленно моргнул, будто проверяя, не снится ли ему всё это. Ульман тихо присвистнул.
— Я слишком стар для всего этого дерьма. — тихо произнёс Прайс, не отрывая взгляда от чудовища, которое билось в водяных тисках. — Вот серьёзно. Слишком стар. Я думал, что видел всё. Я ошибался.
— Ты не один. — отозвался Гоуст, задумчиво глядя на мутанта. — Так нужно как-то вытащить из него паразит и уничтожить его. Выманить его наружу. Иначе мы просто будем бить по броне, пока не кончится боезапас.
— Отличная мысль. — сказала Аня. — Осталось только придумать, как это сделать.
— Эй, как насчёт этого? — предложила Роуг, достав из-за пояса бомбу. Она подбросила её на ладони - легко, будто это была не бомба, а так, безделушка. — Универсальное решение. Проверенное.
— Она достаточно мощная? — спросил Москвин, с сомнением глядя на небольшой цилиндр. — На вид - так себе. Я думал, будет что-то побольше.
— Такой же мы уничтожили стену Нова Проспект. — сказал Проул, пожав плечами. — Так что думаю, ей этого хватит. По крайней мере, для паразита точно.
Остальные уставились на них с шоком. Аня даже приоткрыла рот, переводя взгляд с Роуг на Проула и обратно.
— Стоп. — произнесла она. — Так это вы устроили тот взрыв? Тот самый? Из-за которого тюрьма на уши встала?
— Не смотрите на нас так. — сказала Роуг, оправдываясь. В её голосе прорезалась нотка вины, но улыбка всё равно пробивалась. — Мы хотели сделать небольшое отверстие в стене. Маленькое. Аккуратное. Чисто техническая операция.
— «Небольшое отверстие»? — переспросил Артём. — Вы снесли реакторный отсек!
— Левиафан нам всё испортил. — добавила Роуг, будто это всё объясняло. — Он появился в самый неподходящий момент. Мы не виноваты. Ну, почти.
— Почти? — переспросил Оруо. — Это как «почти»? Вы что, ещё и не то взорвали?
— Давайте не будем углубляться в детали. — быстро сказала Роуг. — Сейчас это не важно.
— Это важно. — вмешался Гоуст. — Потому что если вы снова что-то взорвёте, я хочу знать заранее.
— Никто ничего не взорвёт без моего приказа. — сказала Виктория, но в её голосе не было уверенности.
— Вы там скоро?! — спросила сквозь зубы Петра. Её руки дрожали, по лбу стекал пот, и голос срывался. — Я не могу долго удерживать его! Он сильный! Он очень сильный! Ещё немного - и я его не удержу!
— Роуг, ставь бомбу на максимум! — приказала Виктория, не отрывая взгляда от чудовища. Она смотрела на него с пугающим спокойствием - так, будто уже всё решила. — У меня есть план, как достать паразита.
— Почему мне кажется, что ты хочешь совершить огромную глупость? — с подозрением спросил Фарброс. — И почему я почти уверен, что ты даже не собираешься советоваться с остальными?
Виктория только хмыкнула.
— Потому что ты меня знаешь. — сказала она. — И потому что советоваться сейчас некогда. Петра, раскрой ему пасть пошире, — продолжила она. — Насколько сможешь. Эй, кэп, не подбросите даму?
Она постучала по голове меха. Прайс медленно повернулся к ней - насколько это было возможно внутри кабины.
— Ты сумасшедшая. — произнёс он. В его голосе не было осуждения. Только усталое, почти восхищённое удивление. — Ты вообще в курсе?
— И очень горжусь этим. — сказала Виктория с искренней улыбкой. — Давай, кэп. Не заставляй даму ждать.
— Подожди. — вмешался Проул. — Ты хочешь, чтобы тебя подбросили к его пасти? Ты хочешь залезть внутрь?
— Именно. — сказала Виктория. — Паразит внутри. Значит, надо попасть внутрь. Или как можно ближе.
— Это безумие. — сказал Москвин. — Даже для тебя.
— Возможно. — согласилась Виктория. — Но это единственный шанс. Если мы не выманим паразита, он снова поднимет Левиафана. И тогда нам конец. Так что либо мы рискуем, либо мы проигрываем.
— Мне не нравится это. — сказал Гоуст.
— Мне тоже. — ответила Виктория. — Но это неважно.
Найтмер Прайса завис над Левиафаном. Виктория собрала шлем, проверила крепления, вытащила из ножен высокочастотный меч. Лезвие тихо загудело, завибрировало в воздухе.
— Ну, с богом. — сказала она - и прыгнула.
Люди и автоботы с огромным шоком наблюдали, как Виктория исчезает в пасти зверя. Её фигура мелькнула в воздухе - и пропала, будто её проглотила сама тьма. На мгновение всё замерло. Даже ветер стих, даже волны перестали биться о бетон. Только огромная пасть сомкнулась, и от этого звука у кого-то внутри похолодело.
