Код кочевника

Глава 1. Москва. Офис

Корпоративный мессенджер «Пром Проджекта» имел гадкое свойство оживать именно тогда, когда я окончательно убеждался в относительной предсказуемости Вселенной. Обычно это происходило в районе трех часов дня. За окном моей чертановской квартиры тянулся совершенно стандартный, утвержденный всеми мыслимыми ГОСТами июньский четверг — серый, липкий, с настойчивым привкусом тополиного пуха и выхлопных газов с Третьего транспортного. Я сидел на кухне. На мне были парадные, слегка вытянутые на коленях спортивные штаны с тремя полосками и выцветшая футболка с какой-то древней конференции по Python. На груди красовалась оптимистичная надпись «Code never lies, people do». Футболка, надо признать, не врала. Люди вокруг занимались откровенно странными вещами.

Экран ноутбука зловеще мигнул фиолетовым цветом. Вика из отдела HR прислала анимированный стикер, на котором антропоморфное облако изо всех сил обнимало кактус. Облако при этом пугающе улыбалось. Кактус выглядел так, будто его прямо сейчас, без объявления войны, лишали последнего законного права на личные границы. Я никогда не обнимал кактусы. И себя кактусом тоже не чувствовал. Но Вика, видимо, знала лучше.

«Антон, привет! — написала Вика, и я почти физически почувствовал, как через километры оптоволокна в мою захламленную кухню беспардонно ворвался удушливый запах лавандового рафа и тоталитарной заботы. — Я посмотрела твой дашборд вовлеченности. Антон, у нас ЧП. Твой индекс счастья упал на четыре процента. Ты в красной зоне, солнце!»

Я вздохнул. Намеренно медленно перевел взгляд на чашку с недопитым утренним кофе, где на поверхности уже успела образоваться тонкая, вполне себе модернистская пленочка. Никакого падения счастья я, честно говоря, не ощущал. Для тридцати лет мое внутреннее состояние было на редкость стабильным — примерно как забор на даче у родителей: местами, конечно, покосился, но ржавые гвозди держат крепко. Недолгий брак, случившийся в моей жизни три года назад, оставил после себя исключительно полезный навык не удивляться внезапным бытовым кризисам и умение собирать комоды из ИКЕА вообще без инструкции, чисто по памяти. Развод прошел тихо. Без битья посуды. Мы просто в какой-то момент поняли, что наше совместное существование требует слишком частых, болезненных обновлений программного обеспечения, а разработчик изначального кода явно сэкономил на тестировщиках. Разошлись, оставшись в безопасной плоскости вежливых лайков в социальных сетях. Без драмы. Как удачный откат к стабильной версии.

Я аккуратно положил пальцы на клавиатуру.

«Вика, со мной все в порядке. Индекс упал, потому что я вчера три часа дебажил скрипт, который писал стажер из Воронежа. Стажер уволился, скрипт остался. Он теперь живет своей жизнью. Мне вообще кажется, у него появились зачатки сознания и легкая депрессия».

Ответ прилетел через полторы секунды. Вика явно караулила меня у монитора, вооружившись всеми существующими методичками по спасению выгорающих программистов.

«Это рационализация, Антон! — фиолетовый шрифт буквально кричал о необходимости срочного ментального детокса. — Ты отрицаешь свою токсичную усталость. Ты не брал отпуск ровно одиннадцать месяцев. По регламенту нашей бирюзовой экосистемы ты обязан уйти на две недели. Иван Васильевич уже подписал приказ о блокировке твоего пропуска в офис. Хотя ты там и так не появляешься, но мы заблокировали его метафорически! И в системе тайм-трекинга тоже».

Я посмотрел на экран. Пропуск. Метафорически. Какая глупость, господи.

Потом подошел к окну. Во дворе-колодце женщина в ярко-желтом дождевике пыталась запихнуть в тесный салон маленького корейского автомобиля огромный надувной матрас в форме розового фламинго. Фламинго отчаянно сопротивлялся. Его длинная шея задорно торчала из заднего окна, как бы намекая всему микрорайону на то, что у кого-то отпуск уже начался и этот кто-то глубоко презирает законы физики, здравый смысл и габариты отечественного автопрома. Мне отпуск был не нужен. В Москве в июне было хорошо — если, конечно, вообще не выходить на улицу и демонстративно не смотреть на цены в приложениях по доставке еды.

«Я не хочу в отпуск, — написал я. — Мне нужно дописать архитектуру для модуля логистики. Если я уйду, Леха опять пропадет, и проект ляжет».

«Леха уже в потоке, Антон! — ответила Вика. — И тебе пора. Короче, я выписываю тебе принудительный Тбилиси». Принудительный Тбилиси звучало как диагноз.

«Пром Проджект» вообще был удивительным местом. Наша фирма, занимавшаяся разработкой софта для крупных логистических компаний, умудрялась совмещать в себе худшие черты советского проектного института и лучшие, самые идиотские традиции калифорнийских стартапов, где сотрудникам разрешают ходить в шортах, но увольняют по зуму за недостаточную улыбчивость на общих созвонах. Официальный девиз компании, который старшие разработчики шепотом передавали испуганным новичкам, звучал емко: «Слабоумие, отвага и релиз в пятницу».

Центральный офис на Бауманской представлял собой монументальное кирпичное здание бывшего ткацкого завода. Внутри были стеклянные перегородки, пуфы адских кислотных цветов и три вида альтернативного молока на кухне. Миндальное, овсяное, соевое. Обычного коровьего не было. Корова не вписывалась в бирюзовую экосистему. Не было там только одного — людей. Офис напоминал дорогие декорации к фильму про внезапное исчезновение человечества, где остались только включенные кофемашины и одинокий охранник на входе, который разгадывал кроссворды с таким видом, будто охраняет как минимум секретные чертежи адронного коллайдера. Все полимеры, как выражался наш тимлид Леха, уже давно выкатывались на прод откуда-то с грязных пляжей Арамболя, тесных балкончиков Стамбула или съемных квартир в районе Сабуртало.

В четыре часа дня начался обязательный еженедельный «синхро-митинг». Я подключился к зуму, предварительно проверив, включено ли максимальное размытие заднего плана. На этом размытом фоне моя скромная холостяцкая кухня выглядела как филиал дорогого скандинавского дизайн-бюро, а не как место, где уже три дня сиротливо стояла немытая сковородка из-под яичницы.

Первым в окошке появился Иван Васильевич. Генеральный директор «Пром Проджекта» являл собой редкий и довольно пугающий тип руководителя — это был прогрессивный зумер, каким-то чудом запертый в теле пятидесятилетнего советского инженера. Он сидел в огромном кожаном кресле, которое, казалось, переехало вместе с ним из какого-нибудь министерства тяжелой промышленности, но на заднем плане у него стоял виртуальный фильтр с пальмами, белоснежным песком и лениво набегающей волной океана. Пальмы на фильтре выглядели реалистичнее, чем его бизнес-план. Сам Иван Васильевич при этом физически находился в своем кабинете на Бауманской, где за окном уныло шумел ржавый водосточный слив.

— Так, коллеги, — громогласно начал Иван Васильевич, поправляя тяжелые очки в роговой оправе. — Давайте засинхронизируем наши боли. Нам нужно понять, где у нас тонко, чтобы там, елы-палы, не порвалось. «Елы-палы» было любимым словом Ивана Васильевича. Оно заменяло ему все — от мата до стратегических сессий. Антон, ты почему еще не в ресурсе? Вика мне доложила, что у тебя факап по тайм-менеджменту и ментальному здоровью.

— Я работаю, Иван Васильевич, — тихо сказал я. — Код сам себя не напишет.

— Работа — это прошлый век, Антон! — директор поднял вверх толстый безымянный палец, на котором тускло блеснуло массивное обручальное кольцо. — Мы сейчас строим бирюзовую парадигму. Свобода, ответственность, холакратия. Если сотрудник не счастлив, его код становится токсичным. Мы не можем себе позволить токсичный код, у нас тендер в следующем месяце. Вот посмотри на Алексея. Алексей, ты где там? Доложи обстановку по спринту.

В соседнем окошке зума появилось изображение Лехи «Пропавшего». Леха был моим непосредственным начальником и по совместительству первым человеком в компании, который возвел удаленную работу в ранг жесткого религиозного культа. На Лехе была намотана какая-то пестрая тряпка, напоминающая индийское сари, на лице красовалась недельная щетина, а глаза были полузакрыты — то ли от блаженства, то ли от хронического недосыпа. На заднем плане у него с диким ревом проносились мопеды, истошно кричали полуголые дети и периодически раздавался глухой стук падающих кокосов.

— Привет, чуваки, — прохрипел Леха. Звук шел с такой задержкой, будто он вещал со дна Марианской впадины через испорченный телефон. — У нас тут немного штормит карму сервера, но мы в процессе. Я настроил прокси через Сингапур. Чуваки, главное — не потопляйте карму кода. Просто перезагрузите сервер, если что-то отвалится. Я сейчас на полчаса оффлайн, мне нужно забрать байк из ремонта и совершить пуджу за здравие нашей базы данных.

— Вот! — торжественно объявил Иван Васильевич, абсолютно проигнорировав тот факт, что из-за шума азиатского трафика Леху было слышно примерно никак. — Человек распределил свои внутренние потоки. Человек ловит инсайты прямо из космоса и трансформирует их в бизнес-вэлью. А ты, Антон, сидишь в Москве и киснешь. Нам нужно масштабировать твою геолокацию. Короче, Вика права. Оформляй две недели. Съезди вон к ребятам. У нас в Тбилиси сейчас целое гнездо. Там этот... как его... Паша из отдела аналитики. И дизайнер этот, новый, со странной прической. Имя забыл. В общем, лети. Посмотришь, как люди живут без привязки к контуру.

— Иван Васильевич, — попытался вставить я. — А кто будет поддерживать базу?

— Кармический менеджмент поддержит, — отрезал директор. — Все, товарищи, я на следующий колл. Нам нужно заалайнить наши стратегические цели с реальностью, иначе нам всем хана. Елы-палы.

Экран директора погас. Пальмы исчезли, оставив меня наедине с размытой кухней и осознанием неизбежного.

Единственным человеком, который мог бы спасти меня от этой волны принудительного счастья, была Тамара Ивановна. Тамара Ивановна занимала должность главного бухгалтера и кадровика старой, еще сталинской закалки. Она была единственным заземляющим элементом в этом цифровом цирке «Пром Проджекта». Пока вся фирма увлеченно рассуждала о блокчейне, бирюзовых ценностях и ментальном здоровье, Тамара Ивановна ходила в офис ногами. Ногами, Карл. Без прокси и без размытия фона. Каждый божий день. Строго к девяти утра. Она сидела в небольшом кабинете, до потолка заставленном папками «Дело №», и пахла ландышевыми духами и печеньем «Юбилейное».

Я прекрасно понимал: чтобы уйти в отпуск официально, мне нужно пройти через ее терминал. А пройти через него было сложнее, чем сдать секретный проект Пентагону.

Поэтому я открыл рабочий чат и нашел Тамару Ивановну. Ее аватаркой была фотография невероятно пушистого кота в плетеной корзинке с надписью «Доброго дня!». Сама Тамара Ивановна добрых дней не признавала по определению.

«Тамара Ивановна, здравствуйте. Мне тут Вика сказала, что меня отправляют в отпуск с понедельника. Нужно заявление писать?»

Ответ не приходил минут пятнадцать. Я уже успел налить себе вторую чашку кофе и обнаружить, что пух за окном начал штурмовать москитную сетку с настойчивостью мелкой пехоты. Наконец, экран ожил.

«Антон, — написала Тамара Ивановна, и в этой лаконичности сквозила вековая скорбь всех бухгалтеров со времен изобретения двойной записи. — Разъехались по своим Балям, прости господи, а мне за вас НДФЛ считай. Заявление мне нужно. Но не этот ваш электронный суррогат, который вы мне в прошлый раз кидали. Пиши от руки. Синей ручкой. На листе А4. Сверху отступ два сантиметра, слева три. Сканируй и присылай. И оригинал чтоб почтой России мне прислал. Из своего Тбилиси, или куда вас там черти несут».

Я невольно улыбнулся. Это была стабильность. Это был настоящий гранит. Гранит, который не боялся ни хакеров, ни блокировок, ни кармического менеджмента.

«Тамара Ивановна, а черной ручкой можно? У меня только гелевая черная».

«Черной нельзя, — отрезала Тамара Ивановна. — Черной только прокурор подписывает. Пиши синей. Ищи где хочешь. И чтоб дата стояла текущая, а не заднее число, как у вашего Лехи, который мне документ из Индии три месяца вез, и он приехал весь в жирных пятнах от какого-то ихнего карри. У меня налоговая проверка на носу, Антон. Мне ваши чакры пришить к делу некуда».

Я закрыл ноутбук. Задача найти синюю шариковую ручку в квартире тридцатилетнего программиста, который последние семь лет не писал на бумаге абсолютно ничего, мгновенно превращалась в полноценный квест.

Начались раскопки. Первый ящик кухонного стола принес старые чеки из супермаркета, три батарейки типа ААА (две из которых точно сдохли, а одна вызывала сильные подозрения), визитку сантехника по имени Петрович, скотч и сломанный карандаш. Синей ручки не было. В ящике прихожей обнаружился старый загранпаспорт, связка ключей от неизвестного мне замка и маркер для доски. Ярко-зеленый. Зеленым нельзя. Зеленым только оптимисты пишут. И то не в заявлениях.

Наконец, в кармане осенней куртки, которая уныло висела в шкафу, дожидаясь своего часа, пальцы наткнулись на пластиковый цилиндр. Я вытащил его на свет. Это была копеечная ручка с логотипом какого-то банка, у которой был безжалостно отломан колпачок. Я чиркнул ей по тыльной стороне ладони. Оставив бледный, прерывистый синий след, ручка испустила дух.

— Прекрасно, — вслух сказал я. — Начало большого путешествия.

Мне пришлось одеться. Выход на улицу в середине рабочего дня всегда казался мне актом легкого дезертирства. Я чувствовал себя солдатом, который ушел в самоволку, чтобы купить синюю ручку. И это, наверное, было самое героическое, что я совершил за последние полгода. Воздух во дворе был плотным и горячим. Около подъезда сидели три местные старейшины — пенсионерки из четвертого подъезда, которые знали обо мне абсолютно все, включая марку моего робота-пылесоса и примерный уровень моих доходов, вычисленный по количеству коробок от пиццы в мусорном баке.

— Антоша, а ты чего не на работе? — спросила Клавдия Степановна, поправляя ситцевую панаму. — Уволили, что ль? Сейчас всех этих ваших компьютерщиков сокращают, по телевизору говорили. Заводы надо поднимать, Антоша.

— В отпуск отправляют, Клавдия Степановна, — вежливо ответил я, зажмурившись от яркого солнца. — Принудительно.

— Ишь ты, — вздохнула старушка. — Принудительно. Раньше на химию принудительно отправляли, а теперь в отпуск. Дожили.

До ближайшего магазина канцтоваров нужно было пройти два квартала. Я шел по плавящемуся асфальту, мимо закрытых кофейных киосков и бесконечных пунктов выдачи интернет-заказов, которые заполонили район, как грибы после чернобыльского дождя. Мир вокруг казался странно застывшим. В Москве в июне всегда было это ощущение — город словно замирал в преддверии чего-то большого, но в итоге все сводилось к очередному этапу укладки бордюров.

В магазине канцтоваров, который располагался в подвале жилого дома и насквозь пах сыростью и старым картоном, меня встретила продавщица с таким лицом, будто я пришел просить у нее политического убежища, а не пишущий инструмент.

— Мне синюю ручку, — сказал я. — Самую простую. Шариковую.

Женщина молча выставила на прилавок пластиковый стакан, в котором торчали десятки разнокалиберных ручек.

— Проверяйте, — буркнула она.

Я взял первую попавшуюся, покрутил в руках. На ней было написано «Corvina». Я взял клочок оберточной бумаги и аккуратно вывел: «Директору ООО "Пром Проджект"...» Ручка писала мягко, жирно, оставляя глубокий васильковый след. Тамара Ивановна должна остаться довольна. Такой цвет внушал доверие налоговым органам и вызывал уважение у кадровиков.

Я расплатился наличными — в кармане как раз завалялась мятая сторублевая купюра, — и вышел обратно в марево московского дня. Дело было сделано. Бюрократический контур был замкнут.

Вернувшись домой, я сел за стол, аккуратно расправил чистый лист бумаги и принялся писать заявление.

«Прошу предоставить мне очередной оплачиваемый отпуск...»

Каждое слово давалось с трудом. Мышечная память пальцев, привыкших к механической клавиатуре с синими переключателями, напрочь отвыкла от физического сопротивления бумаги. Буквы получались кривыми, танцующими, с совершенно разным наклоном. «Я разучился быть человеком», — подумал я, разглядывая получившийся шедевр каллиграфии. Слово «очередной» выглядело так, будто его писал человек в состоянии легкого алкогольного опьянения или в процессе сильной качки на корабле. Корабль моей жизни давно стоял на мели. И качаться мог только от ударов судьбы.

Я включил старый сканер, который завыл, как раненый мамонт, пропуская через себя бледный свет. Файл ушел на почту Тамаре Ивановне. Через пять минут пришел лаконичный ответ в чате: стикер с улыбающимся Лениным и подписью «Одобряю». Контракт с реальностью был подписан. Ленин улыбался. Наверное, потому, что ничего не знал про современный Тбилиси.

Вечером снова объявилась Вика. Она прислала ссылку на авиабилеты.

«Антон, я все проверила. Прямых до Тбилиси на понедельник нет по вменяемой цене, но есть отличный вариант через Ереван. Там пересадка всего шесть часов. Как раз успеешь подышать городом, поймать дзен. В Ереване отличный кофе, мне Кристина из маркетинга говорила. Она там три дня сидела, когда у нее шенген сгорел».

«Вика, я не хочу ловить дзен в Ереване шесть часов с рюкзаком», — написал я.

«Это твое эго говорит, Антон. Оно боится нового опыта. Билеты я уже купила, бухгалтерия согласовала. Паша тебя ждет. Он снял квартиру на Марджанишвили, говорит, там потрясающий аутентичный дух и клопы, но клопы — это слухи, их хозяин квартиры обещал вывести до твоего приезда».

Я откинулся на спинку стула. Клопы. Тбилиси. Аутентичный дух.

Потом открыл вкладку браузера и набрал в поиске «Тбилиси погода». Гугл оптимистично выдал плюс тридцать два градуса и значок яркого, беспощадного солнца. В Москве прогнозировали затяжные дожди и спад жары. Посмотрел на свои бледные руки, которые последние полгода видели только свет от двух мониторов Dell.

Я не был против Тбилиси. Я вообще не был против чего-либо. В моем характере напрочь отсутствовала эта важная черта — способность активно протестовать против перемен, если они не требовали от меня немедленного вставания с дивана в шесть утра. Мир вокруг меня двигался по какой-то своей, усложненной траектории, и я просто позволял этой траектории увлекать себя за собой. Как щепку в ручье. Только щепка была с высшим техническим образованием и неплохой зарплатой на карту «Мир».

В субботу я собирал рюкзак. Процесс занял ровно пятнадцать минут. Жизнь тридцатилетнего холостяка легко упаковывалась в стандартный двадцатилитровый городской рюкзак, который без проблем проходил по габаритам ручной клади у большинства авиакомпаний-лоукостеров, если его сильно не пинать ногами на стойке регистрации.

Туда отправились: три футболки, две пары носков (черные, без рисунка), зарядка для ноутбука, сам ноутбук (без него отпуск считался бы незаконным проникновением в чужую реальность), зубная щетка и легкая ветровка на случай, если кавказские горы вдруг решат проявить характер. На дно рюкзака я положил ту самую синюю ручку Corvina. Мало ли что. Вдруг в Грузии тоже есть своя Тамара Ивановна, только в кепке-аэродроме и с усами.

Воскресенье прошло в странном, подвешенном состоянии. Когда ты точно знаешь, что завтра улетаешь, текущий день теряет всякий смысл. Ты не можешь начать новое дело, потому что банально не успеешь его закончить. Ты не можешь пойти нормально погулять, потому что нужно беречь силы для аэропорта. Ты просто сидишь и тупо смотришь, как пылинки лениво кружатся в луче света, пробивающемся сквозь жалюзи.

В двенадцать ночи в чате «Пром Проджекта» появилось сообщение от Лехи «Пропавшего». Леха прислал фотографию ночного океана, на которой решительно ничего не было видно, кроме черной воды и слабого отблеска далекого фонаря.

«Чуваки, — написал Леха в ночной тишине. — Я тут подумал. Границы — это иллюзия. Мы все сидим в одной большой локальной сети. Просто у кого-то пинг выше, у кого-то ниже. Антон, удачи в Грузии. Не забудь попробовать хинкали с грибами, они тут... то есть там, короче, они нормальные. И проверь, как там Паша. Он что-то три дня код не коммитил. Мне кажется, его поглотила местная метавселенная».

Я не стал отвечать. Выключил телефон и лег спать.

Мне снился пустой офис на Бауманской. По коридорам летал тополиный пух, а из огромного кожаного кресла Ивана Васильевича росла большая зеленая пальма. Под пальмой сидела Тамара Ивановна и синей ручкой выводила на листе бумаги: «Индекс счастья — сто процентов. Посмертно».

Будильник зазвонил в четыре утра. Этот звук всегда кажется мне личным оскорблением, в какое бы время он ни раздавался, но в четыре утра в нем слышится особая, изощренная жестокость.

Я встал, на полном автопилоте почистил зубы, посмотрел на свое лицо в зеркале. Лицо выражало глубокое понимание бренности бытия. Точно такое же выражение лица было у святого Себастьяна на картине в Пушкинском музее, куда я как-то сходил со своей бывшей женой в отчаянной попытке «насытиться культурным слоем». Только у Себастьяна были стрелы, а у меня — легкий отек под правым глазом от подушки и необходимость ехать во Внуково.

Такси приехало на удивление быстро. Водитель, хмурый мужчина по имени Сергей, молча взял рюкзак, бросил его в багажник и так же молча тронулся с места. Москва в пять утра была прекрасна той самой пугающей, стерильной красотой, которая бывает только у больших городов в моменты полного отсутствия людей. Широкие проспекты были абсолютно пусты. Фонари уже погасли, и утреннее солнце окрашивало сталинские высотки в нежно-розовый, почти зефирный цвет. Было тихо. Так тихо, что казалось, можно услышать, как где-то в недрах мэрии подписывается очередной указ о реновации чего-нибудь очень важного.

В аэропорту Внуково пахло растворимым кофе, дорогими духами из дьюти-фри и легкой, но отчетливой паникой. Паника исходила от людей, которые отчаянно пытались запихать в железный калибратор чемоданы, явно превышающие все допустимые человечеством нормы.

Я прошел контроль без приключений. Мой рюкзак проскочил через рентгеновский аппарат со свистом, не вызвав у таможенников никаких вопросов. Что взять с обычного программиста? Ни контрабанды, ни ценностей. Один сплошной цифровой песок. И синяя ручка. Но ручка была маленькая.

У гейта на посадку было людно. Большинство пассажиров рейса Москва — Ереван составляли молодые люди в худи оверсайз, с одинаковыми беспроводными наушниками в ушах и бледными лицами работников интеллектуального труда. «Пром Проджект» в миниатюре. Все они сидели, уткнувшись в экраны своих телефонов, словно пытались удержать за хвост уходящую московскую реальность перед тем, как их принудительно переведут в режим «В самолете».

Я сел на свободное металлическое кресло. Рядом со мной парень в футболке с логотипом криптовалютной биржи яростно доказывал кому-то в голосовом сообщении, что «эфир пойдет вверх, надо просто подождать коррекции». Парень выглядел так, будто коррекции ждал не только эфир, но и вся его жизнь, включая порванные на колене джинсы.

Объявили посадку. Очередь выстроилась мгновенно. Люди двинулись к стеклянному рукаву с той покорной решимостью, с какой средневековые пилигримы отправлялись в крестовый поход. У всех в руках были намертво зажаты паспорта — маленькие книжки с двуглавым орлом, которые сейчас являлись единственным юридическим обоснованием их перемещения в пространстве.

Я встал в самый конец очереди. Вытащил телефон, проверил рабочий чат. Вика прислала еще один стикер — на этот раз котик махал лапкой из иллюминатора. Подпись гласила: «В добрый путь! Лови инсайты!»

Я убрал телефон в карман. Самолет за окном — огромный белый Боинг — казался большой металлической птицей, которой совершенно все равно, кого нести в своем чреве: выгоревших программистов, криптоэнтузиастов или коробки с запчастями для китайских автомобилей.

Я ступил на борт. В салоне пахло пластиком и мятными леденцами. Нашел свое место у прохода — 14С. Место у окна досталось девушке в огромных солнцезащитных очков, которая сразу после взлета закрыла шторку, натянула капюшон и повернулась к стене, как бы транслируя всему миру свой личный статус «Do not disturb».

Капитан корабля бодрым, неестественно радостным голосом сообщил, что полет до Еревана займет три часа сорок минут, погода в пункте назначения хорошая, а высота полета составит десять тысяч метров.

Я закрыл глаза. Самолет задрожал, взревел двигателями и начал стремительный разбег. Земля уходила вниз, оставляя позади МКАД, Бауманскую, Тамару Ивановну с ее синей ручкой и немытую сковородку на кухне.

Впереди был Ереван. Шесть часов пересадки. И Тбилиси — город, где Паша из отдела аналитики уже три дня не коммитил код, окончательно растворившись в аутентичном духе и тумане кавказского гостеприимства. Я вздохнул и попытался уснуть. Индекс моего счастья, судя по всему, замер на нулевой отметке, ожидая полной перезагрузки сервера.

В Москве, между тем, пошел легкий грибной дождь ближе к вечеру. В моей пустой квартире на одиннадцатом этаже панельного дома в районе Чертаново было тихо. Робот-пылесос, оставленный на автоматическом режиме, послушно выехал со своей базы в восемь вечера, покрутился на ковре, зажевал край старой шторы, пискнул отчаянно и замер, выдав критическую ошибку колеса.

На кухонном столе так и остался лежать чистый лист бумаги формата А4. На нем, прямо посередине, остался едва заметный синий след от ручки Corvina — я проверял, пишет ли она, перед тем как убрать ее на самое дно рюкзака.

В офисе на Бауманской Тамара Ивановна закрыла свой кабинет на ключ ровно в 18:01. Она шла к метро, аккуратно обходя глубокие лужи, и думала о том, что надо бы купить по дороге домой творога со скидкой. На ее рабочем столе, под тяжелым стеклом, осталась лежать распечатанная скан-копия моего заявления. Буквы «о-ч-е-р-е-д-н-о-й» на бумаге выглядели еще более кривыми, чем на экране монитора.

Иван Васильевич в это время сидел в дорогом ресторане на Патриарших. Он медленно пил минеральную воду без газа и увлеченно объяснял своему приятелю, владельцу сети автомоек, тонкости построения бирюзовых организаций.

— Понимаешь, Юра, — говорил директор, активно жестикулируя. — Главное — дать человеку свободу. Вот у меня парень один, Антон. Талантливый пацан, но совсем зачерствел в Москве. Потоки забились. Я его силой в Тбилиси отправил. Пусть подышит. Пусть код насытится кислородом. Мы же не звери какие-то, мы экосистема. Елы-палы.

Юра понимающе кивал, очень плохо соображая, при чем тут вообще кислород и код, но на всякий случай соглашался — Иван Васильевич обещал подсказать ему хороших ребят для автоматизации учета моющих средств.

А в Тбилиси, на улице Марджанишвили, Паша из отдела аналитики сидел на деревянном балконе старого дома. Перед ним стоял пластиковый стакан с мутным домашним вином, купленным у соседа за три лари, а на коленях лежал открытый макбук. На экране макбука горела строка терминала. Код не двигался. Паша смотрел на кусок сулугуни, который лежал прямо на клавиатуре, и думал, что жизнь, в сущности, очень простая штука, если вовремя отключить все уведомления в рабочем чате. Клопы в углу комнаты с ним были полностью согласны. Они ждали понедельника.

Глава 2. Тбилиси. Грузия

Знаете, в чем главная проблема кавказского гостеприимства, если ты системный архитектор с легким расстройством аутистического спектра и привычкой пить кофе в полной тишине? Оно не оставляет тебе шансов на капитуляцию. Вообще.

Самолет авиакомпании, чье название я забыл сразу после покупки билета Викой, приземлился в аэропорту Шота Руставели в половине десятого вечера. За бортом было плюс тридцать один. Воздух Тбилиси встретил меня у трапа плотной, горячей волной, в которой отчетливо читались ноты выхлопных газов старых мерседесов, жареного мяса и чего-то неуловимо древнего, вроде пыли на кирпичах IV века. Я шел по рукаву. Рюкзак привычно давил на левое плечо. В правом кармане джинсов лежала синяя ручка Corvina — мой единственный сувенир из ушедшей московской цивилизации.

Паспортный контроль прошел в режиме экзистенциального молчания. Пограничник с лицом грузинского князя, утомленного бесконечной чередой одинаковых бледных лбов, посмотрел на мое фото. Потом на меня. Снова на фото. В его взгляде не было подозрительности. Только глубокая, почти отеческая скорбь. Он шлепнул штамп с таким звуком, будто заколачивал гвоздь в крышку гроба моей московской рутины.

— Добро пожаловать, — сказал он. Низко. С легким придыханием. Как будто мы только что похоронили общего родственника, но жизнь, тем не менее, продолжается.

Я вышел в зал прибытия.

Дима обнаружился у стойки обмена валюты. Наш ведущий аналитик, человек, который в Москве не выходил из квартиры без умных часов, считающих шаги, и заказывал исключительно безглютеновую овсянку, изменился. За два года в Тбилиси он приобрел легкий южный прищур, неопрятную бороду и льняную рубаху, которая явно не знала утюга с момента своего создания в недрах индийского трикотажа. На ногах у него были кожаные шлепанцы. Без носков. Для человека, который в офисе на Бауманской устраивал скандал из-за неправильной температуры воды в кулере, это был тектонический сдвиг.

— Антон! — Дима раскинул руки так, словно мы с ним вместе выросли в одной деревне под Кутаиси, хотя на самом деле мы три года просто сидели в соседних комнатах и раз в неделю спорили о структурах баз данных. — Прилетел-таки. Дожали тебя наши бирюзовые?

— Дожали, — сказал я, уклоняясь от объятий. Не люблю тактильность. Особено в тридцать два градуса. — Вика заблокировала пропуск. Метафорически.

Дима хохотнул. Громко. Как человек, который давно забыл, что такое корпоративная этика и KPI.

— Вика — гений, — заявил он, увлекая меня к выходу. — Она спасла твою душу, бро. Ты же серый весь. Реально, как дебаг-лог после падения сервера. Поехали. Я тачку поймал. Тут Гиви нас довезет, у него брат в министерстве, или вроде того.

Машина Гиви оказалась старым японским хэтчбеком, у которого руль почему-то находился справа, а приборная панель была аккуратно заклеена скотчем в районе индикатора «Check Engine». Сам Гиви — мужчина неопределенного возраста с огромными усами и кепкой, которая, казалось, вросла в его череп еще в эпоху позднего застоя, — встретил нас как родных. Он не спросил адрес. Он просто нажал на газ, и машина с глухим ревом прыгнула в темноту тбилисской ночи.

— Димка, это твой друг из Москвы? — спросил Гиви, не оборачиваясь и одновременно пытаясь закурить сигарету без фильтра, удерживая руль одним коленкой. — Хороший парень. Сразу видно — умный. Компьютерщик?

— Компьютерщик, Гиви, — подтвердил Дима с заднего сиденья. — Главный по коду.

— Э-э-э, код — это хорошо, — Гиви выпустил облако едкого дыма прямо в приоткрытое окно, откуда его тут же задуло мне в лицо. — У меня племянник в Батуми тоже код делает. Хорошие деньги получает, маме дом купил. А ты, Антон, хинкали любишь?

Я открыл рот, чтобы сказать, что я вообще прохладно отношусь к тяжелой пище на ночь, но Дима перебил меня с заднего сиденья.

— Любит, Гиви, любит. Он просто стесняется. Он из Москвы, там все такие... заблокированные.

— Ничего, — Гиви оптимистично крутанул руль, и мы на скорости около ста километров в час влетели в крутой поворот где-то в районе набережной Куры. — Тбилиси всех разблокирует. Тут воздух такой. И вино. Вино пьешь?

Я промолчал. Машина неслась мимо подсвеченных желтыми огнями скал, мимо старых домиков с резными балконами, которые буквально нависали над дорогой, удерживаемые на месте исключительно честным словом и грузинским фатализмом. За окном мелькали вывески: «Вино», «Хачапури», «Ломбард», снова «Вино». Город казался огромной, шумной декорацией к фильму, который снимают без сценария, на чистой импровизации.

Мы приехали на Марджанишвили.

Район встретил нас шумом вечерней толпы, запахом кальянов и громкой турецкой музыкой из многочисленных кафе. Квартира, которую снимал Дима, находилась в так называемом «итальянском дворике». Это такое архитектурное сооружение, где все жильцы знают друг о друге абсолютно все, включая цвет нижнего белья и меню на ближайший четверг, потому что входы во все квартиры идут через один общий деревянный балкон, опоясывающий весь двор.

Мы поднялись по шаткой винтовой лестнице. Дерево под ногами жалобно скрипело. Каждая ступенька словно вздыхала: «Ну куда вы претесь, сидели бы в своем Чертанове».

Внутри квартира Димы напоминала музей незавершенного ремонта эпохи раннего постмодернизма. Высокие потолки, лепнина, которая местами осыпалась прямо на старый паркет, и огромный дубовый стол посередине комнаты, на котором сиротливо светился экран Диминого макбука. Код на экране действительно замер. Последний коммит был сделан три дня назад. Рядом с ноутбуком стояла тарелка с подсохшим сыром сулугуни и пустая бутылка из-под «Саперави».

— Ну, располагайся, — Дима бросил мой рюкзак на продавленный диван, который выглядел так, будто на нем спал еще генерал Ермолов во время Кавказской войны. — Место силы, понял? Тут аутентика.

Я подошел к столу. Посмотрел на экран.

— Дим, — сказал я тихо. — У тебя в третьей строке импорта синтаксическая ошибка. Так же модуль логистики не подтянется.

Дима посмотрел на меня с глубоким, искренним сожалением. Как смотрят на человека, который в разгар карнавала в Рио-де-Жанейро пытается проверить, правильно ли заполнен бланк налоговой декларации.

— Антон, — он положил руку мне на плечо. Рука была теплой и слегка липкой от винограда. — Забудь про импорт. Серьезно. Логистика подождет. Тут хинкальная внизу открыта до двух ночи. Там хозяин — Гоги, он нам такое мясо сделает, ты плакать будешь. Пошли. Нам нужно поднять твой индекс счастья, пока Вика из Москвы по зуму нас не депремировала.

Я посмотрел на диван. На диване лежал плед. До подбородка его натянуть сейчас казалось лучшим решением в жизни, но Дима уже тянул меня обратно к двери. Лицо его было такое, знаете, воодушевленное. Как у проповедника новой веры, который нашел последнего некрещеного язычника в радиусе пятидесяти километров.

Я вздохнул. Мой отпуск начался.

В хинкальной у Гоги было душно, шумно и пахло так, что у меня, человека, чей рацион последние годы состоял из готовых обедов из «ВкусВилла», моментально начался легкий культурный шок. Столы были деревянные, массивные, со следами от бесчисленных бокалов. За соседним столом компания из шести мужчин что-то громко обсуждала, периодически переходя на пение — слаженное, многоголосое, от которого вибрировали стаканы с вином.

Гоги — огромный человек с фартуком, на котором остались следы всех кулинарных побед текущей недели, — появился перед нами через минуту.

— Димка! — прогудел он, хлопая Диму по спине так, что тот чуть не уткнулся носом в солонку. — Кого привел? Свежая кровь из Москвы?

— Это Антон, Гоги, — представил меня Дима. — Ему нужно вернуть вкус к жизни.

— Вкус к жизни — это ко мне, — Гоги повернулся ко мне, и его глаза-маслины уставились на меня с пугающей проницательностью. — Значит так. Двадцать хинкали. Свинина-говядина. И зелень, много зелени. Кинзу ешь, Антон?

— Не очень, — честно сказал я. — Она мне пахнет клопами.

В хинкальной на секунду показалось, что даже поющие мужчины замолчали. Дима сделал страшные глаза и замахал руками под столом. Гоги замер. Его брови медленно поползли вверх, превращаясь в две мохнатые гусеницы, готовые к атаке.

— Клопами? — переспросил он тихо. — Кинза? Царица наших полей — клопами?

Я понял, что международный скандал близок как никогда. Архитектура проекта «Пром Проджекта» была под угрозой срыва из-за моих гастрономических ассоциаций.

— Это генетическое, — быстро добавил я, вспомнив какую-то статью с Хабра. — У некоторых людей есть ген, который воспринимает альдегиды в кинзе как запах мыла или насекомых. Я не виноват, это ДНК.

Гоги долго смотрел на меня. Потом его лицо медленно разгладилось, и он выдал короткий, глухой смешок, похожий на кашель старого дизельного генератора.

— ДНК, говоришь... Компьютерный человек, да? Ладно. Тебе сделаем без кинзы. Но вино пить будешь. Без вина хинкали — это просто пельмени, а за пельмени в моем доме я могу и обидеться.

Через пятнадцать минут стол был заставлен. Хинкали лежали на огромном блюде — горячие, исходящие паром, похожие на маленькие мешочки из теста со складками. Дима тут же схватил один за хвостик, перевернул, надкусил и с блаженным звуком выпил бульон.

— Учись, студент, — прошамкал он, не разжимая губ, чтобы не потерять ни капли. — Руками. Только руками. Никаких вилок, Антон, иначе Гоги тебя лично депортирует обратно во Внуково.

Я взял хинкали. Он был обжигающе горячим. Пальцы сразу стали жирными. Я попытался повторить маневр Димы, но тесто порвалось, и горячий, наваристый бульон хлынул мне на запястье, аккуратно затекая под ремешок моих умных часов Garmin, которые тут же панически завибрировали, зафиксировав резкий скачок пульса и температуры окружающей среды.

— Черт, — тихо сказал я.

— Это инициация, — философски заметил Дима, жуя мясо. — Теперь ты официально в Тбилиси. Часы сними, они тут не нужны. Время — это концепт для слабаков из зум-созвонов.

Мы сидели там до часа ночи. Вино, которое Гоги принес в глиняном кувшине без этикетки, оказалось странным — оно пилось как компот, но на третьем стакане я поймал себя на мысли, что скрип деревянной лестницы в нашем дворике уже не кажется мне такой уж большой проблемой, а идея Ивана Васильевича масштабировать дзен на всю компанию имеет под собой глубокие философские корни.

Когда мы возвращались, город уже затихал. Только редкие такси шуршали шинами по брусчатке. Я шел, слегка покачиваясь — не от алкоголя, а скорее от избытка кислорода и впечатлений, к которым мой организм, привыкший к замкнутому контуру квартиры на одиннадцатом этаже, был явно не готов.

На общем балконе итальянского дворика горела одна тусклая лампочка. Под ней, на пластиковом стуле, сидела пожилая женщина в халате и курила тонкую сигарету. На появление двух пьяных программистов она даже не повернула головы. Она смотрела на луну, которая висела над горой Мтацминда, большая и желтая, как кусок молодого сулугуни на Димином столе.

Понедельник начался с катастрофы. В девять утра по Москве (и, соответственно, в десять по Тбилиси) мой телефон взорвался серией уведомлений от Вики.

«Антон! Дима! Вы где? — фиолетовые буквы буквально брызгали слюной через экран. — Леха вышел на связь из Гоа, у него там шторм смыл вышку сотовой связи, он успел сказать, что прод упал, и отключился! База данных лежит! Логистика стоит! Иван Васильевич рвет и мечет, он уже матом ругается на зум-созвоне, забыл все бирюзовые слова! Сделайте что-нибудь!»

Я подскочил на диване. Голова гудела так, будто по ней всю ночь топтался Гиви в своих кожаных шлепанцах. Рядом на матрасе спал Дима, завернувшись в льняную рубаху и тихо посапывая.

— Дима, вставай, — я толкнул его ногой. — Прод упал. Логистика лежит.

Дима приоткрыл один глаз. Глаз был красным и несчастным.

— Какой прод, Антон... — пробормотал он. — Тут такое солнце... Пусть лежит. Кармический менеджмент... Леха же говорил...

— Дима, вставай, иначе нас уволят к чертовой матери, и ты останешься тут жить навсегда, без НДФЛ и медицинской страховки.

Слово «НДФЛ», произнесенное голосом Тамары Ивановны, подействовало на Диму как ведро ледяной воды. Он сел, дико озираясь по сторонам, и потянулся к ноутбуку.

Мы открыли терминал. Ситуация выглядела паршиво. Леха перед своим исчезновением в пучине индийского шторма успел залить на сервер обновление, которое должно было «оптимизировать потоки данных». В реальности это обновление просто стерло конфигурационные файлы и заблокировало доступ к основной базе. Мы сидели на душной тбилисской кухне, за окном кричали торговцы манаури (грузинским хлебом) и сигналили машины, а на экранах наших ноутбуков разворачивался классический, первосортный IT-апокалипсис.

— Так, — я вытер пот со лба. — Нам нужен доступ к бэкапам. Дима, где ключи шифрования?

— У Лехи, — Дима обреченно посмотрел на меня. — Они на его локальной машине. А машина сейчас, скорее всего, плавает где-то в Аравийском море вместе с его байком.

— Прекрасно. Девиз фирмы в действии: слабоумие и отвага. Что делать?

В этот момент экран Диминого зума мигнул. Подключился Иван Васильевич. Но на этот раз у него не было фильтра с Мальдивами. Он сидел в своем реальном кабинете на Бауманской, галстук был ослаблен, а лицо имело отчетливый цвет советского чугунного утюга.

— Так, орлы, — зарычал директор. — Доигрались в холакратию? Кочевники, елы-палы! У меня клиенты из Норильска раком стоят, у них фуры с углем не знают, куда ехать! Где этот ваш Леха? Где карма кода? Я эту карму сейчас лично через прокуратуру пропущу! Антон, ты в Тбилиси? Сделай что-нибудь, ты же инженер!

Я посмотрел на экран. Потом на Диму. Дима выглядел так, будто готов был прямо сейчас спрыгнуть с балкона в итальянский дворик и затеряться среди местных торговцев зеленью.

— Иван Васильевич, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально отстраненно, как у врача-патологоанатома на вскрытии. — Нам нужны старые исходники. Те, что были до Лехиного апдейта. Они должны быть на бумажных носителях у Тамары Ивановны в архиве. Мы их три года назад распечатывали для сертификации.

Директор замолчал. Его рот открылся, но звуки не пошли. Он медленно осознавал глубину пропасти, в которую свалилась его бирюзовая экосистема. Чтобы спасти цифровой софт XXI века, нам требовалась бумажная папка из советского шкафа.

— Тамара Ивановна? — переспросил он шепотом. — Она же меня убьет. Она вчера три часа орала, что из-за ваших отпусков у нее баланс не сходится.

— Или она, или Норильск, — сказал я. — Выбирайте.

Через десять минут в рабочем чате появилось сообщение от Тамары Ивановны. Это было не текстовое сообщение. Это была фотография листа бумаги, на котором синей ручкой — той самой, правильной — были написаны шестнадцатеричные коды доступа к резервному серверу, который она лично вела втайне от Лехи, «чтоб эти тунеядцы все не поломали». Под кодами стояла размашистая подпись и приписка: «Разъехались по своим Балям, а баба Тамара опять спасать должна. С вас коробка конфет "Вдохновение". Оригинал. Из Москвы».

Я посмотрел на коды. Они были идеальны. Никакой мистики. Никакой кармы. Чистая, сухая, советская надежность.

Мы с Димой работали без перерыва четыре часа. Мы дебажили, перенаправляли трафик, восстанавливали таблицы и матерились на двух языках — русском техническом и грузинском бытовом, которому Дима успел нахвататься у Гиви. За окном жара достигла своего пика и начала медленно спадать, уступая место прохладному вечернему бризу с гор.

В четыре часа дня сервер ожил. Логистика Норильска заработала. Фуры с углем поехали в правильном направлении.

Экран ноутбука мигнул фиолетовым. Вика прислала стикер: панда пьет из кокоса.

«Мальчики, вы супер! — написала она. — Индекс счастья компании вырос на 12%! Иван Васильевич разрешил вам завтра не выходить на созвон. Антон, как тебе Тбилиси? Поймал ресурс?»

Я посмотрел на свои пальцы. Они были грязными от сыра, клавиатура Диминого макбука была залита каплями вина, а на моей руке под часами Garmin красовался отчетливый ожог от хинкального бульона.

«Поймал, Вика, — написал я. — Ресурс пахнет кинзой и чесноком. Отключаюсь».

Остаток недели прошел в странном, полусонном режиме. Мы больше не открывали код. Мы ходили с Димой по городу, поднимались на канатке к крепости Нарикала, смотрели на серные бани, откуда валил густой пар с запахом тухлых яиц (местные утверждали, что это очень полезно для здоровья, но я решил не рисковать своим и без того расшатанным московским иммунитетом).

Дима постепенно возвращался в человеческое состояние — льняная рубаха была заменена на нормальную футболку, а в глазах снова появился легкий блеск аналитического ума.

— Знаешь, — сказал он мне в четверг вечером, когда мы сидели на вершине холма, глядя на светящийся внизу город. — Я ведь сначала уезжать не хотел. Думал — ну куда я, зачем? А теперь смотрю на эту суету и думаю: какая разница, где писать код, если вечером можно выйти сюда и просто смотреть на горы?

— Разница есть, — сказал я, поправляя рюкзак. — В Москве интернет быстрее. И Тамара Ивановна ближе.

Дима рассмеялся.

— Ты неисправим, Антон. Тебе дали свободу, а ты скучаешь по синей ручке.

— Я не скучаю, — я посмотрел вниз, на реку, которая отражала огни моста Мира. — Я просто фиксирую координаты. Если не знать, где твоя базовая станция, можно потерять сигнал.

В пятницу Гиви отвез меня обратно в аэропорт. Его машина по-прежнему ревела как раненый бизон, а индикатор «Check Engine» горел еще ярче, словно празднуя мою скорую отправку на родину.

— Приезжай еще, Антон, — Гиви пожал мне руку на прощание. Его ладонь была твердой, как кавказский гранит. — В следующий раз к брату моему поедем в Кахетию. Там такое вино... М-м-м. Глаза закроешь — плакать будешь.

— Спасибо, Гиви, — сказал я. — Обязательно.

На паспортном контроле Тбилиси мне попался тот же пограничник. Он посмотрел на мой штамп о въезде, потом на мое лицо. Мне показалось, или его скорбь стала чуть менее глубокой? Он шлепнул выездной штамп с легким, почти незаметным щелчком.

— До свидания, — сказал он.

— До свидания, — ответил я.

Я шел к гейту. Рюкзак привычно давил на плечо. Внутри него, завернутая в три слоя футболок, лежала бутылка «Киндзмараули» для Тамары Ивановны — Гоги клялся своей мамой, что это лучшее вино в полушарии, и если кадровик после него не простит нам Лехины апдейты, то у нее просто нет сердца.

Самолет Тбилиси — Москва взлетел по графику. Я сидел у окна. Шторку закрывать не стал. Я смотрел, как кавказские горы, покрытые белыми шапками снегов, медленно уменьшаются, превращаясь в маленькие складки на зеленой скатерти земли.

Мой первый отпуск подошел к концу. Впереди была Москва. Пустая квартира в Чертанове. И зажеванный роботом-пылесосом край шторы, который мне предстояло вытащить в субботу утром перед тем, как открыть рабочий ноутбук и проверить, не упал ли снова этот чертов прод Норильска.

Москва встретила меня привычным, правильным июньским дождем. Небо было ровного, серого цвета — без этих кавказских драматических контрастов и южного пафоса. Просто серое небо над МКАДом. Все по ГОСТу.

В субботу утром я сидел на своей кухне. Робот-пылесос был успешно реанимирован — штора спасена, колесо очищено от накопившейся за две недели пыли. На кухонном столе, рядом с чашкой нормального, фильтрованного кофе без всяких восточных специй, лежал мой рабочий ноутбук.

Я открыл мессенджер. В общем чате «Пром Проджекта» было тихо. Леха «Пропавший» так и не появился в сети — поговаривали, что он ушел в монастырь где-то под Гокарной, но официального заявления Тамара Ивановна еще не получала, поэтому он продолжал числиться тимлидом с окладом согласно штатному расписанию.

Экран мигнул фиолетовым. Вика.

«Антон, привет! — написала она. — С возвращением в контур! Я посмотрела твой дашборд. После Тбилиси твой индекс счастья поднялся на рекордные 8%! Ты сейчас в зеленой зоне вовлеченности. Иван Васильевич в восторге. Он говорит, что метод принудительной релокации работает. Кстати, Антон...»

Я замер с чашкой у рта. Короткий внутренний укол предчувствия сработал идеально.

«Что, Вика?»

«Тут такое дело... Костя из отдела мобильной разработки, ну, который iOS делает... Он уже месяц сидит в Лиссабоне. И у него вчера отвалился модуль авторизации для португальских партнеров. Он не справляется, говорит, там местная атмосфера расслабляет, пастиш-де-ната, фаду, вечная меланхолия, все дела. Иван Васильевич подумал... Короче, Антон, твой индекс счастья снова может упасть, если мы не засинхронизируем эту боль. Принудительный Лиссабон с понедельника. Билеты в Ереван... ой, то есть через Мадрид, я уже смотрю».

Я посмотрел на синюю ручку Corvina, которая лежала на столе. Она тускло поблескивала своим пластиковым корпусом с логотипом чужого банка.

Я вздохнул. Нажал на клавиши.

«Вика, через Мадрид не надо, там пересадки долгие. Бери прямой до Лиссабона. И передай Тамаре Ивановне, что вино я ей привез. Синей ручкой на коробке написал "Для отчетов"».

«Супер, Антон! — ответила Вика, прислав стикер с танцующим фламинго. — Ты в потоке!»

Я закрыл ноутбук. Посмотрел в окно. Дождь за окном усиливался, смывая остатки тополиного пуха с асфальта Чертанова. До понедельника оставалось сорок восемь часов. Мне нужно было постирать футболку с Python и проверить, сколько места осталось в моем двадцатилитровом рюкзаке. Лиссабон так Лиссабон. В конце концов, там тоже делают круглые штуки из теста, только с кремом, а не с мясом, зато треска у них сушеная и пахнет Атлантикой. Но кинзу туда точно не кладут. И это уже что-то.

Глава 3. Лиссабон. Португалия

После Тбилиси Москва встретила меня пятидесятью оттенками серого асфальта и внезапным осознанием того, что я слишком долго не смотрел в трекер задач. В Jira меня ждал персональный ад. Наш тимлид Леха, который уже полгода как перевел себя в режим перманентного духовного поиска прямиком из Гоа, на созвонах появлялся с частотой кометы Галлея. Связь у него была отвратительная — сквозь треск океанского прибоя и индийских мопедов обычно удавалось разобрать только обрывки фраз про «потоковые состояния» и «недостаточную концептуальность» нашей системы распределения нагрузки внутри облачного хранилища. Самого Леху, кажется, больше заботил баланс чакр, чем аптайм серверов. Изредка его просветленный лик все же всплывал в Zoom — пиксельный, дергающийся, на фоне какого-то сомнительного бунгало — чтобы лениво нарезать нам задач и снова пропасть в тумане сансары дня на три. Следующие пять месяцев я провел в состоянии, которое медики называют клинической комой, а менеджеры — «высокой вовлеченностью в проект».

Мой рабочий день начинался в девять утра с чашки пережженного кофе и заканчивался в три ночи, когда пальцы уже отказывались попадать по клавишам, а код начинал казаться фрактальной живописью. Жизнь сузилась до размеров четырнадцатидюймового монитора. Зато корпоративные правила были непреклонны: два раза в год ты обязан исчезнуть с радаров. Иначе у HR-отдела начнется мигрень из-за неиспользованных дней. Когда наступил май, я просто ткнул пальцем в карту Европы. Туда, где по слухам, плотность программистов на квадратный метр превышала все разумные пределы.

Самолет приземлился в аэропорту Умберту Делгаду. Лиссабон встретил меня солнцем, от которого сразу захотелось зажмуриться, и запахом жареной трески.

Я стоял у выхода из терминала. В кармане джинсов вибрировал рабочий телефон, который я забыл перевести в авиарежим. На экране светилось уведомление от тимлида: «Антон, там отвалился один микросервис, глянешь на досуге?»

Я выключил аппарат. С особой, почти хирургической жестокостью.

Моя съемная квартира находилась в районе Алфама. Это такое место, где улицы проектировались, кажется, пьяными средневековыми матросами, у которых из навигационных приборов была только бутылка портвейна. Дома стояли так близко, что можно было легко пожать руку соседу напротив, не выходя из собственной кухни. Если, конечно, сосед не против.

Хозяйку звали донья Мария. Женщина неопределенного возраста, одетая во все черное, с лицом, на котором застыла скорбь всей португальской нации. Она выдала мне ключи с таким видом, будто передавала семейное проклятие в третьем поколении.

— Фаду, — вздохнула она, указав рукой куда-то в сторону окна.

— Что? — не понял я.

— Песни такие. Грустные. Как жизнь.

— А, — сказал я. — Понимаю. У нас в компании это называется ретроспектива спринта.

Она не улыбнулась. Португальские пенсионерки вообще, как я заметил позже, не склонны к пустой трате мимических ресурсов. Они сидят на пластиковых стульях у порогов своих домов, смотрят на проходящих мимо экспатов и взглядом напоминают, что любая твоя проблема — от упавшего сервера до неразделенной любви — может подождать примерно до следующего века. Или до второго пришествия. Тут никто не спешит. Скорость — это вообще не про Лиссабон.

Утром я пошел искать кофе. Город состоял из бесконечных подъемов и спусков, вымощенных скользкой белой брусчаткой — кальсадой. Ходить по ней в кроссовках было примерно так же безопасно, как балансировать на обледенелом рельсе. После третьего падения я научился передвигаться со скоростью местной фауны. То есть, никак.

На площади меня обогнал знаменитый двадцать восьмой трамвай. Желтый, деревянный, дребезжащий всеми своими историческими сочленениями.

Он ехал медленно. Очень медленно.

Я пошел рядом с ним. Ради интереса. Минут через десять стало очевидно, что этот ветеран общественного транспорта передвигается значительно медленнее, чем загружается тяжелый монолитный модуль на нашем тестовом сервере под нагрузкой. Пассажиры внутри сидели с обреченными лицами людей, которые смирились со своей участью еще в прошлом тысячелетии. Трамвай скрипел на поворотах так, будто у него внутри перемалывались кости бывших туристов.

Затем я свернул вглубь квартала и наткнулся на коворкинг. На вывеске красовалась минималистичная капля. Внутри сидели они. Мои соплеменники.

Десятки парней и девушек в худи одинакового серого цвета. У всех — макбуки, облепленные стикерами с логотипами блокчейн-стартапов. У всех — одинаково сосредоточенные лица людей, которые делают что-то невероятно важное для мировой экономики, например, оптимизируют кнопку «купить» в интернет-магазине корма для хомяков. Лиссабон стал Меккой для айтишной эмиграции, и это чувствовалось в каждом кафе. Здесь чашка эспрессо стоила один евро, но если ты произносил слово «флэт-уайт», цена автоматически вырастала до четырех. Зато к ней прилагался пароль от вайфая со скоростью света.

Я сел за свободный столик у окна. Напротив устроился парень с бородой такой длины, что в ней вполне могла бы перезимовать пара португальских воробьев. Он шумно вздохнул и закрыл ноутбук.

— Тоже legacy? — спросил он по-английски, заметив мой взгляд.

— Хуже, — ответил я на русском. — Отпуск.

Парень на секунду завис. На его лице отразилась сложная мысленная работа, сравнимая с поиском ошибки в рекурсивной функции.

— А-а, — протянул он. — Земляк. Из Яндекса?

— Нет, — сказал я, аккуратно соскабливая ногтем каплю португальского воска со штанины. — Логистика. Фуры, контейнеры, таможенные декларации. Программное обеспечение для тех, кто возит туалетную бумагу из точки А в точку Б и искренне считает, что трекер на лобовом стекле — это происки рептилоидов. Тот еще гламур, в общем.

— Сочувствую. Я тут уже два года. На удаленке. Из Москвы уехал, думал — тут океан, серфинг, свобода.

— И как океан?

— Холодный, — мрачно сказал он. — И работать все равно надо. Только теперь еще и налоги португальские плачу. Знаешь, что такое португальская налоговая?

— Нет.

— Это как наша, только никто никуда не торопится. Ты им пишешь письмо, а они отвечают через полгода: «Мы потеряли ваш файл, пришлите еще раз, но только в четверг с двух до двух пятнадцати». Здесь все так. Называется «аманья».

— Завтра? — перевел я.

— Универсальный ответ на любой запрос. Когда будет готов проект? Аманья. Когда починят водопровод? Аманья. Когда у меня перестанет дергаться левый глаз? Примерно никогда.

Он открыл ноутбук обратно. Разговор был окончен, начался созвон с Сиэтлом.

Вечером я отправился смотреть на местную архитектуру. Стиль мануэлино — это португальское прочтение готики, где на стенах соборов высечены каменные канаты, ракушки, морские чудовища и прочая корабельная утварь. Я долго стоял возле монастыря Жеронимуш в Белене, рассматривая этот каменный хаос. У меня возникло стойкое ощущение, что все это проектировала команда фронтендеров, находившаяся в состоянии глубокого творческого кризиса и жесткого дедлайна. Заказчик, видимо, просил «что-нибудь морское и богатое», и авторы просто запихали в один макет все элементы, которые смогли найти в библиотеке готовых ассетов. Выглядело монументально, но абсолютно нелогично. Каменный канат подпирал каменную же морскую капусту, на которой сидел святой с выражением лица «за что мне это».

Рядом со мной остановилась пара. Туристы, судя по путеводителям в руках.

— Какая пластика линий, — сказала женщина.

Мужчина посмотрел на часы.

— Паштейш закроется через двадцать минут, — заметил он. — Пошли.

Пластика линий проиграла заварному крему в слоеном тесте. Я их понимал. Паштель-де-ната — это, пожалуй, лучшее, что создала португальская цивилизация, включая Васко да Гаму и криптовую зону на Мадейре. Эти пирожные были идеальны. Горячие, с обожженной корочкой, посыпанные корицей. Когда ты откусываешь кусочек, мир на несколько секунд перестает быть набором невыполненных задач.

Я купил коробку из шести штук и пошел к реке Тежу.

На набережной было людно. Молодые люди с пивом сидели прямо на каменных ступенях, уходящих в воду. Где-то вдали виднелся мост имени 25 апреля, подозрительно похожий на «Золотые Ворота» в Сан-Франциско. Еще одно напоминание о Калифорнии, Кремниевой долине и прочих вещах, от которых я пытался убежать.

Рядом со мной на парапет приземлилась чайка. Крупная, наглая птица с плотоядным прищуром. Она посмотрела на мою коробку с паштейшами.

Я посмотрел на нее.

— Даже не думай, — сказал я. — Это мой терапевтический ресурс.

Чайка издала звук, похожий на издевательский смех нашего системного архитектора, когда ему показывают чужой код. Она не улетела. Она просто ждала, пока я потеряю бдительность. Естественные паттерны поведения местной фауны мало отличались от повадок продакт-менеджеров: выследить чужую работу, дождаться момента и присвоить результат.

Я съел первое пирожное. Было вкусно.

В кармане снова задергался телефон. Я ведь выключил его. Оказалось, не совсем — я просто перевел его в режим «не беспокоить», но для уведомлений от генерального директора этот режим, видимо, не являлся препятствием на физическом уровне.

«Антон, — гласило сообщение. — Мы тут подумали. Раз уж ты в Португалии, там в Лиссабоне проходит Web Summit на следующей неделе. Билет мы тебе купим. Заодно и отпуск совместишь с нетворкингом».

Я посмотрел на реку. Вода была темно-синей, почти черной.

— Аманья, — тихо сказал я вслух, обращаясь к экрану.

Чайка воспользовалась моей секундной слабостью, молниеносным движением выхватила из коробки последнее пирожное и взмыла вверх. Я даже не рассердился. В этом городе абсурд был настолько естественной частью ландшафта, что бороться с ним казалось делом глупым и энергозатратным. Я закрыл коробку, поднялся и пошел обратно в сторону Алфамы, стараясь не поскользнуться на идеальной, полированной веками кальсаде. Мой отпуск продолжался, несмотря на все усилия руководства превратить его в рабочую командировку.

Телефон в руке не просто вибрировал. Он зудел. С таким противным, вязким упорством обычно жужжит муха, застрявшая между пыльными оконными рамами в кабинете бухгалтерии.

На экране светилось «Вика. HR-директор».

Виктория была женщиной колоссальной ментальной емкости. Она умела увольнять людей так, что они уходили с вещами, чувствуя себя лично виноватыми перед капитализмом, и при этом искренне благодарили компанию за «предоставленные возможности роста». В нашей конторе ходил слух, что ее наняли прямиком из какого-то секретного ведомства, где учат допрашивать свидетелей без применения терморектального криптоанализа, исключительно силой синтаксиса и ледяного взгляда.

Я нажал на зеленую кнопку. Земля под ногами — эта чертова скользкая кальсада — как будто сразу стала еще более неустойчивой.

— Антон, привет, — ее голос прозвучал так, словно она сидела не в кондиционированном офисе на Бауманской, а прямо у меня в голове, аккурат за левым ухом. — Ты ведь в Лиссабоне? Я видела твои чеки из аэропорта в системе авансовых отчетов. Ну, то есть, бухгалтерия видела. Но я тоже в курсе.

— Привет, Вика. Да, я тут. Наслаждаюсь законным, замечу, отпуском.

Пауза. В трубке послышался сухой шорох перелистываемой бумаги. Или это так шуршали чьи-то несбывшиеся надежды на спокойные выходные.

— Отпуск — это прекрасно, — согласилась она. Слишком легко согласилась. — Мы все безумно рады, что ты восстанавливаешь свой ресурс. Твой выгоревший вид на последнем демо пугал стажеров. Но тут такое дело. Раз уж ты все равно там, в этой колыбели великих географических открытий и дешевого портвейна, у меня к тебе есть крошечная, буквально микроскопическая просьба.

Я промолчал. В таких разговорах первое правило выживания — никогда не говорить «да» и не спрашивать «что случилось». Нужно изображать из себя гранитный валун.

— Антон? — позвала она.

— Я слушаю, Вика. Просто экономлю слова. Тут роуминг.

— Не прибедняйся, у тебя безлимитный корпоративный пакет. В общем, слушай. Год назад мы релоцировали в Португалию одного нашего старшего сисадмина. Паша «Дред». Помнишь такого?

Я вспомнил. Пашу забыть было трудно, даже если очень постараться методом целенаправленного заливания мозга алкоголем. Это был классический представитель старой гвардии, из тех, кто считает, что графический интерфейс — это ересь для слабаков, а настоящие мужчины управляют серверами исключительно через консоль, находясь в состоянии легкого экзистенциального ужаса. Год назад Паша перестал бриться, начал говорить загадками и в итоге подписал бумаги на переезд в Лиссабон, чтобы, цитирую, «поймать волну и синхронизировать внутренний пинг».

— Помню, — сказал я. — Он еще утверждал, что код нашей базы данных написан левой ногой мертвого шимпанзе.

— Вот-вот, — оживилась Вика. — Он самый. Так вот, Паша пропал.

Я посмотрел на проезжающий мимо желтый трамвай. Трамвай затормозил с таким визгом, будто у него внутри застрял тот самый шимпанзе.

— В каком смысле пропал? — спросил я. — Утонул в океане? Сдался в рабство местным производителям оливок?

— Если бы, — вздохнула Вика. — Все гораздо прозаичнее и оттого страшнее для нашего квартального отчета. Он получает зарплату. Регулярно. Автоматика переводит ему евро на португальский счет пятнадцатого числа каждого месяца. Но на созвоны он не выходит уже недели три. В Jira от его имени нет ни одного движения. При этом сервера работают идеально. Скрипты крутятся, бэкапы делаются, система стабильна как никогда. Такое ощущение, что он создал вместо себя какого-то цифрового голема, а сам ушел в закат.

— Ну и отлично, — заметил я. — Если все работает, зачем его трогать? Назовите это «автоматизацией процессов» и выпишите ему премию.

— Антон, не паясничай. Нам нужно подписать с ним допсоглашение об изменении налогового резидентства. Либо он подписывает, либо у компании будут проблемы с местной инспекцией. А у меня — с генеральным. Ты понимаешь уровень критичности?

— Вика, я программист. Мой уровень критичности — это когда база данных «лежит» и клиенты бьются в истерике. А ваши бумажки…

— Антон, — перебила она, и в ее голосе прорезались те самые нотки, после которых люди обычно начинают паковать вещи в картонные коробки. — Если ты его найдешь и заставишь поставить подпись, я согласую тебе еще неделю отпуска. За счет компании. В любой точке мира, кроме, пожалуй, Антарктиды.

Я замер. Третья неделя отпуска. Это пахло чудом. Это пахло возможностью не видеть лицо нашего тимлида еще целых семь дней.

— У тебя есть его адрес? — сдался я.

— В том-то и фокус, — Вика явно улыбнулась на том конце провода. Охотница почуяла, что наживка заглотнулась вместе с крючком и частью лески. — По документам он снимает квартиру где-то в районе Кашкайша. Но хозяин квартиры говорит, что Паша съехал три месяца назад, оставив после себя только пустые банки из-под энергетиков и кактус по имени Иннокентий. Однако наши безопасники пробили его последний IP-адрес. Он выходит в сеть из одной очень специфической локации прямо в центре Лиссабона. Это заброшенный монастырь, который переделали под арт-пространство и коворкинг для фрилансеров-веганов.

— О господи, — вырвалось у меня. — Паша и веганы? Он же питался исключительно пельменями и ненавистью к человечеству.

— Люди меняются под влиянием атлантического бриза, Антон. Адрес я тебе скинула в телеграм. Удачи. И помни: допсоглашение должно быть подписано живой ручкой. Никаких DocuSign. Шеф хочет видеть его автограф на бумаге. Бумагу я выслала тебе экспресс-почтой в твой отель, она уже должна быть на ресепшене.

Она повесила трубку.

Я остался стоять один посреди португальской столицы, чувствуя, как мой тщательно выстроенный план по превращению в овощ медленно, но верно превращается в квест по поиску сумасшедшего сисадмина.

Бумаги действительно ждали меня на ресепшене. Плотный, хрустящий конверт DHL, внутри которого лежали три листа формата А4, пахнущие московским офисом — тонером лазерного принтера и легким высокомерием юридического департамента.

Я спрятал конверт в рюкзак, купил в ближайшей лавке еще один паштейш — исключительно ради поддержания боевого духа — и отправился по адресу, который скинула Вика.

Место называлось «Convento de São Bento Digital». Звучало как издевательство над здравым смыслом. Монастырь шестнадцатого века, где когда-то молчаливые монахи переписывали святые тексты и молились о спасении душ, теперь был оккупирован людьми в подвернутых штанах, которые молились на стабильный курс биткоина.

Я вошел через массивные дубовые ворота. Внутри, во внутреннем дворике-клуатре, где раньше, вероятно, росла лечебная лаванда, теперь стояли столы из паллет. За столами сидели экспаты. Плотность макбуков на один квадратный метр здесь превышала все мыслимые санитарные нормы. В воздухе стоял густой, осязаемый запах овсяного молока и ментолового вейпа.

Я пошел бродить между арок, разглядывая лица. Пашу я не видел около года, но такие люди редко растворяются в толпе бесследно. Сисадмины старой школы обладают специфическим овечьим силуэтом — слегка сутулые плечи, взгляд, направленный строго под угол в сорок пять градусов к горизонту, и футболка с непонятным логотипом, который понятен только трем людям на планете.

Его я обнаружил в самом дальнем углу, под каменной статуей какого-то святого, у которого от времени отвалился нос. Святой смотрел на Пашу с немым сочувствием.

Паша изменился.

Его знаменитая борода, которая раньше напоминала всклокоченное гнездо кукушки, теперь была аккуратно подстрижена и пахла, кажется, маслом сандалового дерева. На нем были льняные штаны свободного кроя и белоснежная футболка. Никакого черного мерча с надписью «Linux Inside».

Он сидел в позе лотоса прямо на каменной плите. Глаза закрыты. Ноутбук лежал рядом на траве, закрытый. Из наушников, висевших на шее, тихо доносился какой-то эмбиент — шум прибоя, смешанный со звуками тибетских чаш.

Я подошел ближе. Тень от моего тела упала на его просветленное лицо.

Паша открыл один глаз. Посмотрел на мои кроссовки, потом медленно перевел взгляд выше. В его зрачках не было ни удивления, ни страха. Только бездонная, пугающая пустота человека, который постиг дзен или просто перебрал с местным зеленым вином.

— Антон, — произнес он голосом, каким обычно объявляют о задержке поезда дальнего следования. — Зачем ты нарушаешь структуру моего пространства?

— Привет, Паш, — я сел рядом на деревянный ящик. — Твое пространство нарушаю не я. Его нарушает Вика из HR. Она прислала меня как вестника апокалипсиса. С бумагами.

Паша вздохнул. Этот вздох был такой длинный и печальный, что, казалось, из него можно было бы соткать небольшое португальское покрывало.

— Вика… — повторил он, словно это было имя древнегреческого демона, чье существование он давно признал, но надеялся никогда больше не упоминать. — Они все еще там, в Москве, бегают по кругу? В этой своей мышиной возне с дедлайнами и спринтами?

— Бегают, — подтвердил я. — И очень интересуются, почему ты получаешь деньги, но не появляешься на радарах. Система работает, Паш. Но тебя в ней нет. Ты как призрак в доспехах.

Паша медленно поднялся, отряхнул льняные штаны.

— Пойдем, — сказал он. — Тут слишком много шума от этих криптоброкеров. Они генерируют ментальный мусор.

Мы вышли из монастыря и пошли вверх по холму. Паша двигался на удивление плавно. Куда делась его знаменитая сисадминская шаркающая походка человека, у которого затекли все конечности после двенадцатичасового марафона в серверной? Теперь он словно скользил над кальсадой.

— Понимаешь, Антон, — заговорил он, когда мы вышли на смотровую площадку — мирадору, откуда открывался вид на красные крыши Алфамы и сверкающую внизу реку. — Лиссабон — это не город. Это состояние замедления времени. Когда я приехал сюда, я первые две недели пытался жить как раньше. Настраивал мониторинг, проверял логи каждые пять минут, ругался в слаке с тестировщиками. А потом у меня сломался бойлер в квартире.

Он замолчал, глядя на проплывающий вдали паром.

— И что? — не выдержал я. — Пришел сантехник?

— Он пришел через две недели, — Паша улыбнулся мягкой, пугающей улыбкой. — Первые три дня я ярился. Звонил хозяину, угрожал судом, цитировал пункты контракта. На четвертый день я понял, что холодный душ — это прекрасная закалка для нервной системы. На десятый день я осознал, что бойлер — это вообще иллюзия. Нам не нужна горячая вода, Антон. Нам нужно внутреннее тепло.

— Паш, это все очень поэтично, — я достал из рюкзака конверт DHL. — Но вот эти бумаги — они вполне материальны. Это допсоглашение. Подпиши, и ты сможешь дальше медитировать на свой неработающий бойлер. Компания отстанет от тебя еще на полгода.

Паша посмотрел на конверт с легким отвращением, как смотрят на подгузник младенца.

— Я написал скрипт, Антон, — тихо сказал он.

— Какой скрипт?

— Нейросеть. Я скормил ей все свои логи за последние пять лет. Все мои ответы в тикетах, все мои паттерны исправления ошибок, даже мой стиль ругани в чатах. Она работает вместо меня. И, надо признать, делает это чище, чем я сам. Она не напивается по пятницам и не впадает в депрессию оттого, что архитектура проекта похожа на спагетти. Она просто молча правит код.

Я открыл рот. Потом закрыл.

— То есть… — до меня начало доходить. — Весь этот идеальный аптайм серверов за последние три месяца…

— Это бот, — кивнул Паша. — Я назвал его «Павлик-2». Он сидит на удаленном сервере в Исландии и имитирует мою жизнедеятельность. Каждое утро в 10:00 он пишет в рабочий чат: «Всем привет, ушел ковырять бэкенд». И ковыряет. Точнее, делает вид. А если что-то реально ломается, он чинит это за три секунды, потому что его реакция быстрее человеческой в тысячи раз.

Я сел на каменный парапет. Масштаб катастрофы — или гениальности — поражал.

— А ты что делаешь? — спросил я.

— Я учусь играть на португальской гитаре, — Паша показал свои пальцы. На подушечках действительно виднелись плотные мозоли. — И хожу слушать фаду в подвалы Мурарии. Там поют старые женщины. Они поют о потере, о тоске по тому, чего никогда не вернуть. Это называется «саудаде». Очень глубокое чувство, Антон. Нашим продакт-менеджерам его не понять. Они думают, что саудаде — это когда у них KPI падает.

Мы стояли на вершине холма. Ветер с Атлантики трепал полы Пашиной льняной рубахи. Он выглядел как пророк, который только что спустился с горы, неся людям благую весть о том, что работу можно не работать.

— Паш, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально приземленно. — Это все, конечно, киберпанк, который мы заслужили. Но если Вика узнает, что вместо тебя на компанию работает бот, она тебя не просто уволит. Она сотрет твою цифровую личность изо всех баз данных, включая пенсионный фонд и Госуслуги. Подпиши бумагу. Ради твоего же «Павлика-2». Ему ведь тоже нужен легальный статус.

Паша посмотрел на меня. В его глазах на мгновение промелькнула старая, привычная сисадминская злость. Настоящая, человеческая.

— Ручка есть? — буркнул он.

Я протянул ему ручку и контракт. Он подписал все три экземпляра на коленке, размашисто, почти не глядя на текст.

— Забирай, — он швырнул мне бумаги обратно. — И уходи, Антон. Ты принес с собой слишком много московского стресса. У меня от тебя чакры забились.

— Извини, — сказал я, пряча контракт в рюкзак. — Чакры — дело тонкое. Пойду почищу их паштейшем.

Я повернулся и пошел вниз по склону. Паша остался стоять на мирадору. Он снова закрыл глаза и, кажется, начал тихонько напевать что-то заунывное. Возможно, это был гимн операционной системы FreeBSD, переложенный на мотив португальских народных страданий.

Вечер застал меня в маленьком баре на узкой улочке Алфамы. Столики стояли прямо на ступеньках, так что мой бокал с вином постоянно норовил соскользнуть в сторону проходящих внизу туристов.

Я сидел, смотрел на сумерки, которые окрашивали город в глубокий фиолетовый цвет, и думал о Паше. Человек смог обмануть систему. Он создал свой собственный, карманный рай на деньги крупной корпорации, заставив искусственный интеллект вкалывать вместо себя. Это была идеальная анархическая утопия.

В кармане снова завозился телефон.

Я достал его, готовый ко всему. К новому заданию от Вики, к сообщению о том, что «Павлик-2» сошел с ума и захватил сервера Пентагона, и теперь готов к чему угодно.

На экране светилось сообщение от тимлида.

«Антон, тут Паша из Португалии внезапно за секунду закрыл сложнейший таск по миграции базы данных, который мы мурыжили три недели. Написал в комментарии: "Все тлен, держите фикс". Золотой человек. Можешь ему там от нас бутылку портвейна купить? Компания компенсирует».

