Код Бездны: За гранью

Глава 1 «Свет аванпоста»

Огни аванпоста разрастались, наливались холодным синим светом — словно льдинки, вкрапленные в черноту космоса. Я стоял у обзорной панели, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и чувствовал, как внутри зреет странное напряжение: не страх, не восторг, а зыбкая смесь предвкушения и тревоги.

Никогда прежде мне не доводилось видеть вживую, как подводная лодка пришвартовывается к новому аванпосту. На «Рубеже» всё было иначе: там имелась своя «гавань», где «Косатка» всплывала и ожидала погрузки. Здесь, в глубинах Новой Атлантиды, картина выглядела совершенно по‑другому.

Пристыковаться можно было лишь через специальный стыковочный порт. Именно поэтому его расположение — вкупе со шлюзом — имело критическое значение как для верхней, так и для нижней части подлодки. Чем глубже погружаешься в ледяные недра Атлантиды, тем меньше остаётся возможностей обустроить привычные базы. По общим рекомендациям их старались возводить у верхней границы стратума…, но реальность редко шла навстречу этим планам.

Подводные течения, дрейфующие ледники, заросли хищных водорослей и гнёзда глубоководных тварей — всё это диктовало свои условия. Места для построек приходилось выбирать не по удобству, а по выживаемости. Потому‑то подлодки с двумя стыковочными шлюзами стали не роскошью, а суровой необходимостью.

Но «Авангард» это не касалось.

Аванпост возвели по всем канонам местных «правил». Его встроили в твёрдые породы, из которых здесь складывались лабиринты пещер — надёжные хранилища для ценных материалов. Наружу, в ледяную толщу воды, выдавалось минимум модулей — и те скрывались за тяжёлым противоударным экраном, способным выдержать натиск глубин. А сверху, как положено, располагался стыковочный порт — удобный для любых подлодок, независимо от их конфигурации.

«Косатка» замедлила ход. Гул двигателей стих, сменившись едва уловимым дрожанием переборок — будто корабль затаил дыхание перед шагом в неизвестность. Экипаж замер в ожидании: кто‑то методично проверял крепления, перебирая пальцами холодные металлические застёжки; кто‑то вполглаза перечитывал инструкции, будто надеялся найти в них подсказку; а кто‑то, как Пашка, просто стоял у иллюминатора, скрестив руки на груди, и смотрел на приближающиеся огни аванпоста.

— Ну что, док, — он обернулся, и на лице его вспыхнула привычная беззубая улыбка. — Готов к встрече с большим миром?

Я оторвался от стекла, кивнул.

— Готов. Хотя с «большим миром» ты перегнул. «Авангард» — скорее капсула во льдах.

Пашка хмыкнул, качнув головой:

— Зато с кофе, который не пахнет водорослями!

Я улыбнулся. Кофе. Да, за чашку нормального горячего напитка я, казалось, готов был выложить даже двойную цену. В этом простом желании вдруг сконцентрировалась вся тоска по чему‑то… обычному.

Через десять минут раздался глухой удар — «Косатка» вошла в стыковочный узел. Замигали индикаторы, зашипели пневматический замки, насосы включились в работу, и вибрация, от которой задрожали даже подвешенные под потолком громкоговорители, волной пронеслась по всему кораблю.

— Стыковка завершена, — раздался в динамиках ровный голос Большого Джо. — Экипажу: подготовка к выходу. Инженеры — проверка шлюзов. Механики — осмотр корпуса.

В тот же миг инфомон коротко пиликнул, и по запястью пробежала короткая волна тепла — сигнал о зачислении средств.

[Получено: 2000 кредитов]

[Комментарий: За удачный синтез мази по новому рецепту]

[Отправитель: Большой Джо]

«Хах. Целая тысяча», — мысленно усмехнулся я, и губы невольно растянулись в улыбке. Сумма смешная, но сам факт…

— Уже думаешь, куда потратить? — поддел Шпрот, явно не вникая в тонкости моей «зарплаты».

— Ага. Составляю список, — бросил я, не скрывая иронии.

Парень сарказма не оценил — пожал плечами и отвернулся. А мне и не нужно было его понимание. Две тысячи кредитов, больше или меньше — не суть важно. Главное — капитан не просто заметил мою работу. Он её оценил. Пусть по скромным расценкам, пусть как формальность…, но это был знак: здесь, на «Косатке», мои усилия имеют вес.

К тому же тратить деньги особо некуда. На подлодке всё необходимое выдавали: одежду, еду, медикаменты, расходники. Даже кофе, пусть и с привкусом водорослей, но горячий. Для работы — идеально. Для жизни… ну, жить можно.

Я ещё раз взглянул на уведомление. 2 000 кредитов. Смешно. Но приятно.

Нет, если бы я устроился сюда исключительно ради работы — это был бы совсем другой разговор. Но… Всё по порядку.

Пока я размышлял об этом, в поле зрения появился Ларс. Инженер бросил на меня косой взгляд — короткий, будто нечаянный. Но я успел заметить: его спина уже не так сковывает движения. Мазь работала. Он по‑прежнему не произнёс ни слова благодарности, но плечи его стали куда более расслабленными, а походка — менее напряжённой. Для меня это тоже было маленькой победой. Негромкой, незаметной для других — но оттого не менее значимой.

Я ещё раз окинул взглядом суету в отсеке: кто‑то проверял крепления, кто‑то сверялся с планшетами, кто‑то перебрасывался короткими репликами. Всё шло по плану. Пора было вернуться к своим задачам.

Направляясь в медотсек, я мысленно перебирал список дел. Нужно было в последний раз проверить оборудование — убедиться, что всё на месте, всё готово к передаче данных. Планшет уже лежал на столе, открытый на вкладке «Инвентаризация». Список закупок мерцал на экране.

«Без поставок дальше экспериментировать не получится», — снова подумал я, но на этот раз без тревоги. Скорее с холодной решимостью. Теперь у нас есть «Авангард». Теперь у меня есть шанс.

— Так… Хорошо. Пора идти, — пробормотал я себе под нос.

Схватив планшет, я дождался, пока основная часть команды уйдёт к шлюзу, и направился к Саймону. Безопасник стоял у переборки, внимательно наблюдая за перемещениями экипажа. Его взгляд скользил по лицам, по рукам, по малейшим жестам — будто он искал что‑то неуловимое, скрытое за обыденностью.

— Саймон, — я подошёл, не спеша, но уверенно. — Нужно обсудить список закупок.

Он повернул голову, прищурился. В его глазах мелькнуло что‑то вроде скепсиса, но он не отмахнулся.

— Что ты хотел? — резко бросил Саймон, едва взглянув на мой планшет. В его тоне сквозило откровенное раздражение. — «Авангард» не научный аванпост.

Я сдержал вздох. Спорить с ним — всё равно что биться головой о переборку. Но отступать нельзя.

— Я знаю, — произнёс ровно, глядя ему в глаза. — Но большую часть списка можно найти в любом медблоке. Уверен, здесь они есть.

Он проследил взглядом за инженером, который торопливо пронёсся мимо, затем снова уставился в планшет. Пальцы барабанили по краю экрана — нервный, повторяющийся ритм.

— Хорошо, — наконец процедил он. — Стимуляторы, антисептик, микроскальпели и зажимы — будут. Остальное, если тебе так надо, покупай за свой счёт.

«За свой счёт?»

Внутри будто рвануло что‑то горячее, колючее. Я сжал челюсти, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

— За свой счёт? — повторил я, не скрывая иронии. — Ты серьёзно?

Саймон поднял бровь, явно не понимая, что меня так задело.

— А в чём проблема? — Он пожал плечами. — У тебя же есть кредиты. Получил премию за мазь — вот и трать.

Я едва не рассмеялся. Премия. Тысяча кредитов. Смешно.

— Проблема в том, — я шагнул ближе, понизив голос, — что без катализаторов и ферментов я не смогу синтезировать даже базовые препараты. Ты хочешь, чтобы я лечил людей подручными средствами?

Он фыркнул, откинулся на переборку:

— Люди как‑то выживали и без твоих «базовых препаратов». Стандартные протоколы работают десятилетиями. Не нужно усложнять.

— Стандартные протоколы не учитывают ни «Бездну», ни особенности местных организмов! — Я с трудом удержался, чтобы не повысить голос. — Если завтра кто‑то получит ожог от слизи ползуна или заражение глубинным грибком — у меня не будет средств для лечения. Протоколы для подлодок были написаны на Земле, а не здесь! Их ещё не успели адаптировать под…

Саймон скрестил руки на груди, взгляд стал ледяным:

— Тогда используй то, что есть. Не надо превращать медблок в лабораторию для опытов.

«Опыты». Слово царапнуло изнутри, будто осколок стекла. Как будто я не искал способы сохранить жизни, а развлекался, играя с чужими судьбами. В висках застучало — тихо, но настойчиво.

Но Саймон даже не дал мне ответить. Резким движением заблокировал экран планшета, с явным раздражением впихнул устройство мне в руки — так, что пальцы едва успели сжаться вокруг корпуса.

— Билл! — рявкнул он отрывисто, уже разворачиваясь на каблуках. Голос ударил как хлыст. — Пробоина на нижнем ярусе сама себя не заварит!

Фигура его стремительно удалялась по коридору, оставляя после себя лишь гулкие шаги и эхо команд. Я остался стоять, сжимая планшет так, что костяшки побелели.

Я медленно разжал пальцы, посмотрел на планшет. Экран погас, отражая лишь мои собственные глаза — усталые, напряжённые.

«Ладно… Не хочешь по-хорошему — пойдём через капитана.»

Где‑то за рёбрами, в глубине, снова шевельнулась «Бездна» — негромко, почти ласково. Будто шептала: «Не сдавайся. Они ещё увидят».

Я провёл ладонью по экрану, разблокировал планшет. Список закупок по‑прежнему мерцал на дисплее — сокращённый, урезанный, но всё ещё мой. Мой шанс.

Сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

Вернулся в медблок. Тишина здесь казалась почти осязаемой — лишь тихое гудение аппаратуры да отдалённый гул вентиляции. Я позволил себе шумно выдохнуть, опустил плечи. Напряжение, сковывавшее мышцы, понемногу отступало.

Планшет в руке казался тяжёлым. Не из‑за веса — из‑за смысла. Если отпущу его сейчас — отпущу и всё остальное.

Глубокий вдох. Выдох.

И снова — печатать.

[Обоснование закупки катализаторов]

[Катализаторы необходимы для синтеза базовых препаратов, включая: ]

[антидоты против токсичных выделений глубинных организмов;]

[регенеративные составы для лечения ожогов от слизи ползунов;]

[стабилизаторы биохимических процессов у членов экипажа на глубине.]

Отвлёкся, критически осмотрел написанное. Строки выглядели сухо, обезличенно. Как отчёт робота, а не человека, который каждый день видит, как эти «препараты» спасают жизни.

Мотнул головой.

«Недостаточно…»

Если я хотел убедить Большого Джо, нужно было не просто перечислить факты — нужно было показать цену бездействия. Почему‑то был уверен: капитан прислушается, если разложить всё по местам. Не как бюрократу — как человеку, который отвечает за экипаж.

Размял замёрзшие пальцы. Экран планшета отразил моё сосредоточенное лицо — тени под глазами, напряжённую складку между бровями.

Продолжил:

[Отсутствие катализаторов приведёт к: ]

[увеличению времени восстановления пациентов;]

[росту риска осложнений;]

[невозможности оперативного реагирования на новые угрозы.]

[Альтернативные методы (стандартные протоколы) не учитывают: ]

[влияние «Бездны» на биохимию организма;]

[мутации местных патогенов;]

специфику давления и температуры на глубине.]

Пальцы замерли над экраном. Где‑то вдали снова раздался голос Саймона — резкий, командный. Я не разобрал слов, но интонация была ясна: опять отчитывает кого‑то. Наверняка нашёл очередную «аварию», которую нужно срочно ликвидировать.

«Вот… Теперь — достаточно», — мысленно произнёс я, вглядываясь в строки документа.

Каждое слово было выверено. Каждый аргумент — подкреплён фактами. Я больше не просил. Я доказывал.

Сохранил и закрыл документ. Поднялся с места, рефлекторно поправил комбинезон — жест, ставший привычкой и направился в каюту капитана.

Коридор «Косатки» казался уже, чем обычно — низкие переборки, тусклый свет аварийных ламп, приглушёный гул насосов. То и дело снующие по подлодке люди сейчас откровенно мешали и, частично, раздражали. Но в голове крутилась лишь одна мысль: «Доказать. Нужно доказать, что это необходимо!»

Всё это уже стало делом принципа. Да, я мог потратить полученные деньги на то, чтобы закупить материалы. Да, на данный момент они не были принципиальны для меня, но это не значило, что в мои обязанности входила закупка расходников! В конце концов, как там говорил Шпрот, «Для капитана главное груз и команда»? Ну так, пришло время убедиться в том, что это действительно так.

Дверь каюты открылась с тихим шипением пневматики. Большой Джо, как обычно, сидел за столом, попивая густой чай из большой кружки. Чуть горьковатый аромат, казалось, пропитал здесь всё до самого основания, но мужчина уже не замечал этого. Пальцы механической руки задумчиво отбивали ритм по столешнице, но капитан этого, кажется, даже не замечал. Я же заметил небольшое различие в прежнем «интерьере». Голографическая карта глубин, выведенная на стену, изменилась и теперь проецировала данные по стратуму II.

— Что нужно? — спросил он ровно, без тени раздражения или интереса. Однако, на моё появление даже не повернул головы. — Деньги отправил.

Я шагнул вперёд, сжимая планшет, чувствуя, как к горлу начинает подкатывать ком.

— Я подготовил доклад по закупке катализаторов, — произнёс, стараясь держать тон ровным. — это необходимо.

Только теперь, услышав мои слова, Джо, наконец, удостоил меня вниманием. Светлые, почти прозрачные глаза скользнули по моему лицу, затем по планшету. Ни намёка на эмоцию, только расчёт.

— Говори, — коротко бросил он, откинувшись на спинку кресла. Механическая рука плавно переместилась к краю стола.

Я открыл документ, сделал глубокий вдох.

— Без катализаторов мы не сможем синтезировать базовые препараты: антидоты против токсинов глубинных организмов, регенеративные составы для ожогов от слизи ползунов, стабилизаторы биохимии экипажа на глубине. — Я выдержал паузу, глядя ему в глаза. — Стандартные протоколы не работают. Они не учитывают ни влияние «Бездны», ни мутации патогенов, ни специфику давления и температуры.

Капитан слушал, не перебивая. Только пальцы — живые и металлические — ритмично постукивали по столу. Тук. Тук. Тук. Как часы, отсчитывающие секунды до решения.

— Отсутствие катализаторов приведёт к: увеличению времени восстановления пациентов, росту риска осложнений, невозможности оперативно реагировать на новые угрозы, — продолжил я. — За последние три месяца у вас было четыре случая тяжёлых ожогов. Без адекватного лечения выживаемость — не более 40 %.

Большой Джо кивнул, будто отмечая про себя: факт принят.

— Экономически это тоже невыгодно, — я подкрепил слова цифрами. — Стоимость одного катализатора — 150 кредитов. Лечение одного тяжёлого случая без него — от 2 000 кредитов. Экономия очевидна.

Он помолчал, затем потянулся к панели, вывел на экран статистику по последним инцидентам. Глаза быстро скользили по строкам — оценивали, сопоставляли, взвешивали.

— Ты уверен, что это не просто твои научные амбиции? — наконец спросил он, не поднимая взгляда. — Что ты не превращаешь медблок в лабораторию ради экспериментов?

Я не дрогнул. Слова звучали схоже с тем, что говорил Саймон, только без недовольного тона.

— Уверен. Если мы не закупим катализаторы, следующие случаи будут тяжелее. И тогда уже не будет времени на споры.

Капитан закрыл окно со статистикой. Механическая рука медленно повернулась ко мне, пальцы сложились в жест — говори дальше.

— У меня есть отчёты по каждому случаю, сравнительный анализ эффективности препаратов, расчёт стоимости альтернативных решений, — я коснулся экрана планшета. — Всё в приложении. И, капитан, — последний довод звучал довольно смешно, но я не мог промолчать. — Вы сами отметили мои успехи с мазью. Быть может, стоит довериться чуть больше?

Большой Джо вздохнул — едва заметно, почти неуловимо. Это был единственный признак того, что внутри него всё ещё живёт человек, а не только капитан.

— Хорошо, — произнёс он. — Я изучу документы. Через два часа дам ответ.

Я кивнул, чувствуя, как напряжение в плечах чуть ослабевает.

— Спасибо. Могу подготовить данные по остальным пунктам…

— Нет необходимости.

Я уже повернулся к выходу, когда его голос остановил меня:

— И ещё. — Он посмотрел прямо на меня, и в его прозрачных глазах мелькнуло что‑то неуловимое. — Если ты прав, если это действительно необходимо… я сделаю всё, чтобы ты получил ресурсы. Но если ошибёшься — отвечать будешь лично.

— Понимаю, — ответил я без колебаний. — Готов отвечать.

Он кивнул.

— Ступай.

Двери каюты закрылись за мной. Я стоял в коридоре, стиснув планшет, и чувствовал, как внутри разгорается странное тепло. Не победа. Но и не поражение.

Взгляд скользнул по тусклым лампам, по шершавой поверхности переборок — всё это вдруг показалось… родным. «Косатка» больше не была просто железным чревом, несущим нас сквозь ледяные глубины. Она стала местом, где каждый день — борьба. Где каждое решение — весомый шаг.

«Два часа», — мысленно повторил я. Срок, за который может измениться всё. Или ничего.

Глава 2 «Косвенный контакт»

— Кхм… Скаль… То есть Артём, можно?

Дверь в медотсек плавно отъехала в сторону. На пороге, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, стоял Лёха — тот самый сборщик, из‑за которого Пол попал в неприятную ситуацию, едва не стоившую ему жизни.

«Неожиданно», — мелькнуло у меня.

Я отложил планшет, над которым корпел последние минуты, развернулся к гостю и попытался изобразить дружелюбную улыбку. То ли вышло неубедительно, то ли Лёху занимали совсем другие мысли — он никак не отреагировал.

— Что‑то случилось? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Разговор с Джо выжал из меня остатки сил — тех самых, что организм с таким трудом накопил за ночь. Потому‑то я и задержался в медотсеке: нужно было привести в порядок мысли и переждать пик суеты. В эти часы вся подлодка кишела людьми — все рвались к шлюзу, стремясь поскорее ступить на относительно твёрдую «почву» Авангарда.

«И он, по всей видимости, тоже ждал, когда здесь будет меньше народу».

Поведение сборщика лишь подтверждало мою догадку. Вместо ответа он оглянулся назад — проверил, пуст ли тесный коридор «Косатки», — затем шагнул внутрь, осторожно прикрыл за собой дверь и сделал глубокий вдох. Но говорить по‑прежнему не торопился.

«Ладно, придётся действовать самому», — решил я.

Время поджимало: я планировал успеть на «Авангард» до наступления смены дежурств. А Лёха, судя по всему, собирался собираться с мыслями ещё минут десять. Я поднялся с места.

— Так. Успокойся. Сядь вон туда, — кивнул я в сторону койки, — и подыши.

Пока он неуверенно устраивался, я внимательно осмотрел его.

Внешне — без явных повреждений. Кожа в норме: ни покраснений, ни сухости, ни избыточной потливости. Лоб чуть влажный — скорее от волнения, чем от жара. Возможно, бежал сюда через всю подлодку. Зрачки обычные, реакция на свет не нарушена. Лишь лёгкий тремор в руках выдавал напряжение — типичный признак нервного перевозбуждения.

«И по внутренней связи ничего не объявляли», — мысленно добавил я. — «Значит, дело не в ЧП. Выходит, просьба личная».

На всякий случай я снова пригляделся к его рукам. Что‑то с ними было не так — но что именно, сразу не уловил.

Парень сидел, сложив кисти в «замок». Внутренняя сторона ладоней почти скрывалась, но даже так бросалось в глаза: кожа там чуть более красная, чем должна быть. Возможно, сыпь… Но пока лишь подозрение.

«Око» вспыхнуло раньше, чем я успел додумать:

[Обнаружена сыпь неизвестного происхождения]

«Та‑ак… А вот это уже интересно».

Стараясь не выдать настороженности, я подошёл к столу, надел перчатки и взял флакон с антисептиком.

— Так, Алексей. Могу гарантировать: всё, что происходит в медблоке, остаётся в медблоке. По крайней мере — с моей стороны. Если тебя что‑то…

— У меня… это! — выпалил он вдруг, облизнув губы, и резко раскрыл ладони.

«Не показалось…»

Кивнул — мол, понял, в чём дело, — и шагнул ближе. Перчатки на всякий случай ещё раз обработал. Пока не выясню природу высыпаний, рисковать не стоило. Сыпь могла оказаться мелкими язвами, а с ними — совсем другая история: иные протоколы, иные меры предосторожности.

— И… как давно? — спросил я, опускаясь рядом с ним на корточки и осторожно беря его ладонь в руки.

Кожа на внутренней стороне кистей была гиперемирована, с мелкими точечными высыпаниями — не водянистыми, без корочек, но явно раздражёнными. Границы поражённых участков — неровные, словно брызги.

Его пальцы слегка дрожали, но теперь он, кажется, наконец собрался с силами. Взгляд перестал скользить по углам и зафиксировался на моём лице — будто ждал вердикта.

Я провёл пальцем по краю высыпания — нет, не горячее. Болезненности при пальпации тоже не наблюдалось. От моих прикосновений, намеренно не самых аккуратных, парень даже бровью не повёл.

«Хорошо…»

Типичные для Земли болезни можно было смело отмести в сторону. Здесь, на Новой Атлантиде, источники недугов были совершенно иными — и об этом нельзя было забывать ни на секунду.

«Как и о том, что мы изучили здесь всё не более чем на десять процентов…»

Мы словно дети, забравшиеся в древний склад неведомых механизмов: трогаем, пробуем, наблюдаем — но ни черта не понимаем до конца. Каждый новый симптом мог оказаться ключом к выживанию… или предвестником катастрофы.

Цифры действительно были не на стороне людей. Вся выживаемость экипажей держалась на трёх «китах»:

На развитии человечества;

На пытливом уме учёных;

На готовности медиков действовать на грани известного.

Так что спускать всё на самотёк — недопустимо. Что бы там ни думал Саймон.

— Ничего не чешется? Не жжёт? — уточнил я, мысленно заполняя карту Лёхи.

Парень мотнул головой:

— Только если… ну… когда вспотею. Тогда начинает.

«Выходит, пот — раздражитель», — отметил про себя, но вслух ничего не сказал. — «Больше похоже на аллергическую реакцию, чем на инфекционное заражение. Но пока рано делать выводы».

— Понял. Так чем занимался, когда заметил это? — спросил я, понимая: без лупы и переносного анализатора не обойтись. Вообще‑то следовало сразу взять соскоб для лабораторного анализа — этим я планировал заняться чуть позже. Сейчас — только визуальный осмотр. — Трогал что‑то новое? Может, перчатки сменил или груз какой?

Он задумался, сжимая и разжимая пальцы.

— Ну… началось после того случая с рудным крабом. Сначала не так выражено было, думал — просто натёр. Но я был в перчатках!

«Та‑ак, а вот это уже интересно…»

Я полностью развернул его карту, заполняя всё пространство «Ока» в области зрения — скорее для подстраховки. На самом деле я отлично помнил день осмотра и всех пациентов: такие вещи почему‑то всегда откладывались в памяти. Но свериться никогда не лишнее — в потоке событий мелкие, на первый взгляд незначительные детали легко упустить.

Впрочем, как я и думал: в день осмотра у сборщика не было выявлено никаких отклонений. Вообще. Откровенно говоря, он оказался одним из самых здоровых пациентов — даже на банальную усталость или головную боль не жаловался. Да и мой осмотр тогда не выявил ничего хоть сколько‑нибудь примечательного. Кожные покровы — в полной норме.

«То есть, даже если предположить, что краб действительно был причастен к этому, должно было быть что‑то ещё… Что‑то, что спровоцировало подобную реакцию…»

Конечно, я уже знал: тот самый краб был подвержен взаимодействию с симбионтом «Глубина». Но проведённых мной опытов было катастрофически мало, чтобы утверждать — сыпь это реакция именно на него.

Ко всему прочему, тогда «заразился» бы и Пол. Мужчина не просто контактировал с крабом — он получил от него ранения. Выделения существа попали непосредственно внутрь организма и, по логике, должны были вызвать куда более серьёзную реакцию. Однако тело Пола никак не отреагировало.

«Выходит, реакция индивидуальна. Соответственно — либо вызвана аллергией, либо другим активатором…»

Я ещё раз взглянул на Лёху. Он сидел напряжённо, но без паники — видимо, мой спокойный тон немного успокоил.

— Ладно, — сказал я, включая анализатор. — Сейчас возьмём соскоб и проверим, что это. Но одно уже могу сказать: ничего острого. Не паникуй.

Достал стерильный зонд, аккуратно обработал участок кожи антисептиком. Лёха едва заметно вздрогнул — скорее рефлекторно, чем от боли, — но промолчал. Всё заняло меньше минуты. Упаковав образец в герметичный контейнер, я внёс данные в его карту:

[Дата забора: 20.07.2247]

[Время: 17:52]

[Локализация высыпаний: ладони]

[Анамнез: контакт с рудным крабом, появление симптомов через несколько дней]

[Субъективные ощущения пациента: зуд при потоотделении]

Анализатор тихо загудел, экран замерцал — перед глазами заплясали графики. Пока — хаотичные, размытые, не дающие чёткой картины. Ничего, с чем можно было бы уверенно работать.

— Запустил анализатор, так что ждём результаты, — пояснил я, снимая перчатки и лёгким кивком давая понять: можно расслабиться. — На данный момент главное — избегать повторного контакта с… подозрительными веществами. Не думаю, что рудный краб был единственным источником. Скорее всего, наложилось несколько факторов. И ещё: старайся не перегреваться. Пот может усилить реакцию, а нам это сейчас ни к чему.

— Понял, — кивнул парень, бессознательно сжимая и разжимая пальцы. — А если… ну, вдруг это не пройдёт?

Я задержал взгляд на строчках, где медленно формировался предварительный профиль. Со стороны, должно быть, выглядел так, словно «завис», но мне это было безразлично. Мозг работал на пределе: сопоставлял факты, искал связи, отсеивал маловероятные версии.

— Само не пройдёт, — наконец произнёс я. — Сейчас дам тебе комплексный иммуномодулирующий препарат широкого спектра действия. Хуже от него точно не будет, а скорость распространения должна снизиться.

Головной модуль послал короткую вибрацию — и первая рабочая гипотеза проявилась прямо на сетчатке:

[Предварительный диагноз: контактный дерматит аллергического генеза]

[Рекомендовано: расширенный анализ на антигены, тест на сенсибилизацию к биологическим агентам Новой Атлантиды]

«Всё же аллергическая реакция… — мысленно повторил я, сохраняя внешнее спокойствие. — И только у него…»

Почему? В чём причина избирательности? Пол контактировал с крабом напрямую — получил раны, в которые попали выделения существа. Но его организм не дал никакой реакции. А Лёха…

— Лёш, скажи, — я повернулся к нему, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — в тот день краб задел тебя где‑нибудь? Я не помню царапин, но…

И тут меня осенило.

Для аллергической реакции не обязателен прямой контакт с носителем! Ран у парня не было — это я помнил точно. Но ведь именно он вытаскивал Пола после того, как они уничтожили краба. И, с наибольшей вероятностью, уже на подлодке, сняв перчатки, контактировал со своим товарищем — сдерживал кровотечение, помогал обработать раны…

«Выделения краба могли остаться на коже Пола, — пронеслось в голове. — А Лёха, не подозревая, получил дозу аллергена при оказании помощи. Косвенный контакт — но вполне достаточный для сенсибилизации».

Я мысленно восстановил цепочку событий. Всё началось с добычи руды. Тогда‑то и объявился этот рудный краб. Пол, не раздумывая, оттолкнул Лёху и принял удар на себя. Выделения существа попали прямо в открытую рану, а значит, наверняка остались и на коже, и на одежде.

Потом — суета, спешка, попытка добраться до шлюза. И Лёха, конечно, бросился на помощь. В перчатках или без? Скорее всего, уже без — на подлодке пусть и не жарко, но работать в защите неудобно, да и ни к чему обычно. А после долгой смены руки наверняка были неидеальными: микроповреждения, мелкие трещины, незаметные глазу. Достаточно, чтобы аллерген проник внутрь.

«Да и организм в этой среде сам по себе ослаблен, — продолжил я мысленно рассуждать. — Непривычные условия, постоянное напряжение, иной состав воздуха… Всё это снижает барьерные функции».

Инкубационный период — несколько дней. Вот почему на плановом осмотре я ничего не заметил. Кожа была в норме, никаких подозрительных реакций. А теперь — вот оно, проявилось.

И ещё один момент: тело Пола, видимо, оказалось более устойчивым к местной флоре и фауне. Возможно, генетические особенности, возможно — иной иммунный ответ. Или просто повезло. Но факт остаётся фактом: у одного — нулевая реакция, у другого — явный дерматит.

Всё сходилось. Не новая инфекция. Не системное поражение. Аллергическая реакция — но не на прямой контакт с крабом, а на его биоматериал, переданный косвенным путём.

Перевёл взгляд на Лёху, который всё ещё сидел на койке, нервно сжимая и разжимая пальцы. Чувствовал, что пока не объясню — он не уйдёт. Но вдаваться в детали не стоило. Для парня, который работал на подлодке сборщиком он на удивление нервно относился к медицинским процедурам.

— Лёш, — начал я, подбирая слова, — судя по всему, это аллергия. Аллерген попал к тебе не напрямую от краба. Ты ведь помогал Полу тогда, верно? Контактировал с его кожей, одеждой?

Он кивнул:

— Да, конечно. Перчатки снял уже внутри — жарко было, да и неудобно в них… Тащил его, пока до шлюза добирались…

«Жарко?» — мелькнуло у меня. Но тут же отогнал мысль: адреналин, стресс, спешка — в таких условиях о защите думаешь в последнюю очередь.

— Вот. По всей видимости, это и стало причиной, — подтвердил я. — На данный момент показатели указывают лишь на аллергию. Изначально отмёл её, потому что в твоей карте нет отметок. Но… С чего бы ей быть известной, если эти организмы есть только здесь? — Я усмехнулся, стараясь смягчить тон. — В общем, на коже и одежде Пола остались следы выделений краба. Когда ты касался его — аллерген проник в твой организм. Мозоли, микротрещины… Это уже не важно.

Лёха побледнел пуще прежнего:

— То есть… это из‑за меня? Я сам себя заразил?

— Не «заразил», — поправил я мягко, хотя внутри шевельнулось раздражение.

Ну почему люди так цепляются за слово «зараза»? Это не инфекция. Не вина. Просто стечение обстоятельств.

— Это не инфекция, — продолжил я вслух. — Просто цепочка обстоятельств. Ты действовал правильно — спасал товарища. Так что возьмём у тебя кровь на антитела, к иммуномодулятору добавим противоаллергенное. Я как раз пойду в медблок за общей закупкой, потом объясню капитану, почему список чуть изменился.

Пока парень обдумывал сказанное, я сделал пометку в электронной карте:

[Гипотеза: передача аллергена косвенным путём через контакт с пострадавшим]

[Требуется: ]

[провести повторный осмотр Пола, чтобы исключить пагубное воздействие на человеческий организм;]

[закупить стандартные антигистаминные средства и иммуномодуляторы;]

[разработать рекомендации по защите кожи при оказании первой помощи в условиях Новой Атлантиды.]

Затем открыл ящик с препаратами, достал стандартную аптечку и небольшую капсулу с иммуномодулятором.

— Вот. Это снизит остроту реакции. Принимай по схеме, которую я укажу. И пока — никаких контактов с Полом без перчаток. И личных вещей. По крайней мере до тех пор, пока я не убежусь, что аллергена больше нет.

Лёха взял капсулу и благодарно кивнул:

— Понял.

— Если что — сразу ко мне. И Лёш, — добавил я, чуть помедлив, чтобы слова точно дошли до его сознания, — даже если тебе кажется, что это мелочь — нужно говорить сразу. Ты меня понял?

— Понял. Спасибо! — ответил он.

Он уже поднялся, чтобы попрощаться, когда вдруг замер на полпути к двери и обернулся:

— А, кстати… Я забыл. Шпрот… То есть Пашка, просил передать, что ждёт тебя в кафетерии на Авангарде. Говорил, что там кофе нормальный.

Я усмехнулся и кивнул:

— Ага, спасибо. Если пойдёшь — передай, что скоро буду.

— Передам! Обязательно передам! — выпалил он, и в его голосе прозвучало столько искренности, что я невольно улыбнулся в ответ.

«Хорошие здесь всё же парни», — мелькнуло в голове.

Оставшись в кабинете один, я глубоко вздохнул и провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть пелену усталости, скопившуюся за день. В воздухе всё ещё витал лёгкий запах антисептика — привычный, почти родной. Но сегодня он казался особенно навязчивым.

Открыл коммуникатор через «Око», бегло проверил уведомления. Ответа от капитана по‑прежнему не было. Список закупок всё ещё на рассмотрении.

«Досадно», — подумал я, сдерживая раздражение. Наведываться к Большому Джо второй раз за день — да ещё и с целью поторопить — было бы верхом глупости. Он терпеть не мог, когда его дёргали по мелочам. А для него почти всё было мелочью — пока не становилось катастрофой.

К тому же у меня и без этого дел хватало. Пашка ждёт в кафетерии. Да и на Авангарде нужно осмотреться — проверить, не появились ли новые жалобы от экипажа. И, конечно, не забыть про Пола. Его осмотр — в приоритете. Надо убедиться, что у него тоже не появилась сыпь.

Задержался у зеркала, окинул себя взглядом. Форма чуть помялась, под глазами по‑прежнему залегли небольшие тени.

«В целом — довольно неплохо для человека, который пытается предугадать угрозы Новой Атлантиды», — подумал с усмешкой.

Вышел в коридор, закрыл кабинет. Не хотелось оставлять медотсек без присмотра — даже на территории Авангарда. Да, «Косатка» не оставалась без надзора экипажа, но проникнуть незамеченным всё‑таки было возможно. А медицинские препараты — не просто строчки в журнале. От них зависела жизнь.

Поднялся к стыковочному порту. Шаги гулко отдавались в пустом проходе. Свет мигнул — где‑то в глубине станции шла плановая перенастройка систем. Я на мгновение замер, прислушиваясь к этому ритмичному «пульсу», которым «дышал» Авангард. Каждый раз, когда слышишь этот звук, невольно представляешь: станция — живой организм, сложный, продуманный, но уязвимый.

«Ну что… Кажется, пришло время подняться?»

Дверь шлюза плавно отъехала в сторону. Вдали, за прозрачными панелями, мерцали огни кафетерия. Где‑то там ждал Пашка. И, судя по всему, у него были какие‑то новости.

Я шагнул вперёд.

Глава 3 «На дне чашки»

— Ещё один с «Косатки»? — бросил полноватый охранник, даже не подняв взгляда.

Он сидел за низким столом, утонув в кресле, и лениво листал на планшете бессмысленные ролики. Одежда — застиранная, с пятнами, будто он и не думал, что кто‑то обратит внимание на его вид.

Я промолчал. Лишь коротко кивнул и шагнул вперёд.

«Проходи, чё встал‑то?» — донеслось вслед, но я уже не слушал.

За спиной мягко сомкнулись двери, отрезав меня от скучного пункта охраны — пожалуй, самого нетребовательного из всех, через которые мне доводилось проходить. Впрочем, ничего удивительного: Большой Джо давно обзавёлся репутацией. И, судя по всему, деньгами. Его команда могла ходить где угодно — без лишних вопросов, без досмотров.

Да и потом… Вряд ли Коалиция объявила на меня розыск по всей Атлантиде. В этом не было ни смысла, ни логики.

Я остановился на мгновение, вдыхая воздух.

Здесь он пах иначе.

Где‑то вдали, за изгибами коридоров, всё ещё ощущалась лёгкая примесь озона — след работы систем жизнеобеспечения. Но в целом воздух казался чище, мягче, будто сам собой очищался от напряжения и тревоги.

Я втянул его полной грудью.

И тут же уловил другой запах — тёплый, густой, с горчинкой и пряной ноткой. Кофе. Настоящий, свежесваренный. Он доносился из кафетерия, мерцавшего впереди жёлтыми огнями.

Сквозь гул станции — мерный, привычный, будто дыхание самой «Новой Атлантиды» — пробивались живые звуки: смех, обрывки разговоров, звонкий стук кружек. Кто‑то пронёсся мимо в вихре пара и веселья, едва не задев меня плечом. В руках — дымящаяся чашка, на лице — широкая, заразительная улыбка.

— О, док! И вы туда? Давайте! Пашка уже заждался!

Я улыбнулся. Лица разглядеть не успел, но по голосу сразу узнал Дэна, одного из электриков. Он уже скрылся за поворотом, оставив после себя лишь шлейф пара и отголоски смеха.

Двери кафетерия плавно сомкнулись за мной, отрезав относительную тишину коридора. И тут же мир изменился.

Теперь вокруг царила жизнь. Голоса наслаивались друг на друга, создавая тёплый, пульсирующий фон; люди двигались, переговаривались, жестикулировали. Даже свет здесь был иным — не холодный люминесцентный, а мягкий, с золотистым оттенком, будто станция намеренно смягчала краски, возвращая всех в какое‑то давнее, хорошо знакомое прошлое.

У одного из иллюминаторов собралась группа сборщиков. Они бурно обсуждали что‑то, размахивая руками, — видимо, вспоминали недавний рейс. Потом разом рассмеялись, и этот смех прозвучал как общий выдох, как знак того, что всё позади, что они снова здесь, в безопасности.

Я остановился, прислушиваясь. И как раз вовремя.

Пол, широко улыбаясь, поднял кружку:

— За то, что вернулись!

— И чтобы вернуться снова! — тут же подхватил Миха, стукнув своей кружкой о кружку Пола.

Сдержать улыбку не удалось. Что‑то в этом моменте — в простом жесте, в коротких словах, в синхронном звоне кружек — зацепило меня. Это был не официальный ритуал, не прописанный в инструкциях и не утверждённый начальством. Но именно поэтому он казался куда более важным и настоящим.

Это было их «здесь и сейчас». Их способ сказать: «Мы живы. Мы вместе. И это — ценно».

В следующее мгновение чья‑то рука крепко схватила меня за локоть, резко утянув в сторону. Я даже не успел задать вопрос — гогот толпы заглушил все мысли. А следом раздался знакомый, чуть хрипловатый голос Пашки:

— О! А вот и ты! — Его улыбка показалась почти вызывающей, глаза блестели от азарта. — Я уж думал, ты решил пересидеть в медотсеке до следующего рейса.

— Почти, — пожал плечами, привычным жестом одёргивая задравшийся рукав. — Но ты сказал, что тут кофе не пахнет водорослями. И, по всей видимости, был прав. Что тут у вас происходит?

— А‑а… — Пашка прищурил глаза, явно воодушевлённый. Вокруг постепенно стихали разговоры — все повернулись к нам.

Только теперь, посреди общей суеты, я заметил Лёху — того самого сборщика, который совсем недавно сидел у меня в медпункте, сжимая и разжимая пальцы, пока я осматривал его сыпь.

«В перчатках…» — машинально отметил я. Уже хотел было двинуться к Полу, чтобы провести запланированный осмотр, но Пашка не дал мне и шагу ступить.

— Да подожди ты! У нас сегодня — «Кофейный баттл», потом «История на дне чашки», а в финале… — он понизил голос, сделал паузу, подражая кинематографичным сценам из боевиков, — «Клятва». Всё по полной программе.

По залу прокатился одобрительный гул. Кто‑то хлопнул ладонью по столу, кто‑то засмеялся, кто‑то уже потянулся к кофе‑машине. Атмосфера мгновенно накалилась — не напряжением, а предвкушением.

Пашка обвёл взглядом собравшихся, поднял руку:

— Ну что, кто-то уже готов доказать, что умеет варить кофе не хуже робота?

— Я! — выкрикнул кто-то из дальнего конца стола.

— И я! — подхватил другой.

Вокруг закипала жизнь: люди разбивались на команды, кто-то спорил о пропорциях, кто-то проверял уровень воды в кофе-машинах. В воздухе витал густой аромат свежемолотых зёрен х`арра — местный кофе всегда пах иначе, глубже, с лёгкой горчинкой и пряной ноткой.

Я невольно улыбнулся.

Наблюдать за происходящим было… интересно и необычно. Это напомнило дурацкие посиделки в университете — шумные, бесшабашные, без особой цели. Но здесь всё было иначе. В простых действиях, в смехе, в спорах о том, сколько ложек кофе на порцию, скрывалось куда больше смысла.

Не просто развлечение. Не просто ритуал или способ «развеяться».

Это был их способ вернуть себе ощущение контроля — пусть всего на несколько часов, пока они находились в кафетерии аванпоста. Здесь они не были «экипажем», «сборщиками» или «техниками». Здесь они были просто людьми.

«И я, доктор, тоже простой человек», — мысль пришла внезапно, словно удар тихого колокола.

Прицепленная к поясу аптечка вдруг показалась нелепым и ненужным атрибутом. Она лишь мешалась, нарушала идиллию, будто напоминала: «Ты не такой, как они. Ты — тот, кто должен спасать».

Я мотнул головой.

Нет. Ребята определённо были правы. Стоило развеяться. Именно такие моменты лучше всего расслабляют мозг и позволяют взглянуть на старые вопросы под новым углом. На те самые вопросы, которые не давали покоя: о природе сыпи Лёхи, о странном самочувствии Кайи, о той «Бездне», что пробудилась внутри меня…

— Ну, — Пашка толкнул меня локтем, его глаза блестели от азарта, — ты с нами? Или будешь в числе судей?

— С вами, — кивнул я, закатывая рукава. — Но если твой кофе окажется хуже моего, ты будешь неделю носить мне завтрак в медпункт!

— Замётано! — он рассмеялся, а потом рявкнул во весь голос: — Три минуты! Ни капли мимо! Пенка — как зеркало! Отчаливаем!

И в тот же миг кафетерий взорвался движением.

Кто‑то бросился к кофе‑машинам, кто‑то хватал кружки, кто‑то уже выкрикивал команды своей команде. По залу прокатился смех, перемешанный с шумом воды, звоном металла и ароматным паром.

— Кто за пропорции? — спросил я, оглядывая нашу небольшую команду из четырёх человек.

— Я! — мгновенно откликнулся Пол, уже доставая из кармана крохотные весы. — Тридцать грамм на чашку, вода — восемьдесят, температура — девяносто два, — отчеканил он без малейшей запинки, словно повторял мантру, которую знал наизусть.

— Ты что, робот? — расхохотался Дэн, с грохотом ставя на стол четыре кружки. — Кто так серьёзно к кофе относится?

— Тот, кто не хочет пить бурду, — отрезал Пол, даже не дрогнув в лице. Его пальцы ловко, почти ритуально, засыпали кофе в фильтр.

Шпрот, уже воцарившийся за центральным столом, ударил ладонью по поверхности с таким видом, будто объявлял старт гонки на выживание. Его голос, насыщенный азартной хрипотцой человека, не раз делавшего ставки, прорезал гул кафетерия:

— Время пошло!

И всё завертелось.

Если до этого мне казалось, что кафетерий уже взорвался движением, то я жестоко ошибался. Теперь пространство будто схлопнулось в единый пульсирующий узел: повсюду мелькали руки, звенела посуда, шипела кофе‑машина, а воздух наполнился густым ароматом х’арра — с горчинкой, с пряной ноткой, с лёгким металлическим привкусом, будто сама станция дышала в такт нашему авралу.

Миха сорвался с места и ринулся к кофе‑машине. Его пальцы дрогнули над панелью — и вот уже агрегат загудел, индикатор медленно наливался тёплым зелёным светом. Он приложил ладонь к корпусу, проверяя вибрацию, кивнул сам себе и обернулся:

— Готов!