— Юникрон меня дери. — произнёс Проул с открытым ртом. Он даже не моргал, глядя на то место, где только что была Виктория. — Да она такая же сумасшедшая, как и ты, Роуг. Серьёзно. Я думал, ты у нас главная по безумным идеям, но эта дама тебя переплюнула.
— Если она выживет, — сказала Роуг, не отрывая взгляда от пасти, — буду звать её сестрой. Серьёзно. Никаких шуток. Я не шучу. Вот прямо сейчас, перед всеми. Если она выйдет оттуда живой, она мне сестра.
— Если она выживет, — сказал Гас, — я куплю ей пиво. Всё пиво, какое найдётся. Пусть пьёт, сколько влезет. Хоть целый бар. Хоть два.
— Если она выживет, — тихо добавил Олег, — я, пожалуй, начну верить в чудеса. А я, знаете ли, в чудеса не верю. Никогда не верил. Но сегодня, похоже, день сюрпризов.
— Не сглазьте. — оборвала их Аня. В её голосе слышалось напряжение, но она старалась держаться. — Просто... не сглазьте. Ей ещё оттуда выбираться.
В этот момент Левиафан смог преодолеть сопротивление щупалец. Вода вокруг него вскипела, задрожала - и лопнула. Водяные тиски разлетелись брызгами, щупальца Петры рассыпались, не в силах больше держать такую массу. Девушка вскрикнула, пошатнулась, но устояла на ногах, тяжело дыша. Чудовище издало рёв - глухой, яростный, полный той древней злобы, от которой стыла кровь, - и начало атаку. Оно рванулось вперёд, сметая всё на своём пути, и земля под его лапами дрогнула.
— Петра, ты как? — крикнул Леви. — Держишься?
— Держусь! — ответила она сквозь зубы. — Но он стал сильнее. Будто... будто что-то внутри него проснулось.
— Просто держись! — отозвался Олег. — Ещё немного. Она внутри. Она работает.
Спустя несколько минут активных маневров изо рта чудовища повалил густой, едкий дым. Левиафан выгнулся от боли - так, что казалось, его хребет вот-вот треснет, - и издал низкий, утробный рёв, от которого задрожала земля под ногами. Это заметили все. Даже те, кто был занят перезарядкой или укрытием, на секунду замерли и обернулись.
— Это Виктория? — спросила Даша, не отрывая взгляда от корчащегося монстра. Её голос дрогнул, но в нём было больше надежды, чем страха. — Скажите мне, что это она. Пожалуйста.
— Либо она, либо у него начались проблемы с пищеварением. — пробормотал Гас, но в его голосе не было привычной шутливости. — Ставлю на неё.
Ответа ждать не пришлось. Живот монстра покрылся сетью глубоких шрамов - будто изнутри его рвали раскалённые когти, - а потом кожа лопнула с влажным, тошнотворным звуком. Из огромного отверстия, раздирая плоть, вылез гигантский паукообразный паразит. Его панцирь блестел от слизи, лапы судорожно цеплялись за края раны, а на самой вершине, вонзив высокочастотный меч в тело твари, висела Виктория. Её броня была залита чёрной жидкостью, шлем покрыт трещинами, но она держалась и меч в её руках гудел, вгрызаясь в плоть паразита.
— Охренеть, она это сделала! — воскликнул Ульман, вскинув кулак. — Я видел много безумных вещей, но это... это в топ-три, точно! Может, даже в топ-два. Первое место у меня пока держит тот случай с гранатой и ведром, но это близко.
— Ты серьёзно сейчас про ведро? — спросил Артём, но сам не мог сдержать улыбки. — Она там жизнью рискует, а ты про ведро?
— А что? Это была хорошая история. — огрызнулся Ульман. — И вообще, я нервничаю. Когда я нервничаю, я говорю ерунду. Это мой способ справляться.
Роуг молча вытерла слезу счастья - или это была слеза облегчения, она и сама бы не сказала - и посмотрела на Викторию снизу вверх с таким выражением, будто перед ней стояла не просто союзница, а что-то гораздо большее. Она даже не заметила, как её рука сама потянулась к поясу, где висела бомба.
— Быстрее! — кричала Виктория через связь. Голос её срывался, но в нём звенела сталь. — Я не могу долго удерживать его здесь! Он ещё жив! Паразит не сдох, он просто... выбрался! Нужно добить, пока он не вернулся обратно! Иначе всё было зря!
— Петра, держи его! — отдал приказ Леви. Его голос был ровным, почти ледяным - таким он бывал только в самые опасные моменты. — Не дай ему уйти обратно в тело. Роуг, готовь бомбу. Остальные - прикройте их! Не дайте щупальцам добраться до девчонок!
— Есть! — отозвалась Петра.
Она тут же вскинула руки. Море отозвалось мгновенно: из воды вырвались новые водные щупальца, толстые и стремительные, и вонзились прямо в паразита, не давая вернуться в тело носителя. Паукообразная тварь задёргалась, заскрежетала лапами, но уйти не могла - вода держала крепко. Петра закусила губу, по её вискам стекал пот, но она не отпускала.