Я улыбнулся. Поднял свой бокал и мысленно чокнулся с далеким исландским сервером, на котором крутился «Павлик-2».

— Аманья, ребята, — тихо сказал я. — Все будет аманья.

Я сделал глоток. Вино было терпким, слегка отдавало дубовой бочкой и той самой меланхолией, которую местные называют «саудаде», а у нас в IT — просто обычным состоянием перед пятничным релизом.

Отпуск продолжался. И у меня впереди была целая неделя, которую Вика теперь просто обязана мне подарить. Если, конечно, ее собственная нейросеть не аннулирует это обещание к завтрашнему утру.

Глава 4. Штат Гоа. Индия

Вы когда-нибудь пробовали уволить человека, который находится в состоянии перманентного слияния с абсолютом? Это юридический ад. Особенно если этот человек — ваш единственный вменяемый тимлид, пускай и бывший, а на календаре июль, когда в Москве плавится даже гранит на набережных, а в кадровом производстве Тамары Ивановны наступает пора полугодовых отчетов.

Кадры — это ведь не про людей. Это про макулатуру.

— Антон, мне нужен его автограф, — Тамара Ивановна посмотрела на меня поверх своих прямоугольных очков с такой первобытной тоской, будто я лично украл у нее тридцать лет стажа и пенсионные накопления. — Живой. Синей ручкой. С датой. Без этого аудит из головного офиса сожрет нас вместе со всеми нашими логистическими модулями. Нам нужно закрыть штатную единицу. Понимаешь ты своим программистским умом? Закрыть.

— Тамара Ивановна, — я вздохнул, чувствуя, как под рубашкой медленно зарождается струйка пота. Кондиционер в отделе кадров работал со звуком умирающего пазика, но холода не давал. — Леха сейчас в Арамболе. У него там, судя по последнему вялому письму в слаке, «внутренний ретрит» и «чистка ментального поля». Он не то что заявление — он собственный паспорт, скорее всего, использовал для розжига ритуального костра. Какой аудит? Отправьте ему DocuSign.

Тут в разговор вмешался Иван Васильевич. Наш генеральный. Человек-глыба, чей мозг был заточен под управление тремя тысячами фур, курсирующих между Смоленском и Владивостоком, и совершенно не приспособлен к тонкой душевной организации современных айтишников. Он вошел в кабинет без стука, неся перед собой свой солидный, заработанный на логистических схемах девяностых годов живот.

— Никаких докьюсайнов, — басом отрезал генеральный. — Этот… буддист недоделанный… вчера сорвал созвон с ключевым клиентом. Клиент сидит в Екатеринбурге, у него контейнеры на границе стоят, система трекинга лежит, а Леха выходит в зум в одной набедренной повязке, с обмазанным пеплом лбом, и говорит, что «задержка — это лишь иллюзия нашего восприятия линейного времени». Екатеринбург иллюзию не оценил. Екатеринбург обещал выставить нам неустойку с шестью нулями.

Иван Васильевич замолчал, тяжело дыша.

— В общем, так, Антон, — он ткнул в меня толстым указательным пальцем. — Твой португальский финт с Пашей мне понравился. Вика до сих пор ходит шелковая. Поэтому ты летишь в Индию. Находишь этого космического путешественника. Берешь у него бумагу. Если надо — держишь его за руку, пока он пишет «прошу уволить меня по собственному». Билеты в кармане. Вылет сегодня ночью.

— Но у меня отпуск был два месяца назад! — попытался пискнуть я. — Я еще от лиссабонской кальсады не отошел!

— Вот и отлично, — отрезал шеф, уже разворачиваясь к выходу. — Закрепишь материал. Там тоже океан. И коровы. Тебе понравится.

Так, спустя четырнадцать часов ада в эконом-классе с пересадкой в Шардже, где индусы везли в ручной клади огромные плазменные телевизоры, завернутые в пупырчатую пленку, я оказался в аэропорту Даболим.

Индия встретила меня ударом в лицо. Воздух здесь был похож на горячий, жирный суп, в котором одновременно варили карри, старые покрышки, благовония и чьи-то несбывшиеся надежды на пятизвездочный комфорт. Влажность была такой, что мои джинсы стали влажными еще до того, как я дошел до стойки заказа такси.

Кажется, я попал. Причем капитально.

Такси везло меня на север штата, в ту самую мифическую деревню Арамболь, о которой в московских коворкингах принято говорить с придыханием и приглушенным голосом, как о потерянном рае.

Рай на поверку оказался довольно грязным.

Машина — старенькая «Махиндра», внутри которой пахло кокосовым маслом и освежителем с ароматом жасмина, способным убить средних размеров грызуна, — неслась по узкой асфальтовой ленте со скоростью раненого гепарда. Водитель, худощавый парень в шлепках, непрерывно сигналил. Всем. Встречным грузовикам, собакам, спящим посреди дороги коровам, деревьям и, кажется, самому господу Богу. Гудок в Индии — это не знак агрессии. Это способ заявить о своем существовании в пространстве. «Я еду, следовательно, я существую».

За окном мелькали пальмы, покосившиеся бетонные лачуги, раскрашенные в ядовито-розовые и зеленые цвета, и бесконечные вывески на русском языке.

«Аптека. Настоящий аспирин». «Борщ и пельмени у дяди Вани». «Духовное очищение. Недорого».

Я смотрел на это и чувствовал, как мой мозг, привыкший к четкой логике алгоритмов и строгому синтаксису, начинает медленно плавиться, превращаясь в ту самую жижу, которой были залиты обочины после недавнего муссона. Культурный шок не просто наступил. Он навалился всем своим многоруким весом.

— Арамболь, сэр, — водитель затормозил у песчаного пустыря, где стояло несколько десятков скутеров. — Конец маршрута. Дальше пешком. Машина не пройдет.

Я вылез из салона. Рюкзак сразу показался стопудовым.

Вокруг меня текло странное, ни на что не похожее человеческое месиво. Это была не Индия. И это была не Россия. Это была какая-то третья реальность, рожденная в бредовом сне антрополога-расстриги.

Повсюду ходили люди. Их лица были мне смутно знакомы — такие же я видел на Патриарших или в районе Флакона, но здесь они претерпели глубокую мутацию. Мужчины в широких штанах-алладинах, с дредами, в которых, кажется, можно было обнаружить потерянную цивилизацию майя. Женщины в полупрозрачных сари, с третьим глазом, нарисованным губной помадой посреди лба, и выражением абсолютного, незамутненного превосходства на лицах.

Они не шли. Они перемещались в пространстве, словно совершали ритуальный танец.

Я зашел в ближайшее кафе, которое называлось «Karma & Chai». На веранде под соломенной крышей сидело человека четыре. У всех перед глазами были макбуки. Классика. Даже на краю земли, среди священных коров и навозных куч, русский айтишник не может расстаться с интеловским процессором.

— Привет, — сказал я парню за ближайшим столиком. На нем была майка с надписью «I do code, what’s your superpower?», покрытая подозрительными желтыми пятнами. — Слышь, земляк. Ты Леху тимлида тут не видел? Из логистической конторы. Такой… высокий, худой, обычно в слаке пишет, что он «в потоке».

Парень медленно, словно через силу, оторвал взгляд от экрана, где крутился интерфейс фигмы. В его глазах было столько экзистенциальной усталости, сколько не встретишь даже у ведущего инженера Чернобыльской АЭС в апреле восемьдесят шестого.

— Леху? — переспросил он. Голос у него был тихий, надтреснутый. — Который «Леха-Ом»? Или «Леха-Микросервис»? Тут их трое.

Я завис.

— Тот, который из Москвы. У него еще татуировка на плече в виде блокчейн-цепочки, но он говорит, что это символ бесконечного перерождения данных.

— А-а, — парень вяло махнул рукой в сторону пляжа. — Этот. Он на Клифф-сайде живет. В гестхаусе у Суреша. Только ты к нему сейчас не ходи. У них там сейчас разборки. Внутренний комьюнити-менеджмент.

— В смысле? — не понял я.

— Ну, они вчера не поделили зону влияния на Сансете. Наши ребята из крипто-коммуны поссорились с ребятами из школы осознанного дыхания. Из-за места под торговлю фенечками. Там сейчас шериф местный разбирается. Точнее, не шериф, а баба Галя, которая тут всем заправляет. Ладно, чувак, отвали, у меня созвон через три минуты, а вайфай тут… — он посмотрел на роутер, примотанный синей изолентой к бамбуковой стойке, — ...вайфай тут работает на чистом намерении.

Я повернулся и пошел по тропинке, ведущей к океану.

Песок был горячим, серым и смешанным с сухими листьями. Океан шумел где-то впереди — огромный, мутный, серо-зеленый из-за сезона дождей. Он совершенно не был похож на открытку из туристического буклета. Он выглядел как огромная стиральная машина, в которой забыли выключить режим отжима.

Гестхаус Суреша оказался двухэтажной бетонной коробкой, покрашенной в цвет детской неожиданности. На крыльце сидела крупная женщина в ситцевом халате, которая выглядела так, будто ее только что телепортировали сюда со швейной фабрики города Иваново вместе со стулом и пачкой сигарет «Ява». Это, видимо, и была та самая баба Галя.

— Тебе кого, милок? — крикнула она мне, когда я еще только подходил к калитке. Голос у нее был такой, что вороны на ближайшей пальме испуганно закаркали и взлетели.

— Мне Леху, — сказал я, останавливаясь у нижней ступеньки. — Который программист.

— Все они тут программисты, — сплюнула она под ноги, прямо в куст цветущей бугенвиллеи. — Наедут, снимут комнаты, а потом у них «ретроспектива». Вчера вон весь вечер орали за домом. Один кричит: «У меня код не компилируется!», а второй ему: «Это потому что у тебя карма грязная, ты в прошлой жизни тестировщиком был!». Тьфу, прости господи. Сумасшедший дом.

— Так он тут? — с надеждой спросил я.

— На втором этаже сидит. Номер четыре. Иди, забери его ради бога обратно в свою Москву. Он мне всю посуду закоптил своими палочками вонючими.

Я поднялся по узкой, крутой лестнице. Запах благовоний здесь стал настолько густым, что его можно было нарезать ножом и продавать как сувениры. Дверь в четвертый номер была приоткрыта.

Я заглянул внутрь.

Леха сидел на полу. Естественно, в позе лотоса. На нем были только свободные белые штаны, которые выглядели так, словно их не стирали со времен колониального владычества Британии. На лбу действительно красовалась жирная полоса серого пепла. Глаза были полузакрыты, а из портативной колонки, стоявшей на подоконнике, доносилось монотонное «О-о-о-о-м-м-м-м».

— Леха, — позвал я.

Никакой реакции. Он даже веком не повел. Только правая ноздря слегка дернулась.

— Леха, твою мать, — я зашел в комнату и бросил свой рюкзак на кровать. Кровать отозвалась сухим треском пружин. — Кончай ломать комедию. Иван Васильевич в ярости. Тамара Ивановна пьет корвалол литрами. У меня в кармане билет на обратный рейс и бланк заявления. Подписывай, и я поехал.

Леха медленно, с такой скоростью, будто его веки были смазаны густым машинным маслом, открыл глаза. В них не было безумия. Там была глубокая, бесконечная, я бы даже сказал, профессиональная лень. Обычная лень старшего разработчика, которую он технично замаскировал под восточную философию.

— Антон, — произнес он, и его голос прозвучал на удивление чисто, без всякого арамбольского придыхания. — Зачем ты привез сюда это ментальное беспокойство? Зачем ты вибрируешь на частоте страха?

— Я вибрирую на частоте дедлайна, Леха, — я сел на единственный стул в комнате, предварительно смахнув с него кучку какого-то сушеного базилика. — Екатеринбургский клиент хочет снять с нас шкуру. И сделать из нее чехлы для своих фур. Ты почему созвон сорвал?

Леха расплел ноги. Встал. Он оказался еще худее, чем я помнил. Ребра выпирали так, что на них можно было играть, как на ксилофоне.

— Антон, ты не понимаешь сути вещей, — он подошел к столу, на котором лежал его макбук, покрытый ровным слоем местной пыли. — Система трекинга не лежит. Она просто… переосмысливает свой путь. Я написал новый алгоритм распределения заявок. Он базируется на принципах случайного выбора Вселенной.

Я замер.

— На чем?

— Ну, смотри, — он открыл крышку ноутбука. Экран моргнул. — Зачем оптимизировать маршрут фуры по навигатору? Это насилие над реальностью. Мой скрипт берет координаты назначения, сопоставляет их с текущим положением звезд над Гоа и выдает водителю рекомендацию: ехать или подождать, пока Луна выйдет из знака Скорпиона. Это снижает уровень стресса у водителей на тридцать процентов!

Я смотрел на своего тимлида и понимал, что медицина тут бессильна. Это был не просто сдвиг по фазе. Это был полный, окончательный демонтаж логического блока.

— Леха, — тихо сказал я. — Водители в нашей компании — это суровые мужики из Брянска. Они не знают, кто такой Скорпион. Они знают, что если они не привезут товар вовремя, их лишат премии. А если они начнут ждать Луну на обочине под Тулой, их сначала побьют, а потом уволят. Подпиши бумагу. Пожалуйста.

Я достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Белая бумага, как просила Тамара Ивановна. Из самого лучшего московского канцтовара.

Леха посмотрел на лист. На его лице отразилась сложная внутренняя борьба. С одной стороны — дзен, океан, свобода и фенечки на Сансете. С другой — суровая реальность кадрового делопроизводства, которая настигла его даже здесь, за пять тысяч километров от МКАДа.

— А если я не подпишу? — спросил он, прищурившись.

— Тогда Иван Васильевич прилетит сюда сам, — пообещал я. — Вместе с начальником службы безопасности. И они будут проводить с тобой «сессию осознанного дыхания» прямо в океане. Пока ты не вспомнишь синтаксис языка Java.

Леха вздрогнул. Наш начальник безопасности, бывший полковник подмосковного ОМОНа, умел проводить сессии так, что люди начинали дышать исключительно по уставу.

— Ладно, — Леха взял со стола ручку. Обычную, шариковую, с погрызенным колпачком. Слава богу, она была синей, — Давайте вашу бумагу. Все равно эта матрица уже начинает мне надоедать. Тут, понимаешь, вайфай совсем испортился. Вчера три часа пытался обновить репозиторий, так местная обезьяна украла кабель с крыши. Думала, это лиана.

Он размашисто подписал лист.

— Все? — спросил он, швыряя мне документ обратно. — Теперь моя карма чиста?

— Почти, — я аккуратно сложил бумагу и спрятал ее обратно в карман. — Теперь ты официально свободный безработный гражданин. Можешь идти сливаться с космосом. Или чем ты тут обычно занимаешься.

Вечером я сидел на пляже.

Арамбольский Сансет — это отдельное шоу, ради которого сюда, собственно, и съезжаются все эти безумцы. Огромный, багровый диск солнца медленно опускался в серую воду океана. Вокруг меня сидели сотни людей. Они били в барабаны, дули в какие-то дудки, танцевали странные, дерганые танцы и провожали светило так, словно видели его в последний раз в жизни.

Рядом со мной сидел Леха. Уже без пепла на лбу, но все еще в своих ужасных штанах. Он пил из горлышка местное пиво «Кингфишер», которое на вкус напоминало газированную воду с добавлением спирта и лимонной кислоты.

— Знаешь, Антон, — сказал он, глядя на то, как последний луч солнца исчезает за горизонтом. — А ведь Иван Васильевич прав. Наша логистика — это говно.

— Почему? — спросил я, лениво отгоняя от себя наглую индийскую собаку, которая пыталась обнюхать мой кроссовок.

— Потому что нельзя автоматизировать хаос, — он сделал большой глоток. — Мир устроен не по правилам if-else. Он устроен как этот пляж. Кто-то бьет в барабан, кто-то торгует кокосами, кто-то просто лежит в грязи. И все это как-то крутится. Без всяких микросервисов.

Я посмотрел на него. Потом на беснующуюся толпу хиппи. Потом на океан.

В кармане завибрировал телефон. Я достал его. Экран светился в наступающих сумерках.

«Антон, — писала Вика из HR. — Тамара Ивановна сказала, что ты взял подпись. Умница. Тут генеральный подумал… Раз уж ты все равно в Индии, а в Бангалоре на следующей неделе проходит крупная конференция по аутсорсингу… Мы тебе билет на внутренний рейс уже купили. Покрутись там, посмотри, может, найдем дешевых индусов на бэк-офис. Отпуск твой, сам понимаешь, пока замораживается».

Я медленно выключил экран.

Посмотрел на Леху. Тот сидел с абсолютно счастливым, идиотическим выражением лица, слушая стук барабанов.

— Слышь, Лех, — сказал я, протягивая руку к его бутылке пива. — А у вас тут свободные комнаты в гестхаусе еще есть?

— Для тебя, Антон, — улыбнулся бывший тимлид, — у Вселенной всегда найдется свободный поток. Главное — не вибрируй.

Я сделал глоток этого ужасного пива. Наверное, мне действительно стоило остаться здесь еще на пару дней. Просто чтобы научиться дышать. Или хотя бы дождаться, пока Луна выйдет из этого чертова знака Скорпиона, потому что лететь в Бангалор к дешевым индусам прямо сейчас у меня не было абсолютно никакого внутреннего ресурса.

Глава 5 Бангалор. Индия

Самолет внутренних индийских авиаций — это такое пространство, где законы физики уступают место законам кармы. Кондиционер шпарил так, что с потолка на пассажиров летел натуральный снег, мелкая ледяная крупа, которая тут же таяла на распаренных, лоснящихся лбах моих попутчиков. Попутчики, к слову, были монолитны. Сплошной массив молодых людей в идеально отглаженных клетчатых рубашках, у каждого второго — аккуратная синяя ниточка на запястье, у каждого первого — тяжелый, как гиря, взгляд человека, который прямо сейчас в уме оптимизирует какой-нибудь сложный поисковый алгоритм для американского ритейлера.

Я летел в Бангалор. В индийскую Кремниевую долину. В город, который, если верить рекламным буклетам нашей компании, совершил тектонический сдвиг в мировой экономике, а если верить Лехе — просто зарос коворкингами поверх вековых куч мусора.

В кармане джинсов, влажных еще с гоанского пляжа, лежал подписанный Лехин листок. Тамара Ивановна в Москве, небось, уже подшивала его в свою кожаную папку, капая на обложку победным чаем. Свою часть сделки я выполнил. Но у Вики из кадрового департамента, как известно, аппетит приходит во время чужого выгорания.

«Антон, милый, — ее голосовое сообщение, прослушанное мной еще в Даболиме под рев взлетающих истребителей, до сих пор зудело в мозгу. — Бангалор — это же буквально два часа лета. Там у нас сидит субподрядчик. Контора называется "Shiva Logistics Solutions". Они пишут для нас модуль распознавания таможенных кодов. Точнее, должны писать. Деньги мы им перевели еще в марте. А кода нет. Понимаешь? Вообще нет. На гитхабе три коммита, и те — изменения в файле README.md. Покрутись там. Посмотри им в глаза. Нам нужен этот модуль к осеннему релизу, иначе Иван Васильевич сделает из нас распределенную базу данных вручную».

Я посмотрел в иллюминатор. Там, внизу, сквозь плотную подушку грязно-белых облаков проступало плато Декан. Огромное, ржаво-красное, изрезанное прямыми линиями недостроенных хайвеев.

Город приближался. Город, где, по слухам, программистов больше, чем в Сан-Франциско, а пробки такие, что люди успевают жениться, завести детей и развестись, пока их такси пытается проехать триста метров по Электронному городу.

Вы когда-нибудь выходили из терминала аэропорта, который спроектирован так, словно его строили для приема делегаций с Альфы Центавра, и тут же проваливались по щиколотку в теплую, пахучую жижу неизвестного происхождения? Бангалор встретил меня именно так. Контрастом. Безумным, бьющим по шарам контрастом между стеклянными кубами из футуристических фильмов и средневековой нищетой, которая эти кубы облепила, как ракушки — днище старого баркаса.

Воздух здесь был другой. Не гоанский суп. Здесь, на высоте тысячи метров над уровнем моря, пахло сухой пылью, выхлопными газами дизельных генераторов, дорогим парфюмом и… карри. Разумеется, карри. От этого запаха в Индии невозможно сбежать, он впитывается в обшивку кресел, в паспорта, в подкладку твоего пиджака. Кажется, если сделать Ананду трепанацию черепа, его серое вещество тоже будет слегка отдавать куркумой.

Такси я ждал сорок минут.

Приехала белая «Тойота», чистая до неестественности. Водитель — парень в форменной кепке, с планшетом, закрепленным на торпеде. На планшете крутилась какая-то сложная трехмерная карта.

— Куда едем, сэр? — спросил он на таком чистом, звенящем английском, что я невольно подобрал живот и вспомнил свои школьные уроки.

— Электронный город, фаза один, — сказал я, протягивая ему бумажку с адресом "Shiva Logistics Solutions". — Знаете, где это?

Водитель грустно улыбнулся. Так улыбаются врачи-онкологи, когда смотрят на снимки пациента, который тридцать лет курил по две пачки в день.

— Все знают, где это, сэр. Вопрос в другом: когда мы туда приедем. Сегодня четверг. Время — пять вечера. Молитесь вашим богам.

Через десять минут я понял, о чем он.

Бангалорская пробка — это не московский затор на Садовом, где ты можешь хотя бы послушать подкаст или поплевать в окно на соседний «Мерседес». Бангалорская пробка — это статичное состояние материи. Это цивилизация, которая зародилась внутри дорожного полотна. Мы стояли. Вокруг нас стояли тысячи таких же белых машин, зажатые со всех сторон миллионом скутеров. Скутеристы лезли во все щели, они протискивались между зеркалами, они заезжали на тротуары, где в это время другие индусы спокойно жарили на углях кукурузу и стирали в тазах белье.

Я посмотрел направо. В соседнем ряду стоял автобус. Старый, без стекол, облепленный людьми, как пригородная электричка в час пик. Из окна автобуса высовывался парень. В одной руке у него был зажат недоеденный самос — местный острый пирожок, — а во второй… во второй у него был макбук. Парень одной рукой набивал код в консоли, балансируя ноутбуком на колене, пока автобус дергался с амплитудой в два сантиметра.

Вот она. Индийская Силиконовая долина. Работа не останавливается никогда. Даже если ты вистишь на подножке летящего в пропасть транспорта, у тебя должен быть открыт пул-реквест.

— Сэр, — водитель обернулся ко мне, не снимая руки с клаксона. — Хотите воды? У нас длинный путь. Яндекс-навигатор показывает, что до вашей точки ехать одиннадцать километров. Это примерно три часа.

Я вздохнул. Достал телефон. Вайфай в машине был корпоративный, быстрый, как мысль генерального директора о сокращении штата.

В рабочем чате светилось сообщение от Лехи. Бывшего тимлида. Он, видимо, уже успел потратить выходное пособие или просто соскучился по родному синтаксису.

«Антон, — писал он. — Как там Бангалор? Слышал, ты поехал к Шиве. Будь осторожен. У них там своя архитектура. Они не пишут код, они его… медитируют. Если они скажут, что все готово, это значит, что они только что скачали шаблон с Гитхаба. Если скажут, что делают бэкап — значит, студент Раджеш случайно отформатировал сервер».

Я не стал отвечать. За окном медленно, со скоростью ледника, проплывало здание с огромным логотипом «Infosys». Стеклянный монстр, за забором которого виднелись идеальные зеленые газоны, площадки для гольфа и чистые, белые люди в шелковых рубашках. А прямо под забором, в двух метрах от колючей проволоки, сидел нищий на куске картона и меланхолично ковырял палочкой в ухе.

Мир if-else в действии. Полная изоляция модулей. Архитектура без сквозных связей.

К офису "Shiva Logistics Solutions" мы подъехали, когда стемнело. Ну, как подъехали. Машина остановилась метрах в ста, потому что дальше дорогу перегородил перевернувшийся грузовик, груженный кокосовыми орехами. Кокосы весело раскатились по асфальту, и местные жители активно занимались их релокацией в свои сумки.

Я пошел пешком. Навигатор в телефоне уверенно вел меня вглубь какого-то квартала, который подозрительно напоминал промзону где-нибудь под Мытищами, но с поправкой на пальмы и общую тропическую сырость.

Здание оказалось трехэтажным. Из бетона. На первом этаже располагалась автомастерская, где двое парней в засаленных лунги — это такие индийские юбки — кувалдой выправляли ось у древнего трактора. Звук ударов стоял такой, что у меня внутри задергалась пломба в коренном зубе.

— Нам на третий, сэр, — раздался сзади голос.

Я обернулся. За мной стоял худой индиец в очках в толстой роговой оправе. На нем была рубашка в мелкую полоску, застегнутая на все пуговицы, включая самую верхнюю, которая явно пыталась его задушить. В руках он держал пластиковую папку.

— Вы Антон? — спросил он, улыбаясь так широко, что стали видны его безупречно белые, крупные зубы. — Я Ананд. Прожект-менеджер. Мы вас очень ждали. Очень.

— Привет, Ананд, — я пожал его сухую, горячую руку. — Да, я Антон. Приехал посмотреть на наш модуль распознавания кодов. Вика из Москвы шлет вам горячий привет и очень просит показать хотя бы интерфейс.

Ананд ничуть не смутился. Его улыбка не дрогнула ни на миллиметр. Наоборот, она, кажется, стала еще шире, задействовав мышцы ушей.

— Конечно, конечно! Все готово! Почти все. Идемте наверх, у нас там прекрасный офис. Кондиционер работает. Чай масала. Вы любите чай масала?

— Я люблю работающий код, Ананд, — сказал я, поднимаясь за ним по крутой, неосвещенной лестнице, где пахло сырой штукатуркой и кошачьей мочой. — Чай — это опционально.

Офис «Шивы» встретил меня тишиной. И темнотой.

Большая комната, ряды столов, на столах — старые лучевые мониторы, которые у нас в Москве списали еще в тринадцатом году, и всего три человека. Они сидели в углу, под тусклой лампочкой, и сгрудились вокруг одного ноутбука. При моем появлении они дружно повернули головы. Лица у всех были одинаково испуганные. Так смотрят школьники на завуча, который поймал их за курением в туалете.

— Наша команда! — гордо провозгласил Ананд, обводя комнату рукой. — Лучшие умы Карнатаки. Это Раджеш, наш старший системный архитектор.

Раджеш — парень лет двадцати двух, у которого на подбородке росли три сиротливых волоска, — судорожно попытался закрыть какую-то вкладку на экране. Я успел заметить интерфейс онлайн-покера. Наш старший архитектор, видимо, диверсифицировал риски.

— Ну привет, лучшие умы, — я снял рюкзак и бросил его на свободный стол. Стол качнулся, одна ножка у него была короче остальных и подперта сложенной вчетверо визиткой какого-то карго-перевозчика. — Давайте смотреть. Покажите мне репозиторий.

Ананд засуетился. Он подтащил мне пластиковый стул, который жалобно хрустнул под моим весом.

— Видите ли, Антон, — заговорил он, присаживаясь рядом и начиная активно жестикулировать. — У нас возникли небольшие технические… как это по-русски… нюансы. Да, нюансы. Наша инфраструктура подверглась серьезному испытанию. Вчера в Электронном городе отключили электричество. На двенадцать часов.

— У вас нет бесперебойников? — спросил я, чувствуя, как внутри начинает закипать то самое, московское, офисное раздражение, которое обычно лечится увольнением всей проектной команды. — Вы — IT-компания в Бангалоре. У вас должен быть дизель-генератор размером с этот дом.

— Дизель-генератор есть! — радостно подхватил Ананд. — Но его украли.

Я замер.

— Кто украл? Дизель-генератор? Из офиса?

— Местные повстанцы из профсоюза водителей тук-туков, — абсолютно серьезно сказал Ананд. — У них была забастовка. Им нужен был свет для палаточного городка. Они пришли и забрали. Но мы написали заявление в полицию! Шериф обещал разобраться. Аманья. То есть, завтра.

Завтра. Это чертово «завтра» преследовало меня по всему миру. В Лиссабоне это было «аманья», в Индии это было «веда кутра» или как там у них на каннада, но суть оставалась прежней: «Отвали, белый человек, приди тогда, когда нас здесь не будет».

— Ладно, — я потер виски. — Бог с ним, с генератором. Код где? Вы же не на генераторе его хранили. На гитхабе пусто. Почему?

Раджеш, старший архитектор с тремя волосками, подал голос. Английский у него был такой специфический, с прищелкиванием языком, что мне приходилось мысленно переводить каждое слово через двойной фильтр.

— Сэр, мы используем локальный Git. Из соображений безопасности. Безопасность наших клиентов — наш главный приоритет. Иван Васильевич очень просил, чтобы данные не ушли к конкурентам.

— И где этот локальный Git? — спросил я, наклоняясь к его ноутбуку.

— Он на сервере, — Раджеш ткнул пальцем в сторону темного угла комнаты, где под грудой старых коробок из-под пиццы стоял системный блок, обмотанный проводами. Из блока доносился звук, похожий на предсмертный хрип задыхающегося мопса. — Но мы не можем его включить. Потому что… ну, вы понимаете, электричество.

Я посмотрел на лампочку, которая в этот момент горела над нашими головами вполне себе ровным, желтым светом.

— А это что? — я указал пальцем вверх. — Это не электричество? Это святой дух вам офис освещает?

Ананд вздохнул. На его лице впервые за вечер появилось что-то похожее на человеческую эмоцию — легкую, мимолетную грусть.

— Это от соседей, сэр. Из автомастерской. Мы протянули кабель через окно. Но у них слабая фаза. Если мы включим сервер, у них сломается сварочный аппарат. Тогда они придут сюда с кувалдами. Это будет плохой нетворкинг, Антон. Очень плохой.

Я сидел в индийском IT-офисе, слушал, как внизу кувалдой херачат по тракторной оси, и думал о том, что наша компания платит этим людям тридцать тысяч долларов в месяц. Тридцать тысяч долларов. За эти деньги в Смоленске можно нанять роту программистов, которые за две недели напишут систему распознавания кодов, даже если у них отключат не то что свет, а вообще всю цивилизацию вместе с водопроводом и отоплением. Они будут писать код углем на обоях, но сдадут проект в срок, потому что у них ипотека и жена требует шубу.

А здесь сидели три просветленных существа под руководством Ананда и сосали деньги из московского бюджета, прикрываясь забастовками водителей тук-туков.

— Так, — сказал я, вставая со стула. — Сворачивайте свою лавочку. Раджеш, хватай ноутбук. Ананд, ты едешь со мной.

— Куда, сэр? — испуганно спросил прожект-менеджер.

— В мой отель. У меня в номере есть электричество, кондиционер и быстрый интернет. Мы сядем там, и вы мне покажете все, что у вас есть. Каждую строчку. Каждую функцию. Если кода нет — я прямо из номера звоню Ивану Васильевичу, и он отзывает платеж за следующий квартал. И вы будете писать свои модули для автомастерской снизу. Бесплатно.

Ананд и Раджеш переглянулись. В их глазах прочитался первобытный страх. Страх потерять московского заказчика — это самый сильный стимул для развития индийских высоких технологий, проверено годами аутсорсинга.

Через десять минут мы уже ехали обратно. Точнее, пытались ехать. Пробка никуда не делась, она просто стала более темной и зловещей.

Раджеш сидел на заднем сиденье такси, прижав ноутбук к груди как единственного выжившего ребенка после наводнения. Ананд на переднем сиденье непрерывно молился, перебирая четки и косясь на меня в зеркало заднего вида.

— Антон, — осторожно заговорил он минут через двадцать, когда мы продвинулись еще на три метра вперед. — Вы очень жесткий человек. Настоящий русский менеджер. У вас плохая карма для бизнеса. Бизнес нужно делать с любовью. С уважением к таймингу Вселенной.

— Мой тайминг, Ананд, — ответил я, глядя на то, как за окном двое индусов на скутере везут огромный кусок сырого мяса, ничем не прикрытый, со всеми вытекающими из этого анатомическими подробностями, — мой тайминг привязан к осеннему релизу. Если релиза не будет — моя карма превратится в заявление об увольнении. А я слишком люблю свои тридцать два оператора if-else в португальском модуле, чтобы так глупо их потерять.

Мой номер в отеле «The Grand Palace of Bangalore» (четыре звезды, если не считать того, что в ванной из крана текла вода цвета слабого чая) превратился в филиал ада.

Мы сидели уже четыре часа.

На часах было два ночи. На столе стояли пустые чашки из-под кофе, три пустые коробки от местной доставки еды (какой-то рис с огненным соусом, от которого у меня до сих пор горело в пищеводе так, словно я проглотил кусок тлеющего торфа) и два ноутбука. Мой и Раджеша.

Кода, как я и ожидал, не было. Точнее, он был. Но в таком состоянии, в каком обычно находится квартира после налета нетрезвых гусар.

— Раджеш, — я ткнул пальцем в экран, где светилась функция recognize_code(). — Объясни мне, милый человек, почему у тебя внутри этой функции стоит задержка sleep(5000)? Зачем ты искусственно тормозишь поток на пять секунд?

Раджеш опустил голову. Его три волоска на подбородке грустно затрепетали под потоком воздуха из кондиционера.

— Это для стабильности, сэр, — прошептал он.

— Для какой стабильности, Раджеш?! Система должна обрабатывать десять тысяч запросов в секунду! Если каждый запрос будет спать по пять секунд, наше облако упадет через три минуты после запуска!

В разговор вмешался Ананд. Он сидел на полу, поджав под себя ноги, и выглядел как побитый пес, которого выгнали из теплой будки на мороз.

— Антон, не кричите на Раджеша. Он ранимый мальчик. У него высшее образование в университете Майсура. Он просто хотел… хотел, чтобы пользователь успел прочитать нашу надпись «Шива думает над вашим кодом». Это маркетинг! Это создает ощущение глубины процесса!

Я закрыл лицо руками.

Маркетинг. Они встроили sleep() в бэкэнд логистического модуля, чтобы пользователь прочувствовал «глубину процесса». Это был финал. Это была победа индийской философской мысли над здравым смыслом.

— Так, — я открыл свой ноутбук. — Раджеш, отойди от клавиатуры. На безопасное расстояние. Метра на два. Ананд, налей мне еще этой бурды, которую вы называете кофе. Мы будем переписывать это говно. Вручную. Прямо сейчас.

Следующие шесть часов я провел в состоянии, которое Леха назвал бы «темным трансом». Я не думал. Я просто стучал по клавишам. Мой мозг, подстегнутый адреналином, литрами дешевого индийского робусты и страхом перед Иваном Васильевичем, работал как швейцарские часы. Я вырезал из кода Раджеша всю эту восточную меланхолию, все эти пятисекундные паузы, все эти кривые библиотеки, скачанные с сомнительных форумов.

Я писал чистый, сухой, как подмосковный мороз, код.

Индусы сидели в углу на диване и смотрели на меня с благоговейным ужасом. Они, кажется, впервые в жизни видели, как белый человек работает со скоростью триста знаков в минуту без перерывов на медитацию и обсуждение кармического долга. Для них это было сродни явлению многорукого Шивы-разрушителя, который пришел очистить мир от неоптимизированных скриптов.

Когда солнце начало вставать, окрашивая бангалорский смог в нежно-розовый цвет, я нажал Enter.

— Все, — сказал я, откидываясь на спинку стула. Спина хрустнула так громко, что Ананд на диване вздрогнул и перекрестился — или что они там делают в таких случаях. — Тесты прошли. Время обработки — две миллисекунды. Модуль готов. Заливаю в мастер-ветку.

Раджеш робко подошел к столу. Посмотрел на экран.

— Сэр… — тихо сказал он. — А где же функция «Шива думает»?

— Шива больше не думает, Раджеш, — отрезал я, закрывая крышку ноутбука. — Шива теперь работает. На благо российской логистики. Забирайте свои манатки и валите в свой офис. Купите себе новый генератор на те деньги, что я вам сэкономил, вырезав твой маркетинг.

Ананд поднялся, подошел ко мне и внезапно… лбом попытался коснуться моих кроссовок. Я испуганно отпрянул.

— Что ты делаешь, чувак?!

— Это знак уважения, Антон, — серьезно сказал он. — Вы — великий гуру. Вы показали нам путь. Мы напишем про вас кейс на нашем сайте.

— Не надо кейсов, Ананд, — я устало повалился на кровать, прямо в одежде. — Просто не трогайте этот код до осени. Ничего не меняйте. Ни одной запятой. Иначе я вернусь. И уже с Иваном Васильевичем. А он, поверь мне, гораздо менее просветленный, чем я.

Они ушли. Тихо, как тени, прикрыв за собой дверь.

Я проснулся в три часа дня оттого, что у меня на тумбочке вибрировал телефон.

На экране светилось имя «Иван Васильевич». Я сглотнул сухую слюну, нажал на кнопку и приложил трубку к уху.

— Да, Иван Васильевич.

— Антон! — рявкнул генеральный так, что динамик захрипел. — Мне тут Вика доложила, что эти… из Бангалора… прислали готовый модуль. Наши инженеры в Смоленске проверили — летает как ласточка! Ни одного сбоя! Слушай, а ты силен. Как ты их заставил? Юристы говорят, они там даже от части гонорара отказались «в знак уважения к русскому гуру».

Я улыбнулся, глядя в потолок, где лениво крутился огромный четырехлопастной вентилятор.

— Ну… мы нашли общий язык, Иван Васильевич. Архитектурный компромисс.

— Молодец! В общем, так. Возвращайся в Москву. Хватит тебе по этим заграницам мотаться. Тамара Ивановна тебе там премию выписала. Тридцать тысяч рублей. Купишь себе что-нибудь. Худи новое.

Тридцать тысяч рублей. Примерно четыреста долларов. За то, что я за одну ночь спас контракт на тридцать тысяч баксов и переписал архитектуру целого модуля. Капитализм во всей его уродливой, родной, московской красе.

— Спасибо, Иван Васильевич, — сказал я. — Вылетаю завтра. Точнее, аманья.

Я повесил трубку. Посмотрел на окно. За стеклом Бангалор продолжал жить своей безумной, предсказуемо-непредсказуемой жизнью. Ревели тук-туки, кричали торговцы, где-то далеко звенел колокольчик в индуистском храме, а в коворкингах тысячи молодых парней в клетчатых рубашках продолжали встраивать функции sleep() в код мировых корпораций, создавая ту самую «глубину процесса», без которой эта планета, наверное, двигалась бы слишком быстро.

Я встал, подошел к мини-бару, достал оттуда маленькую бутылочку индийского рома «Old Monk» — черного, густого, пахнущего патокой и ванилью. Налил в стакан. Без льда. Без колы.

Сделал глоток. Было горячо и сладко.

Мой международный вояж заканчивался. Впереди была Москва, серый асфальт, Лехин пустой стул в отделе разработки и новые, еще более идиотские задачи в Jira. Но это будет завтра.

А сегодня я сидел в Бангалоре, пил ром и чувствовал, как моя личная карма медленно, но верно очищается от московского стресса, превращаясь в чистый, красивый и абсолютно неоптимизированный хаос.

Глава 6. Стамбул. Турция

Начнем с того, что Москва в начале апреля — это не город. Это диагноз. Время, когда зима уже сдохла, но разлагаться планирует еще недели три, аккурат до майских, заливая асфальт серой жижей цвета немытого кузова девятки. Именно в такой вторник, когда я пытался разглядеть сквозь мутное стекло коворкинга хоть какой-то смысл в существовании микросервисной архитектуры, ко мне подошел Кирилл. Наш вице-президент по «всему, что еще как-то шевелится».

У Кирилла на лице всегда написано такое легкое, едва уловимое торжество, будто он только что съел последний эклер из буфета и точно знает, что вину свалят на уборщицу.

— Антон, — сказал он, присаживаясь на край моего стола и сразу сдвигая мою чашку с недопитым рафом в зону повышенного риска. — Надо спасать турецкий гамбит. Влад плывет.

— Влад — системный архитектор, Кирилл, — напомнил я, не отрывая взгляда от монитора, где как раз деплоился очередной безнадежный релиз. — Он не может плыть. Он состоит из чистого цинизма и технической документации на восемьсот страниц.

— Вот именно, — Кирилл вздохнул так театрально, словно мы были во МХАТе, а не в Чертаново. — Он прислал архитектурный план интеграции с местным банком. Там тридцать страниц текста. И знаешь, что на тридцать первой? Рисунок. От руки. Чернилами. Там изображен кот, который сидит на куче серверов и курит кальян. И подпись: «Все тлен, кроме Босфора». Мы теряем человека, Антон.

Оказалось, история была глубже, чем депрессия старшего разработчика. Наш московский офис, свято верящий в международную экспансию, умудрился заключить контракт с консорциумом немецких фондов. Немцы — люди скучные. Они любят, когда код пишется по спринтам, а отчеты приходят по пятницам ровно в 16:45. Влад улетел в Стамбул на две недели, чтобы настроить локальные шлюзы и нанять троих местных ребят для поддержки. Это было два года назад. С тех пор Влад не вернулся.

Более того, он перестал выходить на связь в Teams, отвечая исключительно в Telegram и только после полуночи, когда у него, цитирую, «наступало время ментального чаепития». Немцы начали подозревать, что их инвестиции уходят не в разработку финтех-платформы, а в спонсирование турецкой чайной индустрии. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Твоя задача, — Кирилл наконец отпустил мою чашку, оставив на ней жирный след от пальца, — полететь туда под видом аудита. Посмотреть, что эти релоканты там устроили. Почему у нас бюджет тает быстрее, чем лед в стакане виски, а из готового функционала — только кнопка «Заказать симит» на тестовом стенде. Верни мне Влада. Или хотя бы его рабочий ноутбук.

И вот через три дня я сидел в самолете. В кармане лежал билет в один конец (Кирилл сказал, что «так дешевле, а обратный оформим по факту спасения»), а в голове крутилась только одна мысль: зачем человеку, получающему пять тысяч долларов, сдавать проект, если можно просто сидеть на берегу пролива и смотреть, как мимо плывут танкеры? Я бы тоже не сдавал.

Аэропорт Сабиха Гекчен встретил меня запахом пережаренного кофе, кебаба и той неуловимой, чисто стамбульской паники, которая возникает, когда три сотни человек одновременно пытаются доказать пограничнику, что их бронь на Booking.com — это не фикция, а документ строгой отчетности. Прошло всего два месяца с тех пор, как я отмылся от индийской пыли, священных коров и вечного осознания собственной ничтожности перед лицом вселенной. И вот я снова здесь. В транзитном хабе разбитых надежд, вечного чая и чаек, которые размерами и наглостью напоминают упитанных бродячих собак, только с крыльями.

Стамбул не встречает тебя, он наваливается. Огромный, пульсирующий, как перегретый системный блок, мегаполис, где Восток и Запад слились в экстазе взаимного недоверия. Главное его преимущество, как уверяло меня начальство перед вылетом, — сюда легко долететь из Москвы. Без этих ваших трех пересадок через пустыню и ночевок на пластиковых креслах. Прямой рейс, три с половиной часа — и ты в раю.

Правда, про рай они, конечно, загнули. Это была командировка. Не отпуск, не романтический побег под сень минаретов, а суровая, как челябинский чугун, рабочая поездка для аудита нашего локального офиса. Точнее, того, что от него осталось после трех волн релокации.

Такси везло меня в Кадыкей. Водитель, пожилой турок с усами такой пышности, что в них, кажется, могла бы угнездиться небольшая семья воробьев, курил прямо в окно. Дым летел мне в лицо. На мои робкие попытки показать на знак с перечеркнутой сигаретой он лишь снисходительно хмыкнул, прибавил громкость на магнитоле, откуда завывал какой-то местный Таркан, и выдал:

— Стори, брат. Стамбул — это стори.

Спорить было бесполезно. Да и как спорить с человеком, который умудряется одновременно рулить, пить чай из крошечного стаканчика-армуда, зажатого между коленями, и переписываться в WhatsApp? Мы неслись по шоссе со скоростью, явно превышающей любые представления о безопасности, а за окном мелькали бесконечные холмы, утыканные серыми домами, словно зубы старого курильщика.

Влад ждал меня у подъезда пятиэтажки, которая выглядела так, будто ее построили в спешке во время осады Константинополя и с тех пор ни разу не ремонтировали. Сам Влад — наш ведущий системный архитектор — за два года жизни здесь приобрел характерный стамбульский шик. Он был в безразмерном худи, шлепках на босу ногу и с выражением лица человека, который познал дзен, но все еще ждет, когда ему одобрят вид на жительство.

— О, приехал, — вместо приветствия сказал он, вяло протягивая руку. — Пошли вверх. Лифт не работает. Точнее, он работает, но только если внутри никого нет. Квантовый лифт, короче.

Мы поднимались по крутой винтовой лестнице. На каждом этаже пахло жареной рыбой и кошачьим кормом. Стамбул, как известно, принадлежит кошкам. Люди здесь — лишь обслуживающий персонал, обязанный вовремя открывать банки с паштетом и уступать место на стульях.

Квартира Влада встретила меня хаосом, который я бы назвал «цыганским табором эпохи позднего киберпанка». Знаете это специфическое состояние жилья, когда люди упорно отказываются признавать, что они здесь надолго? Вот это был эталонный образец. Они живут тут в режиме «мы здесь временно» уже второй год. В результате интерьер представлял собой удивительное зрелище.

На полу, прямо на паркете, лежал огромный матрас, накрытый каким-то сомнительным пледом из IKEA. Вместо шкафа — три огромных чемодана, которые стояли полуоткрытыми, демонстрируя миру мятые футболки и запасы цитрамона. Но главным украшением жилища были провода. Они были везде. Черные, белые, серые змеи удлинителей тянулись из одного угла в другой, переплетались в гордиевы узлы, свисали со столов и опутывали ножки стульев. Казалось, если дернуть за один шнур, рухнет вся цифровая инфраструктура района Мода.

На кухне обнаружился Жека — наш QA-инженер. Он сидел на табуретке, поставив ноутбук на коробку из-под обуви, и сосредоточенно хмурился в экран.

— Привет, — буркнул Жека, не оборачиваясь. — Чай будешь? У нас только турецкий. Который надо варить два часа, пока он не станет по консистенции как нефть.

— Давай, — вздохнул я, пристраивая свой чемодан рядом с чемоданами Влада. — Как вы тут вообще?

Влад сел на подоконник, аккуратно отодвинув наглого рыжего кота, который тут же недовольно зашипел.

— Нормально, — сказал Влад. — Если не считать того, что у меня вчера из розетки пошел дым, когда я попытался включить одновременно чайник и обогреватель. Тут проводка рассчитана на одну лампочку Ильича и радиоприемник 1954 года.

— А вызвать мастера? — наивно спросил я.

Жека на кухне издал короткий, лающий смешок. Это был смех человека, который провел слишком много часов, общаясь с турецкой службой поддержки.

— Мастер придет, — философски заметил Влад. — Завтра. Или через неделю. В турецком языке есть прекрасное слово «яваш-яваш». Это как испанское «маньяна», но с добавлением фатализма. Зачем спешить, если все мы смертны, а Босфор все равно течет?

В этот момент из окна, которое было приоткрыто из-за духоты, раздался грохот, от которого у меня едва не вылетели барабанные перепонки. Ближайший минарет находился, судя по звуку, метрах в десяти от дома. Динамики были настроены на максимальную мощность, чтобы даже мертвые на местном кладбище знали: пора молиться.

Муэдзин запел. Это было громко. Настолько громко, что у Лехи на коробке задрожал ноутбук.

Влад даже не вздрогнул. Он просто привычным движением нажал на кнопку "Mute" в Zoom, где у него как раз шел какой-то важный созвон с московским офисом. На экране было видно, как менеджер проекта в Москве что-то яростно говорит, размахивая руками, пока Влад с каменным лицом кивает, дожидаясь окончания призыва к молитве.

— Вот так и живем, — сказал Влад, когда наступила относительная тишина. — Рабочие созвоны постоянно прерываются криками муэдзина. Вчера москвичи спросили, почему у меня на бэкграунде кто-то плачет. Я сказал, что это плачет моя неудавшаяся карьера.

На следующий день мы отправились в то место, которое гордо именовалось «стамбульским коворкингом». На самом деле это было бывшее помещение швейной мастерской в районе Османбей, переделанное под нужды блуждающих айтишников. Из плюсов — там был интернет. Из минусов — интернет работал со скоростью, которая заставляла вспомнить времена телефонных модемов и карточек на 10 часов.

Мы сидели за длинным столом из неструганых досок. Напротив меня сидела Катя, наш HR. Она выглядела так, будто не спала со времен падения Византии.

— Нам нужно нанять троих местных разработчиков, — сказала она, уныло листая профили на LinkedIn.

— И в чем проблема? — спросил я, лениво рассматривая чаинки на дне своего стакана.

Катя подняла на меня глаза. В них была бездна.

— Они не хотят работать после пяти. И в пятницу. И если хорошая погода. А еще они каждые полчаса ходят пить чай. Если ты забираешь у турка чай, он теряет волю к жизни и способность писать код на Python.

— Ну, предложи им больше денег, — пожал я плечами.

— Я предложила, — вздохнула Катя. — Они сказали, что деньги — это прекрасно, но солнце сегодня слишком красивое, чтобы проводить его в терминале. Ты понимаешь? Они философы, Влад. А мне нужен бэкенд.

Рядом со мной Влад яростно стучал по клавишам. Он пытался задеплоить проект на сервер, но сеть в очередной раз упала.

— Да чтоб тебя, — прошептал он.

— Что там? — поинтересовался я.

— Провайдер решил, что сегодня отличный день для профилактики, — Влад откинулся на спинку стула, которая угрожающе треснула. — Знаешь, как они это объяснили? «Технические неполадки в связи с повышенной влажностью воздуха». Влажностью, Влад! У них роутеры, похоже, из сахарной пудры сделаны.

В коворкинг вошел плотный мужчина в костюме, который выглядел слишком дорогим для этого места. Это был Серкан, наш местный консультант по юридическим вопросам. Человек, чья улыбка была шире Босфора, а счета за услуги — длиннее, чем список грехов римских пап.

— Привет, друзья! — громогласно объявил Серкан, раскинув руки, словно хотел обнять нас всех сразу. — Как дела? Как бизнес? Все чох гюзель?

— Не очень, Серкан, — сухо сказал я. — Нам третий месяц не могут оформить налоговые номера для сотрудников.

Серкан тут же посерьезнел. Его лицо приняло выражение глубокой скорби. Так смотрят врачи, когда сообщают родственникам, что медицина тут бессильна.

— О-о-о, налоговые номера, — он покачал головой. — Это сложный вопрос. Очень сложный. Система упала. Потом была пятница. Потом Bayram. Вы же знаете, был праздник?

— Серкан, праздник был три недели назад, — напомнил Влад.

— Эхо праздника, — без тени смущения парировал Серкан. — Люди еще не пришли в себя. Нужна атмосфера. Но вы не переживайте. Завтра. Все будет завтра. Иншааллах.

Слово «завтра» в устах Серкана имело сакральный смысл. Оно не означало следующий день в календаре. Оно означало гипотетическую точку в пространстве-времени, которая может наступить, а может и раствориться в вечности, как сахар в горячем чае.

Вечером, когда сидеть в душном офисе стало окончательно невозможно, мы с Владом пошли пешком к набережной Мода. Это, пожалуй, лучшее место в азиатской части города. Здесь собирается местная интеллигенция, хипстеры и тысячи кошек, которые чувствуют себя полноправными хозяевами этих мест.

Мы купили по симиту — это такой местный бублик с кунжутом, твердый, как убеждения вегана, — и сели на огромные камни у самой воды. Босфор перед нами был темно-синим, почти черным. По нему медленно плыли огромные танкеры, похожие на ленивых китов, а между ними сновали юркие пассажирские паромы, оглашая воздух протяжными, тоскливыми гудками.

— Знаешь, — нарушил молчание Влад, отламывая кусок бублика и бросая его кружившей рядом чайке. — Первые полгода тут кажутся сказкой. Ну, типа, море, история, пахлава на каждом шагу. А потом ты понимаешь, что ты здесь никто. У тебя нет прав. Твой ВНЖ могут аннулировать просто потому, что у чиновника в миграционной службе было плохое настроение или у него любимая футбольная команда проиграла.

— И как ты с этим живешь? — спросил я.

Влад посмотрел на меня. В его глазах отражались огни Султанахмета на противоположном берегу.

— А я не живу. Я жду.

— Чего?

— Когда это все закончится. Или когда я привыкну. Знаешь, к чему сложнее всего привыкнуть? К этой их вечной временности. Ты покупаешь стул в квартиру и думаешь: «А зачем? Вдруг завтра уезжать?» И в итоге сидишь на коробке из-под обуви. Два года сидишь.

Чайка поймала кусок симита прямо на лету, издала победный крик и скрылась в темноте. Из ближайшего кафе доносился звон ложечек о стаканы. Этот звук в Стамбуле преследует тебя везде. Он как белый шум. Симфония турецкого быта.

— Слушай, — вспомнил я. — А что там с проектом для немцев? Вы же должны были сдать его еще в прошлый четверг.

Влад горько усмехнулся.

— Мы его сдали. Почти. Только половина кода осталась на сервере, к которому у нас пропал доступ, потому что Жека забыл оплатить турецкий VPN со своей турецкой карты, которую заблокировали, потому что он превысил лимит на покупки в интернете, установленный для иностранцев.

— Красиво, — оценил я. — Классическая схема.

— Да. Немцы прислали письмо. На чистом немецком языке. Там было много слов с большой буквы и три восклицательных знака. Я перевел его через Google. Знаешь, что там было?

— Что?

— «Мы глубоко озабочены вашим стилем менеджмента». Я ответил им, что это не стиль менеджмента, это Стамбул, детка. Они не поняли. Наверное, подумали, что это какая-то новая методология разработки. Agile по-османски.

Ночной Стамбул не засыпает, он просто меняет подсветку. Мы возвращались в квартиру Влада уже за полночь. Улицы Кадыкея были забиты людьми. Мужчины сидели за крошечными столами прямо на тротуарах, играли в нарды и пили все тот же чай. Казалось, их организмы состоят из чая примерно на девяносто процентов. Остальные десять — это гордость за великое прошлое.

Мы остановились у лавки с денер-кебабом. Продавец, парень лет двадцати в грязном фартуке, орудовал огромным ножом с ловкостью заправского хирурга. Срезать мясо с огромного вертела — это искусство.

— Два, — сказал Влад, показав два пальца. — И колу. Без сахара.

Повар посмотрел на Влада с легким презрением. Кола без сахара к жирному, истекающему соком мясу — это, конечно, вершина хипстерского лицемерия. Но спорить не стал. Он завернул мясо в лаваш с такой скоростью, что я не успел заметить движений его рук. Фокусник, не иначе.

Мы ели прямо на ходу, капая жиром на свои кроссовки. Было вкусно. Настолько вкусно, что на несколько минут все проблемы с налогами, VPN и немецкими заказчиками показались мелкими и несущественными.

— Завтра у нас встреча с генеральным директором местной дочки, — напомнил я, вытирая рот салфеткой, которая по текстуре напоминала наждачную бумагу.

— О-о, Хакан Бей, — протянул Влад. — Великий человек. Ты с ним аккуратнее.

— Почему?

— Он профессиональный рассказчик историй. Ты придешь говорить про аудит и оптимизацию расходов, а уйдешь с твердым убеждением, что его троюродный брат — лучший поставщик офисной мебели в Европе, и нам срочно нужно купить у него двадцать столов из мореного дуба.

— Я тертый калач, Влад. Меня на мебель не купишь.

— Ну-ну, — хмыкнул он. — Индия тебя ничему не научила. Там тебя разводили на духовность, а тут будут разводить на уважение. Это гораздо дороже.

Офис «местной дочки» располагался в Левенте — деловом квартале, где небоскребы пытаются выглядеть так, будто они находятся на Манхэттене, но у них все равно пробивается легкий анатолийский акцент.

Хакан Бей встретил нас в кабинете, который по площади мог бы соперничать с небольшим футбольным полем. Пол был застелен ковром такой толщины, что мои туфли утонули в нем по щиколотку. Сам Хакан Бей — мужчина неопределенного возраста с идеально уложенными седыми волосами и часами размером со спасательный круг — сидел за столом из темного дерева.

— Влад! Дорогой! — воскликнул он, поднимаясь мне навстречу. — Добро пожаловать в Стамбул! Как долетел? Как отель? Поселился хорошо?

— Здравствуйте, Хакан Бей, — я постарался придать голосу максимальную деловитость. — Спасибо, все отлично. Я привез отчет по эффективности…

— Отчет! — Хакан Бей махнул рукой, словно отгонял назойливую муху. — Отчет подождет. Сначала — чай. Ахмет! Чай!

Из ниоткуда появился уже знакомый тип сотрудника — мальчик на побегушках с подносом. Армуды опустились на стол.

— Послушай, Влад, — Хакан Бей наклонился ко мне, конфиденциально понизив голос. — Бизнес — это не цифры. Бизнес — это отношения. Вот ты привез отчет. Там, небось, написано, что мы тратим много денег на аренду?

— Вообще-то да, — кивнул я. — Ваши расходы на офис превышают норму на сорок процентов.

Хакан Бей вздохнул и посмотрел в окно, за которым в дымке виднелся Босфорский мост.

— Превышают. Но посмотри на этот вид! Когда к нам приходят клиенты, они видят Босфор. Они понимают: эта компания твердо стоит на ногах. Они видят стабильность. Разве можно купить стабильность за сорок процентов?

— Стабильность — штука хорошая, — согласился я. — Но акционеры в Москве видят только убытки.

— Москвичи, — Хакан Бей снисходительно улыбнулся. — Прекрасные люди. Но они не понимают специфики. Здесь, в Турции, если у тебя скромный офис, с тобой никто не будет разговаривать. Подумают, что ты банкрот. Скажут: «У Хакана нет денег на хороший ковер, зачем нам его софт?»

Диалог продолжался в том же духе около часа. Каждая моя попытка вернуться к таблицам Excel натыкалась на непреодолимую стену турецкого гостеприимства, метафор о море и рассуждений о важности личных связей. Я чувствовал себя человеком, который пытается пробить подушку ломом. Лом увязал, подушка оставалась прежней.

В конце встречи Хакан Бей встал и похлопал меня по плечу.

— Ты отличный парень, Влад. Умный. Сразу видно — профессионал. Давай сделаем так: ты перепишешь первую главу отчета, ну, там, где про офис, а я поговорю со своим кузеном. У него, кстати, отличная компания по логистике. Может, вам нужны перевозки?

Выйдя из офиса, я посмотрел на Влада. Тот курил, прислонившись к стеклянной стене небоскреба.

— Ну что? — спросил он. — Купил мебель?

— Нет, — мрачно ответил я. — Но я почти согласился на услуги логистической компании его кузена. Мне кажется, меня загипнотизировали.

— Это Стамбул, — Влад выбросил бычок в урну. — Тут логика бессильна. Здесь работает только харизма и объем выпитого чая. Пошли отсюда. У Лехи опять VPN отвалился, надо спасать бэкенд.

Моя командировка подходила к концу через неделю. Отчет я, конечно, сдал. В сильно урезанном виде, где фраза «необоснованные расходы» была заменена на «инвестиции в локальный имидж бренда». Хакан Бей остался доволен и на прощание подарил мне коробку лукума такой сладости, что от одного взгляда на нее у меня заболели зубы.

Мы снова сидели на кухне у Влада. Провода все так же змеились по полу, матрас лежал на своем месте, а кот сменил гнев на милость и теперь спал на моем рюкзаке.

— Ну что, завтра обратно в Москву? — спросил Жека, не отрываясь от монитора.

— Да, — сказал я. — Утренним рейсом.

— Везет, — тихо произнес Влад. Он сидел у окна и смотрел на минарет, который как раз готовился к вечернему призыву. — А мы тут еще… побудем. Пока ВНЖ не кончится. Или пока удлинители не сгорят.

В его голосе не было грусти. Скорее, та самая турецкая покорность судьбе, которую они называют словом «кадер». Когда ты понимаешь, что ты ничего не контролируешь, и единственное, что тебе остается, — это плыть по течению, надеясь, что Босфор вынесет тебя в правильное место.

За окном запел муэдзин. На этот раз звук показался мне даже немного родным. Привычным, как шум метро или гудки машин на Ленинградке.

Я закрыл ноутбук, убрал его в сумку и посмотрел на ребят.

— Ладно, временные люди, — сказал я. — Давайте ваш чай. Все равно до утра не усну.

Стамбул за окном зажигал свои безумные огни, чайки орали над Босфором, а где-то в недрах швейной мастерской в Османбее турецкие разработчики, вероятно, пили тридцать пятый стакан чая, думая о том, как прекрасен этот мир и как глупо тратить его на написание кода. И, честно говоря, в тот момент мне казалось, что они в чем-то правы.

В аэропорт Новый Стамбул — этот циклопический памятник человеческому тщеславию, где от стойки регистрации до гейта нужно идти примерно три дня лесом — Влад меня не провожал. Сказал, что у него «смысловой кризис в районе Моды» и кот отказывается есть без его личного присутствия. Провожал Жека.

Мы стояли у входа в терминал. Ветер с Черного моря пытался сорвать с меня куртку, а Жека курил турецкий Parliament, который пахнет исключительно жженым сеном и легким отчаянием.

— Ну что, — сказал Жека, сплевывая на идеальный стамбульский гранит. — Скажешь Аркаше, что мы тут все просрали?

— Зачем «просрали»? — я поправил лямку рюкзака, в котором сиротливо перекатывалась коробка лукума от Хакан Бея. — Я напишу в отчете, что проект находится в стадии «глубокой локальной адаптации». Это звучит дорого и абсолютно непонятно. Немцам понравится. Они любят термины, под которые можно списать еще пару сотен тысяч евро.

Жека посмотрел на меня с легким, почти незаметным уважением. Как на человека, который только что украл из супермаркета жвачку и его не поймали.

— Влад останется? — спросил я.

— Останется, — Жека кивнул, выпуская струю дыма в сторону проезжающего автобуса. — Куда ему. Он вчера себе ковер купил. Настоящий. С узорами. Сказал, что без ковра у него код не компилируется. Это все, Влад. Финал. Если айтишник покупает в съемную квартиру ковер — он пустил корни. Скоро начнет говорить «иншааллах» без иронии.

Мы попрощались коротко, по-мужски, без этих дурацких турецких обниманий, которыми меня всю неделю пытал Хакан Бей.

В самолете мне досталось место у окна. Когда лайнер набрал высоту и сделал прощальный вираж над Босфором, город внизу показался мне гигантской светящейся микросхемой, брошенной в воду. Миллиарды огней, миллионы людей, тысячи кошек. И посреди всего этого великолепия — двое наших парней, запутавшихся в удлинителях, пытающихся объяснить немецким банкирам, почему призыв муэдзина является форс-мажором первого уровня.

Я открыл ноутбук, создал новый документ и написал: «Отчет об аудите стамбульского офиса. Раздел 1. Эффективность использования пространства».

Подумал секунду. Стер.

Написал: «Стамбул — это нечто, Кирилл. Нечто, которую мы оплачиваем с корпоративной карты».

Закрыл крышку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Из вентиляционного отверстия над головой дул холодный воздух, но мне казалось, что он все еще пахнет крепким чаем и жареными каштанами. Завтра была Москва. Завтра был Кирилл. Но это было завтра. А сегодня... сегодня все было яваш-яваш.

Глава 7. Астана. Казахстан

Москва в конце октября — это, знаете ли, такое пограничное состояние между депрессией и клинической смертью, когда небо опускается прямо на кирпичные трубы бывшей ткацкой фабрики на Бауманской, и из всех доступных развлечений у тебя остается только наблюдение за тем, как капли грязного дождя стекают по стеклу. Я сидел за своим рабочим столом, лениво листая бесконечные строки логов, которые выглядели так, будто их писал человек в состоянии глубокого алкогольного опьянения или религиозного экстаза. Скорее всего, и то, и другое сразу.

На месте Лехи, которого мы два месяца назад так удачно — с точки зрения Тамары Ивановны и кадрового делопроизводства — оставили сливаться с космосом на гоанском побережье, теперь восседал персонаж совершенно иного толка.

Его звали Эдуард.

Эдуард был продуктом новой волны эффективного менеджмента, сертифицированным скрам-мастером, обладателем трех дипломов онлайн-курсов и человеком, который искренне считал, что если команду программистов не шпынять каждые два часа вопросами о «внутреннем коммите», то они немедленно превратятся в плесень. Леха, при всех его индийских чакрах и пепле на лбу, хотя бы умел отличать базу данных от кухонного комбайна. Эдуард же обладал уникальной способностью использовать в одном предложении слова «синергия», «пивот» и «экосистема», но при этом впадал в ступор, если на сервере отваливался обычный сетевой сокет. На работу он приходил в идеально отглаженном костюме-тройке ядовито-синего цвета, пах дорогой туалетной водой со шлейфом бергамота и носил очки в тонкой золотой оправе, которые должны были символизировать глубину его аналитического ума.

Символизировали они, впрочем, только то, что у Эдуарда было слабое зрение и непреодолимое желание казаться умнее, чем руководство в лице Ивана Васильевича.

— Антон, — Эдуард возник у моего плеча с грацией офисного призрака, держа в руке чашку с каким-то зеленым отваром, который пах сушеными водорослями и безысходностью. — Я посмотрел твой тайм-трекер. У тебя там за вчерашний день зафиксировано четыре часа в статусе «исследование архитектурных паттернов». Это звучит как-то... нерезультативно. Какова была ценность этих часов для нашего спринта?

Я медленно повернул голову. Британский скальпель иронии внутри меня в этот момент требовал сделать Эдуарду лоботомию его же собственной дорогой ручкой, но я сдержался. Код, который я исследовал, был написан еще в эпоху позднего палеолита логистического софта, и попытка разобраться в нем без пол-литра крепкого алкоголя была сродни чтению клинописи без словаря.

— Эдуард, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально плоско. — Эти четыре часа спасли нас от того, чтобы база данных контейнерных перевозок в Смоленске не ушла в бесконечный цикл. Если бы я этого не сделал, наш спринт превратился бы в забег по граблям.

Эдуард поправил свои золотые очки, сделал крошечный глоток своего водорослевого супа и слегка поморщился.

— И тем не менее. Нам нужно повышать прозрачность процессов. Иван Васильевич недоволен динамикой по казахстанскому направлению. У нас там, как ты знаешь, открылся новый логистический хаб в Астане. Наш местный архитектор, Данияр, утверждает, что интеграция с их государственной цифровой платформой буксует на нашей стороне.

— На нашей? — я приподнял бровь. — Их платформа выдает JSON-ответы, в которых половина полей заполнена случайными символами, а вторая половина вообще отсутствует. Это не интеграция, Эдуард. Это сеанс спиритизма.

В этот момент дверь кабинета распахнулась с таким грохотом, будто в нее въехал один из наших трехтонных грузовиков. На пороге стоял Иван Васильевич. Его массивный силуэт в сером пиджаке полностью перекрыл свет из коридора. Лицо генерального выражало ту степень административной ярости, после которой в компании обычно начинали бесследно исчезать целые отделы.

— Так, бездельники, — зычно произнес он, игнорируя Эдуарда, который тут же попытался изобразить на лице выражение корпоративной лояльности. — Хватит тут чаи гонять и синергию разводить. Антон, собирай чемодан.

Я вздохнул. Опять. Прошло всего два месяца после того, как я вернулся из Бангалора, где всю ночь переписывал код за бангалорскими гениями под стук кувалды из автомастерской. Мои кроссовки еще не до конца очистились от гоанского песка, а в паспорте красовался свежий штамп из Стамбула, где Влад пытался объяснить мне тонкости турецкой логистики через призму бесконечного курения кальяна на набережной.

— Куда на этот раз, Иван Васильевич? — спросил я, закрывая крышку ноутбука. — Надеюсь, туда, где тепло?

— Тепло ему, — буркнул шеф, проходя к столу и бросая на него плотную папку с логотипом «Казахстан Темир Жолы». — В Астану полетишь. Там сейчас как раз то, что вы, программисты, любите. Цифровизация, футуризм, умный город. Экспо-центр из стекла и бетона. Полный хай-тек.

— А какая там сейчас погода? — робко поинтересовался Эдуард, пытаясь вклиниться в разговор.

Иван Васильевич посмотрел на него как на докучливое насекомое, которое случайно залетело в кабинет во время важного совещания.

— Погода там отличная, Эдуард. Минус двадцать пять с ветром. Степным таким, хорошим ветром, который дубленку вместе с кожей сдувает. Самое то, чтобы мозги проветрить после твоих спринтов. Короче, Антон. Данияр, наш тамошний спец, сидит в каком-то стеклянном шаре посреди степи, заказывает еду через супер-приложение и пишет мне, что система автоматического распределения вагонов не понимает казахскую кодировку. Разберись. Билеты у Вики на ресепшене. Вылет через шесть часов.

Генеральный развернулся и вышел, оставив после себя тяжелый запах табака и ощущение неотвратимости судьбы.

Эдуард посмотрел на меня с легким сочувствием, которое, впрочем, больше походило на радость человека, избежавшего расстрела.

— Ну, Антон, — произнес он, поправляя галстук. — Желаю тебе успешного... пивота в степных условиях. Не забудь заносить задачи в Jira. Роуминг компания оплатит.

Я ничего не ответил. Я просто думал о том, что у меня в шкафу лежит старая зимняя куртка, которую я не надевал года три, и что где-то в недрах квартиры нужно срочно искать термобелье. Казахстанский цифровой футуризм ждал меня, и, судя по описанию Ивана Васильевича, он обещал быть крайне экстремальным.

Самолет авиакомпании «Air Astana» приземлился в аэропорту имени Нурсултана Назарбаева аккурат в пять утра. Когда открыли дверь выхода, в салон ворвался воздух. Но это был не просто воздух. Это был концентрированный, кристально чистый холод, который мгновенно превратил выдох каждого пассажира в плотное облако белого пара. Знаете это ощущение, когда ты делаешь вдох, и у тебя внутри как будто замерзают мелкие сосуды в носу? Вот это оно. Астанинский привет.

Аэропорт, надо признать, выглядел монументально. Стекло, сталь, изогнутые линии крыши, огромные терминалы — все это напоминало декорации к фильму о далеком будущем, где человечество наконец построило колонию на Марсе, но забыло провести туда отопление.

Я дошел до стойки паспортного контроля, чувствуя себя космонавтом, который только что покинул шлюзовую камеру. Девушка-пограничник с безупречным макияжем и лицом, на котором не отражалось вообще ни одной человеческой эмоции, кроме скуки, посмотрела на мой паспорт, потом на меня, потом снова на паспорт.

— Цель визита? — спросила она на чистейшем русском, но с легким, едва уловимым степным напевным акцентом.

— Командировка, — сказал я, переминаясь с ноги на ногу. Мои московские осенние ботинки, которые казались вполне солидными на Бауманской, здесь начали стремительно превращаться в два куска твердой пластмассы. — Автоматизация логистики.

Она поставила штамп с таким звуком, будто заколачивала гвоздь в гроб моих надежд на теплый прием, и молча протянула мне документ.

Такси я заказал через местное супер-приложение «Kaspi», о котором Данияр мне все уши прожужжал на предварительных созвонах. Приложение действительно было пугающе совершенным. Оно умело все: заказывать такси, покупать билеты в кино, оплачивать штрафы, оформлять кредиты, переводить деньги по номеру телефона и, кажется, даже отпускать грехи в режиме онлайн. В Москве мы гордимся своими банковскими приложениями, но здесь это был какой-то запредельный уровень цифрового тоталитаризма, когда вся жизнь человека упакована в одну иконку на экране айфона.

Машина приехала через три минуты. Белая «Соната», внутри которой было тепло, пахло освежителем «Новая машина» и играла какая-то очень ритмичная казахская попса.

Водитель, молодой парень по имени Нурлан, одетый в легкую куртку-ветровку (в минус двадцать пять, ага), посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Из Москвы, брат? — спросил он, лихо выруливая на идеально ровную, подсвеченную синими неоновыми огнями трассу, ведущую в город.

— Из нее, — сказал я, прижимаясь спиной к теплому кожаному сиденью. — Из Москвы. У вас тут всегда так... свежо?

Нурлан весело рассмеялся.

— Свежо? Брат, это еще не ветер. Это так, сквозняк со степи. Вот в январе будет ветер, тогда машины с дороги сдувает. Ты в какой БЦ едешь?

— «Talan Towers», — заглянул я в телефон. — Там наш офис.

— А-а, «Талан», — уважительно кивнул он. — Хорошее место. Хай-тек. Там все по отпечатку пальца. Даже в туалет, наверное, по отпечатку. У нас сейчас в Астане все цифровое. Зачем руками что-то делать, если есть телефон, да?

Я посмотрел в окно. За стеклом такси, в серой предрассветной мгле, разворачивалась панорама Левого берега Астаны. Это было зрелище, которое окончательно сломало мой уставший после перелета мозг. Посреди абсолютно плоской, голой степи высились гигантские небоскребы самых причудливых форм. Один дом был похож на огромную супницу, второй — на золотое яйцо, зажатое в тисках футуристических колонн (знаменитый Байтерек), третий — на гигантский стеклянный конус, который светился изнутри всеми цветами радуги (Хан Шатыр). Было стойкое ощущение, что группу безумных архитекторов-неофутуристов заперли в комнате с неограниченным бюджетом и запасом тяжелых галлюциногенов, а потом заставили все их фантазии реализовать в бетоне посреди вечной мерзлоты.

Город выглядел пустым. Ни одного пешехода. На улицах, шириной с Ленинский проспект, были только редкие чистые машины и ветер. Ветер, который гнал по идеальному асфальту мелкую, сухую снежную пыль.

Цифровой футуризм среди степи. Иван Васильевич был прав. Контраст с Бангалором, где люди сидели на коробках из-под пиццы и тянули кабель из автосервиса, был стопроцентным. Здесь кабель никто не тянул. Здесь все, кажется, летало по воздуху через 5G-вышки, которые стояли на каждом перекрестке, похожие на футуристические копья древних батыров.

Бизнес-центр «Talan Towers» встретил меня идеальной тишиной, блеском полированного мрамора и ароматом дорогого кофе. На входе действительно стояли турникеты с камерами распознавания лиц. Я попытался пройти, но система выдала на экране строгую надпись: «Доступ запрещен. Обратитесь к администратору». Мой московский фейс, измученный Эдуардом и ночным перелетом, казахстанский искусственный интеллект признавать отказался. Пришлось звонить Данияру.

Через пару минут из лифта выскочил парень. На вид ему было около тридцати. Короткая стрижка, модное худи оверсайз, дорогие кроссовки на толстой подошве. Никаких следов степной суровости. Типичный обитатель Пало-Альто, который по какому-то недоразумению оказался на Левом берегу Астаны.

— Антон! — радостно крикнул он, прикладывая свой телефон к датчику турникета. Система пискнула и послушно открыла створки. — Салам, брат! Наконец-то ты приехал. А то этот ваш Эдуард в слаке уже всю душу мне вытряс своей синергией.

— Привет, Данияр, — я пожал его руку, которая, в отличие от рук бангалорских коллег, была нормальной температуры. — Эдуард может. Он у нас теперь главный по тарелочкам. Давай к делу, пока я окончательно не замерз внутри этого мраморного великолепия.