Дэн, назначенный у нас «главным по пенке», уже орудовал венчиком. Руки двигались с поразительной скоростью, создавая маленький вихрь в молочнике, а взгляд — острый, сосредоточенный — не отрывался от текстуры пены. Ни пузыря, ни неровности — только идеальная гладкость. Он то и дело поглядывал на нас, словно ждал команды, но молчал, целиком поглощённый процессом.

Пол, словно часовой механизм, контролировал пропорции. Его весы в очередной раз подтвердили: тридцать грамм. Ровно. Ни грамма больше, ни грамма меньше. Он аккуратно пересыпал кофе в фильтр, затем дважды проверил уровень воды в резервуаре. — Всё по стандарту, — пробормотал он, даже не поднимая глаз.

Я следил за временем и температурой. Экран мерцал цифрами: 88 °C… 90 °C…

— Вода закипела! — выкрикнул Миха, едва индикатор вспыхнул зелёным.

— Заливай медленно! — скомандовал я. — Не торопись. Капля в каплю.

Зал наполнился гулом — не хаотичным, а ритмичным, будто сам кафетерий превратился в живой организм. Где‑то звенели кружки, кто‑то ругался из‑за пролитого кофе, кто‑то заливался смехом, подбадривая свою команду. Кто‑то уже выкрикивал подсчёты, кто‑то спорил о том, сколько секунд ушло на взбивание молока.

И посреди всего этого хаоса — Пашка. Он стоял чуть в стороне, с довольным лицом наблюдая за происходящим, время от времени затягиваясь сигаретой. Дым тонкой струйкой поднимался к потолку, смешиваясь с паром от кофе‑машин.

«Чтоб тебя! Совсем забыл проверить его показатели!» — мысль ударила, как холодный душ. Теперь данные будут не показательны. Хотя уверенности в том, что парень не курил до этого, у меня не было.

— Пенка! — рявкнул Пол, не отрывая взгляда от кружки. — Где пенка?

— Сейчас будет, — отозвался Дэн, аккуратно вливая эспрессо в молоко. Он держал кружку под углом, следя за тем, как тёмная струя плавно ложится на белую пену, не нарушая слоёв.

Первые капли упали в металлическую кружку — тёмные, густые, с золотистой каймой. Пена поднялась ровной шапкой, переливаясь перламутровым отблеском, словно миниатюрное северное сияние в керамической чаше.

— Есть! — Дэн хлопнул ладонью по столу с торжеством победителя. — Идеально!

Мы обменялись победными взглядами. В этих мгновениях было больше, чем просто приготовление кофе. Это был ритуал, маленький триумф над обыденностью, момент, когда каждый из нас чувствовал себя частью чего‑то большего.

Шпрот, наблюдавший за процессом с секундомером в руке, кивнул:

— Две минуты сорок семь секунд. Неплохо.

— Мы тоже! — раздался крик со стороны команды, где состоял Лёха.

— Две минуты пятьдесят три секунды, — прокричал в ответ Пашка, не теряя азарта. — И… три минуты три секунды! — завершил он, когда ещё одна группа наконец поставила свою чашку на стол. — Извиняйте, ребят, но вы в пролёте.

Резким движением затушив сигарету прямо о столешницу, Пашка подошёл ближе и взял в руки нашу первую кружку. Его маленькие тёмные глазки скользнули по поверхности, цепко оценивая результат. Ни единого пузыря — пенка лежала идеально, словно отполированное зеркало.

— Принято! — объявил он. — С вас ещё три чашки!

Он склонился над вторым «экземпляром», внимательно изучая каждую деталь. Погрешностей не нашлось.

— Принято! Давайте, давайте, чё встали‑то? — подстёгивал он, и в его голосе звучала неподдельная азартная нотка.

Мы ускорились. Вторая порция пошла легче — руки уже запомнили движения, глаза ловили малейшие отклонения. Третья — почти на автомате. Каждый жест был отточен, каждый шаг просчитан.

— Время! — Шпрот хлопнул в ладоши. — Стоп!

По центру зала, на сдвинутых небольших столиках кафетерия, выстроилось восемь дымящихся, ароматных кружек. Команда Грега, выбывшая ещё на первой порции, заняла нейтральную позицию у стены, ожидая вынесения вердикта. Их лица выражали смесь досады и любопытства — как будто они сами не могли поверить, что проиграли так быстро.

Мой взгляд скользнул по нашим кружкам — и тут я заметил изъян. Последняя чашка, пенку на которой в этот раз делал Пол, выдала нас с головой. Несколько мелких пузырьков предательски всплыли на поверхность, нарушая зеркальную гладь.

Пол, заметив мой взгляд, нахмурился, сжал губы. Он явно понял, в чём проблема.

— Ну что, — протянул Шпрот, подходя к последней кружке. Его палец медленно провёл по краю, затем остановился на тех самых пузырьках. — Тут у нас… недочёт.

В зале повисла короткая пауза — словно все одновременно задержали дыхание.

— Но в целом — неплохо, — добавил он через мгновение, смягчая тон. — Зачёт. Но в следующий раз — без ошибок, договорились?

Дэн тихо выдохнул, расслабил плечи. Миха хлопнул Пола по спине:

— Ничего, в следующий раз исправимся.

Я кивнул. Да, это был не идеальный результат, но и не провал. Главное — мы держались вместе, действовали как команда. И в этом был свой смысл.

Пашка, тем временем, уже снова затягивался сигаретой, поглядывая на нас с ухмылкой. Он сделал шаг к центру зала, хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание:

— Так, народ! Время объявить победителя!

Зал замер в ожидании. Кто‑то перестал мешать ложкой в кружке, кто‑то задержал вдох. Даже шум станции на миг словно приглушился.

— По итогам трёх раундов, — Пашка выдержал театральную паузу, — первое место занимает… команда дока!

Аплодисменты взорвали кафетерий. Дэн вскинул кулак в воздух, Миха обнял Пола, а Шпрот довольно хмыкнул, пряча секундомер в карман.

— Второе место — команда Лёхи! — продолжил Пашка, указывая на соседний стол. — Третье — ребята из инженерного блока. Ну а остальным… не расстраиваться! В следующий раз повезёт больше.

Кто‑то засмеялся, кто‑то недовольно махнул рукой, но в целом атмосфера оставалась лёгкой, праздничной.

— А теперь, — Пашка поднял свою кружку, обведя зал широким жестом, — переходим к следующему этапу! «История на дне чашки» ждёт!

В зале сразу зашевелились: кто‑то потянулся за своей кружкой, кто‑то переглянулся с соседом, будто сверяя настрой. Пол достал планшет и стилус — наверняка собрался записывать. Миха просто улыбнулся, прикрыл глаза и сжал кружку в ладонях, словно впитывал тепло.

— Правила те же, — бросил Пашка, не сводя взгляда с собравшихся. — Кофе выпили, чашку перевернули. Что увидели — то и рассказываете. Только вот не надо нам про «пятна» и «разводы»! Ты понял меня, Грег? Нужна история! Настоящая!

Он сделал короткую паузу, ткнул пальцем в воздух:

— И без фантазий! Ищем в башке то, что было. Что сами видели или от других слышали. Чтоб зацепило. Поняли?

Зал притих. Люди медленно подносили кружки к губам, делали неторопливые глотки — будто тянули время, наслаждаясь последним мгновением тишины перед откровением.

Я последовал их примеру. Чуть горьковатый напиток, с характерным только для зёрен х`арра привкусом, разлился по телу пряной ноткой. На секунду закрыл глаза, позволив себе просто быть здесь: слушать приглушённые голоса, ощущать тепло в ладонях, вдыхать аромат кофе, смешавшийся с запахом металла и озона — привычным дыханием «Новой Атлантиды».

Когда в чашке не осталось ни капли, я перевернул её и поставил на блюдце.

Вдох. Выдох.

Странно, но этот момент вдруг показался каким‑то… важным. Не просто игрой, не просто ритуалом. Мысли, будто стайка напуганных рыбок, пронеслись в голове — и осталась лишь одна: «Что я увижу?»

Сначала — ничего. Просто хаотичные пятна, слившиеся в бесформенную массу. Тёмные разводы, случайные линии, ни образа, ни смысла.

Но уже через мгновение очертания обрели форму.

Они сложились в силуэт, от которого по спине пробежал холодок.

Это было оно.

Воображение усердно дорисовывало детали, смывая границу между реальностью и вымыслом. Очертания пятна чуть менялись, проступало то, чего не было заметно сразу:

Массивное тело, будто вырубленное из чёрного базальта, с бугристой, покрытой наростами кожей. Широкая пасть, усеянная рядам треугольных зубов — даже в кофейной гуще они выглядели острыми, смертоносными. Глаза — два тусклых овала, словно затянутые пеленой векового сна. Из-под массивных жаберных щелей тянулись тонкие линии, напоминающие щупальца или водоросли, колышущиеся в толще воды.

Я невольно сжал чашку крепче.

Именно так описывал его отец — в тех редких рассказах, которые просачивались сквозь его обычную сдержанность. «Тварь из бездны», — называл он это существо. Житель глубоких впадин Новой Атлантиды, где свет не пробивается даже сквозь толщу фильтрованной воды, а давление способно сплющить стальной корпус батискафа.

«Он не охотится, — говорил отец. — Он ждёт. Ждёт, пока кто‑нибудь не зайдёт слишком далеко, не нарушит границу».

Сейчас, глядя на этот рисунок, я снова услышал его голос — низкий, будто доносящийся из глубины. Увидел, как отец чертил пальцем в воздухе контуры, повторяя: «Его пасть — это ворота. Ворота в один конец.».

Кофейные разводы дрогнули, когда я наклонил чашку. Существо словно шевельнулось, приоткрыло пасть чуть шире.

И в этот момент я понял: история ещё не рассказана. Но она ждёт — так же, как та тварь ждёт в глубинах. Ждёт, чтобы всплыть на поверхность.

Я медленно поставил чашку на стол. Руки чуть дрожали.

— Ну чё, док? — донёсся голос Пашки откуда‑то издалека. — Есть что рассказать?

Я поднял глаза. Вокруг — лица, ждущие, любопытные. Но мой взгляд снова вернулся к дну чашки.

Существо всё ещё было там.

Смотрело на меня.

Глава 4 «Мы помним»

Пашка ждал. Зал замер. Казалось, все взгляды скрестились на мне, будто я вдруг стал центром этого шумного, пропахшего кофе пространства. Во внезапно повисшей тишине отчётливо раздавались шаги — кто‑то неторопливо шёл этажом выше. Ритмично, размеренно. Словно отсчитывал время.

Я медленно провёл пальцами по краю чашки, будто пытаясь стереть призрачный силуэт, спроецированный сознанием. Но он не исчезал. Напротив — проступал чётче, обретал объём, словно существо действительно поднималось из самых глубин планеты к поверхности.

[Обнаружено неизвестное существо]

«Неизвестное, как же…» — усмехнулся я про себя, запрокидывая голову.

В памяти всплыл низкий голос отца, его сдержанная, но при этом восхищающаяся животным интонация:

— Это Холодный дракон глубин.

[Кодекс обновлён]

[Добавлена запись: «Холодный дракон глубин» (Psychrodracon profundis)]

И в этот миг я понял: со мной вновь заговорила Бездна. Не словами — образами, холодом вдоль позвоночника, тихим шёпотом на грани слуха.

«Что ты хочешь…»

— Ну?! — резкий окрик Шпрота разорвал наваждение, словно нож вспарывал плотную завесу тумана. — Чё ты там увидел? Дай посмотрю!

Не церемонясь, он локтём отодвинул меня от кружки и склонился над кофейной гущей. Пальцы нервно выстукивали дробь по столешнице, глаза прищурились — он отчаянно пытался разглядеть то, что виделось мне.

— Хм… Хм… — протянул Шпрот, крутя блюдце то влево, то вправо.

Пауза затянулась. Каждый миг молчания только подливал масла в огонь всеобщего любопытства. Люди невольно придвинулись ближе — в их взглядах горел нездоровый, жадный огонёк. Воздух сгустился от напряжения: казалось, протяни руку — и ощутишь его плотность, как вязкий сироп.

Я сглотнул. Голос поначалу вышел тихим, почти робким:

— Я увидел… — сделал паузу, собрал волю в кулак. — Увидел тварь из бездны.

По залу прокатился шёпот — тихий, но сплошной, как прибой. Кто‑то инстинктивно отодвинулся от стола. Кто‑то переглянулся с соседом, будто ища подтверждения реальности происходящего. Даже Пашка на миг замер, но тут же подался вперёд с утроенной силой:

— Продолжай!

И я продолжил — слова лились сами, обретая вес и объём:

— Его называют Холодный дракон глубин. Огромный. Тело — словно из чёрного базальта: бугристое, покрытое наростами. Пасть широкая, усеянная треугольными зубами — острыми, как осколки стекла. Глаза… два тусклых овала, в которых не разглядеть зрачок.

Я поймал ритм повествования — зал словно замер в едином дыхании. Даже привычный гул станции приглушился, будто сама «Новая Атлантида» затаила слух, вслушиваясь в мои слова.

— Из жаберных щелей тянутся длинные щупальца, — продолжил я, тщательно подбирая интонацию. — Ими он хватает добычу. Мгновенно. Без шанса на спасение.

Я замолчал, вглядываясь в лица. Ни у кого — ни тени сомнения. «Они не видели его. Не знали о нём. Эта мысль ударила холодно и чётко.»

Существо таких размеров могло обитать лишь в пятом стратуме. Иногда — подниматься в четвёртый. Но никак не выше. Его массивное тело не протиснулось бы в тесные коридоры пещер, что тянулись на верхних уровнях.

«Но они верят мне.»

Это ощущение было странным: одновременно приятным и тревожным. Я невольно задался вопросом: Поверил бы я кому‑то из них, если бы он рассказал подобное? Ответ пришёл мгновенно — нет. Я верил лишь потому, что знал источник информации. И даже видел смазанное фото, на котором отцу удалось запечатлеть чудовище. Смазано — потому что их подлодка тогда изо всех сил пыталась уйти от щупалец.

«Но они почему‑то уверены в моих словах. Значит — доверяют.»

— Отец рассказывал, — голос стал твёрже, — что оно не охотится. Слишком массивное для резких манёвров. Слишком медленное из‑за габаритов. Оно ждёт. Просто зависает в толще воды, сливаясь с окружением — благодаря своему покрову и размерам. Наблюдает. Ждёт, пока жертва зайдёт слишком далеко. А потом… «выстреливает» щупальцами. Хватает. И всё.

В кафетерии повисла тяжёлая тишина. Даже воздух, казалось, сгустился, пропитанный невысказанным страхом. Кто‑то нервно сглотнул. Кто‑то перевёл взгляд на свою чашку, будто опасаясь увидеть в кофейной гуще очертания той самой твари.

Я сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей. Потом тихо добавил:

— Оно не преследует. Оно — ловушка. Живая ловушка в глубинах.

Кто‑то вздрогнул. Кто‑то непроизвольно отодвинулся от края стола. Даже Шпрот, до этого скептически крививший губы, теперь смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

«Что же… Кажется, говорить о том, что оно там не одно — не стоит…»

Правда была проста и жестока: чем глубже к центру планеты опускались научные экспедиции, тем более массивных существ они встречали. По крайней мере, именно такое мнение сложилось у тех, кто сумел оттуда выбраться.

«Новая Атлантида» диктовала свои условия для выживания — и все живые организмы так или иначе подстраивались под них.

Здесь, на первом и втором стратуме, где давление воды было не таким сильным, господствовали ползуны, водные бегуны и вездесущие руты. Но там, в глубинах, мягкий покров ползунов уже не выдерживал чудовищного давления — их просто разрывало в клочья. Именно поэтому на нижних уровнях появлялись существа с более толстой кожей, гигантскими размерами… и куда более агрессивным нравом. Война за подводную территорию становилась всё ожесточённее с каждым стратумом.

Но людей влекли туда не глубоководные монстры. Их манили совсем иные сокровища.

В глубинах располагались шахты с несравненно богатыми залежами. Порой попадались и останки древних строений — неизведанные, загадочные, обещающие открытия. Учёные охотились за знаниями, Коалиция — за ресурсами, а Свободные Капитаны — за деньгами. Каждый шёл на риск по своей причине.

— Ты уверен? — наконец тихо спросил Пол. — Это… Просто разводы на дне чашки.

— Уверен, — я поставил чашку на стол, но взгляд не отвёл. — Отец рассказывал. Он работал здесь учёным.

Из груди вырвался нервный смешок. «Надо же», — пронеслось в голове. «Впервые рассказал кому‑то о том, где работал отец».

Не то чтобы я намеренно скрывал — просто обычно знакомые либо и так знали, либо разговор никогда не заходил об этом. А тут… Слова вырвались легко, словно сами собой, будто это было самым обычным делом.

— Ладно, Скальпель! — Грег резко отстранился, перехватывая внимание.

Лёгкая напряжённость, повисшая в воздухе, начала таять, словно лёд под тёплым ветром.

— Теперь — моя очередь! — Он театрально взмахнул рукой, поднял чашку, отодвинул её в сторону и с преувеличенной серьёзностью уставился на блюдце. Склонил голову, прищурился, будто разглядывал древний манускрипт.

Все замерли. Кто‑то задержал дыхание, кто‑то подался вперёд.

А потом — взрыв:

— Да! Это определённо просто пятно, Шпрот! Ну… может, похоже на облако. Или на кошку. Так что могу рассказать про Барсика или про пасмурный день. Выбирайте!

Зал взорвался смешками. Кто‑то расхохотался в голос, кто‑то хлопнул ладонью по столу. Никто не стал выбирать — все просто радовались, что напряжение схлынуло. Я улыбнулся. Не наигранно, как часто бывало, а по‑настоящему.

— Следующий! — скомандовал Пашка, очевидно потеряв интерес как ко мне, так и к холодному дракону глубин.

Люди стали по очереди переворачивать чашки и делиться «видениями». Ритуал оживал, наполняясь привычным шумом и смехом.

Уборщик, в «прошлой жизни» — скалолаз, уставился в своё пятно и вдруг расплылся в улыбке:

— Горы! Точно горы!

На деле — такая же размытая клякса, как у всех. Но воображение дорисовало острые пики, заснеженные склоны, синь неба. Он заговорил — горячо, с блеском в глазах, — о том, как когда‑то забирался на вершину Тубкаля. Как ветер свистел в ушах, а под ногами расстилалась бесконечность.

Следом был Пол. Он повертел чашку, прищурился, хмыкнул:

— Корабль. Обычный, мореплавательный.

Но рассказывать отказался — лишь отмахнулся, бросив что‑то невнятное и шутливое. В его глазах мелькнуло что‑то тёмное, будто за этим «кораблём» скрывалась история, которой он не хотел делиться.

Ритуал шёл своим чередом. Кто‑то «видел» лес — размытые контуры на дне чашки тут же обрастали кронами и мхом в воображении рассказчика. Кто‑то различал птицу — едва намеченный завиток превращался в крыло, в клюв, в полёт. А кто‑то просто смеялся, разводя руками: «Ну ничего не вижу! Может, это просто кофе?»

Смех становился громче, разговоры — оживлённее. Люди словно пытались перекричать то, что осталось между строк, то, что повисло в воздухе после моего рассказа.

Но что‑то изменилось.

Даже если никто не хотел подавать виду. Даже если все старательно делали вид, что история о холодном драконе глубин уже забыта, — я видел. Видел по коротким взглядам, которые они бросали на свои чашки, будто опасаясь разглядеть там то же, что увидел я. Видел, как кто‑то слишком резко отставлял кружку, как кто‑то невольно вздрагивал от шороха в коридоре, как кто‑то задерживал дыхание, всматриваясь в кофейные разводы.

Мои мысли то и дело возвращались к дракону. И к оповещению от «Бездны». «Открыть Кодекс. Сейчас. Немедленно» — эта мысль билась в висках, словно пульс. Что там? Какие данные? Какие записи? Но я сжимал пальцы в кулак, заставляя себя оставаться здесь, в этом шумном кафетерии, среди людей, которые пытались забыть.

Я вернулся в реальность, лишь когда заговорила Кайя. Девушка‑навигатор с невозмутимой улыбкой объявила, что все пятна на дне её чашки — не что иное, как «изображение сонара», и ловко переключила внимание на историю своей «болезни».

«Не болезни — жалобы», — мысленно поправил я себя. В этом‑то и была суть. Пока что — только жалобы. Диагноз ещё предстояло поставить. А значит, и разобраться во всём — тоже.

Когда последний участник закончил, Пашка поднялся со стула, демонстративно прочистил горло и объявил:

— Отлично! На сегодня хватит. А теперь — «Клятва»!

Он достал из‑за спины потрёпанный планшет. Экран давно треснул, паутина трещин разбегалась от центра к краям, но устройство ещё работало. Пашка разблокировал его, открыл «закладки» — и я невольно скользнул взглядом по экрану.

Тотчас понял, что там.

Список.

Имена. Даты. Короткие фразы — обрывки жизней, застывшие в цифровом формате. Память о тех, кто не вернулся из рейсов.

Взгляд сам собой зацепился за последнюю строку.

Генка «Док».

Тот самый парень, который был до меня. Тот, кого давление не пощадило.

— Начнём? — Пашка обвёл взглядом собравшихся.

Все поднялись со своих мест, образуя подобие круга вокруг стола. Мне оставалось лишь следовать их примеру. Тишина стала почти осязаемой, когда каждый прикоснулся ладонями к краю столешницы. В этом прикосновении было что‑то ритуальное, древнее — будто мы не просто стояли у стола, а связывали себя незримой нитью.

— Мы помним, — начал Пашка, и голос его прозвучал непривычно серьёзно. От обычного дерзкого, чуть грубоватого тона не осталось и следа. — Мы помним тех, кто ушёл в глубину. Мы помним их имена, их улыбки, их шутки. Мы помним, потому что иначе они исчезнут навсегда.

Слова плыли по кругу, перетекали от одного к другому, как вода по замкнутому контуру. Каждый произносил их — негромко, но твёрдо, — и в этом было что‑то большее, чем просто память. Это было обещание.

Когда фраза дошла до меня, внутри что‑то дрогнуло. Не страх. Тяжесть. Ответственность.

Я не знал истории «Косатки». Не имел права говорить о том, чего не понимал до конца. Но именно в этот момент осознал: их жизни зависят от меня. Как тогда — с Полом, когда Рудный краб разорвал его бок. Как с Лёхой, у которого теперь эта странная, ни на что не похожая сыпь. Как с Кайей, чья реакция на глубинные условия всё ещё оставалась загадкой.

И вдруг стало ясно: моя работа — не просто снимать симптомы. Не просто ставить диагнозы и выдавать таблетки. Мне предстояло докопаться до корней. До истинных причин. До того, что прячется за жалобами, за анализами, за странными пятнами на дне кофейных чашек.

С тем же рвением, с которым я искал следы отца.

С той же настойчивостью, с которой пытался разглядеть в кофейной гуще очертания холодного дракона глубин.

Я должен был найти ответы. Потому что если не я — то кто?

— И мы клянемся, — продолжил Пашка, — быть осторожнее. Быть внимательнее. Не забывать, что глубина всегда рядом. Она ждёт.

Последние слова повисли в воздухе, словно туман над бездной. Мы опустили руки, но никто не спешил расходиться. Молчание стало ещё гуще, наполненное невысказанными мыслями и скрытыми страхами.

— На сегодня всё, — наконец бросил Шпрот, убирая планшет на место. Его голос прозвучал резче, чем обычно, будто он сам стремился разорвать это напряжённое затишье.

Люди начали расходиться, переговариваясь вполголоса. Кто‑то задержался у кофе‑машин, нервно помешивая остывающий напиток. Кто‑то направился к выходу, чуть быстрее обычного. Я остался на месте, переваривая всё, что только что произошло.

Противоречивые эмоции боролись внутри меня, сплетаясь в тугой узел. С одной стороны — странное удовлетворение: я сумел донести до них то, что видел. С другой — тяжесть, давящая на плечи: теперь они знают, теперь они тоже в курсе. И это меняет всё.

Удалось ли мне отдохнуть в этом кафетерии или, наоборот, загрузил себя ещё больше?

Я провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Нет, отдыха не получилось. Но, возможно, это и не было нужно. Возможно, именно сейчас, в этой смеси тревоги и решимости, я наконец почувствовал: я на своём месте.

Взгляд упал на пустую чашку. На дне ещё оставались разводы кофейной гущи — случайные, бессмысленные. Но теперь я знал: в них можно увидеть всё что угодно. Даже то, чего лучше не видеть.

Только теперь, вернувшись в «реальность», заметил: на «Оке» пульсирует уведомление. Маленькая иконка притаилась на периферии зрения — ненавязчивая, будто ждала своего часа, пока я был занят разговорами с товарищами. Мысленно потянулся к ней, открыл.

[Получено новое сообщение]

[Отправитель: Большой Джо]

[Утвердил новый список. Прочитай перед закупкой.]

[Получен новый файл]

«Новый список, значит», — подумал я и тяжело вздохнул, уже представляя, что меня ждёт.

Открыл документ. Строки побежали перед глазами:

[10 шт. стимуляторов;]

[5 л антисептика;]

[катализаторы (отредактировано: 1 кг);]

[ферменты (отредактировано: 700 г);]

[стабилизаторы (500 г);]

[3 шт. микроскальпелей;]

[2 шт. прецизионных зажимов;]

[сырьё для синтеза (водоросли, ферменты моллюсков, глубинные минералы).]

Я пробежал список ещё раз, взвешивая в уме объёмы, сроки, возможные сложности с доставкой. В голове тут же защёлкали подсчёты: где взять глубинные минералы, успеют ли доставить ферменты до следующего погружения, хватит ли резерва по катализаторам…

«Ну… Не так уж и плохо», — наконец решил я, закрывая файл. По крайней мере, ничего критичного. Никаких срочных дефицитов. Да, Джо сократил закупку, но он её одобрил — а значит, работать было с чем.

Я добавил в список иммуномодуляторы и противоаллергенные препараты. Мы их не обсуждали, но без них — никуда. Практика уже показала: люди по‑разному реагируют на новых возбудителей. Кто‑то — на глубинные минералы, кто‑то — на ферменты моллюсков, а кто‑то и вовсе на обычный кофе. Нам нужно быть готовыми к тому, что потребуется куда более примитивная медицинская помощь, чем мы рассчитывали. В конце концов, умереть на глубине из‑за какой‑то аллергии — это было бы просто верхом глупости.

За всеми посиделками я не заметил, как время подкралось к девяти вечера. Медпункт, конечно, мог уже быть закрыт. «Авангард» — не такой уж большой аванпост, но я всё же надеялся, что он работает круглосуточно. Откладывать закупку на следующий день не хотелось: чем раньше получим материалы, тем быстрее сможем реагировать.

Ещё раз окинув взглядом опустевший кафетерий — лишь пара человек допивала кофе у окна, — я направился к выходу. В коридоре висела карта аванпоста. Я остановился, вгляделся.

«Медблок на втором этаже».

Лёгкий озноб пробежал по телу — словно система жизнеобеспечения станции дала сбой и температура резко упала. Но уже через несколько секунд всё вернулось в норму. Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

«Просто сквозняк, — подумал я. — Или усталость.».

Я глубоко вдохнул, выдохнул. Пора сосредоточиться. Список утверждён, задачи ясны. Теперь — действовать.

Глава 5 «Тени “Авангарда”»

Я шёл по коридору, залитому резким белым светом ламп. «Авангард» жил своей обычной жизнью — шумной, размеренной, будто и не таил в глубинах ничего зловещего. Где‑то вдали, в мастерской, ритмично стучали инструменты — я пообещал себе заглянуть туда позже, может, даже завтра. Часть нужных для работы материалов продавалась не в аптеке, а у технарей. Из отсека гидропоники доносились возбуждённые голоса — слишком далёкие, чтобы разобрать слова, да и не хотелось. А из вентиляции, как всегда, тянулся монотонный гул насосов.

Но в этом вечернем полумраке всё выглядело… иначе. Будто сквозь привычную оболочку станции проступала иная реальность — приглушённая, настороженная, полная невысказанных страхов.

У перекрёстка я замер.

Трое в серых костюмах технического блока сгрудились у мусорной бочки. Их поведение сразу резануло взгляд — слишком резкое, слишком неестественное. Они тыкали пальцами в мусор, хихикали, переглядывались с каким‑то детским восторгом, словно нашли что‑то невероятное.

Первый вдруг подпрыгнул, будто увидел дикого водного бегуна, а через секунду разразился громким, истеричным смехом. Второй тут же подхватил — схватился за живот, повалился на пол, задыхаясь от хохота. Третий же просто крутил головой, бормотал что‑то невнятное, глаза его блуждали, не фокусируясь ни на чём.

«Да уж… Опять „Морской бриз“», — подумал я, сжимая кулаки.

Новые синтетические стимуляторы стали бичом на «Атлантиде». В месте, где закон имел лишь условную власть, распространение таких «медикаментов» казалось неизбежным. Тем, кто их покупал, было плевать на ограничения и последствия. Эйфория и лёгкая дезориентация — вот что манило. А необратимые изменения психики? О, это оставалось «далёким будущим», о котором предпочитали не думать — или просто не верили, что оно наступит.

Я остановился, невольно погружаясь в раздумья. Что делать?

Отобрать у них препарат? Насильно вывести токсин из крови? Технически я мог это сделать — но какой ценой? Ни для кого не секрет, чем заканчиваются попытки вмешаться в дела людей, находящихся под кайфом. Их трое — я один. Расклад явно не в мою пользу. Даже если удастся нейтрализовать одного, двое других могут наброситься. А в состоянии эйфории силы и реакция порой зашкаливают — не предугадаешь, как пойдёт дело.

Доложить офицерам? Вариант, конечно, более взвешенный. Но стоило лишь задуматься…

Этот перекрёсток — не глушь, не потайной закуток. Место проходное, людное. А парни даже не пытались скрываться. Хохотали во весь голос, кривлялись, нарочито привлекали внимание — и никто не спешил их одёрнуть. Ни патрульные, ни мимоходящие коллеги.

«А значит — всем просто без разницы», — кольнуло внутри.

Ногти впились в ладонь до боли, но я уже не чувствовал этого. Внутри разрасталось противное ощущение: смесь раздражения и горькой беспомощности. Я словно стоял на краю пропасти, где каждый шаг вперёд или назад был одинаково рискованным.

Я мог помочь — и в то же время был бессилен. Любая попытка вмешаться выглядела обречённой: либо нарваться на агрессию, либо получить упрёк за «излишнюю инициативу».

«Нужно бороться не с симптомами, а с болезнью», — холодно напомнил я себе, разворачиваясь, чтобы уйти.

И тут второй — тот самый, что ещё минуту назад валялся на полу, заходясь от истеричного смеха, — вдруг поднялся на ноги.

Он заметил меня. Но… даже не задержал взгляд. Просто скользнул мутными глазами, будто я был не более чем размытым силуэтом на фоне коридора. Утирая грязными руками слёзы, выступившие от хохота, он покачнулся и с каким‑то детским увлечением принялся копаться в мусорной бочке. Вытаскивал что‑то, разглядывал, фыркал и отбрасывал в сторону, будто искал сокровище в куче отходов.

Я отвернулся.

Медблок ждал в конце коридора — массивная дверь с приглушённой зелёной подсветкой. Толкнув её, я словно переступил невидимую черту: шум, хаос, нелепая сцена у мусорки — всё осталось по ту сторону. Здесь царили иные законы.

Внутри — тишина. Только мерное кап-кап конденсата с труб под потолком и редкое гудение холодильника с препаратами. Воздух пропитан запахом антисептика и металла — резким, стерильным, успокаивающим.

«Вот… Так намного лучше», — выдохнул я, наконец позволяя себе расслабиться.

Я сделал несколько шагов вглубь помещения, ощущая, как напряжение постепенно отступает. Тело расслабилось, плечи опустились, даже сбившееся дыхание выровнялось. Знакомый запах — антисептик и металл — подарил покой, упорядочил мысли. Я услышал, как дверь за спиной закрылась с тихим щелчком, и, сделав глубокий вдох, поднял глаза.

— Эм… Привет.

Рой, наш специалист по жизнеобеспечению, сидел у стойки и что‑то быстро запихивал в карман. Я успел заметить блик блистерной упаковки — взгляд невольно скользнул к его рукам, привлечённый излишней суетливостью.

«Антибиотики… Странно…»

Ни у него, ни у его напарника не было жалоб. Анализы — чистые, без малейших признаков инфекции.

«Ипохондрик?» — мелькнула первая мысль. Но тут же сам себя одёрнул: «Нет. При осмотре не выявил ничего подозрительного. Если бы были основания — он бы уже замучил меня вопросами».

— Привет, — бросил я, стараясь не выдать любопытства, и подошёл ближе. — Не ожидал увидеть кого‑то здесь в такое время.

«Он, очевидно, тоже», — пронеслось в голове.

Я мысленно прокрутил нашу посиделку в кафетерии. Роя там точно не было. Да и не все члены экипажа пришли — это привычно. Высшие «чины» — Большой Джо, Саймон, Ларс и им подобные — предпочитали свои «развлечения». То, что происходило в кафетерии — эти «конкурсы», эти клятвы, эти ритуалы с кофейной гущей — всё это было для простых работяг вроде меня.

Однако отсутствие Роя не сразу бросилось мне в глаза. Да я бы, если честно, вообще не заметил этого, если бы не эта внезапная встреча.

«Но он не просто пошёл сюда поздно вечером. Он дождался, когда большая часть команды вернётся на „Косатку“, чтобы минимизировать возможность встретить кого‑то. То есть — скрывался намеренно. И всё из‑за антибиотиков?»

Поведение Роя не укладывалось в голове. Я никак не мог сложить цепочку воедино. Какие‑то важные элементы отсутствовали, и потому картина получалась обрывочная — словно коллаж, в котором не хватало ключевых фрагментов.

«Я бы ещё понял, если бы он пришёл сюда за „Морским бризом“, но антибиотики…»

— А, Скальпель, — Рой кивнул, но без особого энтузиазма. — Я тоже не ожидал тебя тут встретить. Не мог уснуть, голова разболелась.

Медик, до этого занимавшийся своими делами возле холодильника, вопросительно приподнял бровь, но говорить ничего не стал.

— А чего ко мне не пришёл? — спросил я.

— Так я это… — он замялся, тяжело вздохнул и, картинно приложив руку ко лбу, продолжил: — Думал, что ты спишь. Поздно уже, все устали. Да и в любом случае, мы уже прибыли на станцию, а значит — моя головная боль — моя проблема. — Он попытался выдавить подобие улыбки. — Спасибо, Кевин. Я пойду.

— Угу, — врач, не поворачивая головы, неопределённо махнул рукой. — Я вас слушаю.

Я помолчал, наблюдая за товарищем по команде. Когда он проходил мимо, мне показалось, что зрачки у него чуть расширены, а взгляд упорно скользит по ничего не значащим для него предметам — лишь бы не встречаться с моим. При этом движения оставались абсолютно нормальными, лишёнными какой‑либо заторможенности или суетливости.

«Нет… Так не пойдёт», — вздохнул я, отворачиваясь от него. «Если команда не будет мне доверять — я не смогу помочь. Нужно будет как‑нибудь потом поймать его и всё обсудить».

Устраивать представление здесь я не собирался — смысла не было. Кевин вряд ли что‑то скажет: он свято блюдёт «медицинскую тайну». Да и не факт, что он вообще в курсе того, что сейчас произошло. Рой явно намеревался сохранить свою тайну. А значит, нужно было найти способ заставить его довериться мне.

«И… Теперь у меня ещё на одну головную боль больше…»

Мысли невольно перескочили на других членов команды. Я всё ещё не разобрался со Шпротом — тот напрочь позабыл о моей просьбе не курить. Кайя терпеливо ждала, когда мы проведём серию анализов и выясним, что с ней творится. Теперь ещё и Рой… Пашка, судя по всему, таки сорвался — потому и не пришёл сам. А Лёха со своей аллергической сыпью…

Список проблем рос, будто снежный ком. Каждый случай требовал внимания, тщательной диагностики, взвешенных решений. Но главное — доверия. Без него любая помощь превращалась в пустую формальность.

Я провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.

— Мне нужны лекарства. Список утверждён капитаном, так что всё за счёт Большого Джо, — произнёс я, обращаясь к Кевину.

Этот щуплый мужчина лет сорока кивнул без лишних вопросов. Получив от меня данные по закупке, он скрылся за перегородкой.

Я остался один. Взгляд невольно упал на открытую полку с антибиотиками — именно там недавно копошился местный врач. Мысли снова и снова возвращались к одному и тому же: зачем Рой взял антибиотики?

«Зачем? Если нет инфекции, зачем брать? Или он уже…»

Не закончив мысль, я повернулся к терминалу. Была слабая надежда: Кевин должен ввести данные — хотя бы название препарата. Это сузило бы круг подозрений, помогло бы выстроить гипотезы. Но за стеной слышалось лишь активное копошение — и я не знал, когда врач вернётся и будет ли у меня шанс заглянуть в записи, которые вовсе не предназначались для моих глаз.

Тишина медблока вдруг показалась давящей. Каждый звук — лёгкое гудение холодильника, отдалённый шум вентиляции, едва уловимое шипение труб — будто подчёркивал тревожную недосказанность момента.

Присел у стойки, машинально скользнул взглядом по больничной койке и стеллажам. Полки выглядели опрятно — флаконы, коробки, стерильные упаковки выстроены в ровные ряды. Но за этой аккуратностью скрывалась постоянная гонка: успеть пополнить запасы, отследить сроки, предотвратить утечки.

На «Рубеже» с этим было проще — там и станция ближе к поверхности, и персонала больше. Они получали препараты в больших количествах, имели прямой доступ к центральным складам и регулярную логистику. «Авангард» же, как и прочие аванпосты, жил «от подлодки до подлодки». Поставки шли с перебоями, объёмы были скудными, а каждый грамм медикаментов приходилось учитывать с маниакальной точностью.

Именно поэтому капитаны не останавливались надолго — стыковочных шлюзов было ограниченное количество, и зависели они от размера станции. Здесь — два, но на более глубоких стратумах, как правило, по одному. Каждая стыковка — это шанс пополнить запасы, обменять данные, передать больных. Пропустишь окно — и следующие несколько месяцев будешь жить в режиме жёсткой экономии.

Дверь скрипнула. Кевин вернулся, нагруженный коробками. Поставил их на стол, вытер ладонью лоб.

— Всё по списку, — сказал он, укладывая сверху распечатанную накладную. — Проверяй.

— Спасибо, — ответил я, беря бумагу в руки.

Поднял накладную, начал сверять позиции.

— Стимуляторы, десять штук, — проговаривал я вслух, доставая герметичную упаковку.

Внимательно проверил маркировку: срок годности в норме, пломбы целы, количество соответствует заявленному. Довольно кивнув, отложил упаковку и перешёл к следующей позиции.

— Антисептик, пять литров.

Канистра с плотной крышкой притаилась в углу коробки. Я достал её, осмотрел со всех сторон: пломбы не нарушены, объём соответствует заявленному, на поверхности — ни царапины, ни подтёков, ни вмятин. Внёс отметку «Принято» в блокнот и отложил канистру в сторону.

Кевин устало вздохнул и посмотрел на меня с выражением: «Серьёзно?»

Я поймал его взгляд и чуть приподнял бровь:

— Лучше перепроверить сейчас, чем потом разбираться с последствиями.

Он лишь пожал плечами, но промолчал.

«Увы», — подумал я и пожал плечами. Может, другие и доверяли ему полностью, но я предпочитал убедиться сам. Ошибка могла закрасться и при доставке, так что упускать из виду человеческий фактор я не собирался.

Следом пошли катализаторы. Мне требовался один килограмм для работы.

Стеклянные флаконы с порошковым содержимым оказались в моих руках. Взвесил на весах, установленных слева от терминала, — ровно 1 кг. Потом проверил герметичность — тут тоже сюрпризов не было. Пломбы целы, трещин нет, упаковка не нарушена.

Всё шло по плану. Далее — герметичные ампулы с ферментами. Осмотрел каждую: сроки годности в норме, условия хранения соблюдены, маркировка чёткая. Затем — вязкие стабилизаторы в затемнённых флаконах. Уровень жидкости соответствовал заявленному, осадок отсутствовал, пломбы не нарушены.

Но вот с микроскальпелями вышла заминка.

— Всего два? — коротко спросил я, посмотрев на поправку в распечатанном бланке.

— Давно не завозили, — так же коротко ответил Кевин.

Я кивнул, переложил к себе скальпели, а следом и прецизионные зажимы. Оставались только иммуномодуляторы и противоаллергенные препараты.

— Это раскупили почти полностью, — бросил Кевин, заметив мой вопросительный взгляд. — Да и на закупку стоит мало. Могу предложить материалы для синтеза — есть свежие поставки водорослей и ферментов моллюсков. По качеству — выше стандарта.

— Ферменты тоже здесь? Я думал это в мастерскую…

— У них нет условий для хранения, так что всё у меня. Так что, надо или нет?

— Давай.

Кевин молча кивнул и скрылся за дверью. Через пару минут вернулся, громыхая контейнерами. Я невольно поморщился от резкого звука — в стерильной тишине медблока он прозвучал особенно резко.

Первым делом проверил водоросли. Вакуумная упаковка, цвет насыщенный, без малейших признаков порчи. Ни плесени, ни подсыхания — идеальный образец.

— Это берём, — отложил в сторону, чувствуя лёгкое удовлетворение.

Следом — ферменты моллюсков. Ампулы в термостойкой оболочке, сроки годности с запасом в три месяца. Достаточно, чтобы закрыть текущие потребности. Мысленно прикинул: если бы не недавний завоз, можно было бы сэкономить, взяв препараты с истекающим сроком. Но выбирать не приходилось — логистика на «Авангарде» никогда не баловала разнообразием.

И наконец — глубинные материалы. Самый ценный пункт в списке. Мы сами их добыть не могли: только специализированные бригады поднимали эти кристаллы со стратума четвёртого уровня, из богатых минеральных жил. Без них синтез ряда препаратов становился невозможен.

— Подходит, — констатировал я, делая пометку на бланке. — Включи в список закупки. Я обговорю всё с капитаном.

Кевин, не проронив ни слова, принялся складывать пустые коробки. Его движения были размеренными, почти механическими — видно, что процедура привычна до автоматизма.

Я ещё раз окинул взглядом разложенные материалы. Да, чуть меньше, чем планировал. Но на «Авангарде» иначе и не бывает. Здесь каждая закупка — это компромисс между «нужно» и «доступно», между «желательно» и «придётся довольствоваться».

— Спасибо, — произнёс я, аккуратно упаковывая всё в рюкзак. — Можно считать, что запасы пополнены.

— Ага, до следующего аванпоста, — усмехнулся Кевин, даже не подняв взгляда.

Пока он убирал всё на свои места, мой взгляд снова потянулся к полке с антибиотиками. Там, среди прочих упаковок, блеснул край блистера — того самого, что Рой прятал в карман. Бело‑синяя упаковка не выдавала содержимого, но в воображении уже выстраивался список препаратов, которые могли в ней скрываться.

Кевин, заметив мой взгляд, спокойно пояснил:

— Это резервная партия, не продаётся. На случай карантина на «Авангарде».

Я промолчал.

«Резервная ли?» — мысль царапнула, но я не стал развивать её вслух.

В совпадения я не верил. Рой точно брал именно этот препарат — но Кевин отрезал мне любую возможность узнать хоть капельку больше.

— Хорошо, всё принял.

— Угу, — только и буркнул он в ответ, вновь потеряв ко мне всякий интерес.

Я задержался у двери. Тяжёлый рюкзак, который теперь держал обеими руками как особенно ценный груз, ощутимо тянул к полу.

Медблок на «Авангарде» был так похож на мой на «Косатке» — и в то же время так отличался. Та же медицинская койка, те же полки, препараты и базовые инструменты. Но…

Здесь был более крупный и продвинутый анализатор, медицинский верстак, доступ к значительному количеству расходников. Всё это позволяло проводить процедуры, о которых на «Косатке» приходилось только мечтать.