— Держу! — выдохнула она. — Но он брыкается, как чёртов конь! Быстрее!
Роуг, не теряя ни секунды, рванула вперёд. Она трансформировалась и поехала прямо к монстру, лавируя между обломками и водяными струями, а над её головой мехи и Проул открыли шквальный огонь по щупальцам чудовища, не давая им сомкнуться. Пули и плазменные заряды рвали воздух, но Роуг не замедлялась. Она ехала так, будто от этого зависела её жизнь, - а может, так оно и было.
— Иди к мамочке! — воскликнула она, перейдя в режим робота, вонзив свои клинки в тело монстра, и начала быстро взбираться по нему, цепляясь за трещины в броне. — Я покажу тебе, как пугать мою сестру! Ты понял? Мою сестру! Я теперь имею полное право так говорить!
— Роуг, ты не могла бы заткнуться и просто заложить бомбу?! — крикнула Виктория сверху. — А то я тут немного занята!
— Я и закладываю! Я многозадачная! — огрызнулась Роуг, подтягиваясь на очередной выступ. — Это называется «боевой юмор». Помогает не думать о том, что мы все можем сдохнуть!
— Он не помогает! — отозвалась Виктория.
— Мне помогает!
Спустя несколько секунд она была на паразите - прямо рядом с Викторией, которая всё ещё держала меч в теле твари. Роуг огляделась, оценила обстановку и крикнула: — Виктория, сюда! Живо! У нас мало времени!
Девушка-киборг спустилась к ней, прорубив большую рану в панцире паразита - из неё хлынула тёмная жидкость, запахло горелым металлом и чем-то органическим, тошнотворным. Роуг, не раздумывая, засунула бомбу в зияющее отверстие, активировала таймер и схватила Викторию в руку.
— Держись! — крикнула она. — И постарайся не умереть! У меня уже почти есть сестра, я не хочу её потерять!
— Постараюсь. — выдохнула Виктория. — Но сначала - бомба. Потом - сестры. Хорошо?
— Договорились! А теперь прыгаем! — крикнула Роуг.
Они рванули вниз, прочь от раненого паразита, прочь от чудовища, прочь от всего, что через несколько секунд должно было превратиться в облако раскалённой пыли. Ветер ударил в лицо, в ушах засвистело, земля стремительно понеслась навстречу. Виктория на мгновение напряглась - падение с такой высоты не входило в её планы на сегодня, - но Роуг уже кричала в передатчик: — Мы падаем! Подхватите нас, если не сложно!
— «Если не сложно»? — отозвался Соуп. — Роуг, ты сейчас с огромной высоты падаешь, а говоришь так, будто просишь передать соль за столом!
— Я вежливая! Это редкое качество! Цени!
Мех Соупа вынырнул из-за обломков, подняв тучу пыли. Гоуст шёл следом, лавируя между кусками бетона. Две механические руки одновременно выстрелили вперёд, перехватывая Роуг. Удар был жёстким, но не смертельным. Мехи качнулись, заскрежетали сервоприводами и понесли обеих прочь от эпицентра.
— Держитесь крепче! — крикнул Гоуст, прижимая Роуг к броне меха. — И не дёргайтесь. Я не хочу случайно уронить вас после всего, что вы устроили внутри этой твари.
— Постараюсь не дёргаться. — выдохнула Виктория. — Но, если честно, я сейчас вообще не уверена, что у меня хоть что-то работает как надо.
— Ничего. — буркнул Фарброс. — Главное, что голова на месте. Остальное починим.
Паразит же, лишённый поддержки, заметался на краю раны. Его лапы скребли по разорванной плоти, панцирь блестел от слизи, а из пасти вырывался тонкий, злой визг. А потом он рванулся обратно в тело носителя - заполз в рану, как червь в нору, и затих. Только дрожь прошла по туше Левиафана, будто чудовище изнутри передёрнуло от отвращения.
— Он вернулся в тело! — крикнул Москвин, не отрывая взгляда от монстра. — Паразит снова внутри! Повторяю: паразит внутри носителя!
— Значит, времени ещё меньше, чем я думала! — отозвалась Роуг, оглядываясь через плечо. — Гоуст, Соуп, гоните! Гоните так, будто за нами сам Юникрон!
— Сколько у нас времени? — спросил Соуп, ведя мех на предельной скорости. Его голос был напряжённым, но собранным. — Роуг, мне нужны цифры. Хоть какие-нибудь.
Роуг глянула на таймер, мысленно пересчитала, сбилась, пересчитала снова и выдохнула: — Примерно... сейчас!
— Что значит «сейчас»?! — рявкнул Соуп.
— То и значит! Я не математик, я автобот!