Офис, который наша фирма арендовала в коворкинге, выглядел так, словно его проектировали для съемок очередной презентации Apple. Панорамные окна во всю стену, эргономичные кресла, столы из светлого дерева, идеальный вайфай. Но самое интересное было за окном. С высоты двадцать четвертого этажа открывался вид на степь. Буквально в двух километрах от сверкающих небоскребов Левого берега начиналось абсолютное, бесконечное ничего. Ровная, как стол, земля, покрытая тонким слоем снега, уходила за горизонт. И над всем этим бушевал буран. Снежные вихри закручивались в гигантские спирали, бились о тройные стеклопакеты нашего БЦ, но внутри было тихо, тепло (+23 градуса) и пахло свежей выпечкой.

— Ну вот, смотри, — Данияр усадил меня за стол и открыл свой макбук. — Наша система. Вот код, который обрабатывает транзитные контейнеры из Китая в Европу. Проблема в том, что когда данные приходят от нашей таможни, они используют новые теги на казахском языке. Ваша московская база данных на Бауманской падает в обморок, потому что не понимает символы вроде ә, ғ, қ.

Я сел рядом, вглядываясь в монитор. Код Данияра был написан на удивление чисто. Никаких sleep(5000), как у Раджеша в Бангалоре. Все модно, на последней версии фреймворка, с использованием микросервисов и асинхронных вызовов. Но проблема была в кодировках. Наша старая монолитная база, которую Иван Васильевич отказывался обновлять из соображений «работает — не трогай», просто отторгала все, что не укладывалось в стандартный ASCII или базовую кириллицу.

— Данияр, — сказал я, почесывая затылок. — Тут дело не в твоем коде. Дело в нашей базе. Ей пятнадцать лет. Она видела еще первую версию Windows и искренне считает, что интернет — это временное недоразумение. Нам нужно написать кастомный конвертер, который будет на лету переводить эти теги в транслит или нормальный UTF-8 перед тем, как отправлять их в Москву.

— Ну так давай напишем, — легко согласился он. — Время есть. Спринт, как говорит твой Эдуард, длинный. Кстати, ты голоден? У нас тут время обеда подходит.

Я посмотрел на часы. Действительно, было уже около часа дня. За работой я даже не заметил, как пролетело время. За окном буран усилился, стеклопакеты слегка вибрировали от порывов ветра.

— Пошли куда-нибудь, — сказал я, вставая. — Только мне нужно надеть куртку, свитер и, возможно, обмотать лицо шарфом.

Данияр посмотрел на меня с искренним удивлением. Так смотрят на человека, который заявляет, что собирается переплыть океан в корыте.

— Куда пошли, Антон? Зачем пошли? На улицу? Там же минус двадцать восемь сейчас и ветер двадцать метров в секунду. Тебя унесет в сторону Караганды через две минуты.

— А как же обед? — растерялся я. — В БЦ есть столовая?

— Столовая — это прошлый век, брат, — Данияр достал свой айфон и открыл то самое супер-приложение «Kaspi». — Сейчас все сделаем. Пару кликов — и еда здесь.

Он начал быстро водить пальцем по экрану.

— Так... что ты хочешь? Давай закажем бешбармак. Настоящий. С кониной. Тут есть одно топовое место, они доставляют прямо в офис за двадцать минут. Курьер на электроскутере привезет.

— Курьер? — я подошел к окну, за которым видимость упала метров до пятидесяти из-за летящего снега. — На электроскутере? В этот ад? Он же умрет по дороге. Его найдут весной, когда степь зацветет.

— Не умрет, — отмахнулся Данияр, нажимая кнопку оплаты. Раздался знакомый писк, деньги улетели с его виртуального счета. — У них куртки специальные, с подогревом от пауэрбанка. И колеса с шипами. Это же Астана, Антон. Тут цифровизация. Нам не нужно выходить на улицу, чтобы жить. Зачем люди едут в этот ваш душный Таиланд? Там жара, мошки, интернет плохой. А тут — сидишь в БЦ, тепло, конина свежая, вайфай гигабитный. Кайф же!

Я промолчал. Я просто смотрел на буран за окном и пытался переварить эту концепцию. Люди построили город будущего в одном из самых неприспособленных для жизни мест на планете, обложились датчиками, приложениями и 5G-вышками, и теперь искренне считали, что это лучший формат существования. Полная победа цифры над биологией.

Курьер действительно приехал через двадцать две минуты. Он вошел в коворкинг, держа в руках огромный терморюкзак. Парень был завернут в черный комбинезон, похожий на скафандр пилота истребителя, на лице — защитная маска, полностью покрытая инеем, из-под которой виднелись только карие, веселые глаза.

— Салам алейкум, — сказал он, доставая из недр рюкзака плотно запечатанные контейнеры, от которых шел густой, мясной пар.

— Алейкум салам, — Данияр принял заказ, пикнув своим телефоном о телефон курьера для подтверждения доставки.

Мы сели за стол прямо в кухонной зоне коворкинга. Когда Данияр открыл контейнер, по помещению разнесся запах, который мгновенно заставил мой желудок сжаться в судороге. Это было мясо. Много мяса. Тонкие сочни из теста, огромные куски сочной конины и лук, томленый в жирном бульоне — шурпе.

— Пробуй, брат, — Данияр протянул мне вилку. — Это тебе не московский фастфуд. Это чистая энергия степи.

Я взял кусочек мяса. Оно было нежным, мягким и удивительно вкусным. Совершенно не похоже на говядину или свинину. Какой-то свой, особенный, плотный вкус.

— Ну как? — спросил Данияр, отправляя в рот приличную порцию теста.

— Слушай, — сказал я, прожевывая. — Это действительно круто. Если бы мне сказали в Москве, что я буду сидеть на двадцать четвертом этаже стеклянного небоскреба посреди бурана и есть конину, доставленную роботом-курьером с подогревом, я бы посоветовал этому человеку сходить к психиатру.

— Я же говорю, — улыбнулся Данияр. — Астана — это город, где стерлась грань между прошлым и будущим. Мы сохранили свои традиции, но упаковали их в хороший программный интерфейс. У нас даже на рынках, на старом базаре, у каждого продавца курта и кумыса стоит QR-код для перевода. Ты можешь купить полкило кобыльего молока у бабушки в платке, просто приложив телефон к ее терминалу.

— А если телефон сядет? — спросил я, прихлебывая горячую шурпу из пиалы. — Ну вот представь: мороз минус тридцать, литий-ионный аккумулятор твоего айфона превращается в тыкву за три минуты на улице. И все. Ты вне закона. Ты не можешь купить еду, не можешь вызвать такси, не можешь пройти в собственный офис.

Данияр на секунду задумался. Его вилка зависла над контейнером.

— Ну… для этого у нас везде есть станции зарядки. Тоже цифровые. Прикладываешь палец — она открывается, берешь пауэрбанк. А вообще, Антон, зачем на улицу выходить с телефоном? На улице надо быстро бежать от машины до двери. На улице думать некогда, там надо выживать.

В этот момент мой телефон, лежавший на столе, задергался. Сработал зум-колл.

На экране появилось лицо Эдуарда. Он сидел в нашем московском офисе, на фоне кирпичной стены, и выглядел очень озабоченным. Наверное, его водорослевый суп оказался недостаточно синергетичным.

— Антон, Данияр, привет, — произнес он, поправляя свои золотые очки. — Как продвигается наш трек по интеграции? Иван Васильевич спрашивает, когда мы сможем запустить первый тестовый состав с новыми тегами. У нас дедлайн по спринту через два дня.

Данияр посмотрел на меня, потом на экран.

— Эдуард, — сказал я, вытирая салфеткой жирные пальцы. — Интеграция в процессе. Мы пишем кастомный конвертер для нашей базы данных. Код Данияра идеален, проблема в нашем монолите. Нам нужно еще часов шесть чистого времени на тесты.

— Шесть часов? — Эдуард нахмурился. — Это нарушает наши плановые метрики скорости разработки. Вы не могли бы ускориться? Использовать какие-то готовые паттерны?

Британский скальпель внутри меня провернулся еще раз.

— Эдуард, — мягко произнес я. — Из готовых паттернов у нас тут есть только бешбармак и буран за окном. Скорость разработки у нас сейчас ограничена исключительно пропускной способностью процессора моей старой рабочей машины. Так что расслабься, выпей своего зеленого чая и занеси в Jira, что мы находимся в фазе активного рефакторинга.

Эдуард вздохнул.

— Ладно, Антон. Но помни про KPI. Иван Васильевич шутить не любит. Жду апдейт к вечеру.

Он отключился.

Данияр тихо рассмеялся, качая головй.

— Смешной он у вас. Костюм синий, очки золотые… Он вообще когда-нибудь видел живую фуру или грузовой вагон? Он знает, как пахнет солярка на морозе?

— Нет, Данияр, — я встал и подошел к своему ноутбуку. — Он знает только, как пахнет скрам-руководство и свежий сертификат об окончании курсов. Пошли работать. А то если мы не сдадим этот модуль, Иван Васильевич прилетит сюда сам. И поверь мне, его дубленку никакой степной ветер не сдует, он сам кого хочешь сдует.

Мы писали код до самого вечера.

Это была хорошая, плотная работа двух профессионалов, которые понимают друг друга без лишних слов. Я писал логику конвертации на бэкэнде, Данияр настраивал маршрутизацию запросов на стороне астанинского хаба. Ошибки вылетали одна за другой, но мы щелкали их как орехи. Постепенно логи в консоли начали окрашиваться в приятный, успокаивающий зеленый цвет. Система оживала. Она начинала понимать казахские символы, бережно упаковывать их в UTF-8 и отправлять на нашу древнюю московскую базу, которая, сыто урча, принимала данные без привычных истерик и падений.

За окном окончательно стемнело. Буран не утихал. Наоборот, Левый берег Астаны превратился в какую-то фантасмагорию. Сверкающие башни небоскребов тонули в белой снежной крупе, неоновые огни расплывались в тумане, создавая ощущение, что мы находимся на борту гигантского космического корабля, летящего сквозь звездную пыль.

— Все, — Данияр с хлопком закрыл крышку ноутбука. — Последний тест прошел успешно. Состав из Урумчи прошел через нашу границу, система распознала все коды, Москва подтвердила прием. Мы сделали это, Антон.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя приятную пустоту в голове. Такую пустоту чувствуешь после хорошей, тяжелой тренировки или после того, как закрываешь сложнейший баг, который мурыжил команду несколько недель.

— Отлично, — сказал я. — Теперь можно и отдохнуть. Что у вас тут делают вечером в этой вашей цифровой столице?

Данияр хитро улыбнулся.

— Вечером, Антон, мы поедем в одно очень правильное место. На Правый берег.

— На Правый? — я приподнял бровь. — А в чем разница?

— Левый берег — это витрина, брат. Это для инвесторов, министерств и экспатов. Тут хай-тек, стекло и Kaspi-приложения. А Правый берег — это старая Целиноградская тема. Там пятиэтажки, там старые дворы, там люди настоящие. И там есть одна баня. На дровах. С купелью на улице.

Я вздрогнул.

— В купель? В минус двадцать восемь? Данияр, я программист, а не морж. Мои системные требования не рассчитаны на такие температурные перегрузки.

— Расслабься, — он похлопал меня по плечу. — Это лучшая перезагрузка для процессора. Пошли одеваться. Телефон только в БЦ не забудь, а то на Правом берегу его приложить особо некуда, там до сих пор в ходу наличные и авторитет.

Такси везло нас через мост над замерзшей рекой Ишим. Переезд с Левого берега на Правый был похож на путешествие во времени. Яркие неоновые башни мгновенно исчезли, сменившись серыми, заснеженными коробками советских многоэтажек, узкими улочками и тусклыми желтыми фонарями. Здесь ветер казался не таким яростным, он путался в кронах старых тополей, но мороз ощущался еще сильнее.

Баня называлась просто — «У камина». Это был массивный бревенчатый сруб, затерянный среди частного сектора. Из трубы шел густой, белый дым, который пах березовыми дровами и настоящим зимним уютом.

Внутри было жарко. Пахло сухой хвоей, дегтем и пивом. Мы разделись и зашли в парную.

После целого дня, проведенного в кондиционированном стеклянном аквариуме «Talan Towers», этот сухой, ядреный жар показался мне божественным. Я сидел на деревянной полке, закрыв глаза, и чувствовал, как из моих суставов медленно выходит московская хандра, остатки индийской влажности и страх перед скрам-метриками Эдуарда.

Данияр, орудуя огромным дубовым веником, содрал с меня остатки цивилизации за пять минут.

— А теперь — на улицу! — крикнул он, открывая дверь, ведущую во внутренний дворик.

Я выскочил за ним, не успев ничего сообразить. Воздух на улице ударил по распаренной коже миллионом мелких иголок. Минус двадцать восемь. Вокруг — сугробы выше человеческого роста. Посреди дворика стояла огромная деревянная бочка с ледяной водой.

Я зажмурился и прыгнул вниз.

Вода обожгла меня так, что у меня перехватило дыхание. На секунду мне показалось, что все мои внутренние органы превратились в единый кусок льда, а оперативная память полностью очистилась. Я вынырнул, тяжело дыша, и пулей полетел обратно в жаркую парную.

Данияр зашел следом, весело хохоча.

— Ну как, Антон? Каков твой внутренний пинг сейчас?

Я сидел на полке, чувствуя, как по телу разливается невероятное, фантастическое тепло. Кожа горела, сердце стучало ровно и мощно. Мозг работал с идеальной, хрустальной четкостью.

— Знаешь, Данияр, — сказал я, вытирая лицо полотенцем. — Это лучше, чем любой биохакинг в Пало-Альто. Твои двадцать пять операторов if-else в голове просто перезагрузились.

— Я же говорил, — он довольно растянулся на полке. — Степь лечит. Главное — правильный баланс между хай-теком и традициями.

Позже мы сидели в предбаннике, завернутые в простыни. На столе стоял большой чайник с чаем из степных трав, тарелка с баурсаками — горячими, круглыми кусочками жареного теста — и курт, соленый сухой сыр, который на вкус был как концентрированное соленое молоко.

Мой телефон, лежавший на скамейке, снова пискнул. Уведомление от Jira.

«Эдуард изменил статус задачи "Интеграция Астана-Москва" на "Выполнено". Комментарий: Отличная синергия команды. Метрики скорости спринта выросли на 12%. Всем спасибо за вовлеченность».

Я посмотрел на экран и улыбнулся. Эдуард в Москве, наверное, сейчас ставил себе в календарь галочку о проведении успешного ревью и планировал следующий спринт. А мы сидели здесь, на Правом берегу Астаны, пахнущие березовым дымом, и нам было абсолютно плевать на его метрики.

Система работала. Вагоны шли. Китайские контейнеры исправно пересекали степь, а наша древняя база на Бауманской покорно записывала данные, не подозревая, что ради этого автору пришлось прыгать в ледяную купель в двадцативосьмиградусный мороз.

— Слышь, Антон, — Данияр налил мне еще чаю. — Ты когда обратно улетаешь?

— Завтра вечером, — сказал я, беря горячий баурсак. — То есть, уже сегодня. Время-то три часа ночи.

— Жаль, — вздохнул он. — Мы бы еще на охоту съездили. С беркутами. У меня дядя в степи живет, у него есть настоящий беркут. Он цифровой, кстати, у него GPS-трекер на лапе стоит, мы через приложение смотрим, куда он полетел.

Я рассмеялся. Это была Астана. Город, где беркуты летают по навигатору, курьеры в скафандрах возят конину на электроскутерах сквозь буран, а люди строят стеклянные башни посреди вечного ничто, просто чтобы доказать Вселенной, что их код сильнее природы.

Я сделал глоток горячего чая. За окном продолжал выть степной ветер, но здесь, у камина, было тепло и надежно. Командировка заканчивалась, и впереди меня ждал долгий перелет обратно в Москву. Но я знал, что когда на Бауманской снова пойдет грязный октябрьский дождь, я буду вспоминать этот чистый, яростный холод, вкус горячего мяса и стеклянный куб, светящийся посреди бесконечной, заснеженной степи. Синергия, мать ее, в чистом виде.

Глава 8. Неаполь. Италия

Знаете, есть такая особая, извращенная категория ментального садомазохизма — уйти в официальный двухнедельный отпуск, полностью отключить в рабочем чате все уведомления, кроме, пожалуй, личных сообщений от бухгалтерии, и немедленно улететь туда, где сама концепция наемного труда исторически считается легкой формой психического расстройства. В Неаполь. Землю, где люди не работают. Они тут созерцают. Ну или воруют — это уж как повезет с геопозицией.

В Москве, на Бауманской, наш свежеиспеченный тимлид Эдуард перед моим уходом трижды переспросил, занес ли я все свои недоделки в бэкап-репозиторий. Человек-скрам. Он даже пытался всучить мне какую-то глянцевую брошюру про «эффективный тайм-менеджмент в условиях тотальной релаксации». Я оставил этот шедевр коучинговой мысли на столе Тамары Ивановны. Прямо под ее чашкой с недопитым кефиром. Кажется, это был мой самый сильный карьерный жест за последний квартал.

Самолет лоукостера трясло над Апеннинами так, будто пилот пытался объезжать невидимые выбоины в итальянском небе. Пассажиры — преимущественно плотные, шумящие тетки с огромными коробками из кондитерских — крестились при каждой воздушной яме. Крестились, но не переставали жевать свои бутерброды с мортаделлой. Запах этой мортаделлы, жирный, чесночный, заполнил салон плотнее, чем кислород. Когда мы наконец коснулись полосы в аэропорту Каподикино, салон взорвался такими аплодисментами, словно мы только что предотвратили падение метеорита на Ватикан.

Я вышел из терминала. Солнце ударило по глазам. Сухое, желтое, неаполитанское солнце, от которого моментально захотелось сделать две вещи: зажмуриться и никогда больше не открывать ноутбук.

В кармане джинсов завибрировал телефон. Игорь.

Мой старый приятель по нашей фирме. Лет семь назад, в эпоху до исторического ковида и тотального ухода «Пром Проджекта» в распределенные логистические облака, он занимался у нас базами данных. Потом Игорь внезапно понял, что оптимизировать индексы для цистерн с мазутом под вечным московским дождем — это тупиковый путь эволюции. Он уволился в никуда, продал долю в родительской хрущевке в Перово и материализовался здесь, на юге Италии.

Сейчас у него был какой-то свой, полумифический бизнес — то ли он писал софт для автоматизации мелких сицилийских виноделен, то ли просто консультировал местных отельеров по вопросам правильного отображения их кривых сайтов в поисковиках. Короче, Игорь занимался тем, что в России называется «фриланс», а в Италии — dolce far niente, то есть сладким бездельем, за которое тебе иногда, по чистой случайности, прилетают евро на карточку.

«Антон, салам, — пришло сообщение. — Я на площади Данте. Сижу в кафе "Caffè Mexico". Узнаешь меня по выражению лица человека, который познал дзен, но все еще помнит, что такое дедлайн по пятницам. Поторопись, тут эспрессо остывает за полторы минуты».

Я поймал такси. Древний «Фиат», у которого вместо бампера была прикручена какая-то пластиковая планка от старого кухонного гарнитура, рванул с места с таким ревом, будто мы участвовали в королевских гонках на выживание. Водитель — седой, как лунь, старик в расстегнутой до пупка шелковой рубашке — одновременно курил, перекрикивался с кем-то по телефону на совершенно диком диалекте и умудрялся протискиваться между встречными мопедами с зазором в пару миллиметров.

— Первый раз в Наполи, синьор? — крикнул он мне через плечо, не снимая руки с клаксона.

— Первый, — сказал я, намертво вцепившись в ручку над дверью. Ручка осталась у меня в ладони. Я аккуратно положил ее на сиденье.

Старик благодушно рассмеялся.

— Наполи — это не Италия, синьор. Наполи — это театр. Безумный театр. Тут бога нет, тут есть только Марадона и святой Януарий. Если они тебе не помогут, то «Фиат» точно не спасет.

Мы неслись по Корсо Умберто. Город вокруг был похож на огромную, плохо выстиранную скатерть, которую кто-то небрежно бросил на холмы. Стены домов, покрытые вековой копотью и слоями граффити ультрас «Наполи», подпирали друг друга, как пьяные у входа в круглосуточную рюмочную.

Белье. Оно было везде. Оно висело на канатах, протянутых между окнами, оно закрывало солнце, оно капало грязной водой на лобовые стекла машин. Синие трусы огромных размеров, кружевные простыни, детские колготки — это был местный флаг, символ тотальной открытости неаполитанского быта. Здесь никто ничего не прятал. Если у тебя порвались носки — весь квартал Спакканаполи будет знать об этом к полудню.

Игорь нашелся именно там, где и обещал. В «Кафе Мехико» на площади Данте стоял такой гул, словно там проходил подпольный съезд портовых грузчиков, совмещенный с цыганской свадьбой. Официанты в ярко-оранжевых жилетах швыряли на металлический прилавок крошечные толстостенные чашки с черной, как смола, жидкостью. Местный эспрессо здесь пили стоя, в три глотка, предварительно засыпав туда три ложки сахара и запивая ледяной водой из пластикового стаканчика. Это был не ритуал. Это была инъекция чистого кофеина прямо в мозг.

— Антон! — Игорь поднялся из-за крошечного круглого столика на тротуаре.

Он изменился. От прежнего бледного перовского системщика, который питался исключительно сублимированной лапшой и энергетиками, не осталось почти ничего. Игорь оброс густой, слегка седеющей бородой, носил мятые льняные брюки, а его лицо приобрело тот самый специфический кирпично-красный загар, который бывает только у людей, проводящих слишком много времени на открытых террасах за бутылкой дешевого фалангина.

— Привет, старик, — мы обнялись. От Игоря пахло хорошим табаком и кислым южным вином. — Ну ты и сдал, конечно. В хорошем смысле. Где твой привычный офисный сколиоз? Где мешки под глазами размером с контейнер для мусора?

— Смыло, Антон. Смыло Тирренским морем, — Игорь весело прищурился. — Садись. Не стой над душой, тут так не принято. Если ты стоишь — значит, ты собираешься что-то продать или украсть. Официант! Два маккьято и две сфольятеллы. Быстро, пока буря не началась.

— Какая буря? — я посмотрел на абсолютно чистое, пронзительно-синее небо.

— Человеческая, — философски заметил Игорь, закуривая тонкую местную сигариллу. — Сейчас сиеста закончится, и эти дикари вывалят на улицу. Рассказывай, как там наша Бауманская? Как поживает фирма, Иван Васильевич? Все еще пытается автоматизировать хаос при помощи трех программистов и одной Тамары Ивановны?

— Пытается, — я сделал глоток принесенного кофе. Он был горячим, как лава Везувия, и сладким до тошноты. — Только теперь у нас новый тимлид. Эдуард. Человек-скрам. Называет код «артефактом спринта» и искренне страдает, если мы не проводим ретроспективу по понедельникам. Леху-то уволили. Точнее, он сам уволился, в Гоа сейчас сидит, чакры чистит.

Игорь громко рассмеялся, откидываясь на спинку стула.

— Эдуард... Какое прекрасное, стерильное имя для человека, который за всю жизнь не уронил ни одной продуктовой базы. Ну ладно, бог с ними, со скрам-мастерами. Ты-то как? Зачем приехал? Просто отдохнуть или у тебя тайное задание от Вики из кадрового — проверить, не собираюсь ли я вернуться назад за тридцать тысяч рублей премии?

— Упаси бог, — я потянулся за сфольятеллой — местной слойкой с начинкой из рикотты и цукатов. Она хрустнула так громко, что сидевший на соседнем стуле облезлый неаполитанский кот вздрогнул и укоризненно посмотрел на меня. — Я просто хочу две недели не видеть Jira. Не слышать слов «логистический хаб», «кодировка тегов» и «Смоленский филиал». Я хочу тупо смотреть на воду и есть тесто с помидорами.

— Тесто с помидорами ты получишь, — пообещал Игорь, поднимаясь и подхватывая свой старый, изрядно потертый рюкзак. — Пошли ко мне. Я тут квартиру снимаю неподалеку, в Испанских кварталах. Это, конечно, не Пало-Альто и даже не Лефортово, но колорит такой, что твоя нейросеть в голове выдаст ошибку переполнения буфера через полчаса.

Испанские кварталы — Quartieri Spagnoli — это лабиринт, спроектированный намеренно так, чтобы чужак запутался в нем в первые три минуты и был вынужден купить у местных подростков краденый айфон просто ради того, чтобы включить карту. Улицы здесь шириной метра два с половиной. Дома взлетают вверх этажей на шесть, практически смыкаясь крышами и превращая пространство в темные, сырые ущелья. Здесь не просто пахнет едой — здесь пахнет самой сутью человеческого общежития. Жареная рыба, дешевый стиральный порошок, бензиновый выхлоп старых двухтактных двигателей, сырость подвалов и внезапные, резкие волны аромата свежего базилика.

Мы шли вверх по склону. Под ногами были скользкие, отполированные миллионами подошв базальтовые плиты — пиластры. Мимо нас, едва не задевая рулями наши локти, с оглушительным ревом проносились мопеды. На каждом мопеде сидело минимум два человека, обычно без шлемов, зато с сигаретами в зубах и какими-то пакетами из супермерадо. Они не притормаживали. Концепция тормозов в Неаполе считается признаком трусости и неуважения к окружающим.

— Вот мой дворец, — Игорь остановился у облупленной зеленой двери, над которой на честном слове висел кондиционер, обмотанный синей изолентой.

Мы поднялись на третий этаж по крутой, узкой каменной лестнице. Квартира Игоря представляла собой одну большую комнату с высоким потолком, огромным деревянным столом, заваленным какими-то проводами, книгами по виноделию на итальянском, кусками засохшей пиццы и крошечным балконом, который выходил в такой же узкий переулок.

На столе, среди этого благородного хаоса, сиротливо светился экраном макбук. На экране был открыт редактор кода. Судя по синтаксису, Игорь пытался настроить какую-то реляционную базу данных для отслеживания поставок виноматериалов.

— Ты все еще кодишь? — я удивленно посмотрел на экран. — Я думал, ты тут только вино пьешь и на гитаре играешь.

Игорь вздохнул, проходя к холодильнику и доставая оттуда запотевшую бутылку белого.

— Приходится, Антоха. Итальянцы — они ведь как дети. Вот у меня заказчик, дон Джузеппе. У него винодельня под Авеллино. Он делает потрясающее Таурази. Но его представление об учете товара — это тетрадка в клетку, куда его внучка записывает количество бочек фиолетовым фломастером. Я пытаюсь внедрить ему систему. Написал простенький бэк на Python, поднял базу. Но работать здесь... это, блин, особый вид подвига.

В этот момент за окном, прямо на уровне нашего балкона, раздался крик такой силы, будто кого-то начали медленно резать тупым ножом. Я невольно вздрогнул.

— Кончетта! — орал женский голос сверху, с четвертого этажа. — Кончетта, мадонна миа! Почему ты опять купила эту тухлую сардину у Антонио?! Твой муж подохнет от поноса еще до начала матча с «Ювентусом»!

Снизу, со второго этажа, тут же прилетел ответный залп, от которого, кажется, задрожали старые базальтовые плиты дома.

— Заткнись, Розария! Моя сардина свежее, чем твои мозги! Иди лучше постирай кальсоны своего Луиджи, они уже три дня воняют на всю улицу как дохлая лошадь!

Я осторожно заглянул на балкон. Понятно. Прямо над нами, натянув веревку, плотная синьора в халате с леопардовым принтом яростно развешивала мокрые простыни. Вода с этих простыней мерно, со скоростью три капли в секунду, падала прямо на перила балкона Игоря. А чуть ниже, на втором этаже, другая синьора, высунувшись по пояс из окна, активно жестикуларовала обеими руками, совершая те самые знаменитые итальянские жесты, которые заменяют им половину словаря.

— И вот так каждый день, — Игорь спокойно налил вино в два простых граненых стакана. — С девяти утра до часа дня — утренний селектор. Потом сиеста — все спят. В четыре часа они просыпаются и начинают обсуждать, кто что приготовил на ужин. Кодить под это... понимаешь, у меня парсер регулярных выражений начинает выдавать синтаксические ошибки просто от общей атмосферы.

Я сделал глоток вина. Оно было холодным, кислым и удивительно уместным.

— А ты не пробовал закрыть окно? — спросил я, садясь на стул.

— Пробовал, — Игорь грустно улыбнулся. — Кондиционер сломался еще в июле. Если закрыть окно, через пятнадцать минут здесь будет филиал ташкентской бани. Так что выбор простой: либо умереть от удушья в тишине, либо писать код под крики о тухлой сардин и рев мопедов. Слушай, а давай пройдемся? Хватит на этот макбук смотреть. У тебя отпуск, у меня... тоже, считай, отпуск. Дон Джузеппе все равно сейчас спит, его база данных подождет до завтра. Или до понедельника. В Неаполе концепция времени вообще очень размытая. Тут «завтра» означает «когда-нибудь, если святому Януарию будет угодно».

Мы вышли на виа Толедо. Главная пешеходная артерия города бурлила как потревоженный муравейник. Мимо сверкающих витрин дорогих магазинов шли толпы людей, которые никуда не спешили. Они просто гуляли — fare la passeggiata. Мужчины в идеально сидящих пиджаках, накинутых на плечи, женщины с массивными золотыми украшениями, студенты, монахини, карабинеры в фуражках, похожих на крылья летучих мышей.

— Вот смотри, — Игорь указал рукой на небольшую пиццерию в подворотне, перед которой стояла очередь человек из тридцати. Над дверью висела простая вывеска: «Pizzeria Brandi». — Место, где, по легенде, придумали пиццу «Маргарита». Назвали в честь королевы. Помидоры, моццарелла, базилик — цвета итальянского флага. Просто, дешево и гениально. Зачем они это придумали? Чтобы накормить миллион голодных бедняков, у которых не было денег на нормальную посуду. Пицца — это же просто съедобная тарелка.

— Слушай, Игорь, — я остановился у витрины, где на огромном подносе лежали ромовые бабы — местная гордость, огромные, лоснящиеся от сиропа кондитерские изделия, формой напоминающие грибы-переростки. — Я вот смотрю на все это... На эти очереди, на это солнце, на этих людей, которые три часа могут обсуждать сорт томатов для соуса... И у меня в голове начинает сбоить система.

— Какая система?

— Наша. Бауманская. Логистическая. Мы там, в Москве, высчитываем миллисекунды задержки сервера. Оптимизируем маршруты контейнеров из Китая в Смоленск. Пишем алгоритмы для автоматического распределения цистерн. А зачем? Ну вот реально — зачем? Чтобы Эдуард получил свой бонус за закрытый спринт? Чтобы Иван Васильевич купил себе еще одну машину? Посмотри на этих итальянцев в Неаполе. Они сидят на ступеньках церкви, пьют пиво за полтора евро и выглядят счастливее, чем весь наш отдел разработки вместе взятый после успешного релиза.

Игорь посмотрел на меня с легким прищуром. В его глазах появилось то самое отстраненное, чуть свысока, выражение человека, который этот кризис уже пережил года два назад и теперь с интересом наблюдал за моими ментальными судорогами.

— Это называется «неаполитанский синдром», Антоха. Экзистенциальный кризис южного толка. Ты приехал из города, где жизнь — это функция от эффективности. А здесь жизнь — это константа. Она просто есть. Им плевать на твои базы данных. Если завтра упадут все сервера Amazon, в Испанских кварталах этого никто не заметит. Розария все так же будет орать на Кончетту из-за сардин, а дон Джузеппе все так же будет давить виноград ногами, потому что так делал его дед. Пошли лучше съедим по пицце. Настоящей, portafoglio — которую складывают вчетверо и едят прямо на ходу, пачкая джинсы томатным соком. Это лечит от скрама лучше, чем любые антидепрессанты.

Мы купили пиццу у уличного торговца за какие-то смешные два евро. Она была горячей, мягкой, с дымком от дровяной печи. Моццарелла тянулась длинными белыми нитями, а томатный соус, кислый и яркий, капал мне на кроссовки. Я ел ее, стоя посреди бурлящей толпы на виа Трибунали, и чувствовал, как внутри меня медленно, со скрипом, разваливается на куски вся моя встроенная логика.

Зачем программировать мир, если он уже создан идеальным в виде куска теста с базиликом?

К вечеру хаос Неаполя достиг своего апогея. Мы сидели на набережной Мерджеллина, у самой воды. Далеко в море, окутанный сиреневой дымкой, высился силуэт Везувия. Он выглядел мирно, как спящий старый пес, который когда-то разнес к чертям Помпеи, а теперь просто лежал и грел свой огромный бок на закатном солнце.

Мимо нас по променаду катились мопеды, гуляли семьи, какие-то цыгане играли на аккордеоне старые итальянские песни, которые все мы знаем по советскому детству. Пахло солью, водорослями и жареными каштанами.

Я достал телефон. Ситуация была критической: рука сама потянулась открыть Слак. Чистый рефлекс офисного раба, которого вывезли на прогулку, но забыли снять ошейник.

На экране светилось тридцать пропущенных сообщений от Эдуард.

«Антон, срочно выйди на связь. У нас в Смоленске упал сервис парсинга таможенных деклараций. База выдает ошибку 504. Иван Васильевич рвет и мечет. Тамара Ивановна говорит, что если мы не поднимем сервер до утра, она не сможет провести закрывающие документы по казахстанскому контракту. Где твой коммит?»

Я посмотрел на это сообщение. Потом на Везувий. Потом на Игоря, который меланхолично бросал в воду мелкие камешки, пытаясь попасть в проплывающую мимо пластиковую бутылку из-под «Фанты».

— Что там? — спросил Игорь, не оборачиваясь. — Бауманская зовет? Эдуард требует синергии?

— База упала в Смоленске, — сказал я, чувствуя, как внутри меня начинает зарождаться странное, совершенно нетипичное для меня чувство злорадного безразличия. — Пятьсот четвертая ошибка. Тамара Ивановна в панике.

Игорь остановился. Повернулся ко мне. Лицо у него было серьезное, но в углах губ пряталась та самая неаполитанская улыбка человека, который знает секрет вечной жизни.

— И что ты собираешься делать, Антон? Ты же в отпуске. У тебя в контракте написано, что ты имеешь право две недели быть обычным прямоходящим приматом, а не генератором программного кода.

— Я собираюсь сделать одну вещь, — сказал я.

Я открыл Слак. Выбрал профиль Эдуарда. Набрал ответ: «Эдуард, привет. В Неаполе сейчас сиеста. Ну, то есть, вечерняя сиеста. Святой Януарий не одобряет работу с базами данных после захода солнца. Мой ноутбук находится в состоянии глубокой медитации. Вернусь через десять дней. Держитесь там. Хорошего спринта».

Я нажал кнопку отправки. И... удалил приложение Слак с телефона. Совсем. Иконка с цветным крестиком исчезла с экрана моего айфона с легким, едва слышным шуршанием, похожим на вздох облегчения.

Игорь посмотрел на меня и молча протянул мне стакан с вином.

— Добро пожаловать в реальный мир, Антоха. Ты только что совершил свой первый правильный пивот. За это надо выпить.

Мы вернулись в Испанские кварталы уже заполночь. Город не спал. Наоборот, он только начал жить на полную мощность. В узких переулках, прямо на базальтовых плитах, были выставлены пластиковые столы, за которыми сидели целые кланы — от глубоких стариков до грудных детей. Они ели пасту, пили вино из трехлитровых пластиковых бутылей, кричали, смеялись, спорили о футболе и политике.

На балконе Игоря все так же висели простыни Розарии, но теперь они уже не капали, а тихонько шелестели от ночного морского бриза.

Игорь сел за свой деревянный стол, посмотрел на светящийся экран макбука, где все так же висел недописанный скрипт для дона Джузеппе, и... решительно закрыл крышку. Ноутбук издал короткий щелчок и погас.

— Знаешь, Антон, — сказал Игорь, укладываясь на свой старый диван прямо в одежде. — Я ведь завтра тоже никуда не пойду. Дон Джузеппе подождет. Его вино все равно киснет в бочках минимум три года. Куда нам спешить? Нам некуда спешить. Мы уже приехали.

Я лег на раскладушку, которую Игорь заботливо соорудил для меня в углу комнаты. Подо мной хрустнул старый брезент. За окном, где-то совсем рядом, с диким ревом промчался очередной мопед, а какая-то итальянская матрона громко запела старую неаполитанскую песню про любовь и предательство.

Я закрыл глаза. В моей голове больше не летали строки логов, не строились индексы баз данных и не тикали часы тайм-трекера Эдуарда. Там было пусто и тепло. Как на склонах Везувия.

Я лежал на раскладушке. Простыня — до подбородка. Лицо — такое, знаете, умиротворенное. Как у святого Себастьяна, которого наконец-то оставили в покое и вытащили из него все стрелы. Вместе со скрам-метриками, дедлайнами и закрывающими документами Тамары Ивановны.

Неаполь победил. Логистика проиграла. И это было лучшее поражение в моей жизни.

Утро началось не с будильника, а с того, что прямо у меня над ухом хлопнула ставня. Солнце пробивалось сквозь щели деревянных жалюзи плотными, осязаемыми столбами, в которых лениво кружились пылинки. Воздух в комнате за ночь превратился в густой сироп из запахов вчерашней пиццы, табачного дыма и какого-то приторного стирального порошка, которым Розария этажом выше заливала свои бесконечные простыни.

Игорь спал на диване, закинув руку за голову. Его борода смешно топорщилась в сторону макбука. Ноутбук на столе казался инородным телом. Как будто кто-то забыл деталь от космического корабля на кухне коммунальной квартиры.

Я сел на раскладушке. Брезент издал протяжный, тоскливый звук. В голове было удивительно чисто. Никаких мыслей о пропущенных дедлайнах. Это было даже немного пугающе. Настоящая ментальная ампутация.

С улицы донесся крик. Опять. На этот раз это был не женский дуэт, а хриплый мужской бас, который методично, с интервалом в десять секунд, выкрикивал одно и то же слово:

— Патааате! Патате фреске!

Я подошел к балкону. Внизу, в узком каменном колодце переулка, медленно двигался трехколесный мотороллер «Апе» — крошечное чудо итальянского автопрома, похожее на бешеную почтовую коробку. Кузов мотороллера был до краев набит картошкой. Старик в потертом жилете крутил руль и орал в жестяной рупор, созывая хозяек. И хозяйки откликались. Со всех этажей начали спускаться плетеные корзины на длинных веревках. В корзинах лежали мятые купюры в пять евро. Старик забирал деньги, взвешивал картофель на старых безменных весах, аккуратно высыпал его в корзину и дергал за веревку — мол, забирай, синьора, твой обед готов.

Это был блокчейн. Абсолютно автономный, децентрализованный неаполитанский блокчейн на веревках и корзинах. Никаких серверов, никаких смарт-контрактов, никаких скрам-мастеров. Система работала без сбоев примерно последние триста лет.

— Нравится? — Игорь подал голос с дивана. Он даже не открыл глаза.

— Это гениально, — честно сказал я. — Нам в «Пром Проджекте» нужно внедрить этот паттерн разработки. Вместо Слака — кричать в окно. Вместо коммитов — кидать корзину с третьего этажа.

Игорь сел, потирая засаленные кудри. Он выглядел как человек, который прямо сейчас готов написать заявление об уходе из человечества.

— Если ты расскажешь об этом Эдуарду, он попробует это оцифровать. Назовет это «Веревочный фреймворк для распределенной доставки углеводов». Пошли пить кофе, философ. Нас ждет «Кафе Неаполь» у порта. Там сегодня должны давать свежие круассаны с заварным кремом. Если, конечно, кондитер не ушел на забастовку из-за плохой погоды.

Погода, к слову, была идеальной. Набережная порта пахла ржавчиной, мазутом и соленым ветром. Огромные круизные лайнеры высились у причалов, похожие на многоэтажные отели, которые случайно упали в воду. На их фоне мелкие рыбацкие лодки казались щепками. Рыбаки прямо на пирсе вытряхивали из сетей какую-то мелкую, серебристую массу, которая отчаянно билась об асфальт.

Мы сидели за липким пластиковым столом. Нам принесли кофе и эти самые круассаны — огромные, горячие, из которых при первом же укусе вываливался желтый, ароматный крем. Я вымазал этим кремом весь нос. Игорь даже не улыбнулся. Здесь все так ели. С аппетитом, граничащим с неприличием.

— Ну и что ты будешь делать, когда отпуск закончится? — Игорь прикурил свою сигариллу от спички. Огонек на секунду подсветил его серые, уставшие глаза. — Вернешься на Бауманскую? Снова начнешь ловить пятисот четвертые ошибки в Смоленске?

Я посмотрел на море. Там, на горизонте, белел парус одинокой яхты.

— Вернусь, наверное, — сказал я, чувствуя, как внутри шевельнулся привычный, тупой страх перед московской осенью. — Куда деваться? Ипотека сама себя не выплатит. Да и Иван Васильевич... он хоть и самодур, но платит исправно. Тридцать тысяч премии опять же обещали за Казахстан. Куплю себе новые наушники с шумоподавлением. Чтобы Эдуарда не слышать.

Игорь покачал головой.

— Шумоподавление не поможет, Антон. Нельзя заглушить систему, если ты сам — ее часть. Твоя база данных — она ведь внутри тебя сидит. Ты даже сейчас, когда этот круассан жуешь, небось, прикидываешь, как оптимизировать алгоритм доставки муки в эту кондитерскую.

Я промолчал. Потому что он попал в точку. Буквально минуту назад я действительно думал о том, что если бы логистика снабжения портовых кафе была завязана на наши новые микросервисы, круассаны привозили бы на три минуты быстрее. Чистая профдеформация. Мозг, превращенный в исполнительный файл.

Дни потянулись со скоростью теплой патоки. Неаполь не давал возможности думать о будущем. Он забивал все каналы восприятия своими звуками, запахами и цветами.

Мы съездили в Помпеи. Древний город, который Везувий законсервировал в пепле две тысячи лет назад, встретил нас толпами туристов со смартфонами и раскаленными каменными плитами дорог. Я ходил по этим руинам, смотрел на окаменевшие тела людей, застигнутых катастрофой врасплох, и думал о том, что у них тоже, наверное, были какие-то свои дедлайны. Кто-то не успел дописать торговый отчет на восковой табличке. Кто-то не сдал вовремя партию амфор с оливковым маслом. И где теперь эти амфоры? Где эти отчеты? Остался только пепел и вечность.

— Смотри, — Игорь ткнул пальцем в мозаику на полу одного из разрушенных домов. Там было выложено изображение собаки и надпись: Cave Canem. Берегись собаки. — Древнеримский интерфейс безопасности. Простой, понятный, без обновлений и подписок. Работает уже две тысячи лет.

— Нам нужно переписать наш модуль авторизации под эту схему, — ухмыльнулся я. — Просто выводить на экран картинку со злой собакой. Если пользователь не нравится системе — собака кусает его за курсор.

Мы вернулись в город под вечер. Испанские кварталы уже зажигали свои тусклые огни. На виа Толедо местный сумасшедший в костюме Наполеона громко читал стихи Петрарки, собирая мелкие монеты в перевернутую треуголку. Никто не обращал на него внимания. Для Неаполя Наполеон, читающий Петрарку — это нормальный уровень повседневного шума.

В один из вечеров Игорь все-таки открыл свой макбук. Дон Джузеппе прислал ему голосовое сообщение в WhatsApp длиной в восемь минут. На итальянском. Игорь слушал его, подперев голову рукой, и лицо его постепенно приобретало выражение глубокого экзистенциального отчаяния.

— Что там? — спросил я, разливая остатки фалангины по стаканам.

— Дон Джузеппе говорит, что его внучка случайно пролила бутылку молодого вина на ту самую тетрадку в клетку, — Игорь выключил запись. — Теперь все записи за последний месяц размылись. Система, которую я ему написал, пуста, потому что он забывал нажимать кнопку «Сохранить». Он думал, что компьютер сам все знает. Компьютер же умный, зачем ему помогать?

Я громко рассмеялся. Британский скальпель иронии внутри меня совершил изящный пируэт.

— Ну вот видишь. А ты говорил — блокчейн на веревках. Внучка с бутылкой вина — это универсальный деструктор любой информационной системы. Против этого лома нет приема, Игорь. Даже в Неаполе.

— Придется ехать к нему в Авеллино, — Игорь вздохнул, закрывая ноутбук. — Будем восстанавливать данные по памяти. Дон Джузеппе обещал поставить за это двухкилограммовый круг сыра качотта и ящик своего лучшего Альянико.

— Капитализм в действии, — сказал я. — Натуральный обмен. Код за сыр. Мне кажется, Маркс в своем «Капитале» упустил эту главу.

Мой отпуск подходил к концу. Последний вечер мы провели на крыше дома Игоря. Туда вела шаткая железная стремянка, но вид, который открывался оттуда, стоил того, чтобы рискнуть парой ребер.

Весь Неаполь лежал под нами, как огромный сверкающий ковер. Огни Левого берега (если бы он тут был) не могли бы сравниться с этим хаотичным, живым мерцанием тысяч окон Испанских кварталов. С моря дул прохладный сентябрьский ветер. Везувий в темноте казался просто огромной черной стеной, отсекающей город от остального мира.

Я достал телефон. Включил его. Сердце предательски екнуло.

Слака на экране не было — я ведь его удалил. Но обычные СМС никто не отменял. На экране светилось одно сообщение от Вики из кадрового.

«Антон, привет. Эдуард сказал, что ты ушел в глубокий офлайн. Иван Васильевич ругался, но базу в Смоленске в итоге подняли своими силами — там просто Раджеш из Бангалора случайно залил старый конфиг-файл через свой локальный Git. Короче, все нормально. Ждем тебя в понедельник. Купи мне в аэропорту этот их лимонный ликер, Лимончелло. Пожалуйста».

Я убрал телефон в карман. Все вернулось на круги своя. Мир не перевернулся без моего участия. База в Смоленске поднялась. Раджеш продолжает кодить, Эдуард — проводить ретроспективы, а Вика — хотеть Лимончелло. Система стабильна в своем безумии.

— Ну что, Антоха, — Игорь протянул мне стакан. На этот раз это был не фалангина, а густой, темный, как кровь, ликер из лакрицы. — Завтра обратно? К своим цистернам и контейнерам?

— Обратно, — сказал я, делая глоток. Ликер был горьким и тягучим. — Обратно на Бауманскую. Но знаешь что?

— Что?

— Я больше не буду переживать из-за пятисот четвертой ошибки. Вообще. Если сервер упадет — я просто вспомню Розарию, Кончетту, тухлую сардину и этот вид с крыши. В конце концов, любая база данных — это просто временный набор байтов на жестком диске. А Неаполь... Неаполь будет стоять, даже если мы все сотрем свой код и забудем, как включать компьютер.

Игорь улыбнулся. Его белые зубы блеснули в темноте.

— Вот теперь ты готов, Антон. Теперь ты настоящий программист. Просветленный. Иди собирай свой чемодан. И не забудь купить Вике ее чертов ликер. Женщины из отдела кадров — это единственная реальная сила, которая держит эту вселенную на плаву. Даже святой Януарий тут бессилен.

Я лег спать на своей брезентовой раскладушке под шелест простыней Розарии. Мне снился огромный, бесконечный логистический хаб, в котором вместо контейнеров двигались огромные круассаны с заварным кремом, а на воротах вместо электронных пропусков висели плетеные корзины на длинных веревках. И Эдуард, одетый в леопардовый халат, громко орал в окно: «Где твой коммит, Антон?! Мадонна миа, где твой коммит?!».

Я улыбался во сне. Неаполь победил. Навсегда.

Глава 9. Берлин. Германия

Немецкая государственность, если присмотреться к ней поближе через призму трехдневного недосыпа и липкого пластикового стаканчика с привокзальным фильтр-кофе, держится вовсе не на автомобилях «Мерседес» и не на идеальной геометрии автобанов, как принято думать в передачах на «Дискавери». Нет. Она держится на тупой, первобытной, садистской любви к серой бумаге плотностью восемьдесят граммов на квадратный метр.

В Берлин меня занесло не по доброй воле. Точнее, воля-то была как бы моя, но подкрепленная тремя крайне недвусмысленными сообщениями от Ивана Васильевича в корпоративном слаке. Наш генеральный директор, пребывая в перманентном состоянии управленческого восторга после успешного — по его мнению — внедрения логистических модулей в Астане и Неаполе, внезапно обнаружил, что немецкий филиал «Пром Проджекта», состоящий из одного человека и трех арендованных серверов во Франкфурте, перестал подавать признаки жизни. Сигналы точного времени шли, а вот отчеты по транзиту грузов через порт Гамбурга — нет. «Антон, — написал мне шеф капслоком, который он по ошибке считал признаком лидерского авторитета, — Никита забаррикадировался в Кройцберге. Он не отвечает на звонки Тамары Ивановны. Она плачет. У нас летит квартальный контракт с бременскими экспедиторами. Найди его. Верни его. Или хотя бы забери у него рут-пароли, пока он не продал их местным левым радикалам».

Берлин встретил меня запахом горелого кебаба, мокрой серой плитки и тем особым, неизбывным чувством вины, которое этот город транслирует каждому приезжему прямо через подошвы. Будто ты лично виноват в том, что S-Bahn снова задерживается на одиннадцать минут из-за «технических неполадок на путях». Впрочем, после Неаполя, где само понятие расписания считается легким проявлением фашизма, одиннадцать минут казались верхом немецкого порядка.

Я стоял на платформе Варшауэр Штрассе. Ветер со Шпрее пах старой медью и речной тиной. Вокруг копошились люди, с ног до головы одетые в оверсайз таких оттенков черного, о существовании которых приличный человек даже не догадывается. Антрацитовый, матовый угольный, цвет левого крыла гробовой доски. Я в своем синем пуховике из «Спортмастера» выглядел здесь как пасхальное яйцо, случайно выпавшее из корзины на пол в цеху по переработке металлолома.

Моя цель обитала где-то в недрах Кройцберга. Туда сбежал Никита — самый депрессивный системный администратор компании «Пром Проджект». Никита обладал уникальным даром: он мог уронить сервер базы данных простым, тяжелым взглядом, в котором читалась вся скорбь еврейского народа и три невыплаченных кредита. Когда Иван Васильевич на очередном совещании объявил о переходе на «прогрессивную микросервисную архитектуру», Никита молча встал, удалил свой аккаунт в Телеграме, собрал в рюкзак три жестких диска и улетел в Германию. Фирма, разумеется, падение бойца заметила не сразу. Только когда перестал работать внутренний гитлаб, а из принтера в бухгалтерии у Тамары Ивановны выполз листок с распечатанным манифестом анархо-синдикализма на немецком языке.

Дом Никиты обнаружился в тихом переулке, где на каждом кирпиче было нарисовано по три неприличных граффити, а из окон первого Смузи-бара несло тяжелым басом. Подъезд пах сыростью и старыми газетами. На звонке не было имени. Вместо него на неровно оторванном куске строительного скотча синел кривой маркерный крест. Символично. Для человека, который полжизни провел в серверной без окон на Бауманской, это, должно быть, казалось вершиной легализации.

Я нажал на кнопку. За дверью что-то глухо звякнуло. Металл о металл. Как будто кто-то спешно прятал пулеметную ленту или, что гораздо хуже в этих широтах, пластиковую тару, которую поленился сдать в автомат за двадцать пять центов.

Дверь открылась.

Никита выглядел... концептуально. Представьте себе человека, которого три недели держали в подвале на диете из растворимого кофе и берлинского техно, а потом внезапно вывели на свет, но забыли снять с него элементы садомазохистского снаряжения. На нем были широкие, как паруса, черные штаны сорок шестого размера, затянутые на талии армейским ремнем, и глухая черная футболка. Но главное — поверх всего этого великолепия была плотно намотана кожаная портупея. Множество ремешков, заклепок, колец. Они туго перетягивали его худую, сутулую грудь сисадмина, заставляя держать осанку, которой у него никогда не было на Бауманской. В руках он держал пачку серой, шершавой бумаги.

— Антон, — сказал он вместо приветствия. Голос у него был тихий, надтреснутый. Так разговаривают люди, которые три дня не видели живых существ, способных изъясняться без помощи регулярных выражений. — Заходи. Только обувь не снимай. Тут пол... специфический.

Я шагнул внутрь. Комната была огромной, с пятиметровыми потолками и полным, абсолютным отсутствием того, что цивилизованные люди называют мебелью. Ни дивана. Ни шкафа. Ни даже банальной табуретки из Икеи, которую можно собрать с помощью одного шестигранника и двух бутылок пива. Посреди этого бетонного аэродрома на полу лежал матрас. Рядом с матрасом, на деревянном паллете, гордо возвышался виниловый проигрыватель Technics, из которого доносился утробный, механический стук. Будто кто-то методично забивал сваи в районе вечной мерзлоты. Рядом на полу стоял раскрытый ноутбук, от которого во все стороны тянулись провода, похожие на щупальца умирающего электротехнического монстра.

— А где... все? — спросил я, озираясь. Под потолком одиноко покачивалась голая лампочка Ильича, обмотанная черной изолентой.

— Все в процессе, — Никита тяжело вздохнул и опустился прямо на пол, скрестив ноги. Портупея при этом грозно скрипнула. — В Берлине нельзя просто так взять и купить шкаф. Шкаф — это социальный конструкт. Чтобы получить шкаф, тебе нужно сначала доказать городу, что ты достоин его собирать. Я уже вторую неделю пытаюсь выиграть на Ebay-Kleinanzeigen комод за десять евро, но немцы отказывают, когда видят мое имя. Думают, я русский мафиози, который приедет отжимать у них мебель вместе с квартирой.

Он положил пачку бумаг на колени. Я присмотрелся. Это были знаменитые немецкие формуляры. Десятки, сотни листов серой, похожей на туалетную бумагу военного времени, заполненных мелким готическим шрифтом. Перед Никитой лежала раскрытая перьевая ручка — чернильная, синяя, как в третьем классе советской школы.

— Кодишь? — спросил я, кивнув на ноутбук. На экране лениво бежали строчки логов. Судя по цвету, «Пром Проджект» опять пытался запуститься на серверах Амазона, но сервера отчаянно сопротивлялись, требуя человеческих жертв.

— Пытаюсь, — Никита поморщился. — Эдуард прислал правки по логистическому модулю для Гамбурга. Хочет, чтобы трекинг фур обновлялся каждые три миллисекунды. Зачем? Фура с пивом движется со скоростью восемьдесят километров в час. Она физически не может изменить свои координаты за три миллисекунды, если только ее не аннигилирует встречный метеорит. Но Эдуарду плевать. Он прочитал статью про реактивное программирование и теперь у него зуд.

Никита обмакнул перо в чернильницу. Да, у него на полу стояла настоящая стеклянная чернильница.

— Но кодить — это полбеды, — продолжил он, и в его глазах блеснул опасный, фанатичный огонек. — Настоящий ад — это Ausländerbehörde. Ведомство по делам иностранцев. Антон, они застряли в 1984 году. Но не в том, о котором писал Оруэлл, а в каком-то худшем, канцелярском варианте. Чтобы продлить мне визу, они потребовали бумажную справку о том, что моя компания действительно существует. Я распечатал им выписку из реестра. Они сказали: «Нет, это цифровая копия. Нужен оригинал с синей печатью». Печать, Карл! В стране, которая производит «Мерседесы» и адронные коллайдеры, судьбу человека решает кусок резины, обмокнутый в штемпельную краску.

Он яростно вписал какую-то графу в формуляре.

— Что это? — я присел на корточки рядом с его паллетом. Спина тут же отозвалась протестующим хрустом. Годы за монитором не проходят даром.

— Это Anschreiben. Объяснительная записка, почему я считаю себя полезным для немецкой экономики. Я пишу им, что я — старший архитектор высоконагруженных систем. Что без меня их логистика встанет, а контейнеры в порту Бременхафена начнут сталкиваться друг с другом и образовывать новые формы жизни. А женщина в окошке — ее зовут фрау Мюллер, у нее усы как у молодого Фридриха Ницше и взгляд человека, который лично расстреливал цифровизацию — смотрит на меня и говорит: «А где ваш диплом специалиста по ремонту телеграфных аппаратов выпуска 1972 года?». Если диплома нет, я для нее — просто говорящий мешок с костями, приехавший объедать немецких налогоплательщиков.

В ноутбуке раздался характерный, мерзкий звук корпоративного мессенджера. Звонок. Никита вздрогнул. На экране вспыхнула аватарка Эдуарда — сияющий, отфотошопленный молодой человек в беспроводных наушниках, на фоне какого-то коворкинга на дизайн-заводе «Флакон». Лицо Эдуарда выражало такую степень продуктивности, которая в приличном обществе должна караться административным арестом.

Никита поправил портупею. Кожаные ремни натянулись на его плечах. Он нажал кнопку приема.

— Да, Эдуард, — сказал Никита. Голос его мгновенно изменился. Он стал сухим, монотонным, абсолютно лишенным каких-либо признаков человеческой жизни. Так разговаривают автоответчики на штрафстоянках.

— Никит, привет! — бодро закричал из динамика Эдуард. На заднем плане у него что-то шумело — кажется, кто-то взбивал овсяное молоко для матча-латте. — Слушай, мы посмотрели твой пулл-реквест по Бремену. Там все ок, но почему задержка в логах три секунды? Нам инвесторы голову оторвут. Нам нужен реал-тайм! И почему у тебя на бэкграунде какой-то... стук? Ты что, на стройке?

Никита посмотрел на виниловый проигрыватель, где пластинка берлинского диджея по имени Клаус методично уничтожала мои барабанные перепонки.

— Это не стройка, Эдуард, — тихо сказал Никита, даже не пытаясь сделать музыку тише. — Это ритм немецкой бюрократии. Он помогает мне синхронизировать потоки данных с реальностью. По поводу трех секунд — это ограничение протокола TCP/IP и здравого смысла. Чтобы сделать быстрее, нам нужно переписать физику. Или переехать ближе к серверу. Я могу снять квартиру прямо внутри дата-центра во Франкфурте, но там плохой напор воды в душе.

Эдуард в динамике на секунду завис. Было слышно, как в его продуктивном мозгу со скрипом прокручиваются шестеренки, пытаясь переварить сисадминский юмор.

— Э-э... ладно, — наконец выдавил тимлид. — Но ты же на связи? У нас сегодня релиз в восемь вечера по Москве. Надо быть на стэндбае. Мало ли что отвалится.

Никита поднял глаза на стену. Там на одиноком гвозде висел огромный, ядовито-розовый веер, усыпанный блестками. На веере черным маркером было написано слово «ANARCHY».

— В восемь вечера по Москве я буду находиться в состоянии измененного синтаксиса, — отчеканил Никита. — У меня... выездное совещание по вопросам интеграции локальных культурных кодов.

— О, круто, митап? — обрадовался Эдуард. — Скинь потом презентацию в общий слак. Ладно, давай, на созвоне!

Линк разорвался. Никита закрыл крышку ноутбука с таким звуком, словно заколачивал крышку гроба.

— Митап, — сплюнул он на бетонный пол. — Дебил. Он даже не знает, что такое «Кит-Кат».

— Тот самый? — спросил я, покосившись на портупею. Теперь ее назначение стало проясняться. В Москве в таком виде можно было пойти разве что на очень специфическую вечеринку для сотрудников отдела тестирования, которые слишком долго искали баги в закрытом коде. В Берлине это, кажется, была обычная форма одежды для похода за хлебом.

— Тот самый, — Никита бережно отложил перьевую ручку. — Клуб «KitKat». Сегодня пятница. Очередь на входе начнется часа за три до открытия. Если фейсконтрольщик увидит на мне хоть одну деталь одежды, купленную в магазине «Сударь», меня депортируют из города прямо в тундру. Поэтому портупея. Это как паспорт. Здесь встречают не по одежке, а по степени готовности обнажить свои психологические травмы перед толпой незнакомцев под тяжелый бас.

Он встал, подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу. Там как раз двое мужчин в латексных плащах катили перед собой мусорный бак, доверху набитый пустыми бутылками из-под пива «Клуб-Мате».

— Знаешь, Антон, — тихо произнес он, не оборачиваясь. — Есть глубокая, извращенная ирония в том, как устроен этот город. С одной стороны — полная, абсолютная свобода. Ты можешь выйти на улицу голым, покрасить волосы в цвет бешеного огурца, танцевать на крыше телефонной будки, и никто даже не повернет головы. Всем плевать. Анархия. Но с другой стороны... Если ты при этом не заполнил вовремя формуляр Anlage FW и не заплатил налог на владение собакой, которой у тебя нет, к тебе придет человек в сером костюме и аккуратно, по-немецки, сотрет тебя из базы данных. Без шума. Просто заблокирует твой банковский счет, и ты превратишься в призрак.

Он повернулся ко мне. Лицо его выражало ту степень просветления, которая доступна только людям, познавшим дзен через общение с немецкими чиновниками.

— Я вчера ходил в финамт, — сказал он. — Налоговая. Мне нужно было получить налоговый номер Freelancer'а, чтобы подрабатывать на стороне. Ну, знаешь, чтобы были деньги на портупеи и винил. Прихожу. Огромный зал. Тишина такая, что слышно, как у чиновника за третьим столом переваривается сосиска с тушеной капустой. Я подхожу к окошку. Показываю документы. Женщина смотрит на меня через стекло. Долго смотрит. Минуты три. Потом берет лист бумаги, складывает его пополам, потом еще раз пополам. Ровненько так, уголок к уголку. Достает деревянный штамп. Бам! Знаешь, этот звук? Этот звук преследовал моих предков в кошмарах. И говорит: «Ваш налоговый номер придет вам по почте». Я говорю: «Отлично, скиньте на email». Она поднимает на меня глаза. В них — пустота. Абсолютный ноль. «По почте, молодой человек. По обычной немецкой почте. В конверте с маркой. Ждите от шести до двенадцати недель». Шесть недель, Антон! За это время можно построить новую нейросеть, которая сама заполнит все эти бумажки и убьет всех чиновников на планете. Но нет. Мы ждем почтальона.

Никита подошел к углу комнаты, где стояла одинокая коробка из-под обуви. Он покопался в ней и достал две бутылки темного пива. Открыл их прямо об край деревянного паллета. Раздался глухой хлопок. Один из ремешков портупеи при этом натянулся так, что, казалось, сейчас лопнет и убьет меня на месте заклепкой.

Он протянул бутылку мне. Пиво было теплым и горьким. На этикетке был изображен какой-то грустный монах, который явно тоже ждал свой налоговый номер в семнадцатом веке.

— За интеграцию, — мрачно сказал Никита и сделал три больших глотка. — Рассказывай, как там Бауманская? Иван Васильевич все еще носит тот серый пиджак, в котором он, кажется, еще в девяностые защищал диплом по экономике торговли?

— Носит, — улыбнулся я, прислонившись спиной к шершавой бетонной стене. — Пиджак стал чуть более лоснящимся на локтях, но держится. Тамара Ивановна купила новый кактус. Назвала его Эдуардом в честь тимлида. Поливает раз в месяц, говорит, что они похожи — оба колючие и не приносят никакой пользы экосистеме.

Никита впервые за весь вечер тихо, хрипло рассмеялся.

— Тамара Ивановна — единственный адекватный человек в этой конторе, — резюмировал он. — Она понимает суть вещей. Знаешь, почему я до сих пор не уволился из «Пром Проджекта»? Здесь, в Берлине, мне платят в евро. Местные стартапы предлагают кучу денег, но там нужно играть в их корпоративные игры. Ходить на «скрам-митинги», обсуждать «миссию компании» и говорить, как сильно я люблю наш продукт. А продукт — это очередное приложение для доставки органической моркови хипстерам в Пренцлауэр-Берге. Я не могу любить доставку моркови. Моя душа мертва для маркетинга. А в «Пром Проджекте» все честно. Иван Васильевич знает, что я его презираю. Я знаю, что он хочет меня уволить, но не может, потому что только я знаю пароль от главного сервера бэкапов. Это называется «симбиоз». Чистая, незамутненная ненависть, на которой держится вся мировая экономика.

Он замолчал. Пластинка на проигрывателе закончилась. Раздался характерный, циклический треск — игла дошла до конца дорожки и теперь лениво прыгала на месте. Тук... тук... тук...

Этот звук идеально монтировался с серым небом за окном, где начинал накрапывать мелкий, противный берлинский дождь.

— Ладно, — Никита резко встал. Ремни портупеи снова заскрипели. Он посмотрел на дешевые пластиковые часы на руке. — Мне пора собираться. Фейсконтроль в «Кит-Кате» не ждет. Если опоздаю — придется стоять за спинами испанских туристов, а это худшее унижение для локала. Ты со мной?

Я посмотрел на свои джинсы, на синий пуховик, на кроссовки, которые повидали слишком много грязи на дорогах Грузии и Португалии.

— Меня туда не пустят, Никит, — вздохнул я. — Я выгляжу как человек, который приехал проверять пожарную безопасность или продавать гербалайф.

— Это верно, — согласился сисадмин, критически осмотрев мой гардероб. — В таком виде тебя завернут еще на подходе к мосту. Скажут, что ты нарушаешь эстетику депрессии. Ладно, оставайся здесь. Можешь поспать на матрасе. Если придет почтальон и принесет письмо из финамта — не открывай дверь. Они могут по запаху понять, что в квартире находится незарегистрированный иностранец, и выписать штраф за нелегальное использование воздуха.

Он накинул поверх портупеи длинный черный плащ, который делал его похожим на сильно похудевшего графа Дракулу, переквалифицировавшегося в специалисты по DevOps. Взял со стола веер с надписью «ANARCHY».

— Ключи на полу возле роутера, — бросил он уже из коридора. — Если сервер упадет — перезагрузи его через консоль. Пароль — дата рождения Тамары Ивановны, записанная в шестнадцатеричной системе счисления. Ты же помнишь ее?

— Помню, — соврал я.

Дверь захлопнулась. Я остался один в огромной, пустой комнате с пятиметровыми потолками. На полу лениво мигал зеленый огонек роутера. Из открытого окна доносился далекий, глухой гул Кройцберга — города, который умудрился скрестить абсолютную свободу человеческого тела с абсолютным рабством перед бумажным формуляром.

Я подошел к виниловому проигрывателю, снял иглу со старой пластинки Клауса и аккуратно поставил тонарм на держатель. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Я подошел к окну. Дождь усилился. Берлин внизу окончательно погружался в пятничный хаос, где-то на горизонте вспыхивали неоновые вывески клубов, а под ними, в серых очередях, сотни людей в портупеях и латексе покорно ждали своей очереди, чтобы забыть о существовании бумажных формуляров. Хотя бы до утра понедельника.

Глава 10. Дубай (ОАЭ)

Есть такая особая категория человеческого безумия, которая не лечится ни каплями, ни теплыми разговорами при свечах. Она называется «синдромом внезапного карьерного восхождения». Человек годами сидит на Бауманской, тихо покрывается офисной пылью, пьет растворимый кофе из синей банки, а потом — бац! — его назначают ведущим архитектором высоконагруженных систем. И все. Пиши пропало. В глазах появляется этот жутковатый, маслянистый блеск, в лексиконе намертво поселяется слово «ассеты», а в кармане — непреодолимое, почти религиозное желание уехать туда, где все дорого, бессмысленно и залито безжалостным солнцем.

В Дубай меня, разумеется, занесло не из-за любви к пустыне. Моя любовь к пустыням ограничивается созерцанием кактуса на подоконнике у Тамары Ивановны, да и тот, признаться, в последнее время выглядит оптимистичнее, чем я. Причина была прозаичнее, масштабнее и, как всегда, отдавала легким душком корпоративного деспотизма.

Иван Васильевич на прошлой неделе внезапно осознал, что мир стремительно уходит вперед, пока наш «Пром Проджект» топчется на месте. Наш генеральный директор, чей серый пиджак, кажется, помнит еще денежную реформу девяносто седьмого года, притащил в переговорную глянцевый журнал. На обложке сиял Дубай. Небоскребы, пальмы, стекло, бетон. Красиво, в общем. Пахло от журнала дорогим парфюмом и легким безумием. Иван Васильевич хлопнул ладонью по столу так, что колючий Эдуард-кактус испуганно вздрогнул. «Мы открываем ближневосточный хаб», — торжественно объявил шеф. Звучало это так, будто мы как минимум собираемся запускать ракеты на Марс, а не переписывать кривой код для отслеживания фур с тушенкой.

Оказалось, что для этого самого хаба нам кровь из носу нужна юридическая интеграция с местной платежной системой. А кто у нас главный специалист по интеграциям, который к тому же умудрился не уволиться после берлинского инцидента? Правильно, Антон. То есть я. «Сделай мне красиво, Антоша, — вкрадчиво сказал Иван Васильевич, глядя на меня поверх своих допотопных очков. — Съезди, подыши воздухом свободы. Заодно проведаешь Вадимку. Он же там теперь... независимый элемент. Самостоятельный, так сказать, коммерсант. Может, подскажет, как там правильно налоги оптимизировать, чтобы нам местная полиция ласты не завернула».

Вадим. Ну конечно.

Вадик был ходячим памятником ИТ-эволюции. Еще года два назад он сидел со мной в одном кабинете, носил растянутый свитер цвета мокрого асфальта и искренне считал, что предел человеческого счастья — это пицца с двойным сыром по пятницам. Но потом его покусал успешный успех. Он уволился из нашей богадельни, ушел на вольные хлеба, стал гордо именовать себя «Senior Solutions Architect» и уехал в Дубай за «тяжелым люксом». Тбилисское вино и лиссабонский бриз казались ему развлечением для нищих студентов. Ему нужен был размах. Ему нужно было золото.

Самолет приземлился в аэропорту DXB примерно в два часа дня. Когда я вышел из терминала, у меня возникло четкое, физически осязаемое ощущение, что меня засунули головой в огромный, работающий на полную мощность фен для волос. Причем фен этот предварительно забыли выключить в бане. Воздух был густым, плотным и горячим, как суп. Плюс сорок пять в тени. Но тени, что характерно, нигде не было.

Такси везло меня по двенадцатиполосному шоссе шейха Зайеда. Вокруг высились стеклянные башни, похожие на гигантские шприцы, вонзенные в выцветшее, белесое от жары небо. Все сияло. Все кричало о деньгах. Но это был странный блеск. Безжизненный. Как натертый до блеска никелированный чайник. В Гоа, где Леха до сих пор, наверное, пытается поймать дзен в компании бродячих коров, пахло специями и тухлой рыбой, но там была жизнь. В Тбилиси у Паши стены трещали от истории и сырости, но там хотелось дышать. Здесь хотелось немедленно найти кондиционер и умереть под ним.

Студия Вадима обнаружилась в районе Business Bay. Здание называлось как-то вроде «Diamond Luxury Platinum Residence», но внутри пахло точно так же, как в новом человейнике где-нибудь в Мурино — строительной пылью и амбициями.

Я поднялся на сорок второй этаж. Дверь открылась, и на меня пахнуло таким холодом, что у меня мгновенно заледенели мочки ушей. В Дубае кондиционеры работают в режиме «вечная мерзлота». Плюс семнадцать. Настоящий, суровый заполярный мороз посреди аравийской пустыни.

Вадим стоял посреди комнаты. На нем были шорты от Gucci (я узнал их по характерной зеленой полоске, про которую он трижды рассказывал в соцсетях) и... толстая шерстяная толстовка с начесом. Капюшон был натянут на самые глаза. Нос у него был подозрительно красным.

— О, Антоха, — прохрипел он, шмыгая носом. Голос у него был такой, словно он только что вернулся со смены на лесоповале в Сибири. — Заходи. Быстрее закрывай дверь, а то тепло набежит.

Я шагнул внутрь. Дверь щелкнула.

— Вадик, ты как? — осторожно спросил я, снимая свой пуховик, который, хвала богам, я догадался взять с собой из Москвы. Здесь он пришелся как нельзя кстати. — Выглядишь... роскошно. Настоящий тяжелый люкс. Особенно эти сопли. Очень статусно.

Вадим махнул рукой и побрел вглубь студии.

Комната была небольшой, но обставленной с той агрессивной роскошью, которую обычно выбирают люди, внезапно получившие доступ к безлимитной кредитке. Все глянцевое, все зеркальное. Мраморный пол, об который можно было разбивать кокосы. И огромное окно во всю стену. Я подошел поближе, ожидая увидеть море, пальмы или хотя бы Бурдж-Халифу.

За окном был бетон.

Буквально в тридцати метрах строилась точно такая же зеркальная башня. На строительных лесах, вяло шевелясь в мареве раскаленного воздуха, сидели рабочие в синих комбинезонах. Они выглядели как космонавты, заброшенные на враждебную планету. Больше за окном не было ничего. Ни единого кустика. Ни одной травинки. Только серая, раскаленная вертикаль и кусок неба цвета нестиранной простыни.

— Вид — пушка, да? — Вадим пристроился рядом, кутаясь в толстовку. — Три тысячи долларов в месяц, Антоха. Плюс коммуналка. Тут за охлаждение воздуха берут столько, словно этот воздух лично шейх в мешках приносит.

— И как оно? — я повернулся к нему. — Стоит того? Самостоятельная жизнь, международные контракты, Дубай-крипто-рай?

Вадим молча пошел к дивану. Диван был кожаным, белым и таким холодным, что садиться на него без термобелья казалось актом неоправданного садомазохизма. Вадим сел. Плед — до подбородка. Лицо — такое, знаете, страдальческое. Как у святого Себастьяна, только без стрел, но с легким гайморитом.

— Это ад, Антон, — тихо сказал он. — Кондиционированный, сука, ад.

В углу комнаты пискнул огромный, двухдверный холодильник «Самсунг», который выглядел умнее, чем вся наша команда аналитиков вместе с Пашей. На кухонном столе выстроилась батарея пластиковых контейнеров. На каждом — наклейка с калорийностью и логотипом какой-то пафосной службы доставки.

— Ты не готовишь? — спросил я, открывая один из контейнеров. Внутри уныло лежали три бледные креветки и кучка киноа, похожая на птичий корм.

— Готовить? — Вадим горько усмехнулся. — Здесь никто не готовит. Чтобы приготовить яичницу, тебе нужно купить яйца. Чтобы купить яйца, тебе нужно либо выйти на улицу — а там, напомню, сейчас даже свинец плавится от солнца — либо заказать доставку. Доставка здесь — это национальный вид спорта. Тут люди заказывают пачку сигарет и бутылку воды через приложение. В итоге ты платишь за саму доставку больше, чем стоит еда. Я в прошлом месяце посчитал расходы. Половина моих доходов уходит на то, чтобы курьер на мопеде привез мне холодный бургер из Митте. То есть из Джумейры. Я трачу деньги со скоростью лесного пожара, Антон.

— Зато ты фрилансер. Архитектор. Сам себе хозяин, — попытался подбодрить его я, хотя креветки выглядели настолько депрессивно, что мне захотелось их похоронить. — Никакого Ивана Васильевича с его капслоком. Никакой Тамары Ивановны.

Вадим посмотрел на меня как на умалишенного.

— Иван Васильевич — святой человек, Антон. Я это понял только здесь. Он хотя бы орал по-русски и понятно чего хотел. А здешние клиенты... Это стартаперы из Европы, у которых в головах сплошной смузи и блокчейн. Они присылают ТЗ в виде трех строчек в Телеграме и ждут, что я разверну им инфраструктуру уровня «Амазона» к вечеру четверга. А когда я говорю про контракт и предоплату, они делают круглые глаза и спрашивают: «Чувак, мы же крипто-комьюнити, где твой траст?» Траст, блин. Этим трастом потом аренду сорок второго этажа не оплатишь.

В дверь негромко, но настойчиво постучали. Вадим вздрогнул. Рефлексы у человека, прожившего полгода в чужой стране без четкого юридического статуса, обостряются до предела.

— Кто это? — шепотом спросил я.

— Курьер, наверное, — так же тихо ответил Вадим, медленно выползая из-под пледа. — Я заказывал латте на овсяном молоке. Два часа назад.