«Нужно всё же обсудить с капитаном возможность установки верстака. Не сейчас, но чуточку позже — обязательно», — мысленно отметил я.

Взгляд скользнул по стерильным поверхностям, по аккуратно расставленным флаконам, по едва заметной тени в углу, где Кевин продолжал возиться с коробками. Всё выглядело упорядоченным, почти идеальным. Но за этой картинкой скрывалась другая реальность — та, где антибиотики исчезали в карманах, а люди смеялись над мусором, будто нашли сокровище.

«Порядок — это иллюзия», — напомнил я себе. — «А правда всегда глубже».

Выйдя в коридор, я вдохнул чуть более тёплый, чуть более влажный воздух станции. Шум из мастерской уже стих, люди, что стояли у мусорной бочки — тоже исчезли. «Авангард» готовился ко сну и мне показалось, что я был единственным, кто нарушает его покой.

Глава 6 «Час на всё»

[Дата: 22.07.2247]

[Расположение: Новая Атлантида]

[Аванпост: «Авангард»]

[Местное время: 08:44]

Я потянулся, проснувшись не по сигналу громкоговорителя и не благодаря «Системе стабилизации сна», а просто потому, что выспался.

Прошлый день выдался насыщенным: после визита в медблок и закупки материалов я едва добрался до каюты. Сил не осталось ни на раздумья, ни на мелкие бытовые хлопоты — просто рухнул на койку и провалился в сон. Да и чем ещё заниматься в позднем вечернем «Авангарде»? Всё, что требовало внимания, отложилось на утро.

Для синтеза купленных материалов нужна была мастерская — не тот скромный верстак с «Косатки», а полноценный станционный комплекс с контролируемой средой и калиброванными реакторами. Но к моменту, когда я завершил закупки, мастерская уже закрылась. Часть работы в любом случае приходилось переносить на сегодня.

Мысль поискать Роя или кого‑то ещё из коллег мелькнула и тут же погасла. Здравый смысл шептал: это не только бессмысленно, но и… неэтично. Тревожить напарников посреди ночи ради рядового осмотра — глупость. Мы и так живём в тесных отсеках, где личное пространство — роскошь. Вмешиваться в чужой сон ради своей задачи — значит подрывать то хрупкое доверие, на котором держится команда.

Оставался лишь один вопрос — о «Бездне». Но она, словно своенравный дух глубин, играла по своим правилам: оставляла едва заметные следы, намекала, дразнила намёками — и никогда не говорила прямо.

И стоило лишь мысленно произнести это слово, как внутри, под рёбрами, что‑то шевельнулось. Не боль, не тревога — тихий, ровный поток, будто тёплая волна, прокатилась по всему телу. Она откликалась на одно лишь упоминание, словно знала больше, чем я сам, но не спешила делиться тайной.

— Занятно, конечно, — усмехнулся я, приподнимаясь на локтях. — Но ничего не понятно.

В медотсеке царил холод. Не просто прохлада — настоящий озноб. Температура явно упала ниже нормы.

Станция перешла в аварийный режим: энергосистема, подчинённая общим приоритетам, теперь поддерживала лишь жизненно необходимый минимум. Комфорт в этот список не входил. Четырнадцать градусов — ровно столько, чтобы не превратиться в ледышку, но достаточно, чтобы чувствовать, как холод пробирается под кожу, заставляет плечи сжиматься, а пальцы — непроизвольно подрагивать.

Поднялся, осмотрелся. В помещении всё ещё царил полумрак. Дневные лампы не включились — лишь аварийный свет отбрасывал тусклые блики на металлические поверхности. В воздухе витал резкий аромат антисептика — рюкзак с препаратами так и остался лежать у койки.

Размеренное моргание индикаторов, приглушённый гул вентиляции — всё это создавало странный, почти гипнотический ритм. Я глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями.

— Ладно, нужно заняться делом, — произнёс я вслух, словно закрепляя решение.

Опустил ступни на пол — и тут же вздрогнул. Холод пробрался сквозь кожу, побежал вверх по ногам, заставляя мышцы напрячься. Стало неприятно, некомфортно. Желание поскорее согреться перевесило всё остальное: утренние процедуры отложил на потом и первым делом натянул рабочую одежду.

Беглым взглядом окинул каюту. Заметил: старую форму забрали в стирку — очевидно, пока меня не было. Это немного удивило: обычно такие мелочи ускользали от внимания.

Умылся быстро, почти машинально. Вода была прохладной — ещё один штрих к общей картине утренней аскезы. Прихватив тяжёлый рюкзак с препаратами, направился к стыковочному шлюзу.

Створки медотсека закрылись с характерным щелчком — сработал замок, блокирующий проход любому, кто не был подключён к системе «Косатки». Я шёл по коридору, прислушиваясь к приглушённым голосам с других отсеков. Где‑то спорили, где‑то смеялись — станция просыпалась.

— О, Скальпель! — Кайя едва не налетела на меня, когда я проходил через навигационную.

Она всегда появлялась внезапно — будто выныривала из‑за угла с улыбкой до ушей. На вид — лет двадцать восемь, но в движениях, в манере говорить чувствовалась та самая пацанская хватка, которая делает человека своим в любом коллективе.

— Проснулся‑таки? — она усмехнулась и, задорно подмигнув, хлопнула меня по плечу. — Удивили нас вчера, признаю! Не сделаешь мне ещё кофейку? — рассмеялась в голос и тут же отступила, вернувшись к компьютерам.

Её пальцы мелькали над терминалом — быстро, точно, будто играли на клавишном инструменте. Система отзывалась миганием индикаторов, писком, сменой цветов на сонаре. Я смотрел на это и понимал: для меня всё это — как чужой язык. Кайя же чувствовала себя здесь как рыба в воде.

— Ладно тебе, шучу! — бросила она, не оборачиваясь. — Ты куда собрался? В мастерскую на «Авангарде», что ли?

— Нужно синтезировать купленные вчера материалы и подготовить расходники для следующего заплыва, — ответил я, перехватывая лямки рюкзака.

— М‑м… Я уже слышала, что ты у нас тут умный и инициативный, — Кайя усмехнулась, и в её интонации явственно прозвучало: «Но не перегибай». — Только я бы на твоём месте подумала. Здесь, у нас, ты можешь пользоваться чем угодно и делать что нужно. А там… — она кивнула в сторону аванпоста, — аренда верстака стоит двести кредитов в час. Если деньги девать некуда…

Я замер. Лямка рюкзака врезалась в ладонь — грубая ткань царапнула кожу, будто подчёркивая реальность сказанного.

Двести кредитов за час. Сумма приличная. И — что самое неприятное — предсказуемая. Большой Джо ясно дал понять: спонсирует только «необходимое». Даже список закупки урезал, хоть и утвердил в итоге. А использование станционного верстака в перечень «необходимого», разумеется, не входило.

На возмещение расходов рассчитывать не стоило. Ни капли.

— Понял, спасибо, — коротко кивнул я, хотя Кайя этого уже не заметила — её внимание снова поглотили мониторы. — Значит, нужно уложиться в час.

— Ну точно, «инициативный»! — хмыкнула она себе под нос, но в голосе не было злости — скорее усталое восхищение чужой упёртостью.

Я уже шагнул к выходу, но вдруг остановился.

— Кстати, об инициативе. Как твоё состояние?

Кайя подняла бровь, будто удивляясь вопросу. Потом рассмеялась — коротко, без пафоса.

— Как обычно. Всё стабильно. Как начала работать на Новой Атлантиде, так и продолжается. Как там было? «Часть команды, часть корабля»? — она повернулась ко мне, широко улыбаясь. Фраза явно была цитатой, но чьёй — я не вспомнил.

— Значит, сердечный ритм…

— Дышит с подлодкой, ага, — закончила она за меня, облокотившись спиной о стену и скрестив руки на груди. — А что?

В её взгляде мелькнуло настороженное любопытство. Она не боялась вопросов, но чувствовала: за ними стоит что‑то ещё.

— Не против, если подойду вечером, чтобы провести замеры?

— Вечером? — Кайя нахмурилась, прислонив руку к подбородку. — М‑м‑м… Не думаю, что это хорошая затея. Мы как раз будем отчаливать. Суматоха, настройка оборудования… Так что лучше — позже, после отбоя, когда здесь почти никого не останется. Да и как раз будем проходить через «Мёртвый залив». Можно расслабиться.

— Договорились, — кивнул я.

Уточнять у неё, почему «Косатка» отчаливает так быстро и что за «Мёртвый залив», я не стал — оба вопроса и так были ясны.

Отчаливаем, чтобы не занимать стыковочный порт дольше необходимого. Если требовалась длительная остановка у порта, подлодку отводили в сторону — давали место другим капитанам.

«Мёртвый залив», отмеченный даже на карте второго стратума, славился тишиной. Ни течений, ни хищных тварей. Вода здесь чуть отличалась по составу — будто застыла во времени. Ни одна тварь не решалась обитать в этой мёртвой зоне. Опасность могла прийти лишь от пиратов — но и те редко наведывались в эти воды.

Я уже почти покинул рубку, когда в голове всплыло то, что мучило меня со вчерашнего дня. Остановился, обернулся.

— Слушай, Кайя…

— М? — она не оторвалась от экрана, лишь слегка повернула голову.

— Ты Роя не видела?

Кайя картинно задумалась, прикрыла глаза, будто перебирала в памяти образы.

— Да нет, вроде. А что? Может, ещё у себя?

Её голос звучал нейтрально — ни любопытства, ни настороженности. Просто факт.

— Да так. Вопрос был, — я помедлил. — Если увидишь — скажи, что я его искал.

— Как скажешь, Скальпель. Давай, свидимся! — она махнула рукой, не глядя, и снова погрузилась в мигание индикаторов.

Приятный тёплый воздух станции окружил меня, как только я поднялся через стыковочный порт. Контраст с промозглыми коридорами и каютами «Косатки» был разительным: здесь, в общих зонах «Авангарда», климат‑контроль работал исправно. Пахло металлом, озоном — и едва уловимо свежей выпечкой из кафетерии.

Желудок тут же отозвался на аромат и протяжно завыл.

«Попозже», — машинально подумал я, будто оправдываясь перед собственным организмом.

Где‑то вдали стучали шаги, гудели лифты, перекликались голоса — станция проснулась, а вместе с ней и её жители. Жизнь текла своим чередом: кто‑то спешил на смену, кто‑то неторопливо пил кофе, обсуждая планы на день. В этом ритме было что‑то успокаивающее — будто сам «Авангард» задавал темп, в который невольно втягиваешься.

У поста охраны сменился дежурный: вместо вчерашнего полноватого мужчины теперь стоял молодой парень. Но одно осталось неизменным — всё то же безучастное, скучающее выражение лица, что и у его товарища. Он скользнул по мне взглядом, не задержавшись ни на секунду, и снова уставился в экран терминала.

Я свернул в коридор, ведущий к секторам с медотсеком и мастерской. По пути чуть не врезался в патрульного коалиции — тот шёл, уткнувшись в планшет, и явно не замечал ничего вокруг. Я благоразумно отступил в сторону. Прятаться не было смысла: от «всевидящего ока», которое взяли на себя камеры, скрыться невозможно. Да и никому, похоже, не было до меня дела.

Так что я просто остановился и сделал вид, что с интересом изучаю мерцающие на стене схемы коммуникаций и расписания смен — стандартные ориентиры для тех, кто уже не первый месяц работал на «Новой Атлантиде». В моей же голове крутились мысли, далёкие от этого изображения: какие реагенты задействовать первыми, как распределить этапы синтеза, чтобы уложиться в час аренды верстака.

«Прошёл».

Когда охранник с гордым видом прошествовал дальше по коридору, я продолжил путь. Шаги отдавались глухим эхом в утренней суете станции — где‑то впереди уже слышался привычный гул мастерских, перемежаемый короткими сигналами терминалов.

У входа в мастерскую толпились несколько техников. Они оживлённо переговаривались, время от времени указывая на экран терминала у двери. Я приблизился и сразу понял причину задержки: над проходом мигало предупреждение:

[Система: Техническое обслуживание. Вход разрешён только персоналу с допуском уровня «Б» и выше. Ожидание завершения калибровки — 23 минуты.]

— Зашибись! Опять «умные» алгоритмы решили, что мы без них не разберёмся, — буркнул один из парней, перехватив мой взгляд. — Говорят, профилактика. А по факту — просто время тянут. А нам потом опять смену урежут!

— И долго это обычно? — спросил я, поправляя съехавшую лямку рюкзака.

— А сам не видишь? Написано же — полчаса! — бросил второй, явно не скрывая раздражения. — Но это если повезёт… — добавил он уже с явной неохотой. — Или час, если у них там что‑то «внеплановое».

— Ну нет, парни, это надо решать с Жорой! Сколько можно? Мне уже вот здесь сидит выходить на смену, когда тут «обслуживание»! — один из техников красноречиво ткнул себя по шее.

«Прекрасно…»

Мне, по большей части, было без разницы. Я платил за аренду верстака, и, раз не мог работать, — кредиты оставались при мне. Но просто стоять в ожидании не улыбалось.

«Ладно, — подумал я, отходя в сторону и смиряясь с неизбежным. — Пока жду, можно хотя бы ещё раз определиться с порядком процедур».

Первым делом — обработать ферменты моллюсков. Самый долгий и трудоёмкий процесс, который я точно не хотел оставлять на работу в «Косатке». Да и вес в семьсот грамм только на словах звучал как «мало» — на деле это означало кропотливую работу.

Потом — кристаллы. С ними на «Косатке» тоже возникли бы сложности: оборудования не хватало, и истолочь их в мелкий порошок, пригодный для дальнейшего синтеза, получилось бы с большим трудом.

По планам — на ферменты должно было уйти примерно сорок минут. На кристаллический порошок — двадцать пять. Если, конечно, сумею быстро разобраться во всех приспособлениях. Итого — уже больше часа, даже по самым лучшим подсчётам.

«Придётся оплатить больше…» — хмуро подумал я, поджимая губы.

На смешивание базовых реагентов потребовалось бы ещё около пятнадцати минут, а на финальную стабилизацию — десять.

«Ладно, разберёмся по факту».

Позади меня продолжался спор техников. Кто‑то уже доставал коммуникатор, чтобы «написать жалобу», кто‑то просто скрестил руки и уставился в мигающий таймер, а кто‑то — закурил, из‑за чего в коридоре завоняло дешёвым аналогом табака.

Я постарался отойти подальше, избегая едкого запаха, но это было бессмысленно — воздух уже пропитался дымом. Слегка поморщившись, я снова вернулся к собственным мыслям, перепроверяя расчёты. Цифры не менялись: даже при идеальном стечении обстоятельств я выбивался из лимита.

За спиной послышались шаги, и я инстинктивно обернулся.

По тесному коридору пробирался мужчина в форме инженера‑наладчика. Зелёный комбинезон, явно видавший лучшие времена, был покрыт маслянистыми пятнами — как и руки человека. Взгляд усталый, покрасневшие от напряжения глаза, на кисти — небольшая ссадина.

«Выдернули с другой работы?» — мелькнуло у меня.

Он приблизился к толпе, окинул взглядом мигающий экран, затем — недовольных техников. Никто не обратил на него внимания: все были слишком поглощены своим негодованием.

— Проблемы? — спросил инженер спокойно, без тени раздражения.

— Как видите! — ответил один из механиков, недовольно сжимая кулаки. — Опять эти «профилактические работы»! Уже двадцать минут торчим тут, а нам смена через час! Кто будет компенсировать?

Инженер лишь усмехнулся, устало потёр переносицу.

— Система не спрашивает, компенсирует кто‑то или нет. Работает по расписанию.

— Так пусть это расписание хоть кому‑то пользу приносит! — вмешался второй техник. — Мы тут время теряем, а у нас графики горят!

— Понимаю, — кивнул инженер. — Но если начнёте работать на неисправном оборудовании, потеряете больше.

Техники переглянулись, но возражать не стали — видимо, доводы были не новы.

Инженер усмехнулся, глядя на них, достал идентификационный чип и приложил к панели. Технари вдруг замерли, с благоговением ожидая того, что их вот-вот впустят. Экран моргнул, высветил несколько строк кода, и дверь отъехала в сторону.

Но вместо того, чтобы пропустить нас внутрь, инженер шагнул через порог сам.

— Минуту, — бросил он, не оборачиваясь. — Сейчас разберусь, почему система зависла.

Мы переглянулись. Техники недовольно заропотали, но вот перечить ему не стали — в конце концов, если кто-то и мог починить эту железяку, то только он.

Из-за приоткрытой двери доносились короткие, противные сигналы терминала, приглушённый стук клавиш. Инженер работал молча, быстро и точно — было видно, что такие ситуации для него не в новинку.

Прошло всего несколько минут и экран над входом изменился. Вместо предупреждения о техобслуживании теперь светилась новая надпись:

[Система: Идут работы. Ожидание — 5 минут.]

— Ну вот! — не сдержался один из технарей, тот самый, который прикурил во время ожидания. — Теперь ещё ждать…

— Зато потом все зайдёт, — спокойно ответил я, прикрывая нос рукавом. — И не будет никаких проблем.

В коридоре повисла напряжённая тишина. Кто-то вздохнул, кто-то принялся нервно постукивать ногой по полу. Я же просто наблюдал — в отличие от остальных, я не был стеснён во времени.

Прошло ровно пять минут и экран моргнул снова:

[Система: Доступ открыт]

Дверь плавно отъехала в сторону. Инженер вышел, слегка кивнув:

— Всё, можете приступать. Только не толпитесь — система через десять минут перейдёт в режим мониторинга.

Не дожидаясь дальнейших разъяснений, я шагнул внутрь.

Мастерская встретила меня гулом вентиляторов и мягким светом над рабочими столами. В центре стоял калиброванный реактор — именно тот, что мне был нужен. Я быстро подключил переносной терминал, загрузил программу синтеза, проверил параметры. Руки двигались сами, по памяти, а мозг уже просчитывал следующий шаг.

«Ферменты первыми, — решил я. — Кристаллы — следом. Остальное — если останется время».

Экран моргнул:

[Система: Старт синтеза. Время: 40 минут.]

Я выдохнул и нажал «Подтвердить».

Глава 7 «Под кожей»

Раздался резкий щелчок — такой громкий, что, казалось, его эхо прокатилось по каждому отсеку «Косатки». Вслед за ним подлодка мерно качнулась, будто пробуждаясь от короткого сна. Воздух тут же наполнился ровным гулом вентиляции, а свет ламп, прежде приглушённый, стал заметно ярче.

Мы отплывали.

Я как раз успел разложить по местам обработанные реагенты и свериться с записями, когда из динамиков раздался голос капитана:

— Мы покидаем станцию «Авангард». Всем занять свои места. Следующее место назначения — «Гиперборея». Спокойных нам вод.

— «Гиперборея», — повторил я вслух, словно пробуя слово на вкус.

Главный аванпост на третьем стратуме. Значит, мы опускались всё глубже.

«Хорошо», — продолжил я мысленно, механически перебирая колбочки в основной аптеке. — «Для меня это — хорошо».

Лёгкое волнение поднималось изнутри. «Мёртвый залив» считался безопасным местом, но дальше… Дальше начиналась неизведанная глубина.

«Чем глубже воды, тем они опаснее…» — вновь всплыли в голове слова отца. И я не мог с ними не согласиться.

Взгляд невольно скользнул к иллюминатору. За толстым стеклом медленно растворялись огни «Авангарда» — крошечные точки, мерцающие в космической тьме.

Подлодка набирала ход. Каждый толчок двигателей, каждый едва уловимый скрип корпуса напоминали: путь назад закрыт. Впереди — только глубина.

Мысль о ползуне, которого мне довелось увидеть, невольно заставила содрогнуться. Он казался ничтожным, жалким — но лишь на фоне того, что ждало нас дальше. На втором стратуме начиналась территория Диких Водных Бегунов — тварей, напоминавших доисторических чудовищ, с которыми людям никогда прежде не приходилось сталкиваться.

«Никогда — до обнаружения Новой Атлантиды», — пронеслось в голове.

— Так, хватит, — резко одёрнул я себя, отпрянув от шкафчика. Ладонь скользнула по лбу, словно пытаясь стереть навязчивые образы. — Меня это не касается. Моя задача — лечить команду.

Я прикрыл глаза, бросил взгляд на таймер.

«Три часа дня…»

До встречи с Кайей и обследования оставалось — в лучшем случае — часа два, а то и все три. Пока механики и инженеры завершат полную активацию систем, пока Кайя скорректирует курс, пока Саймон раздаст приказы и проверит их выполнение… В навигационной пока было не протолкнуться. Делать там нечего.

Но это не означало, что у меня нет работы.

Первым в списке стоял Лёха. Я уже отправил ему сообщение: жду в четыре у себя. Первую порцию противоаллергенных я ввёл, теперь нужно отследить реакцию организма. Как он переносит препарат? Есть ли побочные эффекты? Всё ли идёт по плану? Вопросы множились, но ответы можно было получить только при личном осмотре.

Следом — Пол. У него не наблюдалось явных симптомов вроде сыпи, но оставлять его без внимания нельзя. Он был «нулевым пациентом» — именно с него всё началось. Нужно убедиться, что реакция не отложенная, что организм не копит невидимый удар.

Флора и фауна Новой Атлантиды враждебны человеку — и не просто враждебны, а незнакомы. Наши тела не эволюционировали рядом с этими формами жизни. Иммунитет не знает, как реагировать. Метаболизм не готов перерабатывать чуждые соединения. Любая беспечность могла обернуться катастрофой.

Я мысленно вернулся к списку задач. Первым делом — анализы. Нужно взять у Пола кровь: проверить антитела, сделать общий анализ. Сравнить с показателями Лёхи. Только так можно будет окончательно понять природу сыпи — отделить гипотезы от фактов, оставить сомнения позади.

Но был ещё Рой.

Внешне — никаких тревожных симптомов. Последний осмотр подтвердил: состояние стабильное, явных нарушений нет. И всё же…

Мысль крутилась вокруг одного: антибиотики. Не сама покупка настораживала — в конце концов, никто не застрахован от инфекции. Но то, как он их прятал… Резкое отрицание, натянутая небрежность в голосе, дрожь в пальцах, которую он пытался скрыть.

Это не было обычным беспокойством о здоровье. Это было сокрытие.

Что именно он скрывал? Раннюю стадию заражения? Побочный эффект от контакта с местной биомассой? Или что‑то другое — личное, не связанное с медициной?

Я провёл ладонью по краю стола, ощущая холодную гладкость металла. Поверхность была идеально ровной, почти стерильной — в отличие от тех вопросов, что роились в голове.

На всём этом фоне повар с повышенной регенерацией выглядел просто счастливчиком, не нуждающимся в анализах. Его организм справлялся с чужеродной средой будто бы играючи — ни воспалений, ни аллергических реакций, ни сбоев в метаболизме. Но… Это лишь на первый взгляд. Даже аномальная регенерация могла быть симптомом, а не даром. Что, если его тело не «адаптируется», а перестраивается? Что, если завтра эта способность обернётся непредсказуемой мутацией?

И, завершал мой и без того немалый список дел — синтез лекарств и сопутствующее изучение «Бездны». Да, именно в таком порядке. Потому что откладывать осмотр пациентов дальше было бы непрофессионально. Жизнь команды — приоритет. А тайны глубин… Они подождут. Или не подождут — но это уже другая история.

Я сделал глубокий вдох, поправил форму. Простой жест — но он всегда помогал собрать мысли в стройный ряд, отсечь лишнее, сосредоточиться на сейчас. Планшет лёг в нагрудный карман, словно якорь, связывающий меня с системой записей, протоколов, фактов.

Пора было двигаться.

Двери медотсека закрылись за мной, отсекая тихий порядок аптечного отсека от буйства общего коридора. Шум голосов и дробный топот сапог по металлическому настилу накрыли меня, словно поднявшееся цунами. Говор, лязг, короткие команды, перестук инструментов — всё сливалось в единый гул, в котором нужно было вычленить свой маршрут.

Первым делом — Рой.

В этом хаосе, где каждый был занят своим делом, найти его казалось простой задачей. Специалист по жизнеобеспечению приписан к самым критическим узлам: он не мог далеко уйти. Сейчас его задача — финальная штатная проверка после повторного запуска систем. Убедиться, что ни один параметр не сбился, ни один датчик не врёт, ни один контур не дал слабину.

«Первым наперво — кислородный насос», — решил я, направляясь к трапу на нижнюю палубу.

Ступени отзывались глухим резонансом под подошвами. С каждым шагом воздух становился плотнее, насыщеннее запахом металла и озона — здесь, ближе к инженерным секциям, вентиляция работала на пределе. Из‑за поворота доносились обрывки фраз:

— …давление в норме, но я бы перепровер…

— Потом! Сейчас главное — стабилизация…

Я свернул в боковой коридор. Впереди, у массивного блока кислородного насоса, уже виднелась фигура в рабочем комбинезоне. Рой. Он стоял, склонившись над панелью, пальцы быстро скользили по сенсорам, глаза сканировали показатели. Движения чёткие, почти ритуальные — как у человека, который знает: ошибка здесь равна смерти.

Я замер в шаге от него, давая себе секунду на наблюдение. Ни суеты, ни паники. Но что‑то в его позе — напряжённый изгиб плеч, слишком сосредоточенный взгляд — подсказывало: он ждёт. Не просто проверяет системы. Ждёт моего появления.

— Так вот ты где, Рой!

Услышав мой голос, он вздрогнул — едва заметно, но достаточно, чтобы я это заметил. Медленно, словно каждое движение давалось ему с усилием, Рой повернулся. Его глаза метались по холодным металлическим стенам «Косатки», будто искали лазейку, путь к отступлению. Но выхода не было.

Секунду спустя он шумно выдохнул, будто сбрасывая невидимую тяжесть. Лицо мгновенно окаменело — привычная маска безразличия, за которой так удобно прятать всё, что не хочешь показывать. Короткий кивок — не приветствие, а немой вопрос: «Чего надо?»

— Я хотел поговорить с тобой о… — начал я, подбирая слова.

— О чём? — перебил он, резко приподняв брови. Голос ровный, но в нём сквозила натянутая струна — вот‑вот лопнет.

— О нашей встрече в медблоке. Или, вернее сказать, о том, что ты там делал.

Рой пожал плечами, будто вопрос не стоил внимания, и демонстративно отвернулся к кислородному насосу. Занялся какой‑то мелочью — повернул вентиль, проверил показания, провёл пальцем по шкале. Движения точные, почти механические…, но я видел: руки едва заметно дрожали. А сжатые челюсти говорили громче слов.

Он играл роль. Хорошо играл. Но не настолько, чтобы я не заметил, как под маской безразличия бьётся тревога.

Я невольно увлёкся осмотром, на сей раз — пристально, словно врач на приёме. Оценивал каждое движение, каждый нюанс.

Кожные покровы — в норме. Пот не выступил, даже несмотря на напряжение. Дыхание ровное, чуть замедленное, будто он сознательно его контролировал. На лице и шее — никаких следов борьбы или стресса. Но стоило взгляду скользнуть к рукам…

Там, у кистевого сустава, — порез. Длинный, с рваными краями. Свежий: кровь успела лишь загустеть, засохнув неравномерными комками по границе ссадины. Корочка ещё не образовалась.

«Зацепился на станции? Или пока работал?» — мелькнуло в голове. Но спрашивать не стал. Что‑то подсказывало: ответ я не получу. Или получу — но ложный.

— Ничего не делал, — наконец бросил он, завершая осмотр техники. Голос ровный, почти равнодушный. — Сказал же — голова болела.

— Но… — Я запнулся. Хотел напомнить, что видел у него блистер от антибиотиков в руках. Но фраза повисла в воздухе. Бесполезно. Он уже закрыл тему, а я… Я лишь наблюдал, как он снова погружается в роль — невозмутимого, отстранённого, чужого.

Рой не доверял мне. По крайней мере — не до такой степени, чтобы делиться личными переживаниями. А значит — если полезу напролом, только спугну. Нет… Нужно было менять тактику. Раз не могу узнать напрямую — остаётся только наблюдать.

— И часто тебя беспокоят головные боли? — зашёл я с другой стороны, снимая блокировку с планшета и открывая его карту. Делал это нарочито медленно, будто действительно собирался внести запись. Создавал видимость рутинной проверки — ничего личного, просто работа.

Рой растерялся. На секунду «завис», уставившись в одну точку, словно пытался нащупать верный ответ в пустоте. Затем, будто очнувшись, заговорил — слишком быстро, слишком ровно:

— Да нет. Просто переутомился, не спал нормально. Не думаю, что это стоит заносить в карту. Но, если тебе интересно — температура у меня в порядке, давление тоже.

Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, потом разомкнулись. Движение почти незаметное, но я уловил. Он контролировал речь, но тело выдавало напряжение.

Я кивнул, делая вид, что удовлетворён ответом, и продолжил листать виртуальные страницы карты.

На экране мелькали графики, показатели, старые записи и результаты моего прошлого осмотра — всё это сейчас было лишь фоном для игры, на которую Рой повёлся, а я продолжал делать вид.

В медицинских показателях не было ничего интересного. Стандартные процедуры, стандартные осмотры. Ничего, что выбивалось бы из нормы. Как-то раз, согласно данным, проводили операцию по удалению части селезёнки из-за разрыва, но — ничего критичного. Быстрое восстановление, нормальная реакция как на наркоз, так и на последующее лечение. Стабильный отклик на стимуляторы и — никаких аллергий. Даже здесь, на Новой Атлантиде, по словам парня не было никаких проявлений.

«Но это ещё вопрос…» — ситуация с Лёхой напоминала о том, что что-то новое могло всплыть в любую секунду. — «И всё же… Зачем тогда антибиотики?»

Данных, которые вёл прошлый медик, катастрофически не хватало. Если бы у меня была возможность изучить все записи, свериться с показателями — картина была бы более полной. Динамика, долгосрочное наблюдение, пережитые болезни… Всё это было важно для составления клинической картины. Но, увы, в моём случае это были недосягаемые знания, навеки утерянные с гибелью прошлого медицинского персонала.

— Ладно, — сказал я наконец, убирая планшет на место. — Если что — обращайся. Головные боли могут быть симптомом чего-то большего, так что… — я не договорил, так как в этом не было никакого смысла. Рой слушал меня в пол уха.

Мужчина пожал плечами, снова отвернувшись к насосу. Движения стали резче, будто он спешил закончить работу и избавиться от моего присутствия. И я не стал ему досаждать, просто сделал пометку в электронной карте, открыв её с помощью «Ока».

[Пациент: Рой Келлбург]

[Возраст: 29 лет]

[Стаж: 1,5 года]

[Должность: Специалист по жизнеобеспечению]

[Хронические заболевания: отсутствуют]

[Аллергия: отсутствуют]

Я чуть задумался и, уже пересекая коридоры в сторону медблока всё же решил отредактировать и эту строчку:

[Аллергия: отсутствуют на Земные раздражители. Требуется дальнейшее изучение]

[Примечание (личное): Необщительный. Покупал антибиотики без видимых на то причин, скрывает информацию. Продолжить наблюдение.]

Я закрыл электронную карту и шумно выдохнул, позволяя себе на секунду отключиться от вихря мыслей. Взгляд скользнул по коридору: мимо, с грузом в руках, пронёсся Илай — ещё один грузчик, напарник Пашки.

— Спасибо! — бросил он, не оборачиваясь, когда я прижался к стене, давая ему пройти.

Я не ответил. В голове — калейдоскоп тревожных образов: Рой Келлбург, его напряжённая поза, дрожащие пальцы, порез на руке, тайная покупка антибиотиков…

Что он скрывал?

Инфекция? Побочный эффект от контакта с местной биомассой? Или что‑то личное — то, о чём не говорят вслух?

Но главное — зачем?

Зачем прятать таблетки, если рано или поздно правда всплывёт? Если малейшая ошибка здесь, в глубинах Новой Атлантиды, может стоить жизни?

«Нужно действовать тоньше», — мысленно повторил я, возвращаясь в реальность.

Прямое давление — верный способ заставить его замкнуться. А значит — только наблюдение. Только косвенные вопросы. Только терпение.

Может, кто‑то в команде невольно даст подсказку? Ведь если Рой скрывал покупку антибиотиков даже от своих, значит, он опасается не только меня. Кто‑то рядом — возможно, тот, кому он доверяет больше остальных, — мог заметить что‑то важное.

— Ладно. Нужно вернуться к себе. — озвучил вслух, словно намеренно ставя точку на этом сегодня.

Путь до медотсека занял считанные минуты, но за это время в голове успела сложиться цепочка действий: проверить реагенты, сверить графики, подготовить инструменты для осмотра Лёхи. Двери с тихим шипением разошлись в стороны — привычный, почти успокаивающий звук.

Внутри всё было на своих местах: колбы с образцами аккуратно выстроены на полках, анализаторы тихо гудели, экраны мерцали мягким светом. Я подошёл к холодильнику, проверил температуру — в норме. Затем открыл шкаф с инструментами, достал набор для забора крови, протёр поверхность стола антисептиком.

Каждый жест — чёткий, выверенный. Рутина помогала сосредоточиться, отсечь лишнее. Но даже сквозь эту механическую последовательность действий не уходило ощущение: что‑то не так. Что‑то ускользало от понимания, пряталось за фасадом обыденности.

Я бросил взгляд на часы: 15:47. Лёха должен был появиться только через тринадцать минут. Но дверь приоткрылась без стука — он стоял на пороге, слегка запыхавшийся, будто бежал.

— Готов к осмотру? — спросил я, доставая инструменты.

Он кивнул, но взгляд был рассеянным, словно мысли витали где‑то далеко. В глазах читалась тень беспокойства — тщетная попытка её скрыть лишь делала тревогу заметнее.

— Всё в порядке? — уточнил я, беря его руку, чтобы измерить пульс.

Лёха пожал плечами, будто сам не мог подобрать нужных слов.

— Не знаю… — он запнулся, сглотнул. — Просто… чувствую себя странно.

Я напрягся.

— Странно? В каком смысле?

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом тихо произнёс:

— Такое ощущение, что… под сыпью что‑то шевелится.

Я замер, всё ещё держа его запястье. Пульс оставался ровным, кожа на вид не изменилась — но это лишь усугубляло тревогу. По всем расчётам сыпь после препарата должна была стать бледнее, начать сходить. А она… застыла. Не улучшалась, не ухудшалась — просто была.

— Опиши точнее, — попросил я, доставая фонарик.

Сконцентрированный луч света выхватил из полумрака небольшие язвочки, подсветив их рельеф. Красные, с ровными, почти геометрически правильными краями. Но размеры… они различались — будто кто‑то намеренно оставлял следы разной глубины.

«И никакого шевеления… Подкожный зуд?»

Вероятность была мала, но кто знает? Быть может, классические противоаллергенные препараты не просто бесполезны в условиях Новой Атлантиды — а ещё и провоцируют новые, непредсказуемые реакции? Если так, то единственный выход — синтезировать новое средство. Но для этого нужны данные. Точные, проверенные.

А данные уже были.

Вчера я взял у Лёхи кровь — тогда мы ещё думали, что дело в обычной аллергии. Результаты анализа лежали у меня в планшете: лейкоциты в норме, уровень гистамина слегка повышен, но не критично. Ничего, что объясняло бы нынешние симптомы.

И всё же что‑то было не так.

— Как будто… — Лёха снова замолчал, словно боясь озвучить то, что чувствовал. Затем медленно, почти шёпотом, добавил: — Мне кажется, что под кожей что‑то движется.

Я отстранился от изучения его рук и поднял взгляд на лицо. Глаза… Усталость читалась в каждой черте. Склеры чуть покрасневшие — не критично, но достаточно, чтобы насторожиться.

— Нужно осмотреть глаза, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Проверка глазного яблока напрямую с сыпью не связана, но в условиях, когда каждый симптом может оказаться ключом к разгадке, нельзя упускать ни одной детали.

Я приподнял его веки. Зрачки реагировали нормально — сужались под светом, возвращались в исходное состояние. Роговица чистая, без видимых повреждений. В целом — всё в пределах нормы. Но…

Что‑то было не так.

Не в показателях — а в общей картине. В том, как Лёха сжимал кулаки, будто пытаясь сдержать внутренний дискомфорт. В том, как его взгляд скользил по стенам, избегая моего. В едва уловимой дрожи в голосе, когда он говорил о «движении под кожей».

Я опустил веки, скрывая свои мысли.

— Результаты вчерашнего анализа… — начал я, открывая планшет. — Они не показывают ничего критичного. Но симптомы изменились, а значит, нужно перепроверить. Сейчас возьмём ещё одну пробу.

Лёха кивнул, не задавая лишних вопросов. В его взгляде читалась усталость, но не страх — пока ещё не страх.

Я достал пробирку, обработал кожу антисептиком и ввёл иглу. Кровь потекла ровно, тёмно‑алая. Ампула заполнилась быстро.

«Чуть быстрее обычного», — отметил я, невольно сводя брови к переносице.

Но когда я вытащил иглу, на месте прокола…

Капля не свернулась.

Она осталась жидкой, чуть переливаясь, будто сопротивляясь законам природы. Тонкая, почти прозрачная плёнка медленно растекалась по коже, не образуя привычного сгустка.

«Это ещё что?»

Я быстро наложил пластырь, не позволяя Лёхе увидеть больше, чем нужно. Внешне оставался абсолютно спокойным — привычка, выработанная годами учёбы и практики. При работе с новыми образцами приходилось видеть и не такое. Но каждый раз, когда реальность выходила за рамки ожидаемого, внутри поднималась волна холодного напряжения.

— Всё нормально? — в голосе сборщика прозвучала тревога, и я невольно задумался: успел ли он заметить хоть что‑то?

— Конечно, — вместо объяснений ответил я, стараясь, чтобы голос звучал максимально естественно. — Просто хочу сравнить с предыдущими показателями. Нужно понять, чем именно вызваны изменения в симптомах.

Убирая пробирку в контейнер, я уже знал: завтра утром — первым делом — микроскоп. Как только анализатор закончит свою работу, следует повторно изучить всё самому. Кто знает, быть может, «Бездна» подскажет, куда мне смотреть.

«И не просто обзорный анализ, — продолжал я размышления про себя. — Необходимо детальное исследование на клеточном уровне. Свёртываемость, морфология клеток, возможные патогены… Всё нужно проверить».

Потому что теперь мне было ясно одно: это не просто аллергия. Под очевидным диагнозом, в глубине организма, умело маскировалось что‑то ещё. Что‑то, с чем прежде мне не доводилось сталкиваться.

Я бросил взгляд на Лёху. Он стоял у двери, слегка ссутулившись, будто тяжесть невысказанных вопросов уже давила на плечи.

— Пока можешь отдохнуть, — сказал я, стараясь придать тону лёгкость. — Как только появятся результаты, я тебя позову.

Глава 8 «На связи»

— Так, так, так… — пробормотал я, выстукивая пальцами дробный ритм по столешнице.

Мерные удары словно задавали темп мыслям, отсекая лишнее. В стерильной тишине медотсека этот звук был единственным ориентиром — как пульс в вакуумной тишине космоса.

— Вопросов всё больше… — произнёс я в пустоту, скорее фиксируя состояние, чем ожидая ответа.

У стены размеренно гудел анализатор. Внутри него вращалась пробирка с новой пробой — кровью Лёхи. Я помнил вчерашние показатели наизусть: лейкоциты в норме, гистамин чуть повышен, но без тревожных маркеров. Всё выглядело… штатно.

А сегодня — капля не свернулась.

Этот факт ломал схему. То, что мы классифицировали как аллергию, вело себя иначе. Не по правилам. Не по протоколам.

«До результатов анализа помочь ему нечем», — мысленно констатировал я. Любое вмешательство сейчас — как бросок кубиков в тёмной комнате. Неизвестная реакция на стандартные процедуры могла обернуться новым «сюрпризом». Вековые медицинские каноны здесь теряли силу.

Но и бездействие было опасно. Нарушение свёртываемости — мина замедленного действия. Один неосторожный порез, один удар — и последствия станут необратимыми.

— Но пока я не знаю, с чем работаю, — произнёс я вслух, словно пытаясь придать форме расплывчатые опасения.

Лёха стал приоритетом. Всё остальное — вторично.

Экран анализатора оставался пустым. До появления цифр нужно было закрыть хотя бы текущие задачи — иначе дела начнут копиться, как мусор в отсеке при разгерметизации.

С Роем и Лёхой я уже побеседовал. Оставались Пол и Кайя. Можно было заглянуть и к коку, но его случай пока не тянул на приоритет.

Кайя точно занята: проходя мимо навигационного отсека, я слышал, как Саймон требовал внести корректировки в курс — добавилась новая точка маршрута. Голос командира звучал жёстко, без намёка на обсуждение. Значит, девушка‑навигатор не освободится в ближайшее время.

«Пол — оптимальный вариант», — решил я, мысленно вычёркивая остальные пункты плана.

Оставалось уточнить детали по синтезу аппарата и попытаться вытянуть хоть что‑то из «Бездны». Но это — позже. Сейчас — Пол.

Если мои расчёты верны, сборщик сейчас в жилых отсеках. Для ужина — рано, для работы — пока не время. Можно было написать ему, вызвать в медотсек… Но мне хотелось пройтись. Хоть пять минут без мониторов, анализов и тревожных мыслей. Просто вдохнуть воздух корабля — не стерильный, как в лаборатории, а с привкусом металла, озона и человеческого присутствия.

Я знал, на что делаю ставку. Пол — семейный человек. Жена, дети — там, на Земле. Он отправился на Новую Атлантиду за деньгами, и в редкие часы отдыха неизменно тянулся к планшету — чтобы увидеть родные лица, услышать голоса.

«Как и мой отец…»

Мысль ударила неожиданно — тихо, но ощутимо, как волна, накатившая из глубины. В этом хаосе необъяснимых симптомов, в гонке за ответами, в бесконечной череде анализов только воспоминания о нём держали меня на плаву. О том, как мы часами говорили по связи — он в своей лаборатории, я в каюте. Как он присылал фото образцов, коротко комментировал: «Смотри, это может быть важно». О данных, которые ещё не попали в открытые базы, о тайнах, доступных лишь тем, кто осмелился спуститься сюда.

Мне не хватало его. Внимательного взгляда, сдержанной поддержки, короткого «Ты справишься». Я скучал — и, наверное, потому понимал Пола лучше других. Даже если между нами лежала пропасть: он боролся за будущее семьи, а я — за понимание того, что случилось с моим отцом.

Шум в общих отсеках почти стих. Грузчики завершили разгрузку, электрики и механики отчитались о проверках, Саймон отдал последние распоряжения. «Косатка» снова превратилась в упорядоченный механизм: каждый на своём месте, каждый занят делом. Ни суеты, ни бесцельных перемещений по палубам.

Подойдя к жилым каютам, я замер на мгновение.

Дверь была приоткрыта. Сквозь щель пробивался тусклый синеватый свет потолочного светильника. Изнутри доносились два голоса — Пола и его жены. Тёплые, приглушённые, будто из другого мира. Мира, где нет аномалий, нет тревоги, нет вопросов, на которые невозможно найти ответ.

Я не стал стучать. Просто стоял, прислушиваясь к их разговору, и чувствовал, как на секунду — всего на секунду — напряжение отпускает.

— …Знаешь, я приготовила сегодня спагетти! — усмехнулась женщина, наиграно гордясь своим «подвигом». — И что ты думаешь ответил Марк?

— Что же? — голос Пола звучал ровно, но в нём угадывалась улыбка.

— Что мама у нас — главная по макаронам! — она рассмеялась. Искренне, без намёка на фальшь.

Пол молчал. Но даже здесь, стоя по ту сторону каюты и подслушивая разговор, я ощущал, как его напряжение — то самое, что я привык видеть в его сжатых кулаках и сосредоточенном взгляде — постепенно тает. Он не просто слушал. Он был там, с ними.

— А Лили? — наконец спросил он. — Как она?

— О, Лили уже придумала, как превратить твои спагетти в «морских червячков». Теперь все тарелки в гостиной в соусе.