В этот момент раздался чудовищный взрыв. Тело монстра было уничтожено во вспышке антиматерии - ослепительно белой, беззвучной в первое мгновение, а потом ударившей по ушам так, что заложило. Свет резанул по глазам, земля вздрогнула, воздух рванулся в стороны. Взрывная волна отбросила всех героев на землю, как щепки.
— Держитесь! — воскликнул Москвин, вцепившись в управление. Его мех проехался боком по бетону, высекая искры, но устоял. — Всем держаться! Не отпускать управление!
Посадка выдалась жёсткой для всех: кто-то ударился плечом, кто-то прикусил язык, кто-то выругался так, что даже Гас уважительно хмыкнул. Мехи пришли в полную негодность - дымились, скрипели, из трещин в броне тянуло горелым, - но главное, никто не упал в воду.
Несколько секунд никто не говорил. Только ветер шелестел обломками, да волны бились о бетон. Потом Прайс медленно выбрался из кабины, оглядел поле боя, будто впервые видел, во что превратилась тюрьма, и тяжело выдохнул. Он выглядел уставшим, будто постарел на десять лет за последние полчаса.
— Все живы? — спросил он.
Ответили все - люди, автоботы. Кто-то крикнул «живы», кто-то просто поднял руку, кто-то выругался в знак согласия. Прайс выдохнул и позволил себе сесть на землю, прислонившись спиной к обломку меха. Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой и закурил. Руки у него дрожали - самую малость, но дрожали.
— Чёрт, это было мощно. — сказал Гас, помогая Лизетт выбраться из кабины. — Я думал, нас всех размажет по стенке. Или по морю. Или по тому, что от тюрьмы осталось.
— Я тоже так думала. — призналась Лизетт, поправляя волосы. — Особенно когда мех начал кувыркаться. У меня перед глазами всю жизнь пронеслась. Правда, почему-то только последние пять минут.
— Лучше пять минут, чем ничего. — философски заметил Гас.
— Отличная работа, Петра. — похвалил девушку Леви, помогая идти. — Ты удержала его. Без тебя мы бы не справились.
Петра покраснела - ярко, до корней волос, - и опустила глаза, пробормотав что-то неразборчивое. Что-то вроде «да ладно» и «я просто делала свою работу», слившееся в один невнятный поток. Лизетт заметила это и подмигнула подруге, едва сдерживая улыбку.
— Просто делала свою работу. — тихо повторила она. — Ну да. Просто удержала морского монстра голыми руками. Обычный вторник.
— Лизетт. — прошипела Петра, но уши у неё горели так, что это было видно даже издалека.
— Молчу-молчу. — сказала Лизетт, но улыбка не исчезла с её лица.
— Эй, Виктория, ты как? — спросила Роуг, осторожно ставя девушку-киборга на землю. Она сама едва держалась на ногах, но не показывала виду.
— Жить буду. — ответила Виктория, сдирая поврежденный шлем с головы. Её лицо было бледным, на щеке - ссадина, но глаза горели. Она сдирала с брони остатки жидкости паразита, морщась от запаха. — Но от душа я бы не отказалась. И от чистой одежды. И, пожалуй, от отпуска. На недельку. Можно на две. С оплатой. И желательно без монстров.
— Мы тоже не против. — сказала Ханджи с улыбкой, подходя ближе. — А то в подземном комплексе мы принимали душ только по праздникам. И, честно говоря, праздников было маловато.
— Я уже забыл, как выглядит нормальная кровать. — поддержал Оруо, стряхивая с плеча бетонную крошку. — Не койка, не нары, а кровать. С подушкой. И чтобы одеяло не пахло пылью.
— Мечтать не вредно. — сказал Олег. — Вредно не мечтать.
— Знаешь, Виктория. — сказала Роуг, и её голос вдруг стал серьёзным. Она опустилась на одно колено - так, что их глаза оказались на одном уровне. — Будь ты кибертронкой, я бы крепко обняла тебя. Такую дичь могла придумать только сумасшедшая, как я. Так что отныне мы с тобой сёстры! Я не шучу. Это не просто слова. Это... ну, как у людей. По-настоящему.
Виктория с удивлением посмотрела на автобота. Она не ожидала услышать подобных слов - особенно от той, кто принадлежит к фракции, которую она люто ненавидела. Но, посмотрев в её оптику, она не увидела там лжи или высокомерия, как у Прайма или Гримлока. Только уважение. И гордость. И что-то ещё - тепло, которого она не ожидала.
— Хм, знаешь, Роуг, это последнее, что я ожидала услышать от тебя. — сказала Виктория с серьёзным выражением лица. Она помолчала, будто взвешивая что-то внутри себя, а затем на её лице появилась искренняя улыбка. — Но я хотела бы узнать тебя получше... сестра.
Она протянула кулак. Роуг улыбнулась - широко, по-настоящему - и осторожно стукнула своим кулаком о её. Проул, наблюдавший за этой сценой, только обречённо вздохнул и покачал головой.
— Отлично, теперь их двое. — произнёс он. — Две сумасшедшие. Две сестры. Я даже не знаю, радоваться мне или начинать молиться.