Он подошел к двери, приоткрыл ее на пару сантиметров и замер. Из коридора донесся сочный, раскатистый, чисто московский баритон, который невозможно было перепутать ни с чем.

— Вадос! Дружище! Ну сколько можно чахнуть над своим кодом? Выходи, мы тут с пацанами решили на яхте покататься. Чистый нетворкинг, инвесторы из Абу-Даби, все дела!

Дверь распахнулась шире. На пороге стоял Игорь.

Тот самый Игорь. Наш старый знакомый, который в восьмой главе терзал меня в Неаполе своими рассказами про правильную пиццу и мафиозные разборки в порту. Похоже, Италия Игорю быстро наскучила, или же его оттуда попросили вежливые люди в карабинерских мундирах. Сейчас Игорь выглядел так, словно только что сошел со страниц каталога «Как выглядеть миллионером, если у тебя в кармане последние сто долларов». Белоснежные льняные брюки. Рубашка, расстегнутая до середины груди, являющая миру густую поросль и золотую цепь толщиной с хороший буксировочный трос. На носу — солнцезащитные очки размером со сварочную маску.

— Опа! Антоха! — Игорь увидел меня и раскинул руки для объятий. От него пахло дорогим парфюмом, кальяном и легким, едва уловимым ароматом авантюризма. — Ты какими судьбами в наших краях? Неужели Иван Васильевич наконец-то разорился, и ты приехал на нормальную работу устраиваться?

— Интеграция, Игорек, — я уклонился от объятий, сославшись на то, что уже успел простудиться в вадимовом холодильнике. — «Пром Проджект» расширяет горизонты. Строим хаб.

Игорь презрительно фыркнул, проходя в комнату и без приглашения падая на белый кожаный диван. Диван под ним жалобно скрипнул.

— Хаб они строят. Смешно. Ребята, забудьте вы про свой «Пром Проджект». Это же прошлый век. Логистика, фуры, коробки... Кому это надо в двадцать шестом году? Сейчас все здесь. В крипте. В мем-коинах. Мы вчера с пацанами запустили токен «Хабиби-Коин». Чисто под местный рынок. За три часа подняли двести тысяч баксов на пресейле. Вот это бизнес! А вы все свои миллисекунды в логах ловите.

Вадим, который к этому моменту успел налить себе горячего чаю, посмотрел на Игоря с глубокой, профессиональной ненавистью сисадмина, который знает, как устроена база данных этого самого «Хабиби-Коина».

— И где эти двести тысяч, Игорь? — тихо спросил Вадим. — В каком кошельке? И почему твой блокчейн вчера лежал три часа, пока я пытался понять, почему у меня смарт-контракт не деплоится?

Игорь снисходительно улыбнулся и поправил очки.

— Вадос, ты копаешь слишком глубоко. Архитектура, бэкенд... Это детали. Главное — маркетинг. Главное — показать инвесторам, что мы в тренде. Вот ты сидишь тут, мерзнешь в своей студии, платишь три штуки баксов. А мог бы с нами на вилле в Эмирейтс Хиллс жить. Нас там восемь человек в одной комнате, правда, зато район топовый. Соседи — сплошь вице-президенты каких-то фондов. Нетворкинг каждую ночь такой, что стены дрожат.

Я сел на барный стул у кухонной стойки. Стул был металлическим и тоже ледяным. В этом городе, кажется, вообще не было теплых поверхностей, кроме тех, что находились на улице и могли поджарить яичницу без использования газа.

— Игорь, а ты сам-то на чем зарабатываешь? — спросил я. — Ну, кроме запуска коинов, которые живут три часа.

— Я? — Игорь гордо выпрямился. — Я сейчас... крипто-брокер. Помогаю серьезным людям переводить кэш в цифру и обратно. Тут знаешь какие объемы ходят? Ужас. Правда, вчера вот один клиент из Китая перепутал кошельки и отправил пятьдесят тысяч тезеров в никуда. Ну, то есть мне на старый адрес, который я потерял. Бывает. Издержки бизнеса.

Он замолчал, уставившись в окно на серую бетонную стену строящегося небоскреба. Пауза затянулась. На сорок втором этаже было слышно только, как кондиционер с утробным воем выплевывает очередную порцию арктического воздуха. В этой тишине было столько невысказанной тоски по нормальной, человеческой жизни, что мне на секунду показалось, будто я вижу, как под льняной рубашкой Игоря бьется маленькое, испуганное сердце московского менеджера среднего звена, который очень хочет домой, к маме, в Чертаново.

— Слушайте, пацаны, — вдруг сказал Игорь, меняя тон на более тихий и какой-то... приземленный. — А на Бауманской как там? Тамара Ивановна пирожки с капустой все еще печет по четвергам?

— Печет, — кивнул я. — И Эдуард их ест. Новый тимлид наш. Ест и хвалит.

Игорь тяжело вздохнул.

— Эдуард... Сука. Приехали тут всякие. Ладно. Вадос, так что по поводу яхты? Погнали? Там девчонки будут из модельного агентства. Ну, то есть они говорят, что из модельного, а сами, по-моему, из Житомира, но выглядят нормально.

— Не могу, — отрезал Вадим, снова залезая под плед. — У меня код. У меня релиз. И вообще, у меня, кажется, температура. Плюс тридцать восемь. Внутри. А снаружи — плюс семнадцать. Я запутался в терморегуляции.

Игорь поднялся с дивана, разочарованно качая головой.

— Ну и сиди тут. Зарастай мхом. Антоха, а ты? Пойдешь? Посмотрим на Дубай с воды. Там, говорят, если отплыть подальше, даже море синее, а не серое от строительного песка.

— Не, Игорек, спасибо, — отказался я. — Мне нужно ТЗ для Ивана Васильевича составить. Если я не отправлю его до шести вечера, он начнет писать мне в личку капслоком, а у меня от его сообщений телефон вибрирует так, что со стола падает.

— Эх, вы... Программисты, — выплюнул Игорь с легким раздражением. — Никакого полета фантазии. Ладно, я погнал. Меня Хамид ждет на «Ламборгини». Надо успеть до пробок, а то тут на шоссе если встанешь — то все, можно прямо в машине открывать филиал ада.

Он ушел, громко хлопнув дверью. Холодный воздух в комнате слегка колыхнулся, принеся с собой на секунду запах бензина и раскаленного асфальта.

Мы с Вадимом остались вдвоем.

— Знаешь, что самое страшное, Антон? — тихо спросил Вадим через некоторое время. Он смотрел на экран своего ноутбука, где бесконечными строчками бежал зеленый код. — Самое страшное — это выходные.

— А что с ними не так? — я открыл вторую коробку с едой. Там была какая-то серая масса, отдаленно напоминающая пюре из брокколи.

— А то, что их нет, — Вадим повернулся ко мне. Лицо его в синеватом свете монитора выглядело совсем прозрачным. — В пятницу тут никто не работает, потому что священный день. В субботу и воскресенье не работает Европа, потому что у них уикенд. А в понедельник не работаю я, потому что у меня мигрень от этого гребаного кондиционера. В итоге ты работаешь всегда. Круглые сутки. Ложишься в три ночи, встаешь в шесть, потому что клиент из Сингапура проснулся и у него «срочный блокер». Ты зарабатываешь кучу денег, Антон. Действительно кучу. Но ты не можешь их потратить.

— Почему? — я уставился на него. — Тут же куча торговых центров. «Дубай Молл» вон, размером с три Ватикана. Иди, покупай портупеи, как Никита в Берлине, или золото в слитках.

— Чтобы идти в «Дубай Молл», нужно иметь силы, — Вадим горько улыбнулся. — А у меня силы есть только на то, чтобы доползти до туалета и обратно. Я за последние три месяца из этой квартиры выходил раз пять. И то — до аптеки. Мне фармацевт внизу уже без рецепта продает капли от насморка и антидепрессанты. Он думает, я местный резидент. А я просто сисадмин на удаленке, который перепутал роскошь с депортацией.

Он замолчал, углубившись в чтение какого-то лога. На экране вспыхнула красная строка ошибки. Вадим тихо, грязно выругался по-матерному.

— Что там? — спросил я.

— Да бременские экспедиторы опять... — Вадим осекся, поняв, что сболтнул лишнего.

Я медленно опустил пластиковую вилку.

— Погоди, Вадик. Какие бременские экспедиторы? Это те самые, контракт с которыми у Ивана Васильевича летит из-за Никиты?

Вадим покраснел еще сильнее, хотя, казалось, сильнее уже было некуда. Он отвел глаза в сторону строящегося небоскреба.

— Ну... да, — нехотя признался он. — Понимаешь, Антоха... Когда Никита в Берлине забаррикадировался и перестал отвечать на звонки Тамары Ивановны, бременцы запаниковали. Им нужен был кто-то, кто подхватит их сервера. Ну они и вышли на меня через Линкедин. Предложили ставку в три раза выше, чем у нас. В евро. Ну я и согласился. Кто же знал, что у них там вся архитектура держится на честном слове и каких-то древних скриптах, которые еще при Бисмарке писались? Я теперь не могу бэкап поднять, потому что Никита зашифровал корневой каталог девичьей фамилией первой жены Ивана Васильевича. А я ее не знаю!

Я рассхохотался. Громко, в голос, пугая Вадима и его депрессивные креветки. Абсурд ситуации достиг своего апогея. Иван Васильевич отправил меня в Дубай, чтобы я узнал у Вадима, как оптимизировать налоги, а Вадим в это время пытается взломать сервер бременских экспедиторов, используя девичью фамилию первой жены нашего гендиректора, которую знает только Никита, сидящий в портупее в клубе «Кит-Кат».

Мировая логистика, великие хабы, цифровизация... Все это держалось на кучке испуганных русских программистов, разбросанных по миру и страдающих от гайморита.

— И какая фамилия-то? — сквозь слезы спросил я. — У первой жены?

— Да откуда ж я знаю! — Вадим едва не плакал. — Я у Ивана Васильевича только вторую жену видел, Наталью Петровну, которая к нам в бухгалтерию приходила за алиментами. А первая... Про нее вообще легенды ходят. Говорят, она была дочерью какого-то крупного чиновника из министерства путей сообщения еще в СССР. Никита ее как-то вычислил по старым базам данных.

Я отсмеялся, вытер слезы куском серой салфетки (Вадим тоже покупал серую бумагу, видимо, это общий сисадминский фетиш по всему миру) и посмотрел на часы. Пять вечера. Скоро в Москве начнется релиз, про который говорил Эдуард.

Ноутбук Вадима снова ожил. Но это был не Слак. Это был Скайп. Древний, полузабытый Скайп, который Иван Васильевич упорно отказывался удалять со своего компьютера, считая его «проверенным временем средством связи».

На экране появилось лицо нашего генерального директора. Пиджак был на месте. Локти лоснились. Лицо выражало крайнюю степень управленческой озабоченности.

— Вадим! — закричал Иван Васильевич, игнорируя тот факт, что видеосвязь работала нормально и орать в микрофон не было никакой необходимости. — Ты на связи? Мне тут бременцы звонили! Говорят, у них порты встали! Фуры из Гамбурга не могут выехать, потому что система их не видит! Ты что там делаешь, мерзавец? Я тебе за что... то есть, тьфу, ты же у нас не работаешь... Но ты же обещал помочь!

Вадим поправил капюшон толстовки, бледнея на глазах.

— Иван Васильевич, — тихо сказал он, косясь на меня. — Тут... технические сложности. Никита заблокировал доступ. Нужен root-пароль.

— Какой еще пароль?! — шеф грохнул кулаком по столу. На заднем плане послышался испуганный вздох Тамары Ивановны. — Напишите этому вашему Никите, чтобы он немедленно все разблокировал! Иначе я... я его уволю!

— Вы его не можете уволить, Иван Васильевич, — подал голос я, придвигаясь к камере ноутбука. — Он в Берлине. У него ВНЖ и портупея. Он сейчас в состоянии измененного синтаксиса в клубе «Кит-Кат». Будет только в понедельник.

Иван Васильевич замер. Его челюсть медленно поползла вниз, открывая вид на золотую коронку, поставленную еще в эпоху развитого социализма.

— Антоша? — удивленно произнес он. — А ты что там делаешь? Ты почему у Вадима в квартире? Я тебя зачем в Дубай послал? Хаб открывать! Налоги оптимизировать! А вы там... в толстовках сидите! У вас что, кондиционер сломался?

— Он не сломался, Иван Васильевич, — вздохнул я. — Он работает слишком хорошо. Тут плюс семнадцать. Мы мерзнем.

Шеф несколько секунд молча смотрел на нас через океаны и пустыни, через призму своего тридцатилетнего управленческого опыта. В его глазах отражалась вся боль российской логистики, столкнувшейся с безжалостным миром международного капитализма.

— Так, — наконец сказал он, и голос его стал на удивление спокойным. — Записывайте. Фамилия ее была — Криворучко. Ольга Николаевна Криворучко. Студентка филфака, чтоб ее черти взяли. Никита, сука, романтик недоделанный... Вводите, пока бременцы нам иск не впаяли на триста тысяч евро.

Вадим мгновенно застучал по клавишам. Пальцы его летали над клавиатурой со скоростью пулемета.

— Есть! — выдохнул он через минуту. — Прошло! Сервера поднимаются. Потоки данных пошли. Гамбург ожил.

Иван Васильевич на экране облегченно выдохнул, поправил свой лоснящийся пиджак и посмотрел на нас уже без прежней злости. С легкой, отеческой грустью.

— Ну вот и ладно, — тихо сказал он. — А то «хабы», «интеграции»... Криворучко — вот главная интеграция нашей жизни. Все, Антоша, пиши ТЗ и возвращайся. Хватит там государственные деньги на кондиционеры тратить. У нас на Бауманской кактус зацвел. Эдуард который. Тамара Ивановна говорит — к деньгам.

Связь оборвалась.

Мы сидели в тишине. За окном бетонная стена строящегося небоскреба медленно окрашивалась в розоватые тона — дубайское солнце заходило за горизонт, оставляя город на растерзание неону и кондиционерам.

Вадим закрыл ноутбук, откинулся на спинку дивана и глубоко вздохнул. На его лице впервые за весь день появилось нечто, отдаленно похожее на умиротворение. Гайморит, кажется, временно отступил перед лицом спасенной бременской логистики.

— Знаешь, Антон, — тихо сказал он, не открывая глаз. — А ведь Иван Васильевич прав. На хрен мне этот тяжелый люкс? Завтра же начну искать билеты обратно. Куплю квартиру в Мытищах. С видом на нормальный, человеческий тополь. Поставлю там старый диван из Икеи. И кондиционер... Нет, кондиционер вообще ставить не буду. Буду открывать форточку. Чтобы пахло сырой землей и выхлопными газами от электричек. Это и есть настоящая свобода.

Я промолчал. Я допивал теплое, горькое пиво, которое осталось от Игоря, и думал о том, что через два дня мне лететь обратно на Бауманскую. К колючему кактусу Эдуарду, к пирожкам Тамары Ивановны и к серому пиджаку Ивана Васильевича, который, как ни крути, оказался прочнее всех небоскребов Дубая вместе взятых.

А за окном, в раскаленном мареве пустыни, миллионы огней продолжали сиять, отражаясь в зеркальном бетоне, словно пытаясь доказать кому-то, что все это имеет хоть какой-то смысл. Но мы-то с Вадимом знали, что смысл имеет только фамилия Криворучко, вовремя введенная в консоль на сорок втором этаже кондиционированного ада.

Глава 11. Белград. Сербия

Человечество придумало много способов издевательства над здравым смыслом, но самый изощренный — это попытка скрестить методологию Agile с балканским мировоззрением. На Бауманской в нашей уютной кирпичной цитадели «Пром Проджекта» мы привыкли к тому, что дедлайны — это такие зубастые твари, которые дышат тебе в затылок, пахнут перегаром Ивана Васильевича и заставляют кодить со скоростью пулемета. В Белграде дедлайн — это миф. Легенда древних славян. Что-то, о чем приятно поговорить под третью стопку абрикосовой ракии, но совершенно необязательно воплощать в жизнь.

Моя очередная командировка — а Иван Васильевич в последнее время швыряет меня по карте мира с грацией нетрезвого географа — преследовала цель сугубо утилитарную. Нам потребовалось локализовать нашу логистическую платформу под балканский транзит. Ну, знаете, все эти фуры, везущие сербские яблоки, турецкий трикотаж и немецкие автозапчасти через узкие горные коридоры. Дело плевое на три дня кодинга, если бы не одно «но». Местный подрядчик, контора под гордым и совершенно не отражающим суть названием «Синергия-Софт», перестал выходить на связь в Слаке примерно три недели назад. Они не сломались. Они не обанкротились. Они просто... вошли в состояние «полако».

Эдуард, наш свежеиспеченный тимлид, чья педантичность граничит с легким психиатрическим расстройством, перед моим отлетом три часа чертил на маркерной доске графики Ганта. На Эдуарде был застегнутый на все пуговицы кардиган, а в глазах горел священный огонь человека, который верит в Jira больше, чем в законы термодинамики. «Антон, — говорил он мне, нервно поправляя очки. — Нам нужен этот спринт. Если мы не закроем релиз до конца месяца, Иван Васильевич снимет с меня стружку, а я, поверь, сниму ее с тебя». Я кивал. Я смотрел на его аккуратный пробор и думал о том, что Эдуард еще просто не сталкивался с настоящим, монументальным хаосом. Ему казалось, что мир устроен логично. Наивный московский мальчик.

Белград встретил меня тяжелым, густым запахом жареного мяса и табачного дыма. Город выглядел странно. Представьте себе, что вы взяли кусок московского Замоскворечья образца конца девяностых, хорошенько встряхнули, посыпали сверху австро-венгерской лепниной, слегка расстреляли из артиллерии, а потом заселили до краев уставшими программистами в худи.

Здесь было шумно. И как-то... чересчур расслабленно.

Аэропорт Никола Тесла пах переваренным турецким кофе и застарелым разочарованием тех, кто пытается улететь отсюда вовремя. На выходе меня ждала плотная стена белградских таксистов — монументальных мужчин с лицами византийских военачальников, которые курили тонкие сигареты так, словно выполняли важную государственную миссию. Один из них, чья кожаная куртка помнила, кажется, еще визит маршала Тито, лениво перегородил мне дорогу плечом.

— Такси, брат? Куда надо? Дорчол? Стари Град? Пятьдесят евро.

Я посмотрел на его машину — старый «Пежо» неопределенного цвета, где вместо правого зеркала был аккуратно примотан скотчем кусок зеркальца от женской пудреницы.

— Тридцать, — сказал я, вспомнив напутствия Влада из Стамбула. — И я не брат, я Антон.

Таксист вздохнул. Глубоко, с библейской скорбью. Он посмотрел на небо, словно искал там одобрения своим христианским добродетелям, а затем медленно, по одному, загнул два пальца на огромной руке.

— Сорок. И мы едем без навигатора. Навигатор — для шпионов и туристов. Я этот город знаю как свою жену. С закрытыми глазами.

Мы поехали. Без навигатора. Через пять минут выяснилось, что Бранков мост закрыт на какой-то бесконечный славянский ремонт, о котором знали все, кроме моего византийца. Мы стояли в глухой пробке. Водитель, которого, как выяснилось из техпаспорта на торпеде, звали Драган, ничуть не расстроился. Он заглушил мотор, достал из бардачка пластмассовый термос, налил в крышку что-то прозрачное и протянул мне через плечо.

— На, Антоха. Дуня. Айва. Из села под Нишем. Дядя делал. Сердце лечит, нервы лечит, код твой тоже вылечит.

— Мне нельзя, — я попытался вжаться в ободранное сиденье. — Я на работе. У меня созвон через двадцать минут.

Драган посмотрел на меня в зеркальце пудреницы с искренним, неприкрытым состраданием.

— Какая работа, брат? Посмотри вокруг. Люди стоят. Трамвай стоит. Дунай течет. Куда ты спешишь? В гробу работы нет. Там только черви и тишина. Пей.

Я выпил. Айва обожгла горло, упала в желудок тяжелым горячим комом и мгновенно стерла из моей головы половину Скрам-гайдлайнов Эдуарда. Пробка сразу показалась не такой уж и страшной. Кариатиды на старых домах вдоль улицы Караджорджева замигали мне своими каменными глазами, словно одобряя архитектурное решение Драгана.

До Дорчола мы добирались полтора часа. На Дорчоле Драган высадил меня возле старого кирпичного здания, взял сорок евро, поцеловал меня в обе щеки, пахнув табаком и айвой, и уехал обратно в свою византийскую бесконечность, оставив меня один на один с сербским рынком недвижимости.

С арендой квартиры тоже все пошло не по регламенту. В Москве ты нажимаешь две кнопки в приложении, и через час у тебя есть чистая студия с белыми стенами, запахом клининга и бесконтактным заселением. В Белграде тебя встречает Небойша.

Небойша был хозяином моих временных апартаментов на улице Страхинича Бана. Рост — два метра десять сантиметров. В сербских роддомах, судя по всему, младенцев сразу выдают длиной от метра. На Небойше были тренировочные штаны с вытянутыми коленями и шлепанцы на босу ногу, несмотря на прохладный ветер с Савы.

— О, Антон! Руски брат! Улази, улази! — он затащил меня в коридор, где пахло терпкой геранью и старыми книгами. — Квартира — бомба. Все есть. Интернет — самолет. Телевизор — сто каналов. Гляди.

Он включил телевизор. На экране три пожилых серба с суровыми лицами обсуждали урожай малины в Шумадии.

— Небойша, — я поставил чемодан на скрипучий паркет. — Мне интернет нужен. Плотный. Чтобы ВПН держал и Слак не лагал. У меня логистический шлюз падает.

Небойша уверенно подошел к углу, где на старой деревянной тумбочке лежал роутер, похожий на раненого паука с оторванными лапками. Он трижды ударил по нему кулаком сверху. Замигал тусклый зеленый огонек.

— Вот! Теперь самолет. Триста мегабит. Ну, может, двести. Если дождь пойдет — будет пятьдесят. Но зачем тебе больше? Много интернета — голова болит. Пошли, я тебе покажу самое главное.

Самым главным оказался балкон. Небойша вывел меня туда с таким гордым видом, словно сдавал мне как минимум Версальский дворец. Балкон выходил во внутренний двор-колодец, где на веревках сушились огромные семейные трусы, а внизу, за деревянным столом, четверо мужчин резались в домино под сенью старой виноградной лозы.

— Смотри, — прошептал Небойша мне на ухо. — Это Жика, это Миче, это Владо. Если тебе нужна будет ракия — скажи Жике. Если нужен будет ремонт машины — скажи Миче. Если нужно будет просто поговорить за жизнь — Владо всегда трезвый до пяти вечера. Квартира — триста евро. Но для тебя, как для брата, триста пятьдесят. Потому что коммуналка выросла, сам понимаешь, инфляция, кризис, весь мир с ума сошел.

Я не стал спорить. У меня не было сил. Я отдал ему евро, получил огромный железный ключ, который подошел бы к воротам средневековой крепости, и сел на кровать. Кровать издала долгий, протяжный стон, напомнивший мне бухгалтерские вздохи Тамары Ивановны перед годовым отчетом. Кстати, о Тамаре Ивановне. Наша бухгалтерша перед моей поездкой долго искала Сербию на глобусе и в итоге резюмировала: «Это там, где все наши теперь? Ну, передай им, пусть отчеты по командировочным присылают вовремя. А то купят там своих макбуков, а чеки из столовых теряют». Чеки я послушно складывал в карман джинсов. Они уже тогда были похожи на комок использованной туалетной бумаги.

Мой отель — вернее, эта импровизированная цитадель Небойши — располагался в самом сердце Дорчола. Это такой район, где плотность айтишников на квадратный метр превышает все мыслимые санитарные нормы. Если вы уроните здесь на асфальт чашку эспрессо, то она обязательно брызнет на кроссовки какого-нибудь синьор-помидор-разработчика из Яндекса или Тинькоффа.

Я вышел на улицу, чтобы найти наконец офис этой проклятой «Синергии», и мгновенно попал в пивной филиал Хабрахабра.

Все кофейни были оккупированы. Буквально. На каждом деревянном столике, рядом с каждой обшарпанной стеной сидели люди с характерным, слегка безумным выражением лица. У всех — Макбуки. У всех — открытый терминал или Фигма. Но самое забавное было не это. Вместо модной хипстерской матчи на кокосовом молоке, к которой так привыкли эти господа в своих коворкингах на «Флаконе», перед ними стояли тяжелые стеклянные стопки. С ракией. Или полулитровые кружки местного пива «Елен». Время было — одиннадцать часов утра. Вторник.

Люди автоматизировали быт. Два парня за соседним столиком, судя по говору — чистокровные бауманцы из какого-нибудь крипто-стартапа, громко, на всю улицу, обсуждали архитектуру бота. Бот должен был автоматически заказывать плескавицу в местной роштильнице, когда уровень сахара в крови разработчика падал ниже критической отметки.

— Понимаешь, — горячился один, с бородой до середины груди и в футболке с логотипом Kubernetes. — Если мы прикрутим туда нейронку, она будет анализировать степень прожарки котлеты по фотографии из приложения. А то эти сербы вечно недожаривают, у них свое видение тайм-менеджмента.

Второй парень лениво отхлебнул пива.

— Нейронка упадет, — меланхолично заметил он. — Тут интернет в кафе работает так, будто его вручную крутит один маленький, уставший ослик в горах. Забудь. Проще нанять серба, чтобы он ходил и орал на повара.

Я прошел мимо них, чувствуя, как внутри просыпается привычный, здоровый цинизм. Этот город ломал людей. Он перемалывал их амбиции, их дедлайны, их привычку к безупречному московскому сервису, где самокат с продуктами прилетает к твоей двери за десять минут. Здесь самокат не прилетит. Здесь курьер, скорее всего, сядет по дороге попить кофе с твоим бургером. Потому что — полако. Никуда не спеши. Все там будем.

Офис «Синергия-Софт» обнаружился в полуподвальном помещении старого жилого дома. Никаких вывесок. Никакого стекла и бетона, как в Дубае у Вадима. Просто деревянная дверь, за которой скрывался полумрак, густой сигаретный дым и мерный стук клавиш.

За столом в глубине комнаты сидел человек. Это был Милош. Наш главный контактное лицо, сербский проджект-менеджер, который по всем документам числился как «эффективный фасилитатор процессов». Выглядел «фасилитатор» монументально. Лет сорок пять, рост под два метра, косая сажень в плечах и лицо человека, который в своей жизни видел вещи гораздо страшнее, чем упавший сервер или недовольный Иван Васильевич. На нем была растянутая футболка с надписью «Partizan» и тапочки на босу ногу.

— О, Антон! — взревел Милош, поднимаясь мне навстречу. Комната затряслась. — Брат! Приехал! Како си? Как долетел?

Он сжал мою руку так, что у меня внутри что-то хрустнуло. Возможно, это были остатки веры в человечество.

— Привет, Милош, — я постарался вернуть пальцам чувствительность. — Долетел нормально. Слушай, а почему вы в Слаке не отвечаете? У нас спринт горит. Эдуард рвет и мечет. Иван Васильевич грозится расторгнуть контракт.

Милош посмотрел на меня с глубокой, почти отеческой грустью. Как на ребенка, который до сих пор верит в Деда Мороза или в то, что код можно написать без багов с первого раза.

— Антон, — он положил свою огромную ладонь мне на плечо. — Какая Jira? Какой Слак? Посмотри, какая погода на улице. Солнце светит. Надо жить, понимаешь? Полако. Присядь. Хочешь кофе? Или лучше ракию? У меня тут дядя из селения прислал домашнюю, дуня. Из айвы. Чистое золото.

— Милош, сейчас двенадцать дня, — напомнил я, хотя запах айвы из открытой бутылки на его столе был чертовски убедительным. — Мне нужно посмотреть ваш репозиторий. Почему интеграция с таможенными терминалами выдает пятисотую ошибку?

Милош вздохнул. Тяжело, со свистом. Так вздыхают люди, которым напоминают о необходимости платить налоги или лечить зубы.

— Ошибка... — протянул он, садясь обратно в свое скрипучее кресло. — Это не ошибка, Антон. Это специфика балканской логистики. Понимаешь, наш программист, Никола, он сейчас не может работать. У него... как это по-русски... слава. Крсна слава. Праздник святого Николая. Вся семья съехалась. Три дня будут пить, есть сарму, печь поросенка. Какая таможня, брат? Если Никола сейчас откроет ноутбук, его дед проклянет.

Я сел на соседний стул. Стул был жестким. На стене над головой Милоша висел старый календарь с портретом Николы Теслы и шарф футбольного клуба.

— Три дня? — спросил я. — А кто вместо него?

— Вместо него — никто, — Милош пожал плечами с абсолютным, кристально чистым пофигизмом. — Никола у нас один знает, как работает этот модуль. Он его написал три года назад, когда еще в Нови-Саде жил. Больше туда никто не лезет. Там код... как бы это сказать... творческий. Как музыка.

— Творческий код для логистики? — я почувствовал, как у меня начинает дергаться левый глаз. Примерно так же, как у Эдуарда, когда он видит неотформатированный текст в коммитах. — Милош, у нас фуры стоят на границе с Венгрией. Они везут скоропортящиеся продукты. Там сыр. Он превратится в биологическое оружие, если мы не поднимем систему к завтрашнечному дню.

Милош лениво потянулся к пачке сигарет. Щелкнула зажигалка. Клубы сизого дыма поплыли к потолку, затягивая портрет Теслы романтическим туманом.

— Сыр... — меланхолично повторил Милош. — Сыр подождет. Венгерские таможенники тоже люди. У них сегодня футбол. Сербия играет с Венгрией. Они сейчас все в кафане сидят, пиво пьют. Никто твои фуры даже досматривать не будет до четверга. Так что расслабься, Антон. Пошли лучше поедим. Тут за углом делают такую плескавицу — пальцы откусишь. Триста грамм чистого мяса. С каймаком.

Я посмотрел на экран своего телефона. Там вовсю мигал рабочий чат. Эдуард присылал мне тридцать три знака вопроса подряд. За ними следовало сообщение от Вики из HR: «Антон, привет! Мы тут проводим пульс-опрос о ментальном здоровье сотрудников в командировках. Оцени свой уровень стресса от 1 до 10».

Я выключил экран.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Пошли твою плескавицу есть. Но если нас уволят, Милош, я приеду жить к твоему дяде в селение. Буду есть твою сарму и пить дуню до конца своих дней.

Милош расплылся в широченной улыбке.

— Вот! Это правильный подход. Настоящий сербский программист. Пошли.

Кафана — это такое место, которое в Москве назвали бы «гастропабом с аутентичной атмосферой», но здесь это была просто старая дыра с деревянными столами, покрытыми клетчатыми скатертями. Скатертями, которые помнили, кажется, еще визит Иосипа Броз Тито. Внутри было не протолкнуться. Шум стоял такой, будто мы попали на стадион во время дерби. И, разумеется, половина посетителей были нашими. Родными. Из ИТ-индустрии.

Мы сели в углу. Официант — старик с усами, похожий на отставного генерала жандармерии — подошел к нам примерно через двадцать минут. Никуда не спеша. Полако. Он посмотрел на нас с легким презрением, записал заказ на клочке газеты и удалился с грацией раненого мамонта.

— Опа! Кого я вижу! — раздался сзади знакомый, слишком громкий и абсолютно неуместный здесь голос.

Я обернулся. Из-за соседнего стола, где уже высилась гора пустых пивных бутылок, поднимался Игорь.

Тот самый Игорь. Наш корпоративный кочевник. В восьмой главе я оставил его в Неаполе, где он терся около местной мафии. В десятой главе он возник в Дубае, сверкая золотой цепью и пытаясь продать местным шейхам «Хабиби-Коин». Теперь Игорь сидел в белградской кафане. На нем были те же льняные брюки, но уже изрядно помятые и украшенные благородным пятном от соуса урнебес. Солнцезащитные очки висели на вырезе футболки.

— Игорек? — я даже не удивился. В этой вселенной Игорь работал как постоянная Планка — присутствовал везде и ни на что конкретно не влиял. — Ты как тут оказался? Тебя же из Дубая на «Ламборгини» увозили?

Игорь подошел к нашему столу, бесцеремонно отодвинул Милоша и сел на край лавки.

— Дубай — это попса, Антоха, — пренебрежительно махнул рукой Игорь. — Сплошной пластик и кондиционеры. Там души нет. И налоги... Ну, то есть налогов там нет, но жизнь дорогая, как полет на Луну. А здесь — кайф. Здесь релокация со смыслом. Мы тут с пацанами открыли стартап. «Полако-Тек». Автоматизируем балканский пофигизм.

Милош, услышав знакомое слово, одобрительно закивал головой.

— О, «Полако-Тек»? — заинтересовался серб. — Хорошее дело. И что делаете?

— Приложение, — гордо заявил Игорь, подвигая к себе мою стопку с ракией, которую официант наконец-то соизволил принести. — Короче, суть какая. Приложение для менеджмента задач, но наоборот. Называется «Завтра». Ты вбиваешь туда таску, например: «Написать модуль интеграции». А приложение тебе через час присылает пуш-уведомление: «Брат, зачем сегодня? Давай завтра. Погода хорошая, иди попей пива». И таска автоматически переносится на следующий спринт. Инвесторы из Сан-Франциско в очереди стоят! Это же новое слово в выгорании! Профилактика ментального здоровья!

Я посмотрел на Игоря. Потом на Милоша. Потом на стопку ракии, которая исчезла в недрах игоревского организма.

— Игорь, — тихо сказал я. — То, что ты описываешь, это не стартап. Это просто образ жизни Милоша и его программиста Николы. Они делают это бесплатно. Без всяких приложений.

— Вот именно! — подхватил Игорь, сверкая глазами. — Монетизация хаоса, Антоха! Мы продаем сербский менталитет уставшим зумерам из Калифорнии под видом эксклюзивной практики майндфулнесса. Ладно, хрен с ним, с бизнесом. Ты-то сам как? Все на Ивана Васильевича горбатишься?

— Горбачусь, — согласился я. — Вот, приехал сервера поднимать. Которые твой «Полако-Тек», кажется, и уронил.

Официант принес плескавицу. Она была огромной. Она занимала все пространство стола и пахла так, что на секунду мне показалось, будто все проблемы ИТ-индустрии, Эдуард, Jira и даже сам Иван Васильевич — это лишь легкий морок, навеянный недостатком холестерина в организме.

Мы начали есть. Диалог заглох. В Сербии вообще не принято говорить, когда на столе лежит горячее мясо. Это считается неуважением к свинине.

Через час, когда плескавица была побеждена, а Игорь ушел к своему столику — «нетворкать с пацанами из Белтелекова» — мой телефон снова затрещал. На этот раз звонил сам генеральный. Видеосвязь в кафане ловила плохо, лицо Ивана Васильевича на экране распадалось на крупные, агрессивные пиксели, но его ор пробивал любые помехи.

— Антон! — гремел телефон на всю кафану. Несколько сербов за соседним столиком испуганно обернулись. — Ты где там? Почему Эдуард мне докладывает, что репозиторий пустой? Где код, Антоша? Где наши фуры?

Я вздохнул, отодвинул тарелку с остатками лука и каймака и поднес телефон ближе к лицу.

— Иван Васильевич, — максимально спокойно сказал я. — Мы ведем переговоры. Ситуация сложная. У ведущего разработчика подрядчика — крсна слава.

— Какая еще слава?! — пиксельный Иван Васильевич на экране багровел. — КПСС? Какая слава, Антоша, у нас контракт горит! Сыры тухнут! Тамара Ивановна уже валидол пьет, она эти счета три дня сводила! Кто там у них главный? Дай мне его!

Я повернул версию телефона на Милоша. Милош в этот момент лениво ковырял в зубах зубочисткой и допивал свое пиво. Увидев в экране сердитое лицо в сером пиджаке, Милош ничуть не смутился. Он улыбнулся своей широкой балканской улыбкой и помахал рукой.

— Живели, директор! — громко сказал Милош. — Не нервничай, брат. Все будет хорошо. Полако. Завтра сделаем. Или послезавтра. Главное — здоровье, понимаешь? Деньги — это бумага. Сегодня есть, завтра нет. А душа — она одна.

На том конце провода повисла тишина. Монументальная. Плотная. Такая тишина обычно бывает в офисе на Бауманской, когда Тамара Ивановна случайно удаляет годовую ведомость, или, когда Леха — бывший тимлид, объявил, что уходит в Гоа ловить дзен. Иван Васильевич смотрел на Милоша через экран телефона так, словно увидел инопланетянина. Человека из другого измерения, где не действуют приказы министерства транспорта и трудовой кодекс РФ.

— Ты... — медленно произнес Иван Васильевич. Голос его упал до опасного, шипящего шепота. — Ты кто такой?

— Я Милош, — весело ответил фасилитатор. — Проджект-менеджер. Приезжай к нам в Белград, директор. Посидим, ракию попьем, поросенка покушаем. У тебя лицо серое, тебе отдыхать надо. В гробу карманов нет, директор. Все с собой не унесешь.

Я зажмурился. Мне показалось, что сейчас из телефона вылетит молния и подпалит скатерть. Эдуард на месте Ивана Васильевича уже заработал бы инфаркт миокарда. Но наш генеральный директор был человеком старой закалки. Он прошел девяностые, приватизацию, налоговые проверки нулевых и три кризиса. Его трудно было сломать менталитетом.

Иван Васильевич долго молчал. Пиксели на его лице шевелились, отражая сложнейший мыслительный процесс. Он смотрел на расслабленного великана Милоша, на полупустую бутылку дуни, на обшарпанные стены кафаны. И вдруг... его плечи опустились. Серый пиджак как-то обмяк.

— Поросенка, говоришь? — тихо спросил Иван Васильевич.

— С хрустящей корочкой, брат, — подтвердил Милош. — Дядя на вертеле крутит. Семь часов. Мясо само от костей отваливается.

Генеральный директор тяжело, по-стариковски вздохнул. На заднем плане послышался шорох — видимо, Тамара Ивановна уронила пачку бланков от удивления.

— Так, Антоша, — сказал Иван Васильевич, обращаясь уже ко мне. — Код пусть пишут. Когда этот их Никола... отпразднует. Фуры... хрен с ними, пусть стоят. Переоформим документы через Стамбул, Влад там подшаманит с таможней. А ты... ты мне пришли локацию этой вашей... кафаны. Я в следующую пятницу прилечу. Посмотрю на этого вашего поросенка. А то Эдуард меня своими графиками совсем заездил. Тьфу на него. Полако, говорите? Ну-ну.

Связь прервалась.

Мы сидели в кафане до самого вечера. За окном Белград медленно погружался в сумерки. Зажглись неоновые вывески. Программисты за соседними столиками плавно переходили с ракии на темное пиво, но ноутбуки не закрывали. Они продолжали кодить посреди этого шума, дыма и балканского пофигизма, создавая самый странный, самый нелогичный симбиоз в истории ИТ-индустрии.

Никола, к слову, так и не пришел. Но в девять вечера он прислал коммит в репозиторий. Прямо с семейного застолья. Код был написан капслоком, содержал тридцать комментариев на сербском языке, состоящих в основном из междометий, но — о чудо! — интеграция заработала. Пятисотая ошибка исчезла, сменившись зеленым статусом «200 OK». Система приняла балканские фуры с сыром.

— Видишь? — Милош похлопал меня по плечу, чуть не выбив из меня дух. — А ты переживал. Все будет хорошо, Антон. Всегда все хорошо. Если не торопиться.

Я шел к своей новой квартире на Страхинича Бана по ночному Дорчолу, чувствуя приятную тяжесть от тристаграммовой плескавицы. Воздух был теплым, пахло липой, дешевым табаком и жареным на углях мясом. Навстречу мне шли люди с макбуками под мышкой, громко смеясь и обсуждая новые фичи для автоматизации заказа еды. Во дворе Жика, Миче и Владо все еще сидели под виноградом. Жика молча протянул мне пластиковую бутылку без этикетки. Я взял. Полако, Антон. Полако.

Я вытащил телефон и написал Эдуарду в Слак: «Спринт закрыт. Интеграция работает. Иван Васильевич прилетает в пятницу есть поросенка. Полако, Эдик. Полако».

Ответа не последовало. Наверное, Эдуард в этот момент судорожно искал в Википедии значение этого слова, пытаясь уложить его в свой идеальный график Ганта. Но мир, к его глубокому сожалению, не состоял из графиков. Он состоял из ракии, хозяев квартир ростом с Оптимуса Прайма, хрустящей свиной корочки и бесконечного, великого славянского «завтра».

Глава 12. Буэнос-Айрес. Аргентина

География — штука беспощадная, но еще беспощаднее наше искреннее, глубоко укоренившееся убеждение, будто на противоположном полушарии планеты законы физики и человеческой глупости действуют как-то иначе. На Бауманской, в нашем непотопляемом кирпичном ковчеге, Иван Васильевич всегда мерил расстояние до проблем исключительно в часах полета и степени своей личной отчетности перед налоговой. Если проблема находилась дальше Стамбула, она автоматически переходила в категорию «где-то там, черт с ней». Но когда логистический узел, связывающий наши южноамериканские поставки вина и говядины, внезапно свернулся в трубочку и перестал подавать признаки жизни, Иван Васильевич вспомнил про существование глобуса. И, разумеется, про меня.

— Антоша, — сказал он, лениво выковыривая из зубов остатки обеденного люля-кебаба прямо кончиком дорогой перьевой ручки. — Надо слетать. Там у нас... как его... Буэнос-Айрес. Наш таможенный шлюз сошел с ума, выдает какую-то латинскую чепуху вместо номеров контейнеров. Разберись. Там тепло, стейки, бабы ногами машут — танго, понимаешь. Проветришься.

Эдуард при этих словах выронил свой любимый маркер для белых досок. Тот покатился по паркету, оставляя жирный черный след, похожий на кривую падения наших акций в третьем квартале. Наш свежеиспеченный тимлид, чье лицо от постоянного созерцания Jira приобрело оттенок подсохшего творога, судорожно задвигал челюстью.

— Иван Васильевич, — пискнул он, поправляя очки с такой силой, словно пытался вдавить их внутрь черепной коробки. — У Антона разница во времени будет шесть часов. Шесть! Как мы будем проводить утренний синк? Как контролировать тайм-трекер? По регламенту...

— Эдик, — Иван Васильевич посмотрел на него с тяжелым, библейским вздохом, от которого сигаретный пепел с его лацкана плавно перекочевал на эдуардовский кардиган. — Засунь свой регламент в шредер. Тамара Ивановна уже купила билет. Эконом-класс, с тремя пересадками через Эфиопию. Если Антоша не долетит, я тебя туда отправлю. Пешком. Через Магадан.

Я не стал спорить. Возражать Ивану Васильевичу, когда он находится в состоянии административного ража — это все равно что пытаться объяснить несущемуся под гору локомотиву прелести соблюдения скоростного режима. Я просто забрал паспорт и поехал собирать вещи. В конце концов, после всех моих поездок меня было трудно было испугать даже перспективой провести тридцать часов в металлической трубе на высоте десяти тысяч метров.

Тридцать часов в воздухе не проходят бесследно для человеческого разума. Они его плавят. Превращают в однородную, серую массу, пахнущую дешевым самолетным омлетом и застоявшимся пластиком. Когда я наконец выполз из здания аэропорта Эсейса, солнце Буэнос-Айреса ударило меня по голове с грацией хорошо пропеченного кирпича.

Здесь все было наоборот. Календарь утверждал одно, а мое тело — совершенно другое. Мой внутренний хронометр, намертво прошитый под бауманский часовой пояс, настойчиво требовал, чтобы я немедленно лег на асфальт и заснул глубоким, мертвенным сном алкоголика после годового отчета. Но вокруг бурлил город. Яркий, обшарпанный, монументальный и одновременно какой-то... недостроенный. Словно Париж решили реконструировать силами цыганского табора, но на полдороге кончился цемент, и рабочие просто ушли пить пиво.

Такси везло меня по проспекту Девятого июля — самой широкой улице в мире, как гордо сообщил мне водитель, чьи усы напоминали два жирных черных червяка, заснувших под носом. Он ехал со скоростью истребителя, полностью игнорируя существование дорожной разметки.

— Инфляция, сеньор, — кричал он мне через плечо, бешено жестикулируя свободной рукой, пока вторая лениво лежала на руле. — Все летит к чертям! Вчера доллар стоил тысячу песо, сегодня тысячу двести, завтра... кто знает? Может, две тысячи. Надо ехать быстро, пока бензин не подорожал прямо в баке!

Я смотрел в окно на огромный Обелиск, торчащий посреди площади как гигантский бетонный палец, указывающий богу на масштабы местного экономического абсурда. Город выглядел величественно, но это было величие старой, когда-то богатой графини, которая теперь вынуждена продавать фамильное серебро, чтобы купить себе сигарет и дешевого вина. На стенах роскошных зданий в стиле боз-ар красовались яростные граффити, а под вековыми платанами на матрасах лениво располагались местные бездомные. Они выглядели на удивление гармонично. Как неотъемлемая часть архитектурного ансамбля.

Мне нужно было добраться до Палермо Чико — района, где, по заверению Вики из HR, «концентрировалась вся креативная и технологическая элита экспатов». Ну, то есть наши. Те, кто уехал так далеко, что дальше был только Тихий океан и антарктические пингвины.

Квартиру для меня снимал наш местный подрядчик, точнее — Глеб. Глеб когда-то работал в «Пром Проджекте» ведущим системным архитектором, но года два назад у него, видимо, окончательно закоротило какие-то важные предохранители в медуллярном слое. Он уволился в один день, написал в общем чате лаконичное «Удачи, рыбы» и растворился в пространстве. Нашелся он здесь. Иван Васильевич, узнав, что Глеб осел в Аргентине, не придумал ничего лучше, как нанять его обратно на аутсорс — разгребать завалы южноамериканской логистики.

Глеб встретил меня у подъезда старого дома с коваными балконами. Я не видел его года два, и за это время он претерпел весьма специфическую эволюцию. Глеб выглядел как человек, которого долго и тщательно сушили на солнце, а потом забыли полить. Он был худой, землисто-серый, с огромными черными кругами под глазами. Глаза его блестели тем самым нездоровым, лихорадочным блеском, какой бывает у игроков в рулетку или у программистов, пытающихся сдать проект без документации за пять минут до дедлайна.

Вместо приветствия Глеб протянул мне руку, в которой был зажат огромный, до краев набитый рюкзак из плотной брезентовой ткани. Рюкзак был тяжелым. По ощущениям — килограмм пятнадцать.

— Держи, — хрипло сказал Глеб. Его голос трещал, как высоковольтная линия под дождем. — Это твои суточные. Тамара Ивановна перевела на мой счет, я снял. Тут три миллиона песо.

Я чуть не уронил рюкзак на обшарпанную плитку вестибюля.

— Сколько? — я уставился на него через пелену своего джетлага. — Зачем мне рюкзак денег, Глеб? Мы в каком веке живем? Где карты? Где крипта?

Глеб посмотрел на меня с такой глубокой, искренней жалостью, словно я только что попросил его запустить Windows 95 на квантовом компьютере. Он поправил лямку своего собственного рюкзака — точно такого же, только синего — и двинулся к лифту. Лифт внутри здания напоминал железную клетку для опасных хищников, которая двигалась вверх со скрежетом раненого динозавра.

— Карты — это для самоубийц, Антоха, — монотонно заговорил Глеб, пока мы медленно ползли на четвертый этаж. — Официальный курс банка — грабеж. Если ты расплатишься картой, ты потеряешь половину. Половину, понимаешь? Здесь все живут по курсу «блю». Синий доллар. Черный рынок, который официальнее, чем само правительство. Мы меняем наличные баксы в «куэвас» — пещерах. Ну, обменники такие подпольные, замаскированные под магазины хрусталя или ювелирные лавки. Приносишь сотку зеленых — уносишь кирпич из макулатуры. Вот этот рюкзак — это на неделю. На стейки и мате хватит. Если решишь купить что-то крупное, например, микроволновку, придется нанимать инкассаторскую машину. Или обычную садовую тачку, чтобы купюры везти.

Мы вышли из лифта. Квартира Глеба оказалась огромной, с высокими потолками, лепниной и огромными окнами в пол, за которыми шумел Палермо Чико. Но внутри царил хаос, который мог бы довести Эдуарда до клинической комы. По всему полу ровными рядами, словно строительные блоки, стояли аккуратно перевязанные резинками пачки денег. Они выстроились вдоль стен, образуя причудливые бумажные плинтусы. На кухонном столе, прямо рядом с грязной чашкой из-под кофе, лежала огромная, профессиональная машинка для счета купюр. Она тускло поблескивала своим пластиковым брюхом.

— Глеб, — я поставил свой чемодан и рюкзак с миллионами на пол. — А почему у тебя шторы задернуты? День же на улице. Солнце.

Глеб обернулся. Его лицо в полумраке выглядело совсем жутко. Он медленно снял часы и положил их на счетную машинку.

— День? — переспросил он. — У кого день? У Винокурова на Бауманской день. У Вики из HR день. Они сейчас там, суки, сидят в своем зуме, кофе пьют и проводят «пульс-опрос о вовлеченности персонала». А у меня... у меня сейчас три часа ночи по моему личному времени. Или четыре. Я не знаю, Антоха. Я уже полгода не знаю, какой сейчас час.

Вот тут-то я и понял, во что превратилась жизнь Глеба на этом прекрасном, далеком конце света. Это был не ИТ-рай. Это была добровольная, высокооплачиваемая некрофилия.

Из-за шестичасовой разницы с Москвой Глеб полностью перешел на режим существования высшего вампирского порядка. Чтобы успевать на утренние летучки, которые Эдуард со свойственной ему садистской пунктуальностью назначал на девять утра по московскому времени, Глеб просыпался в три часа ночи по местному. Три. Часа. Ночи. Когда весь Буэнос-Айрес только-только допивал вторую бутылку Мальбека и собирался идти на дискотеку, Глеб открывал ноутбук, натягивал на себя мятую футболку и включал веб-камеру.

— Ты представляешь, — Глеб сел на стул, подтянув колени к подбородку. Он стал похож на гигантского, изможденного кузнечика. — Я включаюсь, а там Вика. Свежая такая, румяная, из своего Подмосковья. Зубы чистила, наверное. И она мне говорит: «Глеб, а почему у вас такое темное лицо? Нам в компании важен позитивный вайб. Давайте сделаем дыхательную практику перед началом спринта». А у меня за окном темнота, Антоха! Ночь! Собаки бродячие воют на луну, и наркоманы под окном дерутся за кусок пиццы. Какая, к черту, дыхательная практика? Я дышу только для того, чтобы не упасть мордой на клавиатуру!

Он резко встал, подошел к роутеру, нервно подергал провода.

— И ладно бы интернет работал. Здесь интернет — это отдельный вид латиноамериканского искусства. Он работает по принципу «маньяна». То есть — завтра. Или никогда. Ты ведешь важный созвон с Иваном Васильевичем, пытаешься объяснить ему, что сервер базы данных заблокирован из-за кривого апдейта, а у тебя пакеты начинают теряться с частотой пульса умирающего дрозда. Ты замираешь на экране с открытым ртом, а Иван Васильевич в этот момент орет, что уволит всех, включая Тамару Ивановну.

Я слушал его и чувствовал, как мой джетлайг начинает медленно, но верно закручивать мои собственные мозги в спираль. Голова раскалывалась. Мне казалось, что я нахожусь внутри какого-то затянувшегося сна, где все персонажи говорят на странной смеси технического английского, разговорного русского и испанских ругательств.

— Ладно, — сказал я, пытаясь удержать равновесие. — Давай к делу. Что со шлюзом таможни? Почему контейнеры теряются?

Глеб дико расхохотался. Это был сухой, лающий звук, от которого резиновые пачки песо на полу, кажется, слегка вздрогнули.

— Шлюз? — Глеб подошел к окну, приоткрыл штору на пару сантиметров и заглянул в узкую щель, словно проверял, не окружили ли дом агенты налоговой службы. — Со шлюзом все отлично, Антон. Он работает. Он работает так, как и должен работать в Аргентине. Локальный провайдер, контора «Телеком Латина», просто забыла продлить лицензию на SSL-сертификат. Знаешь почему? Потому что у них был национальный праздник. День памяти генерала Сан-Мартина. Четыре дня выходных. Весь офис ушел есть асадо — жареное мясо на углях. Я звоню их главному инженеру, его зовут Хуан, а он мне в трубку чавкает и говорит: «Амиго, какой сертификат? Мясо остывает! Приходи в кафану, поедим, выпьем, а в понедельник все сделаем. Маньяна, амиго, маньяна».

Глеб закрыл штору и повернулся ко мне.

— В понедельник, Антон! А у нас фуры... то есть корабли, баржи с говядиной стоят в порту Ла-Плата. Они там стоят, мясо размораживается, Иван Васильевич на Бауманской рвет на себе остатки волос, а Хуан жарит ребрышки на костре и кладет на наши дедлайны свой огромный, латиноамериканский артефакт.

Мы пошли в банк. Ну, точнее, не в банк, а в ту самую «пещеру», потому что мои три миллиона песо в рюкзаке нужно было как-то легализовать, вернее — обменять часть на более мелкие купюры, чтобы можно было банально купить пожрать, не вызывая у продавцов в супермаркете приступов паники.

Улица Флорида встретила нас невероятным, оглушительным шумом. Это пешеходная зона в центре города, которая напоминала помесь московского Арбата начала девяностых и восточного базара. Каждые два метра стояли мужчины и женщины с суровыми, непроницаемыми лицами и монотонно, как заведенные роботы, повторяли одно и то же слово:

— Камбио... Камбио... Долар... Камбио...

Это были «арболитос» — «деревца». Их так называют, потому что они стоят на месте и шумят листьями. То есть деньгами. Глеб уверенно шел сквозь эту толпу, даже не глядя на них. Он явно знал места. Мы свернули в какой-то обшарпанный торговый пассаж, где пахло дешевым парфюмом, застарелым потом и кожей. В глубине пассажа находился крошечный магазинчик, на витрине которого сиротливо стояли три пыльные хрустальные вазы образца тысяча девятьсот восьмидесятого года.

За прилавком сидел тучный, абсолютно лысый аргентинец с сигарой в зубах. Он был похож на классического босса мафии из старых фильмов, которому не хватило бюджета на приличный костюм. На нем была растянутая майка-алкоголичка, сквозь которую просвечивали густые седые волосы на груди.

— О, Глеб, — лениво произнес он, не вынимая сигары изо рта. — Опять бумага?

— Опять, Алехандро, — Глеб сбросил рюкзак с плеч и бахнул его на стеклянный прилавок. Вазы жалобно зазвенели. — Нужно разменять крупняк. И проверить курс. Что там сегодня?

Алехандро вздохнул, достал из-под прилавка огромный калькулятор с засаленными кнопками и быстро настучал несколько цифр.

— Тысяча двести пятьдесят за доллар, — сказал он, глядя на нас сквозь дым. — Но если принес сотенные купюры нового образца — синие, с полоской. Старые зеленые, с маленьким Франклином, не возьму. Или возьму, но по тысяче сто. Они некрасивые. Их никто не любит.

Я стоял сзади, прижимая к себе свой рюкзак, и чувствовал, как мой московский рационализм окончательно покидает чат. Директор крупной логистической компании на Бауманской сейчас, наверное, проводил совещание о внедрении искусственного интеллекта для оптимизации маршрутов. А я в этот момент стоял в подвале Буэнос-Айреса и слушал, как толстый латиноамериканец отказывается принимать американскую валюту, потому что портрет президента на ней кажется ему «недостаточно эстетичным».

Алехандро взял рюкзак Глеба, вывалил его содержимое на стол. Пачки денег образовали внушительную гору. Аргентинец легким, профессиональным движением фокусника засунул первую пачку в счетную машинку. Раздался характерный, пулеметный треск: трр-р-р-р-р-р. Машинка выплюнула пачку. Алехандро нахмурился.

— Глеб, амиго, — сказал он, качая головой. — Тут одной купюры не хватает в сотне. Девяносто девять.

Глеб даже не повел бровью. Он залез в карман джинсов, достал оттуда скомканную бумажку в две тысячи песо, разгладил ее ладонью и бросил на прилавок.

— На, подавись, Алехандро. Это за обслуживание.

Мы вышли из пассажа через двадцать минут. Мой рюкзак стал еще тяжелее, потому что мелкие купюры занимали в три раза больше объема. Я шел по улице, чувствуя себя инкассатором-неудачником, которого бросили собственные коллеги.

Вечером джетлайг окончательно доканал меня. В Москве было одиннадцать вечера, мое тело кричало, что пора умирать, а в Буэнос-Айресе было всего пять часов дня. Глеб потащил меня в кафану на углу — «надо выпить кофе, иначе не доживешь до созвона».

Кафана пахла старым деревом, жареными кофейными зернами и застарелым дымом. За маленькими мраморными столиками сидели пожилые аргентинцы в пиджаках. Они никуда не спешили. Они читали бумажные газеты! Настоящие, огромные бумажные газеты, которые шуршали, как сухие листья. Никаких макбуков. Никаких наушников-капелек. Никакого Slack.

Мы сели у окна. Пожилой официант в черном жилете и белом переднике принес нам две крошечные чашки кофе, который здесь называют «кафесито», и два стакана газированной воды. Кофе был горьким, густым и черным, как ночь в Буэнос-Айресе.

— Вот смотри на них, — прошептал Глеб, кивая на стариков за соседним столом. Они эмоционально обсуждали футбол, размахивая руками так, словно от исхода матча «Бока Хуниорс» зависела судьба мировой цивилизации. — Они так сидят каждый день. Тридцать лет подряд. У них инфляция триста процентов в год. У них правительства меняются чаще, чем я код обновляю. У них деньги превращаются в труху каждые пять лет. А они сидят, пьют свой кафесито за два доллара и спорят про Марадону. Ты понимаешь, Антоха, им вообще плевать на наши дедлайны. На наш «Пром Проджект». На Ивана Васильевича. Мир рушится, а у них — футбол и мате.

Я отхлебнул кофе. Он обожг горло, но в голову ударила странная, непривычная ясность.

В Тбилиси люди бежали от страха. В Лиссабоне — от скуки. В Дубае — за деньгами. А здесь... здесь люди научились жить внутри катастрофы. Они сделали инфляцию частью своего ландшафта. Как горы или океан. Ты не можешь победить инфляцию, так зачем из-за нее переживать? Ну, носишь ты деньги рюкзаками — ну и что? Зато мясо вкусное. Зато солнце светит. Зато вечером можно пойти и станцевать танго.

В этот момент мой телефон в кармане затрещал. На экране высветилась аватарка Эдуарда. Созвон. Три часа ночи по местному времени наступали неотвратимо, как налоговая проверка.

Я открыл ноутбук прямо на мраморном столе. Глеб сделал то же самое. Мы включили камеры.

Экран разбился на сетку. Там была Вика из HR — бледная, замученная московским дождем. Там был Эдуард — в своем неизменном кардигане, с лицом человека, который только что узнал, что его любимый график Ганта съела моль. И, разумеется, там был Иван Васильевич. Генеральный сидел в своем кабинете, на заднем плане Тамара Ивановна яростно стучала на калькуляторе, сверяя командировочные чеки.

— Так, орлы, — загремел голос Ивана Васильевича из динамика. Несколько стариков-аргентинцев за соседними столами недовольно обернулись. — Что со шлюзом? Почему контейнеры с мясом до сих пор стоят в порту? Мне звонили из министерства, Антоша! Мне сказали, что если мы не поднимем систему к утру, нашу лицензию аннулируют!

Эдуард тут же вставил свои пять копеек:

— Да, Антон, Глеб. По трекеру у вас за прошлые сутки зафиксировано всего два часа активности. Где коммиты? Почему задачи в статусе «In Progress» уже третий день? Это нарушение Скрам-гайдлайна...

Глеб посмотрел на экран. Лицо его в тусклом свете кафаны выглядело абсолютно серым. Он медленно, с наслаждением зевнул прямо в камеру, не прикрывая рот ладонью.

— Эдуард, — тихо сказал Глеб. Голос его был ровным, без единой эмоции. — Послушай меня внимательно. У провайдера «Телеком Латина» сейчас четыре дня выходных. День памяти генерала Сан-Мартина. Хуан жарит асадо. Он не будет продлевать SSL-сертификат до понедельника. Хоть ты тресни. Хоть ты свой кардиган наизнанку выверни.

— Как — не будет?! — Эдуард аж подпрыгнул на своем стуле на Бауманской. — Это же срыв SLA! Мы выставим им неустойку! Мы напишем жалобу...

— Кому ты напишешь, Эдик? — Глеб криво усмехнулся, доставая из рюкзака толстую, перевязанную резинкой пачку денег в десять тысяч песо. Он покрутил ее перед веб-камерой, словно фокусник колоду карт. — Вот видишь это? Это примерно пятьдесят долларов. Вчера это было шестьдесят. Завтра это будет сорок. Здесь правила не работают, Эдик. Твой Скрам-гайдлайн здесь имеет ценность вот этой пачки макулатуры. Им можно только костер развести, чтобы мясо пожарить.

На том конце провода повисла тяжелая, мертвая тишина. Иван Васильевич на экране медленно выпустил струю дыма прямо в камеру. Пиксели задрожали. Он долго смотрел на Глеба, потом на пачку денег в его руке, потом на меня.

— Глеб, — медленно произнес генеральный. — Ты что там, пьяный?

— Я не пьяный, Иван Васильевич, — вздохнул Глеб, закрывая ноутбук наполовину, так что в кадре остались только его подбородок и воротник футболки. — Я просто спать хочу. У меня три часа ночи. Я вам код шлюза переписал. В обход их сертификата. Прямым туннелем через сербские прокси Милоша. Контейнеры ушли пятнадцать минут назад. Проверяйте. А теперь я иду спать. Маньяна, директор. Маньяна.

Глеб нажал кнопку «End Meeting» и с грохотом захлопнул крышку макбука.

Я посмотрел на свой телефон. Логистическая панель «Пром Проджекта» горела зеленым. Статус шлюза: «Active». Контейнеры с аргентинской говядиной медленно, но верно двигались в сторону Атлантического океана. Система сработала. Не по регламенту, не по Скраму, через заднее крыльцо и сербские сервера — но сработала.

Мы вышли из кафаны. На улице Флорида зажглись старые, желтые фонари. Шум толпы стал тише, но из открытых окон старых домов доносилась странная, рваная музыка. Танго. Тягучие, надрывные звуки бандонеона резали теплый воздух Палермо, как острый нож режет сочный стейк.

На углу улицы, прямо на асфальте под фонарем, танцевала пара. Мужчина в поношенном костюме и женщина в туфлях на высоком каблуке. Они двигались с какой-то невероятной, яростной концентрацией. Они не улыбались. Лица у них были суровые, напряженные — точно такие же, как у Ивана Васильевича во время налоговой проверки. Но в каждом их движении, в каждом резком повороте и паузе было столько... жизни. Настоящей, концентрированной жизни, которой совершенно плевать на то, сколько стоит доллар и закроется ли спринт к концу недели.

Глеб остановился рядом со мной. Он засунул руки в карманы джинсов и долго смотрел на танцоров. Черные круги под его глазами в свете фонаря казались еще глубже.

— Знаешь, Антоха, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Я когда из Москвы уезжал, думал, что найду здесь свободу. Ну, типа, уеду на другой конец земли, где нет этой вечной бауманской суеты, где никто не будет стоять над душой с графиками. А оказался внутри самого жесткого графика в мире. Мое тело живет тут, а мозг — на Бауманской. Я как этот... квантовый компьютер. В двух состояниях одновременно. И ни в одном из них не счастлив.

Он замолчал, наблюдая, как партнер в танце резко развернул женщину спиной к себе, зафиксировав ее в воздухе на одну длинную, пронзительную секунду. Пауза. Самая важная часть в танго — это пауза. Когда музыка замирает, но напряжение остается.

— Но они... — Глеб кивнул на пару. — Они умеют эту паузу держать. Они живут в ней. Инфляция делит их деньги на ноль, а они держат паузу. Правительство объявляет дефолт — они держат паузу. Вот этому нам, айтишникам, надо у них поучиться, Антон. Мы же паникуем из-за каждого упавшего сервера. Мы из-за непрочитанного сообщения в Slack готовы жизнь свою под откос пустить. А надо просто... держать паузу. И танцевать. Даже если рюкзак за спиной набит обесценившейся бумагой.

Я ничего не ответил. У меня не было сил на метафизику. Мой джетлайг наконец-то отпустил меня, сменившись глубокой, тяжелой усталостью человека, который выполнил свой долг и теперь имеет полное, законное право раствориться в темноте южного полушария.

Мы пошли обратно к дому. Мой рюкзак с миллионами песо мерно бился о спину, издавая тихий, шуршащий звук. Звук аргентинской экономики. Звук конца света, который наступил уже давно, но об этом просто забыли предупредить Эдуарда и его Jira на Бауманской. И в этой латинской ночи, под звуки бандонеона и далекий лай бродячих собак, мне впервые за долгое время показалось, что мир устроен не так уж и плохо. По крайней мере, в нем все еще оставалось мясо, вино и люди, которые умеют не спешить. Маньяна, Антон. Маньяна.

Глава 13. Лимасол. Кипр

Знаете, отпуск — это довольно изощренная форма психологического насилия, которую человек причиняет сам себе за свои же собственные деньги. В особенности если этот человек — программист из «Пром Проджекта», чья нервная система последние несколько месяцев напоминала перекрученный жгут из оптоволокна. Нормальные люди, кажется, уезжают отдыхать, чтобы забыть о существовании серверов. Я же, покупая билет до Ларнаки, совершил классическую, фатальную ошибку. Я подумал, что если сменить серый кирпич Бауманской на средиземноморский известняк, то мир вокруг меня автоматически перестанет требовать ежедневных коммитов.

Не перестает. Физика вселенной так не работает. Она вообще редко работает на благо человека.

В самолете со мной летело тридцать одинаковых мужчин в серых худи. Они везли с собой жен, младенцев, складные коляски повышенной проходимости и тяжелый, осязаемый дух неотвратимого релиза. Мужчина слева от меня всю дорогу до Ларнаки пытался поймать бортовой вайфай, чтобы проверить, упал ли стейджинг. Лицо у него было такое... страдальческое. Как у святого Себастьяна. Только вместо стрел из него торчали непрочитанные уведомления из Slack. Его жена в этот момент пыталась впихнуть в рот годовалому ребенку пюре из кабачка, используя ложку как рычаг. Ребенок сопротивлялся с упорством заблокированного порта.

— Денис, — сказала она, не оборачиваясь. Голос у нее был сухой, выжженный тремя годами декрета на Кипре. — Если ты сейчас не уберешь телефон, я выброшу твой макбук в иллюминатор. Прямо над Анкарой.

Денис вздрогнул. Телефон исчез в кармане с быстротой ящерицы. На Кипр летел не отпуск. Туда летел филиал нашей Бауманской, только со вкусом соли и солнцезащитного крема SPF 50.

Вообще, Лимасол — это не совсем заграница. Это такое подмосковное Кратово, которое по какому-то недоразумению перенесли на раскаленную тектоническую плиту посреди Средиземного моря, обложили со всех сторон безвкусными высотками и заселили людьми, которые разучились ходить пешком. Здесь не живут. Здесь... базируются. Когда-то давно наша конкурирующая контора «Дедлайн Солюшнс» пыталась перевезти сюда весь свой юридический скелет. Они перевезли. Скелет оброс плотью, обзавелся собаками, тремя кредитами на подержанные «Ниссаны-Кашкай» и превратился в огромный, ленивый семейный чат, растянувшийся вдоль набережной Молоса.

Я приехал сюда в отпуск, да. Иван Васильевич лично подписывал мое заявление, оставив на бумаге жирный след от чебурека.

— Езжай, Антоша, — сказал он тогда, глядя на меня сквозь дым своей неизменной сигареты. — Ноут не бери. Слышишь? Если я увижу тебя в сети после шести вечера, я заставлю Тамару Ивановну пересчитать твои суточные по курсу центробанка Зимбабве. Нам выгоревшие сотрудники на балансе не нужны. От них пахнет плохо и толку ноль.

Эдуард, наш перфекционист-тимлид, при этих словах шефа тихо пискнул в углу. Он как раз чертил график дежурств на период моего отсутствия. На графике Эдуарда моя фамилия была обведена траурной рамкой. Ему казалось, что без меня шлюз на Бауманской не просто упадет — он совершит харакири.

Я честно оставил рабочий ноутбук в тумбочке под документами. С собой взял только старый личный планшет — книжки читать. Ну, знаете, Чехова там. Про интеллигенцию, которая страдает в провинции от скуки и отсутствия горячей воды.

Оказалось, интеллигенция теперь страдает по-другому. И в шлепанцах.

Мой отель располагался в районе Гермасойя. Это такое место, где вывески на русском языке встречаются чаще, чем здравый смысл. Апартаменты встретили меня запахом раскаленного бетона и хлорки от крошечного бассейна во дворе. Бассейн был размером с офисный стол Ивана Васильевича. В нем вяло плавал надувной круг в виде розового фламинго, у которого от жары перекосило шею. Шея выглядела депрессивно. Напоминала Леху после его памятного увольнения в четвертой главе.

Я вышел на балкон, чтобы вдохнуть морской воздух. Воздуха не было. Вместо него в лицо ударил плотный, осязаемый кисель из влажности и пыли, прилетевшей откуда-то из Сахары.

Соседний балкон находился на расстоянии вытянутой руки. Там сидел мужчина. Лет тридцать пять. Шорты, бледный айтишный живот, свисающий над ремнем, и наушники с микрофоном-капелькой. Перед ним на пластиковом столе стоял ноутбук, на котором горела синяя сетка созвона в Zoom.

— Коллеги, — говорил мужчина в пространство, лениво ковыряя пальцем в ухе. — Я не вижу рисков по первому стриму. Да, база лежит. Но она лежит стабильно. Она уже три дня лежит. Мы к этому адаптировались.

Из глубины его квартиры раздался пронзительный, ультразвуковой визг.

— Дима! — закричал женский голос, перекрывая шум кондиционера. — Дима, твой сын опять засунул улитку в розетку! И где крем от загара? Тот, который с динозавром! Мы уходим через пять минут, Дима!

Дима даже не поморщился. У него явно был выработан встроенный брандмауэр на семейные раздражители. Он аккуратно нажал кнопку «Mute» на микрофоне, повернул голову внутрь комнаты и гаркнул:

— Света, крем в багажнике! Под запаской! Улитку вытащи пассатижами, только автомат сначала выключи в коридоре!

После этого он вернул микрофон на место, улыбнулся экрану и продолжил:

— Извините, коллеги. Небольшие накладки на инфраструктуре. Так вот, по поводу масштабирования...

Я ушел с балкона. Отпуск начинался как-то чересчур аутентично.

Ближе к вечеру, когда жара слегка ослабила свою мертвую хватку, я отправился на поиски еды. Пешком. Это было второй стратегической ошибкой. В Лимасоле пешеход — это существо низшего порядка. Тротуары здесь спроектированы людьми, которые искренне ненавидят человечество. Они внезапно обрываются посреди улицы, упираясь в глухую кирпичную стену или в припаркованный «БМВ» лохматого года выпуска. Каждые сто метров мне приходилось выходить на проезжую часть, рискуя быть сбитым доставщиком еды на скутере. Доставщики летали со скоростью шмелей-переростков, с лицами людей, которые везут последнее противоядие и уже немного опаздывают.

Я дотащился до небольшой таверны на набережной. Место выглядело неказисто: пластиковые стулья, скатерти из плотной бумаги, придавленные камнями, чтобы не унесло ветром, и пожилой киприот за стойкой. Он выглядел как каменистый холм, который одели в фартук. Зовут его, кажется, Костас. Или Ставрос. Они тут все либо Костасы, либо Ставросы, третьего не дано.

Я сел за стол. Подошел официант — молодой парень с характерным выгоревшим каре и татуировкой в виде фрактала на предплечье. Из наших.

— Добрый вечер, — сказал он на чистом русском, даже не пытаясь симулировать знание греческого. — Меню на куар-коде. Но сразу скажу: мусаки нет, повар ушел на пляж. Есть мезе. Но мезе мы делаем долго. Примерно... ну, как пойдет. Часа полтора. Никуда же не спешите?

— Не спешу, — ответил я, чувствуя, как будапештское «лассан» и белградское «полако» догнали меня и здесь, только под другим соусом. — Я в отпуске.

Парень посмотрел на меня с глубоким, искренним подозрением.

— В отпуске? — переспросил он, словно я назвал какое-то матерное слово. — А из какой конторы? Из «Энигмы»? Или из «Экзанте»? Что-то я тебя на митапах по Девопсу не видел.

— Я из «Пром Проджекта», — устало пояснил я. — Из Москвы. Мы не релоцировались. Мы работаем на Бауманской. Из офиса.

Официант вдруг замер. Глаза у него округлились. Он посмотрел на меня так, словно перед ним сидел живой мамонт. Или человек, который видел живого Ленина. Он даже тарелку с салфетками поставил на стол с каким-то особым, почти религиозным благоговением.

— Из Москвы... — прошептал он. — Офис... Настоящий? С кулером и печеньем? И у вас... зима бывает?

— Бывает, — подтвердил я. — И слякоть. И Иван Васильевич в сером пиджаке.

Парень сел на соседний стул, наплевав на свои обязанности. За стойкой Костас-Ставрос даже не повернул головы. Он смотрел в телевизор, где крутили греческий сериал про любовь и оливки. Лимасол застыл в безвременье.

— Слушай, брат, — парень подвинулся ближе. От него пахло вейпом со вкусом манго и кремом от загара. — Меня Макс зовут. Я тут уже три года. В «Дедлайн Солюшнс» на бэкенде сидел. Потом выгорел, ушел вот сюда... тарелки носить. Думал, отпустит.

— И как? Отпустило? — спросил я, разглядывая бумажную скатерть.

Макс горько усмехнулся. Лицо у него стало такое... знаете, как у человека, который уехал на дачу на выходные, но застрял там на три пятилетки из-за того, что электричку отменили.

— Нихера, — коротко отрезал он. — Тут невозможно отпуститься. Ты понимаешь, этот остров — это ловушка. Тут все говорят только про две вещи: про пинк-слипы и про школы для детей. Ты приходишь в бар выпить пива, садишься у стойки, а рядом два чувака обсуждают, как правильно платить налог на оборону, если у тебя собака зарегистрирована в Пафосе. Это не остров. Это огромный коворкинг с элементами пляжного отдыха. Здесь люди не живут. Они... оптимизируют налогообложение.

Он замолчал, потому что с кухни раздался глухой удар и крик повара, который, видимо, вернулся с пляжа, но был недоволен этим фактом. Макс поднялся, вздохнул и ушел, оставив меня наедине с куар-кодом меню.

На следующий день я понял, о чем говорил Макс. Лимасол имеет одну странную, мистическую особенность: он полностью лишает человека личного пространства. Здесь нет «чужих». Все «свои». И эти «свои» объединены в один гигантский, пульсирующий организм, который координируется через бесконечные семейные чаты в телеграме.

Я пошел на пляж Дасуди. Пляж — это громкое слово. Это полоса серого, грязноватого песка, усыпанная мелкими камушками, об которые можно легко сломать палец, если ходить не по регламенту. Море было теплым, как суп, который забыли выключить на плите.

Я лег на шезлонг под сосной. Сосны здесь странные, они пахнут не лесом, а какой-то химической смолой. Рядом со мной расположилась семья. Папа, мама, двое близнецов лет четырех и огромный золотистый ретривер. Собака выглядела умнее всей этой компании, вместе взятой. У нее в глазах читалась глубокая, экзистенциальная тоска по нормальной, прохладной траве.