Снова смех — лёгкий, почти невесомый. Пол тихо вздохнул. Не устало, нет. С каким‑то тихим, почти неприметным облегчением.

Я отступил на шаг. Мне не нужно было больше слушать. Достаточно было увидеть, как меняется его лицо, когда он говорит с ними. Как исчезает тень тревоги, как расслабляются плечи.

«Вот почему он держится», — подумал я. Не из‑за долга, не из‑за денег. Из‑за них.

Я тихонько постучал о дверной косяк — стоять дальше в тишине казалось уже неприличным.

— Пол? Извини, что отвлекаю…

Он обернулся. В глазах — ещё отблеск той тёплой реальности, что жила по ту сторону экрана. Взгляд скользнул по мне с лёгким любопытством, но без раздражения. На лице — остаточная улыбка, в руках — планшет с зависшей видеосвязью.

— А, Артём! — он махнул рукой, приглашая войти, и торопливо поднялся из‑за стола. — Да, дорогая, я тебе перезвоню через десять минут. Это Артём, наш медик.

— Артём? — голос женщины вдруг оживился, она подалась ближе к экрану. — Тот самый?

— Да… — Пол слегка смутился, наклонился к планшету. — Я тебя прошу…

— Да‑да, я понимаю! — её слова вырвались порывисто, с неподдельным волнением. Она смотрела прямо на меня, и в этом взгляде читалось что‑то большее, чем просто вежливое внимание.

Я замер посреди каюты, чувствуя себя неловко. Не понимал, чего от меня ждут, как реагировать.

— Послушайте! — начала она.

— Рина… — попытался остановить её Пол, но она не дала.

— Я просто хочу сказать вам огромное спасибо! Если бы не вы…

«Ах, вот оно что…» — я выдохнул, и груз неопределённости, незаметно навалившийся на плечи, вдруг растаял.

Я действительно не знал, чего ожидать от неё. Честно говоря, даже не был уверен, что Пол рассказал супруге обо всём. Многие на его месте умолчали бы — из гордости, из нежелания тревожить. Но он, видимо, не стал. И в этом была своя мудрость: благодаря его честности она не изводила себя пустыми страхами, зная — если случится что‑то серьёзное, он скажет.

Правда, была и обратная сторона. Раз она в курсе, могла бы — и по праву — упрекнуть меня. За то, что не пришёл вовремя. За то, что слишком углубился в свои дела и пропустил момент, когда был нужен.

«Но об этом он, по всей видимости, промолчал», — усмехнулся я про себя и шагнул вперёд.

— Не за что, — произнёс с лёгкой улыбкой, приближаясь. — Я просто выполнял свою работу. А сейчас, если позволите, мне нужно провести обычный осмотр. Убедиться, что назначенное лечение помогло.

— Да, конечно! — женщина с пышными формами мгновенно переключилась на мужа. — Ну всё, дорогой, целую! Очень жду, когда перезвонишь! Пока‑пока!

Не дожидаясь ответа Пола, она отключилась. Экран планшета погас, оставив после себя лишь тусклое отражение потолочного светильника.

На несколько мгновений в каюте повисла тишина. Пол так и замер, уставившись на тёмный экран. Казалось, он всё ещё слышал её голос, чувствовал тепло её слов. Он не спешил повернуться ко мне — будто ему нужно было ещё немного времени, чтобы вернуться сюда, в эту металлическую коробку на глубине, где вместо семейного уюта — только гул вентиляции и запах антисептика.

Я не торопил его. Стоял молча, наблюдая, как он медленно моргает, как сжимает и разжимает пальцы, словно пытаясь ухватить что‑то неуловимое.

Наконец он глубоко вдохнул, провёл ладонью по лицу и обернулся. На губах — тень прежней улыбки, но в глазах уже другая глубина. Не та, что была минуту назад, когда он говорил с женой. Теперь — сосредоточенность. Готовность.

— Вы извините, если что… — начал он, но я перебил:

— Так, для начала — давай на «ты». Все эти формальности утомляют. — Я решительно занял место напротив него.

На стол с тихим стуком легли сканер, переносной анализатор и инструменты для забора крови. Металл и пластик холодно блеснули в приглушённом свете.

— Тебе не за что извиняться. Это прекрасно! — Я говорил быстро, не давая ему вставить слово. Хотелось одновременно и поддержать, и не тратить время на пустые пререкания — его у меня и так было в обрез. — И раз уж я обещал твоей жене…

— Рине.

— Рине, — кивнул я, мысленно фиксируя имя его супруги. — Что вскоре верну тебя — давай всё сделаем быстро.

— Хорошо, но… — Он наконец поднял взгляд. В его глазах читался немой вопрос. — Зачем? Ты же уже брал анализы, Артём. Сказал — всё в порядке.

Я на мгновение замолчал. Его правота была очевидна — и именно поэтому требовалось объяснение, а не отговорка.

— Обстоятельства изменились, — ответил я, но тут же понял: такой ответ его не устроит. Ладони легли на чуть тёплый стол, пальцы коснулись холодных граней инструментов.

— Ты знаешь, что у Алексея, твоего напарника, появилась аллергическая сыпь? — произнёс я, тщательно выбирая интонацию.

Слово «аллергическая» я вставил намеренно. Да, по последним данным это вряд ли была просто аллергия. Но паника — последнее, что нужно в замкнутом пространстве «Косатки». Даже если Пол не поддастся тревоге и не станет разносить слухи, лучше держать всех в рамках единой, контролируемой версии. В конце концов, предсказуемость информации — залог порядка на борту.

— Нет, — коротко ответил он, медленно опускаясь на стул. В его взгляде — ни испуга, ни суеты. Только сосредоточенность.

— Так вот. Говорит, что сыпь появилась после того случая, — я кивнул в сторону его бока, избегая подробностей. Не время воскрешать в памяти тот инцидент. — Я предполагаю, что это индивидуальная реакция. Мы на новой планете: другая микрофлора, другая экосистема. То, что не проявлялось раньше, может дать о себе знать позже. В любом случае Алексей утверждает, что с крабом напрямую не контактировал. А вот тебе кровотечение останавливал. Поэтому хочу убедиться, что у тебя нет ни сыпи, ни скрытых проявлений. Ничего критичного, просто перепроверка.

— Понял. Смотри.

Поверив моим словам, мужчина без лишних слов снял рубашку и сел.

Кожа практически полностью восстановилась. На боку — лишь несколько небольших рубцов, следов моего вмешательства. В целом — более чем удовлетворительно. Шрама избежать не удалось: опыта у меня было маловато, да и действовал я тогда второпях. Но результат, в общем‑то, радовал.

Кожные покровы — чистые. Ни следа инфекции, раздражения или аллергии. Ни покраснений, ни шелушений. Судя по нашему разговору, и дискомфорта он не испытывал.

— Подкожного зуда нет? — всё же уточнил я, подходя ближе.

— Нет.

— Другие жалобы?

— Хм… — он задумался, переводя взгляд с меня на свой бок и обратно. — Да нет, Артём. Всё в порядке. Усталость, конечно, но это от работы. Саймон, по твоему совету, хоть и сократил смены, но куда деваться…

— Понял. Тогда давай посмотрим через технику.

Сканер тихонько пискнул, когда я нажал на кнопку: луч света выхватил участок кожи. Я и без того знал, что он покажет — ничего. Если внутри Пола что‑то и было, то именно внутри: пряталось, маскировалось, до последнего не желая быть обнаруженным.

«Либо он просто не заразился и играл роль переносчика», — мелькнуло в голове.

Но нужно было создать вид классического осмотра. Да и вдруг я всё‑таки обнаружу что‑то ещё.

Я медленно водил сканером, следя за показаниями. Линии на экране — ровные, зелёные, без тревожных всплесков. Кожа чистая, без отёков, без малейших признаков воспаления.

— Так, у тебя всё в полном порядке, — констатировал я, отключая прибор. — И, кстати, — бросил между делом, пока брал набор для забора крови и обрабатывал место укола, — не говори никому про аллергию у Лёхи. Он переживает.

— Хах! Да я‑то не скажу! — Пол искренне усмехнулся. — Но если он думает, что мужики не заметили, что он теперь работает в перчатках…

Я невольно улыбнулся. В его тоне не было насмешки — только тёплое, чуть ироничное понимание.

— Понял. Давай руку.

Пол кивнул и положил левую руку на стол. Самостоятельно сжал и разжал кулак, даже без моей просьбы, пока я готовил шприц. Молчал — спокойно, без напряжения, будто проходил рутинную процедуру, а не очередной тревожный осмотр.

Я обработал место укола, взял кровь, чуть помедлил, наблюдая за свёртываемостью. Всё в норме. В отличие от Лёхи — у Пола не было никаких проявлений. Но отсутствие результата — тоже результат. Теперь предстояло изучить его кровь, сравнить с анализами напарника. Только так можно было понять, в чём разница, где прячется проблема.

— Ну, вот и всё. Здоров как кашалот! — я улыбнулся, убирая инструменты.

— И могу вернуться к работе? — Пол уже натянул рубашку и взял планшет, но замер в ожидании ответа.

— Можешь, — усмехнулся я, складывая приспособления в кейс. — Только не перенапрягайся. И знаешь что?

Он обернулся, вопросительно приподняв бровь.

— Когда рискуешь — думай о том, что тебя там ждут, — я кивнул на экран его планшета. — Деньги деньгами, но Рине тебя никто не заменит.

Пол не ответил. Лишь на мгновение задержал взгляд на фото жены, и в этом молчании было больше, чем любые слова. Я видел, как мои слова коснулись чего‑то глубокого — не просто разума, а той тихой, неприметной силы, что держит его на плаву. И меня тоже задело. Искренне не хотелось, чтобы его семья настигла та же участь, что и мою. Чтобы однажды экран планшета остался пустым.

«Незнание — худший враг», — пронеслось в голове. Неизвестность разъедает не хуже любой инфекции. Она не оставляет ран, но ломает изнутри.

Коротко кивнув ему напоследок, я быстрым шагом покинул каюту. Двери сошлись с тихим шипением, отрезая тёплый свет и тихий гул переписки от холодного коридора.

Шаги отдавались эхом — размеренно, будто отсчитывая время. Время, которого всегда мало. Время, которое мы тратим на поиски ответов, пока другие тратят его на ожидание.

«Остаётся только Кайя…»

До медотсека добрался быстро. Дверь скользнула в сторону и меня окутал стерильный запах антисептика — резкий, почти успокаивающей в своей предсказуемости.

Я поставил вторую пробирку в анализатор, проверил подключение, запустил цикл. На экране моргнул таймер:

[Расчётное время обработки — 7 ч 42 мин]

К утру всё будет готово. Тогда‑то и начнётся настоящая работа. А пока — ни графиков, ни маркеров, ни зацепок. Только вопросы, на которые нет ответов.

До встречи с Кайей оставалось немного времени. Я решил привести рабочее место в порядок — протереть поверхности, переставить поближе реагенты, которые скоро понадобятся. Рутинные действия всегда помогали мне собраться с мыслями. Пальцы привычно скользили по холодным поверхностям, а в голове снова и снова прокручивались детали: сыпь у Лёхи, плохая свёртываемость крови после противоаллергенных, и в то же время безупречные показатели у Пола…

«Если это не аллергия, то что?» — думал я, складывая инструменты в стерилизатор. — «Инфекция? Токсическая реакция? Или… симбионт?»

Краб был заражён симбионтом класса «глубина» — это факт. Но в крови Пола я не обнаружил ни следа чужеродной микрофлоры. Возможно, пока не сумел. А возможно, симбионт просто… выбрал Лёху.

Эта гипотеза давно вертелась на краю сознания, но теперь встала во главу угла. Приоритетная. Опасная. Требующая доказательств.

Ответ скрывался в данных — тех самых, что сейчас медленно обрабатывались в анализаторе. За цифрами таймера, за строками кода, за миллиграммами белков и ферментов. Но не только там.

Ещё он мог быть в мелочах. В том, что люди обычно пропускают: в оттенке кожи, в ритме дыхания, в едва заметной дрожи пальцев. В том, как меняется взгляд, когда человек думает, что его никто не видит.

Выключив второстепенные мониторы, чтобы не тратить запас топливных стержней подлодки без необходимости, я собрал то, что нужно было для работы с Кайей: компактный кардиомонитор, набор для анализа крови, стерильные перчатки и салфетки, и, конечно, мультитул. Проверил заряд — всё в норме.

Навигационный отсек находился на самом верху, по соседству с капитанской каютой. Я поднялся по лестнице, чувствуя, как давит тишина. Здесь, вдали от жилых кают, корабль казался особенно пустым. Только шум вентиляции да редкие щелчки приборов — будто пульс этого металлического организма.

Когда я зашёл, Кайя сидела за пультом, спиной ко мне. Её пальцы порхали над сенсорными панелями, а взгляд не отрывался от сонара. На экранах — везде, где нашлось место, — карта глубин, траектории, графики давления. Я даже заметил одно из подводных течений, расположенных высоко над нами. Всё чётко, всё под контролем. Ни одной лишней линии, ни одного сбоя.

— Кхм… Кайя? — позвал я, останавливаясь в проёме.

Она не вздрогнула, не обернулась сразу.

«Значит, заметила».

Только закончив с очередной задачей, она плавно повернула голову ко мне. В её глазах — ни тени удивления, лишь лёгкая, почти насмешливая готовность.

— О, Скальпель! Пришёл‑таки?

— Конечно. Мы же договаривались.

— Вот и отлично! — Она усмехнулась и, переключив систему на автомат, резво развернулась ко мне. — Ну, давай посмотрим, смогут ли твои приборы обнаружить то, что я чувствую.

Глава 9 «Ритм машины»

— Так‑так… — я оглядел тесное пространство навигационного отсека, прикидывая, куда пристроить кардиомонитор. — Куда здесь можно подключить аппарат?

В идеале осмотр следовало проводить в медотсеке — там всё подготовлено, есть место для манипуляций, полный набор оборудования. Но сейчас это было бессмысленно.

Кайя чётко обозначила проблему: колебания сердечного ритма возникали только при работе с оборудованием — в первую очередь с сонаром. Вне навигационного отсека её самочувствие не вызывало вопросов. Значит, чтобы поймать аномалию, нужно застать её в естественной среде — прямо здесь, среди панелей и экранов.

— Да вон туда, — Кайя шагнула к боковой полке и в пару движений расчистила пространство, смахнув в сторону стопки распечаток и запасные чипы. — Вуаля!

— Хорошо, — кивнул я, перенося оборудование.

— Ага, — она подтвердила, но тут же её лицо изменилось. Лёгкая, почти беспечная улыбка растаяла, сменившись напряжённой сосредоточенностью. — Только предупреждаю, Скальпель. Если твои игрушки не зафиксируют то, что я чувствую, это не значит, что этого нет!

— Я не сомневаюсь в твоих ощущениях, — ответил я ровно, не отрываясь от подключения датчиков. — Но мне нужны объективные данные. Без них я работаю вслепую.

Её настороженность была понятна. Во время первого осмотра, назначенного Большим Джо, я не нашёл отклонений: все показатели укладывались в норму. Но это вовсе не означало, что Кайя ошибается. Скорее наоборот — её настойчивость намекала: мы имеем дело с чем‑то тонким, неуловимым для стандартных протоколов.

Возможно, дело именно в работе с техникой. Но если так — придётся копать глубже. Сами устройства подлодки не сильно отличались от земных версий, по крайней мере по «начинке». Значит, такая реакция — если она действительно есть — сугубо индивидуальна. Требует щепетильного изучения, анализа мельчайших отклонений.

Но возможно и иное.

Психосоматика… Да, отрицать этот вариант тоже не стоило. Вероятность того, что девушка попросту убедила себя в наличии симптомов, оставалась — пусть и невелика. В таком случае она действительно ощущала всё перечисленное. И тогда… собственно, это и был бы весь «диагноз».

Кайя не стала больше ничего говорить. Молча кивнула, закатала рукав и протянула руку, позволяя мне закрепить датчики и проверить контакты. Её кожа была прохладной, пульс под пальцами — ровным.

— Ну что, начинаем, — произнёс я скорее утвердительно, чем вопросительно. — Запускаю запись базовых показателей.

Пик. Пик.

Зелёные линии выстроились в ровный ритм — 72 удара в минуту. Без экстрасистол. Вариабельность в норме.

— Хорошо. А теперь — активируй глубинные сенсоры.

Она вновь кивнула и с готовностью коснулась панели управления. И стоило её пальцам лечь на клавиатуру, как кардиомонитор вздрогнул. Линия пульса пошла вразброд.

Сначала это были едва заметные колебания — словно маленькие волны, расходящиеся от брошенного в водную гладь камешка. Но затем появились чёткие, синхронные скачки. Каждое нажатие, каждое прикосновение действительно отзывалось в ритме её сердца: пик — пауза — пик — пауза.

— Ну что, теперь веришь? — усмехнулась она, довольно улыбаясь. — Оно подстраивается!

Кайя изменила темп нажатий — и сердечный ритм тут же перестроился, точно следуя новым импульсам: пик‑пик‑пауза‑пик‑пик…

Я внимательно следил за экраном, пожалуй, впервые за долгое время не зная, что сказать. Цифры бежали, фиксируя аномалию: частота ударов росла и падала в такт сигналам сенсоров. Не хаотично — закономерно, с чётким периодом.

«Ну… Это точно не заражение», — подумал я, лихорадочно перебирая в голове всё, что знал о физиологии и патологических реакциях. Головной модуль помогал обрабатывать информацию, подтягивал релевантные данные из баз, но ни один зафиксированный в истории медицины случай не совпадал с тем, что я видел сейчас.

«Классическая сенсомоторная адаптация… Нервная система выстраивает новый паттерн под ритм машины», — мысленно повторял я, пытаясь уложить происходящее в знакомые рамки. Но это объяснение никак не раскрывало главного: каким образом организм Кайи оказался настолько тонко синхронизирован с техникой подлодки?

«Психосоматика?» — мелькнула мысль. Да, многие на моём месте с облегчением списали бы всё на неё. Убедительная, безопасная версия: девушка сама себя запрограммировала, убедила в наличии симптомов. Но я не мог принять её без доказательств. Слишком чёткой, слишком механической была эта связь.

Внутри разгорался азарт — холодный, сосредоточенный интерес исследователя, наткнувшегося на нечто уникальное. Это не шаблонный случай из учебника, не заурядный сбой организма. Это — неизведанная территория, где каждый показатель шепчет: «Здесь ещё никто не был».

«Так. Стоп», — оборвал я поток мыслей, только сейчас осознав, что дышу учащённо, почти так же ритмично, как линия пульса на экране. Нужно было успокоиться. Сфокусироваться.

В первую очередь она — пациент. Не феномен, не «загадка глубин», не любопытный образец для исследования. Человек, сидящий напротив, с реальным телом, реальным сердцем, реальным страхом за то, что с ней происходит.

— Попробуй замедлить дыхание, — сказал я, ощущая, как наваждение постепенно отпускает. — Сосредоточься на нём, а не на сенсорах.

Кайя послушалась. Её грудь плавно поднялась и опустилась, глаза закрылись. Я внимательно следил за экраном кардиомонитора. Линия пульса дрогнула, будто пытаясь подчиниться новому ритму, но… не выровнялась. Подождал две минуты — безрезультатно. Колебания сохранялись. Да, они стали чуть мягче, более плавными, но по‑прежнему чётко синхронизировались с сигналами сонара.

— Не получается, — наконец выдохнула она, открывая глаза. — Оно не слушается.

В её взгляде мелькнуло любопытство — отчасти такое же, как у меня. Словно она сама изучала собственное тело как незнакомый механизм, пытаясь понять, как он устроен и почему ведёт себя именно так.

— Ладно, хорошо. Давай начнём сначала, — я сделал паузу, подбирая слова. — Нужно зафиксировать, как это начинается. Точно, пошагово. Чтобы увидеть весь процесс — от старта до пика синхронизации.

Она кивнула, молча соглашаясь. Небольшой перерыв — чтобы показатели хотя бы частично стабилизировались. Затем она снова коснулась панели управления. Лёгкое, почти нежное прикосновение.

Монитор тут же зафиксировал новые всплески — циклические, точно повторяющие ритм сенсорных импульсов.

Не теряя времени, я подключил портативный анализатор, взял экспресс‑тест на уровень кортизола и катехоламинов. Пока приборы работали, внимательно наблюдал за показателями и заполнял медкарту:

[Кайя Штиц]

[Возраст: 26 лет]

[Стаж: 4 года]

[Должность: Навигатор]

[Хронические заболевания: Отсутствуют (?)]

[Аллергия: Отсутствуют на земные раздражители. Требуется дальнейшее изучение]

[Жалобы: Нарушение сердечного ритма при работе с сонаром]

Я вздохнул, переводя взгляд на показатели.

[Пульс: 84–96 уд/мин]

Здесь всё максимально понятно. Он был синхронизирован с сигналами, оттого и менялся. Не хаотично, не угрожающе — а словно бы по незримому расписанию.

[Вариабельность сердечного ритма: снижена, но в пределах адаптационных норм]

[Сатурация: 98%]

Вот здесь я чуть не присвистнул. Завидный показатель, учитывая, сколько времени мы проводим на подлодке. Прямо‑таки прекрасное значение! Словно её организм не просто адаптировался — а нашёл способ поддерживать идеальный баланс даже в этих условиях.

[Давление: 118/76 мм рт. ст.]

Словом — ничего критического. Всё поразительно стабильно для человека, у которого наблюдалась столь уникальная реакция. Ни воспаления, ни признаков стресса, ни отклонений в биохимии. Только эта удивительная, почти механическая синхронность.

Через три минуты анализатор выдал первые результаты: гормоны стресса — в верхней границе нормы. Признаков воспаления, интоксикации или чужеродных агентов — нет. По крайней мере при поверхностном изучении.

— Записывая все данные, — сказал я, чтобы нарушить молчание, в котором отчётливо слышалось пиканье прибора. — Нам нужно отследить динамику.

Кайя улыбнулась как человек, который, наконец, нашёл подтверждение своим догадкам.

— То есть, это всё реально?

— Реально, — согласился я. — Но не совсем так, как ты думаешь. Исходя из анализов — ты не болеешь, не заражена. Ты… Твой организм адаптируется. Он учится жить в новой среде.

Понимая, что слов недостаточно, я указал на графики:

— Видишь, пики твоего пульса действительно совпадают с пиками сенсорных сигналов. В то же время вегетативные показатели остаются в пределах физиологической нормы. Так что признаков патологических процессов нет, переживать не стоит.

Кайя прищурилась, вчитываясь в линии на экране. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки — то ли от напряжения, то ли от облегчения.

— Если по‑простому… — я задумался, пытаясь подобрать сравнение, достаточно понятное навигатору, — твоё сердце не «подчиняется» машине. Оно сотрудничает с ней. Как два пилота, которые ведут один корабль. Один задаёт курс, другой корректирует тягу — и вместе они добиваются идеального полёта.

Я видел, что девушку действительно интересует этот вопрос, но познаний в медицине не хватает, чтобы разобраться самостоятельно.

— Короче… Я не больна, так? — в её голосе звучала не столько тревога, сколько отчаянная надежда на утвердительный ответ.

— Нет. Ты — первопроходец, — повторил я, внимательно наблюдая за её реакцией. — Первый человек из известных источников, чья физиология начала адаптироваться к ритмам глубинной техники. Вернее, правильнее сказать — первый зарегистрированный человек. Уверен, случаев больше, но большинство будет молчать из‑за страха стать «подопытными».

Она медленно выдохнула. Мне показалось, что Кайя впервые за всё это время по‑настоящему расслабилась. Плечи опустились, взгляд стал мягче, будто неопределённость, терзавшая её долгие дни, наконец отступила. Даже уголки губ чуть дрогнули — едва заметная тень улыбки.

— И что теперь? — спросила она уже спокойнее, почти буднично.

— Ну‑у… Мы изучим этот механизм, зафиксируем границы адаптации, — я сделал паузу, подбирая слова, которые не прозвучали бы слишком обнадёживающе или, напротив, обескураживающе. — И, возможно, это в какой‑то мере сможет помочь другим. Если подобная реакция не уникальна — а я склонен думать, что нет, — мы сможем разработать протоколы для тех, кто столкнётся с похожим явлением.

На экране кардиомонитора пульс постепенно выравнивался — будто организм, осознав, что его «раскрыли», начал возвращаться к привычному режиму. Но я знал: это временно. Нам ещё только предстояло разобраться в том, почему организм Кайи так чутко реагирует на подлодку.

— Хорошо, — кивнула Кайя, задумчиво проводя пальцем по краю панели управления. — Но… я не понимаю. Как это вообще может помочь людям? Ну, в теории, понятное дело. Выглядит как странная причуда организма, а не что‑то дельное, если честно.

Я улыбнулся. Вопрос — в точку. Именно такие «причуды» часто становятся настоящим прорывом. Вот только для обычных людей они не очевидны.

— Давай начнём с простого, — сказал я, подбирая аналогии из её мира.

Волнение бурлило внутри — стоять на месте было невыносимо. Я отключил кардиомонитор и зашагал по отсеку, ритмично постукивая кончиками пальцев по левому локтю.

— Представь, что ты ведёшь подлодку в мутной воде. Ничего не видно.

— Да легко! — усмехнулась Кайя, врываясь в мои рассуждения с привычной нагловатой непосредственностью. — На третьем стратуме передвигаешься только по датчикам!

— Так вот, — продолжил я, не сбиваясь, — сонар даёт тебе картинку, но ты всё равно напряжённо всматриваешься в иллюминатор, анализируешь данные, пытаешься предугадать…

— Типа того, — снова вставила она. — Особенно когда проходим мимо пещер. Там сигнал зеркалит, а тварей пропустить нельзя.

Я кивнул, уловив нужный вектор:

— А теперь представь, что твоё тело само «слышит» эти отражения. Пульс подстраивается под ритм сигналов, и ты чувствуешь рельеф дна, как собственное дыхание.

Можно было бы провести пример через головной модуль, который направляет данные прямо на её «Око», но у Кайи такой техники не было. Только старый добрый инфомон — скромный помощник, чьи возможности даже рядом не стояли с передовыми системами.

— Это не позволит заменить прибор, — продолжил я, — но добавит слой восприятия. Как будто у тебя появляется шестое чувство, связанное с ритмами машины.

Кайя нахмурилась, будто пыталась вообразить это. Насупилась, свела брови к переносице, на лбу проступила длинная морщинка. Выглядела до забавного сосредоточенной — словно пыталась услышать тишину.

— То есть… ты хочешь сказать, что я смогу «видеть», что творится вокруг без техники?

— Ну, не буквально, разумеется, — улыбнулся я. — Но твоя нервная система начнёт распознавать паттерны, которые сознание упускает. Как… как музыкант, который может на слух определить фальшивую ноту. Только здесь — фальшивый сигнал. Аномалия в рельефе или скрытый объект. Ты не будешь «видеть» их глазами, но почувствуешь внутренним радаром.

Она замолчала, не отрывая взгляда от мерцающего экрана навигационных систем. В её глазах читалась внутренняя борьба: скепсис упорно цеплялся за привычные представления, но где‑то в глубине уже разгоралось любопытство — будто она нащупывала невидимую дверь в новое измерение восприятия.

— Ладно, допустим, — кивнула она скорее из вежливости, чем из полного понимания. — Но… это что, типа эксклюзивных «игрушек» для навигаторов?

— Нет, вовсе не так, — оживился я. Обсуждение гипотез, выстраивание теорий, размышления о будущем человека — вот что по‑настоящему будоражило мой ум. — Это применимо везде, где человек работает в симбиозе с техникой. Космонавты на орбитальных станциях. Операторы буровых платформ. Даже хирурги с роботизированными ассистентами! Если организм научится синхронизироваться с ритмами оборудования, усталость снизится, а точность вырастет в разы.

— Эм… Знаешь, Скальпель, — она усмехнулась, но в голосе явственно проступили тревожные нотки, — ты говоришь так, будто я постепенно превращаюсь в часть машины.

— Да нет же! — я энергично взмахнул рукой, пытаясь развеять её опасения. — Совсем наоборот! Машина становится частью тебя. Ты не вживляешь чипы, не перестраиваешь организм — ничего подобного. Это чистая физиология, естественная адаптация. Твой организм сам находит способ взаимодействовать с техникой, без нашего вмешательства. Понимаешь?

Я резко остановился и повернулся к ней.

Кайя по-прежнему сидела ко мне в полоборота, не отнимая своего взгляда от экрана.

— Представь пилота, который чувствует турбулентность не по приборам, а кожей, — продолжил я, подбирая слова. — Или… хирурга, чьи движения идеально совпадают с ритмом робота‑ассистента. Они не становятся машинами — они просто учатся использовать новые возможности своего тела.

Девушка задумчиво постучала пальцами по навигационной панели. Ритм её постукивания невольно совпал с пульсацией графиков на экране — едва заметно, но ощутимо. Она, кажется, сама этого не заметила.

— Хочешь сказать честно? — она наконец повернулась ко мне, и в её взгляде смешались скепсис и любопытство. — Это звучит… охренеть как странно! Но… интересно. А если это пойдёт дальше? Если люди начнут «подключаться»… или как это назвать? В общем, «подключаться» к технике всерьёз, а не на таком уровне?

Я выдержал паузу, взвешивая ответ.

— В таком случае всё, что нам останется — научиться управлять этим, — пожал плечами. — Разрабатывать протоколы безопасности, методы «разсинхронизации» при необходимости. Это как учиться плаванию: сначала ты боишься воды, потом учишься дышать в ней, а потом — покоряешь волны.

Она усмехнулась.

— Не поверишь, Артём. Но воды я боюсь и ещё как! — она рассмеялась и всё напряжение, что звучало в голосе, растворилось по воздуху в навигационной. — Короче, я у нас на каком уровне?

— Если проводить аналогию — ты как раз борешься со своим страхом и учишься дышать. — я улыбнулся. — Тебе нужно понять, что твоя адаптация — не аномалия, а возможный путь эволюции. Не для всех, возможно, но для тех, кому нужно работать на границе человеческих возможностей.

Я замолчал, позволяя информации усвоиться и Кайя тоже не торопилась нарушать эту тишину. Некоторое время мы просто стояли в этом металлическом пространстве, слушая щёлканье приборов и думали, каждый о своём.

— И… Что дальше? — повторила она свой вопрос, но теперь в её голосе звучало любопытство.

— Дальше — нам предстоит разобраться в том, как это работает. После этого постараемся сделать так, чтобы ты поняла «механизм» работы своего организма. То есть — могла «выключать» по своему желанию. Станешь у нас дайвером, который знает, когда можно задержать дыхание, а когда нужно всплыть.

Глава 10 «Ставка на симбиоз»

«Косатку» тряхнуло.

Мы подбирались к границе «Мёртвой заводи» — течения здесь становились всё яростнее, будто пытались оттолкнуть нас от невидимой черты. Насосы взвыли с удвоенной силой, удерживая подлодку в узких каменных коридорах. Воздух словно сгустился: даже в герметичном отсеке чувствовалась ледяная хватка глубин.

Я невольно передёрнул плечами, прогоняя мурашки. Не холод — предчувствие.

Дверь в навигационную закрылась, отрезав меня от отсека, где осталась Кайя. Но мысли упорно возвращались к ней. К тому, что с ней происходило.

С научной точки зрения данных катастрофически мало. Гипотеза уже оформилась в голове — изящная, как кристаллическая решётка, — но подтвердить её нечем. Ни одного веского доказательства. Только косвенные признаки, мерцающие на грани восприятия: пульс, синхронизированный с сонаром, необъяснимая стабильность показателей, эта… гармония с машиной.

И всё же одно я знал точно: её «особенность» открывала дверь в неизведанное. Не аномалия — эволюционный эксперимент. Возможность, от которой дух захватывало.

«А вот ситуация Лёши — напротив».

Радость от открытия погасла, словно свет, накрытый плотной тканью. На смену пришёл тяжёлый, давящий ком где‑то под рёбрами. Не вина — нет. Но что‑то близкое. Что‑то, от чего не отмахнуться.

Пока я, заворожённый, изучал Кайю — её реакции, её потенциал, — где‑то в недрах подлодки страдал Лёха. Страдал, даже не подозревая об этом.

Он стал бомбой замедленного действия. И самое страшное — пока не придут результаты обследований, я не мог сказать наверняка: угрожает он лишь самому себе или представляет опасность для остальных.

«Если дело в симбионте…» — я оборвал мысль, но она, словно назойливая муха, снова и снова возвращалась. — «Первым делом нужно понять, что спровоцировало его „заражение“. Только тогда можно будет предотвратить распространение».

Я слишком хорошо представлял, что сделает Саймон, узнав о возможной угрозе. В его понимании любой риск — повод к немедленным действиям. Изоляция. Карантин. Возможно — более радикальные меры. Именно поэтому сейчас конфиденциальность была не просто важна — она была жизненно необходима.

«Ладно, хорошо…»

Воспользовавшись минутной передышкой — вокруг ни души, никто не увидит — я прислонился спиной к стене коридора. Холодный металл пробрался сквозь ткань комбинезона, пронзив кожу ледяными иглами. Но это прикосновение отрезвляло.

Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.

Холод проникал глубже, выжимая из головы хаотичные образы, заставляя мысли течь ровнее, упорядоченнее — как вода, что находит путь сквозь трещины в скале.

Тук‑тук…

Лодка мерно покачивалась в глубинных водах Новой Атлантиды, прокладывая маршрут сквозь ледяную толщу. Тук… Стук систем успокаивал, словно метроном, выталкивая из сознания всё лишнее.

Я позволил себе на миг прикрыть глаза, провёл рукой по лицу, стирая усталость. А затем — резко выпрямился и направился к медотсеку.

— Шпрот, а ну подойди сюда! — недовольный рык Саймона прорвался сквозь монотонный гул механизмов. За ним — тяжёлый вздох Пашки и торопливые шаги. — Какого хрена этот ящик…

Я не стал оборачиваться. Медотсек приближался — островок порядка в хаосе глубин. Внутри меня уже разворачивалась чёткая последовательность действий: проверить оборудование, подготовить реагенты, составить план на случай… любого сценария.

Влетев в отсек, я быстро вернул аппараты на штатные места. Достал кейс, открыл ящики.

— Ферменты, порошок из глубинных материалов, водоросли… — бормотал, укладывая флаконы аккуратными рядами. — Антисептик…

Замер, мысленно перебирая список необходимого. Взгляд скользнул по стеллажам:

— Марля, чистые ампулы… — я шагнул к стерилизатору, выуживая из него герметичные упаковки. — Скальпель…

Реагенты и расходники ложились в кейс с тихим щелчком — каждый на своё место. Пространство чемоданчика стремительно заполнялось, но я знал: сейчас важно не количество, а суть. Только самое необходимое.

Мысленно прокручивал список: противоаллергенное — обязательно. Нужно что‑то щадящее, но действенное. Не факт, что Лёхе это понадобится, но лучше иметь под рукой. Антибиотики — само собой. А дальше…

Я замер, глядя на ряды флаконов.

А дальше — неизвестность.

— Обычные протоколы здесь бессильны, — пробормотал я, отходя от кейса. Слова звучали глухо, почти обречённо. — Антибиотики работают против бактерий. Противовирусные — против патогенов. Но что, если симбионт — не то и не другое? Если это… нечто иное? С иной биохимией. С иными механизмами репликации.

В медотсеке было тесно. Койка мешала, стены давили. Я опустился за стол, пальцы сами выбили нервный ритм по пластику.

— Думай, голова, думай…

Можно было попробовать заблокировать ключевые ферменты его жизнедеятельности.

— Можно было бы, если бы я знал, на что именно воздействовать… — выдохнул я, сжимая пальцами край стола.

Или использовать иммуномодуляторы с направленным действием. Не просто «подстёгивать» иммунитет — а научить его распознавать чужеродный агент. Но как задать нужный вектор? Как объяснить организму: «Вот он, враг. Уничтожь»?

Взгляд скользнул к запертому ящику с опасными реагентами. За плотным стеклом, в герметичной капсуле, покоился «Алый узел». Я не видел его сейчас, но знал: он там. Рядом — образцы симбионта класса «Глубина». В «Кодексе» уже имелись обрывочные данные, но… разве нельзя изучить их самостоятельно? Более детально. Более глубоко.

— Время, — произнёс я вслух, словно ударив по столу невидимым молотком. — И возможности.

Идти против основ — бессмысленно. Даже с помощью «Бездны» качественное изучение потребует непозволительно много времени. Аппаратура на борту — ограничена. Данные — фрагментарны.

А даже если собрать всё, что возможно… всё равно останется «слепое пятно». Что‑то, что ускользнёт от приборов, от формул, от логики.

«Чтобы быть уверенным в результате, его нужно доставить на научный аванпост», — пронеслось в голове.

Но аванпосты — глубже. Гораздо глубже. Даже если Большой Джо согласится на это, путь займёт время. Время, которого у нас нет.

— Нет… — я резко встал, шагнул к окну медотсека. За ним — вечная мгла «Новой Атлантиды», пульсирующая, будто живое существо. — Нужно что‑то иное.

Что‑то, что можно сделать здесь. Сейчас.

Варианты мелькали в голове, словно кадры ускоренной киноплёнки:

Наноструктуры. Частицы, способные обволакивать клетки симбионта, изолировать их от хозяина. Красиво. Эффективно. Если бы не одно «но»: для синтеза нужны точные данные о структуре цели. А у нас — лишь догадки.

Электромагнитные импульсы. Если симбионт реагирует на поля, можно попытаться разорвать его связь с организмом. Но это уже на грани — грани экспериментов на людях. На Лёхе.

Я откинулся на спинку стула, запустил пальцы в волосы. Взгляд невольно вернулся к кейсу с реагентами.

Водоросли. Ферменты моллюсков. Глубинные минералы.

Что из этого могло стать ключом?

Тишина медотсека давила. Лишь тихое гудение систем напоминало: время идёт.

— А если не бороться напрямую? — вырвалось вслух. Я замер, прислушиваясь к собственным словам. Насколько это вообще адекватно?

Но мысль уже набрала ход.

Нет, конечно, не в буквальном смысле «договориться». Не сесть за стол переговоров с невидимым симбионтом.

А если… если он не паразит? Если это партнёр — пусть навязчивый, странный, пугающий, но партнёр?

Тогда, возможно, стоит искать не оружие, а способ сосуществования.

Сейчас, когда мы начали «травить» его лекарствами, он раскрылся. Проявил себя. Значит ли это, что он защищается? Или просто реагирует на угрозу?

«Если, конечно, это он», — попытался одёрнуть себя здравый рассудок.

Но было поздно. Мысли уже неслись вперёд, прокладывая тропу в неизведанное.

Он попытался защититься, неумело и не к месту, но всё же… Если наблюдать за ним в других организмах — он не пытается уничтожить их, наоборот, помогает.

— То есть нужно стабилизировать баланс, а не уничтожать! — от неожиданного осознания я даже вскочил с места, не в силах сдержать эмоции.

Значит, мне требовалось:

Понять механизм интеграции — то есть понять, как он встраивается в клетки и какие пути метаболизма использует.

После — выявить уязвимости. Понять, есть ли фазы его цикла, когда он особенно чувствителен.

И, наконец, найти «язык общения» — то есть молекулы или сигналы, которые он воспринимает.

«Око. Заметки.»

Больше не теряя времени я начал записывать свои гипотезы, известные схемы реакций, возможные комбинации. Рука двигалась быстрее мыслей — будто тело знало ответ раньше разума.

— Так, — прошептал я, — нужно начинать с простого. Всегда — от простого к сложному. Для начала синтезирую базовый противоаллергенный комплекс. Потом попробую добавить модификаторы из ферментной группы. И если симбионт окажется чувствителен к определённым катализаторам…

За иллюминатором медблока в толще воды клубилось нечто, отдалённо напоминающее туман. Оно пульсировало — то ли в такт моим мыслям, то ли я сам невольно подстроился под его ритм.

— Теперь — в мастерскую, — решительно бросил я, схватил кейс и направился к выходу.

Я шагал по узкому коридору, крепко сжимая в руке тяжёлый кейс. В голове билась одна мысль: стабилизировать баланс, а не уничтожить. Но как? Как найти ту тонкую грань, где вмешательство не превратится в войну?

Мастерская встретила полумраком. Лишь тусклая лампа над рабочим столом выхватывала из темноты очертания приборов. Кто‑то снова оставил всё как есть — ни уборки, ни порядка. На столешнице россыпью лежали крошки, а рядом валялся расколотый панцирь рудного краба. Видимо, добывали те самые редкие куски руды, что прячутся внутри.

Я тяжело вздохнул. Время поджимало, а тут ещё и наводить порядок… Но отступать некуда.

Отставил кейс в сторону, наклонился, взял тряпку, антисептик — и принялся за работу. Прежде чем класть обработанную подложку, нужно было хоть немного привести всё в порядок. Каждая минута на счету, но работать в хаосе — значит рисковать точностью.

Щётки, салфетки, едкий запах антисептика — движения были резкими, почти нервными. Но постепенно поверхность стола освобождалась от следов чужой работы: крошки панциря рудного краба, пятна реагентов, обрывки бумаги. Когда столешница наконец засияла стерильной чистотой, я выключил вытяжку и отрегулировал освещение.

Поднял кейс, открыл его. Флаконы с реагентами вспыхнули в ярком свете: водоросли переливались тёмно-зелёным, ферменты же мерцали вязкой субстанцией, а порошок глубинных минералов приобрёл глубокий, насыщенный фиолетово-синий свет.

— Если симбионт класса «Глубь» — не враг, а партнёр… — пробормотал я, перекладывая материалы.

Мысль о том, что он вообще ни при чём, давно испарилась. Не могло быть совпадением то, что происходило с Лёхой. Не могло.

— Тогда… что он хочет? Что ему нужно для равновесия?

«Кодекс».

Вся информация, которая была у меня об этом симбионте, хранилась именно в нём.

Данные раскрылись перед глазами, стоило мне только подумать об этом. Краткая характеристика, данные, даже место, откуда оно пришло.

[Функция: передача и накопление биоинформации]

[Опасность: умеренная, но высокая при контакте с нервной тканью]

[Статус: спящий, активируется внешними стимулами]

— Значит, он реагирует на сигналы, — произнёс я, вглядываясь в строки. — Как и Кайя… Как и я сам, если уж на то пошло…

В голове щёлкнул переключатель. План созрел мгновенно — чёткий, почти осязаемый. Не воевать. Диалогировать. Найти точку равновесия.

Первым делом — базовый противоаллергенный комплекс. Не подавлять, а стабилизировать. Не ломать, а подстраивать.

— В основу — экстракт водорослей. Полисахариды идеально подойдут для стабилизации клеточных мембран. Мягко. Без агрессии.

Рука потянулась к флакону. Тёмно‑зелёная жидкость переливалась в свете лампы, будто живая.

— Добавка — ферменты моллюсков. Катализаторы для мягкого воздействия. Они не атакуют — они настраивают.

Цель всего этого была проста — снизить иммунный ответ, но при этом не нарушить симбиоз. Следовало действовать осторожно, дабы не спровоцировать нежелательную реакцию.

— После проведу тест на чувствительность…

В этом всё было максимально понятно. Было необходимо ввести микродозу в модельную среду, то есть — искусственно созданные клетки. Потом — проверить реакцию на глубинные минералы. Их электропроводность могла имитировать нервные импульсы.

— Затем займусь поиском «языка общения»…

Я медленно прошёлся вдоль отсека. Не привык сидеть на месте во время размышлений, движение помогало развеять напряжение.

— Необходимо зафиксировать изменения в биоэлектрической активности при контакте с реагентами. И, если симбионт будет реагировать — попытаться «настроить» его на нужный ритм…

Пока всё звучало более чем логично и убедительно. Выстроился чёткий план, появилась рабочая гипотеза. К тому же — исходя из сообщения от «Бездны», синтез нового препарата не был такой уж провальной затеей. Оставалось лишь действовать.