— Начинай молиться. — посоветовал Гоуст. — Так надёжнее.
— И, желательно, всем составом. — добавил Фарброс. — Потому что я, кажется, начинаю понимать, как чувствуют себя родители, когда им приходится присматривать за маленькими детьми.
— Эй! — возмутилась Роуг. — Мы всё слышим!
— На это и был расчёт. — отозвался ИИ.
Прайс сделал последнюю затяжку, посмотрел на дымящиеся мехи, на уставших людей и автоботов, на Викторию, которая всё ещё счищала с брони чёрную слизь, и на Роуг, которая стояла рядом с ней с таким видом, будто только что выиграла главный приз в лотерее.
— Ладно. — сказал он, поднимаясь. — День был дерьмовый. Но мы живы. Монстра нет, Стрейнджа нет. Тюрьма... ну, тюрьмы тоже почти нет. Так что считаем это победой. А сейчас... — Он оглядел всех. — Сейчас кто-нибудь найдёт нам воду. Много воды. И, желательно, что-нибудь, чем можно смыть этот запах.
— И пиво. — напомнил Гас. — Я обещал пиво. Всё пиво, какое найдётся.
— Сначала разговор. — сказала Виктория. — Потом пиво. Потом душ. Потом сон. И только потом - всё остальное.
— Согласна. — кивнула Роуг. — Сестра.
— Сестра. — отозвалась Виктория.
И в этом слове - впервые за весь день - не было ни насмешки, ни злости, ни недоверия. Только усталость, облегчение и что-то новое, чему пока не было названия.
— Ладно, думаю, пора уходить отсюда. — сказал Прайс. — И обсудить твоё предложение, Виктория. Там, где нет взрывов и паразитов. Желательно за кружкой чего-нибудь горячего. И, если можно, не в радиусе километра от чего-нибудь, что может взорваться.
— Поддерживаю. — сказал Москвин, с трудом вставая. — Я готов обсуждать что угодно, где угодно и с кем угодно, лишь бы там не пахло горелым мясом монстра. Или горелым мехом. Или... вообще горелым.
— А я бы и от бутерброда не отказалась. — добавила Лизетт, отряхивая куртку. — Большого. С сыром. И желательно горячего.
— С сыром - это уже роскошь, — заметил Артём. — Я бы и простому хлебу обрадовался.
— Не начинай. — сказала Ханджи. — А то сейчас все начнут мечтать о еде, а мой рацион немного... изменился.
— А что, неплохая идея. — сказал Олег. — Стоять на берегу, мечтать о бутербродах. Романтика.
— Романтика - это когда ты мокрый, голодный и смотришь на закат. — возразил Соуп. — А когда ты мокрый, голодный и смотришь на дымящиеся обломки, это уже не романтика, это клиника.
— Фарброс, пора домой. — сказала Виктория, и рядом с ней открылся огромный портал - тёмный, мерцающий, с краями, которые искажали воздух. По поверхности портала пробегали тонкие линии света, будто кто-то вёл пальцем по чёрной воде.
— Такси заказывали? — спросил ИИ с усмешкой. — Прошу на борт. Осторожно, не толпитесь. Портал вместит всех, но я не хочу, чтобы кто-нибудь случайно оказался в стене. Это, знаете ли, неприятно.
— Слушай, Фарброс. — сказала Ханджи, подходя ближе и с подозрением глядя на мерцающую арку. — А ты уверен, что это безопасно? Я не хочу оказаться в каком-нибудь... не знаю... параллельном измерении, где мы все - чайники.
— Обижаешь. — ответил Фарброс. — Всё рассчитано. Хотя, признаюсь, идея с чайниками была. Но я её отбросил. Слишком банально.
— Утешил. — буркнул Проул.
— Стараюсь.
Прайс оглядел всех - людей, автоботов - и кивнул:
— Ладно. Уходим. Не толкаемся, помогаем друг другу. И не забываем, что мы только что пережили. Если кто-то захочет пошутить про то, как я выгляжу с сигаретой в зубах - шутите потом, на земле.
— А как ты выглядишь? — спросил Проул.
— Устало. — ответил Прайс.
— Это точно. — согласился Гас.
И тут прозвучал взрыв - глухой, далёкий, но от него задрожала земля. Сначала тонко звякнули обломки металла, потом дрожь прокатилась по бетону и ушла под ноги, будто сам остров вздрогнул от неожиданности.
— Так, похоже, кто-то активировал систему самоуничтожения. — сообщил Фарброс, и его голос стал серьёзным. Вся насмешка исчезла в одно мгновение. — У вас примерно минута. Может, меньше. Прошу всех войти в портал. Немедленно. Без паники, но и без промедления.
— Минута?! — воскликнула Петра.
— Может, меньше. — повторил Фарброс. — Я бы на вашем месте не уточнял.
— Двигаемся! — рявкнул Прайс. Голос у него был такой, что спорить никому не пришло в голову. — Все к порталу!