Папа — судя по всему, лид-архитектор из бывших бауманцев — сидел в одних трусах, но в тех самых наушниках-капельках. У него шел созвон. Близнецы в это время пытались закопать ретривера в серый песок. Собака не сопротивлялась. Ей было полако.

— Да, Эдуард, — говорил папа в микрофон, лениво пожевывая стебель травы. — Мы переписали этот микросервис. Нет, тесты не прошли. Почему? Ну... Никита не может закоммитить, у него дочка в саду подавилась оливкой, они сейчас в клинике в Никосии. Да. Ждем.

Мама в этот момент яростно листала телефон.

— Сережа! — крикнула она, не отрывая взгляда от экрана. — В чате «Лимасол-Мамы-Детский сад» пишут, что в районе Закаки опять видели змею! Гюрзу! Сережа, ты слышишь? Не пускай детей в кусты!

— Света, какие кусты на пляже? — Сережа даже не повернул головы. — Тут только камни и русские программисты. Гюрза сюда не поползет. Ей тут климат не подходит, тут слишком высокая плотность синьоров на квадратный метр. Ей душно.

Я лежал и слушал это. Текст их жизни состоял из обрывков кода, названий детских лекарств и вечных жалоб на стоимость аренды. В Тбилиси Дима страдал по родине. В Лиссабоне Паша искал смысл жизни в океане. В Белграде Милош пил ракию и плевал на дедлайны с высоты своего византийского роста.

А здесь... Здесь не было страдания. Здесь была сытость. Такая, знаете, липкая, семейная сытость, которая постепенно превращает мозг в теплый кефир. Люди переезжали сюда, чтобы «спасти детей от стресса», а в итоге сами превращались в детали огромного, ленивого механизма, который производит только коммиты и чеки из супермаркета «Альфамега».

Настоящий кошмар начался ночью.

Я вернулся в свои апартаменты около одиннадцати. В комнате было душно, кондиционер гудел как старый холодильник «ЗиЛ» на даче у моей бабушки. Он выдавал струю ледяного воздуха, которая била точно в подушку, создавая идеальные условия для радикулита. Я выключил его и открыл балконную дверь.

Тишина. Только цикады надрывались с упорством перфоратора, попавшего на несущую стену.

Я лег на кровать, открыл планшет. Чехов. «Дама с собачкой». Я прочитал три страницы, чувствуя, как веки наливаются свинцом. На Бауманской сейчас, наверное, шел дождь. Иван Васильевич, возможно, сидел в кабинете, ругал Эдуарда и пил чай из кружки с отбитой ручкой. Это было далеко. Это было в другой жизни.

Вдруг я услышал странный звук. Шорох. Такой... сухой, шуршащий звук, будто кто-то аккуратно разрывает пакет от чипсов под столом.

Я повернул голову. На моем пластиковом столе, прямо рядом с чашкой из-под кофе, сидело оно.

Я программист. Я видел много багов. Я видел синие экраны смерти, я видел, как базы данных схлопывались в ноль из-за одной пропущенной запятой. Но к этому меня кафедра ИУ-7 не готовила.

Это был таракан. Но не тот маленький, рыженький, домашний прусак, которого можно лениво прихлопнуть тапком, даже не прерывая созвона. Это было существо размером с хорошую, упитанную мышь. Коричневое, глянцевое, с усами длиной в мою ладонь. Усы шевелились. Таракан смотрел на меня. Мне показалось, что в его маленьких, черных глазах-бусинках читалось явное, осознанное пренебрежение к моей квалификации.

Он не убегал. Зачем ему убегать? Это был его остров. Я был здесь всего лишь временным туристом с пинк-слипом на две недели.

— Твою мать... — прошептал я, медленно сползая с кровати.

Таракан услышал. Он сделал два шага вперед. Раздался отчетливый, сухой стук его лап по пластику стола. Настоящие, тяжелые лапы. Он весил грамм пятьдесят, не меньше. Если такой упадет на голову ночью, можно смело вызывать труповозку — сердце просто не выдержит подобной интеграции с местной фауной.

Я взял шлепанец. Тяжелый, резиновый шлепанец, купленный на Молосе за десять евро. Оружие пролетариата.

Я замахнулся. Таракан расправил крылья. Крылья! Господи, они тут еще и летают. Это было уже за рамками любого SLA. Это был форс-мажор, прописанный в контракте мелким шрифтом.

Раздался тяжелый, глухой хлопок. Шлепанец врезался в стол, перевернув чашку. Кофейная гуща потекла по пластику. Таракана на месте не было. Он материализовался на стене, прямо над кондиционером, и продолжал шевелить усами. Кажется, он надо мной смеялся.

Я открыл телеграм. Внутренний чат нашего отеля назывался «Гермасойя-Гарденс-Фэмили». Время — час ночи.

«Уважаемые соседи, — написал я, чувствуя, как пальцы дрожат от адреналина. — В апартаментах 302 обнаружен летающий таракан размером с мелкого грызуна. У кого есть дихлофос?»

Ответ пришел через тридцать секунд. На Кипре айтишники не спят, они дежурят.

«О, новенький, — написала какая-то Анна из 104-го. — Расслабься. Это локальные кукарачи. Они безобидные. Они просто на свет летят. У нас вчера такой на ноутбук мужа сел во время демо-выпуска. Муж подумал, что это новый девайс от Apple, чуть не нажал на него».

«Анна, он огромный, — ответил я. — Он на меня смотрит».

«Купите в "Альфамеге" синий спрей Raid, — посоветовал Сережа (тот самый, с пляжа). — Только брызгайте аккуратно, от него обои отходят. И детей уведите. А вообще — привыкайте. Это Кипр. Тут или ты адаптируешься к кукарачам, или они переписывают твой код на PHP. Третьего не дано».

Я выключил телефон. Таракан на стене затих. Он сидел монументально, как кариатида на белградском доме. Мы провели эту ночь вместе. Я лежал на кровати, не смыкая глаз, а он сидел сверху и контролировал процесс моего отпуска. Это был самый эффективный тимлид в моей жизни. Даже Эдуард так не умел.

На третий день моего «отпуска» я понял главную вещь. То, чему не мог научиться ни в Тбилиси, ни в Лиссабоне, ни тем более в Дубае.

Там, в предыдущих городах, люди бежали. Бежали от проблем, от дедлайнов, от Ивана Васильевича, от самих себя. Они искали новые точки на карте, думая, что география может исцелить синтаксические ошибки в их собственной жизни.

Здесь, в Лимасоле, никто никуда не бежал. Они приехали. Они доехали до своего тупика. Это был конечный пункт айтишной эволюции. Дальше бежать было некуда — вокруг только соленая вода и британские военные базы.

И вот этот тупик — он оказался самым страшным. Человек привозит сюда свою семью, покупает машину, регистрирует собаку, вешает на стену кондиционер и... засыпает. Мозг превращается в сухой известняк. Ты больше не хочешь написать идеальный код. Ты хочешь, чтобы змея не приползла на детскую площадку и чтобы кукарача не залезла в микроволновку. Быт побеждает технологии. Причем побеждает нокаутом, в первом же раунде, под веселое уханье цикад.

Я сидел на набережной, смотрел на море. Вода лениво лизала серые камушки. Рядом со мной на лавке сидел Макс — официант из таверны. У него был перерыв. Он курил свою электронную сигарету, глядя на проплывающую мимо яхту какого-то очередного крипто-миллионера.

— Знаешь, Антоха, — тихо сказал он, выпуская облако мангового дыма. — Я вчера ноутбук открыл. Впервые за полгода. Хотел старый проект посмотреть. Ну, который мы в «Дедлайне» делали.

— И как? — спросил я.

— А никак, — Макс пожал плечами. — Я посмотрел на код и понял, что мне плевать. Вот абсолютно. Работает он, падает — какая разница? Море-то вот оно. Теплое. Мусака в таверне вкусная. Зачем вообще что-то писать? Кому это нужно?

Он замолчал. И в этой паузе было столько... знаете, такой ленивой, страшной пустоты. Как в репозитории, который удалили с сервера без возможности восстановления.

В Лиссабоне Паша страдал творчески. В Гоа Леха искал бога в таблетках и кокосах. Здесь бога не было. Здесь был только крем от загара и сорок две копейки Тамары Ивановны, которые, к слову, здесь тоже никого не волновали.

В пятницу вечером мой телефон запел полифоническим маршем. Иван Васильевич. На этот раз видео связи не было — только глухой, прокуренный голос шефа, пробивающийся сквозь помехи кипрского интернета.

— Антон! — рявкнул он. — Ты там как? Не сдох от жары?

— Живой, Иван Васильевич, — ответил я, отгоняя шлепанцем очередного ящерицеподобного жука от своих кроссовок. — Отдыхаю. На камушках сижу.

— Молодец, — одобрил шеф. — Слушай тут дело такое. Эдуард наш... Ну, этот, в кардигане. Он вчера графики свои Ганта распечатал, хотел мне на стол положить. А я на них кофе пролил. Случайно. Ну и как-то неудобно получилось, бумага размокла, цифры поплыли. Короче, Антон, я его в отпуск отправил. Принудительно. Он сейчас в Самару поехал, к теще на дачу. Пускай там грядки по регламенту копает.

Я улыбнулся. Впервые за три дня.

— А шлюз как же, Иван Васильевич? — спросил я. — Кто за шлюзом следит?

— Да хрен с ним, со шлюзом! — весело отмахнулся директор. — Тамара Ивановна там какую-то кнопку нажала, он сам перезагрузился. Работает все. Ты давай, возвращайся в понедельник. Нам тут платформу надо под румынский транзит переписывать, Милош из Белграда звонил, ругался, что у него фуры с сыром опять застряли. Все, Антоша, отдыхай. Живели, как говорят эти твои сербы!

Телефон отключился.

Я встал с лавки, отряхнул джинсы от серого песка. Отпуск заканчивался. И слава богу. Еще три дня здесь — и я бы сам начал интересоваться стоимостью частных детских садов в Лимасоле и способами выведения гюрзы из багажника. Остров засасывал, как болото, покрытое красивой, неоновой рекламой Форекс-брокеров.

Я пошел в сторону отеля, чтобы собрать чемодан. Навстречу мне шел мужчина в худи. Несмотря на плюс тридцать пять. На худи было написано «Keep Calm and Code on». Лицо у него было пустое, гладкое, как обкатанный морем известняк. Он шел за покупками в «Альфамегу». За синим спреем Raid.

А над Лимасолом поднималась огромная, круглая луна. Она выглядела как идеальная, безупречная желтая кнопка «Deploy», которую кто-то забыл нажать, оставив этот мир в состоянии бесконечного, ленивого тестирования. И кукарачи на стенах Гермасойи тихо шуршали своими лапами, одобряя этот бесконечный, семейный релиз.

Глава 14. Бали, Чангу. Индонезия

Человечество, надо признать, потратило несколько тысяч лет эволюции на то, чтобы построить стены, провести центральное отопление и изобрести антибиотики, защищающие нас от агрессивной, мыслящей исключительно категориями пожирания дикой природы. Но потом случился феномен релокации, и целое поколение мужчин в трикотажных шортах решило, что их истинное предназначение — добровольно вернуться в первобытный суп, предварительно захватив с собой макбук и зарядное устройство с переходником типа G. Моя очередная командировка — а Иван Васильевич отправляет меня в путешествия с такой регулярностью, будто тестирует на мне новую модель беспилотного почтового дрона — имела конечной точкой остров Бали. Конкретно — Чангу. Место, где плотность синьоров-помидоров на один квадратный километр вулканического песка превышает все допустимые санитарные нормы ООН.

На Бауманской в этот день, помнится, шел мелкий, гнилой дождь. Иван Васильевич сидел за своим массивным столом, который повидал еще крушение Советского Союза, и хмуро разглядывал карту Индонезии на экране моего телефона.

— Антоша, — шеф выпустил струю дыма, которая лениво окутала стоящий на подоконнике увядший фикус. — У нас там застрял проект по интеграции цепочек поставок пальмового масла. Местный субподрядчик не выходит на связь. Точнее, он выходит, но присылает вместо отчетов какие-то кружочки в телеграме, где он голый по пояс сидит на фоне водопада и говорит про ресурсное состояние. Съезди. Найди этого дурака. Объясни ему, что если он не допишет API к пятнице, его ресурсное состояние резко перейдет в твердое агрегатное. На Колыме.

Эдуард, наш новый тимлид, чей кардиган от постоянных стрессов уже начал распускаться по швам в районе левого локтя, судорожно листал распечатку спринтов.

— Иван Васильевич, — подал голос Эдуард, и в его глазах застыл ужас человека, который пытается измерить бесконечность линейкой. — Там же Чангу. Там у них... этот... крипто-апокалипсис. Они там не работают в классическом понимании. По моим данным, средний аптайм балийского программиста составляет около пятнадцати минут в сутки. Все остальное время они стоят на досках в океане или пьют зеленую жижу из водорослей. Как мы закроем эпик?

— Вот Антон и проверит, — отрезал директор, припечатав заявление на командировку тяжелой латунной печатью. — Давай, Антоша. Тамара Ивановна выделила тебе триста долларов суточных. Больше не дала, сказала, что на Бали все растет на деревьях, включая бананы и кокосовую воду. Если проголодаешься — сорвешь.

Бали встретил меня запахом, который невозможно спутать ни с чем: смесь дорогого парфюма от комаров, тухлой папайи, выхлопных газов от миллиона мопедов и благовоний, которые местные жители раскладывают на тротуарах в маленьких корзиночках из пальмовых листьев. Я наступил на одну такую корзинку прямо у выхода из терминала Денпасара. Мой правый кроссовок мгновенно покрылся липкой смесью из раздавленного цветка франжипани и подгоревшего риса. Местный бог духи, которому предназначалась эта жертва, судя по всему, сразу же внес мой IP в черный список.

Если индийский штат Гоа, где когда-то бесследно растворился наш уволенный Леха, представлял собой честный, неприкрытый дауншифтинг с коровами и грязными простынями, то Чангу — это глянцевый, рафинированный абсурд высшей пробы. Это такое место, где нищета духа бережно завернута в инстаграмную эстетику. Здесь все серо-бежевое, матовое, бетонное и пахнет успехом, который на поверку оказывается обычной задолженностью по кредитной карте Tinkoff Black.

Я ехал на такси до своей виллы, застряв в глухой, недвижимой пробке на узкой улице, зажатой между двумя рисовыми чеками. Вокруг меня бурлил поток. Это была не просто дорога — это была миграция леммингов в татуировках. На допотопных скутерах Honda Scoopy сидели абсолютно одинаковые люди. Мужчины — с выгоревшими на солнце пучками волос на макушке, женщины — в соломенных шляпах размером с колесо от трактора «Беларус». В карманах у каждого второго торчал айфон, на экранах которого светились графики биржи Binance. Они ехали медленно, с достоинством, словно везли в своих пластиковых багажниках как минимум ключи от ядерного чемоданчика, а не пачку безглютеновых блинчиков.

Мой субподрядчик, ради которого я пересек экватор, звался Стасом. Когда-то давно, в эпоху позднего палеолита «Пром Проджекта», Стас сидел на бэкенде, писал сложный, монументальный код на Java и отличался редкой способностью не мыть голову неделями. Он был классическим офисным затворником, чья зона комфорта ограничивалась тремя мониторами и системным блоком, который тихо выл под столом. Но потом Стас, как утверждали легенды Бауманской, «поймал волну». Он удачно купил какую-то мем-криптовалюту с изображением грустной собаки, вовремя ее продал и уволился из офиса с такой скоростью, что его кружка с логотипом Java до сих пор стоит в мужском туалете на третьем этаже.

Вилла Стаса в Чангу называлась «Оазис Матрицы». Ну, разумеется. Как еще может называться кусок бетона с бассейном три на четыре метра, за аренду которого местный индонезиец по имени Кетут дерет с белых господ три тысячи долларов в месяц.

Я нашел его у бассейна. Стас изменился так, что если бы я встретил его на Бауманской, я бы вызвал полицию или санитаров. От прежнего бледного бэкендера не осталось и следа. Теперь это был бронзовый, покрытый ровным балийским загаром полубог в шелковом кимоно неоново-розового цвета. На его шее болтались массивные бусы из каких-то редких деревяшек, которые, судя по виду, стоили как подержанный автомобиль Эдуарда. Стас лежал на надувном матрасе прямо посреди бассейна. Перед ним на специальной плавучей подставке стоял макбук, защищенный от солнца огромным зонтиком для коктейлей.

— О, Антоха, — лениво произнес Стас, не открывая глаз. Он даже не повернулся в мою сторону. — Приземлился? Как там матрица? Все еще скрипит шестеренками?

Я подошел к краю бассейна. Мои кожаные туфли, совершенно неуместные в этом царстве вечного лета, издали унылый, хлюпающий звук.

— Стас, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально сухо. Как отчет Тамары Ивановны. — Иван Васильевич недоволен. Код шлюза для пальмового масла не готов. Сроки сорваны. Эдуард пьет валерьянку литрами. Ты почему на письма не отвечаешь?

Стас медленно перевернулся на живот. Матрас под ним издал неприличный, резиновый звук. Он посмотрел на меня с глубоким, почти буддийским состраданием. Так смотрят на человека, который до сих пор пользуется кнопочным телефоном и верит, что земля плоская.

— Антоха, — Стас вздохнул, и его бусы тихо застучали по пластику матраса. — Ты мыслишь категориями старого мира. Сроки, дедлайны, Иван Васильевич... Это же все иллюзия. Наносное. Я вышел из этой парадигмы. Я больше не пишу код ради кода. Я манифестирую смыслы.

— Ты манифестируешь срыв контракта на двести тысяч долларов, — заметил я, присаживаясь на плетеный стул. Тот под под моим весом жалобно хрустнул. — Иван Васильевич обещал закрыть твой ИП через свои связи в налоговой, если в пятницу не будет рабочего билда.

Стас поморщился. Слово «налоговая», видимо, на секунду пробило его защитный слой просветления, напомнив о существовании физического мира, где нужно платить за электричество и аренду байка. Он аккуратно подплыл к краю бассейна, изящно выбрался на бетонный бортик и накинул капюшон кимоно.

— Ладно, — процедил он, беря в руки стакан с мутной зеленой жидкостью. — Давай сделаем синк. Но только быстро. У меня через двадцать минут групповой медитативный созвон в Zoom. Тема: "Крипта как инструмент децентрализации сознания". Меня там люди ждут. Из Дубая, Бали и Пхукета. Топовые ребята. Синьоры, лиды. Мы обсуждаем, как полностью отключиться от эгрегора офисного рабства.

Я посмотрел на его макбук. На экране, помимо открытого терминала, в котором сиротливо висел недописанный метод класса, была открыта вкладка с курсом биткоина и чат в телеграме на пять тысяч человек, называвшийся «Чангу-Успех-Крипта-Осознанность». Сообщения там летели со скоростью пулеметной очереди. Все продавали друг другу курсы по дыханию маткой через криптокошельки.

Диалог со Стасом напоминал попытку отладить программу, написанную на неизвестном науке языке, где вместо переменных используются понятия «поток», «вибрации» и «отклик».

— Код готов? — спросил я.

— Он в процессе формирования, — ответил Стас, отхлебывая зеленую жижу. — Логика уже прописана на тонком плане. Осталось материализовать ее в синтаксис.

— То есть не готов.

— Он... трансформируется.

Я закрыл глаза. В голове всплыл образ Ивана Васильевича. Наш генеральный сейчас, наверное, стоял у окна, смотрел на серую Бауманскую улицу и думал о том, что мир катится в бездну. И он был прав. Бездна была здесь, в Чангу, и она носила розовое шелковое кимоно.

Вдруг телефон Стаса запел. Это был не обычный звонок. Это была какая-то мантра, переложенная на тяжелый клубный бит. На экране высветилась аватарка Вики из HR. Из Москвы звонили. Проверяли пульс команды.

Стас нажал кнопку приема и включил громкую связь. Наша Вика, чье лицо на экране айфона выглядело неестественно бледным из-за офисного люминесцентного освещения, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась натянутой, как кожа на барабане.

— Станислав, добрый день! — защебетала она, и в ее голосе послышались те самые нотки искусственного дружелюбия, которыми обычно пользуются продавцы пылесосов в рассрочку. — Мы в «Пром Проджекте» решили провести неделю ментального здоровья. Расскажите, как у вас дела с вовлеченностью? Удается ли вам сохранять баланс между работой и личной жизнью на Бали?

Стас принял монументальную позу. Он выпрямил спину, состроил лицо просветленного гуру, который только что лично пообщался с Шивой, и заговорил глубоким, бархатным голосом:

— Вика, привет. Баланс идеальный. Я чувствую, как остров дает мне колоссальный ресурс. Я работаю прямо из точки сборки. Здесь, в Чангу, мы с ребятами осознали, что классический тайм-менеджмент — это насилие над личностью. Мы перешли на энерго-менеджмент. Я коммичу только тогда, когда чувствую правильный астральный импульс.

Вика на том конце провода на секунду зависла. Было слышно, как на заднем плане Тамара Ивановна громко чихнула и проворчала что-то про «тунеядцев, которых пора отправить на завод».

— Энерго-менеджмент... — растерянно повторила Вика, быстро записывая что-то в свой блокнотик с котиками. — Как интересно! Я обязательно внесу это в наш квартальный отчет для Ивана Васильевича. А... билд к пятнице будет?

— Если вселенная не изменит свои вибрации, Вика, все будет, — благостно пообещал Стас и отключил звонок, даже не дождавшись ответа.

Он повернулся ко мне и подмигнул. От прежнего буддийского спокойствия не осталось и следа. На секунду проступила старая, циничная рожа бэкендера с Бауманской.

— Видал, как надо? — усмехнулся он. — Главное — насыпать им побольше терминов про осознанность. Они там в Москве от этого слова сразу в ступор впадают. Боятся показаться несовременными. Эдуард твой вообще после слова «манифестация» три дня мне не пишет, сидит, гуглит, наверное, что это значит по методологии Agile.

Вечером Стас потащил меня на «митап успешных людей» в местное кафе, которое называлось, кажется, «Чистый Лист». Это было огромное бамбуковое сооружение без стен, где на полу лежали подушки, а вместо столов использовались огромные спилы деревьев. Народу было полно. Все пили кокосы через бумажные трубочки и с усердием, достойным лучшего применения, хвастались друг другу своими достижениями в области ничегонеделания.

Я сидел на подушке, чувствуя, как мои колени упираются мне же в подбородок. Мой джетлайг, смешанный с влажным балийским воздухом, создавал ощущение, что я нахожусь на съемках очень дорогой и очень глупой рекламы йогурта.

Рядом со мной сидел парень по имени Влад. У него на руке была татуировка со знаком биткоина, переплетенным с цветком лотоса. Влад утверждал, что он бывший лид-разработчик из Яндекса, но теперь он «свободен от оков корпоративного рабства».

— Понимаешь, чувак, — говорил Влад, лениво ковыряя ложкой свой чиа-пудинг. — Яндекс — это была золотая клетка. Сытые рабы. А здесь... здесь свобода. Я вчера поднял две тысячи грина на одной сделке с щиткоинами. Просто сидя на унитазе. Вот это я понимаю — пассивный доход. Зачем вообще код писать? Зачем этот стресс?

— А если курс упадет? — спросил я, вспомнив, как Тамара Ивановна три часа проверяла мой отчет за тридцать рублей перерасхода на такси.

Влад посмотрел на меня с искренним недоумением.

— Упадет? Чувак, ты просто не умеешь доверять пространству. Если ты вибрируешь на частоте изобилия, курс не упадет. Вселенная подстроится под твой запрос. Надо просто выйти из матрицы. Понимаешь? Из Мат-ри-цы.

Я смотрел на него. На его выгоревшие волосы. На его дорогой айфон, стекло которого было аккуратно треснуто в нижнем углу. За бамбуковой стеной кафе шумел поток мопедов. Там, в этой грязной, душной пробке, местные индонезийцы везли на своих спинах огромные связки бананов, тюки с травой для коров и строительный мусор. Они работали. Тяжело, грязно, за копейки. Они строили эти виллы с бассейнами, чистили эти бассейны от листьев и приносили этим белым господам их чиа-пудинги на деревянных подносах.

И тут меня осенило. Вот она, главная балийская находка. То, чему я не мог научиться ни в одном другом городе мира.

Все эти люди, приехавшие сюда «выходить из матрицы», на самом деле никуда из нее не вышли. Они просто построили внутри нее свой собственный, изолированный, виртуальный загон для VIP-персон. Они создали матрицу второго уровня. Глянцевую. Бежевую. С криптой и запахом благовоний. Но эта новая матрица была еще более фальшивой и хрупкой, чем старый кирпичный завод на Бауманской.

Там, в Москве, все было по-честному. Там был серый дождь, был злой Иван Васильевич, была реальная логистика с реальными контейнерами и ржавыми фурами, которые застревали на реальных таможнях. Там была жизнь — пусть корявая, сложная, наполненная матом и депрессией, но настоящая. Физическая.

А здесь... Здесь была великая симуляция успеха. Люди бежали сюда не за свободой. Они бежали сюда за возможностью казаться счастливыми в социальных сетях, продавая друг другу воздух, завернутый в красивую обертку из балийских закатов. Они стали рабами своего собственного «ресурсного состояния».

Ночью Чангу превратился в адскую дискотеку. Кондиционер в моей комнате на вилле не работал — точнее, он работал, но издавал звуки, похожие на предсмертный хрип раненого кабана, и при этом выдавал воздух температуры парного молока. Я открыл окно. В комнату тут же ворвалась волна влажного тепла и оглушительный, вибрирующий басс из соседнего пляжного клуба. Цикады орали так, будто у них шел финальный хакатон перед концом света.

Я сел за стол, открыл личный планшет. Чехов. «Палата № 6». Перечитал пару страниц. Полегчало. Антон Павлович, надо отдать ему должное, понимал в человеческом безумии гораздо больше, чем все балийские коучи вместе взятые.

Вдруг в дверь постучали. Коротко, нервно. Так стучат люди, у которых внезапно закончился весь их хваленый ментальный ресурс.

На пороге стоял Стас. Его розовое кимоно было распахнуто, под ним виднелись обычные, старые серые семейные трусы, в которых он, наверное, еще на Бауманской код писал. В руках у него был макбук без плавучей подставки. Лицо у Стаса было... бледным. Тот самый балийский загар куда-то испарился, уступив место привычной офисной серости.

— Антон, — прошептал он, оглядываясь по сторонам, словно его преследовали духи острова. — У тебя есть сигарета? Обычная. Не электронная. С табаком. У меня сейчас сердце остановится.

— Я не курю, Стас, — сказал я, пропуская его в комнату. — Что случилось? Вселенная изменила вибрации?

Стас зашел, почти упал на мою кровать и обхватил голову руками. Его деревянные бусы сиротливо звякнули.

— Биткоин просел на пятнадцать процентов, — глухо произнес он в колени. — Мой кошелек... короче, я плечо взял на бирже. Думал, долетит до сотки. А оно улетело вниз. Меня ликвидировало, Антон. В ноль. Все, что я за полгода намайнил и наманифестировал — все ушло за пять минут. Кетут завтра придет за арендой виллы. Три штуки баксов. А у меня на карте триста песо и недоеденный кокос на кухне.

Я посмотрел на него без всякой жалости. Только отстраненный, хирургический интерес программиста, наблюдающего за падением чужой системы.

— Ну так допиши API для пальмового масла, — спокойно заметил я. — Иван Васильевич заплатит. Как раз хватит на аренду и на билет до Москвы. Эконом-классом. Через Эфиопию.

Стас поднял голову. В его глазах, где еще утром светилось высшее космическое знание, сейчас читалась обычная, земная, шкурная паника сисадмина, у которого упал боевой сервер.

— Я не могу, Антон... — заныл он. — У меня код не компилируется. Я там в логике запутался три дня назад, когда на ретвит Илона Маска отвлекся. Посмотришь? Пожалуйста. Ты же бэкенд на Бауманской с закрытыми глазами собираешь. Ну помоги, а? Мы же свои. Бауманские. Ткацкий завод, чебуречная на углу... Помнишь?

Я вздохнул. Достал рабочий ноутбук. Тот самый, серый, монументальный тяжеловес от компании Lenovo, который Иван Васильевич выдал мне три года назад. На его крышке до сих пор был след от кофейной чашки Тамары Ивановны. Он выглядел здесь, среди бамбука и цикад, как советский танк Т-34 на пляже в Майами. Надежно. Грубо. Смертоносно.

Мы сидели до пяти утра. Стас послушно приносил мне обычную воду из-под крана (фильтрованную, слава богу) и молчал. Его «просветление» осыпалось, как дешевая штукатурка. Он снова стал тем самым Стасом, который умеет находить ошибки в чужом коде, но совершенно не контролирует логику собственной жизни.

Код местного подрядчика был ужасен. Он был написан человеком, который явно пытался совместить программирование с медитацией. Внутри методов были разбросаны комментарии типа // TODO: поймать поток здесь и // Вызвать этот метод, когда откроется чакра. Я безжалостно вырезал эту эзотерическую чушь, заменяя ее на старые, добрые, проверенные временем циклы и условия. Плотный, сухой синтаксис. Никакой магии. Только чистая математика.

В пять тридцать утра я нажал кнопку Enter. Терминал выдал короткую, лаконичную строчку: Build Success. Total time: 14.2s.

Стас смотрел на экран так, словно перед ним только что произошло чудо воскрешения Лазаря. Он даже перекрестился. Два раза. Видимо, балийские боги окончательно потеряли авторитет в его глазах.

Я открыл Git, написал короткий, емкий коммит-месседж: Fixed bali matrix madness. API is working. и отправил изменения в главный репозиторий на Бауманской.

В Москве в этот момент было около полуночи. Но ответ пришел мгновенно. Иван Васильевич не спал. На экране высветилось лаконичное сообщение от шефа: Принято. Суточные Стасу урезать за срыв сроков. Антону — премия по возвращении. Купи мне там кофе ихнего, который с какашками куниц. Говорят, бодрит.

Утром я уезжал. Мой таксист, тот самый индонезиец Кетут, бережно укладывал мой чемодан в багажник старой Тойоты. Стас стоял у ворот виллы. Кимоно он снял, натянул обычные джинсы и поношенную футболку с логотипом какого-то хакатона пятилетней давности. Бусы исчезли. Наверное, пошли в счет оплаты за аренду бассейна.

— Спасибо, Антоха, — тихо сказал он, протягивая мне руку. — Если бы не ты... я не знаю. Кетут бы меня в рабство забрал. На рисовые поля.

— Ладно тебе, — я пожал его сухую ладонь. — Из матрицы-то вышел в итоге?

Стас криво улыбнулся. Он посмотрел на океан, который виднелся вдали между двумя бетонными высотками отелей. Океан был огромным, синим и абсолютно равнодушным ко всем нашим биткоинам, спринтам и квартальным отчетам.

— Знаешь, — произнес Стас, провожая взглядом пролетающую мимо цаплю. — Нет никакой матрицы, Антон. И свободы никакой нет. Есть просто работа, которую надо делать хорошо. И место, где тебе от этой работы не хочется выть на луну. Я, наверное, в Москву вернусь осенью. Соскучился по слякоти. И по пирожкам с капустой у метро.

Я сел в машину. Такси медленно тронулось, протискиваясь сквозь утренний поток скутеров. Навстречу нам ехали новые просветленные. Свежие. С выгоревшими пучками волос. С макбуками под мышкой. Они улыбались солнцу, не зная, что вселенная уже готовит для них очередной ордер на ликвидацию позиций.

Я закрыл глаза. За окном шумел Чангу — прекрасная, глянцевая столица успешного успеха, построенная на песке и чужих иллюзиях. Машина везла меня к аэропорту, и я впервые за всю командировку почувствовал, что мой внутренний компас наконец-то перестал вращаться как сумасшедший. Он четко показывал на север. Туда, где среди серого кирпича Бауманской сидел Иван Васильевич и ждал свой кофе, который, если подумать, мало чем отличался от всей этой балийской истории. Маньяна, господа синьоры. Маньяна.

Глава 15. Токио. Япония

После балийских кокосовых брызг, безумных чатов в Телеграме и шелковых кимоно Стаса, которые до сих пор снятся мне в кошмарах вместе с курсом биткоина, мир должен был как-то выровняться. Ну, прийти в меридиан. Физика — она ведь стремится к балансу, верно? На Бауманской баланс мерился исключительно литрами потекшего тонера в старом лазерном принтере Тамары Ивановны и тем, насколько громко Иван Васильевич хлопал дверью своего кабинета после очередных звонков из налоговой.

В тот четверг на бывшем ткацком заводе пахло подгоревшими сырниками из буфета, мокрой шерстью и депрессией. Осень. Обычная московская грязь, которая не пытается казаться «ресурсной» или «осознанной» в Инстаграме. Она просто лежит на асфальте. Специфическая такая субстанция. Она как бы говорит тебе: «Куда ты собрался, Антоша? Сиди здесь, пей растворимый кофе».

— Антоша, — шеф даже не поднял головы от бумажной распечатки, на которой жирным синим маркером были перечеркнуты три строки кода. Старый метод отладки. Иван Васильевич до сих пор свято верил, что если перечеркнуть строчку на бумаге, она перестанет компилироваться в облаке Amazon. — Летишь в Японию. Токио. Район Синдзюку.

Эдуард, сидевший на краешке стула, мелко вздрогнул. Его кардиган, переживший балийский кризис, теперь обзавелся сиротливой заплаткой на локте. Из фетра. Зеленого. Кусок старой фетровой шляпы, кажется. Выглядело это так, будто нашего тимлида покусала моль-интеллектуалка.

— Иван Васильевич, — пискнул наш Скрам-мастер, судорожно сжимая в кулаке несчастный антистресс-мячик в виде синего кита. Кита было искренне жаль. Хвост у него уже отвалился от постоянных дедлайнов. — Но ведь у нас спринт. У нас интеграция логистического ядра с японским портовым терминалом «Кавасаки». Там же роботы. Автоматизированные погрузчики. Они работают на древнем фортрановском костыле, который японцы завернули в пятнадцать слоев контейнеризации Docker. Там разница во времени шесть часов в другую сторону. Мы потеряем контроль над тайм-трекером. Антон просто выпадет из нашей экосистемы!

Директор медленно перевел взгляд на Эдуарда. Посмотрел так, словно Эдуард был не тимлидом, а досадным дефектом текстуры в старой видеоигре. С багом анимации. Знаете, когда персонаж застревает в стене и начинает мелко-мелко дрожать левой ногой.

— Эдик, — тихо, почти ласково сказал Иван Васильевич. — Твоя экосистема сейчас завязана на контракт с японскими судовладельцами. Если их роботы-погрузчики продолжат сбрасывать наши контейнеры с электроникой в океан вместо того, чтобы грузить их на палубу, твоя экосистема сожмется до размеров плацкартного вагона до Воркуты. Тамара Ивановна уже выписала командировочные. В иенах. Тридцать тысяч.

— Это сколько в рублях? — осторожно спросил я, прикидывая цену билета на подмосковную электричку.

— Это в иенах, Антоша, — отрезал шеф, возвращаясь к своему маркеру. — Бумажки такие. С красивыми зданиями и бородатыми мужиками. На них написано, что они стоят дорого, но ты им не верь. Японцы — они как дети. Только вместо мультиков у них роботы и суши. Разберись с терминалом. Наш таможенный модуль там виснет каждые тридцать минут с ошибкой «Subscript out of range». Напиши им патч. И не вздумай мне там увольняться, как этот... балийский дельфин.

Тринадцать часов в воздухе над Сибирью. Самолет авиакомпании JAL пах чипсами из морской капусты и стерильной чистотой больничного бокса. Вокруг меня сидели японцы. Совершенно беззвучные существа. Они не пили пиво из жестяных банок, не спорили о политике и даже дыхание их казалось строго регламентированным. По расписанию. Утвержденному министерством здравоохранения. Я чувствовал себя огромным, волосатым медведем, которого случайно пустили в чистую комнату по сборке микросхем. Зажали между креслами. Мой левый локоть весь полет упирался в плечо соседа — пожилого японца, который тринадцать часов подряд с выражением глубокой скорби на лице разгадывал судоку. Ни разу не вздохнул. Железный старик.

Аэропорт Ханеда встретил меня тишиной. Оглушительной, стерильной тишиной, от которой закладывало уши после гула авиационных двигателей. Никакого балийского хаоса. Никаких криков таксистов, хватающих тебя за чемодан. Все белое, серое, хромированное. По идеально гладкому полу ползали маленькие круглые пылесосы с грустными светодиодными глазами. Они вежливо объезжали мои потрепанные кроссовки, издавая тонкий, деликатный писк. Похоже на извинение. За то, что я вообще здесь стою со своим экзистенциальным кризисом.

До Синдзюку я добирался на поезде-пуле. Шинкансен. Поезд шел со скоростью триста километров в час, но внутри пластиковый стакан с водой на моем столике даже не вздрогнул. Ни разу. Ряби не было. Вода стояла гладкая, как зеркало в ванной Тамары Ивановны. За окном мелькали серые пригороды Токио — бесконечные ряды одинаковых двухэтажных домиков, переплетенных черными проводами так плотно, словно их заматывал гигантский паук-депрессивник. Без всякой системы. Провода висели гроздьями, крепились к серым бетонным столбам, провисали над крошечными палисадниками и уходили куда-то в мутное, преддождевое небо. Это была изнанка азиатского хайтека. Под безупречным неоновым фасадом скрывалась старая, деревянная, трущобная логика. Кондовая такая.

Мой отель в Синдзюку назывался «Апа». Номер оказался размером с коробку от холодильника Indesit. Или стиральной машины «Малютка». Буквально. Чтобы открыть чемодан, мне пришлось положить его на кровать, потому что на полу для него просто не было физического пространства. Плинтус упирался прямо в матрас. Окно выходило на глухую стену соседнего небоскреба, расположенную в тридцати сантиметрах. Если протянуть руку, можно было потрогать чужой бетон. Серый, холодный, шершавый. На стене висела репродукция картины Фудзиты — маленькая кошка с грустными человеческими глазами. Кошка смотрела на меня сочувственно. Понимала, что я здесь лишний.

Унитаз в ванной комнате напоминал панель управления космическим кораблем «Союз». На нем было примерно шестнадцать кнопок, ЖК-экран и регулятор давления струи. Когда я подошел ближе, крышка унитаза медленно, торжественно поднялась сама. С тихим жужжанием. Внутри загорелась мягкая неоновая подсветка синего цвета. Унитаз как бы приглашал меня к диалогу. На чистом японском. Из недр прибора донеслось тихое журчание искусственного ручья — японцы стесняются естественных звуков, поэтому унитазы у них умеют имитировать пение птиц и шум водопада. Я вежливо закрыл дверь и решил пока не рисковать. Слишком много технологий для одного вечера.

Нашего человека в Токио звали Колей. Николай когда-то был в «Пром Проджекте» легендой. Он из тех программистов, которые не пользуются мышкой принципиально. Все через терминал. Все через Vim. Горячие клавиши. Пальцы летали по клавиатуре со скоростью швейной машинки «Зингер». Он мог написать скрипт для автоматической отправки отчетов Тамаре Ивановне, который имитировал легкую глупость и орфографические ошибки, чтобы бухгалтерия ничего не заподозрила. Николай уехал в Японию четыре года назад. Его схантила крупная корпорация, занимающаяся автоматизацией портовой инфраструктуры. «Хитачи Лоджистикс» или что-то в этом духе.

Мы встретились у станции метро Синдзюку, возле памятника гигантскому глазу, торчащему из стены. Вокруг тек поток. Тысячи, десятки тысяч людей в одинаковых черных костюмах и белых рубашках. «Сараримены». Офисные клерки. Они двигались единой, плотной, безликой массой, не задевая друг друга плечами. Синхронно. Как пингвины, идущие на нерест. Или роботы, у которых обновили прошивку по воздуху. У всех в руках были одинаковые прозрачные пластиковые зонты. Даже если дождя не было. На всякий случай. Проектирование рисков.

Коля стоял у стены, и я узнал его только по старой, полинявшей кепке с логотипом Linux, которую он упорно не снимал, несмотря на жесткий японский дресс-код. В остальном он полностью мимикрировал под местный ландшафт. Черный строгий костюм-двойка. Белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. И маска. Обычная медицинская маска, скрывающая половину лица.

— Здорово, Антон, — сказал Коля из-под маски. Голос у него был тихий, глухой, без всяких интонаций. Будто он говорил через подушку. Или через автоответчик стационарного телефона. — Приехал все-таки. Иван Васильевич дожал. Он умеет.

Мы пожали руки. Колина ладонь была сухой и холодной. Как пластиковый корпус мышки Genius, пролежавшей всю ночь на подоконнике.

— Ну да, — я огляделся по сторонам. Неон Синдзюку уже загорался, пробивая вечерний туман ядовито-розовыми и зелеными стрелами. — Шеф в ярости. Говорит, наши контейнеры тонут. Что у вас тут происходит с терминалом? Вы зачем Фортран в Docker засунули? Это же как паровоз на антигравитационной подушке.

Коля мелко, дробно рассмеялся. Это был странный смех. Без улыбки. Глаза его оставались абсолютно неподвижными. Стальными. Как два нерабочих пикселя на мониторе.

— Пойдем в идзакаю, — сказал он, поправляя лямку узкого кожаного портфеля. — Здесь на улице разговаривать не принято. Громко. Японцы не любят, когда нарушают их личное пространство. Даже звуком. Здесь воздух платный, Антон. Духовно платный.

Идзакая — это такой японский кабак для уставших клерков, где можно пить дешевое пиво и делать вид, что у тебя есть личная жизнь. Наша находилась в подвале под железнодорожными путями. Каждые три минуты потолок над нашими головами начинал мелко дрожать и гудеть. Проносился очередной пригородный поезд. Бамбуковые стены вибрировали. Стаканы с пивом на столе тихо звякали: дзинь-дзинь. На стенах висели пожелтевшие плакаты с рекламой виски Suntory из восьмидесятых годов. На плакатах улыбались женщины с пышными начесами. Улыбались вымученно.

Мы сидели в крошечной выгородке, отделенной от остального зала раздвижной ширмой из рисовой бумаги. Места было мало. Мои колени снова упирались в Колины колени. Какая-то вечная геометрия моих командировок. Куда бы я ни прилетел, мир везде сжимался до размеров допросной комнаты в районном отделении милиции.

Коля снял маску. Лицо у него было серое, с тонкими, ниточными губами и глубокими морщинами возле рта. Ему было около тридцати пяти, но выглядел он на все пятьдесят. Настоящий сараримен. Продукт японской корпоративной машины, которая пережевывает людей и выплевывает их в виде сухой статистики министерства труда.

— Знаешь, в чем проблема вашего модуля, Антон? — Коля налил себе пива из маленькой глиняной кувшинки. Медленно. Чтобы пена не поднялась выше края на миллиметр. — Вы думаете, что код — это просто логика. Ноль, один. Условие, цикл. А в Японии код — это ритуал. Это синтоизм, завернутый в синтаксис C++.

Я отхлебнул пиво. Оно было холодным, горьким и совершенно безвкусным. Как вода из-под крана в Бауманском туалете, которую кто-то случайно загазировал сифоном.

— Коля, — вздохнул я. — Не начинай. Мне Стас на Бали уже рассказал про «тонкий план» и «вибрации вселенной». В итоге у него просто биткоин упал, и Кетут чуть не отобрал у него паспорт за долги. Давай без мистики. Почему падает шлюз? Коротко и по делу.

Коля посмотрел на меня сквозь пар от горячих пельменей гедза. Пельмени выглядели сморщенными. Как лицо Эдуарда на утреннем синке.

— Потому что японская система автоматизации порта «Кавасаки» была написана в тысяча девятьсот восемьдесят втором году, — тихо произнес он. — Ее писал старый японец по имени Танака-сану. Он до сих пор работает в нашей корпорации. Ему восемьдесят два года. У него свой кабинет на тридцатом этаже, где нет компьютера. Вообще. Только стол из цельного куска кедра, бумага, тушь и кисточка.

Я замер с пельменем на полдороге ко рту. С пельменя капнул прозрачный жир. Прямо на мои новые, хрустящие иены, лежащие на столе.

— В смысле — нет компьютера? — переспросил я. — А как он код проверяет? На глазок?

— А он его не проверяет, — Коля равнодушно пожал плечами. — Он его помнит. Он знает всю архитектуру терминала наизусть. До единого байта. Каждую ячейку памяти. И когда ваша бауманская система присылает JSON-пакет, в котором поля расположены не в том порядке, какой Танака-сан утвердил в спецификации сорок четыре года назад, сервер считает это личным оскорблением. Нарушением гармонии «ва». И уходит в Kernel Panic. Перезагрузка. Контейнер падает в воду. Робот-погрузчик считает, что его обманули.

— Так поменяйте порядок полей в конфигурационном файле! — я почти крикнул. В этот момент над головой снова пронесся поезд. Трр-р-р-р-р-р. Бамбуковые ширмы заходили ходуном. Официант-японец за ширмой замер, превратившись в статую вежливости. — Это же одна строчка в коде Эдуарда! Одиннадцать символов, Коля! Семь секунд работы!

— Нельзя, — отрезал Коля. Лицо его снова стало маской. Непроницаемой. Как пластик на капоте мопеда. — Чтобы изменить порядок полей, нужно получить согласование от начальника департамента логистики, господина Сато. Тот должен отправить запрос вице-президенту корпорации, господину Ватанабе. Вице-президент назначит комитет по гармонизации данных. Комитет будет заседать три месяца. Они будут пить зеленый чай матча, молчать, вздыхать и кланяться друг другу. А потом Танака-сан посмотрит на этот запрос, ничего не скажет, уйдет на пенсию, и вся портовая система Кавасаки просто превратится в кучу металлолома. Потому что никто, кроме него, не знает, как запустить компилятор этого Фортрана на серверах IBM семидесятых годов.

Я положил пельменную массу обратно на тарелку. Еда потеряла всякий смысл.

К нам в выгородку заглянул третий персонаж. Это был американец по имени Тодд. Он работал в той же конторе, что и Коля, на должности «директора по международным коммуникациям». Должность, которая в Японии означает примерно то же самое, что «министр по делам космоса в Андорре». Тодд был толстым, красным и пах виски. Его рубашка была расстегнута на три пуговицы, открывая волосатую грудь, на которой блестел золотой крестик.

— Эй, гайс, — громко сказал Тодд, бесцеремонно усаживаясь на край нашего стола. Стол жалобно скрипнул. Японцы за соседней ширмой, кажется, перестали дышать от такого святотатства. — Обсуждаете старика Танаку? О, это легенда. Этот парень пережил бомбардировку, оккупацию и создание первого транзистора. Вы знаете, что он делает, когда система зависает? Он подходит к главному серверу, кланяется ему и бьет по корпусу ладонью. Обычный физический контакт. И система начинает работать! Я видел это сам. Два раза. Это не инжиниринг, парни. Это чертово вуду.

Тодд громко захохотал и хлопнул Колю по плечу. Коля даже не шелохнулся. Он сидел прямой, как рельс под Шинкансеном. Его взгляд был устремлен вглубь пивного стакана, где медленно лопались пузырьки углекислого газа. Кажется, Николай в этот момент производил внутреннюю дефрагментацию диска.

Вышли мы из подвала около полуночи. Токио не спал, но этот не сон был каким-то... выморочным. Люминесцентным. Неоновые вывески Синдзюку горели так ярко, что небо казалось фиолетовым, без единой звезды. Роботизированные голоса из динамиков магазинов электроники Bic Camera кричали что-то веселое, детское, писклявое. Песенка про скидки на батарейки. Но люди вокруг шли молча. Они были похожи на тени, которые отбрасывают эти самые неоновые вывески. Тысячи теней в черных пальто.

Тодд куда-то испарился, пробормотав что-то про «девочек из Роппонги», а Коля повел меня в «робот-кафе». Ему нужно было, как он выразился, «сбросить кэш памяти».

Внутри кафе было похоже на кошмарный сон инженера-электронщика, который объелся галлюциногенных грибов на подмосковной даче. Вокруг грохотала оглушительная техно-музыка с частотой, вышибающей пломбы. На сцене огромные, пятиметровые алюминиевые женщины с мигающими светодиодными грудями и лазерными пушками вместо глаз изображали танец маленьких лебедей. Или сцену из фильма «Трансформеры-5». Ими управляли худые японские подростки с пультами от радиоуправляемых вертолетов. Зрители — в основном такие же сараримены в костюмах, только что вышедшие из офисов — сидели за узкими столами и молча, с абсолютно серьезными лицами смотрели на этот металлический апокалипсис. Они не кричали. Не аплодировали. Они просто сидели. Как на похоронах близкого родственника. Или на партсобрании завода «Красный Богатырь».

— Коля, — я наклонился к его уху, чтобы перекричать грохот лазеров и скрежет металла. — Ты как здесь вообще живешь? Четыре года. Без друзей. Без... ну, вообще без всего. Ты же один тут. Совсем один. Как отшельник в цифровой пустыне.

Коля посмотрел на сцену, где в этот момент один робот-динозавр медленно, со вкусом откусывал голову другому роботу-трансформеру. Искры летели во все стороны. Настоящие такие искры, пахнущие горелой изоляцией и канифолью. Кафе наполнялось сизым дымом.

— В Японии есть такое понятие, Антон, — тихо сказал Коля, не поворачивая головы. — Кодокуши. Смерть в одиночестве. Это когда человек умирает в своей квартире-коробке, и об этом узнают только через месяц. Знаешь как? Когда у него заканчиваются деньги на автоматическое списание коммунальных платежей за кондиционер. Банк блокирует счет, кондиционер выключается, и соседи начинают чувствовать... запах. Вот это и есть конечная точка нашей цифровой цивилизации.

Он повернулся ко мне. Лазерный луч — ярко-зеленый, хирургический — разрезал его лицо пополам. Точно по линии медицинской маски.

— Здесь никто ни к кому не лезет в душу, Антон, — продолжал он, и в его голосе впервые появилась какая-то страшная, ледяная увлеченность. — Это идеальное место для таких, как мы. Для интровертов. Тебе не нужно ни с кем разговаривать. Вообще. Никогда. Еду в рамэнной ты заказываешь через автомат на входе. Получаешь талончик. Садишься за столик, который отделен от соседних деревянными перегородками. Перед тобой открывается маленькое окошко, чьи-то руки выдают тебе миску с лапшой, и окошко закрывается. Ты не видишь лица повара. Он не видит тебя. На работе ты кланяешься начальнику на тридцать градусов — это значит «я тебя услышал». На сорок пять — «я виноват, о великий». На девяносто — «прости, я ничтожество». Все. Никаких личных разговоров. Никаких «как дела, Коля?». Никаких Вики из HR с ее дурацкими психологическими тестами про вовлеченность в команду. Полная, абсолютная децентрализация личности. Ты растворяешься в системе. Становишься просто функцией. Системным вызовом. Командой shred.

Я смотрел на него и чувствовал, как у меня по спине ползет холодная капля пота. Это было похлеще балийского абсурда. Там был карнавал дураков, а здесь — строгий, выверенный до миллиметра завод по производству одиночества. Автоматизированный. С гарантией качества.

Вот тут-то меня и бахнуло. Вот она, главная философская находка этой проклятой восточной командировки. То, чему я не мог научиться ни в одном другом городе мира. Ни в Белграде, ни в Дубае.

Везде, где я был до этого, люди бежали от системы. Они пытались построить свои маленькие анархические республики с криптой, морем, кальянами и полным бездельем. Они боролись с Бауманской, считая наш старый ткацкий завод тюрьмой. А в Токио система победила окончательно и бесповоротно. Она не просто построила стены вокруг людей — она залезла им под черепную коробку. Она превратила их одиночество в главный экономический двигатель страны.

Здесь одиночество было легализовано, сертифицировано и упаковано в красивую, технологичную обертку. Тебе одиноко? Вот тебе робот-унитаз, который погреет тебе сиденье и споет песню дрозда. Вот тебе робот-кафе, где железные монстры станцуют для тебя под тяжелый бас. Вот тебе подушка в виде женских коленей, которую можно купить в любом круглосуточном магазине FamilyMart в отделе «Товары для дома». Система не решает твою проблему одиночества. Зачем ей это? Она ее монетизирует. Она делает так, чтобы тебе было максимально комфортно быть одному. Чтобы ты продолжал ходить на работу к восьми утра, кланяться дедушке Танаке-сану и писать код, который никто, кроме умирающего восьмидесятилетнего старика, не понимает.

Это был идеальный, вежливый концлагерь с бесплатным вай-фаем, безупречным расписанием поездов и подогревом сидений в метро. Без колючей проволоки. Зачем проволока, если у каждого есть айфон с бесконечной лентой ТикТока?

Мой телефон в кармане затрещал. На экране — знакомая до боли иконка Zoom. Эдуард. На Бауманской сейчас было около четырех часов дня. Время утреннего синка, который плавно, как туман над Яузой, перешел в вечерний допрос с пристрастием.

Я открыл ноутбук прямо на бамбуковом столе робот-кафе. Лазеры продолжали бить по матовой крышке моего Lenovo. Наклейка с логотипом «Пром Проджект» позеленела в лучах прожекторов.

— Так, Антон, — лицо Эдуарда на экране было серым, как токийский пригород в дождливый день. Он сидел в нашей единственной переговорке на Бауманской, а за его спиной Тамара Ивановна яростно пила чай из граненого стакана в подстаканнике. Настоящем таком подстаканнике, с изображением штурма космоса. — Почему нет коммитов в ветку dev? Мы видим по логам, что портовый терминал Кавасаки до сих пор выдает пятисотую ошибку. Вы связались с Николаем? Он помог локализовать баг? Или вы там просто суши едите за счет компании?

Я посмотрел на Колю. Тот сидел рядом, закрыв глаза. Медицинская маска снова была на его лице. Он дышал ровно. В такт грохоту алюминиевых лебедей на сцене.

— Эдуард, — сказал я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал на редкость по-баумански. Грубо. Просто. Без всякого энерго-менеджмента и балийского политеса. — Баг локализован. Проблема в архитектуре. Систему писал Танака-сану в тысяча восемьдесят втором году. Чтобы исправить ошибку, нам нужно нарушить гармонию вселенной «ва» и переставить два поля в JSON-пакете. Но если мы это сделаем, у дедушки Танаки случится инфаркт, а у серверов IBM — экзистенциальный кризис.

— Какой Танака-сан?! — Эдуард аж очками задвигал по носу, едва не выронив свой антистресс-мячик. — Какая гармония, Антон?! У нас в Jira дедлайн стоит! Задача горит ярко-красным цветом! Спринт закрывается через двенадцать часов! Переставьте поля в конфигурационном файле немедленно! Это же пять минут деплоя! Вы что, издеваетесь надо мной?

И тут на экране появился Иван Васильевич. Он просто отодвинул нашего тимлида плечом, заняв весь кадр своим монументальным, директорским лицом. Шеф держал в руке бутерброд с докторской колбасой. Самый обычный бутерброд. На толстом куске белого хлеба «Марьинский». Колбаса свисала с краев, как неоткомпилированный кусок старого кода.

— Антоша, — загремел директор из динамиков, и три японца за соседними столами в робот-кафе впервые за весь вечер синхронно вздрогнули. Даже пятиметровый робот-динозавр на сцене, кажется, на секунду замер и перестал грызть трансформера. — Ты мне тут голову не морочь своими японскими сказками. Какая там гармония? Если этот их портовый дедушка Танака не хочет принимать наши контейнеры с материнскими платами, скажи ему, что я лично прилечу следующим рейсом Аэрофлота и переставлю ему эти поля. Вместе с его кедровым столом и кисточкой для туши. Билд к утру будет? Мне логистам звонить или как?

Я посмотрел на Колю. Тот медленно открыл глаза. Посмотрел на экран ноутбука, на Ивана Васильевича, который в этот момент как раз откусил добрую половину бутерброда. И вдруг... Николай улыбнулся. Я понял это по тому, как мелко собрались морщинки вокруг его глаз над медицинской маской. Старая, бауманская искорка. Тот самый дух ткацкого завода, который не задушишь никакими азиатскими регламентами.

— Иван Васильевич, — тихо сказал Коля, наклоняясь к самой камере ноутбука. — Билд будет. Я напишу кастомный адаптер на стороне нашего таможенного шлюза. Сделаю обертку, которая будет на лету пересобирать структуру данных и симулировать последовательность байт тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Танака-сан даже ничего не заметит. Его вселенная останется в абсолютной гармонии.

Шеф на экране остановился. Прожевал колбасу. Посмотрел на Колю внимательно, прищурив левый глаз.

— Колька, ты что ль? — удивился директор. — Живой еще там, мизантроп чертов? Костюм вон надел... Ладно. Делай свою обертку. Но чтобы контейнеры поплыли к утру. Тамара Ивановна, запиши там Николаю премию. В рублях. На его старую карту Сбербанка. Пусть съездит куда-нибудь, а то бледный как поганка.

Экран ноутбука мгновенно погас. Синк завершился. Эдуард, судя по всему, ушел пить корвалол.

Мы сидели в Колиной квартире до шести утра. Квартира Николая была точно такой же коробкой, как мой номер в отеле «Апа». Только вместо чемодана на полу стояли три самодельных сервера, которые тихо, монотонно выли в темноте своими кулерами. На стенах вместо картин висели огромные распечатки схем японских портовых терминалов, испещренные иероглифами и пометками от руки на Фортране. Пахло старым чаем, пылью и перегретым кремнием.

Мы писали адаптер. Я сидел на полу, поджав под себя ноги, которые уже окончательно затекли и превратились в два бесполезных бревна. Коля сидел на единственном пластиковом стуле. Мы не говорили про жизнь. Не обсуждали Бали, Стаса или наши зарплаты. Мы просто стучали по клавишам. Ритмично. Синхронно. Как два старых ткацких станка на Бауманской фабрике в три смены. Пальцы помнили работу.

В шесть пятнадцать утра Коля потянулся, хрустнул суставами пальцев и нажал Shift + Enter.

Логи терминала порта Кавасаки побежали вверх по экрану с бешеной скоростью. Зеленые строчки кода. Белые цифры хеш-сумм. Экран мерцал, отражаясь в Колиных очках. И наконец — лаконичное, сухое сообщение: Connection established. Protocol version: 1982. Container status: LOADED.

Коля вывел на второй монитор трансляцию с портовой веб-камеры. На экране, пробиваясь сквозь серый токийский рассвет, огромный, автоматический желтый погрузчик Komatsu аккуратно, с чисто японской вежливостью и грацией поднял наш синий контейнер с облупившейся надписью «Пром Проджект» и плавно, без единого лишнего движения опустил его в трюм гигантского сухогруза. Без всплесков. Без паники. В полной, абсолютной гармонии с Фортраном сорокачетырехлетней давности.

Система сработала. Система приняла наш бауманский костыль. Дедушка Танака мог спать спокойно — его «ва» никто не нарушил.

Я уезжал в аэропорт Ханеда в густом, молочном тумане. Токио просыпался. Снова текли по узким улицам Синдзюку тысячи одинаковых сарарименов в черных костюмах с прозрачными зонтиками. Коля провожал меня до платформы поезда. Он снова был в маске, застегнут на все пуговицы, с узким кожаным портфелем в руке. Обычная функция в гигантском, работающем без сбоев японском коде.

— Спасибо, Антон, — сказал он, когда поезд-пуля с тихим шипением открыл свои круглые, герметичные двери, похожие на шлюз космической станции. — Рад был повидаться. Привет там... Бауманской. Чебуречной на углу передай персональный привет. Если она еще жива.

— Возвращался бы ты, Коль, — сказал я, ступая на безупречно чистый, серый линолеум вагона. — Ну ее, эту твою сингулярность и кодокуши. У нас на ткацком хоть и грязно, зато люди живые. Ругаются. Ошибаются. Поля в JSON путают. Зато маски не носят внутри головы.

Николай ничего не ответил. Он просто медленно поклонился мне. На тридцать градусов. «Я тебя услышал, Антон».

Двери закрылись. Поезд тронулся. Беззвучно. Мягко. Триста километров в час. За окном снова замелькали серые провода, бетонные столбы и бесконечные, одинаковые домики токийских пригородов, уходящие за горизонт. Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и почувствовал, как мой внутренний бауманский хронометр окончательно запутался в часовых зонах. Ему было уже все равно.

Мир вокруг мог быть глянцевым и глупым, как Бали, или вежливым и мертвым, как Токио, но внутри него всегда оставался старый, надежный Фортран, написанный каким-нибудь дедушкой Танакой. И пока этот Фортран работает, наши синие контейнеры будут плыть по океану. Маньяна, господа сараримены. Маньяна.

Глава 16. Париж. Франция

После стерильного токийского концлагеря с его подогретыми до температуры человеческого тела унитазами, неоновой синевой и вежливым молчанием на тридцать градусов вглубь чужого позвоночника, организму требуется сильный, даже грубый заземляющий стимул. Что-то, что пахнет не перегретым кремнием, безвкусным пивом и канифолью, а, скажем, мокрой псиной, дешевым табаком, лежалым сыром и застарелым, глубоким неуважением к чужому труду. Физика человеческой психики — штука довольно топорная, лишенная изящества. Если тебя слишком долго полировали лазером в робот-кафе, тебе до безумия хочется, чтобы тебя просто обругал живой, немытый водитель автобуса. Нормальная такая, здоровая потребность. Экзистенциальный маятник, качнувшийся в противоположную от хайтека сторону.

Прошло полгода. Мой личный внутренний код за это время оброс такими сложными, жирными слоями лени и пофигизма, что никакие утренние синки Эдуарда уже не могли пробить эту ментальную броню. Бауманская, конечно, никуда не делась — она стояла на своем кирпичном фундаменте, по-прежнему источая в подмосковное небо запах подгоревших сырников, сырого тонера и невыплаченных премий. Но я там отсутствовал. Физически, ментально, духовно.

Это был отпуск. Настоящий, законный, выгрызенный у Тамары Ивановны вместе с клочьями ее бухгалтерской души и тремя заявлениями, написанными синей ручкой строго по ГОСТу. Никаких ноутбуков в рюкзаке. Никаких корпоративных VPN-шлюзов. Полная, абсолютная ампутация от «Пром Проджекта». Я даже Jira снес с телефона. Удалил к чертовой матери, прямо в аэропорту, глядя, как серый дождевой фронт затягивает взлетную полосу. Ощущение было такое, словно с грудной клетки сняли чугунную плиту, на которой Иван Васильевич три года подряд резал свою докторскую колбасу.

Я поехал к Сереге. Серега — это отдельная, глубокая девиация в экосистеме моих знакомств. Он не был айтишником. Какое счастье, Господи. Никакого питона, никаких Docker-контейнеров, никаких разговоров про гибкие методологии разработки и, прости меня первородный сингулярный грех, Скрам-мастерства. Серега окончил наш Бауманский по какой-то совершенно дикой, вымирающей, почти мифической специальности вроде «Проектирование тяжелых гидравлических прессов для цветной металлургии». Настоящий инженер. Человек, который знает, сколько весит кубический метр стали и почему она гнется, если на нее очень сильно нажать.

Три года назад Серега совершил самый странный, необъяснимый кульбит в своей технической биографии — он женился на француженке по имени Хлоя. Она приехала в Москву изучать «социальные парадоксы позднего советского конструктивизма» — я до сих пор подозреваю, что это просто красивое, академическое название для созерцания серых хрущевок в районе Гольяново под дешевый портвейн, — а уехала с Серегой и его чертежами гидравлических насосов высокого давления. Теперь они жили в Париже. В десятом округе. Недалеко от канала Сен-Мартен. В месте, где, как выразился Серега по телефону, «интеллигенция пьет биодинамическое вино со вкусом мокрого картона прямо на кучах мусора, оставленных предыдущей демонстрацией».

Париж встретил меня мелким, пакостным, глубоко интеллигентным дождем. Специфические такие осадки. Они не падают сверху, как приличный, тяжелый московский ливень, смывающий асфальт вместе с разметкой. Они просто висят в воздухе серой, липкой взвесью. Как туман из пульверизатора в парикмахерской «Элегия» на Бауманской, где стригут пенсионеров за триста рублей. Ты вроде идешь, а вроде и растворяешься в этой сырости.

Вокзал Гар-ду-Нор пах сырыми круассанами, мочой, дешевым одеколоном и застарелой, хорошо пропеченной левой идеей. На перроне стояла тишина, но какая-то... зловещая. Не токийская стерильная тишина, похожая на операционную. Это было затишье перед хорошей, качественной французской дракой. Электронное табло над путями мелко мерцало, выдавая длинный список пригородных рейсов, напротив каждого из которых горело короткое, гордое, как королевский манифест, слово: Supprimé. Отменено.

Серега нашелся у табачного киоска. Он изменился. Наш суровый бауманский гидравлик, который в Москве ходил исключительно в промасленной штормовке и растянутых на коленях джинсах, теперь обзавелся длинным шарфом цвета вялой, перезимовавшей брусники. Шарф был обмотан вокруг его шеи три раза. И небрежно закинут за спину. Так, знаете, с легким парижским драматизмом, будто он только что сошел со страниц романа Сартра. На лице Сереги читалась глубокая, вековая усталость человека, который познал истинный смысл слова «la grève». Забастовка.

— Здорово, Антоха, — Серега вяло протянул мне руку.

Ладонь у него была по-прежнему жесткая, инженерная, со следами старых мозолей от гаечных ключей, но сам жест был какой-то... расслабленный. Будто он эту руку не протянул, а уронил в мою сторону под действием силы тяжести.

— Приехал все-таки. Ну, пошли. Если, конечно, RER сегодня ходит. Хотя, судя по тому, что на путях сидят три человека в оранжевых жилетах и пьют яблочный сидр из керамической кружки — вряд ли. Сегодня не наш день.

— А что случилось-то? — я подхватил свой чемодан, колесики которого сразу же застряли в какой-то древней вокзальной выбоине. — Опять пенсионная реформа? Опять Макрон что-то подписал не то?

Серега посмотрел на меня с такой глубокой, искренней жалостью, с какой продвинутый тимлид смотрит на джуна, который пытается удалить базу данных через команду DROP DATABASE в пятницу вечером перед самым релизом.

— Антоша, — вздохнул он, бережно поправляя свой брусничный шарф. — Какая реформа? Ты отстал от жизни. Сегодня вторник. Во вторник у нас традиционно бастуют машинисты пригородных поездов ветки B. Из солидарности с мусорщиками Марселя.

— А мусорщики Марселя почему бастуют?

— Они недовольны тем, что мэрия Марселя урезала субсидии на покупку защитного крема от солнца для работы в летний период. Это же очевидно. Вся Франция стоит. Это базовое гражданское право, Антоха. Нельзя просто так взять и поехать на работу, если в Марселе у какого-то работяги обгорели уши. Это называется солидарность.

— И как мы доберемся до дома? — я огляделся.

Площадь перед вокзалом напоминала декорации к фильму про эвакуацию. Красные городские автобусы стояли в один длинный, монолитный ряд, уткнувшись бамперами в задницы друг друга. Водители сидели на подножках, курили самокрутки, пахнущие горелой травой, и весело обсуждали результаты вчерашнего матча «ПСЖ». Нас, пассажиров с чемоданами, они просто не замечали. Мы для них были как... пейзаж. Незначительный элемент городской фауны, не заслуживающий внимания свободного пролетария.

— Пешком, Антоха, — философски заметил Серега, закидывая конец шарфа еще дальше за спину. — Тут всего километра четыре. Для гидравлических систем полезно. Разгоняет жидкость в сосудах. Пошли. Хлоя уже сделала тарт татен. Если, конечно, у нее в духовке газ не отключили. А то у нас газовики сегодня тоже... выражают протест против климатических изменений в районе Бордо. Борются за экологию путем перекрытия задвижки.

Квартира Сереги и Хлои была классическим парижским «шармом». В переводе с языка французских риелторов на язык здравого бауманского смысла это означало следующее: шестой этаж без лифта по винтовой деревянной лестнице, которая скрипела на все лады, как старый паркет в кабинете Ивана Васильевича после визита аудиторов, и общая площадь около двадцати двух квадратных метров. Наклонный потолок. Мансарда. Окно — круглое, как иллюминатор на подводной лодке проекта «Щука». Из него открывался великолепный, если верить Хлое, вид на серые шиферные крыши и три вентиляционные трубы, которые периодически кашляли черным дымом.

Хлоя встретила нас на пороге. Она была тонкой, бледной, с копной растрепанных темных волос и огромными кухонными рукавицами-прихватками на руках. Во рту у нее дымилась тонкая сигарета. Прямо над пирогом. Картина, достойная раннего Годара.

— О, Антуан! — воскликнула она, обдавая меня сложным ароматом духов Chanel, дешевого табака Gitanes и печеных яблок. — C'est charmant! Серж так много говорил о тебе. Ты настоящий русский программист? Ты умеешь ломать выборы в Америке и красть чужие биткоины?

— Я пишу логистические модули для автоматизации портов, — скромно заметил я, пытаясь протиснуться со своим чемоданом мимо вешалки, на которой висело примерно сорок разных шарфов всех оттенков серого и бордового.

— О, это так скучно! — искренне обрадовалась Хлоя, выпуская струю дыма прямо в круглый иллюминатор. — Настоящий капиталистический утилитаризм. Но ничего, Париж тебя вылечит. Здесь мы не любим утилитаризм. Здесь мы любим... свободу. Серж, дорогой, газ все-таки отключили. Конфедерация труда решила, что три часа дня — самое время для точечного блэкаута. Наш тарт татен остался полусырым. Придется есть его так. Как тартар. Из яблок. Это очень по-французски, Антуан. Немного сопротивления в каждом кусочке.

Мы сели за крошечный круглый стол, который качался при каждом вздохе. Под одну из ножек Серега заботливо подложил сложенную вчетверо распечатку чертежа поршневого гидроцилиндра высокого давления. Старая бауманская школа. Она и в Париже работает, когда нужно победить кривые французские полы.

Знаете, первые три дня в Париже я пытался бороться. Это был автоматический, рефлекторный тик, выработанный годами сидения в «Пром Проджекте». Мой мозг, этот деформированный Jira-трекером орган, требовал структуры. Он хотел расписания. Логики. Если на сайте написано, что музей Орсе открывается в девять утра, значит, в девять ноль-ноль смотритель в синем пиджаке должен повернуть ключ в замке. Логично? Логично.

Ни фига.

В среду утром мы подошли к Орсе. Перед входом стояла огромная, унылая толпа туристов, напоминающая очередь за дефицитным импортным мебельным гарнитуром в советские времена. На огромных чугунных воротах висел скромный лист бумаги формата А4, написанный от руки летящим, изящным почерком. С виньетками. Чернилами.

«В связи с общенациональным днем размышлений о судьбах пролетариата, персонал музея принял единогласное решение реализовать свое конституционное право на забастовку. Мы глубоко любим искусство Импрессионистов, но свободу мы любим больше. Приходите в пятницу. Возможно. Если погода будет хорошей и профсоюз согласует новые тарифы на чистку рамок».

— Каковы мерзавцы, а? — я аж задохнулся от возмущения, поворачиваясь к Сереге. — Люди билеты покупали. За полгода. Через интернет. Из Америки летели. Из Японии вон... стоят два человека, судоку разгадывают со скорбными лицами, я их еще по Синдзюку помню. А эти «размышляют о судьбах пролетариата»! Да Иван Васильевич за такой срыв дедлайна их бы всех... в Воркуту отправил пешком! Вместе с их рамками! Без выходного пособия!

Серега даже не повернул головы в мою сторону. Он сидел на гранитном парапете набережной Сены, свесив ноги над мутной водой, и неторопливо ковырял ногтем какую-то трещину в камне.

— Антоха, расслабься, — лениво процедил он через свой брусничный шарф. — Ты все еще мыслишь категориями спринтов. Твой Эдуард тебе всю голову заговнял своим тайм-менеджментом и фасилитацией. Здесь это не работает. Понимаешь, в чем штука... Французы изобрели удивительную вещь. Они поняли, что работа — это не цель жизни. И даже не средство. Это такое... досадное, мелкое недоразумение между утренним круассаном и вечерним бокалом бордо. Способ занять время, пока ты слишком молод и у тебя нет денег на собственную винодельню.

— А как же экономика? — я почти крикнул, распугивая жирных парижских голубей, которые копались в обертке от фастфуда. — Как же ВВП? Интеграция логистических ядер? Порт Кавасаки вон... контейнеры топит, если поля в JSON-пакете не в том порядке расположены! Мир рухнет, Серега!

— А плевать они хотели на твой порт, — Серега достал из кармана штормовки маленькую металлическую фляжку, отвинтил крышку и сделал глоток. Пахло яблочным бренди. Кальвадос. Хороший, судя по запаху. — Экономика — это выдумка англосаксов, чтобы заставить людей страдать сорок часов в неделю. Смотри на них.

Он показал пальцем на противоположный берег Сены. Там, прямо на каменных ступенях, у самой воды, сидели десятка два парней в одинаковых ярко-зеленых комбинезонах. Мусорщики. Те самые, из-за забастовки которых половина Десятого округа сейчас была завалена пластиковыми пакетами, коробками от пиццы и тухлыми овощами. Они не выглядели виноватыми перед лицом города. Наоборот. У них на парапете стоял огромный портативный магнитофон, из которого неслась какая-то веселая, качающая французская рэп-франшиза. Они пили розовое вино из дешевых пластиковых стаканчиков. И смеялись. Громко, со вкусом, запрокидывая головы. Как люди, которые только что выиграли в лотерею миллион евро. Хотя на самом деле они просто выбили себе право работать на тридцать минут меньше по пятницам и бесплатный талон на сыр в заводской столовой.

Ближе к вечеру к нашей компании в кафе присоединился Жан-Люк. Жан-Люк был коллегой Сереги по его новой, загадочной работе — они вместе числились инженерами-консультантами в какой-то полугосударственной конторе, которая должна была разработать план модернизации шлюзов на реке Марна. Должна была. Ключевое слово. За последние три месяца, как признался мне Серега по секрету, они не нарисовали ни одной линии в AutoCAD. Ни одной.

Жан-Люк был классическим левым интеллектуалом французского разлива. У него были тонкие, как усики у креветки, усы, вельветовый пиджак с протертыми локтями — Эдуард со своей фетровой заплаткой просто сдох бы от зависти и организационного бессилия — и удивительная способность произносить абсолютные банальности с достоинством человека, который только что открыл четвертое измерение.

Мы сидели в маленьком кафе «У Луи» на углу нашей улицы. Кафе было темным, прокуренным вопреки всем законам Евросоюза и пахло кислым вином. Луи, толстый корсиканец с усами как у сома, выставил на стол тарелку с улитками в чесночном масле и бутылку самого дешевого красного. Выставил с таким видом, будто сделал нам огромное одолжение. Пересчитал вилки.

— О, Антуан! — Жан-Люк картинно всплеснул тонкими руками, когда узнал, что я прилетел из Москвы. — Россия! Страна великой революции, которую вы так глупо, так по-детски променяли на американский капитализм, айфоны и эти... как их... бургеры из «Вкусно и точка». Расскажи мне, как у вас обстоят дела с правами трудящихся в вашем «Пром Проджекте»? Сколько дней в году ваш профсоюз блокирует офис?

Я чуть улиткой не подавился. Масло капнуло на джинсы.

— В каком смысле — блокирует? — переспросил я, выковыривая зубочисткой из ракушки склизкое зеленое тельце. — Мы не блокируем офис. У нас если ты не выйдешь на работу без справки от врача, тебя уволят по статье. Через пятнадцать минут. А Тамара Ивановна еще и премию за прошлый квартал аннулирует. С формулировкой «за деструктивное поведение, повлекшее кассовый разрыв». У нас профсоюзов нет. У нас есть чат в Телеграме, где мы тихо ненавидим Эдуарда.