Я надел перчатки, включил ламинарный бокс и начал смешивать компоненты. Руки двигались уверенно, почти автоматически — будто тело помнило алгоритм лучше разума. Мысли отступили, оставив лишь чёткий фокус на процессе.

Шаг 1. Смешал 5 мл экстракта водорослей с 0,5 мл ферментов моллюсков. Жидкость приобрела глубокий изумрудный оттенок, переливаясь в свете лампы.

Шаг 2. Поставил нагрев до 37 °C — температура, близкая к условиям человеческого тела. Стекло пробирки потеплело под пальцами.

Шаг 3. Добавил 0,1 г глубинных минералов — микродоза, рассчитанная до миллиграмма.

Реакция последовала мгновенно.

Жидкость вспыхнула мягким голубым свечением, будто внутри зажглись тысячи крошечных звёзд. На поверхности зародились микроскопические пузырьки — не хаотичные, а ритмичные, словно пульс. Я замер, придвинувшись ближе.

Это было не похоже на обычное химическое взаимодействие.

Консистенция медленно менялась: из вязкой она становилась текучей, но не теряла плотности. Цвет нарастал — от бледного аквамарина до насыщенного бирюзового, с проблесками фиолетового.

— Оно…? — я так и не решился задать вопрос вслух, понимая, насколько глупо это звучит.

Мотнул головой, прогоняя навязчивые образы. Не живое. Нет. Оно не могло быть живым. Просто… иное. Как и всё здесь, в глубинах Новой Атлантиды.

— Остаётся ждать, — произнёс я, глядя на пробирку.

Прежде чем приступать к проверке, нужно было выждать время. Результаты анализов крови появятся позже — торопиться некуда. Но для модельной среды требовалась хотя бы капля крови Лёхи. Я достал старый образец — тот, что он сдал при первом обследовании.

Когда положенный срок истёк, я ввёл каплю синтезированного раствора в искусственно созданные клетки. Затем подключил датчики, фиксирующие биоэлектрическую активность.

Сначала — тишина. Экран осциллографа оставался пустым, лишь тонкая линия дрожала, словно нерешительный пульс.

Потом — слабый импульс. Едва заметный, будто эхо далёкого удара.

Затем ещё один — более чёткий, уверенный.

И ещё.

Ритм нарастал, словно я подбирался всё ближе к подводному источнику, чьи волны пробивались сквозь толщу воды. Линия на экране оживала: импульсы выстраивались в последовательность, обретали форму.

Не хаотичная вспышка.

Не случайный скачок.

Упорядоченная волна.

Почти… осмысленная.

— Это не уничтожение, — сказал я вслух, будто оправдываясь перед кем‑то. — Это диалог.

Первые результаты… Пока размытые. В голове — больше вопросов, чем ответов. Но это уже шаг. Маленький, неуверенный, но реальный шаг к решению.

Оставалось надеяться, что синтез сработает. Что я найду способ стабилизировать симбиоз, а не разрушить его. Но всё это — потом. После того, как анализатор завершит работу.

А пока — только тишина мастерской и мерное покачивание «Косатки» в толще воды.

Я выдохнул, переводя взгляд на пробирку с синтезирующимся препаратом. «Око» тут же вывело данные:

[Модель: стабильна]

[Прогноз эффективности: 83%]

[Рекомендация: снизить температуру модельной среды до 36 °C]

— Хорошо, раз ты так настаиваешь, — усмехнулся я, чувствуя, как на грани сознания шевельнулась мысль: «Я схожу с ума».

Разговаривать с «Бездной» уже доводилось. Но каждый раз я понимал: выгляжу странно. Неведомое… нечто, что отзывается — но не так, как хотелось бы. Не словами, не жестами, а импульсами, ритмами, едва уловимыми сигналами.

Я ещё не привык. И не мог утверждать, что всё понимаю верно.

«Косатку» вновь качнуло. Насосы загудели протяжней — глубже, тяжелее. Я понял: мы вошли в новые, более опасные воды.

[Местное время: 19:05]

— Пора проверить на реальном образце, — решил я, убирая пробирки. — Но сначала — дождаться результатов крови.

Если они подтвердят присутствие симбионта, то всё это — не просто теория. Не игра разума в поисках смысла.

Это шанс.

Или ловушка.

Глава 11 «Кровь и вода»

[Экстренный вывод тела из состояния глубокого сна]

[Внимание! Активен протокол: «Б12»]

[Рекомендуется: немедленно предпринять необходимые меры]

Пробуждение вышло жёстким.

Не успев осознать, где я и что происходит, я почувствовал резкий крен «Косатки». Будто нечто огромное, явно не настроенное на дружеский диалог, врезалось в металлический корпус со всей дури. А потом — этот звук. Противный, скрежещущий, от которого зубы сводит, — будто гигантский гвоздь водят по всей длине подлодки.

«Мои подозрения, кажется, не так уж далеки от истины», — мелькнуло в голове.

Я вскочил, на ходу натягивая комбинезон. Мозг ещё плавал в вязкой пелене сна, отказываясь выдавать нужную информацию. «Что там с протоколом „Б12“? Ну же!» — мысленно рявкнул я на самого себя.

Тишина.

Ни одной полезной мысли. Только обрывки бесполезных данных, которыми капитан щедро напичкал нас на вводном инструктаже.

— Серьёзно?! — вырвалось у меня. — Двадцать третий век, инопланетная подлодка, а я должен всё это запоминать?!

«Где, спрашивается, нейроинтерфейс? Где прямая трансляция данных в мозг? Почему вместо этого — тупой механический список протоколов, который надо держать в голове, как школьник перед контрольной?!»

«Б12… Б12…» — код пульсировал в сознании, словно застрявшая пластинка. Но вместо нужных инструкций из глубин памяти всплывало лишь раздражение. Мозг, ещё не отошедший от глубокого сна, отказывался сотрудничать.

А тут ещё и комбинезон решил поиграть в непокорного: рукав скрутился в тугой жгут, и я бестолково дёргал рукой, пытаясь протиснуть её в проклятую ткань.

— Внимание всем! — внезапно ожил громкоговоритель под потолком, и в динамиках зазвучал голос капитана — твёрдый, как стальной трос. — Нападение Диких Водных Бегунов. Всем надеть страховочные тросы и следовать мерам безопасности.

Словно в подтверждение его слов — оглушительный залп. Пушка «Косатки» рявкнула где‑то между палубами, и корпус подлодки содрогнулся так, что зазвенели все стеклянные колбы на полках.

«Твою же…»

Наконец‑то рукав сдался. Резким движением я захлопнул застёжку комбинезона, окончательно стряхнув остатки сна. Адреналин ударил в виски — теперь уже не до размышлений.

Реальность ворвалась в ночную дрёму без стука: холодная, резкая, беспощадная.

Мы думали, что переход по первому стратуму без единого столкновения — удача. Но нет. Это была закономерность. Первый уровень глубины — самый безопасный, самый заселённый. Там редко встретишь опасных тварей. Даже «Бегуны» заглядывали туда нечасто.

Но чем глубже мы спускались… тем страшнее становилось.

Я метнулся к переносной аптечке, пальцы автоматически перебирали ячейки с медикаментами.

«Нужны кровоостанавливающие и стабилизаторы, — пронеслось в голове. — Мешок Амбу тоже пригодится…»

В коридоре уже слышались торопливые шаги, крики, лязг закрывающихся переборок. Где‑то вдали завыла аварийная сирена — протяжно, будто раненый зверь.

«Так, — я сжал в руке шприц‑тюбик с коагулянтом. — Теперь главное — не растеряться».

Я захлопнул аптечку, сунул шприц‑тюбик с коагулянтом в карман и рванул к иллюминатору. Помогать в бою — не моя задача. Но увидеть врага своими глазами… Это было необходимо. Если тварям удастся прогрызться внутрь — без меня не обойтись.

За бортом царил хаос.

Мутная толща воды пульсировала, будто живое существо, а в её глубинах мелькали размытые силуэты — Бегуны. Я видел их раньше: в научных статьях, на лекциях в университете, в архивных записях отца. Но всё это было лишь бледной тенью того, что открылось сейчас.

Реальность ударила в лицо ледяной волной.

Даже на расстоянии они внушали не просто тревогу — трепет. В груди смешалось столько чувств, что дыхание спёрло. Я прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора, жадно всматриваясь в тёмную толщу, пытаясь уловить каждую деталь.

Луч прожектора «Косатки» рванул тьму, выхватив из неё монстра.

Он был похож на раптора — но иной. Обтекаемое тело, словно выточенное из тёмного стекла, переливалось в свете прожектора, меняя оттенки от чернильного до бирюзового. Одно движение — и он метнулся в сторону с такой скоростью, что сердце ёкнуло.

Вспышка!

Очередной залп орудия сотряс подлодку. Я замер, будто в замедленной съёмке наблюдая, как один из монстров, отделившись от стаи, резко развернулся и ринулся прямо ко мне.

Вытянутая морда распахнулась — ряды иглоподобных зубов вспыхнули в луче света, словно усеянные крошечными алмазами. Гибкие конечности с перепонками между пальцами рванулись вперёд, работая с невероятной синхронностью — не как лапы, а как живые плавники, рассекающие воду.

— Это… Это поразительно! — вырвалось у меня, и учёный внутри ликовал, заглушая голос инстинкта.

То, что на нашей родной планете давно стало пылью в архивах эволюции, здесь жило, дышало, двигалось! Существа, которые на Земле вымерли миллионы лет назад, открыв дорогу другим формам жизни, здесь продолжали развиваться — адаптировались, совершенствовались, создавали свои законы выживания.

Я должен был отступить. Должен был нырнуть за переборку, укрыться от возможной атаки. Но ноги приросли к палубе. Кровь пульсировала в жилах, а в ушах нарастал глухой стук — он заглушал даже вой аварийных сирен. Всё вокруг будто растворилось: остались только я и это чудо глубин.

В какой‑то момент наши глаза встретились. Хотелось бы сказать, что я увидел в них разум, но нет. Перед мной были лишь две большие фосфоресцирующие сферы, исполнявшие роль миниатюрных прожекторов. Свет, исходящий от них, терялся в лучах прожекторов «Косатки», но тварь явно продолжала сканировать пространство — искала добычу.

И… она нашла меня.

Когда монстр подплыл ближе, я сумел разглядеть узор на его коже: хаотичные полосы, меняющие цвет в зависимости от угла освещения.

«Биолюминесцентная мимикрия», — мелькнуло в голове. — «Они сливаются с фоном, становятся невидимыми в толще…»

Ба‑бах!

Выстрел пронзил тварь. Я лишь успел разглядеть вспышку, разрезавшую ледяные волны, а следом — грязно‑зелёное облако, которое мгновенно перекрыло весь иллюминатор. Вязкая субстанция медленно растекалась по стеклу, искажая видимость.

— Всем постам! — вновь ожил динамик, заговорив голосом капитана. — Активировать защитные поля, переключить энергоснабжение на резервные контуры. Повторяю: нападение Бегунов! Ожидаются повторные удары!

Его слова прозвучали как команда к действию. Мозг автоматически переключился в режим анализа, хотя сердце всё ещё колотилось где‑то в горле.

Как только короткая речь капитана подошла к концу, корпус подлодки снова содрогнулся. На этот раз удар пришёлся в носовую часть — глухой, тяжёлый, от которого зазвенели все стеклянные колбы на полках. Судя по звуку, кто‑то из Бегунов врезался в броню на полной скорости.

«Они не просто атаковали — они таранили нас, пытаясь пробить корпус», — пронеслось в голове.

Бам!

И следом за ударом — новый выстрел. Какофония звуков наполнила подлодку, превратив её из тихого судна в арену хаоса. Взрывы отдавались в костях, скрежет металла резал слух, а откуда‑то издалека доносилось низкое рычание — будто сам океан стонал от ярости.

В отсеке резко запахло озоном. Не как обычно — лёгкий, едва уловимый запах после активации систем, — а густой, едкий, заполнивший всё пространство, вытеснивший кислород. Он оседал на языке, щипал глаза, заставлял дышать чаще, поверхностнее.

«Аварийные генераторы», — тут же понял я, наконец отстраняясь от иллюминатора.

Свет моргнул, на мгновение погрузив всё в темноту, а затем вспыхнул снова — но уже с красноватым оттенком. Режим боевой тревоги.

Я метнулся к контейнеру с кислородными маска́ми. Если произойдёт прорыв корпуса, это даст шанс продержаться до того момента, как надену акваланг. Но сейчас до крайних мер дело не дошло.

«Главное — сохранять спокойствие», — мысленно повторил я, шумно выдохнув и на миг прикрыв глаза. Всего секунда — чтобы мысли встали на места, чтобы адреналин перестал застилать разум.

Щелчок — кейс с маска́ми открылся. Резким движением я выхватил одну, закрепил на нагрудном кармане. Затем — страховочные тросы. Перемещаться с ними было неудобно, но сейчас это вопрос выживания.

Схватив карабин, я прицепил его к потолочным креплениям, протянутым вдоль всей подлодки. Система действовала примитивно — как старые ремни безопасности в машинах: слишком резкое движение — и ты уже зафиксирован на месте. Полностью от травм не спасало, но существенно снижало их тяжесть.

На стене загорелся экран внутренней связи. На нём появилось лицо Саймона — его фигура в бронескафандре слегка подрагивала от вибраций корпуса.

— Скальпель, на месте? — голос прозвучал глухо, но чётко. — Двое раненых. Резаная рана плеча и подозрение на перелом рёбер. Переход D‑4.

Связь прервалась. Я отбросил ненужные мысли о том, что охрана уже готова к вторжению, и, схватив кейс с медикаментами, ринулся в указанном направлении.

«Так, — мысленно, на ходу прокручивал алгоритм своих действий. — Первичная обработка, остановка кровотечения, затем — диагностика. Если перелом — иммобилизация, обезболивание. Ничего нового».

Двери с шумом распахнулись — и я оказался в коридоре D‑4. По другую сторону, сверху, послышались тяжёлые шаги и приглушённые голоса.

«Первые пациенты», — мелькнуло в голове.

Двое охранников втащили раненого. Его комбинезон был разорван на плече, кровь пульсировала сквозь импровизированную повязку, явно наложенную впопыхах. Второй, прихрамывая, шёл сам — лицо бледное, дыхание прерывистое.

— Положить его, быстро! — рявкнул я, бросаясь к Семёну: именно ему требовалось немедленно остановить кровотечение. — Ты, — бросил, не поднимая головы, второму раненому, — в медпункт. Останавливаем кровь и несем на койку. Поняли?

Охранники молча кивнули, но я уже не смотрел. Всё внимание — на рану.

Кровь не останавливалась.

«Работаем».

Я быстро очистил края раны антисептиком — движения экономные, без лишнего давления. Переусердствовать не хотелось: лишнее травмирование тканей сейчас ни к чему.

После — нанёс гемостатический гель ровным слоем, стараясь заполнить все углубления. Гель липкий, прохладный; он будто обволакивал рану, создавая барьер между жизнью и смертью.

Мысли невольно метнулись к Лёхе. Он вполне мог оказаться на месте Семёна… и тогда избежать беды бы не удалось. С его нарушением свёртываемости подобная рана была бы смертельна. В памяти всплыли данные его анализов, кривая протромбинового индекса, тревожные отметки в графе «время кровотечения».

«Но сейчас мой пациент не он», — тут же отрезал я ненужные мысли, силой воли возвращая себя в реальность. Сосредоточился на тепле крови под пальцами, на ритме дыхания раненого, на запахе антисептика, перебивающем даже едкий озон аварийных систем.

Когда с нанесением геля было закончено, я наложил стерильную салфетку и плотно прижал её. Кровь всё ещё проступала, но значительно медленнее. Средство начало действовать — уже хорошо.

Закрепил повязку эластичным бинтом, создав умеренное давление для остановки кровотечения.

— Держится, — пробормотал под нос, проверяя результат. — Пока нормально. В медотсек его! Быстро!

Здесь, в коридоре, больше нечего было делать. Экстренная помощь оказана — все прочие манипуляции эффективнее проводить в стенах медблока. Тем более что здесь мы даже не могли надёжно зафиксировать пациента.

Убедившись, что смысл отданного мной приказа дошёл до остальных, я ринулся в свой кабинет. Второй раненый — кажется, Пауль — всё ещё ожидал первичного осмотра. Что‑то подсказывало: нужно торопиться.

Опасения подтвердились. Стоило оказаться в «родных стенах», как я тут же увидел его. Парень медленно опускался на край койки. Лицо покрывала испарина, дыхание оставалось прерывистым…

«Паршивые симптомы…»

— Где болит? — спросил, подходя ближе.

— Грудь… Рёбра, — выдохнул он, болезненно поморщившись. — При ударе…

«Перелом? Неужто Саймон был прав? Или просто трещина?» — мысли метались, пока я расстёгивал его рубаху.

Не теряя больше времени, сразу приступил к осмотру:

Осторожно ощупал грудную клетку — судя по реакции, болезненность в районе 5–6 рёбер справа. Никаких явных деформаций, но каждое прикосновение вызывало у Пауля судорожный вздох.

Проверил дыхание — как уже отмечал, поверхностное, с паузами. На вдохе он невольно задерживал воздух, будто боясь усилить боль.

Зафиксировал пульс — учащённый, но ровный. Давление слегка понижено, но не критично.

«Вроде ничего критичного, но требует внимания», — мысленно подытожил я.

— Семёна — туда, — рявкнул, поворачивая голову к только что подоспевшим охранникам, и тут же вернулся к своему пациенту. — Сейчас введём обезболивающее, — сказал как можно спокойнее. — Потом зафиксирую грудную клетку. Всё будет хорошо.

Но едва я достал шприц, как корпус подлодки содрогнулся с такой силой, что я едва удержался на ногах. С полок посыпались контейнеры, стекло с громким звоном разлетелось на осколки — пол медотсека превратился в разноцветную кашу из препаратов.

«Долбанная гравитация», — пронеслось в голове, и я невольно опустил взгляд к рукам.

Шприц не выпал — уже хорошо. Закреплённый чемоданчик для первой помощи не пострадал — значит, я всё ещё мог помочь.

Склонился к Паулю — и тут услышал рык.

Низкий, утробный рык, который мне доводилось слышать лишь на аудиозаписях. Вот только сейчас это была не запись… и даже не виртуальная симуляция. Звук доносился откуда‑то сверху — от него кровь стыла в жилах.

«Бегуны прорвались…» — в голове не осталось мыслей, только пустота.

В коридоре раздался пронзительный сигнал тревоги. Воздух наполнился вонью затхлой воды… Воды! Сквозь щели в переборках начали просачиваться тонкие струйки, быстро превращаясь в ручьи.

— Маски! — рявкнул я, не узнав собственного голоса. — Всем надеть кислородные маски!

Люди вокруг засуетились: нащупывали крепления, застёгивали ремни. Я бросил взгляд на Семёна, затем на Пауля. Парень так и остался сидеть на койке — не успел прикрепиться к страховочным тросам.

Я уже бросился к нему, когда очередной удар заставил лодку резко накрениться.

Охранника швырнуло на пол. Он вскрикнул, схватившись за бок. Мой собственный ремень ощутимо одёрнул назад, но это было не главное.

— Держись! — я бросился к нему, цепляясь за край стола.

В этот момент из‑за перегородки донёсся стон. Я обернулся — Семён. Его повязка пропиталась алым. Кровотечение открылось снова.

«Полная…» — мысль оборвалась, не успев оформиться.

Время будто замедлилось. В голове проносились варианты:

Бросить всё и броситься к Семёну — остановить кровь, пока не поздно;

Сначала зафиксировать Пауля — предотвратить новые травмы при следующем толчке;

«Ещё и вода…»

Пневматические двери пока сдерживали поток, но это лишь вопрос времени. Если охранники вместе со стрелками не разберутся с тварями в ближайшее время, а сварщики не залатают дыру — мы все обречены.

«Охранники!» — одёрнул себя, наконец осознавая: я здесь не один. — «Саймон не справится без них…»

— Вы — наверх! — резко бросил я, принимая решение.

Послушались ли они — уже не имело значения. Мой фронт — здесь. И на нём тоже шла битва, где каждая секунда могла стать решающей.

Да, состояние Семёна выглядело критичнее. Но если оставить Пауля без фиксации, любой следующий толчок подлодки превратит его перелом в смертельную травму. Одно неверное движение — и осколок ребра пробьёт лёгкое. Нельзя допустить.

— Держись за меня! — крикнул я сквозь маску, надеясь, что он расслышит. Подхватил его под плечи, рывком потянул вверх. — Фиксирую тебя — потом к Семёну. Придётся потерпеть!

Пауль кивнул, лицо исказилось от боли. Сквозь шипение системы жизнеобеспечения донёсся приглушённый стон — видимо, я дёрнул слишком резко. Но выбирать не приходилось: либо жёсткие действия сейчас, либо необратимые последствия потом.

С трудом усадив его обратно на койку, я прицепил карабин страховочного троса к потолочному креплению. Металл щёлкнул с успокаивающей уверенностью — теперь он не сорвётся при следующем ударе.

— Теперь — ты, — бросил я, уже на ходу доставая упаковку с гемостатической губкой.

Обычный гель тут не поможет. Рана Семёна требовала радикальных мер: кровь пропитывала повязку слишком быстро, а каждый новый толчок корпуса мог спровоцировать усиление кровотечения.

Резкий рывок — и упаковка отлетела в сторону. Мягкая ткань, пропитанная кровоостанавливающим раствором, легла в ладонь. Увы, сейчас было не до санитарии — приходилось обходиться без классических мер предосторожности. После всего придётся ввести убойную дозу антибиотиков, чтобы не было заражения. Сепсис в наше время никто не отменял.

«Главное, чтобы это „потом“ было», — мрачно отметило подсознание.

Вода продолжала прибывать. Она уже доставала до щиколоток — ледяная, от которой ноги сводило судорогой. Передвигаться становилось всё сложнее, но я словно не замечал этого. Каждый шаг — расчётливый, каждый жест — выверенный.

Лампы трещали, бросая тени, от которых рябило в глазах. В этих вспышках реальность распадалась на фрагменты: окровавленная повязка, дрожащие пальцы, бледное лицо пациента.

А где‑то вдалеке, на верхней палубе, не утихало рычание — Бегуны продвигались вглубь подлодки. Теперь к этому звуку добавились выстрелы. Всё остальное тонуло в хаосе: скрежет металла, крики, сигналы тревоги сливались в единый оглушающий фон.

Но здесь, в этом маленьком пространстве, время подчинялось только мне.

— Так, парень, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — сейчас остановим кровь.

Семён поднял на меня взгляд, полный боли… и отчаяния? Страх? Нет, не страх — ужас сковал его тело. Зрачки сузились до крохотных точек, кожа приобрела восковой оттенок, покрылась испариной.

«Или это… Твою же…»

Парень уже не слышал меня. Дело было не только в лихорадке. Из‑за очередного толчка подлодки он потерял слишком много крови. Каждая секунда теперь весила больше золота. Время, давление, ледяная вода, поднимающаяся к щиколоткам… Всё шло против нас. Но я не собирался отступать.

— Медкарта. Семён, — коротко скомандовал я, заменяя пропитанную кровью гемостатическую губку на новую и фиксируя её. — Группа крови…

Экран «Ока» вспыхнул, высветив данные:

[Семён (Снайпер)]

[Группа крови: B (III), резус‑положительный]

[Аллергии: отсутствуют]

[Хронические заболевания: нет]

«Хорошо. Хотя бы это…»

Надежда таилась в основной аптечке «Косатки». Если она уцелела — у нас есть шанс. Если нет…

— Держись, — бросил я, уже на ходу доставая пакет с плазмозаменителем. — Сейчас введём поддержку.

Глава 12 «Вода поднимается»

Руки дрожали — не от страха, а от резкого всплеска адреналина. Я рванул дверцу шкафа, едва успев задержать дыхание. В висках стучало, но… обошлось.

Основная аптечка «Косатки» выдержала: все препараты на местах, надёжно зафиксированы. «Надо было раньше оценить систему крепления», — мелькнуло в голове. Но сейчас не до рефлексий.

Подлодку снова тряхнуло. Над головой — пронзительный скрежет металла, будто кто‑то гигантским гвоздём проводил по корпусу. Я даже не вздрогнул. Какой смысл отвлекаться?

Я не воин. Сражаться с тварями наверху — не моя задача. Паниковать? Истерить? Нет уж. Дело не в доверии к команде — дело во мне. В том, как я воспринимаю происходящее.

Моя зона ответственности — медблок. И я сделаю всё, что в моих силах.

Нащупал пакет с плазмозаменителем — на месте. Уже плюс. Донорский раствор, конечно, был бы куда предпочтительнее, но обстоятельства не спрашивают о наших желаниях. Времени — в обрез.

Резким движением схватил пакет, на автомате проверил герметичность, вскрыл и тут же подсоединил систему к катетеру. Капля за каплей — жизнь возвращалась в вены Семёна. Но радоваться рано. Слишком рано.

Скользнул взглядом по его лицу. Парень «плыл»: зрачки сужались и расширялись, будто отчаянно цеплялись за реальность.

— Пульс… — пробормотал я, фокусируясь на показателях в «Око».

[Пульс — 92]

Бесстрастная надпись на экране. Ни утешения, ни надежды — только голые цифры.

«Слабый, но ритмичный», — отметил про себя. — «Дыхание… пока держится».

— Пока, — повторил я вслух, словно бросая вызов невидимому противнику.

Это «пока» могло оборваться в любой момент. И от осознания этого внутри всё сжималось.

Прижал стерильную салфетку к ране. Под пальцами — пульсирующая кровь. Гемостатическая губка работала, но её было недостаточно. Нужна новая, сухая — та, что впитает остатки кровотечения.

— Бездна вас раздери… — сквозь зубы прошипел я, стараясь, чтобы Семён не расслышал. — Где эта проклятая упаковка?!

Шкаф пуст. Всё, что могло пригодиться, разлетелось по медблоку после удара. Взгляд метнулся в угол — там, среди осколков и рваных упаковок, валялась разворошённая аптечка.

С соседней койки донёсся глухой стон Пауля. Парень изо всех сил сжимал зубы, но боль прорывалась наружу — короткими, рваными всхлипами. Обезболивающее ему нужно было прямо сейчас. Но я один. А их — двое. И оба на грани.

«Выбирай. Быстро».

— Сейчас, потерпи немного, — бросил я в пустоту, не глядя ни на кого конкретно.

— Всё окей, док, — прохрипел Пауль, с трудом разжимая челюсти. — Ему… сначала ему помоги.

Я коротко кивнул — скорее себе, чем ему. Разворачиваюсь и рывком бросаюсь к аптечке.

БА‑БАХ!

Выстрел разорвал тишину с такой силой, что в ушах зазвенело, а перед глазами всё поплыло. Рефлекторно схватился за переборку, чтобы не упасть. Голова заркужилась, но времени нет — ни на головокружение, ни на страх.

«Кажется, минус один Бегун…»

Рычание действительно стало тише — или это просто эхо боя затихало в моих ушах? Размышлять было некогда. Время сжалось в тугую пружину, где каждая секунда тянулась, как минута.

Под ногами хрустели осколки стекла. Взгляд плыл, приходилось щуриться, чтобы сфокусироваться на хаотичном нагромождении предметов. Аптечка — разворошённая, будто её протащили сквозь мясорубку. Ампулы, бинты, обрывки упаковок… Всё смешалось в безумный пазл, где нужно было найти единственный нужный элемент.

Опустился на колени. Руки двигались почти независимо от сознания: ощупывали, отбрасывали, искали. Пальцы наткнулись на что‑то мягкое. Напряг зрение — да, это она. Упаковка. Разорвал плёнку. Губка легла в ладонь — холодная, плотная, почти живая на ощупь.

— Так, Сём, сейчас будет неприятно, — произнёс я, уже шагая обратно к койке.

Не знаю, слышал ли он. Его глаза были полузакрыты, зрачки плавали где‑то за гранью. Дыхание — поверхностное, рваное.

Резким движением сдёрнул пропитанную повязку. Рана открылась — алая, пульсирующая. Приложил губку, прижал. Кровь тут же начала проступать, впитываясь в пористую структуру. Белый материал стремительно окрашивался в бордовый.

Контраст ударил по нервам: ледяная вода, в которой я только что копошился, и горячая, липкая кровь под пальцами. Я едва сдержал дрожь — не время. Не сейчас.

[Давление: 80/40]

«Вашу ж геномную последовательность!» — мысленно выругался я, хватая ампулу адреналина.

Руки работали на автомате — будто сами по себе. Чтобы освободить их, прижал рану коленом. Семён не реагировал: ни стона, ни вздрагивания. Это молчание было хуже крика — знак, что тело уже на грани, готово сдаться.

Пальцы двигались точно, без лишних мыслей. Мозг отключил рефлексию — сейчас важны только действия. Отмерил полмиллиграмма. Шприц щёлкнул, игла вошла в вену почти без сопротивления.

Рана пульсировала, края начали набухать. Время растянулось в тягучую массу, где каждый удар сердца звучал как молот, заглушая даже отдалённый грохот боя. В ушах стоял гул — то ли от напряжения, то ли от нехватки кислорода под маской.

[Давление: 96/52]

«Подъём…» — сухо отметил я про себя, но радости не было. Пульс стабилизировался, но до нормы — как до поверхности с глубины в километр. Критическую отметку мы не прошли.

Схватил бинт. Движения чёткие, выверенные: туго, но без пережатия. Зафиксировал повязку, проверил натяжение. Идеально.

Вода уже доходила по колено. Маска давила на лицо, дышать становилось всё тяжелее. Но снимать её нельзя — не сейчас. Не тогда, когда воздух может быть отравлен или насыщен частицами чего‑то куда более опасного.

Не прекращая бинтовать, повернул голову к Паулю. Он сидел, привалившись к переборке, словно пытался слиться с металлом. Лицо — серое, как пепел. Губы дрожали, выдавая борьбу с болью, которую он старался скрыть.

— Как ты? — спросил я, не отрываясь от работы.

— Живой… пока, — прошептал он. Голос был едва слышен, но в нём читалась упрямая воля. — Грудь… давит.

Я кивнул. Внутри разгорался огонь — не ярость, а глухой, бессильный гнев. Слабость в голосе Пауля резала слух: она напоминала, что я один, а их двое. И каждый требовал всего меня без остатка — каждой капли внимания, каждого грамма сил.

Закончив с перевязкой Семёна и убедившись, что его состояние хотя бы не ухудшается, я рванул к Паулю. Присел рядом, снова ощупал рёбра. Боль была острой, но без явных деформаций — скорее трещина, чем перелом. И это после того, как его швырнуло об пол при прорыве Бегунов…

— Давай зафиксируем, — сказал я, доставая эластичные бинты. — Будет больно, но надо.

Мог бы дать обезболивающее. Но Пауль терпел — стискивал зубы, но держался. А медикаменты… их осталось слишком мало. Каждый шприц, каждая ампула теперь на вес золота. Нужно было оставить запас на по‑настоящему экстренные случаи: хирургическое вмешательство, критическое падение давления, внезапное кровотечение. Или на тот момент, когда угроза минует и можно будет заняться восстановлением без оглядки на рвущиеся в дверь твари.

Я затянул первый виток бинта. Пауль резко втянул воздух, пальцы вцепились в край койки — костяшки побелели от напряжения.

— Потерпи, — пробормотал я. Мой голос тонул в шумном, прерывистом дыхании пациента. — Почти всё.

Последний узел. Бинты держались надёжно. Дыхание Пауля немного выровнялось, но всё ещё звучало неровно, с хрипотцой.

«Не нравится мне это…»

Мысль пульсировала в такт ударам сердца. Что именно не так? Я цеплялся за каждую деталь — ритм дыхания, оттенок кожи, едва заметные подёргивания мышц, — но ответ ускользал. Познания? Их катастрофически не хватало. Я мог лишь наблюдать, фиксировать, пытаться предугадать следующий шаг болезни — и ненавидеть собственную беспомощность.

— Теперь кислород, — произнёс я, доставая маску.

Надел её на Пауля, отрегулировал подачу. Он втянул воздух, закашлялся, но продолжил дышать — рвано, с хрипом, но дышал.

Баллон почти пуст. Возможно, повредился при ударе. Возможно, не зарядился до конца. Неважно. Важно то, что замена нужна сейчас.

Я уже потянулся к шкафу с резервами, когда…

БАМ!

Дверь содрогнулась так, что пол под ногами вздрогнул. Металл прогнулся внутрь, заскрипел, будто протестующе застонал. На секунду я замер, уставившись на искорёженную створку. Время будто растянулось: каждый миллиметр деформации, каждая трещинка на поверхности — всё отпечаталось в сознании с болезненной чёткостью.

— Они здесь, — прошептал я.

Голос прозвучал тихо, почти неслышно. Но в этой тишине он казался громче взрыва.

Сквозь щель хлынула вода — мутная, с тёмно‑зелёным отливом, будто сама тьма просачивалась внутрь. Она заполняла медблок стремительно, безжалостно, поднимаясь всё выше.

А потом я увидел это.

Тень. Огромная. Переливающаяся в тусклом свете аварийки. Её контуры дрожали, словно не могли окончательно определиться с формой. Но глаза… фосфоресцирующие, холодные, они смотрели прямо на нас.

— Отойди! — прохрипел Пауль, с трудом вытягивая пистолет из кобуры.

Руки у него дрожали — то ли от боли, то ли от нарастающей слабости. Каждое движение давалось с усилием, но он не сдавался. Сцепил пальцы вокруг рукоятки, прицелился…

Выстрел!

Гром разорвал тишину, отдавшись эхом в металлических стенах. Пуля впилась в перегородку — совсем рядом со щелью, но всё же мимо.

Тварь отпрянула, словно удивлённая дерзостью, но уже через миг вернулась. Когти со скрежетом прочертили металл, оставляя глубокие борозды.

Я стоял, будто прикованный. Время замедлилось, превратившись в тягучую массу, где каждый миг растягивался до бесконечности. Взгляд, прикованный к чудовищу, медленно переместился на Пауля.

Его лицо — серое, измождённое. Пот стекал по вискам, смешиваясь с каплями воды, что уже доходила до бёдер. Он пытался держать пистолет ровно, но оружие подрагивало в его руках, будто живое.

«Он не выдержит», — пронеслось в голове. — «Ни физически, ни морально».

Полученная травма, холод, давление ситуации — всё это наслаивалось, высасывая последние силы. Пистолет в его руках казался жалкой игрушкой перед тем, что стояло за дверью. Перед тем, что желало войти.

Кр‑р‑рха!

Тварь издала низкий, утробный звук. Отступила на шаг, а затем резко рванулась вперёд.

БАМ!

Дверь содрогнулась с такой силой, что я едва устоял на ногах. Металл прогнулся ещё сильнее, треща по швам. Вода хлынула внутрь с новой силой, поднимаясь всё выше, заливая ботинки, пропитывая одежду.

И только тогда я очнулся.

Рванулся к рычагу аварийного шлюза — тот самый, что должен был запечатать отсек в случае ЧП. Рука схватила холодную металлическую рукоять… и замерла.

Конечно, заклинило.

— Пауль, дай мне пистолет, — произнёс я, и собственный голос показался чужим — сухим, резким, будто не моим. Рука требовательно вытянулась в его сторону.

— Но… Протокол… — начал он, голос дрогнул.

— Да плевать мне на протокол! — рявкнул я, выхватывая оружие.

Тишина. Лишь вода журчит, заполняя пространство, да из‑за двери доносится низкое, утробное рычание — будто сама тьма дышит нам в лицо.

— Ты хоть стрелять‑то умеешь? — Пауль попытался усмехнуться, но смех вышел невесёлым. Он запрокинул голову, прижался затылком к стене. — А какая разница… У нас всё равно нет выбора.

Я сглотнул, прикрыл глаза. Нужно успокоиться. Сейчас. Немедленно.

Обстановка кричала хаосом: вода поднималась, металл стонал под натиском твари, воздух становился гуще с каждым вдохом. Но паника — не помощник. Забиться в угол, закричать, надеясь, что кто‑то придёт на помощь? Нет. Эта тварь ближе, чем любой из людей Саймона. Значит — только мы. Только я.

Когда я открыл глаза, наши взгляды встретились.

Её глаза — фосфоресцирующие, холодные — впились в меня, словно щупальца. Я отступил к стене, упёрся в неё спиной. Холодный металл дал хоть каплю опоры, хоть намёк на устойчивость.

Руки больше не дрожали. В голове — ледяной расчёт. Ни эмоций, ни сомнений. Только цель.

«Нужно найти уязвимую точку… Как тогда, у Ползуна».

И тут — внутри, за грудной клеткой — шевельнулось. Слабое, почти неуловимое движение. «Бездна». Она пробуждалась, тянулась к потоку, набирала силу. Словно ждала этого момента — момента, когда страх отступит, а разум станет клинком.

Я сжал пистолет крепче. Металл холодил ладонь — и это было хорошо. Холод пробирался под кожу, выталкивая панику, заостряя внимание.

Дуло медленно скользнуло к двери, но стрелять я не торопился. Бессмысленно. Щель слишком узкая, а тварь по ту сторону — чересчур юркая. Один выстрел впустую — и она уйдёт в тень, за пределы досягаемости.

Глаза, словно сканеры, изучали противника. Пробегали по каждой видимой детали: рельеф кожи, движение мышц, малейшие изменения в позе. Всё фиксировалось, анализировалось, складывалось в единую картину.

Твёрдая, почти каменная кожа покрывала тело сплошным панцирем. Ни единого зазора, ни одной явной уязвимости.

«Логично, — отстранённо подумал я, — учитывая мир, в котором им приходится выживать».

Вывод напрашивался сам собой: глаза. Единственное очевидное слабое место. Ослепить — значит лишить главного преимущества. Зрение для Бегунов критически важно при охоте. Без него тварь превратится в…

«…в огромную тушу, запертую в замкнутом пространстве», — мысленно закончил я.

БАМ!

Скрежет металла разорвал тишину. Лапа твари прорвалась сквозь щель — огромная, с когтями, похожими на крюки. Когти впились в край двери, потянули на себя с такой силой, что металл застонал.

— Док! — голос Пауля донёсся слева, слабый, но настойчивый. — Если ты не…

Я понимал, что он хочет сказать. Но стрелять… Стрелять сейчас было бы чистой воды безумием. Даже если бы пуля нашла цель, всё, чего я добился бы, — разжёг бы в твари ещё большую ярость. А ярость — лучший союзник таких монстров, когда некуда бежать и негде укрыться.

«В глаза я точно не попаду», — мысленно повторил я, отметая этот вариант. Опыта стрельбы почти нет, а рассчитывать на везение в такой ситуации — самоубийство.

«Нужно что‑то другое…»

Где‑то на периферии сознания я отметил: вода перестала прибывать. Уровень застыл на бёдрах, не поднимаясь выше.

«Течь заварили!» — мысль вспыхнула почти радостно. — «И звуки наверху стихли…»

РР‑Р‑РА!

— Нужно только продержаться до прибытия Саймона… — прошептал я скорее себе, чем Паулю.

БАМ!

Лапа твари снова врезалась в дверь. Металл заскрипел, словно живой, протестуя против насилия. Я замер, но не от страха — от холодной сосредоточенности. Пистолет в руке подрагивал, но это была дрожь напряжения, а не слабости.

— Держись, Пауль, — произнёс я, не отрывая взгляда от щели. — Помощь уже близко.

Я не врал. Но время тянулось, как резина, растягиваясь в бесконечность. Каждая секунда казалась часом, каждый вдох — последним.

На секунду позволив себе отвлечься от твари, я скользнул взглядом к Семёну.

Мужчина лежал без движения, грудь едва вздымалась. Показатели в «Око» были неутешительными… Пульса — едва уловим, давление падало…

«Ещё немного», — уговаривал я себя, хотя внутри уже зрело холодное понимание: времени почти не осталось. — «Нужно только продержаться…»

Треск!

Дверь содрогнулась. Тварь рванулась вперёд с новой силой — когти прорвали металл, оставив глубокие борозды. Острые, как бритвы, они царапали поверхность, будто пробуя её на прочность.

Я прицелился в щель, где мерцали фосфоресцирующие глаза. Ждать больше было нельзя. В таких условиях найти другие уязвимые точки я просто физически не мог — противник оставался наполовину скрыт, его тело растворялось в полумраке. Оставался единственный вариант: хотя бы попытаться отпугнуть.

Выстрел!

Пуля высекла искру, угодив в металл. Бегун отпрянул — едва заметно, но достаточно, чтобы я понял: оружие его тревожит.

— Ещё раз! — прохрипел Пауль. Его голос дрожал, но в нём звучала отчаянная надежда. — Они… — он закашлялся, с трудом возвращая себе возможность говорить, — они боятся оружия…

Новый удар — и часть двери вырвалась наружу с оглушительным скрежетом. Бегун ворвался в медотсек. Его тело блеснуло в тусклом свете аварийки — массивное, покрытое каменным панцирем, с вытянутой мордой и пастью, усеянной иглами‑зубами.

«Боятся… Интересно, что в его понимании — „не боятся“…» — скептически отметил я, вскидывая оружие снова.

Бегун был слишком быстрым. Даже сейчас, когда уровень воды едва доходил до колен, его скорость поражала — молниеносная, почти нечеловеческая. Он метнулся к койке Семёна, когтистая лапа взметнулась в смертоносном замахе…

— Нет! — крикнул я, бросаясь вперёд и стреляя.

Но было поздно.

Тварь ударила. Семён соскользнул в воду. Его тело безвольно покачнулось, а в следующий миг я увидел, как из раны хлынула кровь, окрашивая воду в алый — или так казалось из‑за зловещего отблеска аварийных ламп.

— Семён! — выдохнул Пауль позади меня.

Я уже знал: поздно.

Тварь медленно — словно кто‑то перевёл всё в замедленный режим — развернулась ко мне. Её хищная, рептилоидная морда оскалилась, обнажая иглоподобные зубы. Глаза — фосфоресцирующие, холодные — впились в меня, будто щупальца тьмы.

Я отшатнулся. Вода мешала двигаться, сковывала ноги, замедляла каждое движение. Насосы работали, постепенно откачивая жидкость, но слишком медленно. Слишком.

Пистолет дрожал в руке. Дуло ходило из стороны в сторону, но внутри что‑то холодное, совершенно безэмоциональное и отстранённое твердило:

«Другого шанса нет».

И вдруг — луч фонарика ударил в спину твари, ослепляя её на мгновение. А следом раздался громоподобный крик:

— Огонь! — рявкнул Саймон.

Очередь пуль разорвала тишину.

Бегун взвыл — звук прорезал уши, заставляя вздрогнуть. Его тело содрогнулось, когти царапали воздух, но он не отступал. Кровь брызнула тёмным фонтаном, окрашивая стены.

Ещё очередь.

Ещё.

Тварь повалилась назад, ударилась о стену, сползла вниз. Щель освободилась. Но она ещё жила — дёргалась, хрипела, пыталась подняться.

— Добивай! — прохрипел Пауль, с трудом приподнимаясь. — Пока не очнулась!

Я шагнул вперёд. Пистолет больше не дрожал — ни от страха, ни от напряжения. Только холодная решимость.

Прицелился в голову.

Выстрел.

Тишина.

Только шум насосов, откачивающих воду, и тяжёлое дыхание Пауля.

Я опустил пистолет. Руки всё ещё подрагивали, но теперь это была дрожь после боя. После победы.

Саймон в один прыжок оказался рядом и резко схватил меня за плечо.

— Живой? — спросил он коротко, впиваясь взглядом в мои глаза.

Я кивнул. Взгляд сам собой скользнул к телу Семёна, безвольно покачивавшемуся в мутной воде.

«Кажется, уровень воды опустился…»

— Пуль, как ты? — Саймон тут же переключился на подчинённого, склонившись над ним.

Пауль лишь слабо поднял руку — едва заметный жест, говоривший больше слов: «Держусь. Пока держусь».

Я отвернулся. К горлу подступил ком. Желудок будто перевернулся — меня должно было стошнить, но не получалось. Только сухость во рту и тяжесть в груди.

— Всё закончилось? — выдавил я, мысленно отключая «Око» от Семёна.