Русские, европейцы, Ветра Разрушения, автоботы и Виктория последовали его совету. Они входили в портал по одному, по двое, кто-то поддерживал раненых, кто-то подхватывал тех, кто спотыкался. Портал гудел - низко, ровно. С каждым вошедшим он будто бы становился немного светлее, будто насыщался.
— Двадцать секунд. — сказал Фарброс. — Капитан, вы последний.
— Секунду. — ответил Прайс, оглядываясь на остров. На море. На дымящиеся обломки. На то, что было тюрьмой. — Считай, что рассчитался. — пробормотал он себе под нос, и шагнул в портал.
Когда последний человек исчез в мерцающей глубине, портал закрылся - свернулся в точку, вспыхнул и исчез.
Спустя несколько минут от острова не осталось и следа. Раздался ещё один взрыв - уже не глухой, а громкий, жадный, будто остров сам с радостью разнёс себя на куски. В небо взметнулся столб огня и пыли, а потом всё стихло. Только море - спокойное и бескрайнее - осталось на месте, будто ничего и не было. Волны равнодушно катились над тем, где ещё недавно стояла тюрьма, где сражались люди, боты и монстры. Будто и не было ничего.
***
Но никто не знал, что за всем боем и событиями в тюрьме следил стелсдрон. Чёрный, почти невидимый на фоне дыма, он висел высоко над островом - маленькая хищная тень, которую не брал ни ветер, ни обломки. Его сенсоры фиксировали каждое движение, каждый выстрел, каждый вздох. Данные шли зашифрованным потоком далеко за пределы Нова Проспекта - туда, где не было ни моря, ни огня, ни криков.
— Такой потенциал… и всё уничтожено. — произнёс спокойно Вильгельм Штрассе, сидя в своей личной лаборатории и глядя на экран с отсутствующим выражением лица. Он видел всё с самого начала: как в Нова Проспект тайно прибыл ОТГ-141; как Ветра Разрушения сбежали из своих камер; как Виктория победила Стрейнджа; как все они уничтожили Левиафана. Кадры сменялись один за другим - чёткие, бесстрастные, будто он смотрел не на бойню, а на неудачный эксперимент. — У Стрейнджа было всё, чтобы победить… ресурсы, люди, время. Всё, кроме одного...
Он подался вперёд и коснулся пальцем края экрана, где застыла фигура Рейвен - маленькая, упрямая, заляпанная чёрной слизью.
—... понимания, с кем он имеет дело. — закончил Штрассе.
— Я же говорила, что Нова Проспект потерян, как только Кингсли обратила на него внимание. — сказала со смешком хозяйка дрона с другого экрана. Она вышла с ним на связь без ведома Амбреллы - это уже само по себе было интересно. Штрассе медленно перевёл взгляд на экран, где темнел силуэт. Вивисектор давно догадался, кем является его собеседница, но решил пока не называть её имени. — Стрейндж слишком уверовал в свою безнаказанность и… вот результат. Хотя, признаюсь, я ожидала, что он продержится дольше. Хотя бы ради приличия.
— Результат, который произошёл не без вашей помощи, я прав? — спросил Штрассе.
Женщина замолчала. Пауза была короткой, но Штрассе успел отметить её так же спокойно, как отмечал всё остальное.
— Позвольте, я сделаю предположение. — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Это вы помогли узнать русским о «похищении» Захаева наёмниками Стрейнджа. Это вы указали УСО помочь русским вытащить его. И это ваши люди предоставили информацию агентам Кингсли о Нова Проспект. Я прав… Шамна - верховная жрица Зилкистана?
Несколько секунд было тихо. Потом собеседница вздохнула и убрала тёмный фильтр, открыв лицо молодой девушки двадцати семи лет, которое смотрело на Штрассе с интересом. У неё были светлые, длинные волосы с аккуратной укладкой, светло-голубые глаза. Жрица была одета в экзотическое царское и жреческое облачение королевства Зилкистана, включающее детально проработанный головной убор, повязки и украшения. Казалось, она сидела не перед камерой, а на троне - и держала этот трон в осанке.
— И как вы догадались? — спросила Шамна, приподняв бровь.
— Элементарно. — сухо ответил Штрассе, без тени гордости. — Наёмники вашей страны самые профессиональные на Земле и очень популярны в армии Амбреллы. Их нанимали в качестве инструкторов солдат и охранников высокопоставленных членов корпорации. Дефстроук рассказывал, что проходил у вас обучение. И хотя формально они связаны контрактом, но на первом месте для них стоит ваше слово, а на втором - наниматель. Достаточно было сопоставить даты, маршруты и пару странных совпадений. Вы не оставили мне выбора, кроме как догадаться.
Жрица похлопала в ладоши. Звук получился мягким, почти ласковым.
— Браво, Тотенкопф. Вижу, слухи о вашем интеллекте не преувеличены. Амбрелла не зря вытащила вас из тюрьмы. — похвалила Шамна, но Штрассе даже бровью не повёл.