Жан-Люк замер. Его бокал с вином остановился в одном сантиметре от его тонких, бледных губ. В глазах француза отразился такой первобытный, космический, ветхозаветный ужас, словно я ему только что рассказал про ритуальное людоедство в подвалах Бауманского завода под прикрытием Ивана Васильевича.

— Но... но как же ваше человеческое достоинство? — тихо, почти шепотом спросил он, и его усики мелко задрожали. — Как же право на протест? Если ваш... этот... генеральный директор, Иван, заставляет вас отвечать на рабочие письма после шести вечера? Что вы делаете? Вы же должны сжечь его машину! Ну, или хотя бы перекрыть вход в бухгалтерию кучами навоза!

— Что делаем? — я хмыкнул, отпивая кислое бордо. — Открываем ноутбук и пишем код. Находясь в постели. Под пледом. Потому что если у Ивана Васильевича сервер упал, у всей компании начинается коллективный инфаркт. А Эдуард, наш Скрам-мастер, начинает писать в рабочий чат каждые сорок секунд сообщения с кучей смайликов: «Коллеги, мы теряем синергию, дедлайн близко, давайте поднажмем, мы же команда». И мы поднажимаем. До трех ночи.

Жан-Люк медленно, с расстановкой опустил бокал на стол. Посмотрел на Серегу. Серега молча кивнул, подтверждая мои слова и делая глубокий глоток кальвадоса из своей фляжки под столом. Луи у барной стойки неодобрительно посмотрел на фляжку, но ничего не сказал. Слишком лениво было начинать международный скандал.

— C'est de la barbarie, — выдохнул француз, искренне крестясь под своим вельветовым пиджаком. — Это варварство. Рабство. Чистое, дистиллированное азиатское рабство под маской высоких технологий. Вы понимаете, Антуан, что право не отвечать на рабочие письма после восемнадцати ноль-ноль — это завоевание поколений? Мой дед стоял на баррикадах в мае шестьдесят восьмого года, кидал булыжники в полицию ради того, чтобы начальник не смел звонить мне во время ужина! Если мне придет уведомление от Slack после шести вечера, я не просто его проигнорирую. Это слишком мелко. Я подам в суд на компанию за психологическое насилие, нарушение трудового кодекса и покушение на мою личную, суверенную автономию! И суд выиграю! Компания выплатит мне компенсацию, на которую я смогу месяц пить вино в Биаррице!

Я смотрел на его разгоряченное лицо и думал о Вике из HR. О ее бесконечных тестах на «психологическую совместимость в коллективе». О том, как она заставляла нас рисовать плакаты про «миссию компании» на выходных, обещая за это бесплатную пиццу с ананасами. Представил, что было бы, если бы я сказал Вике про «покушение на мою личную автономию». Да она бы меня просто признала «токсичным элементом» и списала в утиль через два дня, предварительно заставив пройти трехчасовой вебинар про «управление гневом».

В четверг революция пришла прямо к нам под окна. Буквально. Около двух часов дня узкая набережная канала Сен-Мартен заполнилась людьми. Это была не токио-масса сарарименов, идущих синхронными рядами под свист дежурного по станции. Нет. Это был карнавал. Праздник абсолютного, узаконенного непослушания.

Шли студенты с красными флагами, преподаватели пригородных лицеев, железнодорожники, медсестры из государственных клиник и какие-то совсем непонятные личности в масках Гая Фокса и с колонками на колесиках. Они несли огромные надувные фигуры толстых капиталистов в цилиндрах, которые были демонстративно проткнуты бутафорскими пластиковыми вилами. Вокруг грохотали барабаны. В воздух с шипением летели петарды, взрываясь над головами с оглушительным треском: бабах! бабах! Сизый, едкий дым от фаеров заволакивал круглое окно нашей мансарды, превращая Париж в декорации к фильму про зомби-апокалипсис. Только зомби были веселыми, слегка пьяными, модно одетыми и пахли хорошим парфюмом от Dior.

Хлоя выскочила на балкон — крошечный, опасный железный выступ, где помещался только один ее левый тапок и горшок с увядшей геранью — и начала яростно махать руками демонстрантам, что-то крича на парижском арго.

— Серж! Антуан! Идите сюда скорее! — кричала она, роняя сигаретный пепел на прохожих. — Смотрите, это же идет профсоюз работников муниципальных библиотек и независимых театров! Они требуют национализации всех частных галерей, отмены налогов на крафт и бесплатного абсента для художников-абстракционистов! Это так поэтично! Пошли вниз, мы должны выразить им нашу пролетарскую солидарность!

Серега тяжело вздохнул, отложил в сторону штангенциркуль, которым он зачем-то измерял диаметр кофейной чашки, снял со стула свой брусничный шарф и начал медленно, привычным движением наматывать его на шею. Три оборота. Хвостик назад.

— Придется идти, Антоха, — сказал он мне, глядя в зеркало. — Иначе Хлоя со мной разговаривать неделю не будет. Объявит мне домашнюю забастовку. Скажет, что я «тоталитарный совок», «жертва технократического мышления» и тайный агент транснациональных корпораций. Там внизу, кстати, на углу неплохие сосиски на гриле продают прямо с колес. Демонстранты всегда хорошо питаются, у них это... важная часть протестной культуры. На голодный желудок революцию не делают, это тебе не Бауманская.

Мы вышли на улицу. Воздух снаружи был плотным, горячим, пропитанным запахом пороховой гари, дешевого пива и жареных каштанов. Толпа подхватила нас мгновенно, как бурный поток Яузы во время весеннего половодья. Я оказался зажат между пожилой мадам в дорогой шубе из искусственного меха, которая яростно, до красноты в щеках дула в пластиковый детский свисток, и молодым парнем с дредами, который тащил на плече огромный фанерный плакат: «Работа — это узаконенное убийство свободного времени».

Плакат мне особенно понравился. Стильный такой плакат. Я прямо представил его над главным входом в наш «Пром Проджект». Вместо вывески бывшего ткацкого завода. Навечно. Чтобы Иван Васильевич каждое утро, выходя из своего мерседеса, видел эти золотые слова и думал о вечном.

И вот тут, в самом центре этого безумного, шумящего, взрывающегося петардами Парижа, меня наконец-то догнала та самая философская «находка». Та мысль, ради которой, наверное, и стоило терпеть шесть этажей без лифта, скрипящую лестницу и полусырой яблочный пирог Хлои.

Понимаете, во всех предыдущих городах, где я побывал за этот безумный год — в Тбилиси, Лиссабоне, Берлине, Буэнос-Айресе и уж тем более в Токио — я видел людей, которые отчаянно пытались либо встроиться в систему, либо перехитрить ее. Они мерились эффективностью, KPI, количеством закрытых задач в Jira, объемом крипты на кошельках и сложностью своих ментальных практик. Даже на Бали Стас со своими «вибрациями вселенной» и «ресурсным состоянием» на самом деле просто пытался подороже продать свой несчастный, никому не нужный курс по блокчейн-аналитике. Все они, от Андана до Вадима, были рабами одной и той же глобальной идеи: ты должен быть полезен. Ты должен производить продукт. Ты должен крутить это чертово колесо капитализма, пока у тебя не отвалятся ноги, как у того несчастного синего кита-антистресса в кулаке нашего Эдуарда.

А французы... Французы первыми в мире поняли, что система — это просто инструмент, созданный для обслуживания человеческой лени и комфорта. Не наоборот. Они возвели неэффективность в ранг национальной идеи и религии. Они сделали забастовку главным культурным феноменом, защищенным государством.

В Токио код был жестоким ритуалом, требующим человеческих жертвоприношений дедушке Танаке ради портовой гармонии. На Бауманской код был способом физического выживания компании в условиях суровой российской реальности. А в Париже... в Париже код просто подождет. До пятницы. А лучше до следующего понедельника. Потому что сегодня вторник, день солидарности с мусорщиками Марселя, и если ты сейчас откроешь свой ноутбук и начнешь что-то деплоить, ты предашь память сотен поколений свободных французов, которые умирали на баррикадах за право ничего не делать после шести вечера.

Это была не лень в нашем, бауманском понимании — когда ты просто лежишь на диване, укрывшись пледом до самого подбородка, смотришь тупые видосы на ютубе и тебе внутри дико стыдно за упущенное время. Нет. Это была гордая, агрессивная, защищенная конституцией суверенность человеческой личности. Право быть абсолютно бесполезным для общества. Право просто сидеть на бетонном берегу Сены, пить дешевое розовое вино из пластикового стакана и смотреть, как мимо тебя медленно проплывает баржа с контейнерами, которые, возможно, никогда не будут разгружены в порту. И это было прекрасно. Это была высшая точка гуманизма, до которой Эдуарду с его скрам-досками расти еще примерно триста световых лет.

В пятницу вечером мы снова сидели в мансарде. Революция по расписанию закончилась ровно в семнадцать ноль-ноль. Улицы были на удивление чистыми — мусорщики Марселя, видимо, получили свой крем от загара, и парижские дворники вышли на работу, чтобы убрать следы народного гнева. Неон над каналом Сен-Мартен горел мягким, уютным, желтым светом. Тихо. Спокойно. Как в деревне под Муромом.

Мой телефон, лежащий на подоконнике рядом с пустой бутылкой из-под бордо, вдруг мелко, судорожно задрожал. Вибрация по старому дереву: бззз... бззз... бззз. На экране загорелся международный номер. Не Zoom. Прямой звонок. Из Москвы. Из самой гущи бауманских событий.

Я посмотрел на экран. Иван Васильевич. Лично. В десять часов вечера по парижскому времени.

Серега посмотрел на телефон. Хлоя, курившая у открытого иллюминатора, посмотрела на телефон. Жан-Люк, который зашел к нам на огонек допить остатки кальвадоса и обсудить судьбы европейского синдикализма, замер с бокалом в руке. На его лице снова появилось это выражение глубокого, цивилизационного, почти религиозного осуждения.

— Не смей, Антуан, — тихо, но твердо сказал Жан-Люк, и его усики грозно выпрямились. — Если ты сейчас поднимешь трубку, ты разрушишь хрупкий баланс сил. Ты покажешь капиталисту, что его звонок имеет значение в твое личное, суверенное время. Твой дед... ну, твой ментальный дед из мая шестьдесят восьмого года сейчас перевернется в гробу на кладбище Пер-Лашез. Будь мужчиной, Антуан. Прояви солидарность с самим собой.

Я смотрел на мигающий экран. На имя «Иван Васильевич». Я прямо физически, сквозь тысячи километров европейских дорог, видел, как он сидит в своем просторном кабинете на Бауманской. Вокруг него летает тополиный пух из открытого окна, на столе лежит огромный надкусанный бутерброд с докторской колбасой, а рядом бледный Эдуард судорожно пытается запустить очередной упавший сервер авторизации. Иван Васильевич злится. Он хочет загреметь в трубку своим директорским басом: «Антоша, какого хрена у нас шлюз висит?! Почему логистика стоит?!».

Я медленно протянул руку к телефону.

Жан-Люк зажмурился от разочарования. Хлоя шумно вздохнула и покачала головой. Они думали, я сломался. Думали, бауманский раб победил внутри меня свободного человека.

Я взял аппарат в руку и нажал боковую кнопку блокировки. Звук пропал. Вибрация прекратилась. Экран погас, превратившись в ровное, черное зеркало, в котором отражался скошенный потолок парижской мансарды и три пустые бутылки.

Жан-Люк открыл глаза, посмотрел на меня секунд пять в полной тишине, а затем медленно, торжественно захлопал в ладоши. К нему присоединилась Хлоя.

— Vive la Révolution, Антуан, — сказал француз, с уважением наливая мне кальвадоса до самого края бокала. — Ты только что сделал свой первый, самый важный шаг к настоящей свободе. Ты убил в себе раба.

Я пригубил бренди. Оно было обжигающим, ароматным и пахло спелыми, перебродившими яблоками Нормандии. Мой первый в жизни непринятый звонок от генерального директора компании. Ощущение было такое, словно я только что лично построил маленькую, аккуратную баррикаду прямо посреди переговорной комнаты на Бауманской. Из стола Тамары Ивановны, фикуса Вики из HR и стульев отдела аналитики. И закидал Эдуарда бутафорскими петардами.

Маньяна, Иван Васильевич. Полная, абсолютная, защищенная французским законом маньяна. До понедельника. Если, конечно, в понедельник железнодорожники ветки «B» не продлят свою забастовку из-за качества туалетной бумаги в депо. А они могут. Я в них верю.

Глава 17. Барселона. Испания

У каждого приличного IT-отдела есть свой собственный, тщательно оберегаемый от посторонних глаз и венчурных инвесторов ад. Наш, бауманский, формировался десятилетиями. Он пах жареными чебуреками из кривого ларька у метро, перегретыми бесперебойниками, которые никто не чистил со времен первого релиза Windows 98, и специфической, какой-то удушливой тревогой Тамары Ивановны. Это был ад предсказуемый. Ад, в котором ты точно знал, от чего именно у тебя дернется левый глаз к концу квартала. В Токио, помнится, этот ад был неоновым, молчаливым и застегнутым на все верхние пуговицы — там люди умирали на рабочем месте настолько вежливо, что HR-отдел замечал это только по скопившейся на мониторе пыли.

Но Барселона... О, Каталония предложила нечто принципиально новое, к чему моя неокрепшая психика, взрощенная на суровых подрядах «Пром Проджекта», оказалась совершенно не готова. Это был ад, развалившийся в шезлонге. Расслабленный такой, знаете ли, ад. Пахнущий жареными креветками, дешевой сангрией из пластикового пакета и абсолютным, монументальным пофигизмом, который здесь почему-то принято называть национальной культурой и защищать на уровне конституции.

Очередная командировка настигла меня в тот самый момент, когда парижский кальвадос еще окончательно не выветрился из подкорки, а пальцы все еще рефлекторно пытались заблокировать экран смартфона при любом резком звуке, похожем на кашель Ивана Васильевича. Эдуард, наш великий адепт синергии, Agile-трансформаций и прочих слов, за которые в приличном обществе принято бить канделябрами, прислал инвойс на билеты в три часа ночи. К письму прилагалась короткая приписка, сочившаяся корпоративным отчаянием высшей марки: «Антон, нужно срочно усилить каталонский кластер. Там у нас Валера. Он отличный архитектор, гений, можно сказать, но его перформанс в последнее время... как бы это помягче... дестабилизирует таймлайн».

Дестабилизирует таймлайн. Каков слог, а? Чувствуется рука мастера. На нормальный, грубый человеческий язык это переводилось терапевтически просто: Валера забил на дедлайны такой огромный, чугунный болт, который не снился даже шлюзовым инженерам на реке Марна во время забастовки.

Я вышел из самолета в аэропорту Эль-Прат. Воздух за пределами кондиционированного терминала ударил в лицо плотным, липким и каким-то приторно-сладким мешком. Испания. Странное место. Страна, где люди умудряются совмещать яростную колониальную историю, инквизицию и покорение Америк с полной, абсолютной неспособностью починить вовремя кофейный автомат в терминале прилета. Вокруг меня все куда-то шли. Но как-то... боком. Не спеша. Так перемещаются крабы на мелководье, когда точно знают, что отлив будет еще не скоро, а солнце греет спину совершенно бесплатно. Никто не бежал. Никто не проверял рабочую почту на ходу, спотыкаясь о чужие чемоданы. Это раздражало. Человек, прилетевший из Москвы, внутри которой крутится огромный центрифужный барабан вечной тревоги, чувствует себя в такой атмосфере шпионом, которого забросили в лагерь хиппи с приказом взорвать склад с пацификами.

Валера встретил меня на выходе из метро «Параллель». Он жил в Равале. Это такой специфический район, где запах первоклассной марихуаны соревнуется с густым ароматом раскаленного машинного масла, доносящимся из пакистанских ремонтных мастерских. Если свернуть не в тот переулок, можно легко купить либо краденый велосипед, либо порцию фалафеля, приготовленного по рецепту, который охраняется строже, чем исходный код Пентагона.

Сам Валера выглядел... странно. Для человека, у которого через три дня намечался глобальный, судьбоносный релиз логистического ядра для крупнейшего средиземноморского порта, он был пугающе, почти неприлично свеж. На нем были свободные льняные брюки мятного цвета, в которых в районе Бауманской прилично разве что выносить мусор в три часа ночи, да и то — трусливо озираясь по сторонам. Дополняла образ полинявшая футболка с надписью «Linux — это для тех, у кого есть время».

— О, Антоха, — Валера лениво протянул руку, даже не сделав шага навстречу. Ладонь у него была сухой, теплой и какой-то совершенно не знавшей судорожного сжатия мышки во время ночного деплоя. — Добрался-таки. Ну, пошли. У меня тут как раз созвон через двадцать минут с Эдуардом. Надо поизображать продуктивность.

— Поизображать? — я нахмурился, волоча свой чемодан по неровной каталонской плитке, которая то и дело норовила вырвать колесико с мясом. — Валер, у нас вообще-то логистический модуль авторизации контейнеров падает при нагрузке более пятисот запросов в секунду. Алексей перед своим эпическим увольнением там такую лапшу оставил, что ее три отдела аналитики в Москве расковырять не могут. Паша из Тбилиси вчера вообще три часа в зуме матерился, пока связь не прервалась. А ты говоришь — поизображать?

Валера остановился. Медленно, будто его шея была шарниром, требующим смазки, повернул голову и посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах светилась такая мягкая, почти отеческая жалость, с какой опытный ветеринар смотрит на бешеного хомяка, который пытается перегрызть железные прутья клетки, не замечая, что дверца открыта.

— Антоша, — вздохнул он, аккуратно поправляя дужку очков, слегка съехавшую от влажности. — Ты все еще пахнешь Бауманской. Из тебя прямо разит этим... первородным грехом переработок. Расслабь лицо, у тебя лоб сморщился так, будто ты пытаешься в уме скомпилировать ядро хромиума. Мы в Каталонии. Здесь если шлюз падает, его не поднимают с криками и матом. Ему дают полежать. Философски. Понимаешь? Ладно, пошли, а то Эдуард начнет вещать в пустую комнату, он этого страшно не любит, у него от этого падает корпоративный тонус.

Квартира Валеры оказалась типичным барселонским недоразумением, которое риелторы обычно называют «жильем с характером», а нормальные люди — «складом старой мебели под высокими потолками». Потолки действительно внушали уважение: темные деревянные балки, огромные балконные двери, выходящие в узкий переулок, откуда доносился крик лоточника, торгующего старыми радиоприемниками. Но главное — здесь полностью отсутствовал какой-либо намек на эргономику. Никаких тебе ортопедических кресел за две тысячи долларов, которыми так гордился Вадим в Дубае. Никаких двух мониторов на кронштейнах. Валера просто сидел на низком кожаном пуфике, держа старенький, изрядно потертый макбук прямо на коленях. Рядом на полу, на расстеленной газете, покоилась тарелка с подсохшими ломтиками хамона и пустой бокал из-под вермута.

Экран мигнул. Раздался этот характерный, противный звук зум-созвона, от которого у меня всегда начинает чесаться спина. Появилось лицо Эдуарда. Наш драгоценный тимлид сидел в московском офисе, на фоне той самой монументальной кирпичной стены бывшего ткацкого завода. Выглядел он скверно. Лицо серое, под глазами залегли такие глубокие, фиолетовые тени, будто он последние трое суток лично разгружал те самые морские контейнеры. Причем вручную. И без перчаток.

— Коллеги, рад всех видеть, — Эдуард попытался изобразить на лице то, что в методичках по лидерству называется «позитивным настроем», но получился скорее судорожный оскал человека, которому в трамвае наступили на любимую мозоль. — У нас, прямо скажем, критическая ситуация. Интеграционный тест логистического ядра снова провален. Иван Васильевич сегодня на утреннем летучем совещании рвет и мечет, обещал лишить премии весь департамент. Тамара Ивановна на этой почве заблокировала все выплаты по договорам подряда до выяснения причин. Валера, спасай. Что у нас с архитектурным патчем авторизации?

Валера медленно, с каким-то библейским вкусом протянул руку к полу, подцепил пальцами кусок хамона и отправил его в рот. Стал жевать. Эдуард на экране замер, прервавшись на полуслове. Его тонкая, чувствительная скрам-душа явно кровоточила от такой демонстративной, варварской потери драгоценного тайм-боксинга.

— Патч в процессе, Эдик, — лениво, едва шевеля губами, ответил Валера, даже не удосужившись перевести взгляд на камеру. — Я там полностью переписал структуру очередей Redis. Но понимаешь, какая штука... Там надо тщательно протестить граничные условия. Мало ли что.

— Отлично! — Эдуард аж подался вперед, отчего его лицо в камере исказилось, став похожим на рыбу-каплю. Он судорожно сжал свой синий резиновый кит-антистресс, который обычно заменял ему здравый смысл. — Это прекрасная новость! Когда сможешь залить все это в дев-среду? Через час? Через два? Мы успеем развернуть синк и провести общую сборку в девятнадцать ноль-ноль по Москве? Я могу назначать встречу?

Валера медленно повернул запястье, сверяясь со своими старыми часами со стрелками. Было ровно полвторого дня по местному времени. Солнце за окном как раз достигло той зенитной точки, когда асфальт начинает пахнуть вечностью.

— Нет, Эдик. В девятнадцать не можем, — Валера покачал годовой. — У меня сейчас сиеста. Мое законное время. А потом, ближе к вечеру, я иду на набережную, там у Хорхе — это мой сосед снизу, он в порту работает — дочка родилась. Надо выпить по бокалу вина, поздравить человека. Так что давайте завтра. Утром. Ну, часиков в одиннадцать, после того как я кофе выпью.

В переговорной на Бауманской, судя по глухому звуку, донесшемуся из динамика, кто-то уронил дырокол. Возможно, это была Вика из HR, которая зашла забрать документы, но осталась послушать этот акт чистейшего корпоративного суицида. Эдуард побледнел настолько стремительно, что его лицо стало практически одного цвета с побелкой на потолке.

— Валера... какая, к черту, сиеста? — голос нашего лидера сорвался на деликатный, почти ультразвуковой писк, каким обычно кричат летучие мыши в момент опасности. — У нас релиз! Весь код лежит! Система авторизации мертва! Иван Васильевич...

— Эдик, — мягко, но с такой железобетонной, царственной уверенностью перебил его Валера, от которой, кажется, шлюзы на Марне закрылись бы сами собой, даже без команды инженеров. — Если я сейчас не посплю хотя бы часик, мой мозг окончательно превратится в тыкву. И тогда вместо рабочего патча ты получишь на выходе Ошибку 404. Сотрудник временно недоступен для выполнения интеллектуальных задач. Все, я ушел в ребут. Чао.

И он просто, без каких-либо дополнительных церемоний, взял и захлопнул крышку ноутбука. Плотный щелчок пластика прозвучал в тишине комнаты как выстрел стартового пистолета. На экране моего собственного ноута рабочая группа созвона мгновенно схлопнулась. В комнате воцарилась тишина. Настолько глубокая, что было слышно, как за окном пронзительно кричат барселонские чайки, делящие какую-то портовую добычу, а какой-то пакистанец внизу, в своей мастерской, яростно и ритмично бьет молотком по глушителю старой, повидавшей виды «Хонды».

Я сидел на продавленном диване, буквально вжавшись в пыльные подушки. Моя челюсть медленно, но верно стремилась к полу, преодолевая сопротивление земного притяжения.

— Ты... ты сейчас это серьезно сделал? — спросил я, глядя на Валеру так, словно он только что подошел к столу Ивана Васильевича во время годового отчета и демонстративно вылил его любимый цейлонский чай в фикус. — Ты просто взял и отключился? Посреди критического релиза? Валер, ты в своем уме? Да Леху из четвертой главы за меньшее уволили! Он просто на один звонок из министерства не ответил, когда на Гоа улетел и там связь накрылась! А ты... ты ему в лицо сказал, что пошел спать, потому что у тебя расписание!

Валера даже не повернулся в мою сторону. Он уже плавным, отрепетированным движением стаскивал с себя футболку, направляясь к огромной, застеленной белоснежным linen-бельем кровати в глубине комнаты.

— Антоха, не ори, — пробормотал он, уже зарываясь лицом в подушку, которая мгновенно приняла форму его головы. — Жалюзи лучше закрой. Солнце жарит, экран будет бликовать, если работать решишь. И сам приляг. Твой код никуда не убежит. Он и так мертв, а ты еще пока жив. Подумай об этом на досуге.

Через две минуты он спал. Глубоко, безмятежно, с легким, умиротворяющим присвистом. Так спит человек, который только что выполнил годовой план по заготовке силоса в образцовом колхозе, получил за это орден и ящик водки, а не оставил половину логистической системы европейского материка в состоянии глубокой комы.

Я, разумеется, спать не мог. Какой, к черту, сон, когда внутри моей черепной коробки внутренний Jira-трекер просто взрывался от количества багов, подсвеченных ядовито-красным цветом? Моя бауманская закалка, эта рабская привычка чувствовать вину за каждую минуту, проведенную не за клавиатурой, вытолкнула меня с дивана. Я открыл свой рабочий ноутбук, устроился на узком кухонном подоконнике, где пахло старым оливковым маслом и сушеным перцем, и начал яростно, с остервенением ковырять код модуля авторизации.

Мир вокруг меня тем временем уверенно катился в бездну. В рабочем чате Эдуард спамил сообщениями со скоростью пулемета Дегтярева на передовой. Мелькали кучи плачущих смайликов, тревожные восклицательные знаки, какие-то двусмысленные угрозы, завернутые в обертку корпоративного этикета. «Коллеги, кто на связи? Антоша, ты тут? Повлияй на Валеру! Иван Васильевич уже затребовал логи деплоя!».

Я писал ответы, строчка за строчкой, пытаясь своими силами закрыть дыры в авторизации токенов. Пальцы стучали по клавишам, как безумные дятлы, решившие продолбить бетонный столб. В эти минуты я чувствовал себя героем. Настоящим спасителем компании. Последним праведником на этой проклятой каталонской земле, где все остальные обитатели решили коллективно выкатиться в оффлайн ради миски риса и стакана дешевого вина.

Прошел час. Затем полтора. Мои глаза высыхали, превращаясь в два куска наждачной бумаги от постоянного напряжения и отсутствия нормального света — жалюзи-то я закрыл, как просил этот сурок. Голова начала раскалываться в районе затылка. На экране монитора код сплетался в какие-то адские, гордиевы узлы, и в какой-то момент я поймал себя на том, что уже пятнадцать минут тупо смотрю на одну и ту же строчку и не могу понять, почему простая переменная $user_id упорно возвращает массив с null вместо идентификатора пользователя. Я злился. Яростно, глухо злился. На Валеру, который дрых как ни в чем не бывало, на Эдуарда с его дурацким китом-антистрессом, на Ивана Васильевича с его вечными амбициями захватить весь логистический рынок, на этот чертов город с его чайками и пакистанцами.

В три часа дня Валера зашевелился. Он медленно сел на кровати, потянулся с таким страшным, металлическим хрустом, будто внутри его позвоночника сработал гидравлический пресс Сереги из парижского гаража, и сладко, с удовольствием зевнул. Лицо у него было розовым, помятым, со следами от складок простыни на щеке, но глаза... Глаза были абсолютно чистыми. Свежими. Как у младенца, который еще не знает про существование подоходного налога, ипотеки и Скрам-мастеров.

— Ну что, Антоха, — Валера подошел к столу, налил себе из глиняного кувшина стакан ледяной воды. — Как успехи на фронте капиталистического труда? Спалил пару миллиардов нейронов ради синергии и процветания нашего общего дела?

— Я пытаюсь починить твой модуль авторизации, — зло, сквозь зубы процедил я, принципиально не отрывая взгляда от экрана, чтобы показать всю степень своей занятости и морального превосходства. — Но тут какая-то полная дичь. Все наглухо виснет на этапе валидации токена. Я уже всю нашу бауманскую базу данных вспомнил, все костыли, которые мы с Лехой внедряли, ничего не помогает. Мозг просто плавится, я не понимаю, где утечка памяти.

Валера подошел сзади. Мягко, бесшумно, как кот, объевшийся сметаны. Наклонился над моим плечом. От него пахло чистым постельным бельем и почему-то лавандовым кондиционером для стирки. Он посмотрел на мой экран секунды три. Не больше. Ему не нужно было вчитываться в логи, как мне.

— Отодвинься, — сказал он, мягко, но настойчиво убирая мои одеревеневшие руки от клавиатуры.

Он сел на подоконник рядом со мной, открыл свой макбук, который до этого мирно спал под куском хамона. Пальцы Валеры начали двигаться по клавишам. Но как? Без суеты. Медленно так, почти лениво, совершая минимум движений. Без того яростного, шизофренического стука, с которым я только что пытался пробить защиту сервера, надеясь взять его измором.

Прошло ровно десять минут. Я специально засекал по часам на стене. Десять минут абсолютной тишины, нарушаемой только редким, деликатным щелканьем тачпада.

— Готово, — Валера с легким хлопком захлопнул ноутбук. — Проверяй, Антоша.

— Что — готово? — я не поверил, внутри меня поднялась волна профессиональной обиды. — Мы эту проблему в Москве два дня решить не могли всем отделом! Леха перед уходом вообще говорил, что там надо все архитектурное ядро переписывать с нуля, потому что старая модель не держит асинхронные запросы!

Я заглянул в монитор. Скрипт валидации был изменен. Но Валера не стал переписывать ядро. Он не стал городить новые абстракции и фабрики классов, как это любили делать наши сертифицированные специалисты. Он просто убрал три уровня вложенных циклов, которые Алексей, судя по всему, написал в состоянии глубокого субботнего похмелья, и заменил их одной элегантной регуляркой. Одной строчкой, Карл! Код стал чистым, прозрачным и... каким-то пугающе красивым. Как хороший, выверенный чертеж немецкого мотора. Я запустил нагрузочный тест. Пакеты данных полетели по сети со скоростью света. Тысяча запросов в секунду. Две тысячи. Пять тысяч. Ноль ошибок. Система дышала ровно, глубоко и спокойно. Точно так же, как сам Валера во время своей сиесты.

Я тупо смотрел на бегущие строчки логов бенчмарка. Внутри меня в этот момент что-то тихонько, но отчетливо хрустнуло. Это рушились последние остатки моей суровой бауманской картины мира, где ценность сотрудника измерялась исключительно толщиной синяков под его глазами.

— Как? — спросил я, медленно поворачиваясь к нему. — Как ты это сделал? Ты же спал полтора часа! Ты вообще не думал о задаче, я видел! Я тут сидел, подыхал от усталости, у меня буквально пар из ушей шел от усердия, а ты пришел и за десять минут все исправил...

Валера улыбнулся. На этот раз без своей обычной жалости. Просто улыбнулся, глядя на меня сквозь свои идеально чистые очки.

— В этом и заключается твоя главная проблема, Антоха. Ты до сих пор свято веришь, что профессионализм — это количество пролитого пота и выпитого литрами энергетика. Тебя так приучили. На твоей любимой Бауманской, в твоем душном «Пром Проджекте». У вас там ведь как система устроена: если ты к концу рабочего дня не выглядишь как полудохлый зомби с дергающимся глазом и признаками предынфарктного состояния, значит, ты плохо работал. Иван Васильевич не похвалит, не назовет «нашим ударником». Тамара Ивановна посмотрит косо, будто ты у нее деньги из тумбочки воруешь. Эдуард не поставит зеленую галочку в своей дурацкой Jira. У вас там настоящий, средневековый культ страданий, чувак. Постоянная усталость возведена в ранг обязательного условия профпригодности. Если не задолбался — значит, не айтишник.

Он встал с подоконника, натянул свою футболку про Linux и привычным движением закинул на одно плечо легкий холщовый рюкзак.

— А на самом деле, Антоша, уставший программист — это самый главный производитель багов в природе. Опасное для общества существо, понимаешь? Твой мозг в состоянии хронического стресса и недосыпа способен выдавать только самые примитивные, топорные, лобовые решения. Ты пытаешься пробить бетонную стену собственным лбом просто потому, что у тебя физически нет сил сделать шаг назад, осмотреться и увидеть, где находится открытая дверь. А сиеста... сиеста — это не лень, как думает ваш Эдуард. Это базовая гигиена. Это очистка кэша, если выражаться понятным тебе языком. Я лег спать с проблемой в голове, мое подсознание покрутило ее так и этак, пока тело отдыхало, а проснулся я уже с готовым решением. Мой мозг поработал за меня, пока я спал. Потому что я дал ему эту возможность, я не стал насиловать его чаем и паникой. Пошли на набережную. Хорхе, небось, уже всю каву в округе скупил. Она сама себя не выпьет.

Мы сидели в крошечном, невероятно шумном баре «Эль Ксампаньет» в самом сердце Барселонеты. Место было забито настолько плотно, что люди стояли буквально друг у друга на головах, прижатые к старинным стенам, облицованным бело-синей плиткой. Орали все одновременно. Каталонский язык — он вообще не про шепот, он про децибелы. Официанты, пожилые мужчины в фартуках, умудрялись швырять тарелки с тапас прямо через головы посетителей, и эти тарелки каким-то чудом, нарушая все законы баллистики, приземлялись точно на узкие мраморные столы, не пролив ни капли соуса. Под ногами с хрустом ломались использованные бумажные салфетки и ракушки от мидий — здесь так принято, чем грязнее пол к вечеру, тем лучше бар. Пахло жареным чесноком, хорошим оливковым маслом, морской солью и ледяным, шипящим игристым вином.

Хорхе, крупный, широкоплечий каталонец с окладистой бородой как у заправского пирата и руками шириной с портовый кран, громко хохотал на весь бар, то и дело хлопая Валеру по плечу так, что у того чуть очки не слетали на пол. Они пили каву из маленьких, старомодных широких бокалов-пиал, которые здесь ласково называли «копас».

Я сидел чуть сбоку, на самом краю высокого табурета, держа свой бокал за тонкую ножку, и смотрел на эту невероятную вакханалию чистой, неразбавленной жизни.

Мой телефон снова глухо завибрировал в кармане джинсов. Эдуард. Кто же еще. Наверное, система мониторинга в Москве наконец-то обновила статус, он увидел, что все тесты прошли успешно, нагрузка держится идеально, и теперь хочет провести экстренный, трехчасовой «ретроспективный анализ успешного кейса в рамках антикризисного менеджмента». Я достал аппарат из кармана. Посмотрел на мигающее на экране имя, которое раньше вызывало у меня мгновенный выброс кортизола в кровь.

И вдруг... Вдруг я вспомнил все предыдущие города, через которые меня протащила эта безумная командировка. Вспомнил Диму в Тбилиси, который исступленно пытался сбежать от своего прошлого, зарываясь в код по самые уши. Пашу в Лиссабоне, который тщетно искал баланс между океанским прибоем и бесконечным деплоем. Никиту в Берлине, который добровольно заковал себя в железные цепи техно-урбанизма и строгих немецких правил. Николая в Токио, который превратился в идеальный, но абсолютно бездушный винтик в огромной корпоративной машине Танаки. Наконец, Серегу в Париже, который со страстью истинного революционера воевал с ветряными мельницами за одно лишь право быть иногда официально бесполезным для общества...

Все они, так или иначе, боролись. Боролись против системы. Или, наоборот, ломали себя, чтобы подстроиться под ее жесткие шестеренки.

А Валера... Валера эту систему просто не замечал. Он не тратил энергию на борьбу с Эдуардом. Он не собирался доказывать Ивану Васильевичу свою незаменимость или уникальность. Он просто жил. Жил по своему собственному, внутреннему, биологическому расписанию, в котором дневная сиеста была такой же незыблемой, фундаментальной константой вселенной, как закон всемирного тяготения или скорость света в вакууме. И самое парадоксальное, самое обидное для любого эффективного менеджера заключалось в том, что огромная, неповоротливая корпоративная система в итоге сама подстраивалась под него. Потому что когда Валера возвращался из своего этого «нересурса», он с легкостью, мимоходом выдавал такой результат, который все эти перегруженные, уставшие, украшенные хроническими синяками под глазами московские айтишники не могли родить за неделю круглосуточных, изнурительных спринтов.

Барселона не учила меня дзену. Нет. Дзен — это все-таки история для Бали, для Стаса с его бесконечными медитациями, просветлениями и астральными вибрациями. Барселона учила меня чистой, прагматичной, если хотите — сугубо инженерной логистике человеческого ресурса.

Этот город открыл мне одну простую, базовую, но почему-то абсолютно недоступную для понимания Эдуарда истину: настоящая эффективность — это не количество часов, проведенных твоей задницей в дорогом эргономичном кресле перед монитором. Это качество и чистота того короткого, благословенного момента, когда твой мозг полностью отдохнул, свеж и способен увидеть изящное регулярное выражение там, где все остальные уставшие сотрудники видят только три километра гнилого, неповоротливого кода. Постоянная, горделивая усталость — это не повод для получения премии и не признак высокого профессионализма. Это просто грубейшая ошибка проектирования твоей собственной, единственной жизни. Критическая ошибка. Ошибка 404.

Я посмотрел на экран телефона. На имя Эдуарда, который, возможно, прямо сейчас в Москве, в кирпичном здании на Бауманской, пил уже пятый литр паршивого офисного кофе из автомата, пытаясь из последних сил дожить до конца рабочего дня, подергивая глазом и чувствуя себя великим героем-мучеником на алтаре капитализма.

Я медленно скользнул пальцем по экрану. Сбросить звонок.

А затем повернул телефон боком, нащупал пальцем маленькую пластиковую кнопку на боковой грани и нажал на нее. Долгий, уверенный тап. На черном стекле появился белый кружок, крутанулся несколько раз и окончательно погас. Полный ребут. Моя личная система ушла в глубокую, качественную, каталонскую сиесту. На неопределенный срок.

— Эй, Антуан! — Хорхе заметил мое движение, одобрительно ухмыльнулся в бороду, широко улыбнулся и пододвинул ко мне поближе глиняную тарелку, на которой все еще дышали аппетитным паром маленькие, сморщенные зеленые перчики падрон. — Ешь, амиго! Некоторые из них очень острые, некоторые — совершенно пресные. Как сама жизнь. Никогда не узнаешь, что тебе досталось, пока не откусишь. За твою свободу, короче!

Я взял пальцами один перчик, откусил ровно половину — он, по закону подлости, оказался чертовски, невыносимо острым, так что у меня мгновенно выступили слезы на глазах, — и залпом залпом запил его ледяным, колючим, шипящим вином — местной кавой из своего бокала. Горло обожгло так, будто я глотнул жидкого азота, но там, внутри, где-то глубоко в районе грудной клетки, впервые за последние несколько лет стало удивительно легко, просто и просторно. Код подождет. Эдуард со своими графиками подождет. Иван Васильевич подождет. Весь этот безумный мир со всеми своими контейнерами, портами, дедлайнами и логистическими цепочками может прямо сейчас немного полежать в сторонке. Философски. Он имеет на это полное, законное, конституционное право.

Глава 18. Бангкок. Таиланд

Бангкок не встречает вас в аэропорту Суварнабхуми. Он подкарауливает снаружи, прямо за автоматическими стеклянными дверями терминала прилета, где заканчивается спасительный стерильный холод кондиционеров и начинается настоящая, не поддавшаяся цивилизации Азия. Кондиционеры в аэропорту работают так, будто оплата за электричество зависит от количества градусов, отнятых у тропиков. А за дверью — другой мир. Мир, который не подписывал договор с энергосбытом. Воздух здесь не то чтобы плотный. Он осязаемый. Вы буквально натыкаетесь на него грудью, словно на невидимую стену из мокрого, горячего войлока, который кто-то предварительно вымочил в кокосовом молоке, соусе чили и старом дизельном выхлопе. Рецепт, конечно, оригинальный. Но есть его не стоит. Мои московские легкие, привыкшие к сухому, предсказуемому воздуху Бауманской, первыми подняли бунт, отказавшись идентифицировать эту субстанцию как кислород. Они подали заявление об увольнении. Без сохранения двухнедельной отработки.

Я замер на тротуаре, судорожно сжимая ручку чемодана. Два часа после посадки прошли как в тумане. Туман был не метафорический. Туман был буквальный. И теплый. И липкий. Вокруг меня бурлил колоссальный, многоярусный человеческий муравейник, двигавшийся по совершенно непонятным законам. Здесь не было правил дорожного движения. Были правила выживания. И они менялись каждые пять минут. Наверху грохотал эстакадный поезд Skytrain, внизу с визгом проносились сотни одинаковых розовых и зеленых такси, а между ними, ловко лавируя, протискивались груженые до невероятных масштабов тук-туки. Они трещали своими двухтактными моторами так яростно, словно внутри каждого из них умирала в муках газонокосилка. Или рождалась новая. И этот процесс был мучительным для всех участников.

Официальный повод для моего прилета выглядел солидно, даже монументально на бланке «Пром Проджекта». Аудит местного филиала. Наш новый тимлид Эдуард перед вылетом трижды повторил слово «оптимизация» и дважды — «контроль издержек». Эдуард вообще любил слова, которые заканчиваются на «-ация». Оптимизация, автоматизация, синхронизация. Иногда он говорил «экспроприация», но это уже на планерках после пяти вечера. Он даже снабдил меня подробным чек-листом в KPI-формате, где каждый пункт напоминал приговор. Приговор был мягким — условное лишение свободы сроком на две недели командировки.

Однако мы оба прекрасно понимали истинное положение дел. В компании все, включая меня самого и, кажется, даже вечно хмурую Тамару Ивановну из бухгалтерии, знали: Антон давно превратился в неформального инспектора по живым душам. Я был кем-то вроде выездного патологоанатома корпоративного духа. Прибываю на место, констатирую наличие или отсутствие признаков жизни, составляю акт. В трех экземплярах. Синей ручкой. Моей задачей было не проверять серверные логи, а смотреть, сколько человеческого осталось в людях, которых судьба и удаленка забросили на другой край обитаемого мира. Человеческого обычно оставалось немного. Но для работы этого было достаточно.

Макс ждал меня у выхода со станции метро «Сукхумвит». Ему было двадцать восемь лет, и три года назад он уехал из Москвы в Бангкок по самой банальной причине — за длинным рублем, точнее, за твердой валютой международного контракта. Рубль в Таиланде не ходит. Как и здравый смысл, когда ты ешь с тротуара лапшу, сваренную в котле, который не мыли со времен холодной войны. Но остался он здесь, как выяснилось практически сразу, исключительно за еду.

Макс утверждал, что Таиланд — единственное место на планете, где можно питаться трижды в день прямо на грязном тротуаре, тратить на это меньше ста долларов в месяц и при этом искренне, до слез в глазах, умирать от кулинарного счастья. Тайская медицина, кстати, подтверждает: умирают часто. Но от счастья — никогда, это слишком оптимистичная формулировка для больничного эпикриза.

Выглядел мой коллега как человек, который успешно победил концепцию дресс-кода. На нем были безразмерные шорты в диких пальмовых листьях и шлепанцы на подошве, которая выглядела скорее теоретической, чем реальной. Лицо выражало абсолютную, монолитную безмятежность. Такое выражение обычно бывает у буддийских статуй в дальних храмах или у людей, которые только что выиграли в лотерею крупную сумму, но забыли, куда положили билет. Или у тех, кто просто смирился. Макс смирился. Всем телом. И шлепанцами.

— О, Антоха, живой, — Макс лениво приподнял руку в знак приветствия, даже не сделав шага мне навстречу. — Ну как тебе местный супчик? Воздух, в смысле. Бодрит? Бодрит — это когда после кофе. А здесь было не бодрит. Здесь было «выживает».

— Меня сейчас стошнит, — честно признался я, вытирая тыльной стороной ладони мгновенно выступивший на лбу пот. — Тут пахнет так, будто кто-то сварил ананас в керосине. Прямо на этой плитке. И плитку эту не мыли с тех пор, как решили не мыть вообще ничего.

— Это нормальный запах жизни, расслабься, — Макс снисходительно улыбнулся, глядя на мой строгий пиджак, который уже успел прилипнуть к спине. Пиджак сдался. Пиджак понял, что здесь его время прошло. Здесь правили шорты и нательная живопись. — Пошли в отель, бросишь вещи. У меня как раз через два часа рабочий день начинается. Самое благословенное время.

Режим дня у Макса был вывернут наизнанку самым причудливым образом. Из-за разницы часовых поясов с московским офисом «Пром Проджекта» он начинал кодить глубокой ночью, когда Бангкок немного остывал от дневного зноя, а заканчивал под утро. Рабочий день у Макса начинался тогда, когда в Москве заканчивалось терпение. И это было стратегически верно.

Спина его отдыхала до полудня, после чего он просыпался, выходил на улицу и сразу погружался в бесконечный гастрономический трип. Трип — это, наверное, слишком громко. Скорее, планомерное, методичное уничтожение всего, что продавалось на улице. С перерывами на сон.

Он считал этот график идеальным изобретением человечества. По его мнению, дневное солнце создано исключительно для того, чтобы под ним плавился асфальт, а не человеческие мозги в офисных коробках. Офисные коробки в Москве тоже плавились. Но не от солнца. От отопления, которое включали в сентябре и выключали в мае, независимо от погоды за окном.

Мы дошли до его кондоминиума через бесконечные уличные ряды. Мой чемодан то и дело застревал в каких-то выбоинах, цеплялся за пластиковые ножки низких стульев, на которых сидели местные жители, увлеченно поглощая что-то огненно-красное из глубоких мисок. Что именно — я не разглядел. Я боялся разглядывать. Вдруг оно разглядит меня в ответ.

Контраст с нашей упорядоченной Бауманской был максимальным. Там все было подчинено строгой геометрии кирпичных стен старого ткацкого завода. Здесь же царил первобытный, торжествующий хаос. Но он не праздновал победу. Он просто был естественным состоянием вещей. И ему было на все наплевать. Особенно на мои попытки его систематизировать.

Переплетения сотен черных проводов свисали со столбов такими тяжелыми гроздьями, что казалось, они вот-вот рухнут на проезжую часть под собственным весом. Местные энергетики, видимо, считали, что электропитание должно быть не только бесперебойным, но и живописным. Живопись была в стиле «апокалипсис сегодня».

Прямо под этими проводами, в двух шагах от зеркального фасада роскошного торгового центра, располагался крошечный алтарь с золоченым Буддой, у ног которого мирно стояли открытые баночки с красной «Фантой» и свежие гирлянды из жасмина.

— Макс, а почему «Фанта»? — спросил я, указывая пальцем на алтарь. — Будда любит газировку?

— Красный цвет приносит удачу, — авторитетно заявил Макс, даже не повернув головы. — Местные считают, что духам нравится сладкое. Им вообще все равно, главное — проявить уважение. Не ищи тут логику, Антон. Логика — это для серверов. Здесь правит «сабай-сабай». Логика для серверов, сабай-сабай для людей. А «Фанта» — для духов. Иерархия, в общем, понятная.

Слово «сабай» я услышал в первый же вечер примерно раз пятьдесят. Оно лилось отовсюду — от продавцов фруктов, от водителей тук-туков, от консьержа в нашем доме. На нормальный русский язык это перевести невозможно. Это не просто «хорошо» или «расслабленно». Это целая жизненная философия, монументальный манифест тотального пофигизма, возведенный в ранг национальной идеи. Если бы Карл Маркс родился в Таиланде, он бы написал не «Капитал», а «Сабай-сабай как основа бытия». И был бы счастливее. И борода не седела бы так быстро.

«Сабай-сабай» — это когда у тебя горит дедлайн, сервер выдает критическую ошибку, база данных падает в бездну, а ты сидишь на тротуаре, не спеша допиваешь свой холодный чай и искренне веришь, что все как-нибудь устроится само собой. И знаете что? Чаще всего оно и правда улаживалось. Вот это было самое обидное. Для всех, кто не верил в сабай.

А если не устроится — значит, так тому и быть, такова карма, не стоит портить себе настроение из-за каких-то там строчек кода.

Для моей московской привычки контролировать абсолютно все — от времени прибытия курьера до количества сахара в утреннем кофе — это столкновение с местной реальностью стало настоящим испытанием на прочность. Испытание было провалено на второй минуте. Сразу после слова «сабай» в исполнении консьержа, который не понимал, зачем я вообще куда-то спешу.

Я планировал провести в Бангкоке ровно три дня. У меня был четкий, пошаговый план: подписать у Макса финансовые документы для Тамары Ивановны, провести экспресс-аудит архитектуры базы данных, отправить отчет Эдуарду и улететь обратно в цивилизованную прохладу. Цивилизованная прохлада ждала меня в Москве. Там было плюс пятнадцать и серое небо. Рай. Который я променял на ад. Ад назывался Бангкок.

План казался безупречным. Ровно до того момента, пока мы не сели за рабочий стол в квартире Макса.

— Вот, держи, — я вытащил из папки плотную стопку бумаг с синими печатями «Пром Проджекта». — Нужно подписать акт приемки-передачи оборудования. Тамара Ивановна сказала, без этого она не проведет следующий транш на аренду серверов.

Макс даже не взглянул на документы. Он сидел перед монитором, на котором лениво мигал курсор в терминале, и левой рукой отправлял в рот кусочки сушеного манго. Манго был липким. И пальцы были липкими. Подписывать документы такими пальцами было бы кощунством. Но Макс и не собирался.

— Давай завтра, Антох, — мягко произнес он, не оборачиваясь. — Сейчас уже три часа дня. Время сабая. Я в это время вообще не воспринимаю юридический текст. Глаза мылятся. Глаза у Макса не мылились. Они просто не хотели. Имели полное право. Согласно местному трудовому кодексу, который Макс, вероятно, выдумал на ходу.

— Какое завтра, Макс? — у меня внутри мгновенно включился привычный режим офисной паники. — Мне улетать через два дня! Мне нужно отправить сканы сегодня до вечера, иначе Иван Васильевич завтра на летучке устроит всем нам показательную порку. Ты понимаешь, что такое дедлайн? Дедлайн — это когда время вышло, а ты ничего не сделал и теперь боишься. Но в Таиланде дедлайнов не было. Было «завтра». Или «послезавтра». Или «когда-нибудь, но не сегодня».

Макс повернулся ко мне. В его глазах не было ни капли страха перед гневом генерального директора. Там было только бесконечное, бездонное спокойствие буддийского монаха, который постиг тщетность всего сущего еще три воплощения назад. Или просто забыл, кто такой Иван Васильевич. И забыл намеренно. Чтобы не портить себе карму.

— Антоша, — вздохнул он, протягивая мне кусочек манго. — Иван Васильевич находится за восемь тысяч километров отсюда. В городе, где сейчас идет холодный дождь и люди угрюмо толкаются в метро. Его гнев не долетает через океан, он рассеивается где-то над Индией. Скушай манго. Оно сладкое. А бумаги... Бумаги полежат. Ничего с ними не случится. С бумагами действительно ничего не случилось. Они лежали. Терпеливо. Как и все в этом городе. Кроме тук-туков. Те не терпели ничего.

— Они не могут лежать! — я почти сорвался на крик, но вовремя вспомнил про британскую сдержанность. — Это финансовая отчетность.

Макс только покачал головой и снова повернулся к экрану. Разговор был окончен. Попытка заставить человека работать в часы, предназначенные природой для созерцания и переваривания уличной еды, провалилась с треском. Природа была на стороне Макса. У природы был выходной. И она его не собиралась отменять ради какой-то там отчетности.

Я остался один на один со своим чек-листом и нарастающим чувством полного бессилия. Бессилие пахло манго. И сушеными кальмарами. И чем-то еще, что я не мог опознать, но уже ненавидел.

На второй день мое кулинарное испытание вышло на новый, куда более драматичный уровень.

Макс вытащил меня на обед в какое-то культовое, по его словам, место в районе Китайского квартала. На самом деле это был просто узкий проулок между двумя полуразрушенными зданиями, где стояла огромная, закопченная алюминиевая кастрюля, из которой валил густой, ароматный пар. Кастрюля была размером с мой чемодан. И, кажется, такого же возраста.

Вокруг кастрюли суетилась маленькая, сухонькая тайская старушка в огромной соломенной шляпе. Она двигалась с невероятной скоростью, напоминая заправского диджея за пультом: одной рукой бросала в миски лапшу, другой — плескала туда какой-то темный бульон, третьей — щедро сыпала горсти свежей зелени и неопознанных специй. Диджей на пенсии. Пенсия была маленькая, кастрюля — большая. А работа — любимая.

— Это лучшая лапша с говядиной в городе, — восторженно прошептал Макс, занимая свободный пластиковый табурет, который под его весом жалобно скрипнул. — Люди сюда из других районов едут. Ей этот рецепт от бабушки достался. Здесь бульон варится непрерывно уже лет сорок. Они его просто не выключают, понимаешь? Только воду и мясо доливают. Сорок лет. Бульон был старше меня. И выглядел лучше.

Я посмотрел на кастрюлю. Мысль о том, что я собираюсь есть субстанцию, которая старше меня самого, не вызывала у меня гастрономического восторга. Скорее, перед глазами пронеслась краткая история моих медицинских страховок. Страховка не покрывала отравление бульоном, который застал войну во Вьетнаме.

— Макс, а это... безопасно? — осторожно спросил я, разглядывая мутные разводы на кухонном столе. — Тут ведь санэпидемстанции нет. Если я подхвачу какую-нибудь тропическую заразу, Тамара Ивановна мне больничный по заграничной командировке не оплатит. Она скажет, что я сам виноват. Тамара Ивановна вообще была мастерица говорить «я же тебя предупреждала». Даже когда не предупреждала.

— Безопасно? — Макс искренне расхохотался. — Антоха, тут такая концентрация перца чили, что любая бактерия погибает еще на подлете к миске. Это не еда, это чистая дезинфекция. Давай, не трусь. Прочувствуй локальный колорит. Локальный колорит прочувствовался сразу. Горлом. И носом. И глазами, которые начали слезиться еще до того, как я попробовал.

Перед нами со стуком опустились две глубокие фаянсовые пиалы. Бульон внутри них подозрительно бурлил, источая резкий, пряный аромат лемонграсса и чего-то еще, очень едкого. Едкое, предположил я, был сам перец. И его там было столько, что хватило бы на дезинфекцию всего Бангкока. Вместе с пригородами.

Я осторожно взял деревянные палочки, зачерпнул немного лапши и отправил ее в рот.

Первые две секунды все было прекрасно. Я почувствовал тонкий, богатый вкус специй, нежное мясо, идеальную текстуру лапши. Две секунды. Ровно столько длился мой кулинарный рай.

Но затем... Затем наступила третья секунда.

Внутри моей ротовой полости словно взорвалась маленькая, но очень эффективная термоядерная бомба. Бомбу звали «Чили». У нее не было системы наведения. Она просто искала ближайшую цель. И находила. Огонь мгновенно охватил язык, небо, перекинулся на горло и устремился вниз, к желудку. У меня перехватило дыхание. Глаза мгновенно наполнились слезами, а лицо, судя по выражению лица Макса, приобрело благородный оттенок спелого томата.

— Воды... — прохрипел я, пытаясь нащупать стакан. — Макс, воды... Быстро... Воды не было. Вода не спасла бы. Вода только разозлила бы перец. Перец был злой. Он ждал этого момента всю свою недолгую жизнь.

— Не пей воду, дурак, сделаешь только хуже! — закричал Макс, перехватывая мою руку. — Рис ешь! Или вот, молоко кокосовое пей. Вода капсаицин не растворяет, ты просто размажешь пожар по всему пищеводу! Макс знал, что говорил. Макс был профессионалом. Макс, видимо, тоже пережил эту бомбардировку. И выжил. И даже полюбил. Массовый психоз на почве перца.

Я судорожно схватил столовую ложку с пресным рисом, запихал ее в рот и замер. Пожар немного утих, перейдя в стадию контролируемого горения. Контроль был иллюзорным. Огонь просто решил, что на сегодня достаточно. Он вернется. Ночью. Во сне.

Я сидел на своем пластиковом табурете, тяжело дыша, как загнанная лошадь, и смотрел на тайскую старушку. Она в этот момент посмотрела на меня и понимающе, очень тепло улыбнулась. В ее взгляде не было издевки. Там было только мягкое, вековое спокойствие человека, который видел тысячи таких умных белых мистеров в пиджаках, решивших, что они могут контролировать этот мир. Мир не контролировал никто. Даже перец. Особенно перец.

— Ну как? — с любопытством спросил Макс, уплетая свою порцию со скоростью промышленного шредера. — Проняло? Проняло. До костей. До слез. До желания написать завещание.

— Это... это было незабываемо, — выдавил я из себя, вытирая слезы бумажной салфеткой, которая мгновенно развалилась в моих влажных пальцах. — Кажется, я только что выжег себе все грехи, включая несданный отчет за прошлый квартал. И несданный авансовый отчет. И несданную декларацию. И несданную надежду на спокойную жизнь.

— Во-о-от, — удовлетворенно протянул Макс. — Это и есть первый шаг к пониманию Таиланда. Здесь нельзя сопротивляться вкусу. Его нужно просто принять. Как данность. Как погоду. Погоду я принимал. Погода была просто жаркой. А перец был личным. Он хотел, чтобы его приняли внутрь. И я его принял. Сквозь слезы. Сквозь огонь. Сквозь сабай.

Мой трехдневный план окончательно рухнул на следующее утро.

Когда я проснулся в своей гостинице, то обнаружил в телефоне сообщение от Макса: «Антох, тут такое дело... Нам в кондоминиуме отключили электричество. Обещали починить к вечеру, но это не точно. Так что созвон с Эдуардом переносится. Проведи день с пользой, сходи в Ват По, посмотри на лежащего Будду». Лежащий Будда — это, видимо, метафора. Метафора отключенного электричества, обещаний «починить к вечеру» и всего этого города сразу.

Я сидел на кровати, тупо глядя на экран. В Москве в этот момент было раннее утро. Эдуард, без сомнения, уже сидел в своей Jira, проверяя статусы задач и готовя гневные письма. Гневные письма — это был главный талант Эдуарда. Он писал их быстро, емко и с таким количеством восклицательных знаков, что старые мониторы начинали дребезжать.

Я представил его лицо, когда он узнает, что аудит филиала откладывается из-за того, что в Бангкоке кто-то где-то перерезал не тот провод. Кто-то где-то перерезал не тот провод. Это был не просто технический сбой. Это был знак. Знак того, что вселенная против дедлайнов. И вселенная выигрывает.

— Это невозможно, — пробормотал я, начиная лихорадочно одеваться. — Надо что-то делать. Должен же быть какой-то резервный канал связи. Коворкинг, в конце концов.

Через полчаса я уже стоял в лобби дома Макса. Мой коллега обнаружился внизу, в маленьком кафе на открытом воздухе. Он сидел в компании двух местных парней в татуировках и увлеченно обсуждал с ними что-то, активно жестикулируя. Перед ними стоял огромный пластиковый таз со льдом, в котором охлаждались бутылки с местным пивом. Таз был похож на то, что в Москве используют для мытья полов. Здесь в нем охлаждали пиво. И это было прекрасно. В своей антисанитарной красоте.

— Макс! — я подлетел к его столу как коршун. — Какое «починят к вечеру»? У нас срыв графика! Нам нужно срочно найти место с интернетом и закончить аудит архитектуры базы данных. Иван Васильевич...

— Антоха, сядь, — Макс мягко потянул меня за рукав вниз. — Познакомься, это Пхи Сучит и его брат. Они держат ремонтную мастерскую за углом. Они говорят, что на нашей улице трансплантатор сгорел. Ну, штука эта, на столбе которая. Его менять будут дня три. Минимум. Три дня. Макс сказал «минимум». На самом деле это было «максимум» и «никогда, если повезет». Но в Таиланде даже никогда — это не навсегда. Это просто «завтра». Которое не наступает.

— Три дня?! — у меня внутри все окончательно оборвалось. — Но у меня билет на послезавтра! Мне нужно улетать!

— Ну, улетишь позже, — философски заметил Макс, наливая мне в стакан ледяного пива. — Билеты можно поменять. Тамара Ивановна спишет на форс-мажор. Расслабься, амиго. Ты ничего не можешь изменить. Трансформатор сгорел. Это факт вселенной. Против него твои московские дедлайны — как бумажные кораблики против цунами. Пей пиво. Сучит говорит, сегодня будет отличный закат на реке. Закат на реке был. Я его видел. Через несколько дней. Когда перестал считать. И когда перестал бояться.

Я посмотрел на Сучита. Тот широко, беззубо улыбнулся и кивнул мне головой, повторив то самое сакральное: «Сабай-сабай, мистер».

В этот момент я понял, что проиграл. Моя броня из графиков, планов, тайм-менеджмента и бесконечного контроля дала глубокую трещину. Трещина была размером с трансплантатор на столбе. Который сгорел. И не собирался чиниться.

Я опустился на стул, взял холодный стакан и сделал первый глоток. Пиво было легким, водянистым, но в этот безумный полдень оно показалось мне лучшим напитком на земле. Лучший напиток на земле — это когда тебе все равно. Все равно на дедлайны. Все равно на Эдуарда. Все равно на Ивана Васильевича. Все равно даже на Тамару Ивановну. Но только на одну секунду.

Следующие четыре дня слились для меня в один бесконечный, тягучий и удивительно плотный поток впечатлений.

Я перестал проверять рабочую почту каждые пятнадцать минут. Сначала я проверял каждый час. Потом — каждые три. Потом — когда вспоминал. Вспоминал я все реже. Мой телефон, этот вечный источник тревоги и сообщений от Эдуарда, большую часть времени мирно лежал на дне рюкзака, выключенный или переведенный в беззвучный режим. Беззвучный режим был лучшим изобретением человечества. Вторым после сабай-сабай.

Мы с Максом много гуляли по городу. Без всякого плана, просто поддавшись течению улиц. Течение было теплым. И липким. И пахло жареным рисом. Но мы не сопротивлялись. Мы плыли.

Мы заходили в древние буддийские храмы, где пахло благовониями и старым деревом, и где тишина была настолько глубокой, что заглушала грохот мегаполиса за стенами. Тишина там была особенная. Она не требовала от тебя ничего. Ни отчета, ни аудита, ни синхронизации болей.

Я смотрел на огромные статуи Будды, который лежал на боку, подперев голову рукой, и на его лице играла все та же легкая, едва заметная, ироничная улыбка. Кажется, он тоже знал что-то важное про дедлайны «Пром Проджекта». Он знал, что дедлайны — это иллюзия. И что рано или поздно все сдадут. Даже если поздно. Даже если очень поздно.

А потом мы снова возвращались на раскаленные улицы, пахнущие жареной рыбой и кокосами. Мы катались на тук-туках, водители которых развивали безумную скорость, умудряясь при этом одновременно курить, разговаривать по телефону и молиться у каждого придорожного алтаря. Многозадачность на грани фантастики. И на грани жизни и смерти.

Сначала мне было страшно, я судорожно цеплялся за поручни, ожидая неминуемой аварии. Но к третьему дню я поймал себя на том, что просто сижу, подставив лицо горячему ветру, и весело смеюсь, когда наш трехколесный экипаж заносит на крутом повороте под самым носом у огромного двухэтажного автобуса. Смех был нервным. Но это был смех. Впервые за долгое время. В Бангкоке. В тук-туке, который не должен был выжить, но выживал. Как и я.

— Ну как тебе наш хаос? — спросил Макс, когда мы сидели на ступенях какого-то закрытого магазина, наблюдая за тем, как вечернее солнце медленно тонет в мутных водах реки Чаопрайя. — Начинаешь понимать? Понимать — это громко сказано. Скорее, перестать бояться. Перестать бояться хаоса. Перестать бояться вкуса. Перестать бояться того, что не укладывается в чек-лист.

— Начинаю, — тихо ответил я, глядя на проплывающие мимо лодки, груженные свежими овощами. — Знаешь, Макс... В Москве мне всегда казалось, что если я перестану бежать, если я хотя бы на день выключусь из процесса, то весь мой мир немедленно рухнет. Развалится на куски. Иван Васильевич уволит, Тамара Ивановна проклянет, Эдуард найдет другого исполнителя. Постоянный бег как единственное доказательство того, что ты вообще существуешь. Бег был способом существования. Но бег не был жизнью. Я только сейчас начал это понимать. В Бангкоке. На ступенях закрытого магазина.

Макс молчал, лениво покачивая ногой в шлепанце.

— А здесь, — продолжил я, препарируя свои новые ощущения с привычной бауманской дотошностью. — Здесь я понял одну простую вещь. Мир прекрасно справляется и без моего контроля. Он крутится сам по себе, по своим собственным, куда более сложным и мудрым законам. Трансформаторы горят, лапша варится сорок лет, Будда улыбается, а люди просто живут. И самое удивительное — все в итоге получается. Код пишется, документы подписываются, грузы доставляются. Только без этой нашей удушливой, валидольной паники. Валидол в Бангкоке не продавали. Вместо него был перец чили. И он работал лучше.

— Именно, — Макс повернулся ко мне и впервые за все время посмотрел серьезно. — Это и есть главный секрет этого места, Антоха. В предыдущих городах, где ты был — во всех этих Тбилиси, Лиссабонах и Токио — люди все равно пытались как-то выстроить свои личные границы, воевали с системой, пытались ее оптимизировать или сбежать от нее. А здесь систему не надо оптимизировать. В ней надо просто... раствориться. Как лапша в этом сорокалетнем бульоне. Принять хаос не как врага, а как естественную среду обитания. И тогда оказывается, что этот хаос удивительно дружелюбен и в нем очень много вкуса. Если, конечно, перца не переборщить. Перца я переборщил. Но об этом я никому не скажу. Даже себе.

На седьмой день моего пребывания в Бангкоке электричество в кондоминиуме Макса наконец-то включили.

Архитектурный аудит базы данных мы закончили за пару часов, сидя на кухонном полу и лениво перекидываясь короткими репликами. Код оказался вполне сносным, Макс, несмотря на свой расслабленный образ жизни, дело свое знал туго и глупых багов не плодил. Макс был хорошим специалистом. Просто хорошим специалистом, который предпочитал работать босиком и в шортах. Это не отменяло его квалификации. Это только добавляло ей колорита.

Все документы для Тамары Ивановны были аккуратно подписаны синей ручкой, отсканированы и отправлены в Москву. Синяя ручка выдержала. Она была сильной. Как и Тамара Ивановна. Эдуард получил свой итоговый отчет в формате PDF, снабженный кучей красивых графиков и диаграмм, которые должны были полностью удовлетворить его страсть к визуализации метрик. Эдуард, наверное, остался доволен. Или нет. Эдуард вообще редко бывал доволен. Это было его профессиональной чертой. И личной — тоже.

Я стоял в аэропорту Суварнабхуми, готовый пройти к стойке регистрации на свой рейс до Москвы.

На мне больше не было строгого офисного пиджака — он мирно покоился на самом дне чемодана, измятый и ненужный. Пиджак помялся. Как и мои представления о том, как должен выглядеть рабочий процесс. Я летел в свободной хлопковой рубашке, купленной на ночном рынке за какие-то смешные копейки, а в кармане моих джинсов лежал маленький, приятно пахнущий жасминовый амулет, который мне на прощание подарил Сучит. Амулет пах жасмином. И сабай-сабай. И чем-то еще. Тем, что нельзя описать словами.

Мой телефон снова ожил, затрещал, принимая сообщения из зоны действия российской сети. Первым высветился звонок от Эдуарда. Наверное, хотел устроить финальный синк перед моим возвращением в офис на Бауманской.

Я посмотрел на экран, на эту мигающую иконку, которая еще неделю назад заставила бы меня судорожно искать тихое место для разговора.

И вдруг я улыбнулся. Той самой легкой, отстраненной, чуть ироничной улыбкой лежащего Будды из храма Ват По. Улыбка была не моя. Она принадлежала Бангкоку. И я ее просто одолжил. На время.

Улыбкой человека, который только что понял, что ирония — это не просто щит от внешнего мира, а тонкий, хирургический скальпель, которым можно аккуратно отрезать от себя любые чужие ожидания, страхи и навязанные дедлайны.

Я не стал сбрасывать звонок. Я просто спокойно нажал зеленую кнопку, поднес аппарат к уху и произнес, слушая далекий, взволнованный голос тимлида из замерзающей Москвы:

— Да, Эдуард, привет. Я на связи. Все хорошо, аудит завершен, все метрики в норме. Но знаешь что... Давай все подробные обсуждения перенесем на завтра. Или на послезавтра. Сейчас у меня по расписанию начинается личная сиеста. Точнее, сабай-сабай. Мой мозг ушел на перезагрузку. Имеет полное, конституционное и кармическое право. Чао. Чао — это не прощание. Чао — это «увидимся, когда увидимся». Когда у меня кончится сабай. Или когда у Эдуарда кончится терпение. Что наступит раньше.

Я выключил телефон, закинул рюкзак на плечо и уверенным шагом направился к стойке паспортного контроля.

Вокруг меня все так же бурлил, шумел и пах специями великий, безумный Бангкок, но внутри меня теперь царила удивительная, прозрачная и очень вкусная тишина. Тишина была не абсолютной. В ней слышался отдаленный треск тук-туков и запах жареной лапши. Но это была моя тишина. Я ее нашел. Или она нашла меня.

Я наконец-то научился не просто выключать телефон. Я научился позволять этому миру побыть немного без моего чуткого руководства.

И мир, надо признать, от этого ни капли не испортился. Мир даже, кажется, стал лучше. Но, возможно, это просто показалось. Потому что я тоже изменился. И теперь смотрел на него немного другими глазами. Сквозь легкую, чуть ироничную улыбку. Как Будда. Только без «Фанты».

Глава 19. Сингапур

Если бы ад проектировал перфекционист с дипломом Senior DevOps и легким расстройством аутического спектра, у него получился бы аэропорт Чанги. Ад, в котором вместо серы и огня — кондиционированный воздух и ковры, которые хочется погладить. Просто так. От избытка эстетического чувства. Здесь все настолько безупречно, что подсознательно начинаешь искать подвох. Пол укрыт коврами такой толщины, что шаги тонут в них беззвучно, словно ты крадешься грабить швейцарский банк, а не просто тащишься со своим потрепанным чемоданом к стойке паспортного контроля. Чемодан, кстати, выглядит здесь как бездомный. Его сразу видно. Он не проходил фейс-контроль. И даже не мылся перед выходом.

Вокруг журчат искусственные водопады, цветут орхидеи, высаженные строго по линейке, и пахнет чем-то средним между дорогим спа-салоном и операционной. Операционная, впрочем, тоже пахнет стерильностью. Но там хотя бы есть надежда, что тебя спасут. Здесь спасать некого. Все уже идеальны. Никто не кричит. Никто не бежит. Даже воздух здесь, кажется, прошел тройную фильтрацию и получил сертификат соответствия ISO 9001. ISO 9001 — это, знаете, такой документ, который подтверждает, что воздух соответствует нормам. Нормам воздуха. Которые кто-то придумал. Сидя в таком же стерильном помещении.

Мои часы показывали сингапурское время. Сколько часов я провел в самолете после Бангкока — бог весть. Бог, впрочем, тоже не знал. Потому что в Сингапуре богов нет. Есть приложение правительства. И оно следит за временем строже, чем любой бог. Время в командировках «Пром Проджекта» вообще штука условная, оно измеряется не минутами, а количеством выпитого паршивого кофе и выкуренных на ходу сигарет. Сигареты в Сингапуре не курят. Их конфискуют. Вместе с надеждой на спокойную старость.

Сама мысль о том, что еще неделю назад я сидел на пластиковом табурете посреди бангкокского хаоса и вытирал слезы от капсаицинового пожара, казалась фантастической. Бангкок был живым, грязным и теплым, как домашний пес. Бродячий пес, который спит в луже и пахнет жареным рисом. Но ты его любишь. Потому что он — живой. Сингапур встретил меня холодом кондиционеров и пугающей, стерильной вежливостью. Вежливость была такой, что хотелось извиниться. Просто за то, что существуешь. И дышишь. И не прошел трехступенчатую фильтрацию.

Официальная бумага за подписью Ивана Васильевича гласила: «Инспекция инфраструктурных мощностей юго-восточного хаба». Наш новый тимлид Эдуард, когда отправлял меня сюда, со значением поднял указательный палец и произнес: «Антон, там терабайты данных. Все должно летать. Проверь задержки пакетов». Эдуард вообще любит слова вроде «хаб», «инфраструктура» и «синергия». Мне кажется, он произносит их перед зеркалом по утрам, пока чистит зубы. А потом выключает воду, потому что экономия ресурсов — это тоже синергия. Синергия с природой. И с тарифом ЖКХ.

На самом деле, хаб состоял из одного-единственного человека. Жени. Ему было тридцать два, и в Москве он считался гением баз данных, хотя в офисе на Бауманской его не любили за привычку раскладывать канцелярские скрепки по цветам и размерам. Скрепки были его слабостью. И гордостью. Он знал, где лежат синие, где красные, а где те, которые уже отслужили свое и подлежат списанию. Тамара Ивановна уважала это. И ненавидела.

Два года назад компания релоцировала его сюда, чтобы он присматривал за азиатскими серверами логистики. И, судя по всему, Женя нашел свой персональный рай. Рай, в котором нет неожиданностей. Нет сбоев. Нет скрепок не того цвета. Рай, где можно жить вечно. Если, конечно, не нарушать правил.

Он ждал меня на выходе из терминала. Ровная осанка. Выглаженная до хруста белая рубашка-поло. Никаких шлепанцев, никаких пальмовых листьев, как у Макса. Женя выглядел так, будто его только что распаковали из заводской пленки. Пленку он, наверное, тоже сложил по инструкции. И утилизировал в специальный контейнер. Для заводской пленки.

— Привет, Антон, — произнес он, протягивая руку. Пожатие было сухим, коротким и математически точным. — Твой поезд метро отправляется через четыре минуты. Нам нужно поторопиться, чтобы не выбиться из тайминга. Тайминг — это святое. Тайминг — это когда ты знаешь, что будет через четыре минуты. И через восемь. И через год. Если, конечно, не случится форс-мажор. Но форс-мажора в Сингапуре не бывает. Его запретили. Штраф — пятьсот долларов.

— Куда торопиться? — я замялся, пытаясь перехватить чемодан. — Мы же только встретились. Может, покурим?

Женя посмотрел на меня так, словно я предложил ему публично сжечь портрет премьер-министра. Глаза его за стеклами идеальных очков в тонкой оправе округлились от легкого, но искреннего ужаса. Премьер-министра, кстати, тоже нельзя жечь. Даже мысленно. Даже в чате. Даже смайлик с огоньком — и то под запретом.

— Здесь нельзя курить, Антон. Штраф — тысяча сингапурских долларов. И на улице просто так нельзя. Только в желтых квадратах. Ближайший квадрат в пятистах метрах отсюда. Но если мы туда пойдем, мы пропустим слот на поезд. Пошли. Желтые квадраты — это священные территории. Они нарисованы на асфальте специальной краской. Краска не стирается. Ее обновляют каждую ночь. Чтобы курильщики знали, где им разрешено медленно убивать себя. С разрешения государства.

Мы спустились в метро. Сингапурский метрополитен MRT — это не просто транспорт. Это гимн победившей оптимизации. Поезда ездят без машинистов, бесшумно скользя по рельсам в туннелях, где, кажется, каждую ночь моют стены с шампунем. Шампунь, наверное, тоже сертифицирован. И одобрен. И имеет срок годности, который строго соблюдается.

На станциях установлены стеклянные экраны, которые открываются одновременно с дверями вагона. Пространство между платформой и поездом — ровно три сантиметра. Ни миллиметром больше. Три сантиметра — это не просто расстояние. Это философия. Это забота о гражданине. Чтобы он не провалился. И не подумал, что можно провалиться. Потому что думать — это тоже нарушение. Хотя за него пока не штрафуют.