— Да. Бегуны уничтожены. Корпус заварен, — бросил Саймон, выпрямляясь. — Слишком большая стая. Вылезли из пещер снизу.

Я снова кивнул.

Его слова звучали как слабое оправдание того, что только что произошло. Но другого оправдания не было.

Холод пробирал до костей — не столько от ледяной воды вокруг, сколько от тяжкого осознания: Семён не дышит. Его тело покачивалось в мутной жидкости, алая полоса тянулась от раны к краю койки. Кровь медленно растекалась, смешиваясь с водой.

«Мог ли я спасти его?» — мысль билась в голове, как птица в клетке. Если бы Бегун не прорвался. Если бы было больше времени. Если бы препараты не оказались разбиты… Да, безусловно. Но все эти «если» остались в мире гипотез — в реальности их не существовало. Размышлять об этом было бессмысленно. Беспощадно.

— Нужно вытащить его, — произнёс я. Голос звучал глухо, будто пробивался сквозь вату.

Медленным, почти механическим движением стянул маску с лица. Руки не слушались, движения выходили рваными. Адреналин отступил, и теперь на меня навалился «откат»: тело налилось тяжестью, сознание стало вялым, будто погружалось в вязкий туман.

Я шагнул к Семёну. Вода опустилась до середины голени, но всё ещё мешала двигаться — каждый шаг давался с усилием. Наклонился, ухватил его за плечи. Тело оказалось тяжёлым, неповоротливым, словно лишённым последней искры жизни.

— Давай, — рядом возник Саймон, взялся с другой стороны. — Аккуратно.

Мы вытащили Семёна на сухое место, уложили на спину. Я тут же приложил пальцы к шее — хоть и знал заранее результат. Привычка? Надежда? Не знаю. Но пульса не было. Грудная клетка оставалась неподвижной. Глаза приоткрыты, но взгляд — пустой, безжизненный.

«Всё», — мысль словно подвела черту под всем, что произошло. Окончательно, бесповоротно. Что‑то внутри меня оборвалось. Тишина в голове стала оглушительной — ни мыслей, ни эмоций, только холодное осознание: он ушёл.

— Он… — начал было один из охранников — тех самых, что помогали принести его сюда. Но Саймон резко оборвал:

— Не время. Семёна… — он запнулся, но тут же продолжил твёрдым голосом, — на койку. Потом разберёмся.

Я не спорил. Сил не было даже на это. Молча сделал то, что сказал безопасник. Движения вышли механическими, будто тело действовало само по себе, без участия сознания.

— Вы двое — наверх. Помогите привести корпус в порядок, — рявкнул Саймон, не поворачивая головы.

Охранники кивнули и поспешно покинули медотсек. Когда они выходили, до нас донеслось бормотание — не то ругательства, не то молитвы. Мне было плевать. Сил не осталось ни на что. И это при том, что впереди — бешеное количество работы.

Взгляд невольно метнулся к анализатору. Тот, несмотря на всё происходящее, продолжал работать — равнодушно щёлкая индикаторами, высвечивая данные на экране. Безразличный к трагедии механизм, чья задача — фиксировать, обрабатывать, выдавать результаты. В этом была какая‑то злая ирония: мир рушился, а техника жила своей жизнью.

— Ты как? — спросил Саймон, поднимая взгляд на меня.

Я хотел ответить, но слова застряли в горле. Да и что бы я сказал? Ныть? Нет, спасибо, не привык. Я отдавал себе полный отчёт в том, что не виноват. Вот только от этого не становилось легче.

Вместо ответа просто кивнул.

— Держись, — бросил он, и это прозвучало почти по‑человечески. — Мы ещё не доплыли до «Гипербореи».

Я снова кивнул.

Саймон, очевидно решив, что его помощь на этом закончена, скрылся в коридоре следом за остальными. Дверь с шипением закрылась, оставив меня наедине с тишиной — тяжёлой, давящей, пропитанной запахом крови и антисептика.

Медблок выглядел как поле боя.

«Хотя почему „как“?» — невольно усмехнулся про себя.

Разбитые колбы, разбросанные бинты, кровавые следы на полу. Вода медленно стекала в дренажные отверстия, оставляя грязные разводы. Осколки стекла хрустели под ботинками, когда я сделал первый шаг.

Я тяжело вздохнул, оценивая масштаб работ. Мозг отчаянно требовал переключиться на что‑то другое — на задачу, которую я мог решить, на цель, на которую мог повлиять. И такая цель была.

Подошёл к Паулю. Он лежал на койке: глаза закрыты, дыхание прерывистое, но ровное.

— Больно? — спросил я.

— Нет, приятно, — усмехнулся он, выдавая подобие улыбки. — Жить буду.

— Знаю, — коротко ответил я.

Быстро проверил повязку — в норме, крови не проступало. Свернул показатели на мониторе: всё в пределах допустимого. Пульс стабильный, давление держится.

— Давай введу обезболивающее, — спокойно, без тени эмоций произнёс я, доставая шприц.

Пауль не ответил, но мне и не требовалось его одобрение. Аккуратно набрал лекарство, обработал место инъекции, ввёл иглу в вену. Мужчина даже не поморщился. Через несколько секунд его лицо стало чуть спокойнее, дыхание — ровнее.

— Спасибо, док, — пробормотал он, приоткрывая глаза. — Ты спас меня.

Я промолчал. Слова казались лишними. В голове крутилась одна и та же мысль:

«Спас одного — потерял другого».

«Око» моргнуло, выдавая новое сообщение:

[Узел «Целитель глубин», I ступень — открыт]

[Ваши навыки и интуитивное понимание биологических процессов открывают новые возможности в лечении живых существ: ]

[Скорость постановки диагноза при впервые встреченных патологиях повышается на 8%]

[Эффективность применения стандартных лечебных протоколов возрастает на 7% (включая оптимизацию дозировок и сокращение сроков реабилитации)]

[Повышается точность определения скрытых симптомов — шанс выявить сопутствующее заболевание или осложнение возрастает на 10%]

[Расширяется база данных по адаптивным реакциям организмов: каждое проведённое лечение обогащает вашу личную медицинскую карту наблюдений]

«Отлично…» — но радости, как в прошлые разы, не было. Словно бы «Бездна» могла бы и порасторопнее реагировать, а не выдавать такие вещи с запозданием. — «И для получения чего‑то подобного требовалось, чтобы пациент умер?»

Вопрос остался без ответа, как и всегда.

Я не стал развивать тему — даже сам с собой. Вместо этого сосредоточился на том, что происходило вокруг. Первым делом — навести порядок.

Ожидать прибытия уборщика‑дезинфектора Карла можно было сколь угодно долго. Работы у него сейчас хватало: вся подлодка требовала внимания. И даже если медблок относился к отсекам высшего приоритета, это не значило, что мне стоило сидеть без дела в ожидании его прихода.

К тому же актуальный список наличия медикаментов стоило обновить — с учётом всего, что произошло. Разбитые колбы, израсходованные шприцы, пустые упаковки… Каждый ресурс теперь на счету.

Так что, очистив голову от ненужных мыслей, я принялся за работу.

Глава 13 «Осколки вины»

— Нет. Нет‑нет‑нет! Всё равно бы не сработало…

Я с силой провёл рукой по волосам и зажмурил глаза, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Уборка шла из рук вон плохо: сколько ни протирал поверхности, ни расставлял по местам инструменты — сознание снова и снова возвращалось к тому, что произошло.

Вины я не чувствовал. Честно. В глубине души я знал: сделал всё, что было в моих силах. С любой точки зрения.

Как медик я действовал чётко. Ввёл нужные препараты, остановил кровотечение, стабилизировал состояние пациента. Не было ни паники, ни суетливых движений — только отточенные до автоматизма действия, выученные в виртуальных симуляциях. Каждый шаг, каждое решение ложились на проверенные алгоритмы. Я не просто справлялся — я работал на пределе возможностей, но без единого лишнего жеста.

Как учёный‑генетик я вышел за рамки обычного. Проделал работу, с которой большинство моих коллег попросту не справились бы. И это не бахвальство — просто трезвая оценка. Факт, который не требовал доказательств.

Но почему‑то этого было мало.

Да, вины я не ощущал. Но разочарование — горькое, словно осколок стекла в груди — не отпускало ни на миг. Возможно, со стороны мои мысли выглядели жестокими, даже циничными. Но истина оставалась неизменной: потерять человека из‑за череды нелепых случайностей — до боли, до скрежета зубов обидно.

Как ни старался отвлечься — всё напрасно. Взгляд то и дело цеплялся за кровавые разводы на койке (даже после того, как тело Семёна унесли), а в ноздри упорно бил едкий запах дезинфицирующих средств. Эти детали, будто крючки, вытаскивали из памяти прошлые события — и я снова и снова прокручивал их в голове, пытаясь найти прореху, упущенный шанс, невидимую тропинку к спасению.

— Полная ерунда! — вырвалось у меня вслух.

Я методично перебирал варианты, выстраивал цепочки причин и следствий, примерял разные сценарии — но каждый раз упирался в одну и ту же стену. Ни один мысленный эксперимент не давал иного исхода. Ни одна альтернативная реальность не сохраняла Семёну жизнь.

«Если бы только Бегун не прорвался…»

Мысль крутилась по кругу, как загнанный зверь. И всякий раз приводила к одному и тому же выводу:

Если бы тварь не прогрызла корпус, не проникла вглубь подлодки… Если бы отряд Саймона сдержал натиск раньше, до того, как Бегуны углубились в отсеки… Если бы…

Тогда — да, Семён мог бы выжить. Только тогда.

— Тогда правильным вопросом будет: почему они вообще прорвались? — пробормотал я, сжимая кулаки.

Происшествие не укладывалось в голове. Бегуны, конечно, опасны — особенно для тех, кто сталкивается с ними впервые или вне привычных условий. Но для команды «Косатки»? Для экипажа, который годами отбивал их атаки? Эти твари не должны были стать серьёзной угрозой.

— Но стали… — выдохнул я, глядя на пустые койки.

— Всё куда проще, чем ты думаешь… — раздался хриплый голос Пауля.

Я вздрогнул. За всеми этими мысленными переборами вариантов, за попытками найти невидимую ошибку, я совершенно забыл о втором раненом. Конечно, я по привычке проверял его показатели, следил за процедурами — но то, что он может слышать мои рассуждения, напрочь вылетело из головы.

— Эм… Кхм… Что ты имеешь в виду? — я постарался говорить ровно, хотя понимал: момент для конспирации упущен.

Пауль скривился, приподнимаясь на койке. Каждое движение давалось ему с трудом, но он настойчиво пытался встретиться со мной взглядом.

— Дело не в Бегунах, — произнёс он наконец. — До того, как ты пришёл к нам, мы ремонтировали нос «Косатки». Зашли на четвёртый стратум и встретили там «Кракена».

«Кракена?» — мысленно повторил я, невольно вскинув брови.

Конечно, к мифическим чудовищам из древних легенд это создание не имело никакого отношения — но сходство всё же прослеживалось. Прежде всего поражали размеры: по сравнению с земными обитателями океана Кракен выглядел настоящим гигантом. Да и щупальца… пусть не такие, как в сказках, но их присутствие невольно будило ассоциации.

Он превосходил даже легендарного кашалота — того самого, о котором до сих пор перешёптывались моряки, вспоминая жуткие истории о кораблекрушениях. Впрочем, для фауны Атлантиды Кракен не был чем‑то исключительным. Просто на момент открытия, когда местные ныряльщики впервые сумели передать весть о встрече с ним, крупнее особей ещё не встречали.

Если искать аналогии с известными нам существами, то отдалённое сходство можно было найти с осьминогами или каракатицами — и то лишь благодаря щупальцам. Всё остальное разительно отличалось.

Тело Кракена имело форму идеального шара — непривычная геометрия для глубоководного обитателя. Но ещё больше поражал глаз: единственный, но невероятно крупный, он располагался на одной из сторон тела и большую часть времени оставался плотно закрытым, словно существо экономило силы, не желая растрачивать внимание попусту.

Однако самая пугающая деталь скрывалась внизу — пасть.

Пасть Кракена усеивали острые, загнутые внутрь зубы, из‑за чего его хватку называли «мёртвой». Стоит твари вцепиться в подлодку — и попытки вырваться становятся бессмысленными. Даже современная защита с трудом выдерживала натиск исполина, многократно усиленный давлением толщи воды. Люди, конечно, не сдавались — пытались дать отпор, пускали в ход всё доступное вооружение… Но в большинстве случаев исход был предрешён.

Именно поэтому капитаны — и «Свободные», и служащие «Коалиции» — выработали чёткую тактику: бить издалека. Кракен выдавал себя характерным сигналом на радаре. Сигнал был слабым, едва уловимым, но достаточно заметным, чтобы засечь угрозу заблаговременно.

Главное — не позволить ему приблизиться. Если удавалось удерживать дистанцию, уничтожить Кракена было вполне реально. При своих гигантских габаритах он обладал довольно слабой защитой против разрывных снарядов: манёвренность, необходимая для охоты в его угодьях, требовала жертв в виде брони.

«Если они встретили Кракена и выжили…» — мысль оборвалась на полувздохе, так и не оформившись до конца.

— Ты хочешь сказать, — я резко поднялся, шагнул ближе к койке и вгляделся в лицо Пауля, — что проблема была не в тварях, а в ремонте?

— Скорее всего, — прохрипел он, выдавливая слова сквозь слабость. Паузы между фразами растягивались — каждое предложение отнимало у него силы. Но я не торопил: в его словах таился ключ к разгадке.

— Убрать внутренние повреждения после Кракена — задача не из лёгких, — продолжил он, с трудом переводя дыхание. — Обычно Джо гонит «Косатку» на «Гиперборею». Там мастера — пальчики оближешь. Но в тот раз времени не было. Пришлось хвататься за ближайший аванпост. Кха‑кха…

Он закашлялся, рухнул на подушку, закрыл глаза. Грудь мерно вздымалась — он ловил ритм дыхания, собирал остатки энергии. Я молча ждал, барабаня пальцами по бедру.

Наконец Пауль приоткрыл глаза:

— В общем, я думаю, они накосячили, — выдавил он с горькой усмешкой. — Снаружи залатали, а внутри… Металл не восстановили как надо. Вот корпус и треснул под натиском тварей.

— Но они же напали снизу… — не удержался я, цепляясь за несостыковку в его рассказе.

— Снизу, — едва заметно кивнул Пауль, приоткрыв глаза. — Пушка Рашуа сработала первой. Тех тварей, что оказались в зоне досягаемости, она размозжила на месте. Но потом… потом они начали подниматься. Сверху их встретили мы с Антохой.

Он сделал паузу, собираясь с силами. Я молча ждал — каждое его слово сейчас было на вес золота.

— Понимаешь, док, тут дело тонкое… — продолжил он, понизив голос. — Нос — одно из слепых пятен «Косатки». Пока подлодку не развернёшь, оттуда никого не достать. А Бегуны… — он закашлялся, но тут же продолжил: — Я же говорил: они оружия боятся. Но дело не только в этом.

Пауль прикрыл глаза, словно просматривал в памяти долгие часы дежурства у орудия.

— Я уже давно за пушкой стою, и каждый раз замечаю: их поведение не похоже на других тварей. Придумаешь тактику — следующая группа уже на неё не попадается. Словно… словно у них общий разум. Передают друг другу, что да как. Потому и пушек избегают — без крайней нужды не сунутся.

— Но… — начал я, пытаясь сформулировать следующий вопрос.

— Да гнездо там у них, гнездо, — резко перебил он, предугадав мои мысли. — Иначе бы не полезли. Бегуны не дураки — не бросаются на рожон без причины. Если кто-то просто плавает рядом — другое дело. А тут… — его голос стих, он тяжело вздохнул и закрыл глаза.

Я замер, осмысливая сказанное. Гнездо. Это многое объясняло: настойчивость атак, избирательность, странное «коллективное» поведение. Но одновременно порождало новые вопросы — куда больше, чем ответов.

— Ладно, отдыхай, — тихо произнёс я, бросив взгляд на мониторы. Показатели стабильны — это хоть немного успокаивало. — И спасибо.

Я отошёл к окну‑иллюминатору. За толстым стеклом расстилалась вечная мутная зелень — безмолвная, равнодушная глубина. Изредка лучи прожекторов «Косатки» рассекали эту толщу, выхватывая из мрака стайку сверкающего планктона. Мимолётные вспышки жизни — и снова тьма.

Но сейчас это не отвлекало. Напротив — помогало сосредоточиться. Взгляд скользил по неровной поверхности воды, а мысли выстраивались в чёткую цепочку.

Больше не было смысла кружить вокруг случившегося. Не имело значения, сколько раз я прокручивал в голове последние минуты, искал несуществующие варианты спасения. Семён погиб. Это факт — твёрдый, необратимый.

Теперь важно было другое: понять почему.

Самым простым выходом казалось обвинить Саймона или его людей в некомпетентности. Но это было бы поверхностно. Причина лежала глубже — там, где переплетались случайности и ошибки, складываясь в смертельную последовательность.

«Гнездо Бегунов… Ремонт, выполненный кое‑как… Кракен, который повредил лодку…»

Каждое звено этой цепи выглядело незначительным само по себе. Встреча с Кракеном? Риск, с которым сталкиваются все, кто опускается в глубины. Спешный ремонт на аванпосте? Обычное дело, когда времени в обрез. Гнездо Бегунов? Кто мог знать, что именно в этом районе они решат атаковать?

Но вместе эти звенья образовали ловушку.

— Выходит, — пробормотал я, сжимая край стола так, что побелели пальцы, — гибель Семёна — это следствие всего этого.

Позади раздался тихий вздох, а следом — ровное сопение. Пауль уснул. Видимо, разговор высосал из него последние крохи энергии.

В голове наконец начал складываться план. Не план мести — нет. Подводные твари действовали согласно своей природе, и винить их было бессмысленно. Не план борьбы — это лишь временная мера. А план понимания.

Если прошлое не изменить, нужно разобраться в нём досконально. Вытащить на свет все скрытые причины, разложить по полочкам, чтобы не допустить повторения трагедии.

Первым делом — отчёты о ремонте. Пауль упомянул четвёртый стратум и местный аванпост, где команда вынуждена была провести экстренный ремонт. Знаю, что пострадала носовая часть…, но это лишь вершина айсберга.

Вопросы множились, требуя ответов:

Где конкретно проводились работы?

Какие узлы оказались затронуты?

Какие материалы использовали?

Кто отвечал за качество исполнения?

Информация, безусловно, ценная. Но не моя специализация. Я не инженер, не корабел. Однако игнорировать эти данные нельзя — их нужно передать Большому Джо. Пусть проверит, оценит риски. Если, конечно, кто‑то другой не сделает это раньше.

Меня же куда сильнее занимало поведение Бегунов.

Пауль не раз повторял: эти твари — отчасти разумные. И я не мог с ним не согласиться. Информация общеизвестная: их действия слишком осмысленны, чтобы списывать на слепой инстинкт. Если искать аналоги среди земных животных, то на ум приходили собаки — не по внешности, конечно, а по способности учиться, адаптироваться, выстраивать социальные связи.

«А если это так — их можно дрессировать…» — мысль вспыхнула неожиданно, остро, почти болезненно.

Я замер, прокручивая её в голове. На первый взгляд — абсурд. Отношения людей с фауной Новой Атлантиды всегда строились по одному сценарию: выстрел на поражение, оборона, бегство. Никто и никогда не пытался наладить контакт.

Но… разве то, что никто не пробовал, означает невозможность?

В их поведении были закономерности. Пауль прав: Бегуны избегали пушек. Они не бросались на рожон без причины. Они меняли тактику, словно обменивались информацией. Это не слепая агрессия — это стратегия.

Если собрать достаточно данных — маршруты перемещений, частоту нападений, реакции на разные типы оружия, — мы сможем не просто эффективнее сражаться с ними. Мы сможем предвидеть их действия. А значит — избегать столкновений.

«Или и вовсе предотвратить нападения, если сумеем приручить их…»

Я мотнул головой, отгоняя наваждение. Дрессировщик из меня никакой. Да и кто в здравом уме решится подойти к взрослому Бегуну, чтобы попытаться наладить контакт? Это самоубийство.

Но что, если…

«Вот если бы у нас было их яйцо…»

Да! Мысль вспыхнула ярко, почти осязаемо. Это уже не безумие — это возможный путь. Пусть далёкий, пусть требующий времени и осторожности, но… реальный.

С маленькой особью я бы справился сам. В конце концов, постоянная охранная «собачка» — не такая уж нелепая идея. Особенно в условиях Новой Атлантиды, где каждый шаг может стать последним. Нужно лишь найти способ добыть яйцо. Поговорить с кем‑то из сборщиков — если они отправятся зачищать руду, возможно, наткнутся на гнездо.

«С тем же Полом, например», — мысленно отметил я, уже прикидывая, как подступить к разговору.

Но это — планы на перспективу. Долгоиграющие, требующие тщательной подготовки. А сейчас…

Сейчас нужно сосредоточиться на том, что в моих силах.

Взгляд невольно вернулся к анализатору. Аппарат тихо мерцал, давно завершив работу. Я всё ещё медлил подойти — словно боялся увидеть то, что подтвердит мою беспомощность.

«Даже если бы он выжил… — мысль резанула остро, — его состояние оставалось критическим. Что можно было сделать иначе?»

Ответ лежал на поверхности: улучшить протоколы экстренной помощи. Пересмотреть формулы препаратов. Синтезировать более эффективные кровоостанавливающие средства. Практика показала: гель и губка работают не всегда. Особенно…

«Особенно — в случае с Лёшей», — мысленно закончил я, сжимая кулаки.

Теперь у меня есть шанс исправить это. Не вернуть прошлое — но предотвратить повторение.

За стеной послышались шаги. Дверь плавно отъехала в сторону, и на пороге возник Шпрот. Его фигура на мгновение заслонила свет, а затем он шагнул внутрь, окинув помещение быстрым, цепким взглядом.

— О‑о… Да у тебя тут реально всё перевернули, — он почесал затылок, оценивая состояние медблока после встречи с глубинной тварью. — Чё, Карл ещё не дошёл?

— Нет, — я мотнул головой.

— Ничё удивительного. Ты ж наверх не поднимался ещё? — спросил он, но ответить не дал. — Не поднимался. В навигационной полный аврал. Эти рапторы недоделанные первым делом же туда кинулись. Кайя едва свалить успела, я подсобил, — он произнёс это как факт, а не повод для гордости. — А вот Пауль и Семён не успели отойти, — кивнул он в сторону спящего охранника. — Не свезло… Ладно, подсоблю чем могу. Ты лучше скажи мне: Пауль‑то как?

— Стабилен. Спит, — я кивнул в сторону койки. — Легко отделался, если честно. Даже в момент прорыва тварей обошлось без сильных осложнений. Он, кстати, рассказал одну интересную вещь…

Шпрот приподнял бровь, но промолчал, вместо этого начав собирать разбросанные инструменты. Его движения были чёткими, выверенными — видно, что не впервые оказывался в подобной ситуации. Я невольно залюбовался этой спокойной эффективностью: ни суеты, ни лишних жестов, только дело.

Решив не оставаться в стороне, я присоединился к уборке. Пока мы расставляли приборы по местам и протирали поверхности, в голове снова прокручивались слова Пауля.

— Он рассказал про Кракена и про ремонт на аванпосте, — произнёс я, не глядя на Шпрота.

Пашка замер, затем медленно повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло понимание, смешанное с тревогой.

— Ну про Кракена‑то понятно. Нам тогда реально повезло. Щупало только скользнуло по корпусу, но ухватить не успело. А с ремонтом‑то чё не так?

— Он полагает, что не залатали внутренние повреждения, и потому Бегунам удалось прорваться, — повторил я, стараясь говорить ровно, но внутри всё сжималось от осознания масштабов проблемы.

Шпрот смачно выругался, швырнув скомканную ветошь в ведро. Звук удара о металл эхом разнёсся по медблоку.

— Вон оно чё… А возможно! Но если так — надо доложить капитану.

— Думаю, Саймон именно этим и занят, — ответил я, проводя тряпкой по уже чистой поверхности. Движение было скорее ритуальным — способом занять руки, пока мысли метались в голове.

— Наверно, — он пожал плечами, возвращаясь к работе. — Короче, Скальпель, я вот чё думаю. Нам с тобой нужно привести здесь всё в порядок. Ну, более‑менее, а то это же полный трындец. А потом — пойти на завтрак.

Завтрак… Лично я не был уверен, что это хорошая идея. Меня всё ещё подташнивало после случившегося, да и в горле стоял ком. Может, мозгами я и понимал всё, и оценивал ситуацию здраво, но… От этого не становилось легче морально. Потеря — это всегда потеря, даже если лично ты не был в этом виноват.

Мы продолжали уборку в молчании, нарушаемом лишь редкими звуками: шорохом ветоши, стуком приборов, тихим писком мониторов. Каждый из нас был погружён в свои мысли.

«Сколько ещё таких прорывов мы выдержим? — думал я. — И сколько ещё людей потеряем, прежде чем найдём способ защититься?»

Взгляд невольно упал на койку, где спал Пауль. Его грудь мерно вздымалась, лицо было спокойным — будто он и не участвовал в той схватке. Но я знал: завтра он проснётся с воспоминаниями о крови, криках и скрежете когтей по металлу.

«И я тоже».

— Слушай, — вдруг произнёс Шпрот, прерывая мои размышления. — Ты ведь не собираешься зацикливаться на этом, да? На том, что случилось.

Я поднял глаза. В его взгляде читалась не просто забота — понимание. Он знал, каково это: чувствовать вину, даже когда её нет.

— Не собираюсь, — ответил я, хотя сам не был до конца уверен в своих словах. — Но и забыть не смогу.

— И не надо забывать. Просто… не дай этому сломить тебя. Ты нужен здесь. Особенно сейчас.

Он был прав. Как бы тяжело ни было, как бы ни давила вина и горечь, я не мог позволить себе сломаться. Не время.

«И всё же — чашка синтетического кофе мне точно не помешает», — подумал я, сжимая в руке тряпку.

— Ладно, — сказал я, отбрасывая ветошь в сторону. — Давай закончим с этим и пойдём.

Шпрот кивнул, и мы ускорили темп. Через несколько минут медблок выглядел почти так же, как до нападения. Почти.

Когда мы вышли в коридор, я на мгновение остановился, глядя на тусклые лампы, мерцающие над головой. Где‑то там, в глубине подлодки, кипела жизнь: кто‑то чинил оборудование, кто‑то готовил отчёты, кто‑то пытался осмыслить случившееся.

И где‑то там — ждали новые вызовы.

Но сейчас… сейчас — кофе.

Глава 14 «Разговор через колбу»

Как и ожидалось, завтрак прошёл в молчании.

Лишь изредка раздавался стук ложек о тарелки да приглушённое похлёбывание — кто‑то цедил кофе, кто‑то тянул желеобразную похлёбку. Разговаривать не хотелось никому. Даже есть — и то не всем.

Когда мы со Шпротом переступили порог кают‑компании, никто даже головы не повернул. Лишь Лёха на миг задержал взгляд — но тут же отвёл, не решаясь начать разговор.

Я пристроился у автомата с кофе. Пока машина гудела, выдавливая из себя горькую жидкость, я незаметно разглядывал его.

Лёха.

Из всего экипажа он сейчас занимал мои мысли больше остальных. Парень даже не подозревал, в какой ловушке оказался. А я… Я пришёл сюда не работать. Пришёл просто выпить чашку синтетического пойла, оттянуть момент, когда придётся снова нырять в анализы и гипотезы.

Но хоть что‑то хорошее: он цел.

Форма — мокрая, в тёмных пятнах, но целая. Ни рваных краёв, ни следов крови.

«Хороший знак», — подумал я, делая первый глоток.

Горячий, резкий, с привкусом металла. Как напоминание: всё могло сложиться иначе.

Я гнал эти мысли. Не хотел представлять, что было бы, если бы Лёха оказался в эпицентре. Его состояние и без того балансировало на грани. А то, что он вышел из переделки без единой царапины… Это не везение. Это — отсрочка.

Я проторчал в столовой не больше десяти минут. Скупо кивнув Шпроту на прощание, направился в медотсек.

Едва переступил порог — вдохнул глубоко. Запах антисептика и моющих средств ударил в нос, чистый и резкий как пощёчина. Он отрезвлял. Возвращал в реальность.

Здесь всё было на своих местах. Ни битого стекла под ногами, ни кровавых следов. Только стерильная белизна, почти ослепительная в ярком свете ламп. Такая, какой я увидел это место в первый раз.

«Хоть что‑то удалось вернуть на своё место», — мысленно отметил я, оглядывая помещение.

Но за этой чистотой скрывалась другая картина — куда менее утешительная.

Потерянные лекарства. Утраченные запасы. Список дефицитов рос быстрее, чем я успевал его фиксировать. Восстановить хотя бы часть — дело не дней, а недель. И это при том, что нам действительно повезло: я успел закупить материалы для препаратов первой необходимости. А самое ценное — те редкие реагенты, без которых работа просто встанет — уцелело лишь благодаря надёжным креплениям в шкафу.

«Этот вопрос тоже стоит обсудить с механиками, а затем — с капитаном», — мысленно повторил я, проводя ладонью по гладкой, чуть прохладной поверхности стола. — «Если так продолжится, мы потратим кучу денег впустую. А времени у нас и так в обрез».

Дел становилось только больше. И в какой‑то момент я невольно задумался: как отец со всем этим справлялся? Здесь, на Новой Атлантиде, где нехватка расходников, реагентов и оборудования — не чрезвычайная ситуация, а повседневность.

Да, у него были плюсы: работая на «Коалицию», он получал доступ к автоматическим поставкам. Большая часть необходимого добывалась без его прямого участия. И всё же… Отчёты. Бесконечные отчёты. Я помнил, как он сидел за терминалом, строчка за строчкой заполняя документы о потраченных препаратах. До мельчайших деталей: каждый миллилитр антисептика, каждая ампула стабилизатора.

Я же не был скован таким тотальным контролем. Но парадокс — от этого не становилось легче. Напротив, я всё отчётливее понимал: не справляюсь.

События на «Косатке» неслись вперёд с неумолимой скоростью. Они опережали мои мысли, мои расчёты, мои возможности.

Вот и сейчас передо мной стоял выбор:

Погрузиться в анализ крови Лёхи — в эту хрупкую надежду на разгадку;

Или заняться восполнением потерянных запасов — рутинной, но жизненно необходимой работой.

Взгляд скользнул к анализатору. Экран молчал, но я чувствовал: он ждёт. Ждут пробирки. Ждут данные. Ждёт Лёха.

— Сначала — полученные результаты, — твёрдо решил я, отгоняя сомнения. — Потом — остальное.

Пауль продолжал дремать. После введения стабилизаторов — организм переходил в режим «энергосбережения» на несколько часов для ускорения регенерации. По моим расчётам охранника можно было бы вернуть в свою каюту уже в обед, а до этого времени — строгое наблюдение врача. Собственно, ещё и поэтому я не собирался покидать стены медотсека сейчас.

Проведя рукой по лицу, чтобы скинуть остатки усталости, я подошёл к рабочему столу. Анализатор уже не пищал, но индикатор мигал зелёным, напоминая о завершении работы.

— Посмотрим, что у нас тут…

Я активировал «Око» и вывел на него данные по обоим образцам. Снизу слева — кровь Пола, справа — Лёхи. На первый взгляд базовые показатели выглядели почти идентично: уровень гемоглобина, лейкоцитов, тромбоцитов — всё было в пределах нормы для тех, кто длительное время жил на Новой Атлантиде. Вот только сам ключ крылся в деталях.

«То, что они почти идентичны, ещё не делает их абсолютно похожими», — подумал я, увеличивая график.

Я увеличил график. Линия Пола представляла собой плавную дугу, укладывающуюся в стандартные 150-180 секунд. А вот показатели Лёхи выглядели совершенно иначе. Его кривая ползла вверх, словно и не собираясь опускаться. 251 секунда.

«Почти на полторы минуты дольше», — подсчитал я на автомате.

Это было уже не просто отклонение. Его организм словно кричал о том, что ему что-то мешает.

«Но что?»

Да, ответ напрашивался сам собой, но без подтверждения — я не мог действовать.

Следующий параметр ударил холодком в затылок.

[Фибриноген: 1,3 г/л]

— И это притом, что нижняя граница нормы — двойка… Критически низко… — слова вырвались наружу. Я даже не заметил, как начал говорить вслух.

Фибриноген — не просто белок. Это кирпичи. Фундамент. Без него тромб не построится. А сейчас этот фундамент рушился на глазах.

— Если его не хватает… — я замолчал на миг, пытаясь утихомирить вихрь мыслей. — Любая царапина становится ловушкой.

Воображение включилось против воли.

Я увидел Лёху. Не здесь, в медотсеке, а там — в коридоре. Маленькая ссадина на руке. Капля крови. А потом — поток, который не останавливается. Кровь течёт, не находя точки сцепления. Микроскопические нити фибрина рвутся, не успевая оформиться в защиту. Картины сменялись одна за другой: пятна на полу, бледное лицо, бессилие…

Я тряхнул головой.

«Хватит. Это всего лишь гипотеза. Пока».

Но вопрос оставался: почему?

Ответ лежал дальше — в строках данных, в цифрах, в кривых графиков. Я снова сконцентрировался на показаниях «Ока».

[Фактор II (протромбин): 60]

— Меньше на тридцать восемь процентов.

За спиной недовольно заворочался Пауль — что‑то пробурчал сквозь сон, но я даже не обернулся. Его показатели в норме. Он просто отдыхает. Даже если проснётся от моего бормотания — это последнее, что сейчас имело значение.

Следовало разобраться с ситуацией Лёхи как можно скорее. Подсознание подсказывало не просто так. Неспроста я размышлял над тем, что делать с симбионтом. Сейчас, увидев анализы, я понял одно — я действовал слишком медленно.

[Фактор V (проакцелерин): 56]

«Снижен на 45%».

[Фактор X (Стюара-Праужр): 47]

— Потеря сразу половины активности… — я провёл ладонью по лицу, пытаясь согнать липкую пелену усталости. — Цепная реакция нарушена на всех трёх этапах…

В голове снова всплыла аналогия: механизм часов, из которого вырвали три шестерёнки. Стрелки ещё движутся — но хаотично, бессмысленно. Так и организм Лёхи пытается свёртывать кровь — и не может. Не хватает ключевых звеньев.

Кто или что их уничтожало? Я уже был уверен в том, что найду.

Симбионт был уже не просто теорией или гипотезой, нет… Оставалось лишь понять, выступал ли микроорганизм в роли паразита, или его связь с организмом была куда глубже.

[Антитромбин III: 192]

— Обратная картина, — проговорил я вслух, будто проверяя слова на вес. — Превышение верхней границы нормы. Гиперпродукция.

То, что должно было служить естественным тормозом свёртывания, вырвалось за пределы допустимого — более чем на 70 единиц сверх нормы.

Это был крик организма. Паника.

Он чувствовал, что кровь не сгущается. И в ответ выбрасывал антикоагулянты — как солдат, который стреляет во все стороны, не видя врага. Он пытался остановить кровотечение, которого не было.

Возникал парадокс — жестокий, абсурдный, но реальный:

Тело одновременно не могло сформировать тромб из-за дефицита факторов, однако оно же «боялось» его сформировать из-за избытка антитромбина.

Две совершенно противоположные задачи, которые организм пытался выполнить одновременно.

Однако, я не собирался останавливаться лишь на этом. Для понимания происходящего мне нужны были все данные, которые смог выцепить анализатор.

[Д-димеры: 1920 мкг/л]

При норме в 500 мкг/л комментарии были излишни.

Осколки фибрина — продукты распада тромбов. Их избыток означал: где‑то в сосудах Лёхи идёт непрерывный процесс — кровь пытается свёртываться, но тут же разрушается. Не просто не справляется — активно уничтожается.

«Как если бы внутри него работали два противоположных механизма, — подумал я. — Один строит. Другой ломает. И оба — одновременно».

Это был не хаос. Это была система. Чужая система.

[Неизвестные метаболиты: ]

[Пик на спектре: λ = 428 нм]

Показания Пауля давно перестали иметь значение. Можно было вообще не брать у него кровь — разве что для формальности, чтобы лишний раз удостовериться: он в норме. А вот результаты Лёхи… Их стоило занести в научный справочник как эталон аномалии. Как наглядное пособие о том, на что способны микроорганизмы Новой Атлантиды.

— Если бы только на моём месте был полноценный врач… — мысль скользнула невольно, но я тут же мотнул головой, прогоняя её.

Да, я не обладал всеми необходимыми навыками. Но и ситуация была далеко за гранью «штатной». Кто сказал, что другой специалист справился бы лучше? Кто гарантировал, что попытка радикально избавиться от симбионта не обернётся катастрофой для Лёхи?

Именно поэтому я выбрал иной путь.

Не война.

А диалог.

Не уничтожение неизвестного — а понимание. Не разрыв связи — а налаживание сосуществования.

Это было единственно реалистичное решение.

Я вновь приблизил график. Линия резко взлетала вверх, будто пыталась пробить невидимую границу, а затем застывала на вершине — жёсткая, чёткая, чужая.

— Это не наш метаболизм… — прошептал я.

На лбу проступил холодный пот. Я машинально стёр его тыльной стороной ладони. На миг отвлёкся — проверил показатели Пауля. Всё стабильно. В норме. Ни намёка на аномалию.

Затем снова погрузился в данные Лёхи.

Симбионт вводил в кровь вещества, которых не должно было быть. Не бактерии. Не вирусы. Что‑то совершенно иное. И — главное — это была реакция на антигистаминные и противоаллергенные препараты. В прошлый раз анализ крови не выявил никаких отклонений. А теперь…

Теперь картинка сложилась.

Препараты, использованные мной, действительно послужили электромагнитным импульсом. Симбионт воспринял их появление как атаку, нацеленную на него.

Ответом послужило выделение им ферментов, которые разрушали факторы свёртывания (II, V, X).

Всё это привело к тому, что организм пациента начал «паниковать» и снижать количество фибриногена, из-за чего «кирпичей» стало не хватать. Затем — выбрасывал больше антитромбина III, предотвращая появление тромбов, которых и без того не было. Ну и «полировал» всё это через Д-димеры.

Метаболиты становились лишь побочным продуктом всего этого, явно указывая на следы чужого присутствия.

— Хорошо… Хорошо, хорошо… — пальцы впились в столешницу. Сердце колотилось так, что, казалось, экран дрожит в такт. — Но как объяснить ему, что мы просто пытаемся помочь?

Я свернул все данные, но все показатели всё равно плотно засели в подсознании, не отпуская ни на секунду. Нужно было действовать — и срочно.

Так как обычные способы — такие, как антибиотики или противовирусные были бессильны, нужно было действовать иначе. Нам не требовалось ничего, что подавляло бы симбионт. Напротив, я собирался синтезировать такой препарат, который помог бы мне «построить мост» для успешного сотрудничества в дальнейшем, попытаться убрать конфликт.

«И всё это из того, что мы закупили на станции…»

Выбор был невелик, но…

Первым делом взял экстракт глубинных водорослей. Пяти миллилитров должно было хватить на то, чтобы синтезировать экспериментальный препарат. Дальше — посмотрим, исходя из полученных результатов.

«Ну что, Бездна», — я усмехнулся, мысленно обращаясь к нечто, что жило внутри меня. — «Будем надеяться, что твои „узлы“ не просто красивые надписи в интерфейсе…»

Вязка изумрудная субстанция колыхнулась в колбочке. Я поднял её чуть выше, проверяя на просвет. Цвет чистый, без примесей.

Полисахариды должны были действовать подобно «скотчу» для клеточных мембран — укреплять их, не позволяя симбионту рвать связь между клетками.

Открыл, в нос тут же ударил резкий запах йода и чего-то металлического. Необычный аромат, запоминающийся.

Медленно, стараясь не пролить мимо ни одной капли, перелил необходимое количество в кварцевую чашу. Изумрудный свет тут же отразился на металлических стенах медотсека, создавая причудливые разводы.

Следом — ферменты моллюсков. Всего пол миллилитра. На мгновение задумался, не нужно ли больше, но… Поток внутри будто воспротивился этому желанию и я решил подчиниться. Либо я доверял «Бездне», либо можно было не надеяться на её помощь. Это стало понятно уже давно.

Набрал шприцем прозрачную жидкость с перламутровым отливом и аккуратно ввёл в чашу. Смесь мгновенно помутнела, но через секунду — снова стала прозрачной, лишь с лёгким золотистым блеском.

Смесь получилась чуть более вязкой, чем плазма. Температура — 22 °C.

«Слишком низкая…»

Нагрев был необходим — это я понимал и без подсказки «Бездны». Вопрос лишь в точном значении. Ответ лежал на поверхности: 37 °C — температура, при которой кровь течёт по венам.

Послышался тихий гул. Стекло начало постепенно нагреваться, а на поверхности появились мельчайшие пузырьки. Создавалось ощущение, словно раствор дышал.

Теперь — самое время для минералов.

Я отмерил ровно 0,1 г порошка с помощью мультитула — не грамма, как промелькнуло в мыслях, а десятой доли, иначе можно нарушить баланс. Ложечкой ввёл его в раствор и задержал дыхание. Надевать респиратор или маску не хотелось — каждая секунда на счету. Но першение в горле, ощущение песчаной взвеси… Это я ненавидел.

Как только порошок коснулся раствора — всё ожило.

Жидкость вспыхнула голубым свечением — не ярким, режущим глаза, а приглушённым, как свет глубоководных медуз в безмолвной толще воды. По поверхности побежали ритмичные волны, выстраиваясь в узор, словно кто‑то невидимый отбивал пульс.

Пузырьки.

Их стало больше. Но теперь они появлялись не хаотично — строго периодично. Один каждые 1,2 секунды.

Я замер, затаив дыхание. Руки слегка дрожали, но я заставил себя сосредоточиться. Медленно, стараясь не нарушить хрупкую картину, придвинул лампу ближе.

Свет играл на гранях колбы, отражался в глазах, заполнял комнату. Голубое свечение пульсировало — то усиливаясь, то затухая, будто прислушиваясь к моим движениям.

Это была не магия. Химия. Но такая, что выходила далеко за рамки учебников. Химия, в которой я только‑только начал разбираться — сделал первый, самый трудный шаг.

Симбионт не реагировал на стандартные препараты. Он воспринимал их как угрозу. Но стоило предложить ему «диалог» — и он «ответил».

Свечение было признаком биолюминесцентных реакций. Возможно, симбионт использовать свет для коммуникации. Ритмичные пузырьки — аналог дыхания. Или способ передачи сигналов? Изменение цвета — адаптация к ионному составу. Он «узнаёт» среду, подстраивается под неё.

— Теперь — нужно научиться слушать… — прошептал я.

Прежде чем проверять всё на Лёхе, требовалось убедиться. Я подключил датчики, сверил показатели:

[Биоэлектрическая активность: 7,6 Гц]

[pH: 7,38 (в пределах физической нормы)]

[Температура: 37,1 °C (стабильна)]

«Он готов…» — я шумно выдохнул, отстраняясь от рабочего стола.

Руки всё ещё дрожали. Но это был приятный тремор — от осознания, что что‑то наконец пошло по плану. Что мои действия — не пустая трата времени. Что я действительно понимаю, что делаю.

— Теперь — за Лёхой.

Я закрыл колбу пробкой. Свет ещё пробивался сквозь стекло — тихий, настойчивый, живой.

Перед выходом бросил взгляд на Пауля. Он по‑прежнему спал — ровно, спокойно. Никаких тревожных признаков. Хорошо.

Выпрямив спину, я шагнул в коридор.

Глава 15 «Свёртываемость доверия»

Оказавшись по ту сторону двери, я замер.

Стоило ли оставлять Пауля одного? Особенно сейчас?

Ответа не было. Ни однозначного, ни хоть сколько‑нибудь убедительного.

С одной стороны — нет. Именно поэтому я и оставил его в медотсеке. Да, сейчас его состояние стабильно. Да, жизни ничего не угрожает. Но эти «да» звучали как пустые обещания. Стабильность здесь, на Новой Атлантиде, — понятие растяжимое. Она может рассыпаться в пыль от одного неверного вздоха.