— Можете оставить свои комплименты. Меня они не интересуют. — произнёс Вильгельм, сложив пальцы домиком. — Мне интересно другое. Что вы от меня хотите и почему вы думаете, что я соглашусь это сделать? Я не наёмник, не солдат и не жрец. Я учёный. И, насколько мне известно, боги не нуждаются в услугах учёных.
На лице жрицы появилась довольная улыбка.
— Все просто, Вильгельм. — начала она. — Амбрелле осталось жить примерно полгода. Спенсер может считать себя богом во плоти, но это не спасёт его от гнева Кингсли.
— И почему вы так считаете? — спросил Штрассе, приподняв бровь. — Думаю, для вас не будет секретом, что его главный проект «Вознесение» почти завершён. Он контролирует огромную армию наёмников, мутантов и моих Прото-солдат. Потеря Нова Проспекта, конечно, существенна, но она не скажется на его планах. У Кингсли и её Легиона нет ни одного шанса против Амбреллы. Ни одного, если считать холодно.
Жрица только рассмеялась на его слова.
— Ох, дорогой Вильгельм, несмотря на свой выдающийся интеллект, вы совсем не учитываете эмоции. — сказала она, покачав головой. — Вы правы в том, что потеря Нова Проспекта не скажется на Амбрелле. Но… она скажется на Спенсере и его приближённых. На тех, кто привык смотреть на мир сверху вниз.
— Поясните. — потребовал Штрассе, хотя уже догадывался, что она имела в виду.
— Все просто. — начала Шамна с ухмылкой. — За века своего существования Спенсер привык всё контролировать. Каждую деталь, каждого человека. Каждый винтик в своей машине. И вот появилась Кингсли - неизвестная переменная - и начала рушить его план. Сначала клуб «Наполеон», теперь Нова Проспект… дальше проект «Вознесение». Для человека, который привык называть себя богом, это страшное оскорбление. Он захочет устранить эту переменную, но не потому, что она может испортить его план, а потому, что она оскорбила его. Понимаете разницу?
Штрассе медленно откинулся в кресле.
— Вы полагаете, что он совершит ошибку из-за уязвлённого самолюбия?
— Не ошибку. — сказала Шамна. — Он совершит нечто демонстративное. То, что должно показать всем, что он всё ещё бог. И в этот момент он станет уязвим. Не для армии. Для одного человека. Для того, кто умеет ждать.
— Месть. — произнёс Штрассе это слово тоном, полным отвращения. Он произнёс его так, будто держал в руках что-то грязное и липкое. — Он будет мстить, а месть - это всегда эмоции. Эмоции - это ошибка. Ошибка в расчётах, ошибка в сроках, ошибка в выборе цели. Спенсер всю жизнь строил себя как машину, как безупречный механизм, и вот теперь один человек сумел задеть в нём не бога, а старика, которому наступили на любимую мозоль.
— И этим воспользуется Виктория. — сказала жрица, довольно кивнув. — Когда Спенсер совершит ошибку, Амбрелле настанет конец. Не сразу. Не в один день. Но конец, который уже нельзя будет отменить. Империи рушатся не от удара в сердце, Вильгельм. Они рушатся от трещины в фундаменте. А трещина появляется там, где хозяин начинает думать не о доме, а о том, как выглядит его дом в глазах соседей.
Повисла тишина.
Штрассе молчал долго - настолько долго, что где-то в глубине лаборатории щёлкнул термостат. Вивисектор не любил спешить. Спешка была для тех, кто не умел ждать. Он обдумывал её слова, раскладывал их по полочкам, проверял на прочность, искал слабые места - и, к своему неудовольствию, находил их всё меньше.
— Допустим… вы правы. — медленно произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Допустим, Амбрелла - корпорация, пережившая десятки войн, контролирующая Евразию, корпорация, которая жила веками благодаря одному человеку, - доживает свои последние месяцы. Допустим, Спенсер совершит ошибку, и Кингсли окажется той, кто её использует. Но я так и не услышал, что вы хотите от меня. Вы говорите об Амбрелле, о Кингсли, о богах и смертных, но ни слова о том, зачем вам понадобился именно я.
— Учёные вашего уровня не валяются на дороге. — ответила Шамна, и в её голосе не было ни лести, ни насмешки - только холодная констатация. — Моей стране необходимо преимущество перед остальным миром и в особенности над автоботами. Вы видели, что они сделали с Британией. Металл, который думает, металл, который не боится смерти, - против такого не помогут ни молитвы, ни стены. А ваши изобретения - Прото-солдаты и будущие Убер-солдаты - позволят моему народу существовать и дальше независимо. Не как чей-то протекторат, не как чей-то рынок сбыта, а как самостоятельная сила.