Люди заходят и выходят строгими шеренгами, повинуясь нарисованным на полу стрелочкам. Никакой бауманской давки, никакого перегара от случайных попутчиков, никаких криков «пропустите женщину с ребенком». Женщина с ребенком в Сингапуре тоже знает правила. Она идет по стрелочкам. Ребенок идет по стрелочкам. У ребенка, возможно, есть свой тайминг. Только тихий шелест кондиционеров и вежливый писк автоматики. Автоматика пикает вежливо. Не как у нас — «двери закрываются, сука». А как на приеме у хорошего врача: «извините, пожалуйста, мы вас тут немного прищемим, но это для вашей же безопасности».

— Идеально, правда? — Женя смотрел на пролетающую за окном подземную стену с выражением глубокого, почти религиозного удовлетворения. — Никаких сбоев. Аптайм — девяносто девять и девять в периоде. Интернет в туннеле выдает триста мегабит стабильно. Я проверял. Нам в Москве такое и не снилось.

— Да, — согласился я, разглядывая салон. — Чисто. Даже слишком. Слишком — это когда боишься чихнуть. Потому что чих — это неконтролируемый выброс. А неконтролируемые выбросы в Сингапуре не приветствуются. Даже если они просто звуковые.

— А как тут может быть иначе? — Женя обернулся, на его лице появилась гордая улыбка создателя, чья программа наконец-то заработала без багов. — Знаешь, какой тут штраф, если ты решишь попить воды в вагоне? Пятьсот долларов. А если принесешь дуриан —тоже пятьсот. Государство заботится о том, чтобы тебе было комфортно. Порядок — это ведь тоже форма любви. Просто очень строгая. Любовь, которую можно измерить в деньгах. И в сантиметрах. И в децибелах, которые не превышают допустимый уровень шума в общественных местах.

Я промолчал. Мысль о том, что любовь можно измерить в пятистах долларах штрафа за глоток теплой воды из бутылки, в мою систему координат укладывалась с трудом. Моя система координат вообще трещала по швам. Ее не штрафовали, но ей было больно.

Кондоминиум, где Женя снимал квартиру, располагался в районе Клементи. Двадцать пять этажей монолитного бетона и стекла, опутанных вертикальными садами. Архитектурный футуризм в чистом виде. Все вокруг было покрыто зеленью, но эта зелень не имела ничего общего с буйными, дикими джунглями Таиланда. Здесь каждое дерево, каждый куст и каждая травинка, казалось, имели свой инвентарный номер и проходили еженедельное утверждение в министерстве национального развития. Министерство утвердило. Деревья согласованы. Кусты — в двойном экземпляре.

Они росли ровно до тех пор, пока это было предусмотрено проектом. Никаких сухих листьев на дорожках. Никаких насекомых. Даже птицы здесь чирикали как-то слишком отрепетированно, словно по встроенному таймеру. Птицы, наверное, тоже подписали договор. С условием не гадить на головы граждан. Штраф — пятьсот долларов за грамм.

Мы поднялись на девятнадцатый этаж. В квартире Жени царил тот же пугающий минимализм. Белые стены, серый диван, абсолютно пустой кухонный стол, на котором одиноко стояла кофемашина последней модели. Кофемашина была прекрасна. И одинока. Она ждала, когда ее включат. По расписанию.

На стене висел огромный монитор, разделенный на восемь секторов. В каждом секторе крутились какие-то графики, логи и схемы серверов «Пром Проджекта».

— Вот, смотри, — Женя сразу подвел меня к экрану, даже не предложив разуться. — Это наш азиатский кластер. Я переписал балансировщик нагрузки. Теперь задержка при передаче данных из Шанхая в Бомбей снизилась на двенадцать миллисекунд. Понимаешь? Двенадцать миллисекунд чистого выигрыша! Двенадцать миллисекунд. Женя жил ради них. Он просыпался, завтракал своей куриной грудкой, пил кофе и думал: «Как бы выиграть еще двенадцать миллисекунд». А потом он выигрывал. И был счастлив.

Он стоял рядом со мной, его лицо светилось неподдельной радостью. Для Жени эти двенадцать миллисекунд были важнее, чем все сокровища мира. Это была победа над хаосом вселенной. Победа, ради которой стоило жить.

— Отлично, Жень. Молодец, — я попытался изобразить на лице профессиональный восторг, хотя в голове крутилась только одна мысль: где здесь можно законно выпить кофе и съесть что-нибудь, что не выглядит как пластиковый муляж. Пластиковый муляж, кстати, тоже был красивым. И одобренным. И, наверное, вкусным. Если есть его без разрешения.

— Слушай, а где у тебя тут можно присесть? И вообще, как насчет ужина?

— Ужин по расписанию в девятнадцать ноль-ноль, — Женя глянул на часы. — Я заказал доставку через приложение правительства. Все сбалансировано по калориям. Белки, жиры, углеводы. Ровно под мой индекс массы тела. Система сама высчитывает нужный рацион на основе моих медицинских показателей. Очень удобно. Не нужно думать, что приготовить, не нужно тратить время на выбор. Время — это деньги. А деньги — это штрафы. Которые ты не заплатил, потому что не нарушал. Идеальный круг. Идеальная жизнь.

— Приложение правительства? — я переспросил, решив, что ослышался. — То есть государство знает, сколько углеводов ты сегодня сожрал?

— Конечно, — Женя удивился моей дремучести. — И это прекрасно. Если я буду питаться правильно, мне снизят стоимость медицинской страховки на следующий год. Система мотивирует тебя быть здоровым. Разве это плохо? Оптимизация человеческого ресурса. Человеческий ресурс. Женя говорил о себе в третьем лице. И в единственном числе. И во множественном — тоже. Потому что он был частью системы. А система не говорит «я». Система говорит «мы». И «надо».

Я посмотрел на графики на его стене, потом на самого Женю. Он сам постепенно превращался в один из этих графиков. Идеально настроенный, безбаговый юнит в огромной, безупречно работающей операционной системе под названием «Республика Сингапур». Операционная система не знала сбоев. У нее был хороший админ. Админа звали Женя. Он тоже не знал сбоев. Он был частью системы. И система была им довольна.

Доставка приехала ровно в 19:00. Ни минутой позже. Курьер — парень в маске и перчатках — передал два одинаковых пластиковых бокса, вежливо поклонился и исчез. Он исчез, наверное, потому, что его следующий клиент уже ждал. И у него был свой тайминг. Свои белки, жиры, углеводы. Своя куриная грудка.

Внутри боксов оказался отварной рис, бледная куриная грудка на пару и три идеально круглых помидора черри. Еда выглядела так, словно ее напечатали на 3D-принтере. 3D-принтер, наверное, тоже был сертифицирован. И имел лицензию. И не печатал ничего лишнего.

На вкус она оказалась точно такой же. Безвкусная, правильная, стерильная субстанция, созданная исключительно для поддержания жизнедеятельности биологического организма.

Я жевал эту несчастную грудку и вспоминал бангкокскую старушку с ее сорокалетним бульоном. Там был пожар, там была страсть, там была жизнь, готовая в любой момент убить твой желудок или подарить тебе гастрономический экстаз. Здесь была только калькуляция. Калькуляция, которой можно питаться. И не бояться. И не чувствовать.

— Ну как? — спросил Женя, аккуратно подбирая вилкой последнюю рисинку со дна бокса. — Чистый белок. Энергия в чистом виде.

— Знаешь, Жень... — я положил вилку. — Это очень... функционально. Как бензин для машины. Но мне почему-то хочется обычного вредного бургера. С нормальным, жирным соусом. И чтобы картошка фри была соленой, как слезы Тамары Ивановны в день годового отчета. Тамара Ивановна не плачет. Тамара Ивановна составляет акты. Но если бы она плакала, ее слезы были бы солеными. И, наверное, их тоже можно было бы есть. С картошкой фри.

Женя вздохнул. На его лице отразилось искреннее сочувствие, замешанное на легком пренебрежении к моей московской неорганизованности.

— Бургеры — это пищевой мусор, Антон. От них повышается уровень холестерина и падает продуктивность в вечерние часы. Зачем сознательно портить свой организм? Это же нелогично.

Логика. Опять эта проклятая логика. В Сингапуре она была возведена в абсолют, заменяя собой все остальные человеческие проявления. Она была везде. В еде. В транспорте. В улыбках офицеров. В птичьем чириканье. Логика победила. И это было страшно.

На второй день командировки я решил устроить бунт. Маленький, незаметный, но принципиальный. Бунт был глупым. Я это понимал. Но я не мог иначе.

Мне нужно было отправить оригиналы договоров в Москву через курьерскую службу. Женя выдал мне адрес ближайшего почтового отделения, подробно расписав маршрут по минутам: три минуты до автобусной остановки, пять минут на автобусе номер 65, две минуты пешком через торговый центр.

Я вышел на улицу. Жара стояла несусветная, но это была другая жара, не бангкокская. Там солнце плавило асфальт вместе с людьми, создавая ощущение общего, разделенного на всех страдания. Здесь жара казалась искусственной, словно кто-то просто забыл выключить огромный фен над городом. Фен, наверное, тоже был сертифицирован. И работал на полную мощность.

До автобусной остановки я дошел вовремя. Автобус приехал ровно секунда в секунду, согласно электронному табло. Внутри было прохладно, чисто и тихо. Пассажиры — все как один — сидели, уткнувшись в свои смартфоны. Никто не разговаривал. Полная, абсолютная автономия каждого отдельного человека в общем пространстве. Мы были вместе. Но порознь. Каждый в своем экране. Каждый в своем тайминге.

Я вышел у торгового центра. До почты оставалось пройти метров пятьдесят через небольшую дорогу. И вот тут я совершил роковую ошибку. Дорога была абсолютно пустой. Ни одной машины в радиусе километра. Асфальт ровный, черный, манящий. До официального пешеходного перехода — того самого, со светофором и белыми полосами — нужно было пройти метров тридцать в сторону.

Я посмотрел налево. Посмотрел направо. Машин не было. Мой московский мозг, воспитанный на суровых законах выживания на Садовом кольце, выдал мгновенное решение: «Переходи здесь, чего время терять». Московский мозг не знал про сингапурские штрафы. Московский мозг жил в другой реальности. Где за джейвокинг не наказывали. Только убивали. Иногда.

И я сделал три шага по пустому асфальту.

Не успел мой правый кроссовок коснуться противоположного бордюра, как из-за декоративного куста гибискуса материализовался человек в строгой темной форме. У него был идеальный пробор, белоснежные зубы и маленькая цифровая рация на плече. Он возник так внезапно, словно его отрендерил движок дополненной реальности прямо в моем сознании. Движок работал без сбоев. Офицер был реален. Как и штраф.

— Добрый день, сэр, — произнес он с улыбкой, от которой у меня внутри похолодело. — Вы только что нарушили правила дорожного движения. Переход проезжей части в неположенном месте. Джейвокинг. Джейвокинг. Слово звучало как приговор. Как название болезни. Которую лечат штрафами.

— Но ведь машин не было, — попытался я включить дурака, симулируя легкий акцент заезжего туриста. — Абсолютно пустая улица. Никакой опасности. Я симулировал плохо. Акцент был московский. А москвичей в Сингапуре видно сразу. Они сутулые. И нервные.

Офицер улыбнулся еще шире. В его глазах не было злости. В них вообще не было никаких человеческих чувств. Только чистый, незамутненный алгоритм выполнения инструкции.

— Правила созданы для того, чтобы обеспечивать безопасность всегда, а не только когда есть машины, сэр. Ваша безопасность — это наш приоритет. Пожалуйста, предъявите ваш паспорт. Штраф составляет пятьдесят сингапурских долларов. Вы можете оплатить его картой прямо сейчас. Через мой терминал. Терминал был новенький. И блестел на солнце. Как и улыбка офицера. И как моя надежда на спокойный день.

Я вытащил паспорт. Моя рука слегка дрожала. Пятьдесят долларов за три шага по пустому асфальту. Это было больно. Не столько для кошелька, сколько для моего эго. В Москве я мог перебежать Бауманскую улицу перед носом у несущегося трамвая, уворачиваясь от брызг из-под колес маршрутки, и чувствовать себя королем жизни. Королем жизни, который никогда не платил штрафы. Только здоровьем. Иногда. Здесь меня поймали как школьника, укравшего яблоко в чужом саду.

— Спасибо, сэр, — офицер вернул мне паспорт вместе с аккуратным термочеком. — Приятного вам дня в Сингапуре. Пожалуйста, пользуйтесь пешеходными переходами. Мы заботимся о вас. Они заботились. Они правда заботились. Они заботились так, что хотелось убежать. Но бегать в неположенном месте тоже запрещено.

Я взял чек. Опять эта забота. Удушливая, неотвратимая, оформленная в виде транзакции по банковской карте. Транзакция прошла успешно. Банк одобрил. Государство довольно. Я — не очень.

Я дошел до почты, отправил документы и вернулся в кондоминиум к Жене в состоянии глубокого экзистенциального кризиса.

— Тебя оштрафовали? — Женя даже не оторвался от своего кода, когда я рассказал ему об инциденте. — Ну, сам виноват, Антон. Джейвокинг — это серьезно. Из-за таких мелких нарушений рушится общая статистика безопасности. Если каждый начнет переходить дорогу где хочет, город погрязнет в хаосе за неделю. Хаос в Сингапуре — это страшное слово. Его не произносят вслух. Его заменяют на «неоптимизированная логистика». И штрафуют.

— Жень, но ведь улица была пустая! — я сел на диван, обхватив голову руками. — Физически пустая! Там не было ни одного движущегося объекта, кроме меня и этого копа в кустах. Где логика? Логика была в кустах. И в улыбке. И в термочеке.

— Логика в превенции, — Женя наконец-то повернулся ко мне, поправив очки. — Система работает идеально именно потому, что она исключает человеческий фактор до того, как он приведет к катастрофе. Ты нарушил регламент. Регламент — это основа стабильности. Без него мы бы все еще жили в пещерах и кодили на Фортране. Фортран был страшным языком. Но в пещерах, наверное, было уютнее. Там не было штрафов. Только медведи. И костры.

Я посмотрел на него. На его идеально выбритые щеки, на его аккуратную полочку со скрепками, на его графики нагрузки серверов.

— Слушай, Жень... — я замялся, подбирая слова. — А тебе не скучно? Ну вот так, честно. Без обид. Тебе не хочется иногда сделать что-то... неправильное? Ну, не знаю, жвачку под стол прилепить. Или припарковаться на месте для инвалидов, просто потому что ты опаздываешь и тебе наплевать на весь мир? Хоть раз в жизни почувствовать, что ты — это ты, а не строчка в государственном реестре? Государственный реестр, кстати, знал о Жене все. Кроме его желаний. Потому что желаний у Жени не было. Только тайминги.

Женя посмотрел на меня долго, внимательно. На секунду мне показалось, что за его идеальными стеклами промелькнуло что-то человеческое — какая-то старая, забытая тоска по московским сугробам, по вечной грязи у метро «Бауманская», по крикам Ивана Васильевича на планерках. Иван Васильевич, кстати, тоже был частью системы. Но он хотя бы матерился. А Женя не матерился. Женя оптимизировал.

Но это длилось всего мгновение. Алгоритм внутри него быстро справился с этой аномалией.

— Нет, Антон, не хочется, — тихо, но твердо ответил он. — Неправильные действия ведут к неправильным результатам. Это баги. А я профессионал. Моя задача — устранять баги, а не создавать их в собственной жизни. Здесь я знаю, что завтрашний день будет точно таким же, как сегодняшний. Автобус приедет вовремя. Интернет не упадет. Моя страховка будет дешевой. Это и есть счастье. Полная предсказуемость и безопасность. Счастье было в тайминге. И в термочеке. И в куриной грудке на пару.

Он снова повернулся к монитору. Тема была закрыта. Его серверная архитектура требовала внимания, а мои философские изыскания не имели практического применения в рамках текущего спринта.

Вечером третьего дня мы поехали в Марина Бэй. Это визитная карточка города. Огромный отель-корабль, застрявший на вершине трех башен, футуристические супер-деревья, которые ночью светятся всеми цветами радуги под звуки классической музыки, и бесконечная набережная, заполненная экспатами в дорогих костюмах.

Мы стояли у парапета, глядя на темную воду залива, в которой отражались огни небоскребов. Шоу фонтанов только что закончилось, и толпа зрителей медленно, организованно расходилась по домам, не оставляя после себя ни одной бумажки, ни одного пластикового стакана. Все двигались строго по указателям. Как пакеты данных в хорошо настроенной сети. Сеть была настроена идеально. Пакеты не терялись. Люди не терялись. Даже мысли, кажется, ходили строго по маршруту.

— Красиво, — признал я, доставая из кармана мятную конфету. Жвачку я покупать не стал — побоялся, что за ее провоз меня депортируют в кандалах. Кандалы, наверное, тоже были сертифицированы. И имели свой инвентарный номер.

— Это вершина инженерной мысли, — подтвердил Женя, глядя на светящиеся башни. — Весь этот залив — искусственный. Тут раньше было болото. Государство осушило его, построило дамбу и превратило в самый дорогой район Азии. Они переписали ландшафт под свои нужды. Полный контроль над природой. Природа не спорила. Природа подписала договор. Природа получила штраф за неповиновение и больше не рыпалась.

Я развернул конфету. Фантик остался у меня в руке. Я огляделся в поисках урны. Ближайшая урна стояла метрах в двадцати, встроенная в гранитный парапет так аккуратно, что ее почти не было видно. На ней горел маленький зеленый светодиод, сигнализирующий о том, что урна заполнена всего на четырнадцать процентов. Естественно, она тоже была подключена к интернету вещей. Урна была умнее, чем некоторые люди. Она знала свой процент заполнения. И, наверное, гордилась этим.

И вот тут, глядя на эту урну со светодиодом, я наконец-то понял, чему именно я научился в этом городе. Понял ту самую философскую находку, ради которой, возможно, Иван Васильевич и отправил меня в это затяжное путешествие по филиалам.

В предыдущих местах все было понятно. В Тбилиси люди учились жить вопреки обстоятельствам, в Лиссабоне — наслаждаться моментом, в Бангкоке — растворяться в хаосе. Везде человек был центром вселенной, со всеми своими глупостями, страстями, ошибками и неидеальностью.

В Сингапуре центр вселенной сместился. Им стала Система. Идеальная, оптимизированная, безбаговая. Она создала для человека лучшие условия на планете: чистый воздух, безопасные улицы, правильную еду и стабильный интернет. Но взамен она потребовала пустяк. Она потребовала, чтобы человек сам перестал быть человеком. Чтобы он убрал из себя все непредсказуемое, все ошибочное, все лишнее. Все то, что делает нас живыми — наши капризы, наши глупые порывы, нашу привычку переходить дорогу там, где нам хочется, просто потому что небо сегодня красивое. Небо в Сингапуре было красивым. Но на него смотрели только камеры. И урны. И, наверное, птицы, у которых тоже был свой тайминг.

Можно ли быть счастливым в этом идеально оптимизированном мире? Женя был счастлив. Наверное. Как может быть счастлива программа, работающая без критических ошибок на мощном сервере. Но я... Я смотрел на эти светящиеся супер-деревья и понимал, что мне не нужна эта стерильная любовь за пятьдесят долларов штрафа.

Мне нужен был хаос. Мне нужны были ошибки. Мне нужен был наш кривой, косой код «Пром Проджекта», который мы вечно правим в пятницу вечером перед самым релизом, матерясь в зуме и запивая стресс дешевым пивом. Потому что в этих ошибках, в этих несовершенствах и кроется настоящая жизнь. Если убрать из программы все баги, она превратится в идеальный, но мертвый кусок кода. Если убрать из человека все слабости, он превратится в Женю. Женя был прекрасен. Женя был идеален. Женя был роботом. В хорошем смысле. В смысле, который не предполагал джейвокинг.

Аудит инфраструктуры мы закончили на четвертый день. Я подписал все акты, проверил задержки пакетов (они действительно были ничтожными) и отправил Эдуарду финальный отчет. Тимлид прислал в ответ смайлик с поднятым большим пальцем и короткое: «Отличная синергия, Антон. Жду в Москве». Эдуард был доволен. Эдуард всегда был доволен, когда получал отчет. Даже если отчет был пустым. Главное — процесс. И синергия. И большие пальцы.

Женя провожал меня до Чанги. Мы снова ехали в беспилотном метро, снова молчали, глядя на идеальные стены туннеля. На прощание он снова пожал мне руку своим сухим, математическим движением.

— Удачи в Москве, Антоха, — сказал он. — Не нарушай там регламенты.

— Постараюсь, Жень, — улыбнулся я. — Но ничего не обещаю. Знаешь, у нас на Бауманской иногда так хочется джейвокингом заняться. Прямо через всю проезжую часть, под крики таксистов. Для профилактики аптайма. Аптайм в Москве был низким. Но душа — высокой. Или наоборот. Я уже путался.

Женя только покачал головой и повернулся, чтобы идти обратно к своему идеальному поезду, который должен был увезти его в его идеальный кондоминиум к его правильной, рассчитанной по калориям куриной грудке.

Я прошел паспортный контроль, сел в кресло у огромного панорамного окна, выходящего на взлетную полосу, и достал телефон. Сингапурская сеть ловила идеально, выдавая сумасшедшую скорость. Входящее сообщение от Тамары Ивановны: «Антон, где сканы актов? Если сегодня не пришлешь, зарплату задержим всему отделу. Иван Васильевич рвет и мечет».

Я посмотрел на это сообщение. Родная, теплая, московская паника. Настоящая, не отрепетированная жизнь, где все вечно идет не по плану. Где штрафы не платят, потому что их никто не выписывает. Где можно переходить дорогу где хочешь. И даже нужно. Потому что пешеходных переходов все равно нет.

Я открыл галерею в телефоне, нашел фотографию чека на пятьдесят долларов за джейвокинг, прикрепил ее к письму и отправил Тамаре Ивановне с припиской: «Акты будут завтра. А пока вот вам отчет об успешной оптимизации моих личных издержек в пользу государственного бюджета Сингапура. Извините, не удержался от нарушения регламента». Тамара Ивановна, наверное, не оценила. Тамара Ивановна не любила шутки про деньги. Особенно про потраченные впустую.

Телефон тут же зазвонил. На экране высветилось имя бухгалтера. Я не стал брать трубку.

Я просто откинулся на спинку кресла, глядя, как огромный Боинг отрывается от идеальной взлетной полосы Чанги и уходит вверх, в серое, душное сингапурское небо. И мир вокруг меня, надо признать, от этого моего маленького бага ни капли не испортился. Мир даже, кажется, стал лучше. Но, возможно, это просто показалось. Потому что я тоже изменился. И теперь смотрел на него немного другими глазами. Сквозь легкую, чуть ироничную улыбку. Как Будда. Только без «Фанты». И, слава богу, без квитанции на оплату штрафа.

Глава 20. Амстердам. Нидерланды

Спустя полгода непрерывного, изнурительного слалома между серверами, горящими дедлайнами и бесконечными часовыми поясами я наконец-то совершил немыслимое. Я ушел в отпуск. Настоящий. Тот самый, который оформляется с официальным приказом, подписанным слегка трясущейся рукой Тамары Ивановны, и без единого корпоративного ноутбука в моем потрепанном рюкзаке. Эдуард, наш новоиспеченный предводитель эффективных менеджеров, при виде моего заявления морщился так, словно я заставил его выпить литр теплого кефира прямо на глазах у высшего руководства. Но закон есть закон. Даже на Бауманской, где законы обычно воспринимаются как легкие рекомендательные надписи на полях.

Мой путь лежал в Амстердам. Не к коллегам по «Пром Проджекту», упаси бог, а к старому лицейскому приятелю Косте, который уехал туда года два назад заниматься какими-то запредельно скучными, но очень высокооплачиваемыми вещами в сфере больших данных. Костя всегда был человеком системным, слегка занудным, из тех, кто затачивает карандаши с обоих концов и помнит наизусть расписание пригородных электричек за 2018 год.

Город встретил меня мелкой, въедливой моросью. Плюс, конечно же, эта вездесущая, слегка затхлая речная сырость, которая проникает под куртку в первые же три минуты. Амстердам в октябре выглядит как декорация к фильму о викторианской депрессии, которую зачем-то покрасили в коричневый цвет и снабдили невероятным количеством безумных людей на двух колесах.

Я стоял на Центральном вокзале, пытаясь увернуться от очередного велосипедиста, который несся на меня с лицом тевтонского рыцаря, идущего на штурм избушки лесника. На нем был дорогой деловой костюм, но левая брючина была цинично заправлена в носок, чтобы не попала в цепь. В зубах он сжимал недоеденный круассан.

— Антон! — окликнул меня знакомый голос из этой велосипедной тучи.

Это был Костя. Он катил рядом с собой монументальный, черный как мысль гробовщика велосипед, который, кажется, застал еще времена оккупации Нидерландов испанской короной. Выглядел мой приятель... странно. Куда-то делся его привычный московский зажим, эта вечная готовность получить выговор от начальства, из-за которой его плечи всегда стремились к ушам. Он улыбался. Спокойно так, без вызова. Как человек, у которого полностью выплачена ипотека, хотя я точно знал, что он снимает крошечную конуру с видом на стену соседнего кооператива за какие-то совершенно негуманные деньги.

— Здорово, — я протянул руку, но Костя вместо рукопожатия неловко ткнул меня локтем. Местная привычка, чтоб ее. — Ты чего на этом чудовище? Где машина? Ты же в Москве из своего кроссовера неделями не вылезал.

— Машина в Амстердаме — это как третья нога, Антон, — Костя хмыкнул, вешая мой рюкзак на руль, отчего транспортное средство угрожающе накренилось. — Бесполезно, дорого и вызывает кучу вопросов у налоговой. Пошли пешком, тут до дома минут двадцать. Посмотрим на каналы.

Мы пошли вдоль набережной. Вода в каналах была серой, маслянистой, в ней плавали пластиковые стаканчики и какие-то унылые утки, которые, кажется, тоже находились под действием легких седативных препаратов. Мимо нас катились сотни людей. Старушки с корзинами, полными лука-порея; блондинки в пальто, везущие перед собой в специальных деревянных ящиках по трое детей и одну собаку; солидные мужчины с кожаными портфелями. Все они крутили педали с таким упорством, словно от этого зависело вращение земной оси.

Квартира Кости оказалась на четвертом этаже старого купеческого дома, который кокетливо наклонялся над водой под углом в пятнадцать градусов. Лестница внутри была настолько крутой, что подниматься по ней приходилось буквально на четвереньках, цепляясь зубами за ступени.

— Традиция, — пояснил Костя, тяжело дыша впереди меня. — Налог на ширину фасада. Чем уже дом, тем меньше платишь. Вот они и строились вверх.

— Если я тут сломаю шею, — прохрипел я, пытаясь не соскользнуть вниз вместе с чемоданом, — передай Эдуарду, что это был несчастный случай на производстве. Пусть выплатит компенсацию моей кошке.

— У тебя нет кошки, Антоха.

— Вот именно. Пусть найдет кошку и выплатит.

Внутри было чисто, белено и удивительно пусто. Окна огромные, до самого пола, и никаких штор. Абсолютно. Можно было в деталях рассмотреть, что происходит в доме напротив: там какой-то мужчина в красных трусах увлеченно читал газету, не обращая на нас ни малейшего внимания.

— У них тут не принято закрываться, — Костя швырнул ключи на комод. — Считается, что честному человеку скрывать нечего. Кальвинистское наследие. Полная прозрачность быта.

— Ага, — я уставился на мужчину в трусах. — Особенно для любителей анатомии. Ладно, Кость, прости, путаю вас, айтишников, после Сингапура. Где тут у тебя можно упасть? Мой мозг все еще летит где-то над Балтикой.

Мы устроились на кухне. Костя достал из холодильника бутылку местного пива — легкого, как намек на премию, и тарелку с кубиками старого сыра, который пах так, словно его забыли в шкафу во время съемок исторического фильма.

— Ну, расскажи, как там Бауманская? — спросил Костя, аккуратно срезая корочку с сыра. — Иван Васильевич все так же орет на планерках, будто у него прямо сейчас забирают последний завод?

— Орет, — подтвердил я, делая глоток. — Стал даже громче. У него теперь новая фишка — «цифровая трансформация». Он считает, что если мы переведем всю логистику на микросервисы, то наши грузовики начнут летать по воздуху, минуя пробки на МКАДе. Тамара Ивановна плачет раз в неделю, Эдуард строит графики в Jira, которые никто не понимает. В общем, стабильность. Полная.

Костя покачал головной. В его глазах появилось то самое выражение сытого превосходства, которое я уже видел у экспатов в Берлине и Дубае. Но здесь оно было особенным. Без надрыва. Без желания доказать, что он поймал бога за бороду.

— Рабство, — тихо сказал он. — Чистой воды рабство. Вы там в Москве живете ради того, чтобы работать. А здесь люди работают ради того, чтобы жить. Понимаешь разницу?

— Эту фразу я слышал в каждом городе от Тбилиси до Бали, Костя, — я поморщился. — Смени пластинку. Вы все уезжаете и начинаете говорить как авторы тренингов по личностному росту. Давай конкретику. В чем прикол Амстердама?

Костя улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой мне сразу захотелось проверить, не пропал ли мой кошелек из кармана куртки.

— Конкретика? Ладно. Завтра пятница. Мой рабочий день заканчивается в шесть вечера. Ровно. Приходи к моему офису на Клаус-лейн. Сам все увидишь. Только не опаздывай, в шесть ноль-ноль там начнется эвакуация.

Пятница выдалась на редкость мерзкой. Дождь усилился, превратившись в сплошную водяную взвесь, которая умудрялась проникать даже под застегнутый до подбородка воротник моего плаща. Офис компании, где трудился Костя, располагался в бывшем здании портового склада — серое стекло, ржавый металл, индустриальный шик для ценителей.

Я пришел без пяти шесть. Народу внутри было много, сквозь стеклянные стены первого этажа было видно, как люди сидят за своими длинными столами, уставленными мониторами. Все как у нас. Типичный айтишный террариум: кто-то чешет затылок, кто-то лениво гоняет курсор, кто-то пьет кофе из бумажного стаканчика.

Маленькая стрелка моих часов доползла до цифры двенадцать. Большая замерла на шестерке. Раздался негромкий, мелодичный зуммер, возвещающий об окончании рабочего дня.

И тут произошло то, к чему моя московская психика, взращенная на круглосуточных спринтах и ночных звонках из бухгалтерии, была абсолютно не готова.

Это не было постепенным выходом из офиса. Это был демонтаж. Люди не дописывали предложения. Они не нажимали «сохранить как». Они просто... отпускали мышки. Синхронно, словно по команде невидимого дирижера. Мониторы гасли один за другим, превращаясь в черные зеркала. Парень в углу, который секунду назад с яростным лицом что-то доказывал коллеге, замолчал на полуслове, закрыл ноутбук, накинул куртку и пошел к выходу. Его собеседник даже не повернулся вдогонку. Все. Время истекло.

Через три минуты здание опустело на три четверти. Через пять минут в коридорах остались только уборщик с пылесосом и я, растерянно топчущийся у турникета.

Костя вышел одним из последних, на ходу натягивая на голову дурацкую вязаную шапку с помпоном.

— Ну как? — спросил он, пикая пропуском на выход. — Впечатляет?

— Они... они что, все одновременно отравились? — я огляделся по сторонам. — Почему они так бегут? Случился пожар? Упал прод?

— Нет, — Костя рассмеялся, толкая стеклянную дверь на улицу. — Просто шесть вечера. Пятница. Рабочее время закончилось. Согласно параграфу четыре трудового договора.

— Но ведь так нельзя, — я пошел за ним, спотыкаясь о гранитные плиты. — А как же ответственность? А если там критический баг? Если клиенты теряют деньги прямо сейчас? У нас Леха, прошлый тимлид, помню, три дня жил в офисе на коробках из-под пиццы, когда у нас база данных легла. Мы его тогда как героя воспринимали. Ему Иван Васильевич лично грамоту дал и премию — десять тысяч рублей.

Костя остановился у велосипедной парковки, вытаскивая из кармана массивный замок.

— Твой Леха — дурак, Антон. И ваш Иван Васильевич — манипулятор. Здесь, если ты останешься в офисе после шести, к тебе подойдет начальник и спросит: «Хенк, у тебя проблемы с тайм-менеджментом? Ты не справляешься со своими обязанностями в рабочее время? Тебе нужна помощь психолога?» Понимаешь? Переработка здесь — это не подвиг. Это признак профнепригодности или дурного тона. Ты крадешь время у своей семьи и у своего досуга. А это неприемлемо.

Я замолчал, переваривая эту информацию. Мой внутренний Эдуард в этот момент забился в истерике, выкрикивая слова «KPI», «дедлайн» и «командный дух». Всю мою сознательную жизнь в «Пром Проджекте» нас учили, что компания — это семья. А из семьи нельзя уйти в шесть вечера, просто закрыв ноутбук. Это предательство. Это плевок в душу Тамаре Ивановне, которая сидит над отчетами до полуночи.

— Ладно, — сказал я, когда мы подошли к небольшому бару на углу. — А начальство? Начальство-то должно подавать пример? Где их директора? Наверное, сидят в своих кабинетах с кожаными креслами и думают о стратегии развития до утра?

Костя указал пальцем на дорогу.

Мимо нас, неспешно крутя педали старого, ржавого велосипеда, ехал немолодой мужчина в помятом дождевике. На багажнике у него была прикручена пластиковая коробка из-под пива, в которой лежали какие-то бумаги и пара резиновых сапог. Мужчина заметил Костю, дружелюбно помахал ему рукой и крикнул:

— Хороших выходных, Коэн! Увидимся в понедельник!

— Это Ян, — тихо произнес Костя, глядя вслед удаляющемуся велосипедисту. — Наш генеральный директор. У него в подчинении четыреста человек и годовой оборот в сто миллионов евро. Он живет в пригороде, ездит на работу на велике и в шесть вечера уезжает кормить своих уток. Без чувства вины. Без геройства. Просто потому, что так написано в его контракте.

Мы зашли в бар. Внутри было темно, пахло старым деревом, элем и жареной картошкой. Места свободного почти не было — все столы были оккупированы теми самыми людьми, которые еще пятнадцать минут назад сидели в офисах. Они пили пиво, громко смеялись и — что самое удивительное — никто, абсолютно никто не говорил о работе. Никаких обсуждений релизов, никаких жалоб на заказчиков, никакого мата в адрес тимлидов. Они обсуждали футбол, новые сорта сыра, погоду (которая, естественно, была ужасной) и планы на субботний блошиный рынок.

Я сидел, прижавшись спиной к теплой деревянной панели, и чувствовал себя шпионом, заброшенным в тыл врага, у которого совершенно другие ценности.

— Слушай, Костя, — я пододвинул к себе стакан с темным пивом. — Но ведь это же тупик. Если никто не хочет напрягаться, если все работают строго по часам, как роботы на конвейере... Как вы вообще умудряетесь создавать что-то новое? Прогресс ведь создается невротиками. Людьми, у которых горит задница, которые не спят ночами, которые хотят доказать всему миру, что они лучшие. Если все станут такими, как твой Хенк или Ян, цивилизация остановится. Мы же просто превратимся в сытых, ленивых коров на пастбище.

Костя взял кубик сыра, покрутил его в пальцах и отправил в рот.

— Цивилизация, Антоха, остановится скорее от инфарктов и выгорания, — мягко сказал он. — Прогресс создается не невротиками. Прогресс создается правильной организацией процессов. Если твоя система требует, чтобы люди жили в офисе на коробках из-под пиццы, значит, твоя система — дерьмо. Она неэффективна. Она держится на жилах и энтузиазме, а должна держаться на регламентах и уважении к человеческому ресурсу. Здесь Хенк за свои восемь часов делает больше, чем твой Леха за трое суток. Потому что Хенк знает: в шесть вечера его жизнь принадлежит ему. Он отдохнет, выспится, проведет время с детьми, и в понедельник придет в офис со свежей головой. А твой Леха придет с синяками под глазами и напишет код, который потом придется переписывать еще месяц.

Я хотел возразить. У меня в голове было минимум пять железобетонных аргументов из лекций Ивана Васильевича про «мотивацию достижения» и «корпоративную культуру лидерства». Но я посмотрел вокруг. На этих веселых, расслабленных людей. На Костю, у которого больше не дергался глаз при слове «релиз».

И вдруг мне стало невыносимо обидно. За себя. За Леху, которого уволили в четвертой главе просто потому, что он не понравился новому руководству, несмотря на все его ночные дежурства. За Тамару Ивановну, которая считает каждую копейку и боится уйти домой на полчаса раньше, потому что «а что подумает директор». За весь наш огромный, кирпичный ткацкий завод на Бауманской, который каждую ночь светился окнами, выжимая из людей последние капли жизни ради того, чтобы логистические компании могли доставить свои грузы на пять минут быстрее.

— Знаешь что, — я решительно допил пиво и стукнул стаканом по столу. — Давай еще по одной. В конце концов, я в отпуске. Имею право.

— Вот это правильный подход, — одобрил Костя, поднимая руку, чтобы подозвать бармена. — Учись, Антоша. Это называется «хюгге» или «гезеллих» по-местному. Искусство быть неидеальным, но счастливым.

Суббота прошла под знаком полного, абсолютного безделья. Мы проснулись поздно, когда серое амстердамское солнце уже лениво выползло из-за крыш. Костя уехал на своем черном монстре в супермаркет, а я остался дома, сидеть у огромного окна без штор и смотреть на канал.

Мужчина в красных трусах в доме напротив сегодня был в синем халате. Он варил кофе в старой гейзерной кофеварке, напевая что-то под нос. В какой-то момент он поднял глаза, увидел меня, сидящего на подоконнике с кружкой чая, и приветливо поднял свою чашку, салютуя мне через узкую полоску воды. Я поднял свою в ответ. Это было странно, но в этом не было никакого нарушения личных границ. Мы просто два человека, которые созерцают это утро. Без дедлайнов. Без обязательств перед «Пром Проджектом».

Мой телефон, оставленный в спальне на тумбочке, вдруг коротко завибрировал.

Я замер. Внутри привычно шевельнулся липкий, холодный страх. Кто? Эдуард? Иван Васильевич? Тамара Ивановна вспомнила про какой-нибудь незакрытый авансовый отчет?

Я медленно подошел к тумбочке, взял аппарат в руки. Сообщение было в рабочем чате Телеграма. Писал Эдуард. Текст был капсом, с кучей восклицательных знаков: «КОЛЛЕГИ, КРИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ!!! НА СЕРВЕРЕ В ПАРИЖЕ УПАЛ ПЛАГИН АВТОРИЗАЦИИ! ЛОГИСТИКА СТОИТ! ВСЕМ СРОЧНО ПОДКЛЮЧИТЬСЯ К ЗУМУ, КТО НА СВЯЗИ!!!»

Раньше, еще полгода назад, я бы не задумываясь бросился к ноутбуку. Сшибая стулья, проливая горячий чай на джинсы, судорожно ища пароли от VPN. Я бы чувствовал себя спасителем вселенной, важным звеном в огромной цепи, без которого эта цепь немедленно превратится в прах.

Я посмотрел на экран. Потом перевел взгляд на окно. Мужчина в синем халате на той стороне канала уже устроился в кресле с книгой. Утки на воде продолжали свое ленивое, бессмысленное плавание. Дождь тихо стучал по стеклу.

И тут я понял ту самую философскую находку, которую прятал от меня этот серый, сырой город.

Контракт — это не просто бумажка с синей печатью, которую ты подписываешь при приеме на работу, чтобы тебе капала зарплата на карту. Контракт — это высшая мера защиты твоих личных границ от чужого безумия. Это договор между тобой и обществом о том, что ты отдаешь ему часть своей жизни, но взамен получаешь право на все остальное. Право быть собой. Право не отвечать на звонки после шести. Право кормить уток, ездить на ржавом велосипеде и носить дурацкую шапку с помпоном.

Мир не рухнет, если плагин авторизации в Париже полежит пару часов. Эдуард поорет в зуме, Иван Васильевич выпьет свой валидол, а потом какой-нибудь дежурный админ, которому за это официально платят по двойному тарифу в выходной день, спокойно поднимет сервер. Без подвига. Без ночных бдений на коробках из-под пиццы.

Я зажал пальцем иконку Телеграма на экране телефона. Держал секунды три, пока она не начала испуганно дрожать. Затем нажал на маленький крестик в углу и выбрал пункт «Удалить приложение с устройства».

Экран стал чистым и пустым. Таким же белым, как стены в квартире Кости.

Вечером мы снова гуляли. Дождь наконец-то прекратился, оставив после себя зеркальные лужи на асфальте, в которых дрожали отражения неоновых вывесок Квартала красных фонарей. Мы не пошли смотреть на девушек в витринах — этот аттракцион для туристов казался слишком плакатным и фальшивым. Мы просто бродили по тихим, жилым улочкам Йордана, где у дверей домов стояли горшки с геранью, а сквозь огромные окна было видно, как семьи ужинают при свечах.

— Ну что, Антон, — Костя засунул руки в карманы куртки. — Завтра у тебя самолет обратно в твою матрицу. Готов к возвращению на Бауманскую?

— Готов, — я улыбнулся, подставляя лицо прохладному вечернему воздуху. — Но есть один нюанс.

— Какой?

— Я больше не буду спасать «Пром Проджект» по ночам, Костя. Хватит. Мой личный контракт с этой вселенной теперь содержит очень важный пункт: после шести вечера Антон выключает компьютер. И пусть весь мир горит синим пламенем, вместе со всеми своими микросервисами и летающими грузовиками.

Костя посмотрел на меня, и в его глазах я увидел одобрение. Настоящее, взрослое. Без экспатского апломба.

— Ну, добро пожаловать в клуб цивилизованных людей, Антоха, — он хлопнул меня по плечу. — Пошли домой, у меня там еще остался тот вонючий сыр. Надо доесть, а то он скоро начнет сам открывать холодильник и просить политического убежища.

Я шел по ночному Амстердаму, слушая далекий звон велосипедных звонков и тихий плеск воды в каналах. Мой телефон мирно лежал в кармане, лишенный рабочего чата, дедлайнов и панических восклицательных знаков от Эдуарда.

И мир вокруг меня, надо признать, от этого моего маленького бага ни капли не испортился. Мир даже, кажется, стал лучше. Но, возможно, это просто показалось. Потому что я тоже изменился. И теперь смотрел на него немного другими глазами. Сквозь легкую, чуть ироничную улыбку. Как Будда. Только без «Фанты». И уж точно без всякого чувства вины за то, что я просто хочу жить по собственному контракту.

Я вернулся на Бауманскую во вторник. Понедельник я цинично проболел, сославшись на легкую акклиматизацию, хотя на самом деле просто весь день лежал на диване, завернувшись в плед до самого подбородка, и лениво пересматривал старые британские детективы. Лицо у меня было страдальческое. Как у святого Себастьяна, только без стрел и с чашкой горячего какао в руках.

Мое появление в офисе не вызвало бурных оваций. Наш монументальный ткацкий завод из красного кирпича стоял на своем прежнем месте, поглощая человеко-часы с эффективностью хорошего промышленного блендера. В коридорах пахло растворимым кофе, дешевым пластиком и легким, едва уловимым ароматом коллективного невроза. Вся наша честная компания была в сборе. Тамара Ивановна яростно стучала по клавишам своего калькулятора, напоминая пулеметчика в окопе, Вика из HR-отдела вела очередное собеседование с бледным юношей, который уже сейчас выглядел так, будто согласен работать за еду и право иногда спать под столом, а Иван Васильевич традиционно топал ногами в своем кабинете за глухой дубовой дверью.

Эдуард поймал меня у кулера. В руках у него был планшет, на котором яркими, ядовито-зелеными линиями светился график нашей общей продуктивности. Линии стремительно падали вниз, напоминая траекторию подбитого бомбардировщика.

— О, Антон, с возвращением в строй, — произнес он, даже не пытаясь скрыть легкую, профессиональную укоризну в голосе. — Как отпуск? Надеюсь, ты полон сил? Потому что у нас тут, сам понимаешь, завал. В субботу сервер в Париже лежал четыре часа. Четыре! Логистика встала, клиенты оборвали все телефоны. Я писал в чат, но ты почему-то не подключился. Пришлось Эрику из ночной смены самому все поднимать. Мы, конечно, справились, но командный дух, Антон... Командный дух пострадал. В нашей компании принято поддерживать коллег в трудную минуту.

Я посмотрел на его безупречно подстриженную бородку. Посмотрел на этот его дурацкий график на экране. Внутри меня не шевельнулось абсолютно ничего. Ни капли вины, ни капли привычного московского стыда за то, что я посмел отдыхать, пока мои товарищи гибли на баррикадах корпоративного фронта. Амстердамский воздух, пропитанный духом тотального уважения к личным часам, сработал как идеальная вакцина.

— Да, Эдуард, я видел твое сообщение, — спокойно ответил я, наливая себе холодной воды в пластиковый стаканчик. — Но в субботу я был занят. Я созерцал каналы и изучал местную архитектуру. Согласно моему трудовому договору, суббота является выходным днем. Мое рабочее время начинается в девять утра в понедельник и заканчивается в шесть вечера в пятницу. Все, что происходит за этими пределами — это зона моей личной автономии.

Эдуард замер с открытым ртом. Его пальцы, зависшие над экраном планшета, слегка дрогнули. Такой наглости от обычно тихого и исполнительного программиста Антона он явно не ожидал. В его картине мира сотрудники должны были со слезами на глазах благодарить за возможность поработать в выходные ради блага компании.

— Но... Антон... — он замялся, лихорадочно подбирая нужные менеджерские термины из своих учебников. — Мы же одна команда. Мы же делаем общее дело. Если каждый начнет ссылаться на договор, система просто перестанет функционировать. Иван Васильевич...

— Система перестанет функционировать только в том случае, если она изначально спроектирована неправильно, — перебил я его, аккуратно бросая пустой стаканчик в урну. — Если для выживания компании нужно, чтобы люди жертвовали своими выходными, значит, у нас проблемы с планированием ресурсов. Нам нужно либо нанимать больше людей в дежурную смену, либо оптимизировать архитектуру, чтобы плагины не падали от легкого дуновения ветра. Переработки — это не подвиг. Это признак плохой организации процесса.

Я повернулся и пошел к своему рабочему месту, оставив Эдуарда стоять у кулера с выражением глубокого, почти религиозного шока на лице. Кажется, я только что разрушил его базовые настройки. Ну и пусть. Ему полезно.

За своим столом я обнаружил гору неразобранных задач. Jira светилась красными флажками, как первомайская демонстрация. Мой сосед, молодой парень Коля, сидел, уставившись в монитор налитыми кровью глазами. Рядом с его клавиатурой стояли три пустые банки от энергетиков. Он кодил со скоростью бешеной бензопилы — громко, бесполезно и в итоге, скорее всего, больно для всей нашей кодовой базы.

— Антоха, привет, — прохрипел он, не поворачивая головы. — Слава богу, ты вернулся. Посмотри третью задачу по логистике, там полная лажа. Я уже вторую ночь не сплю, пытаюсь эту хрень настроить, но она все равно падает. Иван Васильевич сказал, если к вечеру не запустим, он нас всех лишит премии до конца года.

Я сел в свое кресло, лениво нажал кнопку включения компьютера. Экран ожил, привычно подмигивая мне интерфейсом операционной системы.

— Коля, — тихо сказал я, открывая редактор кода. — Закрой эту задачу. Выключи компьютер и иди домой. Спать.

Коля наконец-то повернулся ко мне. Его правый глаз слегка дергался.

— Ты с ума сошел? — прошептал он. — Какое домой? Шеф же нас прибьет.

— Не прибьет, — я похлопал его по плечу. — Поверь мне на слово. Мир не рухнет, если этот плагин полежит еще двенадцать часов. Ты сейчас в таком состоянии напишешь столько костылей, что мы их потом всей Бауманской год разгребать будем. Иди домой, Коля. Поешь нормальной еды, проведи время с девушкой, покорми кошку, если она у тебя есть. А завтра утром, со свежей головой, мы эту проблему решим за полчаса. Без всякого геройства.

Он смотрел на меня так, словно я только что предложил ему вступить в секту свидетелей вечного отпуска. Но в моих глазах было столько монолитного, амстердамского спокойствия, что он вдруг... сдался. Медленно, как человек, который выдохнул последний раз, но потом вспомнил, что ему еще нужно дожить до обеда, Коля закрыл ноутбук, собрал свои вещи и молча пошел к выходу. Никто его не остановил. Даже Эдуард, который все еще испуганно косился на меня из своего угла.

День прошел удивительно продуктивно. Без паники, без криков и без бесконечных созвонов в зуме я спокойно разобрал половину своих задач. Мой код был чистым, аккуратным и логичным. Как голландский сыр.

Большая стрелка офисных часов медленно, но неотвратимо приближалась к цифре двенадцать. Маленькая замерла на шестерке. Раздался негромкий, привычный звук завершения рабочего дня на моем личном таймере.

Я ровно в 18:00 закрыл все вкладки, выключил компьютер и встал из-за стола. Накинул куртку, взял рюкзак. Эдуард, заметив мои сборы, дернулся было в мою сторону, но я посмотрел на него со своей самой фирменной, легкой, чуть отстраненной улыбкой. Он остался на месте.

Я шел к выходу из офиса мимо кабинета Ивана Васильевича. Из-за двери по-прежнему доносился его глухой, раскатистый бас — он снова кого-то распекал по телефону, требуя «немедленных результатов» и «тотального контроля». Я прошел мимо, даже не прибавив шагу. Его гнев больше не имел надо мной никакой власти. Он оставался там, за этой дубовой дверью, в мире старых кирпичных стен и вечного, бессмысленного бега ради бега.

Я вышел на улицу. На Бауманской дул холодный, резкий ветер, подгоняя по асфальту жухлые осенние листья. Люди угрюмо толкались у входа в метро, пряча лица в воротники пальто. Все было как обычно.

Но я не пошел в метро. Я вытащил из кармана телефон, проверил — приложение Телеграма по-прежнему отсутствовало на моем экране, оставляя его чистым и безмятежным. Я спрятал аппарат обратно, засунул руки в карманы куртки и не спеша пошел пешком вдоль набережной Яузы. Вода в ней была такой же серой и маслянистой, как в каналах Амстердама, но мне почему-то было абсолютно все равно.

И мир вокруг меня, надо признать, от этого моего нового, тихого бунта ни капли не испортился. Мир даже, кажется, стал намного лучше. Но, возможно, это просто показалось из-за свежего воздуха. Потому что я тоже изменился. И теперь смотрел на всю эту московскую суету немного другими глазами. Сквозь легкую, чуть ироничную улыбку. Как Будда. Только без «Фанты». И уж точно по своему собственному, строго утвержденному контракту, в котором черным по белому написано мое священное право на личную жизнь. С шести вечера. И до самого утра.

Глава 21. Баку. Азербайджан

Каспийское море пахло солью, мазутом и большими амбициями. Амбиции здесь были размером с нефтяную вышку. И такие же маслянистые. Наш самолет приземлился в аэропорту имени Гейдара Алиева, который изнутри выглядел так, будто его спроектировал инопланетянин, пересмотревший фильмов про далекое технологическое будущее, но сохранивший неистребимую любовь к гигантским деревянным коконам. Коконы, видимо, символизировали рождение новой эры. Или просто напоминали, что даже у инопланетян есть чувство прекрасного. И чувство масштаба. Конструкция завораживала. Масштаб подавлял. Я катил свой чемодан по идеально натертому глянцевому полу и чувствовал, как остатки амстердамской меланхолии окончательно растворяются в этом плотном, перегретом южном воздухе. Амстердамская меланхолия была вещью тонкой. Она требовала дождя, велосипедов и разговоров о смысле бытия. Здесь для нее не было места. Здесь был жар, свет и шум. И она сдалась. Без боя.

Баку возник передо мной внезапно. Город, где стеклянные Flame Towers, похожие на три гигантских языка синего пламени, бесцеремонно и даже как-то вызывающе отражаются в пыльных, потрескавшихся окнах Старого города. Окна смотрели на башни и, кажется, не одобряли. Они видели слишком много. И смотрели слишком долго. Им было плевать на архитектурные амбиции. Абсурд местной архитектуры обнажался сразу, без прелюдий. Ультрасовременный хай-тек из бетона и гнутого стекла здесь не просто соседствовал с вековым известняком Ичери-шехер — он нависал над ним, как богатый родственник из министерства над домиком бедного дедушки-сапожника. Дедушка-сапожник, впрочем, тоже не промах. Он знал, что у богатого родственника нет настоящей души. Только стекло. И бетон. И огни, которые гаснут в пять утра.

Меня забросило сюда по линии «Пром Проджекта». Очередная логистическая петля, которую Иван Васильевич завязал тугим узлом на карте Кавказа. Узел был завязан так крепко, что развязать его мог только местный житель. С хорошим ножом. И с хорошим знакомым. Нашим местным форпостом, а по совместительству — жертвой корпоративного прогресса, был Эльнур. Эльнур являлся аналитиком, которого фирма наняла полгода назад для интеграции нашей системы управления грузопотоками в местную портовую инфраструктуру. Полгода. Эльнур продержался полгода. Это был рекорд. Предыдущий аналитик сбежал через два месяца. Сказал, что у него аллергия на восточное гостеприимство. И на чай.

Он встретил меня на парковке. Эльнур был зажат в тиски классического темного костюма-тройки, несмотря на то, что солнце припекало вполне по-летнему. Костюм, наверное, был единственным, что осталось от московской жизни. Той, где кондиционеры работали, а солнце не пыталось тебя убить. В руках он сжимал новенький, еще пахнущий заводским пластиком планшет, на экране которого была открыта интерактивная доска Scrum. На доске сиротливо висели три стикера. Все — в колонке «В процессе». Причем, судя по унылому виду Эльнура, этот процесс начался еще до изобретения письменности. Или до изобретения колеса. Или до изобретения самого понятия «процесс».

— Антон, дорогой, как долетел? — Эльнур протянул мне руку, одновременно пытаясь удержать планшет локтем. Получалось плохо. Планшет выскользнул, но Эльнур поймал его у самого асфальта с ловкостью заправского вратаря. Вратарь, который защищает ворота своей карьеры. Ворота были огромными. А мячи летели со всех сторон. — Поехали в офис. У нас спринт горит. То есть, не просто горит, он уже превратился в кучу пепла, понимаешь? Мы отстаем от графика на две недели. Эдуард из Москвы каждый день присылает мне грустные смайлики в Slack. Я из-за этих смайликов спать не могу. Смайлики Эдуарда были безжалостны. Они улыбались, но в глазах их читалась сталь. И дедлайн.

Мы сели в его белоснежную, вымытую до зеркального блеска «Сонату». В Баку, кажется, существовал негласный закон: если твоя машина не сияет так, будто ее только что выкатили из салона, тебя презирают даже уличные коты. Коты здесь были строгими. Они сидели на капотах и оценивали. И если машина была грязной — они уходили. Молча. Это было страшнее любого штрафа.

— Почему отстаем? — спросил я, разглядывая проносящиеся за окном монументальные проспекты, застроенные домами из желтого апшеронского камня. Камень выглядел дорого, солидно и очень тепло. Камень грел. Камень не жаловался. Камень знал, что такое стоять веками. — В чем затык? База данных? API портового терминала не отвечает?

Эльнур тяжело вздохнул. Он врубил кондиционер на полную мощность, отчего в салоне сразу завыло, как в заполярной тундре. Тундра была далеко. Но кондиционер был мощным. Он создавал свой собственный климат. В котором можно было выжить.

— Если бы база, Антон. Если бы API. С серверами я бы договорился. Я им — запрос, они мне — ответ. Чистая математика. Логика. Но тут... Тут у нас таможенный терминал. Там сидит человек по имени Фарид-муаллим. И этот Фарид-муаллим плевать хотел на наш Scrum. Он не знает, что такое «спринт». Он знает, что такое «обед». И еще он знает, что хорошему человеку спешить некуда. «Не спешить» — это не лень. Это философия. Это когда ты знаешь, что порт стоял тысячу лет и постоит еще тысячу. А твой спринт — это просто песок. Который просыплется. И его не заметят.

Я ухмыльнулся. Знакомая история. В Москве Эдуард обычно в таких случаях начинал писать официальные письма с пометкой «Важно» и ставить в копию половину топ-менеджмента. Топ-менеджмент, впрочем, тоже не отвечал. Они были заняты. Своими письмами. С пометкой «Важно».

— А ты пробовал составить тикет в их техподдержку? — спросил я из чистого любопытства. — Ну, официально зарегистрировать проблему через портал.

Эльнур посмотрел на меня так, словно я только что предложил ему переплыть Каспий на надувном матрасе. В его глазах читалась глубокая, искренняя скорбь интеллектуала, столкнувшегося с первобытным хаосом. Хаос был не первобытным. Хаос был древним. И мудрым. И ему было плевать на интеллектуалов.

— Антон, я написал им шестнадцать писем. Шестнадцать! Я приложил скриншоты. Я расписал все тайм-ауты. Я даже диаграмму Ганта им отправил, представляешь? И знаешь, что они мне ответили?

— Что?

— Ничего. Серьезно. Система автоматической фиксации заявок прислала мне уведомление: «Ваше обращение принято под номером 4512». И все. Тишина. Наш проект стоит. Портовые тягачи не получают путевые листы, потому что Фарид-муаллим не нажал одну зеленую кнопку в интерфейсе. Он говорит, что кнопка «слишком круглая» и вообще у него компьютер зависает от нашего софта. Кнопка была круглой. И красной. И ей не хотелось нажиматься. Она имела право.

Офис, который снимал «Пром Проджект», располагался на стыке миров — на последнем этаже стеклянного бизнес-центра, который упирался своей верхушкой прямо в синее бакинское небо. Из окон открывался вид на Приморский бульвар и на лабиринт глинобитных крыш Старого города прямо внизу. Контраст был почти физически ощутимым. Слева — стекло, полированный алюминий и Эльнур со своим скрамом. Справа — бельевые веревки, натянутые между балконами, ленивый дым от мангалов и вечные чайханы, где мужчины часами гоняли по доскам деревянные нарды. Нарды были древнее любого софта. Их не нужно было обновлять. Они сами обновляли игроков.

Эльнур затащил меня в переговорку. На стене висел огромный монитор, где в режиме реального времени крутились логи нашей системы. Логи были красными. Они истекали кровью, сигнализируя о том, что таможня не принимает пакеты данных. Красный — цвет тревоги. Цвет опасности. Цвет неотвеченных писем.

— Вот, смотри, — Эльнур яростно ткнул пальцем в экран. — Ошибка 504. Тайм-аут шлюза. Их сервер просто сбрасывает соединение. Я пытался настроить автоматический перезапуск сессии через каждые тридцать секунд. Написал скрипт. Внедрил микросервис. И что? Их брандмауэр посчитал мой скрипт хакерской атакой и заблокировал наш IP-адрес к чертям собачьим! Теперь мы вообще в полном ауте. Брандмауэр был умным. Он знал, что хакеры — это те, кто слишком много пытается. А настоящие люди — не пытаются. Они просто ждут.

Он в отчаянии обхватил голову руками. Его безупречный пробор слегка нарушился, одна прядь сиротливо повисла над лбом. Выглядел он... трагично. Как человек, который всю жизнь учил правила дорожного движения, а потом попал на перекресток, где вместо светофора стоит регулировщик с регулировочным павлиньим пером и просто улыбается прохожим. Регулировщик улыбался. У него была кепка. И чай. И ему было хорошо.

— Так, ладно, — я открыл свой ноутбук. — Давай посмотрим код. Может, там можно обойти этот брандмауэр? Снизить частоту запросов, замаскировать заголовки под обычный браузерный трафик.

Мы закопались в код. Прошел час. Потом второй. За окном начало стремительно темнеть — южные сумерки короткие, как разговор с налоговым инспектором. Налоговый инспектор в Баку, кстати, тоже был человеком. И у него был брат. Или друг. Или знакомый. Который знал, как решить вопрос. Flame Towers зажглись своей фирменной иллюминацией: по их стеклянным фасадам побежали огненные человечки, размахивающие национальными флагами. Это выглядело невероятно технологично. Внутри переговорки тоже все было технологично — вылизанный код, регулярные выражения, архитектурные паттерны.

Но сервер таможни оставался непреклонен. Он слал нас на три буквы. В смысле — в код 504. Код 504 был красноречивее любого письма.

Вдруг дверь переговорки тихо скрипнула. Внутрь вошел немолодой мужчина в синем рабочем халате, накинутом поверх приличной сорочки. В руках он нес поднос, на котором стоял большой пузатый заварочный чайник с длинным носом и два крошечных, грушевидных стаканчика — армуды. От подноса шел густой, пряный аромат чабреца. Чайник был старым. И мудрым. Он знал, что лечит лучше любого кода.

Это был дядя Вагиф. Официально он числился в офисе кем-то вроде завхоза и смотрителя за кондиционерами, но вел себя так, словно это здание принадлежало его семье последние триста лет, а мы тут просто временно поселились, пока не найдем квартиру получше. Здание действительно когда-то принадлежало его семье. Или не принадлежало. Но дядя Вагиф верил в это. И это было главное.

— Зачем так кричишь, Эльнур-джан? — мягко спросил дядя Вагиф, ставя поднос прямо на полированный стол переговорки, безжалостно прижав уголком подноса распечатанный архитектурный план Эльнура. — Слышно же через две стены. Зачем нервничаешь? Чай попей. С чабрецом. Свежий. Свежий чай — это не про время. Это про заботу. А забота — это когда тебя слышат через две стены.

— Дядя Вагиф, какой чай! — Эльнур со стоном откинулся на спинку кресла. — У нас сервер лежит! Нас Эдуард из Москвы убьет. Нам штраф выкатят за срыв сроков. Порт стоит! Точнее не стоит. Порт ждет. Это разные вещи.

Дядя Вагиф не спеша налил темно-бордовую жидкость в армуды. Струя лилась с большой высоты, тонко и бесшумно, не пролив ни единой капли на бумаги. Это был навык. Навык, который не вырабатывается за один день. И даже за один спринт.

— Кто стоит? Порт стоит? — дядя Вагиф качнул головой, в его глазах блеснула хитрая, чисто восточная искра. — Порт три тысячи лет стоял и еще постоит, ничего с ним не случится. А вот ты себе инфаркт заработаешь в тридцать лет. Кому твой сервер тогда нужен будет? Жене твоей? Детям? Пей чай, говорю. Жена и дети в этой картине мира были важнее сервера. Сервер можно перезагрузить. Жену — нет. Или да? Я не был уверен. Но дядя Вагиф был уверен.

Я взял стаканчик. Он был горячим, обжигал пальцы, но благодаря своей сужающейся к центру форме идеально лежал в руке. Сделал глоток. Терпкий, горьковатый вкус чая мгновенно перебился сладостью сахара-рафинада, который дядя Вагиф предусмотрительно наколол мелкими кусочками. Сахар был не просто сахаром. Это был жест. Он говорил: «Я забочусь о тебе. Даже если ты не знаешь, как решить свою проблему».

— Кто там у вас кнопку не нажимает? — спросил завхоз, присаживаясь на край свободного стула и аккуратно расправляя полы своего халата.

— Фарид-муаллим, — уныло отозвался Эльнур, прихлебывая чай. — Из третьего терминала. Главный по автоматизации учета. С ним невозможно разговаривать. Он не отвечает на официальные запросы. Он не берет трубку. Официальные запросы в Баку работают так же хорошо, как снег в июле. Их просто нет.

Дядя Вагиф на секунду задумался, глядя на мерцающие красным цветом логи на мониторе. Потом погладил свои седые усы.

— Фарид? Из третьего? Высокий такой? У него еще «Мерседес» старый, серебристый, у которого левое крыло немного другого оттенка?

— Да! — Эльнур оживился, чуть не пролив чай на брюки. — Откуда вы знаете?

— Э-э-э, дорогой, — дядя Вагиф снисходительно улыбнулся. — Зачем «откуда знаю»? Его родной брат, Назим, держит автосервис за Сабунчинским вокзалом. А мой троюродный брат, Рафик, у этого Назима свою машину чинит уже пятнадцать лет. Мы вместе на свадьбе у сына Рафика в прошлом году за одним столом сидели. Фарид там тоже был. Хороший человек. Песни красиво поет. И шашлык из бараньих ребрышек делать умеет так, что пальцы откусить можно. Связи в Баку — это не про блат. Это про семью. И про то, что все друг друга знают. И про то, что каждый может позвонить каждому. И решить любой вопрос. За чаем.

Я замер со стаканчиком у рта. В переговорке повисла пауза. Слышно было только, как тихо гудит кулер моего ноутбука, тщетно пытающегося достучаться до сервера через брандмауэр.

— И что? — спросил я, чувствуя, как внутри моей рациональной, айтишной головы начинает со скрежетом проворачиваться какая-то новая шестеренка. — Что из того, что он поет песни?

— Песни в Баку — это не развлечение, — спокойно сказал дядя Вагиф. — Это способ коммуникации. Способ договориться. Способ сказать «я тебя уважаю» без слов.

Дядя Вагиф медленно поднялся, вытащил из кармана халата старый, потертый кнопочный телефон Самсунг, экран которого был перемотан скотчем по диагонали. Здесь к таким вещам относились иначе. Скотч на экране означал не бедность и не поломку. Это была история. Доказательство того, что телефон пережил многое. И остался верным.

— Не переживай, Антон-джан, — сказал он, подмигнув мне. — Сейчас все решим. У меня есть один человек. Точнее, у Рафика есть. Сейчас я ему звякну.

Мы сидели в машине дяди Вагифа — древней, как сама каспийская нефть, «Жигули» одиннадцатой модели. В салоне пахло освежителем «Новая машина», старой кожей и мятными конфетами. На лобовом стекле болтались четки из синего камня с глазом от сглаза. Глаз от сглаза был обязателен. Он смотрел на дорогу. И на водителей. И на всех, кто мог позавидовать. И он защищал.

Наш путь лежал не на таможенный терминал и не в министерство цифрового развития. Мы ехали на окраину города, в небольшое полуподвальное кафе, которое снаружи выглядело как склад строительных материалов, но изнутри...

Изнутри это был храм гедонизма. Пол, выложенный узорчатой плиткой, тяжелые ковры на стенах, глухой полумрак и оглушительный, сводящий с ума запах жареного на углях мяса. Гедонизм здесь был не просто философией. Это был образ жизни. И образ смерти. Для мяса.

За дальним столом, под раскидистым фикусом в кадке, сидел плотный мужчина в свободной шелковой рубашке. Перед ним стояло огромное блюдо с люля-кебабом, гора зеленого лука, кинзы и неизменный заварочный чайник. Это и был Фарид-муаллим. Тот самый грозный начальник отдела автоматизации таможни, который одним движением брови мог заблокировать транзит десяти тонн немецкого оборудования для «Пром Проджекта». Бровь была густой. И выразительной. Ей не нужен был компьютер, чтобы принимать решения.

— Вагиф! Родной! — взревел Фарид-муаллим, поднимаясь навстречу нашему завхозу. Они обнялись так крепко, будто не виделись со времен всемирного потопа, хотя, судя по сумятице в моих мыслях, они встречались всего раз на той самой свадьбе. — Садись, садись! Кто с тобой? Друзья? Гости из Москвы? Гость в доме — Аллах в доме! Садитесь, дорогие! Аллах был в каждом доме. И в каждом кафе. И в каждом чайнике. Особенно в чайнике.

Эльнур сел на краешек стула, по привычке вытащив свой планшет и робко положив его на край стола, прямо между тарелкой с сумахом и бутылкой местной минералки «Бадамлы». Он выглядел как отличник, который случайно забрел на воровскую малину. Малина была не воровской. Малина была гостеприимной. И очень вкусной.

— Фарид, дорогой, — дядя Вагиф взял кусок лаваша, завернул в него ветку тархуна и кусочек белого сыра. — Вот этот парень, Эльнур — он со мной работает. Очень умный парень. Компьютеры знает так, что у меня кондиционер в офисе теперь работает как швейцарские часы. И вот у них проблема. Твоя система их программу не пускает. Блокирует IP-адрес. Они там в офисе плачут, Эдуард из Москвы им смайлики шлет, понимаешь? Помочь надо. Кондиционер работал. Это была главная рекомендация. Никто не проверял код. Проверяли кондиционер.

Фарид-муаллим посерьезнел. Он отложил в сторону нож, посмотрел на Эльнура, потом на меня. В его взгляде не было никакой чиновничьей сухости. Там было... размышление. Он оценивал нас не по категории «заявитель — исполнитель», а по какой-то своей, внутренней шкале человеческой надежности. Надежность в Баку измерялась не кредитным рейтингом. Она измерялась взглядом. И тем, как ты пьешь чай.

— Письма писал? — спросил он Эльнура.

— Писал, — тихо ответил тот. — Шестнадцать штук. И тикет на портале...

— Э-э-э, зачем письма писал, дорогой? — Фарид-муаллим разочарованно махнул рукой. — Письмо — это бумага. Робот читает, робот отвечает. Разве робот может понять, что у тебя спринт горит? Разве у робота есть сердце? Мне каждый день эти письма сотнями приходят. Моя секретарша их в отдельную папку складывает, я ее даже не открываю. Там один спам. Папка с письмами была большой. И тяжелой. И она жила своей жизнью. Ей было плевать на спринты.

Он придвинул к себе планшет Эльнура, мельком взглянул на доску Scrum и брезгливо поморщился.

— Вот эти квадратики... Зачем они? Зачем человека в квадратик запихивать? Вы же живые люди. Пришел бы ко мне, сказал: «Фарид-муаллим, так и так, дело стоит, помоги». Разве я бы не помог? Квадратики были глупыми. Они не умели пить чай. Они не умели разговаривать. Они только мерцали. И требовали.

— Но у вас же пропускная система на терминале... — пролепетал Эльнур. — Туда просто так не зайти. — Для хорошего человека всегда дверь открыта, — отрезал Фарид-муаллим. Он достал свой личный смартфон — огромный, золотистый Айфон последней модели — и быстро набрал какой-то номер. — Алло? Рустам? Слушай меня. Там у ребят из «Пром Проджекта» IP-адрес заблокировался. Какой-какой... Откуда я знаю какой? Эльнур, скажи ему адрес. Рустам был в списке контактов. Рустам был всегда. Рустам был везде. Рустам решал проблемы.

Эльнур дрожащими пальцами открыл блокнот, продиктовал цифры. Фарид-муаллим пересказал их в трубку, искажая половину октетов, но Рустам на том конце провода, видимо, обладал телепатическими способностями. Телепатия в Баку была обычным делом. Она передавалась через чай. И через шашлык. И через родственные связи.

— Снял блок? — спросил Фарид у трубки. — Молодец. Теперь зайди в настройки шлюза третьего терминала. Видишь там пакеты от них? Сделай им «зеленый коридор». Да, навсегда. Все, давай, целую.

Он положил телефон на стол и улыбнулся широкой, белозубой улыбкой человека, который только что совершил маленькое чудо бытия. Чудо было маленьким. Но важным. Оно спасло спринт. И Эльнура. И его кондиционер.

— Все, дорогой. Иди проверяй свой сервер. Больше падать не будет. А теперь — кушай. Люля остывает. Если люля остынет, это уже не люля, это просто фарш на палочке. Фарш на палочке не имел души. Люля имела душу. Потому что ее готовили на углях. И с любовью. И с уважением к традициям.

Я открыл свой ноутбук прямо там, на углу стола, аккуратно отодвинув тарелку с маринованными сливами. Запустил пинг. Пакеты побежали. Быстро, ровно, без единой задержки. Время отклика — 4 миллисекунды. Логи в консоли мгновенно окрасились в благословенный, успокаивающий зеленый цвет. Система авторизации логистических потоков Каспийского региона ожила и задышала полной грудью.

Без Scrum. Без Jira. Без шестнадцати официальных писем и без вмешательства Эдуарда.

Мы сидели в этом кафе еще три часа. Мы пили чай из армудов — счет заварочным чайникам я потерял где-то на четвертом. Фарид-муаллим рассказывал истории о том, как в девяностых годах он возил компьютеры из Дубая в коробках из-под телевизоров, и как тогда вся таможня держалась на одном общем блокноте в клетку и на честном слове. Дядя Вагиф поддакивал, периодически подкладывая мне на тарелку лучшие куски нежнейшего ягненка. Ягненок был нежным. Как и надежда. Которая теперь снова жила в сервере.

Эльнур постепенно расслабился. Его галстук был цинично ослаблен и сдвинут набок, пиджак висел на спинке стула, а планшет со скрам-доской лежал экраном вниз под горой салфеток. Он смеялся, рассказывал какие-то анекдоты про программистов, которые Фарид-муаллим не понимал, но все равно громко хохотал, хлопая Эльнура по плечу так, что тот едва не улетал под стол. Плечо было крепким. Как и дружба. Которая теперь была скреплена чаем и люля.

Я смотрел на эту картину сквозь прозрачный пар, поднимающийся от моего стаканчика с чаем, и чувствовал, как внутри меня кристаллизуется та самая маленькая философская находка, ради которой стоило пролететь две тысячи километров.

Всю свою сознательную жизнь в «Пром Проджекте» на Бауманской мы занимались одной вещью — автоматизацией. Мы строили алгоритмы. Мы создавали интерфейсы, которые должны были исключить человеческий фактор из любой цепочки взаимодействий. Иван Васильевич бредил «цифровой трансформацией», считая, что идеальный мир — это мир, где люди вообще не разговаривают друг с другом, а только обмениваются JSON-пакетами через зашифрованные каналы. Эдуард строил свои графики, пытаясь превратить живых программистов в предсказуемые функции с заданным KPI. KPI, впрочем, тоже оказался бесполезен. Потому что у Фарида-муаллима были свои KPI. Они измерялись в чае. И в шашлыках. И в уважении.

Но здесь, в Баку, эта идеальная, вылизанная цифровая вселенная наткнулась на монолитную стену восточного менталитета. И эта стена оказалась не преградой. Она оказалась... живой.

Здесь высокие технологии были лишь тонкой, декоративной оберткой над древней, как этот апшеронский известняк, системой личных связей. В Баку никакой сложный вопрос не решался через приложение или официальный запрос. Приложение может сломаться. Сервер может выдать ошибку 504. Брандмауэр может заблокировать твой IP.

Но дядя Вагиф, который знает Рафика, который чинит машину Назиму, у которого есть брат Фарид — эта цепочка не ломалась никогда. Она не зависела от обновлений софта, от падения провайдера или от настроения системного администратора Рустама. Она держалась на чае, на уважении, на общем застолье и на этой великой, спасительной фразе: «Не переживай, у меня есть один человек». «Один человек» — это не просто человек. Это портал в другую реальность. Где проблемы решаются не кодом, а словом. И улыбкой. И чаем.

Это был урок о том, что далеко не все в этой жизни поддается автоматизации. И самое главное — далеко не все нужно автоматизировать. Иногда самый эффективный интерфейс — это просто два армуда с чабрецом и готовность выслушать собеседника не как пользователя системы, а как человека.

В Москву я возвращался в конце недели. Ночной рейс Баку-Москва уносил меня прочь от огней Flame Towers, которые продолжали мерцать в темноте за иллюминатором, превращаясь в маленькие светящиеся точки на побережье Каспия. Точки были маленькими. Но они горели. Они напоминали о том, что мир большой. И что в нем есть место не только для кода.

В моем рюкзаке не было ноутбука — я оставил его в багаже, завернув в старый шерстяной шарф, который мне подарил на прощание дядя Вагиф. Зато в кармане куртки лежал небольшой бумажный сверток с настоящим, правильным сумахом и пачкой чая с чабрецом, купленной на Зеленом базаре под чутким руководством Фарида-муаллима. Сумах был кислым. И настоящим. Он не был продуктом. Он был воспоминанием. О чае. О шашлыке. О том, как решаются проблемы.