Пауль отделался сравнительно легко: пара ушибов, сотрясение — некритично, если смотреть по земным меркам. Но практика давно научила: на Атлантиде всё иначе. Здесь даже лёгкая травма может обернуться цепной реакцией. Два‑три часа наблюдения — минимум, который я обязан ему обеспечить. Хотя бы ради того, чтобы потом не корить себя за поспешность.

И всё же…

Оставаться здесь я не мог.

Состояние Лёхи не терпело промедления. То, что он вышел из заварухи без единой царапины, — не заслуга осторожности. Это просто везение. Чистое, беспримесное везение. Если бы он оказался ближе к носовой части, среди тех, кто пытался заварить «Косатку» под натиском Бегунов, — всё сложилось бы иначе. Гораздо хуже.

Однако позвать его в медблок я не мог.

Ситуация осложнялась моим выбором — методом «тишины». Я решил не разглашать информацию о его здоровье. Ни слова, ни намёка, пока не возникнет острая необходимость. Любой лишний слух мог обернуться паникой, а паника мы не могли себе позволить. Не здесь и не сейчас.

Пауль, занимающий койку в медотсеке, стал бы невольным свидетелем. А мне нужно было поговорить с Лёхой с глазу на глаз.

Как минимум — ввести его в курс. Объяснить, что происходит с его организмом. Показать цифры, графики, вспышки голубого света в колбе. Дать ему понять: это не просто болезнь. Это диалог. С тем, что живёт внутри него.

И всё — без лишних свидетелей. Без взглядов, без вопросов, без шёпота за спиной.

Только после того, как информация уляжется в его голове, можно будет вести его в медотсек.

«Так что — выбора нет», — мысленно повторил я, словно вбивая в сознание эту простую истину.

На всякий случай ещё раз проверил подключение «Ока» к системе «Косатки». Данные моргнули, подтверждая стабильность соединения. Хорошо. Хоть что‑то работает как надо.

Глубокий вдох. Выдох.

Я направился в сторону жилых кают.

Коридоры подлодки казались сегодня особенно тихими. Лишь фоновый шум — мерное постукивание насосов, гул вентиляционных систем, монотонное дыхание механизмов жизнеобеспечения — наполнял металлические стены. Где‑то вдали, на верхней палубе, скрежетала щётка: Карл продолжал наводить порядок в залитых водой отсеках.

Людей не было видно. Ни души.

Я прошёл весь коридор, уперевшись взглядом в дверь жилой каюты сборщиков. Никого. Ни случайного встречного, ни торопливого механика, ни даже тени кого‑то, с кем можно было бы перекинуться парой слов. Тишина давила, но не угнетала — скорее концентрировала. Как перед прыжком.

— Кхм… Алексей? Можно войти? — я коротко стукнул в дверь. Ответа не последовало. Видимо, не услышал. Пришлось подать голос, чтобы не торчать у закрытой двери как статуя.

За дверью послышалось движение — не резкое, не встревоженное, а скорее ленивое, неторопливое. Но даже это — хороший знак. Живой. В сознании. Не в панике.

Я снова глубоко вдохнул, выровнял дыхание и постарался придать лицу максимально нейтральное выражение. Никаких намёков на тревогу. Никаких теней сомнений. Только спокойствие. Только контроль.

«Да уж, сегодня точно не самый лучший день для многих…» — мысль скользнула мимо, но я отмахнулся от неё. Сейчас не время для рефлексии.

Перегородка медленно приоткрылась.

— Скальпель? То есть… Артём? — Лёха явно не ожидал меня увидеть. Его глаза расширились, брови взлетели вверх, а на лице застыло выражение чистого изумления. Он замер на пороге, словно пытаясь осознать, что я действительно стою перед ним. — Я… Не…

— Расслабься. Называй как тебе удобно — мне не принципиально, — я постарался улыбнуться как можно непринуждённее.

Парень шумно выдохнул, плечи опустились. В этой мелочной перемене интонации читалось явное облегчение.

«Забавно, — подумал я, — как мозг в стрессовой ситуации цепляется за пустяки. За имена, за формулировки, за любые якоря, лишь бы не провалиться в хаос».

— Я чего пришёл‑то… Можно войти?

— А? Да, конечно, — Лёха неловко почесал локоть и шагнул в сторону, пропуская меня внутрь.

Я невольно скользнул взглядом по его рукам. Язвы никуда не исчезли, но… Кажется, стали чуть бледнее.

«Это хороший знак? Или просто игра света?» — мелькнула мысль, но я тут же отбросил её. Сейчас не время для предположений.

Только закончив беглый визуальный осмотр, я окинул взглядом каюту. Как и ожидалось, внутри никого не было.

Хаос.

Личные вещи сборщиков валялись в полном беспорядке. Перевёрнутые ящики на полу, их скудное содержимое рассыпано по углам: фотографии в пластиковых рамках, старая техника, пара разбитых планшетов. Ни у кого из ребят пока не дошли руки до уборки — и это понятно. После всего, что случилось, порядок кажется чем‑то из параллельной реальности.

На небольшом столике слева от входа стоял рабочий планшет. На экране — изображение с фронтальной камеры.

«Фронтальная камера», — тут же отметил я, невольно отступая на шаг.

— Извини, помешал? Нужно поговорить, но…

— А? Это? — Лёха снова растерялся, опустил глаза в пол.

— Я так понимаю, ты разговариваешь с кем‑то?

— Я? Эм… Да… В смысле — нет. То есть… — он резко замолчал, глубоко вдохнул и нервно зачесал волосы назад. — Я ни с кем не говорю, так что можешь сказать, что хотел.

Я помолчал, уже примерно понимая, что происходит.

— Ты… ведёшь запись дневника?

— А? — переспросил в очередной раз, несколько раз моргнув. Потом выдохнул, словно сдаваясь: — Ну… Да. Просто, понимаешь… Ай, да ладно. Звонить мне некому, вот я и веду электронный дневник. Ну, знаешь, рассказываю, чё произошло, чё узнал. В общем — можешь говорить. Мне от себя скрывать нечего.

В его голосе прозвучала такая откровенная, почти детская искренность, что мне на миг стало неловко за свой вопрос.

Я мысленно оценил ситуацию. Привычка‑то, если вдуматься, неплохая. Даже полезная. Забыть о банальной пользе вроде «вспомнить, что было» — с медицинской точки зрения дневник бесценен. Хронология симптомов, нюансы самочувствия, триггеры… Всё это — золотые крупицы для диагностики. Главное, чтобы автор не начал приукрашивать, не стал заполнять пробелы вымыслом.

Но вот записывать наш разговор — идея сомнительная. Кто знает, кому потом взбредёт в голову полистать записи сборщика? Не из злого умысла — просто из любопытства. А информация, которую я собирался выдать, не должна была выйти за пределы этой каюты.

— Занятие полезное, — произнёс я, стараясь смягчить тон. — Но вынужден настоять: отключи камеру. Разговор слишком личный. Если захочешь зафиксировать услышанное — сделаешь это позже своими словами. Договорились?

Лёха замер. В его глазах мелькнула тень сомнения — будто он пытался нащупать невидимую границу между «можно» и «нельзя». Пальцы нервно сжали край рукава, потом разжались. Несколько секунд он словно взвешивал мои слова на внутренних весах, где каждая грань — доверие и осторожность.

Наконец, коротко кивнув, он шагнул к планшету и коснулся экрана. Красный индикатор погас — будто оборвалась тонкая нить, связывавшая нас с внешним миром.

— Говори, — его голос звучал ровно, но в нём угадывалась натянутая струна ожидания.

— Ты лучше сядь. Да сядь уже. Говорю же, тема серьёзная, а мне нужно, чтобы ты выслушал, — я выдержал паузу, пока он опустился на койку. — Значит, так. Не буду начинать с классического «у меня две новости…», потому что новость одна. И, если честно, она неоднозначная. Мне удалось узнать, что именно происходит с твоим телом.

Лицо Лёхи мгновенно изменилось. Губы растянулись в робкой улыбке, в глазах вспыхнула искра надежды — такая яркая, что мне на миг стало больно.

Я медленно покачал головой:

— Говорю же, неоднозначная… Все вопросы потом! Так вот… Это не аллергия и не болезнь, — поспешно добавил я, вспомнив его прошлую реакцию. — Так что лечить мы тут, по сути, ничего не можем.

В каюте повисла тишина — тяжёлая, осязаемая. Даже гул подлодки, обычно незаметный, вдруг стал громче, будто сам корабль прислушивался к нашему разговору.

— Но… — Лёха повернул руки, наглядно продемонстрировав зияющие на ладонях язвы. — Мне с этим что, всю жизнь жить, что ли? На меня такого прокажённого же ни одна девчонка не посмотрит!

— Нет… С этим — не жить, — намеренно подчеркнул я. — Это уйдёт. Но вот с тем, что вызвало такую реакцию организма, — да, придётся сосуществовать.

— Я… Я не понимаю, Скальпель, — его взгляд невольно скользнул к планшету. Без слов было ясно: он уже гадал, стоило ли выключать запись.

— Только без паники. Прежде чем скажу, уточню сразу: никто не знает. Медицинская тайна и всё такое. Второе — это не смертельно. По крайней мере, если будешь делать то, что я тебе скажу.

Лёха напрягся. Да и кто бы на его месте сохранил спокойствие? Но… Что тут сказать — ораторским мастерством я не блистал. Уметь подавать плохие новости так, чтобы собеседник даже бровью не повёл, — это точно не про меня.

И лишь после того, как слова были произнесены, меня накрыло сомнение: а стоило ли всё это выкладывать?

Может, лучше было оставить Лёху в неведении? В этом сладком «всё как‑нибудь само рассосётся»?

Я‑то всегда придерживался правила: говорить прямо. Лучше знать горькую правду, чем жить в иллюзиях. Понимать, с чем имеешь дело, — значит иметь шанс подготовиться, выстроить оборону, найти выход. Именно этим принципом я руководствовался, решаясь на разговор.

«Вот только у него может быть совсем другое мнение…»

Но сомневаться уже было поздно. Слова сказаны — их не вернуть.

— В общем, — начал я снова, машинально поправляя рукав комбинезона, — дело в том, что внутри тебя находится симбионт.

Я избегал смотреть на его лицо — вместо этого упёрся взглядом в стену. Так было проще формулировать мысли, не отвлекаясь на мимику, на то, как дрогнут его брови или сузятся глаза.

— И реакция твоего организма — именно следствие его присутствия. Но проблема, понимаешь, не в самом симбионте. Дело в том, что когда мы применили антигистаминные и противоаллергенные препараты на основе земных растений, это вызвало обратную реакцию. И…

— Подожди! — Лёха резко вскочил, в два шага оказался рядом и схватил меня за грудки. Его пальцы впились в ткань комбинезона. — Ты хочешь сказать, что внутри меня сидит какая‑то хреновина?!

В его глазах плескался чистый ужас. Зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. Кожа побелела, а на шее отчётливо проступила пульсирующая вена.

— Не хреновина, а микроорганизм, — я сдержал раздражение, твёрдо убрал его руки и отступил на шаг. Теперь мы смотрели друг другу в глаза.

— Успокойся. Ничего страшного в этом нет. Просто у вас… возникло недопонимание.

— Недопонимание? — он перешёл на яростный шёпот, то и дело бросая взгляды на дверь. — Недопонимание с кем? С какой‑то хреновиной из глубины? Нет уж, док, давай, лечи меня! Вырежи её, или просто прибей лекарствами! Я хрен его знает как, но убери это!

— Сказал же, успокойся, — я с трудом сдержал раздражение, голос прозвучал твёрже. — Мы не можем его убрать. К тому же… от него может быть польза. Я уже изучил несколько экземпляров — в тех случаях симбионт приносил организму‑носителю только пользу.

— Я сказал — убери его! Я не собираюсь…

— Да замолчи ты уже! — Я резко схватил его за плечи и слегка встряхнул.

В обезумевших глазах на мгновение промелькнула тень понимания. Он отступил на шаг, резко развернулся, зачесал волосы назад и сделал глубокий вдох. Я видел, как вздымаются его плечи от напряжения, слышал шумное, рваное дыхание. Но он больше не перебивал.

— Даже нашу попытку избавиться от симптомов он воспринял как агрессию, — продолжил я, убедившись, что Лёха слушает. — Из‑за этого у тебя появились дополнительные… проблемы. Свёртываемость крови сейчас нарушена. И я не могу предсказать, чем обернутся последующие попытки разорвать этот… союз.

Я сделал паузу, подбирая слова. Где‑то за переборками монотонно гудели насосы — равнодушный фон к нашему разговору.

— Однако мне удалось синтезировать вещество. Оно поможет настроить симбионта на твой организм и нивелировать все негативные эффекты.

— То есть, ты хочешь сказать, что у меня нет выбора? — Он усмехнулся, понурив голову. Плечи опустились, но в голосе уже не было прежней ярости — только горькая усталость. — Просто прекрасно, док. Я думал, ты здесь для того, чтобы лечить, а не для того, чтобы…

Он не договорил, но и без этого было понятно, что он имеет в виду.

Мне потребовалось приложить немало усилий, чтобы сдержать себя в руках и не уйти. Всё это время пристальный взгляд Лёхи — наполовину пустой, наполовину насмешливый — следил за мной, будто проверял, насколько хватит моего терпения.

— Знаешь, Алексей, — я намеренно произнёс его имя полностью, чётко обозначая границу между «своим парнем» и «врачом». — Если тебя что‑то не устраивает, ты всегда можешь найти себе другого врача. Уверен, медперсонал на «Гиперборее» с радостью изучит твой случай. Не уверен, правда, что они сумеют тебя вылечить — и не отправить на опыты. Но… Дело за тобой.

Я сделал паузу, давая ему осознать сказанное.

— В любом случае, если ты хочешь добраться до аванпоста живым и здоровым, — настоятельно рекомендую проследовать за мной в медблок. Для введения синтезированного мной вещества.

Не дожидаясь ответа, я резко развернулся и вышел из каюты.

Шаги гулко отдавались в коридорах «Косатки». Корабль потихоньку оживал, отходя от произошедшего. Не потому, что всем была безразлична судьба погибшего охранника — просто здесь, на Новой Атлантиде, в толщах ледяной воды, не было времени предаваться горю. Каждый миг на счету. Каждый вдох — шанс выжить.

Я даже не хотел знать, какая судьба настигнет тело Семёна.

Мысль об этом царапала сознание, но я оттолкнул её. Сейчас важнее другое.

Медблок ждал. Препарат — готов. А вот готовность Лёхи… Это уже другой вопрос.

Мимо меня, обгоняя, пробежал Карл — запыхавшийся, с охапкой инвентаря для уборки в руках. Его форма пропиталась водой и химикатами насквозь, но он, казалось, даже не замечал этого.

«Ещё один на очереди…» — хмуро подумал я и тут же мотнул головой, отгоняя навязчивую мысль.

Карл, видимо, истолковал моё молчание по‑своему. Он на мгновение остановился, перевёл взгляд сначала на меня, затем куда‑то за спину.

— А, Артём, — выдохнул он. — Извини, совсем не успеваю. Следующим на очереди — твой медотсек.

— Уже не надо, — отрезал я слишком резко и тут же смягчился: — Мы уже всё убрали.

— А‑а, понял… — Он кивнул. — Шпрот, а ты…

— Я? — Сердце ухнуло в пятки. По позвоночнику прокатилась ледяная капля пота.

— Просто в каюту шёл. К нам не надо, сами приведём всё в порядок.

— Понял. Тогда — я пошёл.

Только глядя в спину удаляющемуся уборщику, я осознал, что только что произошло. Вспомнил, кого увидел, выходя из кают сборщиков.

Шпрота. Он стоял у соседней двери.

«Просто замечательно…»

На «Око» продолжали выводиться показатели Пауля. Судя по всему, парень недавно проснулся. Мне следовало поторопиться — провести осмотр, убедиться, что всё в порядке. Но теперь было немного не до этого.

Я знал, почему Пашка пошёл за мной и почему ничего не сказал. Он слышал наш разговор — по крайней мере, какую‑то его часть.

В голове застучали вопросы:

Что он понял?

Сколько успел услышать?

И что теперь будет?

Коридор вдруг показался слишком узким, а воздух — настолько густым, что дышать было тяжело. Я сделал шаг вперёд, потом ещё один, заставляя себя сосредоточиться на главном.

Медблок. Препарат. Лёха.

Остальное — потом.

Глава 16 «Доза сомнения»

«Вот и сработало правило „чем проще, тем сложнее“!»

Я остановился, так и не решившись открыть дверь в медотсек. Показатели Пауля были стабильны. Парень шёл на поправку даже быстрее чем я планировал. Понятно, что я не говорил о его сегодняшнем возвращении к работе и сражении с фауной Атлантиды в ближайшие пару дней, но факт оставался фактом. Лечение, даже в первые пару часов, протекало строго по методичке. Все показатели — не просто в норме, а в идеальной её границе. На самочувствие жалоб не было… И всё же…

«Бездна вас раздери! Да будто это сейчас самое важное!»

Я вцепился пальцами в волосы, сжимая пряди до боли, — будто так мог физически остановить безумный водоворот мыслей. Но они рвались наружу, снова и снова возвращая меня в тот коридор.

Шпрот. Его молчаливая фигура в полумраке. Взгляд — тяжёлый, цепкий. Поза — расслабленная, но в ней читалась напряжённая сосредоточенность. Всё это кричало: он слышал. Слышал каждое слово из нашего разговора с Лёхой.

Злость на сборщика, ещё недавно жгучая и острая, растворилась без следа. На её месте разливалось холодное, липкое отчаяние.

«Если он пойдёт к капитану… Если расскажет Саймону…»

Мысли бились в голове, как пойманные птицы. Я понимал: изменить уже ничего нельзя. Но хуже всего было осознание собственной вины.

Это я повысил голос.

Это я не подумал о том, что стены здесь тонкие.

Это я потерял контроль — тот самый контроль, о котором отец твердил годами.

«Никогда нельзя поддаваться эмоциям, — звучал в памяти его строгий голос. — Для учёного самообладание не менее важно, чем знания. Одно неверное движение, один всплеск чувств — и ты теряешь точность. А точность — это жизнь».

Я старался следовать этому правилу. Честно старался. Но сегодня провалился.

«Но что сейчас пошло не так?»

Вдох. Медленный выдох. Я попытался успокоиться, начал считать до десяти — механический приём, который когда‑то помогал. Бесполезно. Сердце колотилось о рёбра, будто пыталось вырваться наружу. Кровь шумела в ушах, а каждый вдох казался поверхностным, неполным. Лёгкие работали вхолостую — кислорода будто и не было вовсе.

«Замечательно… Только гипервентиляции мне не хватало», — мысленно огрызнулся я, резко отдёргивая руки от головы. Ладони были влажными, пальцы слегка дрожали.

«Нет. Так не пойдёт. Паника ещё никому не помогала».

Я рванулся вперёд, зашагал по коридору. Шаги отдавались глухим эхом, но я их почти не слышал. Взгляд сконцентрировался на показателях «Ока», словно бы хватаясь за это как за спасительный трос в бескрайних пучинах.

«Ладно. Ладно… Нужно решать проблемы по мере их поступления», — твердил про себя, продолжая следить за дыханием. Вдох — медленный, выдох — ещё медленнее. Постепенно тремор в пальцах начал стихать, а ощущение того, что в груди пробуждается водоворот — напротив, усиливаться.

«Разговаривать со Шпротом я сейчас не в состоянии… Значит, об этом можно даже не думать. Если решит обсудить — придёт. Тогда у меня будет шанс расставить всё по своим местам», — мысленно проговорил я, кивая собственным мыслям, будто ставя жирную точку. Это помогло чуть ослабить напряжение. — «Далее — Пауль. Прогнать его из медблока я не могу, но требуется не просто поставить инъекцию Лёхе… За ним нужно будет проследить, притом, возможно, дольше, чем за Паулем… А это уже проблема. Учитывая, что Шпрот ещё не доложил об услышанном — никто не знает. И будет лучше, если не узнает».

После того как я переключил внимание на конкретную задачу, внутри словно щёлкнул выключатель. Паника отступила, оставив место холодной расчётливости. Мозг заработал в привычном режиме: анализ, перебор вариантов, выбор оптимального решения. Наконец‑то — что‑то, на что я действительно могу повлиять.

— Значит, нужно сделать так, чтобы он нас не слышал… — пробормотал я, останавливаясь посреди коридора. Скрестил руки на груди, начал непроизвольно отбивать ритм пальцами по предплечью. — Но как?

Варианты прокручивались в голове один за другим. Большинство — сомнительные, с кучей побочных эффектов. И только один выглядел по‑настоящему рабочим: снотворное. Безопасная доза, минимальный риск, а для организма даже польза — пусть восстановится как следует.

«Да, точно. Так и сделаю», — мысленно утвердил я решение, коротко кивнув самому себе. Глубокий вдох — и я потянулся к ручке двери медотсека.

С шипением створка отъехала в сторону. В лицо ударил резкий запах озона, в потолок взметнулось белое облачко ионизированного воздуха.

— О, док! — голос Пауля раздался сразу, как только я переступил порог. — Увидел, что я очнулся? — Он попытался улыбнуться, но вышло криво, натужно.

«Ещё бы», — хмыкнул я про себя, старательно сохраняя нейтральное выражение лица. Кому сейчас захочется улыбаться?

Общее настроение команды буквально пропитало «Косатку» от носа до последнего винтика. Подавленность, апатия, невысказанная грусть. Куда ни пойди — не было слышно ни праздных разговоров, ни смеха. Так что, волей-неволей это передавалось всем, кто был на борту. Даже если внешне человек никак не показывал боли по погибшему товарищу.

Пауль пытался делать вид, что всё в порядке. Я видел это — ту же самую игру, в которую сам частенько играл: натянуть маску, отвлечь мозг, не дать мыслям утянуть на дно. Но у него не получалось. Как и у меня, когда я оставался один на один со своими.

Находиться в замкнутом помещении, без работы и вообще какой-либо возможности занять себя, кроме как бессмысленного листания новостей по Новой Атлантиде — такое себе времяпрепровождение. Окажись я на его месте — сам бы с удовольствием получил снотворное и хоть отоспался за долгое время.

— Увидел, — подтвердил я, подходя к рабочему столу. — Но я бы в любом случае вернулся. Показатели у тебя стабильны, восстанавливаешься хорошо…

Я приблизился к койке, наклонился, проверил перевязку. Бинты сухие, только слегка съехали — видно, ворочался. Ничего критичного. Кожа вокруг — чистая, без покраснений. Стимуляторы работали как надо.

— Покраснения нет, — продолжил я, отходя на шаг. — Всё идёт по плану. Никаких жалоб?

— Ну… Журналы у меня только научные, — я постучал пальцем по головному модулю. — И те — вот, под рукой. Вряд ли тебя это обрадует. Но… — Я взял ампулу, переложил в металлический контейнер, повернулся к нему с едва уловимым нажимом в голосе: — У меня есть предложение получше. Можем сделать твоё время восстановления чуть более… приятным и незаметным.

— Как? — Пауль тут же приподнялся на локтях, в глазах вспыхнул интерес.

Я молча набрал раствор в шприц, контролируя каждое движение. Игла блеснула в свете ламп.

— Я планировал перевести тебя в каюту через пару часов. Если хочешь — можешь поспать до этого момента.

— Ах, это… — Он махнул рукой, будто я предложил что‑то очевидное и бесполезное. — Не, док, не работает. Я пробовал. Просыпаюсь постоянно.

— Видел, — коротко бросил я, не отрывая взгляда от шприца. — Показатели у меня перед глазами круглые сутки.

Он слегка напрягся, пальцы сжались в кулак. Молчание повисло на секунду — тугое, настороженное.

— Поэтому, — я наконец поднял глаза, выдерживая его взгляд, — это средство поможет тебе провести несколько часов… скажем так, с пользой. Крепкий сон. Под моим контролем. Никаких внезапных пробуждений, никаких кошмаров. Просто отдых.

Сон, может быть и был бы крепким и даже эффективным, но «приятным» я бы его не назвал, потому как Пауль ничего не будет помнить. Никаких сновидений, никаких образов, просто темнота. Впрочем, возможно это и лучше, учитывая все обстоятельства.

— Хм… — охранник задумался, что-то неразборчиво бормоча себе под нос.

— Ладно, оставлю это здесь, если надумаешь — позовёшь.

Уговаривать его или ещё хоть коим-то образом настаивать я не собирался. Не только потому, что это было бессмысленно, но и потому, что у меня были другие дела. Если мой план не сработает и Пауль не согласится «отдохнуть» — придётся тщательнее выбирать слова при общении с Лёхой, не более. Так что мне в любом случае стоило подготовить инъекцию для сборщика.

Я вернулся к столу, где у самой стены, надёжно зафиксированные в креплении, стоило несколько недавно приготовленных колбочек.

[Чистота: 87,4 %]

[Достигнут максимум, учитывая качество полученных образцов]

Я напрягся. Прежде этой надписи не было… «Бездна» опять решила начать общаться и, как обычно, не предупреждала об этом. Но восемьдесят семь процентов? Прежде изготавливаемые мной препараты были более… качественными.

«И это при том, что узел „Мастер пропорций“ гарантирует мне повышение качества на пять процентов?»

Возможно кому-то и понравился бы подобный результат, но… не мне.

«Учитывая качество полученных образцов…» — повторил мысленно, пытаясь полностью осознать адресованное мне послание.

Значит, проблема не в технике синтеза, не в моих действиях. Вина — на исходном материале. Но на каком именно? В реагентах? В базовых катализаторах? «Бездна» не уточняла.

Жаль. Если бы система давала чёткие подсказки, закупки превратились бы в рутину: отбирай лучшее, отбрасывай остальное. Но нет — приходится двигаться вслепую, опираясь на интуицию и обрывочные данные.

«Может, стоит проверять всё анализатором?» — мелькнула мысль.

Я тут же представил себя в местном аванпосте: стою, тычу прибором в каждую колбу, вызываю недоумённые взгляды торговцев. «Скидка за тщательность?» — усмехаюсь про себя. Нет, так дело не пойдёт. Анализатор привлечёт лишнее внимание, а толку — минимум.

Но выход есть.

«Можно сортировать материалы по приоритету», — решил я.

— Артём?

— К примеру — на всякие повязки спокойно подойдёт низкокачественное сырье… Для гемостатических мазей — лучше использовать…

— Артём?

Я не сразу отреагировал. Второй оклик прорвался сквозь поток мыслей, заставив вздрогнуть.

«Чёрт. Опять рассуждаю вслух».

Эта привычка — проговаривать рассуждения, будто веду диалог с невидимым собеседником, — давно раздражала. Особенно в моменты, когда кто‑то оказывается рядом.

— Кхм… Да, извини. Что-то хотел? — я повернулся к Паулю, стараясь скрыть неловкость.

Он слегка улыбнулся — не насмешливо, скорее понимающе.

— Да. Знаешь, я думаю, ты прав. Мне не помешает нормально отдохнуть. Не думаю, что в ближайшее время удастся выспаться. Так что… — он сделал паузу, будто взвешивая слова, — давай попробуем твоё средство.

Я кивнул, чувствуя, как внутри слегка отпускает напряжение.

— Не переживай. Как только отпущу тебя в каюту, пропишу слабые седативные. Думаю, сейчас это не помешает. В конце концов, сомневаюсь, что ты хочешь познакомиться поближе с нервным срывом.

— Ах‑ах… Да уж, док, тут ты прав. Не хочу. Но Саймон, очевидно, другого мнения, — он хмыкнул, но в голосе не было злости — скорее усталая ирония.

Я улыбнулся — скорее из вежливости. Шутка не показалась смешной, но и обижать его не хотелось. Саймон действительно мог быть несносным. Однако он знал своё дело. И это, пожалуй, главное.

— Та‑ак, хорошо… — за стеной послышались неуверенные шаги. Кто‑то подошёл к самой двери, но стучать пока не торопился.

«Шпрот или Алексей?» — мелькнуло в голове. Мысль скользнула и исчезла, уступив место текущей задаче.

— Средство несильное, — продолжил я, возвращая внимание к Паулю. — Через два, максимум три часа проснёшься. Проведу ещё один визуальный осмотр, сделаем несколько снимков, анализов — и пойдёшь к себе.

— Правда? Тогда давай, вводи! — Он с готовностью задрал рукав, закрыл глаза с явным предвкушением. — Хоть пару часов без этих мыслей…

— Может быть немного неприятно, — на всякий случай предупредил я, подходя ближе.

Игла вошла в кожу плавно, почти без сопротивления. Я медленно нажал на поршень, следя за тем, как прозрачная жидкость исчезает под кожей. Пауль сжал край кушетки, но не издал ни звука. Только мышцы на лице чуть напряглись — и тут же расслабились.

— Осторожно, носом в подушку не надо… — пробурчал я, поправляя его голову. Но охранник уже не слышал.

Он что‑то невнятно пробормотал — слова растворились в полусонном шёпоте. Зрачки дёрнулись вверх, веки опустились. Через минуту по медотсеку разлилось размеренное сопение.

Я отстранился, внимательно осмотрел Пауля, убедился, что показатели остались стабильными, и, поправив комбинезон, направился к рабочему столу.

— Заходи, раз пришёл, — бросил я нейтрально, не оборачиваясь. Фраза подходила и для Лёхи, и для Шпрота — я до последнего не знал, кто стоит за дверью.

Послышалось неловкое копошение: кто‑то дёрнул ручку, замешкался. Я нарочито сосредоточился на приборах, создавая видимость серьёзной работы. Дверь медотсека с шипением отъехала в сторону, раздались осторожные шаги.

«Лёха…» — тут же определил я, и внутри чуть отпустило.

— Послушай, Артём… — его голос звучал тихо, с дрожью. Пришлось напрячь слух. — Извини, что наговорил всякого… Если твоё предложение всё ещё в силе — давай попробуем.

Я повернулся. Лёха стоял, ссутулившись, взгляд уводил в сторону, кулаки сжимались и разжимались. В нём не осталось и тени той резкости, что была раньше. Только усталость и неловкость.

— Моё предложение всегда в силе, — отрезал я довольно резко, но без злобы. Стыда за тон не испытал: сейчас важны были не эмоции, а ясность. — Даже если ты наговорил то, чего не стоило. Я сюда работать устроился, а не характер показывать. Так что переживать тебе не о чем. Здоровье пациентов — моя первостепенная задача.

А вот здесь я немного соврал.

Да, я чувствовал ответственность за них. Не собирался бросать. Но истинная цель — отыскать следы отца — никуда не исчезла. И если вдруг наши пути с командой «Косатки» разойдутся… что ж, я уйду. На Новой Атлантиде любой капитан возьмёт медика, особенно если тот не гонится за кредитами.

— Понял…

— Вот и отлично. Садись.

Лёха молча опустился на койку. Я тем временем подготовил препарат.

Достал колбочку, поднёс к свету. Перламутровая жидкость медленно перетекала по стенкам, ловя блики ламп. Я всмотрелся: никаких взвесей, посторонних включений. Но цифра в углу сознания не давала покоя: «Чистота: 87,4%».

Ниже девяноста.

Я сглотнул, но заставил руки двигаться ровно. Вставил колбочку в инъектор, проверил герметичность соединения. Щёлк — фиксатор сработал. Движения выверенные, спокойные. Руки не дрожали, но внутри всё сжималось.

Не из‑за Лёхи. Из‑за того, что «чистота» инъекции была ниже планки.

«Это временно, — мысленно повторил я. — Только чтобы стабилизировать состояние. Потом — новые пробы, другой состав. А сейчас…»

— Готов? — спросил я, не глядя на него.

— Да, — коротко ответил Лёха. — Только… давай без своих «будет неприятно»? Я и так уже на взводе.

Я хмыкнул, но оборачиваться не стал. Не хочет предупреждений — его право.

Слегка нажал на поршень, выдавливая маленькую капельку жидкости из шприца. Она блеснула, задержалась на острие иглы всего на секунду — и сскатилась вниз.

— Тогда не ёрзай.

Игла вошла легко. Лёха втянул воздух сквозь зубы, но не отстранился. Я медленно нажал на поршень, стараясь вводить раствор как можно плавнее. Жидкость оказалась гуще, чем я ожидал, и что‑то подсказывало: ощущения не из приятных.

— Холодно… — процедил он сквозь зубы.

— Знаю. Сам сказал — не накручивать. Почти всё.

Ещё десять секунд — и я закончил. Вытащил иглу, убрал инъектор в стерилизатор.

— Всё. Теперь ждём.

Лёха откинулся на спину, закрыл глаза. Грудь вздымалась часто, веки чуть подрагивали. Он пытался выровнять дыхание, совладать с ощущениями.

Я подключил его к аппаратам, вывел показатели на «Око». Пульс — чуть учащённый, но ровный. Сатурация в норме. Никаких тревожных маркеров.

«Хорошо», — мысленно отметил я.

— И сколько ждать? — голос Лёхи прорвал тишину, наполненную лишь гулом вентиляции, тиканьем приборов и далёким стуком механизмов.

— Полчаса. Может, чуть больше. Будем надеяться, что увидим сдвиг в показателях за это время, — ответил я, не отрываясь от экрана.

Я регулярно проверял показатели сборщика, параллельно восстанавливая список учёта. Доброй половины позиций не было, но это можно было восполнить. Да, на станции возможностей больше — там всё решится быстрее. Но и здесь я справлюсь. Пара дней — и сделаю всё, что в моих силах, из имеющихся материалов. Остальное восполним на станции. Нужно только поговорить с Большим Джо.

Минут через двадцать Лёха снова подал голос, отвлекая меня:

— Слушай… Я правда не хотел тогда. Ну, в каюте. Просто… испугался.

Я не ответил. Не потому, что не хотел — просто не знал, что сказать. Чего он ждал? Извинения? Понимания? Но я не был готов ни к тому, ни к другому.

— Я понимаю, — наконец произнёс я, возвращая внимание к его показателям. — Страх — нормальная реакция. Но паника — враг.

— А ты… ты не боишься? — его голос дрогнул, выдавая волнение. — Ну, что это всё… не сработает?

Я помедлил.

[Пульс: 72 уд/мин]

[Биоэлектрика: 8,1 Гц]

[Сатурация: 98%]

«Препарат стабилизирует ритм симбионта…»

Словно отвечая на мои мысли, в движение пришла и «Бездна». Поток в грудной клетке чуть зашевелился — не резко, а плавно, как лёгкие волны, набегающие на берег.

[Риск минимален]

[Необходимо больше времени для оценки долгосрочного эффекта]

[Увеличить дозу до 1 мл на второй день]

«Увеличить дозу…» — мысленно повторил я, соглашаясь. Мой изначальный план и вправду предусматривал постепенное наращивание.

— Боюсь, — ответил я, закрывая очередной ящик. — Но страх — не повод останавливаться.

— Знаешь, Скальпель, а ты реально странный.

Я усмехнулся, только теперь встретившись с ним взглядом.

— Ну… Я имею в виду… Ты так задумываешься иногда, как будто вообще не здесь, — он усмехнулся собственным мыслям.

В этот момент я уловил первые изменения: лёгкие колебания в ритме сердца, едва заметные всплески активности в капиллярах. Ничего критичного, но картина уже менялась.

— Смотри, — я развернул голограмму, выводя на экран динамику показателей. Линии плавно изгибались, пульсировали, складываясь в узор, который говорил больше, чем слова. — Видишь? Всё работает. Идёт адаптация.

— Это… оно? Работает? — голос звучал тихо, будто он боялся спугнуть хрупкую надежду.

— Пока — да, — я кивнул, не отрывая взгляда от графиков. — Организм подстраивается, как я и говорил.

— Подстраивается… — он повторил это слово так, словно пробовал на вкус, взвешивал каждую букву. — То есть… теперь всего этого не будет?

Я выдержал паузу. Хотелось ответить уверенно, но честность важнее пустых обещаний.

— Не сразу, но да. Микрофлора Новой Атлантиды умеет адаптироваться. Если повезёт — оно начнёт работать на тебя, а не против.

— «Если повезёт»… — он горько усмехнулся, откинулся на койку и закрыл глаза. — Отлично. Просто отлично.

«Ну что же… Сарказм лучше паники», — мысленно отметил я, едва заметно пожимая плечами.

Графики продолжали меняться: ритм сердца выравнивался, линии на экране становились плавнее. Даже язвы на ладонях, казалось, потеряли часть своей зловещей яркости — будто поверхность начала регенерировать.

— Думаю, на сегодня хватит, — произнёс я, сворачивая основные показатели, но оставляя мониторинг включённым.

— На сегодня? — в его голосе прозвучало недоумение, словно он не был готов к завершению процедуры.

— Именно, — я снова кивнул, только сейчас осознавая, что так и не успел толком объяснить план лечения. — Мы начали с малой дозы. Это важно: если бы организм отреагировал негативно, последствия были бы куда мягче. Но пока всё идёт гладко — никаких тревожных сигналов. Симбионт, судя по всему, не воспринимает наши действия как вторжение.

Я сделал паузу, давая ему время осмыслить сказанное. Затем продолжил:

— Но это ещё не победа. Полная адаптация потребует времени. Нам нужен недельный курс с постепенным повышением дозировки. Только тогда можно говорить о стабильной синхронизации. Понял?

Лёха молчал, глядя в потолок. На лице — смесь усталости и робкой надежды. Наконец он выдохнул:

— Понял, — кивнул он, но подниматься не торопился. — Слушай, ты не против, если я останусь здесь ненадолго?

— Нет. К тому же тебе ещё рано уходить. Но у меня есть к тебе вопрос.

— Какой? — тут же оживился Лёха и в его голосе прозвучала капелька надежды.

— Ты не знаешь, почему «Косатка» так и не продолжила плавание?

Глава 17 «Мерцание глубин»

— Подожди… — я резко поднял палец, пытаясь ухватить мысль, которая только что скользнула в сознании. — Подожди‑подожди. Ты хочешь сказать, что сборщики направились в ту самую пещеру?

— Ну… Да… — парень уставился на меня, словно на идиота. В его взгляде читалось недоумение: почему эта новость вдруг заставила меня застыть.

Я мысленно прокрутил всё, что знал.

«Косатка» лишь слегка приподнялась над пещерой — и замерла. Сначала я счёл это проверкой систем после недавнего происшествия. Продолжать путь по коварным водам, выискивая неполадки на ходу, когда в любой момент может нагрянуть новая угроза… Нет, это было бы безумием. Но мы стояли на месте слишком долго.

«Либо мелкая авария… либо что‑то ещё», — думал я тогда, но не мог ухватить суть.

— Кайя обнаружила следы залежей руды на сонаре. Саймон и сборщики отправились на добычу материалов… — повторил он, всё ещё пытаясь понять, что со мной не так.

В голове мгновенно сложилась цельная картина.

Гнездо бегунов.

Материалы.

И… яйца.

Ладно, уверенности в том, что в гнезде остались неповреждённые образцы, у меня не было. Да и вообще — были ли они там изначально? Но сама возможность…

Я мысленно выругался.

«Коалицию» занимали совершенно иные вопросы, нежели изучение местной фауны. Новые материалы, ценные залежи ресурсов — вот истинная цель колонизации Новой Атлантиды. Или, точнее, жалкой попытки её колонизировать.

Горстка учёных — среди них был и мой отец — интересовалась не только этим. Но, связанные договором и основной работой, они не могли полноценно изучать обитателей океанической планеты. Всё, что удавалось, — обрывочные наблюдения, краткие заметки, редкие пробы.

И всё же кое‑какие записи имелись.

В электронном дневнике отца — доступ к нему сохранялся, пока держалась связь, — я не раз перечитывал его личные наблюдения. Однажды им удалось обнаружить яйца бегунов. Правда, это случилось в период, который по земным меркам можно было бы назвать весенним.

Могли ли эти доисторические твари выводить потомство в другое, более холодное время? Точно сказать я не мог. Но надежда, как известно, умирает последней. А настоящий учёный отступает лишь тогда, когда перед ним — неопровержимые доказательства бессмысленности затеи.

«Как бы там ни было…» — думал я, в десятый раз пересекая медотсек от стены к стене. Шаги чеканили ритм, будто подгоняли, требовали решения.

«Там могут быть полезные материалы… Саймон не знает, что произошло с медикаментами. Не знает, какие образцы стоит собирать. Их знаний недостаточно…»

Часть меня — рассудительная, осторожная — настойчиво твердила: не лезь. Находила десятки аргументов, напоминала о последствиях, рисовала картины грядущих разбирательств. «Это не твоя зона ответственности. Ты только усложнишь ситуацию».

Но другая часть — та, что жила в лабораториях, что просыпалась при виде неизвестного образца, что годами впитывала отцовские записи и искала ответы в глубинах океана, — требовала действовать.

«Я единственный, кто понимает ценность того, что может лежать в этой пещере. Я единственный, кто способен оценить находку не как помеху, а как шанс».

Я остановился у шкафа с оборудованием, провёл ладонью по холодному металлу. Взгляд упал на герметичный контейнер.

«Нужно идти», — твёрдо решил я, резко развернувшись и схватив контейнер. Пальцы привычно нащупали застёжки, проверили фиксацию. Всё должно быть готово — без единого сбоя.

— Эм‑м… Док? — Лёха приподнялся на койке, явно собираясь подойти ближе. В его голосе сквозило недоумение, почти тревога.

— М? Мне нужно туда, — бросил я коротко, не отрываясь от проверки батарейки на мультитуле. Щёлкающий звук тестера резанул тишину.

Наверное, после этих слов Лёха окончательно убедился: со мной что‑то не так. Но какая, в сущности, разница? Сидеть на «Косатке», сложа руки, ждать, пока другие примут решение за меня — это не выход. Если я хочу отыскать отца, нужно действовать.

Выжить на Новой Атлантиде — значит понять её правила. Научиться использовать то, что даёт этот мир. Изучить, приспособить, обратить в оружие. Яйцо бегуна — не просто диковинка. Это шанс. Возможно, единственный.

— Но… — Лёха наконец встал, перегородив мне выход. В его позе читалась неуверенность, но и решимость. — Саймон чётко сказал: никто не покидает «Косатку» без его разрешения. Видишь? Меня даже не взяли… — Он развёл руками.

— Угу. Но Саймона здесь нет, — отозвался я, запихивая в контейнер запасной кислородный баллон. Металл глухо стукнулся о стенки. — Если хочешь — докладывай Большому Джо. Только… — Я замер в шаге от него, глядя прямо в глаза. — Ты сам видел: медикаментов почти не осталось. Я не успел доложить. А те, кто спустился… Они не разберутся. Не поймут, что важно, а что — нет. Я иду за реагентами. За тем, что может спасти нас всех. Вот и всё.

Лёха постоял, явно размышляя над моими словами. Его взгляд скользнул к Паулю — тот мерно сопел на соседней койке, погружённый в глубокий сон. Потом снова ко мне. Задержался, будто пытаясь прочесть что‑то в моём лице. Затем опустился к полупустым полкам, где ещё недавно теснились ряды лекарств.

Я понял: он отпустит меня. Осознание пришло за несколько секунд до того, как Лёха наконец выдохнул:

— Ладно… — плечи его опустились, голос звучал приглушённо. — Я дам тебе пять минут форы. Но потом… доложу капитану. Протокол… — он запнулся, словно оправдываясь, и так и не решился встретиться со мной взглядом.

— Отлично. Спасибо!

Я рванул к выходу, не обращая внимания ни на мигающие лампочки под потолком, ни на фигуры в конце коридора. Время сжималось, превращаясь в пульсирующий ритм в ушах: «Быстрее… Нужно действовать быстрее…»

Почти налетел на Карла — тот как раз отмывал пол от бурых пятен крови. Парень вздрогнул, отшатнулся в сторону, пропуская меня. Его глаза широко раскрылись, проследили за мной с немым вопросом, но он не произнёс ни слова.

Лестница на нижнюю палубу ждала в конце коридора, возле жилых кают. На мгновение я замедлился, мысли сбились в клубок: «А если снова увижу Шпрота? Что скажу? Как объясню?» Но тут же отбросил эти размышления. Сейчас не до них.