— И почему меня должно заинтересовать ваше предложение? — спросил Штрассе, скрестив руки на груди. Он не повысил голос, но в нём появилась та сухая твёрдость, с которой он обычно заканчивал бессмысленные разговоры. — После краха Амбреллы моей работой заинтересуются другие. Куда более богатые страны. Корпорации, у которых есть заводы, лаборатории, армии. Возможно, даже автоботы - они умеют ценить чужой талант, когда им это выгодно. Чем ваше предложение должно отличаться от их? Деньгами? У вас их меньше. Людьми? У вас их тоже меньше. Свободой? Это слово каждый понимает по-своему, ваше святейшество.
Жрица выслушала его не перебивая. Когда он закончил, она чуть наклонила голову, и в её светлых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Тем, что я не буду делать вид, будто покупаю вас. — сказала она. — Другие предложат вам деньги и назовут это сотрудничеством. Потом поставят над вами надзирателя и назовут это безопасностью. Потом заберут ваши записи и назовут это благом для всех. Я предлагаю другое. Я предлагаю вам то, чего у вас никогда не было и что вы никогда не получите ни от одной страны мира.
— И что же это?
— Материал. — просто сказала Шамна. — Материал, который не существует больше нигде. То, из-за чего Зилкистан веками оставался закрытым, то, за что нас пытались купить, запугать и стереть с карты. То, что Британия искала сотню лет и не нашла.
На первом экране появилось изображение кристаллов, под которым было написано название: «Нахтзонне».
Штрассе сначала просто смотрел. Потом подался вперёд.
Это были крупные, необработанные, гранёные кристаллы вытянутой или ромбической формы, напоминающие полупрозрачные самородки, выросшие из камня, как зубы из челюсти. Каждый кристалл обладал ярким внутренним неоновым свечением - не ровным, а пульсирующим, будто внутри что-то жило и дышало. От поверхности исходил мистический туман, тонкий, как дыхание на морозе, а по граням пробегали редкие искры - короткие, злые, будто кристалл вздрагивал в такт чему-то своему.
Рядом с изображением поползли строки: состав, плотность, температура плавления, энергоёмкость, показатели стабильности, данные по совместимости с биологическими тканями. Штрассе читал молча, но с каждой новой строкой его лицо менялось - сначала внимательное, потом заинтересованное, потом почти голодное. Он водил пальцем по воздуху, будто перелистывал страницы, и в его глазах загорался тот же неоновый свет, что исходил от кристаллов.
— Энергоёмкость… в четыреста раз выше, чем у Сакурадайта. — пробормотал он. — И это без обработки. Без обработки. — повторил он, будто не веря сам себе. — При таком показателе стабильности они могут питать целый город целое столетие. Или одного солдата. Одного солдата, который не устанет, не замёрзнет и не спросит, за что воюет.
— Именно. — сказала Шамна. — Нахтзонне - сердце Зилкистана. Наши жрецы хранят его дольше, чем существует сама Амбрелла. И мы никогда, ни разу за все века, не отдавали их чужакам. Вы будете первым.
Штрассе оторвал взгляд от экрана. Впервые за весь разговор в его лице было что-то, кроме холодной вежливости.
— И какова цена? — спросил он. — Не притворяйтесь, что её нет. У жриц не бывает бесплатных даров.
— Цена - это вы. — спокойно ответила Шамна. — Не ваши записи. Не ваши чертежи. Вы. Ваш ум, ваши руки, ваше упрямство. Вы приедете в Зилкистан и останетесь там настолько, насколько потребуется. Не как пленник. Как мастер. И всё, что вы создадите, будет служить не Спенсеру или Прайму, а людям, которые ещё способны выбирать, кому служить.
Штрассе долго смотрел на неё. Потом на кристаллы. Потом снова на неё.
— Поздравляю, ваше святейшество. — произнёс он, не отрывая взгляда от экрана. — Вы смогли меня заинтересовать.
Жрица улыбнулась - не торжествующе, а спокойно, как человек, который долго нёс тяжёлый камень и наконец поставил его на место.
— Я знала, что вы оцените моё предложение по достоинству. — сказала она. — Вы учёный, Вильгельм. А учёные, как и жрецы, умеют слышать то, что говорит материал. Остальное - просто слова вокруг.
— Остальное - просто слова. — согласился Штрассе. Он откинулся в кресле, и в холодном свете лаборатории его лицо на миг стало почти человеческим. — Но у слов есть цена. И я хочу знать её до того, как возьму ваш камень в руки. Всю цену, ваше святейшество. Не только ту, которую вы готовы назвать.
— Будет и такая. — кивнула Шамна. — Но не сегодня. Сегодня я показала вам дверь. Открывать её или нет - решать вам.
Экран погас, унося с собой последние образы уничтоженного острова и неонового тумана, который ещё долго стоял перед глазами Штрассе. А в лаборатории ещё горел холодный свет - и человек по прозвищу Тотенкопф сидел неподвижно, глядя в тёмный экран, и в его голове уже выстраивались схемы, формулы и расчёты, которых не было ни у одного учёного мира.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