В понедельник утром я сидел за своим рабочим столом на Бауманской. Наш кирпичный завод привычно гудел. Эдуард с самого утра бегал по коридору с вытаращенными глазами — у него снова что-то не сходилось в аналитике по казанскому направлению.

Он ворвался в мой отдел, размахивая своим планшетом, как флагом на баррикаде.

— Антон! Срочно! — закричал он, подбегая к моему столу. — Казанский узел не принимает наши данные по вагонам. Опять какая-то синхронизация полетела. Я уже отправил три официальных запроса в их региональный центр, но они молчат. Что делать? Надо писать скрипт для принудительного сброса сессии!

Я медленно повернулся к нему. Достал из тумбочки стола свой бакинский армуд, который я умудрился незаметно увезти с собой в качестве главного трофея этой командировки. Насыпал туда немного чая с чабрецом из бумажного пакета, залил кипятком из офисного кулера. По офису мгновенно разнесся густой, терпкий, совершенно не здешний аромат южного лета.

— Эдуард, — тихо сказал я, делая маленький глоток и глядя на него с легкой, отстраненной улыбкой. — Успокойся. Зачем так кричишь? Слышно же через две стены. Зачем письма пишешь? Письмо — это бумага. Робот читает, робот отвечает. Разве у робота есть сердце? Робота не было. Был человек. Который сидел в Казани. И у него, возможно, тоже был брат. Или друг. Или знакомый. Который любил чай.

Эдуард замер, его планшет медленно опустился на уровень пояса.

— Ты... ты о чем, Антон? Какое сердце? У нас логистика стоит!

— Не переживай, Эдуард-джан, — я подмигнул ему, чувствуя, как внутри меня тепло разливается бакинский чай. — Сейчас все проверим. У меня на Казанском вокзале есть один человек... Точнее, у Тамары Ивановны там племянник работает в депо. Сейчас мы ему звякнем. Попей чаю, говорю. Свежий. С чабрецом. Чай был тем же самым. Из Баку. Из пакета, который лежал в кармане. И он все еще помнил южное лето. И разговоры. И решение проблем.

Я потянулся к телефону, а Эдуард остался стоять посреди комнаты, медленно погружаясь в этот густой восточный аромат, который совершенно цинично и безжалостно разрушал всю его вылизанную, автоматизированную московскую реальность. Мир вокруг нас, надо признать, от этого ни капли не испортился. Он просто стал немного... человечнее. Но, возможно, это мне просто показалось. Из-за чабреца. Чабрец был сильным. Он мог сделать человечнее даже Эдуарда. Или хотя бы заставить его замолчать на минуту. И подумать.

Глава 22. Пало-Альто. Калифорния

Дела на Бауманской катились под откос с грацией чугунного утюга, сброшенного с седьмого этажа нашего бывшего ткацкого завода. Логистический софт «Пром Проджекта» — монументальный, как советский мелиоративный план, и такой же неповоротливый — начал откровенно сдавать позиции перед юркими облачными платформами конкурентов. Иван Васильевич на планерках уже не просто топал ногами. Он издавал звуки, похожие на предсмертный хрип раненого вепря, и швырял в Эдуарда дыроколы. Тамара Ивановна молча крестила годовые балансы, а Вика из HR, начитавшись телеграм-каналов про венчурных ангелов, вывела спасительную формулу: компании нужен «пивот через коллаборацию с Кремниевой долиной». Звучало это как предложение лечить открытый перелом подорожником, но деваться было некуда. Меня упаковали в командировку по обмену. Контора, с трудом наскребши по сусекам валюту со счетов, отправила меня в Калифорнию с четким, как туман над Яузой, техзаданием: «Привези оттуда какой-нибудь перспективный стартап, который можно прикрутить к нашей системе учета туалетной бумаги, пока нас всех не вывезли на аутсорс в Магадан». Вместо меня в Москву, в рамках того самого обмена, улетел некий Кристиан — бледный стэнфордский веган, который, судя по первому зум-коллу, искренне верил, что Бауманская — это пригород Санкт-Петербурга, где до сих пор правят Романовы.

Калифорния встретила меня солнцем, которое здесь светило с какой-то агрессивной, протестантской настойчивостью. Никаких полутонов. Никакой благословенной амстердамской сырости. Все вокруг выглядело так, будто его только что прогнали через самый дешевый фильтр в Инстаграме, выкрутив яркость и контрастность на максимум. Сан-Франциско я транзитом проскочил за сорок минут, успев лишь заметить, что этот легендарный город холмов и викторианской романтики на самом деле пахнет тремя вещами: дорогой марихуаной, портовой солью и экзистенциальным отчаянием самого дорогого бездомного комьюнити в мире. Люди в смарт-очках за две тысячи долларов здесь совершенно обыденно перешагивали через палатки, стоимость которых, если пересчитать на аренду калифорнийской земли, равнялась моей двухкомнатной квартире в Измайлово. Это был первый звоночек.

Меня поселили в Пало-Альто. Самый эпицентр Долины. Маленький, вылизанный до состояния хирургической палаты городок, где из достопримечательностей были только аккуратно подстриженные лужайки, штаб-квартиры IT-гигантов и бесконечные кофейни. В кофейнях каждый первый посетитель с лицом молодого мессии писал на салфетке код, который должен был спасти человечество, ну или хотя бы облегчить процесс доставки кастомизированной соли. Моим пристанищем стал типичный местный апарт-комплекс. Двухэтажный картонный домик, выкрашенный в оптимистичный бежевый цвет. Архитектурное чудо. Стоимость аренды этой фанерной коробки, где вместо фундамента была честность застройщика, равнялась бюджету небольшого областного центра в средней полосе России.

Стены были тонкими. Фантастически тонкими. Я лег на кровать в первую же ночь и сразу понял, что приватность в Калифорнии — это миф для бедных. Сверху жил индус по имени Амит. Он работал старшим инженером в Apple. Я знал это, потому что в два часа ночи сквозь потолок было отчетливо слышно, как он тяжело вздыхает над упавшими акциями компании и ворочается с боку на бок, шурша своим ортопедическим матрасом из переработанного океанического пластика. Когда Амит кашлял, я автоматически говорил: «Будь здоров». Слышимость была такая, будто мы лежали на одной двуспальной кровати, просто между нами провели тонкую линию мелом. Слева жил чувак, который каждые четыре часа громко пил воду. Судя по звукам, он делал это через специальную трубочку, обогащая жидкость чистым водородом для продления когнитивного ресурса. Это место не было домом. Это был улей, населенный высушенными, испуганными невротиками с шестизначными зарплатами.

Мое первое утро началось с попытки раздобыть банальный кофе. Я наивно полагал, что чашка черного кипятка — это базовая потребность человека, не требующая глубокого философского осмысления. Ближайшей точкой оказалась Blue Bottle Coffee — местная Мекка для ценителей осознанного потребления. Очередь двигалась со скоростью тектонических плит. За стойкой стоял бариста по имени Джаспер. У него была борода, ухоженная, как английский газон, и взгляд человека, который только что лично беседовал с Далай-ламой в кулуарах конференции по искусственному интеллекту.

Когда подошла моя очередь, я просто сказал:

— Обычный черный кофе, пожалуйста. Американо.

Джаспер замер. Мой заказ упал в стерильное пространство кофейни как брянский мат на заседании президиума Академии наук. Он посмотрел на меня с глубокой, искренней жалостью. Так смотрят на неандертальца, который пытается разжечь костер с помощью трения кремня о корпус новейшего Макбука.

— Мы не делаем «обычный» кофе, сэр, — произнес он, и в его голосе зазвучали нотки легкого разочарования в человечестве. — Какой сорт зерен вы предпочитаете для вашего пуровера? У нас есть свежая Эфиопия сухой обработки с выраженными нотками неспелого инжира и легким послевкусием зеленого чая. Или вы хотите Колумбию? Там более плотное тело, аромат кожи старого седла и едва заметная кислинка дикой ежевики.

Я сглотнул слюну. Кожа старого седла — это именно то, о чем я мечтал в восемь утра после двенадцатичасового перелета.

— Давайте Колумбию, — вздохнул я. — И немного молока.

Джаспер снова напрягся. Его брови взлетели вверх, почти скрывшись под фетровой шляпой.

— Молоко? Какое именно? У нас есть овсяное холодного отжима, миндальное без сахара, конопляное обогащенное протеином и гороховое. Животное молоко мы не держим. Это неэкологично. Это увеличивает углеродный след.

— Давайте гороховое, — сдался я. Мне было уже все равно. Если бы он предложил мне молоко из слез девственных стартаперов, я бы согласился, лишь бы получить заветный стаканчик.

Чашка этого жидкого прогресса обошлась мне в девять долларов. На вкус это было так, словно кто-то заварил старый картонный коробок в воде из-под мытья полов, но местные айтишники вокруг пили этот напиток с лицами людей, причащающихся к тайнам мироздания. Они сидели за деревянными столами, открыв свои ноутбуки, и яростно синкались, пивотились и шерили лог-файлы. Никто не улыбался. Улыбка в Долине — это, видимо, признак низкого когнитивного статуса и недостатка финансирования.

После кофе я решил прогуляться по Пало-Альто, чтобы разведать обстановку и найти хоть какие-то следы тех самых стартапов, которые Вика требовала «захантить» в моем ежедневном Slack-отчете. Город выглядел декорацией к фильму «Шоу Трумана». Все слишком правильное. Дорожные знаки сияли чистотой, деревья росли строго под углом в девяносто градусов к тротуару, а по дорогам бесшумно катились сотни электромобилей Tesla. Автопилоты этих машин, надо сказать, вели себя на местных улицах как пугливые первокурсницы на дискотеке. Стоило какому-нибудь листку упасть с пальмы на асфальт, как белая «Модель Y» впадала в ступор, врубала аварийку и замирала, ожидая, пока Илон Маск лично напишет в Твиттере, что опасность миновала.

Я шел по Юниверсити-авеню, погруженный в размышления о том, как объяснить Ивану Васильевичу разницу между опционами и живыми деньгами, когда на тротуаре возникло препятствие. Навстречу мне наглейшим образом пер шестиколесный робот-курьер Starship. Квадратная белая коробка на колесиках, везущая кому-то в кампус Стэнфорда безглютеновый салат с киноа. Робот двигался уверенно. На нем был маленький оранжевый флажок, который задорно покачивался в такт движению.

Тротуар был узким. Справа — стена магазина Apple, слева — аккуратный газон, на который ступать, судя по табличке, запрещалось под угрозой пожизненного расстрела через повешение. Мы сблизились. Робот не снижал скорости. Он был запрограммирован на то, что живые калифорнийцы всегда уступают дорогу технологическому прогрессу, робко вжимаясь в стены.

Но во мне в этот момент проснулся суровый дух выживания в спальных районах Москвы. Я вспомнил переходы у метро «Щелковская» в час пик, где если ты уступишь дорогу хоть на сантиметр, тебя просто раздавят и не заметят. Я остановился прямо перед роботом. Ноги — на ширине плеч. Руки — в карманах куртки. Дуэль взглядов. Точнее, дуэль моего хмурого, невыспавшегося взгляда и его черного, бездушного лидара, который крутился на верхней панели со скоростью триста оборотов в минуту.

Робот ткнулся своими пластиковыми бамперами в мыски моих кроссовок. Замер. Его лидар закрутился еще быстрее. Внутри коробки что-то тихо защелкало — искусственный интеллект явно пытался судорожно сопоставить происходящее со своей базой данных. В его алгоритмах не было предусмотрено, что двуногий объект может просто стоять и смотреть на него с выражением легкого превосходства, не пытаясь сделать «шеринг пространства».

Прошло две минуты. Робот выдал короткий, обиженный писк. Затем он попытался объехать меня справа, но я сделал полшага в сторону, снова перекрыв ему траекторию. На коробке замигал красный огонек.

— Слышь, терминатор, — тихо сказал я ему, наклонившись к самой крышке. — На Бауманской наши погрузчики таких, как ты, на завтрак едят вместе с паллетами. Назад сдавай.

Робот постоял еще немного, словно переваривая информацию о Бауманской, затем смешно зажужжал своими шестью колесиками, включил задний ход и уныло покатился назад до ближайшего съезда на дорогу. Это была маленькая, но очень важная победа аналогового мира над цифровым фашизмом.

Мой телефон в кармане бешено затрещал. Звонила Вика. На часах в Москве был разгар рабочего дня, а здесь — глубокая ночь для нормальных людей, но часовые пояса для «Пром Проджекта» всегда были сугубо личной проблемой индейцев, которая шерифа не волновала.

— Антон! — ее голос в трубке звучал так, словно она только что выпила ведро того самого овсяного молока и теперь находилась в состоянии перманентного экстаза. — Ну что? Ты засинкался с калифорнийскими адвайзерами? Ты нашел нам фаундера? Нам срочно нужен блокчейн-стартап! Иван Васильевич сказал, что если мы до пятницы не внедрим нейросети в нашу систему учета контейнеров, он всех переведет на аутсорс в Магадан. Там, говорит, как раз новые склады открылись, интернет по талонам, очень мотивирует к работе.

Я вздохнул, прижимая трубку к уху и глядя, как поверженный робот-курьер пытается объехать мусорный бак на другой стороне улицы.

— Вика, — спокойно сказал я. — Местные адвайзеры спят. Здесь три часа ночи. Те стартапы, которые я тут вижу, занимаются в основном определением настроения комнатных фикусов с помощью искусственного интеллекта. Вы готовы платить фаундеру триста тысяч долларов в год опционами на перевозку туалетной бумаги?

— Ой, Антон, ты такой негибкий, — Вика обиженно фыркнула. — Это же Долина! Там все по-другому. Там люди мыслят экосистемами. Иван Васильевич на заднем плане вот прямо сейчас орет, что если твой фикус умеет оптимизировать НДС, то мы готовы купить этот стартап вместе с горшком! Все, давай, синкайся, жду отчет в Slack к девяти утра по Москве.

Она повесила трубку. Я остался стоять посреди прилизанной Юниверсити-авеню, чувствуя, как где-то в районе моего левого полушария начинает медленно, но верно закипать чистый, беспримесный абсурд.

Дни текли, похожие один на другого, как две строчки кода, написанные индийским аутсорсером. Я послушно ходил на открытые митапы, которые проводились в коворкингах Пало-Альто и Маунтин-Вью. Эти места напоминали секты, где вместо икон на стенах висели портреты Стива Джобса, а вместо молитв люди хором зачитывали манифесты об «изменении мира через децентрализацию».

Местные айтишники вызывали у меня чувство глубокого, антропологического недоумения. Они не просто работали — они практиковали «биохакинг». Это была их новая религия. Молодые парни, зарабатывавшие кучу денег, морили себя голодом по 72 часа, пили воду, обогащенную водородом, и принимали по тридцать таблеток каждое утро, чтобы, как они выражались, «продлить когнитивный ресурс». Выглядели они при этом как высушенные, вяленые воблы с айфонами последнего поколения. Их бледные лица светились тем самым специфическим, синеватым светом от экранов мониторов, а в глазах застыл вечный страх не успеть на следующий раунд инвестиций.

Я со своим привычным московским паштейшем, купленным в местном русском магазине, и бутылкой старого доброго индийского рома «Old Monk», припасенного еще с пятой главы, смотрелся в этих коворкингах как неандерталец, который случайно забрел на выставку постмодернистского искусства и теперь пытается пожарить мамонта на инсталляции из неоновых трубок.

Каждый митап строился по одному и тому же сценарию. На сцену выходил очередной фаундер с безумным взглядом и прической человека, которого только что ударило током от неисправного сервера. Он начинал презентовать стартап, решающий проблему, которой в природе не существовало.

— Наша платформа, — вещал со сцены парень в безразмерном худи из органического хлопка, — использует генеративный искусственный интеллект для анализа эмоционального фона ваших домашних растений. Наш датчик, втыкаемый в землю рядом с фикусом, замеряет уровень влажности и микровибрации листьев, после чего нейросеть переводит это в текстовые сообщения. Ваш фикус может написать вам в Твиттер: «Мне грустно, подлей водички» или «Эта музыка слишком токсична для моего фотосинтеза». Мы закрываем pre-seed раунд на пять миллионов долларов!

Вокруг меня стояли солидные мужчины в безрукавках от Patagonia — местная униформа венчурных капиталистов. Они с умным видом кивали, прихлебывая копеечное вино из пластиковых стаканчиков, и всерьез обсуждали перспективы этого фикусного проекта на азиатском рынке.

Я сидел в углу на пуфике, пил свое теплое пиво и мысленно считал, сколько нормальных, дизельных тракторов «Беларус» можно купить на пять миллионов долларов. Сколько километров дорог можно заасфальтировать в Тверской области на эти деньги. Но в Долине реальные трактора никого не интересовали. Здесь ценился воздух. Чистый, профильтрованный через венчурные фонды воздух, упакованный в красивую презентацию из десяти слайдов.

Мой картонный быт продолжал преподносить сюрпризы. На вторую неделю пребывания я столкнулся с местным транспортным коллапсом. Мне нужно было доехать до Сан-Хосе, чтобы встретиться с очередным «адвайзером», которого Вика нашла через третьи руки на LinkedIn. Логика подсказывала, что в колыбели мирового прогресса транспорт должен быть как минимум сверхзвуковым. Ну или хотя бы пунктуальным.

Я пришел на станцию Caltrain — местную пригородную электричку, которая должна была довезти меня до места. Поезд опоздал на сорок минут. Причина оказалась монументальной в своем абсурде: на рельсы упала калифорнийская роса. Система безопасности посчитала, что влажность путей превысила критическую норму, и автоматика просто заблокировала состав на полпути к Маунтин-Вью.

Когда поезд наконец-то приехал, он оказался двухэтажным, старым железным чудовищем, внутри которого пахло точно так же, как в подмосковной электричке направлением на Голутвин в жаркий июльский день. Кондиционер не работал. Местные инженеры, сидевшие рядом со мной в обнимку со своими Макбуками, покорно вытирали пот со лбов и продолжали обсуждать масштабирование баз данных в облаке AWS. Они не возмущались. Они принимали это как часть экосистемы. Если поезд сломался — значит, это точка нашего общего пивота. Мы празднуем этот факап как новый опыт.

Я смотрел на них и чувствовал, как во мне нарастает глухое, брянское раздражение. Мне хотелось взять Эдуарда, Ивана Васильевича, всех этих местных фаундеров с их фикусами, посадить в этот душный Caltrain и катать их по кругу до тех пор, пока они не научатся чинить банальные стрелочные переводы на железной дороге вместо того, чтобы рассуждать о колонизации Марса.

Вернувшись вечером в свой апарт-комплекс, я обнаружил, что Амит сверху снова ворочается. Его акции, судя по всему, просели еще на три процента. Сквозь потолок доносился его тихий, ритмичный стон, чередующийся с щелканьем тонометра — парень явно замерял свое кровяное давление после очередного созвона с Купертино.

Я лег на кровать, вытянулся в струнку и уставился в потолок. Плед — до самого подбородка. Лицо — страдальческое. Прямо как тогда, в Амстердаме. Только здесь, в Калифорнии, к этой меланхолии примешивалось четкое ощущение того, что я нахожусь внутри гигантского, очень дорогого сумасшедшего дома, где пациенты сами платят за свое содержание, причем платят опционами и криптовалютой.

— Амит, — тихо сказал я в потолок. — Завязывай. Завтра твой спринт все равно сгорит, сколько давление ни меряй.

Потолок в ответ коротко скрипнул. Амит затих. Возможно, его искусственный интеллект тоже посчитал мой голос из подполья хакерской атакой на его ментальное здоровье и решил временно отключить сессию. Я закрыл глаза. До конца первого месяца моего калифорнийского обмена оставалось еще две недели, а я так и не нашел ни одного стартапа, который можно было бы показать Тамаре Ивановне без риска получить по голове тяжелой амбарной книгой за 1998 год. Мир вокруг меня продолжал искриться высокими технологиями, но жить в нем, честно говоря, хотелось все меньше и меньше.

На третью неделю моего пребывания в этом фанерном раю, когда уровень овсяного молока в моем организме достиг критической, опасной для русской ментальности отметки, в коворкинге Пало-Альто случилось событие, изменившее весь ход этой унылой командировки.

Был очередной душный четверг. Я сидел за общим столом из переработанных поддонов, лениво листал документацию по нашему портовому шлюзу и думал о том, что если я проведу здесь еще неделю, то мой мозг окончательно превратится в безглютеновый смузи. Вокруг меня велись привычные разговоры. Чувак справа с безумными глазами доказывал кому-то по Зуму, что его стартап — подписка на доставку кастомизированной соли, собранной вручную девственницами на южном склоне горы Фудзи — это именно то, без чего мировая экономика загнется в ближайшие три квартала.

И тут в дверях коворкинга появился он.

Мужчина. Лет тридцати пяти. На нем не было безрукавки от Patagonia, и его худи не выглядело так, будто его соткали из волокон экологически чистого бамбука. Обычная, слегка помятая черная футболка с блеклым логотипом какой-то рок-группы из девяностых. В руках он держал не пуровер с нотками старого седла, а нормальный, большой бумажный стакан с надписью «7-Eleven», из которого явственно пахло самым дешевым, термоядерным растворимым кофе за доллар девяносто девять.

Он оглядел зал с тем самым выражением лица, которое я так часто видел у нас на Бауманской после того, как Иван Васильевич объявлял о начале очередной «внеплановой проверки трезвости на рабочем месте». Это был взгляд человека, который слишком хорошо знает цену этому миру, чтобы принимать его правила игры всерьез.

Он подошел к моему столу, бесцеремонно отодвинул пуфик с сидящим на нем бледным стартапером-веганом, который от неожиданности даже забыл закрыть свой Макбук, и сел напротив меня.

— Русский? — спросил он сочным, плотным баритоном, в котором калифорнийский акцент даже не ночевал. Это был чистый, стопроцентный звук московских окраин, слегка отшлифованный годами жизни за океаном.

— Русский, — ответил я, чувствуя, как внутри меня впервые за три недели зашевелилось что-то похожее на человеческую радость. — Антон. Из «Пром Проджекта».

Мужчина широко улыбнулся, протянул мне руку — крепкую, нормальную мужскую руку, а не локоть, как это было принято у местных айтишников, боящихся микробов.

— Майкл, — представился он. — Ну или Миша, если без этого местного пафоса. Родители меня сюда еще мелким привезли, в конце девяностых. Так что я тут вроде как местный, но наш культурный код, знаешь ли, никаким стэнфордским дипломом не вытравишь.

Он сделал большой глоток из своего стакана, поморщился и кивнул на парня с кастомизированной солью.

— Слышал, что этот клоун тут вещает? ИИ-платформа для соли. Господи, они тут совсем расчеловечились со своими венчурными раундами. Я три года назад закончил Стэнфорд, экономический. Думал, тут колыбель прогресса. А тут колыбель шизофрении, упакованная в обертку «спасения человечества».

Я ухмыльнулся. Мой синтаксический скальпель, дремавший под воздействием калифорнийского солнца, мгновенно проснулся и встал в боевую стойку.

— А ты сам чем занимаешься, Миша? Тоже фикусам настроение замеряешь?

Майкл рассмеялся — громко, на весь коворкинг, отчего несколько местных айтишников испуганно вжали головы в плечи и судорожно защелкали трекерами эффективности на своих умных часах.

— Нет, Антоха. Я фикусы в гробу видал. У меня три успешных стартапа. Настоящих. Один — оптимизация логистики для строительных складов в Техасе. Никакого блокчейна. Просто нормальная, рабочая база данных, которая не падает, когда мексиканский грузчик роняет на терминал мешок с цементом. Второй — софт для учета запчастей на авторазборках. Тоже взлетело так, что инвесторы из Пало-Альто до сих пор понять не могут, почему в моем проекте нет ни слова про метаверс, а он приносит три миллиона чистой прибыли в год.

Я посмотрел на него с возрастающим уважением. Это был именно тот человек, которого я искал. Не невротик с овсяным молоком вместо мозгов, а нормальный, циничный прагматик, застрявший между ультрасовременным хай-теком и законами восточного базара. Человек, который умел превращать калифорнийский воздух в реальные, осязаемые деньги.

— Так, ладно, — Майкл хлопнул ладонью по столу, отчего мой ноутбук жалобно звякнул. — Вижу по твоим глазам, Антоха, что ты тут уже на грани экзистенциального суицида. Поехали отсюда. Я покажу тебе настоящий Пало-Альто. Не этот детский сад для восторженных фаундеров, а места, где делаются реальные дела. Сегодня как раз пятница, вечер. Время для правильного митапа.

Мы вышли на парковку. Вместо белоснежной Теслы с пугливым автопилотом у Майкла оказался огромный, черный, как мысль Тамары Ивановны в день налоговой проверки, пикап Ford F-150. Машина была слегка покрыта калифорнийской пылью, а в кузове валялись какие-то железки, моток кабеля и пара старых кроссовок.

— Садись, — Майкл запрыгнул за руль. — Автопилота нет. Приходится рулить руками, как в каменном веке. Но зато эта тварь не впадает в панику от упавшего листа пальмы.

Мы поехали в сторону холмов. За окном проносились аккуратные, картонные домики Пало-Альто, но Майкл вел машину уверенно, не обращая внимания на знаки «Ограничение скорости 25 миль», которые местные жители воспринимали как заповеди господни.

— Расскажи, как там в Москве? — спросил он, выруливая на шоссе. — Родители иногда созваниваются с родственниками, говорят, там у вас на Бауманской до сих пор заводы стоят из красного кирпича?

— Стоят, — подтвердил я, глядя на то, как солнце начинает медленно тонуть в Тихом океане где-то за перевалом. — Наш как раз такой. «Пром Проджект». Разрабатываем софт для логистики. Иван Васильевич, наш директор, считает, что если мы внедрим нейросети, наши фуры начнут летать по воздуху. А новый тимлид Эдуард строит графики в Jira, которые показывают, что мы все должны умереть на рабочем месте ради общего блага. В общем, корпоративная шизофрения, только с брянским акцентом.

Майкл хмыкнул, перестраиваясь в левый ряд и подрезая новенький Люсид с восторженным стартапером за рулем.

— Везде одно и то же, Антоха. Что на Бауманской, что в Купертино. Люди строят системы, чтобы исключить человеческий фактор, а потом удивляются, почему эти системы не работают, когда наступает реальный факап. Здесь, в Долине, все помешались на «осознанности» и «прозрачности». Они думают, что если они заменят живое общение тикетами в Jira и созвонами в Zoom, то мир станет идеальным. А мир не идеален. Он держится на зазубринах. На личных контактах. На умении вовремя выпить с правильным человеком и решить вопрос без всяких официальных писем.

Мы поднялись на один из холмов, откуда открывался вид на всю Долину. Сверху она выглядела как огромная, светящаяся микросхема, зажатая между горами и океаном. Flame Towers в Баку, конечно, были выше и ярче, но здесь масштаб поражал своей системностью. Миллиарды долларов текли по этим невидимым капиллярам, питая тысячи безумных идей, большинство из которых были обречены на вымирание в первые же полгода.

Место, куда меня привез Майкл, называлось «The Alpine Inn» — старейший кабак в Долине, который стоял на этом месте еще со времен золотой лихорадки. Никакого стекла. Никакого полированного алюминия. Деревянные, почерневшие от времени столы, на которых прошлые поколения айтишников — те самые, которые собирали первые компьютеры в гаражах на коленке — вырезали свои имена ножами. Пахло пивом, жареными крылышками и старым деревом.

Народу было полно. Но это были другие люди. Не высушенные воблы из коворкингов, а матерые инженеры в потертых джинсах, бородатые сисадмины старой школы и инвесторы, которые заработали свои миллионы еще на продаже первых дисководов. Они пили нормальное, плотное калифорнийское пиво, громко спорили и — о чудо! — матерились, когда речь заходила о новых правилах модерации в App Store.

— Вот тут настоящий венчур, Антоха, — Майкл притащил два огромных бокала темного эля и тарелку с картошкой фри, на которой плавали куски жирного, плавленого сыра. Никакого горохового молока в радиусе пяти километров. — Смотри вон на того деда в углу. Вон тот, в клетчатой рубашке, у которого левый рукав в масле.

Я посмотрел. Старик с седой шевелюрой увлеченно грыз куриное крылышко, что-то доказывая своему собеседнику на салфетке.

— Это Билл, — тихо сказал Майкл. — Он в восьмидесятых написал архитектуру для первых сетевых протоколов Cisco. Сейчас у него фонд на триста миллионов. Но он до сих пор ездит на старой Тойоте Королле 1995 года и чинит ее сам в своем гараже. Если ты придешь к нему с презентацией про фикус, он бросит в тебя этим крылышком и скажет, чтобы ты шел работать на лесопилку. Ему нужны реальные железки. Реальный код.

Я сделал глоток эля. Плотный, горьковатый вкус мгновенно смыл остатки калифорнийского новояза из моей головы. Внутри меня наконец-то наступила благословенная, амстердамско-бакинская тишина.

— Миш, — я пододвинул к себе картошку. — У меня на Бауманской дела совсем плохи. Контора разваливается. Эдуард нас заездил своими спринтами. Вика требует, чтобы я привез стартап. Твоя логистика для Техаса... Она бы нам очень подошла. Ее можно адаптировать под наши реалии? Под наши кирпичные склады и водителей фур из Брянска?

Майкл посмотрел на меня, и в его глазах я увидел ту самую хитрую, чисто русскую искру, которую не смог уничтожить экономический факультет Стэнфорда.

— Адаптировать можно все, Антоха. Даже мексиканского грузчика можно научить пользоваться интерфейсом на русском языке, если правильно мотивировать его текилой. Но есть один нюанс. Мой софт стоит денег. Хороших денег. Твой Иван Васильевич готов платить не опционами на туалетную бумагу, а реальной валютой?

— Иван Васильевич готов на все, если ему пригрозить Магаданом, — ухмыльнулся я. — Он вытащит заначку из-под матраса Тамары Ивановны, поверь мне. Там накоплено столько, что хватит на покупку небольшого спутника связи.

Майкл рассмеялся, поднял свой бокал и стукнул им о мой так, что пена полетела на деревянный стол, на котором кто-то в 1976 году вырезал надпись «Apple-I — core dump».

— Ладно, программист Антон. Договоримся. Мы сделаем с тобой такой пивот, что Эдуард в Москве от зависти свои графики в Jira съест без соли. Даже без той, которая с горы Фудзи. Но сначала — пей пиво. В субботу у нас митап на авторазборке в Сан-Хосе, там как раз привезли битый Мустанг, надо посмотреть его контроллер. Будет тебе и фактаж, и атмосфера.

Я пил пиво, слушал гул голосов старых инженеров в этом деревянном кабаке под холмами Пало-Альто и понимал, что моя калифорнийская арка наконец-то обрела правильную траекторию. Мир высоких технологий снова повернулся ко мне своим человеческим, слегка небритым лицом. И этот мир, надо признать, мне нравился гораздо больше, чем вылизанные презентации про осознанные фикусы. Мы еще повоюем с Бауманской. У нас теперь есть Майкл. А с Мишей, как известно, на калифорнийских дорогах пропасть очень трудно. Даже если твой автопилот окончательно сошел с ума от твитов Илона Маска.

Глава 23. Сан-Хосе. Калифорния

Калифорнийская суббота навалилась на Пало-Альто с грацией пьяного сисадмина, решившего обновить ядро операционной системы на живом продакшене в три часа дня. Воздух за окном моего картонного убежища застыл, превратившись в плотное, липкое желе, густо замешанное на запахе перегретого асфальта, дешевого бензина и выхлопных газов старых пикапов. Амит сверху не подавал признаков жизни уже часа четыре. Возможно, его трекер эффективности наконец-то зафиксировал окончательную победу когнитивного ресурса над бренным телом и отправил автоматическое уведомление в похоронное бюро Купертино. Слева чувак продолжал сосать свою водородную воду. С характерным, знаете ли, таким хлюпаньем. Как будто через соломинку из человечества последние соки вытягивают.

Я сидел на полу, прислонившись спиной к фанерной стене, которая ощутимо вибрировала от каждого проезжающего по улице электросамоката. Мой ноутбук лежал на коленях. На экране сиротливо мигал пустой файл отчета для Вики. Я успел написать только заголовок: «Стратегический анализ синергии фикусных платформ и брянского транзита». Дальше мысль забуксовала. Ну невозможно, понимаете, серьезно рассуждать о децентрализации логистики, когда у тебя во рту до сих пор стоит вкус этого утреннего горохового латте. Это не кофе. Это жидкое преступление против человечности.

В одиннадцать ноль-ноль под окнами раздался гудок, от которого у соседской Теслы сработала сигнализация, и она привычно захлебнулась пугливым, интеллигентным писком. Майкл приехал. Мой личный Вергилий в этом калифорнийском кругу ада.

Я вышел на улицу. Черный Ford F-150 стоял посреди прилизанной дорожки, победно урча своим прожорливым восьмицилиндровым двигателем. Майкл сидел за рулем в той же помятой черной футболке, но сегодня на нем были еще и солнцезащитные очки — огромные, зеркальные, в которых отражался весь этот калифорнийский рай с его пальмами и картонными крышами.

— Запрыгивай, Антоха! — крикнул он, распахивая пассажирскую дверь. — Сегодня у нас по плану глубокое погружение в экосистему. Поедем в Сан-Хосе, на авторазборку к Сане. Там сегодня собирается весь цвет альтернативного венчура. Никаких смузи. Только чистый, нефильтрованный хардкор.

Мы рванули с места. Пикап шел по 101-му шоссе, как утюг по шелку, бесцеремонно расталкивая в стороны мелкие гибридные машинки.

— Слушай, Миш, — я покрутил ручку кондиционера, который тут работал со звуком взлетающего Боинга. — А этот твой Саня... Он кто? Тоже стэнфордский экономист с разбитыми иллюзиями?

Майкл хмыкнул, не снимая очков.

— Саня? Нет. Саня — философ. Он в начале нулевых уехал из Минска. Привез с собой два чемодана, диплом инженера-радиотехника и неистребимую веру в то, что любую американскую технику можно починить с помощью изоленты и матерного слова. Сейчас у него самая большая авторазборка в Южном Сан-Хосе. К нему профессора из Беркли ездят, когда у них на раритетных Ягуарах блоки управления горят. Потому что официальный дилер просит за ремонт цену небольшого острова в Карибском море, а Саня перепаивает эту микросхему за двести долларов и две бутылки пива.

Я посмотрел за окно. Пейзаж постепенно менялся. Прилизанный, пахнущий лавандой и большими опционами Пало-Альто таял позади. Ему на смену шел Сан-Хосе — город побольше, погрубее, с явными следами промышленного похмелья. Здесь уже не было этих бесконечных веганских кафе. Зато вдоль дороги тянулись серые ангары, глухие заборы из профнастила и огромные рекламные щиты, предлагающие услуги адвокатов по разводам и кредиты под залог почки. Это было уже ближе к реальности. К нашей, бауманской реальности, где если ты видишь забор, то за ним обязательно лежит куча ржавого железа, а не зона для медитации с тибетскими чашами.

Авторазборка Сани встретила нас монументальным хаосом. Это было кладбище калифорнийского прогресса. Три акра земли, плотно заставленные скелетами автомобилей всех марок и эпох. Здесь лежали и старые, разбитые в хлам Мустанги, и новенькие БМВ с вывернутыми наизнанку колесами, и даже пара обгоревших кузовов Теслы, которые выглядели как футуристические гробы для роботов. Настоящее техногенное барокко. В воздухе стоял густой, родной запах моторного масла, тормозной жидкости и паленой резины.

Посреди всего этого автомобильного некрополя стоял огромный, ржавый контейнер, переоборудованный под офис. Перед контейнером на расчищенной площадке горел мангал. Самый настоящий, сваренный из половины железной бочки. На углях яростно шкворчали огромные куски мяса, распространяя по всей округе такой аромат, что у меня внутри мгновенно проснулся брянский водитель фуры, дремавший последние три недели под воздействием безглютеновой диеты.

Сам Саня — плотный мужчина пятидесяти лет в засаленном комбинезоне, накинутом прямо на голую грудь — стоял у мангала с огромными железными щипцами. У него были густые седые брови и лицо человека, который только что лично наблюдал за крахом Римской империи, но не нашел в этом ничего удивительного.

— Мишаня! — басом закричал он, завидев наш пикап. — Кого ты привез? Это тот самый программист из Москвы, который пытается автоматизировать склад туалетной бумаги?

— Тот самый, Сань, — Майкл вылез из машины и пошел обниматься. — Антон зовут. Он нормальный, он от овсяного молока отказывается.

Саня повернул ко мне свое суровое лицо, критически осмотрел мою бледную физиономию и удовлетворенно кивнул.

— Ладно. Раз от молока отказывается — значит, человек. Садись к столу, Антон. Сейчас свинина подойдет. Тут, в этой проклятой Калифорнии, нормальную свинину найти — это целый стартап надо открывать. Они ее тут химией какой-то кормят, она на вкус как пенопласт. Но я у одного мексиканца под Салинасом беру, фермерский продукт. Чистая органика, без всякой этой ихней осознанности.

Мы сели за длинный деревянный стол, сколоченный из паллет. Стол стоял прямо под навесом из маскировочной сетки. Вокруг мангала уже собирался народ. Но это были не те высушенные мальчики из коворкингов, которые разговаривали исключительно терминами «пивот» и «экосистема». Здесь сидели мужчины. Серьезные, тертые мужчины с мозолистыми руками и тяжелыми взглядами.

Справа от меня устроился седой китаец по имени Ли. На нем была старая кепка с логотипом Intel. Как выяснилось позже, Ли в девяностых годах проектировал топологию плат для первых процессоров Pentium. Сейчас он владел небольшой фирмой по восстановлению промышленных контроллеров. Напротив сидел Колин — ирландец с красным лицом, который занимался тем, что скупал на аукционах списанное серверное оборудование у обанкротившихся доткомов и перепродавал его в Латинскую Америку.

Это был подпольный генеральный штаб Долины. Люди, которые знали изнанку этого цифрового рая. Те, кто убирал дерьмо за восторженными фаундерами, когда их пятимиллионные стартапы лопались, оставляя после себя лишь кучи неоплаченных счетов за аренду серверов и долги по кредиткам.

Саня швырнул на стол огромное жестяное блюдо с мясом. Мясо было великолепным. Жир стекал по пальцам, корочка хрустела, а запах чеснока и лука мгновенно уничтожил во мне последние остатки калифорнийского сплина. К мясу прилагался ящик нормального, тяжелого мексиканского пива «Modello» в запотевших стеклянных бутылках. Никаких пластиковых стаканчиков. Никакого крафта с нотками неспелого инжира. Чистая, первобытная радость бытия.

— Ну что, Антон, — Саня открыл бутылку пива зубами (я не шучу, он реально сделал это с помощью какого-то коренного зуба справа) и протянул ее мне. — Рассказывай, как там ваша Бауманская? Стоит еще?

— Стоит, — я сделал большой глоток. Пиво было холодным и резким. — Наш директор Иван Васильевич пытается прикрутить нейросети к логистике. Сам не знает зачем, но очень хочет, чтобы было «как в Америке». А тимлид Эдуард считает, что если мы все не будем сидеть в Jira по четырнадцать часов в сутки, то компания обанкротится.

Дед Ли, сидевший справа, тихонько засмеялся. Его узкие глаза превратились в две тонкие щелочки.

— Jira... — произнес он с легким китайским акцентом, качая головой. — Менеджеры придумали Jira, чтобы не видеть инженеров. Когда я работал в Intel, у нас не было никакой Jira. У нас был один большой лист ватмана на стене и синий маркер. Если ты сделал свою часть работы — ты подходишь и вычеркиваешь строчку. Если не сделал — к тебе подходит начальник и спрашивает, почему ты тратишь деньги инвесторов на всякую херню. Это было эффективно. А сейчас... Сейчас они тратят тридцать процентов рабочего времени на то, чтобы заполнить тикеты о том, как они собираются потратить остальные семьдесят процентов времени.

— Точно! — Колин-ирландец грохнул кулаком по столу, отчего тарелки подпрыгнули. — Они тут в Пало-Альто все с ума сошли со своей эффективностью. Ко мне на прошлой неделе приходил один такой. Фаундер. Из этих, у которых штаны с подворотами и самокат за три штуки баксов. Говорит: «Колин, мне нужны старые сервера Dell, штук двадцать. Мы делаем децентрализованную платформу для шеринга выгула собак». Я ему говорю: «Парень, зачем тебе сервера? Возьми облако у Amazon, это же проще». А он мне: «Нет, Amazon — это не тру. Нам нужен свой дата-центр в гараже, чтобы инвесторы видели наш хардверный потенциал». Я ему продал этот хлам, который у меня три года на складе валялся. Он мне заплатил чистыми деньгами, которые ему папа-профессор из Стэнфорда под залог дома взял. Через три месяца этот парень придет ко мне снова, будет сдавать эти сервера обратно за треть цены, потому что собаки не захотели децентрализоваться.

Майкл сидел рядом, молча слушал, улыбаясь своей хитрой улыбкой. Он аккуратно срезал мясо с ребрышка маленьким складным ножом.

— Вот тебе и ответ, Антоха, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Долина — это огромный пылесос. Он засасывает со всего мира умных ребят с горящими глазами, заставляет их придумывать всякую чушь, а потом выплевывает их сюда, к Сане на разборку. Весь этот ихний прогресс — это просто способ перераспределения капитала от восторженных дураков к циничным прагматикам.

Диалог прервался внезапно. Из офисного контейнера Сани выскочил молодой парень — мексиканец в синей кепке, весь перемазанный мазутом. В руках он сжимал какой-то электронный блок, из которого сиротливо торчал пучок обрезанных проводов.

— Саня! Эй, Саня! — испуганно закричал парень на смеси испанского и английского. — Тут проблема с контроллером от того битого Мустанга. Покупатель приехал, из Лос-Анджелеса. Он хочет забрать блок управления двигателем, но система выдает ошибку защиты. Блокировка иммобилайзера. Мы не можем прошить его под его машину. Компьютер пишет, что нужен официальный ключ от Форда. А где я ему возьму ключ, если эта машина сгорела на трассе под Фресно?

Саня нахмурился, отложил щипцы для мяса и вытер руки о засаленный комбинезон.

— Что там за блок? Бош? Или оригинальный фордовский?

— Фордовский, нового поколения. Там защита шифрования стоит, двадцатибитный ключ. Наш старый программатор его не берет. Покупатель нервничает, говорит, если мы сейчас не отдадим, он уедет к конкурентам в Окленд. А блок стоит полторы штуки баксов, Саня!

Саня тяжело вздохнул, посмотрел на деда Ли, потом на Майкла.

— Ну вот. Опять эти новые технологии. Скоро, блин, чтобы гайку на колесе открутить, нужно будет лицензионное соглашение с Илоном Маском подписывать через мобильное приложение. Ли, посмотришь? Ты же у нас бог полупроводников.

Дед Ли лениво потянулся за бутылкой пива.

— Саня, я на пенсии. Мои глаза уже не видят эти ваши двадцатибитные ключи. Я могу спроектировать архитектуру процессора, но ковыряться в кривом фордовском софте, который написали индийские студенты за плошку риса... Нет, уволь. У меня от этого когнитивный ресурс падает.

Я сидел, смотрел на этот заблокированный блок управления и чувствовал, как внутри меня начинает со скрежетом проворачиваться та самая портовая логика, которую мы с Эльнуром три недели назад внедряли в Баку. Двадцатибитный ключ. Блокировка иммобилайзера. Да это же классический тайм-аут шлюза, только вид сбоку! Тот самый код 504, которым нас таможенный сервер Фарида-муаллима три дня подряд кормил.

— Слышь, Саня, — я поднялся со своего пуфика, чувствуя, как пиво приятно шумит в голове, придавая мыслям легкую, бауманскую дерзость. — А ну-ка покажи приблуду. Может, мы ее с ходу расковыряем. У нас в «Пром Проджекте» защиты и посложнее ломались, когда Тамаре Ивановне нужно было баланс за позапрошлый год обнулить.

Майкл посмотрел на меня с интересом, его брови взлетели вверх над зеркальными очками.

— Опа. Антоха выходит на тропу войны с американским автопромом. Ну давай, покажи им класс московской школы.

Мы зашли в контейнер. Внутри было прохладно — работал старый оконный кондиционер, который дребезжал так, словно внутри него застрял испуганный кот. На верстаке стоял древний, покрытый царапинами ноутбук ThinkPad, подключенный к диагностическому стенду. На экране горело зловещее красное окно: «Access Denied. Security Кey Required». Рядом на стуле сидел покупатель — типичный латинос из Лос-Анджелеса в белой майке-алкоголичке, с золотой цепью толщиной в палец и лицом человека, который прямо сейчас решает, пристрелить нас всех или просто уйти без покупки.

— Так, — я сел за ноутбук. Клавиатура была липкой от машинного масла, но клавиши нажимались с приятным, аналоговым кликом. — Что у нас тут за софт? Обычный фордовский флешер. Версия старая. Он пытается достучаться до сервера авторизации через интернет, чтобы проверить подлинность ключа. А интернета у тебя, Саня, судя по всему, нет.

— Как нет? — обиделся Саня, тыча пальцем в окно. — Вон антенна стоит на крыше. Спутниковый интернет от Маска. Starlink! Триста долларов в год плачу.

— Твой Starlink сейчас заблокирован калифорнийской росой или облаком пыли от твоей разборки, — я открыл консоль. — Смотри сюда. Пинг до сервера Форда — триста миллисекунд. Пакеты теряются. Программа не получает ответ вовремя, впадает в панику и выдает ошибку доступа. Она думает, что ее хакают. Это же классический тайм-аут шлюза. Ошибка 504, мать ее за ногу.

Дед Ли, который зашел вслед за нами, держа в руке ребрышко, подошел ближе и заглянул через мое плечо. Его глаза слегка расширились.

— О... Парень понимает в сетевых протоколах. И что ты сделаешь? Скрипт напишешь?

— Зачем скрипт, уважаемый Ли? — я ухмыльнулся, вспоминая дядю Вагифа с его чаем. — Мы пойдем простым, человеческим путем. Нам не нужно ломать двадцатибитный ключ. Нам нужно обмануть саму программу, чтобы она подумала, что сервер ей уже ответил «Окей». Мы подменим локальный DNS-адрес. Направим запрос сервера Форда на наш собственный компьютер, на петлю localhost. А там поднимем крошечный эмулятор, который на любой запрос будет выдавать статус 200. Типа, все зашибись, ключ верный, прошивай дальше.

В контейнере повисла тишина. Слышно было только, как дребезжит кондиционер и как покупатель из Лос-Анджелеса тяжело дышит мне в затылок, обдавая запахом дешевого одеколона и мятной жвачки.

Я быстро защелкал по клавишам. Пальцы сами помнили код. Это была простая, базовая процедура, которой нас учили еще на втором курсе института, когда мы пытались обойти защиту на пиратских компьютерных играх. Пять строк в файле hosts. Три строчки в терминале, чтобы запустить локальный веб-сервер на Python, который всегда встроен в систему.

— Ну, давай, родная, — прошептал я, нажимая клавишу Enter.

Экран ноутбука на секунду замер. Красное окно «Access Denied» моргнуло, за занавесом системы что-то тихо пискнуло, и вдруг полоса загрузки на экране стремительно побежала вперед, окрашиваясь в благословенный, успокаивающий зеленый цвет. На экране появилась надпись: «Firmware Update Successful. Module Ready».

Блок управления двигателем тихо щелкнул реле внутри своего алюминиевого корпуса. Ожил.

Покупатель из Лос-Анджелеса медленно снял свои черные очки, посмотрел на экран, потом на меня, потом на блок. На его суровом лице впервые за все время появилась широкая, золотая улыбка.

— Эй, амиго! — он с силой хлопнул меня по плечу так, что у меня чуть очки не слетели. — Ты просто колдун! Чертов русский хакер! Саня, где ты взял этого парня? Он спас мою субботу. Мой Мустанг завтра будет летать как птица!

Он вытащил из кармана толстую пачку стодолларовых купюр, отсчитал полторы тысячи, швырнул их Сане на верстак, после чего бережно схватил прошитый блок, завернул его в грязную тряпку и почти бегом бросился к своей машине. Через минуту со двора донесся бешеный рев мотора и визг резины — покупатель уносился в сторону Лос-Анджелеса, счастливый до безумия.

Саня медленно взял деньги со стола, пересчитал их, аккуратно постучал пачкой по ладони и посмотрел на меня с таким выражением лица, словно я только что на его глазах превратил ржавый кузов старой «Короллы» в чистый слиток золота.

— Ну, Антон... — протянул он, качая головой. — Ну ты даешь. Без всякого оборудования, на старом ноуте... Хакер, блин. Брянский партизан.

Дед Ли рядом тихонько захлопал в ладоши, продолжая жевать свое ребрышко.

— Красивое решение, парень. Чистая логика, без лишней архитектуры. Старая школа. Сейчас в Стэнфорде этому не учат. Там учат, как презентации делать для дураков с деньгами. А руками работать никто не умеет.

Майкл подошел к Сане, забрал у него две стодолларовые купюры из пачки и бесцеремонно засунул их мне в нагрудный карман куртки.

— Это твой первый калифорнийский венчурный доход, Антоха. Без налогов, без инвесторов и без согласования с Викой из HR. Чистый кэш. Пошли обратно к столу, там свинина остывает. Теперь ты официально имеешь право пить это мексиканское пиво.

Мы вернулись под навес. Солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая горы вокруг Сан-Хосе в глубокий, багровый цвет. Логистический софт «Пром Проджекта», проблемы Ивана Васильевича, грустные смайлики Эдуарда в Slack — все это сейчас казалось таким далеким и нереальным, словно происходило на другой планете.

Мы сидели за столом еще долго. Майкл рассказывал, как его платформа для техасских складов изначально тоже постоянно падала из-за того, что местные серверные провайдеры отключали электричество во время грозы, и как ему пришлось переписать всю систему на простейшие текстовые файлы, которые отправлялись по обычной сотовой связи через СМС.

— Понимаешь, Антоха, — Майкл крутил в руках пустую бутылку из-под пива. — Здесь, в Америке, все думают, что прогресс — это усложнение. Больше нейросетей, больше облаков, больше искусственного интеллекта. Но реальный бизнес — он простой. Строительный склад в Техасе или авторазборка у Сани — им не нужен ИИ. Им нужно, чтобы система работала всегда. Даже когда нет интернета, когда грузчик пьян, а на рельсы упала калифорнийская роса. Твой «Пром Проджект»... Если мы объединим мою техасскую платформу с вашим портовым шлюзом, который ты в Баку настраивал, мы получим систему, которую ни один кризис не сломает. Она будет дубовая, надежная, как советский трактор, но работать будет по всему миру.

Я слушал его и чувствовал, как внутри меня начинает вырисовываться та самая смысловая находка, ради которой стоило терпеть картонные стены и гороховое молоко.

Суть Калифорнии была не в тех стартапах, о которых писали в журналах. Настоящая сила Долины жила вот здесь, на таких авторазборках, в гаражах, среди старых инженеров, которые умели думать головой и работать руками. Весь этот блестящий, глянцевый фасад Пало-Альто с его миллиардными раундами — это была лишь пена на воде. А под ней лежало тяжелое, аналоговое дно, собранное из ржавого железа, старых сетевых протоколов и честного слова прагматиков.

Мой телефон снова затрещал в кармане. Я вытащил его. На экране светилось уведомление от Вики: «Антон! Срочно! Иван Васильевич нашел в интернете статью про квантовые компьютеры. Он требует, чтобы ты узнал, можно ли использовать квантовое шифрование для учета наших контейнеров в Брянске. Сделай синк с адвайзерами до понедельника!».

Я посмотрел на экран, потом на Саню, который увлеченно рассказывал Колину, как правильно мариновать лук для шашлыка, потом на Майкла.

— Миш, — сказал я, пряча телефон обратно в карман. — Твой софт для техасских складов... Давай в понедельник начнем готовить документацию для интеграции. Хрен с ними, с квантовыми компьютерами Вики. Мы привезем Ивану Васильевичу систему, которая считает гайки и паллеты без всякого интернета. Он будет счастлив. А Эдуард... Эдуард пусть свои графики в Jira под квантовое шифрование переписывает. Ему полезно.

Майкл улыбнулся, поднял свой бокал.

— Вот это правильный пивот, Антоха. За синергию Бауманской и Сан-Хосе. Пей пиво, в понедельник начнем менять мир. По-настоящему, без фикусов.

Над авторазборкой Сани медленно поднималась огромная южная луна. Она была желтой, круглой и очень похожей на ту самую круглую кнопку в интерфейсе таможенного терминала в Баку, которую Фарид-муаллим так долго не хотел нажимать. Но здесь, под небом Сан-Хосе, все кнопки уже были нажаты, все шлюзы открыты, а система мирового прогресса работала ровно, без единого сбоя, под задорный стук пустых пивных бутылок и сочный запах правильного, венчурного шашлыка.

Глава 24. Эпилог

Шереметьево встретило меня запахом мокрого бетона, привокзальной шаурмы и тем особенным, неистребимым ментальным холодком, который мгновенно выветривает из головы любые калифорнийские глупости вроде осознанности, шеринга и децентрализованного выгула собак. Мой старый брезентовый рюкзак, переживший таможню Баку и калифорнийские авторазборки, шлепнулся на ленту транспортера с глухим, сиротливым звуком. Внутри него, завернутые в грязную футболку, лежали те самые двести долларов от Сани из Сан-Хосе. Мой единственный осязаемый капитал. Весь остальной багаж — две недели недосыпа, стойкое отвращение к бобовым культурам и легкое амнезийное расстройство после попыток понять, чего именно хотел Иван Васильевич от квантовых вычислений — таможенному декларированию не подлежал.

Я вышел на улицу. Небо над Москвой напоминало старый оцинкованный таз, который долго терли наждачкой, но так и не смогли отмыть до блеска. Мелкий, противный дождь не шел — он просто висел в воздухе, аккуратно оседая на очках и превращая окружающий мир в размытую импрессионистскую мазню. Яндекс.Такси запросило за поездку до Бауманской такую сумму, словно водитель планировал везти меня туда через Лиссабон, причем на личном вертолете Илона Маска.

— Ну что, Антон, добро пожаловать в родную гавань, — пробормотал я под нос, натягивая капюшон. Капюшон пах калифорнийской пылью.

В метро было привычно тесно. Люди стояли плотно, угрюмо, с лицами профессоров кафедры теоретической физики, которых насильно заставили разгружать вагоны с мерзлой капустой. Никто не улыбался. Никто не пил гороховый латте. Рядом со мной парень в тяжелых ботинках так яростно листал ленту новостей в телефоне, словно пытался протереть пальцем экран до самого процессора. Я закрыл глаза. На секунду мне показалось, что если я сейчас открою их, то снова увижу Амита, висящего на своем эргономичном турнике. Но нет. Вокруг был родной Кольцевой маршрут. Поезд грохотал, стыки рельсов отбивали рваный, глухой ритм, а из динамика доносился спокойный, чуть простуженный голос, объявляющий Курскую.

Дома было сыро и на удивление тихо. Моя однокомнатная квартира на окраине Отрадного за два месяца командировки приобрела отчетливый привкус музейного хранилища забытых вещей. На подоконнике валялся слой серой пыли, в углу сиротливо стоял пылесос, который я забыл выключить из розетки перед вылетом, а на вешалке в прихожей висел старый зимний пуховик, выглядевший сейчас, в середине июня, как чучело доисторического животного.

Весь первый день я не делал ничего. Абсолютно. Это было прекрасное, почти осязаемое ничто, густо замешанное на синдроме смены часовых поясов и глубоком нежелании возвращаться в социально-экономическую реальность. Я лежал на диване. Плед — до подбородка. Лицо — такое, знаете, страдальческое. Как у святого Себастьяна, только без стрел. Телефон лежал экраном вниз на полу, и за десять часов я ни разу к нему не прикоснулся. Великое достижение для человека, который последние недели просыпался от пушей из Slack.

Ближе к вечеру организм потребовал калорий. Я дополз до кухни. На плите сиротливо стояла кастрюля, в которой два месяца назад варились пельмени. Заглядывать внутрь я не стал. Жизнь слишком коротка, чтобы устраивать биологические раскопки без защитного костюма. В холодильнике обнаружилась половина банки кабачковой икры, покрытая тонким пушистым слоем благородной серой плесени, и бутылка минералки, в которой давным-давно умерли все пузырьки. Пришлось заказать пиццу. Доставщик — парень с лицом уставшего восточного мудреца — посмотрел на меня так, словно я только что вышел из тайги после тридцатилетней партизанской войны. Наверное, моя калифорнийская футболка с надписью «Keep Silicon Valley Weird» в сочетании с брянскими трениками производила неизгладимое впечатление.

Ночью мне снился Амит. Он сидел верхом на сервере Dell на авторазборке у Сани и пытался прошить иммобилайзер с помощью кочана брокколи. Я проснулся в холодном поту под утро. За окном шумели тополя, дождь наконец-то стих, и Москва медленно, со скрежетом и матерком, вкатывалась в очередной рабочий понедельник. Надо было ехать на Бауманскую. Отчет сам себя не сдаст, даже если сдавать его уже некому.

Когда два месяца назад я уезжал в эту командировку, дела на Бауманской уже катились под откос с грацией чугунного утюга, сброшенного с седьмого этажа нашего бывшего ткацкого завода. Логистический софт «Пром Проджекта» — монументальный, как советский мелиоративный план, и такой же неповоротливый — начал откровенно сдавать позиции перед юркими облачными платформами конкурентов. Иван Васильевич на планерках уже не просто топал ногами. Он издавал звуки, похожие на предсмертный хрип раненого вепря, и швырял в Эдуарда дыроколы. Эдуард уворачивался. Профессионально, надо признать. Чувствовался многолетний опыт работы в условиях развивающегося отечественного ИТ-рынка.

Я шел по знакомому переулку. Заводская труба из красного кирпича, пережившая три революции и два дефолта, по-прежнему торчала посреди двора, уходя верхушкой в серое сукно облаков. Но что-то изменилось. Пропала эта вечная, суетливая деловитость, когда из дверей то и дело выскакивали менеджеры по продажам с безумными глазами и накладными на арматуру. На парковке не было BMW Ивана Васильевича. Не было и раздолбанной Мазды Эдуарда. Только старая ворона сидела на пожарном гидранте, глядя на меня с явным подозрением.

Я поднялся на четвертый этаж. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Знаете, этот особенный звук в заброшенных административных зданиях? Когда ты понимаешь, что жизнь отсюда ушла, оставив после себя лишь запах станочного масла и недоеденных сушек.

Дверь в наш офис была приоткрыта. Я толкнул ее плечом.

Внутри царил абсолютный, первозданный постапокалипсис. Точнее, его офисная, бюджетная версия. Большой зал, где еще недавно кипели страсти вокруг брянских фур и бакинских контейнеров, выглядет так, словно по нему прошелся небольшой, но очень аккуратный смерч. Столы стояли без компьютеров — только сиротливые пучки серых проводов свисали до пола, как засохшие лианы в мертвых джунглях. На ковролине валялись обрывки стикеров, сломанные пластиковые линейки и одна одинокая, раздавленная чашка с логотипом «Пром Проджект».

В дальнем углу, под раскидистым фикусом, который за время моего отсутствия окончательно засох и превратился в икеевскую декорацию для фильма ужасов, сидела Тамара Ивановна. Наша бессменная, монументальная Тамара Ивановна. Главный бухгалтер, перед авторитетом которой трепетали даже налоговые инспекторы Пролетарского района.

Она сидела за своим столом, обложенная огромными папками «Корона». Эти папки с металлическими уголками выглядели как оборонительные сооружения. Бруствер из годовых отчетов. Дзот из первичной документации.

— Здравствуйте, Тамара Ивановна, — тихо сказал я, проходя вглубь помещения.

Она медленно подняла голову. Поверх массивных очков в роговой оправе на меня уставился взгляд, в котором читалась вековая мудрость египетских сфинксов и легкое раздражение женщины, которой помешали свести баланс по амортизации основных средств.

— А, Антон, — произнесла она ровным, бесстрастным голосом, словно я не из Калифорнии вернулся, а просто выходил в туалет на пяти минут. — Вернулся-таки. Из своей этой... Силиконовой долины. Ну садись, коли пришел. Компьютеров, правда, нет. Вчера приставы последние три системника унесли. За долги по аренде.

Я сел на край голого стола, где раньше обитал Эдуард.

— А где все? — спросил я, глядя на пустые стены. — Где Иван Васильевич? Где Эдик?

Тамара Ивановна аккуратно закрыла огромную папку, отчего та издала тяжелый, металлический щелчок. Как затвор пулемета.

— Иван Васильевич? В Кисловодске он. Нервы лечит. После того как наша брянская база данных в третий раз заблокировала отгрузку пятидесяти тонн туалетной бумаги для оборонного заказа, у него случился гипертонический криз. Он кричал, что вокруг него одни вредители и шпионы, а потом собрал вещи и уехал пить минералку. Фирму, естественно, банкротим. Собственно, все. Кина не будет, Антон. Проекты закрыты.

— А Эдуард? — я поправил очки.

— Эдуард... — Тамара Ивановна поджала губы, и в ее глазах мелькнула легкая, едва заметная искра сарказма. — Эдуард проявил чудеса корпоративной мимикрии. Он за три дня до финального краха подделал свои KPI в Jira, объявил себя ведущим архитектором распределенных систем и ушел в какой-то нео-банк. Прости господи, даже выговорить не могу. Говорят, ему там дали оклад в три раза больше и разрешили работать смузи-менеджером прямо с дачи под Рузой. Программисты наши тоже разбежались. Кто в Яндекс, кто в Самокат. Логисты фуры свои брянские распродали и теперь арбузами торгуют через телеграм-боты. В общем, все при деле. Один ты, Антоша, как дурак, с командировочным удостоверением по инстанциям ходишь.

Она потянулась к тумбочке, вытащила оттуда старый электрический чайник с облупившейся кнопкой и водрузила его на стол.

— Чай будешь? У меня «Гринфилд» остался. Без всякого твоего этого бергамота. Обычный, черный. Поминальный.

Мы пили чай из старых граненых стаканов в подстаканниках, которые Тамара Ивановна хранила в своем сейфе вместе с печатями ликвидированных дочерних предприятий. В окно глухо стучал дождь. На заброшенном заводе завывала вентиляция.

— Вы-то сами как, Тамара Ивановна? — спросил я, глядя, как чаинки медленно оседают на дно. — Зачем здесь сидите?

— А куда мне идти, Антон? — она спокойно сделала глоток, даже не поморщившись от кипятка. — Мне до пенсии два года. Я этих фирм за тридцать лет штук пятнадцать закрыла. «Пром Проджект», «Транс Логистик», «Вектор-М»... Названия разные, а суть одна. Приходят молодые, красивые, кричат про автоматизацию, берут кредиты, а потом сижу я, старая дура, и думаю, как списать три тонны неучтенного мазута на убытки прошлых периодов. Я папки свои не брошу. Тут вся моя жизнь. Вон, видишь, полка? Это две тысячи десятый год. Мы тогда таможню в Смоленске штурмом брали. Тоже софт писал какой-то мальчик из МФТИ. Софт сдох на второй неделе, а мы на счетах проводки делали. И ничего. Выжили.

Она замолчала. Пауза затянулась. Тяжелая, ватная тишина, в которой отчетливо слышался хрип старого чайника, остывающего на столе.

— Ладно, — я поставил стакан. — Пойду я, наверное. Трудовую-то мне забрать можно?

Тамара Ивановна открыла ящик стола, вытащила мою синюю книжицу и аккуратно пододвинула ее ко мне. На обложке стоял серый след от кофейной чашки.

— Забирай. Запись о ликвидации я сделала. Все по закону. Ты, Антон, парень неплохой. Голова у тебя варит. Только ты это... бросай свои эти американские штучки. Защиты, эмуляторы... Иди в госструктуру какую-нибудь. Там софт такой же кривой, зато платят вовремя и приставы системники не уносят.

Я спрятал трудовую книжку в карман куртки.

— Спасибо, Тамара Ивановна. За чай. И за проводки.

— Иди уже, хакер, — она снова открыла свою «Корону», окончательно отгораживаясь от меня бумажным бруствером. — Мне еще ведомость по недоимкам сводить. До вечера надо успеть, пока электричество за неуплату не вырубили.

Я вышел из офиса. Дверь за мной закрылась с легким, сухим щелчком. «Пром Проджект» официально прекратил свое существование в пространстве и времени, оставив после себя лишь облако пыли под потолком бывшего ткацкого цеха и засохший фикус, который так и не дождался своего квантового шифрования.

И начался великий кухонный исход, растянувшийся на долгий, липкий, как старый скотч, московский месяц.

Каждое утро начиналось одинаково. Я открывал ноутбук, запускал VPN — потому что без него пробиться к международному ИТ-сообществу теперь было так же сложно, как Тамаре Ивановне доказать налоговой, что три тонны мазута испарились под воздействием высших сил — и погружался в синюю бездну LinkedIn. Эта социальная сеть всегда вызывала у меня стойкое ощущение визита на съезд сектантов-оптимистов. Вокруг все были невероятно успешными. Все чего-то достигали. Двадцатитрехлетние тимлиды с лицами херувимов делились секретами «эффективного выгорания в условиях неопределенности», а бывшие тестировщики из Воронежа выкладывали фотографии из коворкингов Лиссабона с подписями вроде: «Мой утренний смузи заряжен на синергию с космосом».

Я смотрел на свое резюме. Оно выглядело как эпитафия эпохе сурового аналогового ИТ. «Опыт интеграции портовых шлюзов в условиях повышенной влажности Баку». «Оптимизация логистики брянского транзита туалетной бумаги». «Опыт обхода американских систем шифрования с помощью пяти строк кода и матерного слова в Сан-Хосе». Последний пункт я, подумав, убрал. Не поймут. HR-девочки из крупных фирмах вообще редко понимали юмор, особенно если в их должностных инструкциях было написано слово «рекрутинг талантов».

Я начал веерную рассылку. Сбер, Яндекс, Озон, Альфа, Т-Банк. Все крупные рыбы нашей цифровой экосистемы получили по экземпляру моих блудных мыслей. Атмосфера этих откликов была монументальной. Как будто ты бросаешь камни в глубокий, заросший ряской деревенский колодец. Бросаешь, стоишь, ждешь. Звука нет. Где-то через неделю прилетал первый автоматический ответ. «Здравствуйте, Антон! Спасибо за интерес к нашей вакансии "Ведущий архитектор костылей и велосипедов". Ваше резюме показалось нам очень интересным, но в данный момент мы готовы общаться только с кандидатами, которые знают тридцать вариантов написания слова "Jira" без ошибок. Мы сохраним ваши контакты в базе данных».

База данных. Великое кладбище человеческих надежд. Я представлял себе этот сервер, стоящий где-нибудь в подвале под Мытищами, где миллионы таких же Антонов лежали терабайтами невостребованного опыта, медленно покрываясь цифровой пылью.

Иногда случались созвоны. Рекрутеры звонили обычно в районе полудня, когда я только-только собирался с мыслями, чтобы почистить зубы. Голоса у девочек были одинаковые. Ровные, вычищенные до блеска калифорнийскими тренингами, но с легким привкусом рязанского детства.

— Антон, добрый день! Меня зовут Кристина, я из экосистемы Магнит-Техно-Логистик. Скажите, а почему вы ушли из "Пром Проджекта"? Нам важно понимать вашу мотивацию к долгосрочному росту.

Я смотрел в окно, где на ржавом гараже сидел соседский кот и безуспешно пытался поймать воробья.

— Фирма обанкротилась, Кристина. Системные блоки унесли приставы. Мотивация к росту ушла вместе с ними в сторону Пролетарского районного суда.

Пауза. Длинная, как очередь в поликлинике. На том конце провода слышно было, как Кристина скрипит ручкой, пытаясь уложить эту страшную, не вписывающуюся в рамки корпоративного этикета реальность в свою анкета.

— Понятно... — наконец выдавливала она. — А как вы относитесь к переработкам в условиях гибких методологий? У нас спринты каждые две недели, и мы практикуем стопроцентную вовлеченность.

— Это когда ты спишь в офисе на пуфике, а вместо зарплаты тебе дают значок «Лучший спринтер месяца»? — уточнял я.

— Мы называем это культурой сопричастности, Антон. Мы вам перезвоним.

Конечно. Перезванивали они обычно никогда.

К концу третьей недели мой личный индекс цинизма достиг исторических максимумов. Месяц безработицы превратил меня в подобие домашнего растения, которое поливают исключительно дешевым растворимым кофе и редкими заказами фастфуда. Вечера становились длиннее. Дождь за окном сменился удушливой московской жарой, от которой асфальт в Отрадном пах как перегретый радиатор «Лачетти». Я сидел на кухне в одних трусах, листал вакансии на Хабр Карьере и ловил себя на мысли, что если завтра мне предложат место младшего помощника оператора базы данных в брянском филиале «Почты России», я соглашусь. По крайней мере, там была стабильность. И Тамара Ивановна наверняка одобрила бы такой карьерный пивот.

В раковине, монументальная и незыблемая, как памятник Петру Первому на Москве-реке, лежала она. Моя чугунная сковородка. Она покинула чистый мир активной кулинарии примерно в середине апреля, когда я в спешке жарил на ней остатки брянской колбасы перед вылетом в Баку. За два месяца остатки жира на ее дне застыли до состояния полимерной брони, способной выдержать прямое попадание кумулятивного снаряда. Вокруг нее образовалась своя собственная, замкнутая экосистема. Возможно, там уже зародилась своя децентрализованная жизнь, которая прямо сейчас пыталась провести пивот и выйти на IPO.

Я сел на табуретку. Ноутбук на столе тихо гудел вентилятором, остывая после очередного сеанса безответного рекрутинга.

Навалилась пустота. Такая, знаете ли, густая, вакуумная пустота, когда ты сидишь посреди собственной жизни и не понимаешь, в какую сторону крутить ручку настройки, чтобы поймать хотя бы одну работающую радиостанцию. Фирмы нет. Работы нет. Эдуард пирует на Рузе со своими графиками в Jira. Иван Васильевич пьет нарзан под присмотром бдительных санаторных медсестер. А я сижу в Отрадном, и у меня из достижений — двести баксов от минского философа Сани и умение обманывать фордовские флешеры с помощью пяти строк кода на Python.

Я посмотрел на сковородку. Потом на кусок старой губки, лежащий на краю раковины. Губка высохла и скукожилась, напоминая сушеный абрикос.

— Ну что, родная, — тихо сказал я сковородке. — Попробуем тебя реанимировать? Или оставим как элемент дизайна в стиле техно-треш?

В этот момент я искренне не знал, что мне делать — то ли начать истерически ржать на всю квартиру, пугая соседей за стеной, то ли просто лечь на диван, натянуть плед до подбородка и изобразить святого Себастьяна без стрел, как это любил делать Эдуард во время падения серверов. Перспективы рисовались туманные.

Я взял губку, включил воду. Вода пошла ржавая, тонкой, прерывистой струйкой. Видимо, на районной станции водоочистки тоже кто-то пытался внедрить софт «Пром Проджекта».

В кармане домашних шорт бешено затрещал телефон. От неожиданности я чуть не выронил губку в раковину.

Экран светился безумным, неоновым светом. На нем отображался международный номер. Калифорния. Код +1. Часы на стене показывали одиннадцать вечера. В Пало-Альто как раз было полдень — время, когда восторженные фаундеры допивают свой второй авокадо-смузи и отправляются менять мир.

Я нажал на кнопку ответа, прижав трубку плечом к уху, и принялся яростно тереть чугунное дно сковородки.

— Алло? Антон? Антоха, здорова! — из динамика ворвался грохочущий, перенасыщенный калифорнийским кислородом голос Майкла. На заднем плане у него что-то свистело, ухало и, кажется, кто-то громко ругался по-испански прямо на разборке у Сани. — Ты где там? В Москве уже? Долетел?

— Месяц как долетел, Миш, — сказал я, переводя дыхание и пытаясь соскрести слой брянского нагара. — Сижу вот. Сковородку мою. Тут «Пром Проджект» закрылся, Тамара Ивановна папки охраняет. В общем, я теперь официальный безработный с синей книжкой. Из Линкедина не вылезаю. Меня там уже рекрутеры по голосу узнают и трубку не берут.

— Да хрен с ним, с твоим Линкедином и твоей синей книжкой! — заорал Майкл так, что у меня заложило ухо. — Бросай ты эту посуду, Антоха! Слушай сюда. У меня есть Идея. Именно так, с большой буквы «И». Мы вчера сидели у Сани в контейнере, Ли притащил ящик нормального пива, и нас просто разорвало от инсайта. Это стартап, Антон! Стартап, который перевернет весь этот гребаный мир, со всеми его границами, министерствами и тупыми корпорациями!

Я перестал тереть сковородку. Вода продолжала шуметь, утекая в слив вместе со ржавчиной.

— Миш, полегче. Какая идея? Вы там опять решили сервера доткомов в Латинскую Америку перепродавать?

— Да какая Латинская Америка, бери выше! — Майкл захлебывался от восторга, я прямо видел, как он размахивает руками, сшибая фикусы в своем Пало-Альто. — Мы сделаем то, чего еще никто не делал. Цифровую цивилизацию, понимаешь? Бизнес-плана пока нет, цифр нет, надо все садиться и считать с нуля, прописывать архитектуру, крутить протоколы. Но потенциал — сумасшедший! Мы станем богаче Илона Маска, Антон! Инвесторы под Пало-Альто уже слюной капают, один бывший одессит из венчурного фонда готов дать первые два миллиона под одно мое честное слово и твой хакерский диплом Бауманки!

— Миш... — я потер переносицу, оставляя на лбу след от мыльной пены. — У меня визы нет. И вообще, я только что из вашего этого рая вернулся. Мне там стены картонные не понравились. И латте этот гороховый, от которого изжога три дня.

— Сделаем мы тебе визу, Антоха! — Майкл почти кричал. — Как уникальному специалисту, как гению сетевых шлюзов! Саня уже гостевой трейлер на разборке от мазута отмыл, кондиционер новый поставил. Никакого овсяного молока, клянусь! Только хардкор, чистый кэш и работа головой. Ты мне нужен, Антон. Без тебя мы эту телегу не покатим, у этих американских мальчиков мозги слишком гладкие, они костыли ставить не умеют. Собирай вещи, чувак. Приезжай! Мы такое устроим — Кремниевая долина вздрогнет!

В трубке дышала Калифорния — далекая, безумная, пахнущая глобальным мессианством, огромными раундами инвестиций и венчурным шашлыком. А вокруг меня стояла Москва — серая, родная, монументальная, где Тамара Ивановна прямо сейчас сводила свои ведомости по недоимкам, отгораживаясь от мира папками «Корона».

Я выключил воду. На кухне стало совсем тихо. Только капля из крана — кап, кап, кап. Как таймер обратного отсчета.

— Я подумаю, Миш, — тихо сказал я, глядя на свое отражение в недомытом чугуне. — Я подумаю...

Я нажал кнопку отбоя. Положил телефон на липкий клеенчатый стол.

За окном дождь наконец-то прекратился, и сквозь плотное серое сукно облаков над Отрадным на секунду пробился тонкий, бледный луч вечернего солнца. Он упал прямо на мою сковородку, заставив ее слабо, но как-то очень упрямо блеснуть в темноте. Мир подождет до завтра. Сначала нужно было победить брянский жир.