«Потом. Всё потом. Не хвататься сразу за все задачи…» — мысленно повторил я отцовский наказ и вновь ускорил шаг.

Пашки не было видно. Судя по расписанию, он должен был находиться в каюте — или у капитана, раз Саймона не оказалось на месте. Но если бы меня ждали «на ковре», уведомление уже мигало бы в «Око». Раз его нет — время ещё есть. И я не собирался его терять.

Шаги гулко отдавались от металлических стен, словно отбивали ритм моего нарастающего пульса. Сердце билось чаще, дыхание стало коротким, поверхностным. Лёгкая дрожь в руках — от предвкушения скорого эксперимента — настойчиво напоминала о себе, но я держал её в узде.

Спокойно.

Главное — спокойствие.

Нижний шлюз встретил меня приглушённым гулом работающих систем. Я резко затормозил у шкафа со скафандрами, рванул дверцу на себя. Металл скрипнул, но поддался. Внутри — ряды герметичных костюмов, различающихся цветом и материалом. Каждый оснащён собственным набором датчиков и резервных систем.

— Какой, какой… — бормотал я, проводя ладонью по холодным поверхностям. Пальцы скользили по рифлёным швам, оценивали плотность материала, нащупывали крепления.

Каждый скафандр — как инструмент под конкретную задачу. Глубина погружения, температура воды, сила течений, цель миссии — всё имело значение. Боевые модели учитывали большинство угроз Новой Атлантиды: усиленная броня против острых когтей, термоизоляция от ледяных глубин, системы фильтрации от токсичных выделений местной фауны. Но и стоили они баснословно — потому и доставались лишь тем, кто напрямую сталкивался с опасностью.

«Два на месте…» — машинально отметил я, игнорируя стрелковые модели с их громоздкими системами навесного вооружения. Мне нужно было другое: лёгкость, мобильность, достаточный запас кислорода.

Время таяло. Лёха дал пять минут форы — значит, счёт шёл на секунды. Моё перемещение наверняка уже отметилось на мониторах дежурных, а значит, проверка не за горами.

— Вот.

Я выдернул подходящий скафандр — не боевой, но надёжный, с усиленными суставами и компактной системой жизнеобеспечения. Быстро натянул, ощущая прохладу материала. Пальцы дрожали, но я гнал прочь панику, вспоминая инструктаж Саймона.

Один замок — вдох.

Второй — выдох.

Третий — сосредоточиться.

Ритмичные движения действовали как мантра: застёжки щёлкали, герметичные манжеты облегали запястья, шлем встал на место с мягким шипением. Концентрация отсекала всё лишнее — гул систем, стук сердца, навязчивые мысли. Оставалось только действие: проверить датчики, отрегулировать подачу кислорода, убедиться в герметичности.

Когда за спиной послышались шаги, я уже был почти готов. Вместо того чтобы обернуться, лишь ускорил движения.

Замок. Ещё один.

Мысли метались, лихорадочно просчитывая варианты: кто это мог быть? Память выхватывала образы людей, встреченных в коридоре, запоздало анализируя — не мелькнул ли там кто‑то из команды Саймона? Но я был слишком поглощён подготовкой, чтобы дать уверенный ответ.

— Артём… Кхм… А что вы тут делаете? — голос Карла настиг меня в тот момент, когда я натягивал шлем.

«Зараза…» — мысленно выругался я, делая глубокий вдох через нос. И тут же пожалел: резкий запах пластика и резины ударил в ноздри, заставил поморщиться.

— Нужно срочно направиться к группе сборщиков, — выпалил я без тени сомнения, не отрываясь от застёжек. Пальцы дрожали, но я заставлял их двигаться чётко, по заученной схеме.

— Но… Согласно протоколу — никто не должен… — он запнулся, словно осознавая, что его попытка остановить меня изначально обречена. В его голосе сквозила растерянность, будто он сам не верил в то, что говорит.

Я промолчал. Зафиксировать шлем удалось лишь со второй попытки — руки подрагивали от напряжения. Наконец, щелчок, лёгкое шипение герметизации. Теперь — проверка. Пальцы пробежались по датчикам, нащупали контрольные клапаны. Всё в порядке.

Периферийным зрением уловил, как Карл шагнул ближе. Но тут же замер, встретив мой взгляд.

— Если не сообщу о прибытии через коммуникатор через полчаса — доложи капитану, — бросил я, направляясь к панели управления шлюзом. Голос в шлеме звучал глухо, но твёрдо.

Я не сомневался: как только за мной закроются двери, Карл пойдёт к Большому Джо. Но я дал ему возможность сделать это спокойно, без спешки и лишних эмоций. В конце концов, плыть за мной, чтобы силой затащить на борт, не имело смысла. Всё выяснение отношений, все упрёки и наказания — это потом. Сейчас главное — успеть.

Карл замер, взгляд метался: от меня — к тёмному проёму шлюза — обратно ко мне. Он приоткрыл рот, будто собираясь что‑то сказать, но слова так и не прозвучали.

Я не стал ждать. Пальцы легли на панель, нажали кнопку открытия.

Механизмы загудели — низко, мощно, так, что вибрация прошла по полу, отдалась в подошвах ботинок. Створки медленно разошлись, открывая тёмный зев шлюза. За ними — прохлада, мрак и запах океана: солёный, густой, пронизывающий. Но я не мог ощутить его в полной мере — внутри скафандра царил свой аромат: пластик, резина, металл.

«У меня получится…» — мысленно повторил я, делая глубокий вдох. Воздух в лёгких казался тяжёлым, но это было неважно. — «Получится…»

Холодный свет прожекторов «Косатки» пробивался сквозь толщу воды, окрашивая всё в сине‑зелёный оттенок и указывая путь. Луч выхватывал из мрака пещеру — ту самую, куда скрылись сборщики под охраной людей Саймона. Мне нужно было лишь двигаться вдоль этого светового коридора, следуя не только за прожектором, но и за протянутым страховочным тросом.

Ничего сложного — если не думать о том, что скрывается в темноте за пределами луча.

Я шагнул вперёд.

Шлюз закрылся за мной с глухим хлопком. Давление выровнялось, и я почувствовал, как вода обнимает скафандр — сначала осторожно, потом всё увереннее, словно пытаясь проникнуть внутрь. Но герметичность была на уровне: я проверил трижды, пока Карл пытался найти подходящие слова.

Рука с ощутимым трудом потянулась к шлему — давление уже давало о себе знать. Короткое нажатие — и налобный фонарь ожил. Его свет был куда слабее прожектора «Косатки», но всё же достаточно ярок, чтобы выхватить из тьмы ближайшие метры пути.

Лучи подлодки прорезали тьму, высветив очертания пещеры неподалёку. Там, в глубине, среди каменных выступов, загораживавших обзор, таилось гнездо бегунов. Именно там я мог отыскать то, на что так отчаянно рассчитывал — яйцо.

«Если получится отыскать хотя бы одно…»

Я медленно двинулся вперёд, сознательно замедляя дыхание. В ушах стучала кровь, но я фокусировался на ритме: вдох — два гребка, выдох — три.

«Первый заплыв в одиночку», — мысленно усмехнулся я, разрезая воду руками. — «Всё бывает в первый раз».

Страх не исчез — он просто отступил на второй план, спрятался за стеной концентрации. Я был один, но участок пути невелик. Немного успокаивало, что за спиной оставалась «Косатка», а в её пушках сидели стрелки — невидимая, но ощутимая защита.

— Пш‑ш‑х… — прохрипел динамик, будто прочищая горло. — Пш‑ш… Приём‑приём. Поймал! Какого хрена, Скальпель? Тебе жить надоело?! — голос Ларса врезался в сознание, заставляя вздрогнуть. — Быстро разворачивайся!

Я промолчал. Наручный сонар издал протяжный писк — я тут же опустил взгляд на экран.

«Кто‑то приближается…»

— Твою мать, врачишка хренов! Я прекрасно знаю, что ты слышишь меня! — не унимался главный инженер, брызжа слюной по ту сторону коммуникатора. Голос Ларса хрипел, пробиваясь сквозь помехи, словно пытался физически дотянуться до меня.

— Приём. Слышу, — отозвался я, не отрывая взгляда от силуэта впереди. Тело сковало напряжением — страх прокатился по позвоночнику ледяной волной.

«Бегун?» — кровь ударила в виски. — «Нет… Слишком крупный…»

Силуэт приближался. Длинный, более плоский, с размашистыми, плавными движениями. Луч «Косатки» чуть сдвинулся, пытаясь поймать цель, и в тот же миг я разглядел его.

«Призракокрыл океанический. Или просто Призрак…» — отметил я, замирая, чтобы не спровоцировать атаку.

Существо скользило легко, почти лениво, раскинув широкие, полупрозрачные крылья. Они переливались приглушёнными сине‑зелёными оттенками, сливаясь с глубиной, но в луче прожектора вспыхивали искрами — будто в их ткани застряли микроскопические кристаллы.

«Защитная реакция…» — я сглотнул ком в горле. Дышать стало чуть легче, но ненамного. — «Он воспринял луч света как агрессию…»

Сейчас самое главное — не спровоцировать его атаку. Призраки — относительно спокойные обитатели Атлантиды, которые не демонстрируют признаков агрессии, если их не атаковать.

— Скальпель, твою глубоководную…

— Отключите прожектор, — оборвал я, едва узнавая собственный голос. Он звучал слишком тихо, с едва уловимой дрожью, словно я боялся, что «призрак» услышит меня.

— Что?!

— Отключите прожектор! — повторил я уже с большей уверенностью, придавая словам вес и напор. — Он считает, что мы угрожаем ему!

Связь оборвалась резко, без предупреждения. Ларс отпустил кнопку коммуникатора, и я остался наедине с тишиной, нарушаемой лишь стуком собственного сердца. Начал отсчитывать секунды:

Одна…

Две…

Скат продолжал приближаться — медленно, размеренно. Вспышки на его крыльях становились всё ярче, переливались тревожными оттенками, будто накалялись изнутри.

И тут…

Свет погас.

Резко, в одно мгновение, мир погрузился в полную темноту. Лишь слабый луч моего налобного фонаря пробивался сквозь толщу воды, выхватывая из мрака размытые очертания скал.

«Ферменты меня раздери!» — мысленно выругался я, ощущая, как по спине пробежал холодок.

Не раздумывая, потянулся к заветной кнопке и выключил фонарь.

Тишина.

Лишь мерное покачивание воды да слабый отблеск сонара на левом предплечье, где продолжала мигать точка «призрака». Но я смотрел не на неё, а на самого ската.

Он был настолько же великолепен, насколько и ужасен. Огромные полупрозрачные крылья плавно колыхались в толще воды, переливаясь едва заметными всполохами. Щупальца двигались с гипнотической грацией — ни угрозы, ни агрессии, лишь настороженное любопытство.

Дыхание спёрло, но страх… страх отступил. Словно сама вода, обнимая скафандр, шептала: «Всё в порядке. Он не нападёт».

Я понимал, что это иллюзия. Понимал, что поведение подводных жителей непредсказуемо. Но кроме рационального голоса в голове существовал и другой — голос «Бездны».

Я не видел слов, но чувствовал, как в груди пробуждался поток. Такой же ледяной, как и воды вокруг. Странное, ни на что не похожее чувство — не поддающееся объяснению, не укладывающееся в рамки науки. Оно не успокаивало. Оно утверждало.

И я стал ему доверять.

Скат замер на месте, словно прислушиваясь к чему‑то невидимому. Вспышки на крыльях стали реже, бледнее. Окрас вернулся к прежнему, едва заметному свечению — будто существо убедилось: опасности нет.

Крылья — если их можно так назвать — не были жёсткими. Они колыхались, подчиняясь течению, но при этом явно контролировались волей существа. Между ними, под «брюхом», виднелись отростки — не меньше пяти, может, шести. Длинные, гибкие, словно щупальца медузы, но с отчётливыми сегментами, как у многоножки. Они не извивались хаотично, а двигались спокойно, ощупывая поток.

— Скальпель, жив? — коротко бросил уже другой голос. Саймон.

«Разумеется…»

Даже если бы безопасник не слышал тот разговор, он бы понял: что‑то не так — в момент, когда свет отключился. Из пещеры разливалось едва заметное свечение от нашлемных фонариков сборщиков, но направленного луча «Косатки» уже не было.

— Жив, — коротко ответил я, не отводя взгляда от существа неподалёку.

Голова призрака пряталась в основании крыльев. Я не видел глаз, рта или каких‑либо других привычных нам черт. Только тёмное пятно, окружённое тонкими пульсирующими нитями. Эти нити то сжимались, то вытягивались, будто улавливали вибрацию воды, запахи, температуру — всё сразу.

— Не знаю, какого хрена ты выперся, — продолжил Саймон, говоря непривычно длинную для него фразу. — Но плыви сюда. Потом разберёмся.

Одно из щупалец вдруг вытянулось в мою сторону. Оно не угрожало — оно исследовало. Тонкие, почти невидимые усики на кончике дрожали, словно пробуя воду на вкус. Я задержал дыхание, опасаясь спровоцировать его.

«Если оно почувствует угрозу…»

Но призрак не атаковал. Он замер на миг, будто задумавшись, а затем медленно отклонился в сторону, растворяясь в полумраке водной толщи. Щупальца сложились, крылья слились с темнотой — и вот уже ничего не осталось, только мерная пульсация удаляющейся на сонаре точки.

Я выдохнул. Напряжение, сковывавшее мышцы, отступило, оставив после себя лёгкую дрожь в пальцах.

— Скоро буду, — шумно выдохнул в коммуникатор и медленно поплыл вдоль троса.

Глава 18 «Где цветёт клей‑тина»

— Есть, что сказать в своё оправдание? — бросил Саймон, едва я выплыл в полосу яркого света.

Его фигура в тяжёлом боевом скафандре казалась монолитной, почти угрожающей в ярко-белом свете прожекторов «Косатки». Мужчина замер у самого выхода из пещеры, сжимая в руках гарпун, словно готовый вот-вот бросится в бой.

«Всё равно не успел бы», — промелькнула не самая весёлая мысль, стоило лишь осознать, зачем это всё сделано. — «Но, может, стоит поблагодарить за заботу?» — я усмехнулся про себя.

Да уж, происходящее явно не располагало к тому, чтобы веселиться или благодарить его. Саймон, казалось, готов был собственными руками разорвать меня на куски, раз уж этого не сделал «призрак». Но, нужно отдать ему должное — держался.

— Или сразу к капитану? — уже чуть тише добавил он, переключив внимание на подлодку.

— После встречи с бегунами мы потеряли больше половины медикаментов, — выпалил я, сам начиная верить в то, что говорю. — Решил, что здесь можно найти что‑то стоящее. Что‑то, чем реально можно помочь.

— Ты мог передать это по коммуникатору, — его голос остался ровным, но в глазах мелькнуло раздражение.

— И услышать в ответ, что вы не знаете, что именно искать? — я усмехнулся, намеренно ткнув его носом в прошлую ситуацию. — Помните случай с Ползуном? Вы сами говорили: ни ваши люди, ни сборщики не разберутся в биоматериалах. Для них всё, что не руда, — просто мусор. А теперь, когда я решил взять на себя ответственность…

Я старался говорить быстро, не давая ему шанса перебить. Но не учёл одного: Саймон не из тех, кто спорит словами.

Секунда — и его рука в жёсткой перчатке вцепилась в грудную панель моего скафандра.

Вторая — резкий рывок вбок, и я с глухим стуком впечатался в каменный выступ. Шлем с силой ударился о стену — в ушах зазвенело, перед глазами поплыли разноцветные пятна. Я инстинктивно зажмурился, а когда снова открыл глаза, Саймон уже нависал надо мной. Его лицо в забрале шлема было в каких‑то десяти сантиметрах от моего. Прямой, немигающий взгляд. Глаза в глаза.

— Ты тут умничать решил? — прошипел он сквозь помехи связи, и даже искажённый голос звучал как скрежет металла. — Знаешь, парень, ты слишком много на себя берёшь. Твоя зона ответственности — медблок и пациенты. Всё остальное ты обязан согласовывать со мной или с капитаном.

Я смотрел на него, стиснув зубы. Внутри закипала ярость, но я заставлял себя дышать ровно. «Не поддавайся, — твердил я себе. — Это провокация. Он ждёт, что ты сорвёшься».

— Да неужели? — вырвалось у меня.

Я резко рванул руки вверх, с силой сбрасывая его ладони со своего скафандра. Движение вышло резким, почти дерзким — но иначе уже не мог.

За спиной повисла мёртвая тишина. Сборщики замерли. Я не видел их — массивная фигура Саймона перекрывала весь обзор, — но по тому, как внезапно оборвался гул инструментов и шорох перемещаемых контейнеров, понял: все уставились на нас.

— То есть моя зона ответственности заканчивается там, где заканчиваются лекарства? — голос звучал ровнее, чем я ожидал. — Следующему пациенту я должен буду развести руками и сказать: «Простите, нечем лечить»? Или, может, предложить использовать нано‑клей вместо кровоостанавливающих бинтов? Ну а что? Вариант же! Крови некуда течь — проблема решена, так, Саймон?

Он не шелохнулся. Только ноздри раздулись, а в глазах — за стеклом шлема — вспыхнул немой гнев. Бровь дрогнула. Ещё секунда — и, казалось, он снова схватит меня, швырнёт о стену, но…

Саймон отступил.

Вот в чём его сила: он умел признавать ошибки. Не сразу, не с первого слова — но умел.

Я вспомнил, как он молча выслушал мой доклад о состоянии Пола. Как не стал спорить, когда я настоял на участии в вылазке за образцом Ползуна. Многие на его месте воспользовались бы властью, чтобы поставить выскочку на место. Но он… сдержался.

И именно поэтому я всё ещё был готов с ним работать.

— Нет, — наконец произнёс он после долгой паузы, взвешивая каждое слово. — Не должен. Но свой выход ты обязан был согласовать со мной или с капитаном. А не отсиживаться в медотсеке до самого старта.

— Я и не… — начал я, но тут же осёкся.

Оправдываться? Бессмысленно. Любое слово сейчас прозвучит как слабость.

— Понял. Буду иметь в виду, — выдавил я сквозь стиснутые зубы.

— Так‑то лучше. — Саймон чуть отступил, освобождая проход. — Заходи. У нас тут… загвоздка. Нужно твоё мнение.

Пещерная сеть раскрылась перед нами неожиданно — после тесного лаза, куда едва протиснулись контейнеры, пространство вдруг распахнулось, словно глотка бездонной пасти.

Вода была словно затянута живой плёнкой. Густая, маслянистая тина окутывала всё вокруг. В свете фонарей водоросли переливались болезненно‑зелёным, местами уходя в синеватые оттенки. Они лезли в глаза, налипали на визор, забивались в стыки оборудования с упорством паразита.

«Сезон цветения», — мелькнуло в голове. Я машинально отметил структуру колоний: плотные скопления спор, тягучие нити, цепляющиеся за любую поверхность.

— Ну что, «гений», — в голосе Саймона сквозила едкая ирония, — есть идеи, как избавиться от этой хреновины? — бросил Саймон, многозначительно обводя взглядом желеобразные субстанции в воде.

— Это не «хреновина», а Bathyadhaesio stratum, — выдохнул я, с трудом отклеивая от визора очередной липкий комок. Пальцы в перчатке невольно сжались — раздражение от разговора с Саймоном ещё пульсировало где‑то под рёбрами.

Я бросил взгляд на безопасника и только сейчас осознал: латинское название для него — пустой звук.

— В народе её зовут «глубинной клей‑тиной», — пояснил я, смягчая тон. — Сейчас как раз сезон цветения. Отсюда и проблемы…

— Глубинное дерьмо, — рявкнул Саймон, сжимая гарпун. — Так вот почему насосы встали!

Я набрал воздуха, чтобы добавить, что клей‑тина — не просто помеха. Что в её составе есть полисахариды, способные ускорять регенерацию тканей. Что подпольные лаборатории давно научились выделять из неё компоненты для создания дешёвых препаратов…

Но Саймон уже отвернулся. Резким движением убрал гарпун за спину, окинул взглядом пещеру — словно оценивал масштаб бедствия — и включил коммуникатор.

— «Косатка», «Косатка», приём, — отчеканил он, даже не глядя в мою сторону. Вся его сосредоточенность теперь была направлена на решение проблемы.

— Приём. Слышно отлично. Что случилось? — в динамиках раздался голос Ларса. В нём не было ни теплоты, ни явной враждебности — лишь деловая сухость.

— Здесь эта липкая дрянь.

— Понял. Передам Карлу, чтобы вооружился очистителем! — с готовностью откликнулся инженер. Он уже собирался переключиться на другой канал, но Саймон резко добавил:

— И пусть оставшиеся сборщики помогут ему.

В ответ — тишина. Но она была красноречивее слов.

За моей спиной послышалось шевеление. Сборщики, ещё недавно замершие в неловкой неподвижности, наконец ожили. Движения их были неторопливыми, почти ленивыми, будто они всеми силами оттягивали момент начала работы. Но постепенно гул инструментов нарастал: плазменные резаки загудели, высекая из скальных пород яркие искры, лязг металла о камень эхом разносился по пещере.

Я медленно продвигался вглубь, стараясь не задеть липкие сгустки клей‑тины. Они цеплялись ко всему подряд — к скафандру, к инструментам, к выступам скал. Снять их без специальных реагентов было почти невозможно. Я невольно представил, сколько работы ждёт Карла после нашего возвращения. Бедняга дезинфектор будет отдраивать акваланги до самого прибытия на «Гиперборею». И то, если успеет закончить до следующего выхода.

Саймон, заметив моё движение, молча кивнул. Этот жест был кратким, но чётким — он подтверждал: я двигаюсь в нужном направлении.

«Что же они нашли?» — пронеслось у меня в голове.

Но ответ упорно не желал показываться. Пещера, окутанная зелено‑синей дымкой клей‑тины, хранила свои тайны. Каждое продвижение вглубь лишь множило вопросы, а не давало ответы.

Свет налобного фонаря рвал вязкую тьму, выхватывая из полумрака причудливые силуэты скал и россыпи минеральных наростов. Каждый луч, пробивающийся сквозь густую взвесь, рисовал на стенах дрожащие тени — то узкие и острые, как когти, то расплывчатые, будто очертания неведомых глубинных тварей. Вспышки плазменных резаков лишь усиливали хаос: картинка дрожала, распадалась на фрагменты, а воображение тут же дорисовывало то, чего, возможно, и не было — клыки, щупальца, горящие глаза из мрака.

— Стой, — резко бросил Саймон, застывая у выступа с необычной текстурой. — Вот оно.

Я приблизился.

Порода, на которую указал безопасник, притаилась в стороне от основной суеты — в самом широком участке пещеры, неподалёку от чёрного зева очередного тоннеля. Признаться, в одиночку я бы сюда не сунулся. Мысль о том, что из этой чернильной дыры может выскользнуть бегун, заставляла кожу покрываться мурашками. Я невольно представил их: вытянутые морды, светящиеся во тьме глаза, ухмылка, усеянная рядами жёлтых клыков…

Но рядом с Саймоном страх отступал. Его спокойная уверенность действовала как щит — даже здесь, в толще давящей мутной воды, я чувствовал: пока он рядом, можно дышать ровнее.

Подобравшись ближе, я наконец разглядел находку. Порода отливала металлом — то ли руда, то ли природный сплав. С первого взгляда не понять, но кое‑что цепляло взгляд: тонкие прожилки, мерцающие при малейшем движении света. Они словно пульсировали, намекая: под этой поверхностью скрыто нечто ценное.

— Оксиферрит, — пробормотал я, проводя ладонью по холодной поверхности камня. Под пальцами ощущались тонкие, словно нарисованные светом, прожилки. — Редкий минерал. Если его правильно обработать, получится сверхпрочный композит…

Залежи уходили вглубь — здесь, на поверхности, мы видели лишь верхушку айсберга. Чтобы добраться до сердцевины, придётся разворотить немалый объём скалы. В теории — выполнимо. На практике… учитывая, что вокруг нас колыхалась живая масса клей‑тины, затея выглядела откровенно рискованной.

— Значит, всё же оксиферрит, — протянул Саймон. Говорил он будто сам с собой, не глядя на меня. В его глазах читалась холодная расчётливость: он уже прикидывал варианты, взвешивал риски и выгоды. — Но если полезем — эта дрянь забьёт всю технику.

— Проблема не только в этом, — я мотнул головой, пытаясь подобрать слова так, чтобы он понял. — Bathyadhaesio stratum не просто так выбирает места для цветения. Её привлекают микрочастицы металлов. Она использует их, чтобы укреплять свои капсулы… Это часть её жизненного цикла.

Саймон молчал. Взгляд — терпеливый, но отстранённый. В нём не было ни любопытства, ни желания вникать в тонкости экосистемы. Ему не нужны были объяснения, как и почему всё устроено. Его интересовал только один вопрос: можно ли добыть минерал? И если да — как быстро и с минимальными потерями?

— Есть способ, — сказал я, оборачиваясь к сборщикам. Их фигуры в тяжёлых скафандрах казались массивными и неуклюжими, но в каждом движении чувствовалась привычная сноровка. — Но действовать придётся аккуратно. Клей‑тина — не просто помеха. Это… живая экосистема. Она реагирует на вмешательство.

— Прекрасно, — буркнул Саймон, даже не пытаясь скрыть раздражение. — И что с того?

Я сделал паузу, подбирая слова. Где‑то на периферии зрения мелькнула фигура Пола. Он работал наравне с остальными — ни намёка на недавнюю рану. Движения уверенные, сосредоточенные. Хорошо. Значит, лечение сработало.

— А то, — продолжил я, вновь фокусируя взгляд на Саймоне, — что ей питаются ракообразные. Крупные. Очень крупные. — Я сделал паузу, давая словам осесть в его сознании. — Не только рудные крабы, но и они тоже. И если мы начнём ломать тут всё без разбора, они решат прийти и проверить, что за шум.

Пещера словно затаила дыхание. Мои слова, переданные по общему каналу коммуникатора, эхом отозвались в наушниках каждого. Даже привычный гул «Косатки» за спиной будто притих, уступая место напряжённой тишине.

— Ты хочешь сказать… — начал Саймон, но я перебил, не давая ему уйти в домыслы.

— Я хочу сказать, что гнездо бегунов не случайно оказалось здесь. Это не просто убежище. Здесь была кормовая база. Бегуны охотились на ракообразных, а ракообразные — на клей‑тину. Всё взаимосвязано. Нужно лишь понимать, куда ты лезешь.

Безопасник медленно повернул голову к стене с оксиферритом. Его пальцы сжались на рукоятке гарпуна — не от страха, а от осознания масштаба задачи. В глазах мелькнуло что‑то вроде раздражения: ему не нравилось, когда планы приходилось пересматривать на ходу.

— Значит, если мы решим сунуться сюда, нужно работать тихо. Либо уйти. Но если уйдём — оставим шанс тем, кто придёт после нас, — добавил я, выдерживая его взгляд. — Можно попробовать взять пробы минерала без полного разрушения колонии.

Я указал на борозды, пересекавшие оксиферрит вдоль всей залежи. Они напоминали глубокие шрамы, заполненные мерцающей массой клей‑тины.

— Именно в этих щелях находится «зерно», от которого идёт цветение. Если мы раскопаем залежи, уничтожим один из ключевых источников водорослей. Не думаю, что ракообразные будут рады этому. Но есть другой путь: можно срезать верхние слои. В них концентрация металла выше, а риск спровоцировать реакцию экосистемы — ниже.

— И как ты предлагаешь это сделать? — спросил Саймон, прищурившись. В его взгляде читалась смесь скептицизма и вынужденной готовности выслушать.

— Нужен компактный резак с тонким лезвием, — ответил я, стараясь говорить чётко и по делу. — Он позволит срезать нужные фрагменты, не повреждая основную массу водорослей. Но… — я обвёл взглядом сборщиков, — это займёт время. Работать придётся предельно аккуратно. Если кто‑то случайно заденет клей‑тину в порах породы, она начнёт выделять защитный секрет. Тогда эвакуация станет не вариантом — необходимостью.

Один из сборщиков — Миха — громко хмыкнул, перекладывая инструмент в руке:

— То есть ты предлагаешь рискнуть нарваться на гигантских раков ради куска камня? Саймон, я всё понимаю, но…

— Это не просто кусок камня, — резко перебил я, не отводя взгляда от безопасника. — Оксиферрит — материал, способный укрепить корпуса подлодок. Даже если не использовать его самим — на рынке за него дадут хорошую цену. Он редко встречается на втором стратуме — обычно залегает гораздо глубже. К тому же… — я сделал паузу, подбирая слова, — я всё равно планировал собрать клей‑тину. В ней содержатся полисахариды, которые…

— Ладно, — Саймон резко взмахнул рукой, обрывая мой монолог. — Хватит теории. Работаем! Пол, принеси компактный резак.

— Понял, — коротко отозвался мужчина.

— Джефри, Алекс, быть готовыми!

— Так точно, — коротко ответили охранники.

Я лишь мельком взглянул на них: гарпуны уже в руках, стволы направлены вперёд, позы — напряжённые, но уверенные. Затем мой взгляд переместился к Полу: он двигался вдоль троса к «Косатке», силуэт растворялся в полумраке пещеры.

— Собирай свои цветочки, пока есть время, — голос Саймона вырвал меня из наблюдений.

Он уже шёл вглубь, держа оружие наготове. За ним потянулись остальные — вооружённые, настороженные.

— Нужно убедиться, что мы уничтожили всех бегунов. Джефри, за мной, — бросил Саймон, исчезая в чёрной пасти тоннеля.

Лишь дрожащие пятна света от их фонарей ещё некоторое время скользили по стенам, отмечая путь. Потом и они пропали.

«Хорошо», — я сделал глубокий вдох. Воздух пах резиной и пластиком — привычный запах скафандра, ставший почти родным. — «Нужно заняться делом».

Пока остальные трудились, я изучал пещеру — не как источник ресурсов, а как живой организм. Там, где другие видели лишь груды породы и полезные ископаемые, я различал целую экосистему.

Под слоем клейкой тины прятались водоросли — десятки видов, каждый со своей ролью. На стенах виднелись следы бегунов: потёртости от чешуйчатых тел, царапины когтей, даже укромные ниши — их лежки. Места, где они могли бы устраивать гнёзда…

«Могли, но яиц нет», — мысленно отметил я, осматривая аккуратно сложенные камни. В них — сорванные водоросли, подобие гнёзд, но ни одного яйца.

«Либо не сезон, либо мы просто не вовремя…»

Увы, утверждать что-либо сейчас я не мог, но факт оставался фактом — воплотить в действие мою задумку прямо сейчас не удалось. Но расстраиваться я не собирался.

«Раз нет яиц, можно собрать другие материалы…»

По моим расчётам, Полу потребуется минимум пятнадцать минут, чтобы добраться до подлодки, взять нужное и вернуться. Двадцать — если учесть, что ему надо проверить батареи и лезвия. Я не собирался терять это время впустую.

Достав герметичный контейнер, я приступил к сбору образцов. Первым делом сосредоточился на самом доступном — Bathyadhaesio stratum. Осторожно, не торопясь, срезал тонкие пласты клей‑тины. Мне нужны были те, что оплели каменные своды пещеры, а не плавали в толще воды. Каждое движение — выверено, каждое прикосновение — бережно: важно не повредить капсулы с вязким секретом.

В свете налобного фонаря водоросли переливались тусклым сине‑зелёным сиянием, будто пропитанные лунным светом. Зрелище завораживало — этакая мрачная красота глубин, где даже слизь обретает странное благородство.

Работа требовала не мастерства, а терпения и сосредоточенности. Именно поэтому клей‑тина так ценилась в подпольных лабораториях: простота сбора, минимум рисков, никаких сложных манипуляций. На орбитальных станциях устраивали целые плантации — там процесс сводился к монотонному срезанию участков и укладке их в контейнеры. Никаких сюрпризов, никакой суеты.

Вот и я сейчас действовал в том же ритме: Плавным движением подвёл резак к наросту, затем аккуратно поддел край, избегая микрокапсул. Отделил пласт, следя, чтобы не потянуть за собой соседние нити. И, наконец, уложил образец в контейнер, герметично закрыл.

Повторить.

Снова.

И снова.

Если бы не жёсткие рамки времени и места, можно было бы собрать куда больше образцов. Но я не жадничал — жертвовать другими материалами не хотелось.

«Если удастся выделить чистые полисахариды», — размышлял я, аккуратно укладывая образцы в отдельные отсеки контейнера, — «можно попробовать создать экспериментальный гель для регенерации тканей. Отец писал, что такие гели показывают значительную эффективность в сочетании с гемостатической губкой».

Конечно, вариант со «стимулятором» никто не отменял. Но профессиональные препараты стоили на порядок дороже. А водоросли… Они оказались идеальной заменой — и по эффективности, и по простоте изготовления.

Пока я собирал Bathyadhaesio stratum, мой взгляд цеплялся за другие находки:

Ближе к выходу, там, где течение становилось сильнее, к скалам приросла колония микроскопических раковин‑фильтратов. Они едва заметно пульсировали, процеживая воду сквозь свои хрупкие створки.

На дне, особенно рядом с залежами руды, где трудились сборщики, валялись фрагменты хитиновых покровов. Вероятно, сброшенные ракообразными во время линьки. В тусклом свете они отливали перламутровым блеском, будто обломки древних доспехов.

И, конечно, никуда не делся вездесущий подводный мох с волокнистыми наростами. Но он меня не интересовал. Его изредка использовали для приготовления местных блюд, но вкус… Скажем так, на любителя. Потому мох продавался в огромных количествах за сущие копейки — его покупали лишь самые бедные капитаны.

Я погрузился в работу настолько, что почти отключился от окружающего мира. Фиксировал каждый образец в бортовом журнале — фото, координаты, краткие заметки о локализации. Механические движения, привычный ритм… Всё это затянуло меня, как подводное течение.

— Держи, — голос Пола прорвался сквозь мою сосредоточенность.

Он протянул компактный резак. Дыхание сбито — видно, что пришлось поторопиться.

— Пришлось искать запасной комплект лезвий, — пояснил он, вытирая перчаткой запотевший визор.

Я кивнул, проверяя заряд. Дисплей мигнул зелёным:

[Уровень заряда: 87%]

Достаточно для аккуратной работы. Но если Саймон решит вскрывать всю жилу, понадобится что‑то посерьёзнее.

— Спасибо. Теперь главное — не спровоцировать выброс секрета. Хочешь попробовать? — я поднял взгляд на Пола, но ответа не дождался.

Мой вопрос утонул в резком хлопке — выстрел плазменного гарпуна. За ним второй, почти без паузы. Затем треск разрядов и глухой удар, будто что‑то массивное впечаталось в скалу.

Мы с Полом замерли, обменявшись взглядам. Остальные сборщики резко обернулись к проёму, где скрылись Саймон и Джефри. Только Алекс сорвался с места — ускорители на боевом акваланге взвыли, и он рванул в темноту тоннеля.

В коммуникаторах затрещало, потом раздался голос Саймона — сжатый, лишённый привычной хладнокровной интонации:

— «Косатка», приём! У нас контакт. Повторяю — контакт! Требуется поддержка.

— Что за объект?! — выкрикнул Ларс из динамика.

— Альфа‑бегун, — рявкнул Саймон. В следующий миг мне показалось, что его отшвырнуло в сторону — в коммуникаторе раздался глухой стук, будто тело ударилось о камень. — Повторяю, Альфа‑бегун! Алекс — защищай проход!

Переносной сонар пронзительно пискнул. Я опустил взгляд — на экране прибора, на самой границе зоны, в переплетении пещерных лабиринтов, загорелась крупная точка.

«Альфа‑бегун…» — только и успел подумать я, замечая длинный хвост, мелькнувший в свете налобного фонаря Алекса.

Глава 19 «Колония в камне»

— Гр‑р‑ра‑а! — утробный вопль глубоководной твари разорвал тишину, будто удар пневматической пушки в замкнутом пространстве. Каменные своды содрогнулись, и с потолка хлынул град осколков.

Они падали медленно, словно в вязком сиропе: плотная вода замедляла их падение, превращая в зловещий дождь из камня. Осколки смешивались с тёмно‑зелёной тиной, и вскоре пещера превратилась в хаотичное месиво пятен.

Визор моего скафандра уже был измазан клейкой субстанцией. Я попытался протереть его перчаткой — тщетно. Стекло лишь запотело сильнее, а очертания предметов расплылись в мутную пелену. Ориентироваться становилось всё труднее.

— Назад! Все назад! — голос Саймона ворвался в коммуникатор, прорвав помехи как нож. Но в тот же миг связь оборвалась — будто её вырвали из реальности.

Тишину разорвал глухой стук. Что‑то с силой впечаталось в стену — слишком близко, слишком угрожающе. Я невольно сжал кулаки, отгоняя мысли о том, что именно могло произвести такой звук.

Сборщики среагировали молниеносно. Все, кроме Пола, рванули прочь — стремительные тени в мутной воде. Их цель была очевидна: преодолеть пространство, отделявшее нас от спасительного шлюза «Косатки».

Я бросил взгляд в сторону выхода — и тут же отвернулся. Бесполезно.

Любой обитатель Новой Атлантиды — от мелкого хищника до гигантского бегуна — превосходил человека в скорости. Лишь пресловутые ползуны двигались медленнее, но их здесь не было. Портативный скутер мог дать шанс уйти от большинства глубинных тварей, но… против «Альфа»‑особей он был бессилен.

Даже если бы у каждого из нас был портативный скутер — это ничего не изменило бы.

Тварь, помеченная приставкой «Альфа», превосходила сородичей во всём. Она настигла бы любого из нас за считанные секунды — длинные когти, острые клыки, загнутые внутрь словно крючья… От такой атаки не спасёт ни броня, ни скорость. Шансов на выживание — ноль.

Значит, бежать бессмысленно. Нужно искать другой выход.

«Но какой?»

Я лихорадочно перебирал в голове всё, что знал. Записи отца, собственные наблюдения, сухие факты из справочников — сейчас они казались бесполезным грузом. Ни одна формула, ни одна схема не подсказывала, как выжить в этой ловушке.

Приставка «Альфа» не означала «вожак» или «царь зверей». Это был ярлык, маркирующий особь с зашкаливающей выживаемостью. Да, размер часто играл роль — но не только он.

Скорость. Ловкость. Защита.

В архивах встречались упоминания об ороговевших наростах на теле бегунов — таких прочных, что пробить их было сродни попытке расколоть алмаз голыми руками. Эта тварь явно принадлежала к их числу.

«Думай, Артём, думай…»

Взгляд метался по пещере: шершавые стены, испещрённые следами когтей; спины сборщиков, стремительно удаляющихся к шлюзу; неподвижная фигура Пола — он не бежал, словно что‑то удерживало его здесь; Алекс у входа в тоннель.

Охранник не дрогнул. Его пальцы мёртвой хваткой сжимали оружие, тело было напряжено как пружина. Он не боялся — он ждал. Поза говорила яснее слов: в любой момент он готов броситься в бой.

«Последний рубеж», — мелькнуло в голове, и я невольно усмехнулся этой мрачной мысли.

Судьба Алекса была ясна, как дневной свет. Он — финальный заслон. Если бегун прорвётся, если его когти и клыки преодолеют линию обороны, Алекс станет той самой преградой, что задержит тварь хотя бы на несколько секунд. Не геройство — расчёт. Не подвиг — долг. Его задача — выиграть время. И он ждал. Спокойно, сосредоточенно, без тени паники.

«Должно быть что‑то…» — снова и снова прокручивал я в голове, ощупывая взглядом пещеру. Что‑то, что мы упускаем.

— Ты правильно делаешь, что стоишь, — неожиданно произнёс Пол, не отрывая взгляда от чёрного зева тоннеля.

Вокруг бушевал хаос. Вспышки оружия разрывали полумрак, превращая силуэты в причудливые, искажённые тени. Шум боя — треск разрядов, глухие удары, рык твари — заполнял пространство, заглушая даже биение моего сердца. Но связь между мной и Полом держалась: он остался рядом, и это давало хоть какую‑то опору в этом безумии.

— Уплывать бесполезно, — продолжил он ровным, почти будничным тоном. — Только помрём от удара в спину, если они не справятся.

Я покосился на него. Было ли в его голосе бесстрашие? Или это просто привычка выживать, выработанная годами в глубинах? Не знаю. Возможно, он боялся так же, как и я, но держал страх внутри, за железными затворами самообладания. А может, верил в Саймона — в его опыт, в его хладнокровие.

Хотя… если бы Пол сейчас равнодушно пожал плечами, развернулся и принялся добывать руду, будто ничего не происходит, я бы не удивился. В этих водах выживают те, кто умеет отключать эмоции.

Но всё же — заслуга охраны была неоспорима. Без Саймона, без Алекса, без Джефри экипаж «Косатки» давно бы стал кормом для глубинных тварей. Их умение держать удар, их готовность стоять до конца — вот что позволяло им возвращаться из этих бездн живыми.

— Пол, дай мне резак.

— Что? — он вздрогнул, наконец оторвав взгляд от хаоса битвы. В его глазах читалась растерянность, будто он только сейчас осознал, где находится.

— Резак, говорю! — я резко вытянул руку, не сводя с него взгляда. — Тот, за которым ты ходил!

— Ну… на… — Пол протянул инструмент почти отрешённо, словно через силу. Его пальцы на миг задержались на рукояти, будто он сомневался, стоит ли отдавать. — Но он не поможет, Артём. Эти твари…

— Я знаю. У меня есть идея.

— Идея? — в его голосе сквозила недоверчивая усмешка.

Я не стал отвечать. Слова сейчас были лишними.

Оттолкнувшись ногами от шершавой стены, я рванулся вперёд. Сердце колотилось о рёбра, будто пыталось вырваться наружу. В голове билась одна мысль: выход есть. Всегда есть.

«Если мы не можем справиться с ним самостоятельно…» — я резко свернул влево, едва не задев огромный обломок породы, отвалившийся от ударов бегуна, — «…нужно позвать на помощь».

Конечно, это было преувеличением. Я понимал: Саймон справится. Рано или поздно. Но какой ценой? Потеря ещё одного охранника — после гибели Семёна — была для меня неприемлема.

Если выбирать между ракообразными и «Альфа»‑бегуном — я без колебаний выбирал первых. Да, они опасны, но их сила — в броне и клешнях — одновременно и слабость. Толстые панцири делают их неповоротливыми, предсказуемыми. С ними можно играть в прятки, выискивать бреши, ждать момента.

А вот бегун… Он — сама скорость. Сама смерть.

Я петлял в мутной жиже, почти на ощупь пробираясь сквозь хаос пещеры. Зрение почти не помогало: визор заляпан клей‑тиной, вода пропитана спорами, а каждый луч света дробится в этой каше на тысячи бликов. Ориентировался по памяти — по тем меткам, что оставил, когда собирал образцы.

Тогда‑то я и заметил расщелину. Узкий проход, уходящий вглубь неподалёку от залежей осферита.

«Только бы пролезть…»

Проход был тесен — слишком тесен для бойца в боевом скафандре, для того, кто вооружён громоздким резаком. Но я — другой. Мой скафандр легче, движения точнее. Я смогу.

И бегун не сможет. Его массивное тело застрянет, не пройдёт.

Единственная угроза — ракообразные. Но думать о них сейчас — значит проиграть. Я оттолкнул эту мысль, как отталкивал обломки породы на своём пути.

— …од! …ро!

Обрывки команд долетали через внутреннюю связь, но смысл ускользал. Капитан кричал — кому? Джефри? Остальным? Не разобрать. Шум боя, треск разрядов, рык твари — всё сливалось в единый гул, давящий на уши, на разум.

Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра вот‑вот треснут. Внутренний поток — предвестник пробуждения «Бездны» — сдавливал грудь, затрудняя дыхание. Кровь пульсировала в висках, в ушах, заглушая мир. Оставались только ощущения: холод воды, шершавость камня под перчатками, запах резины и металла скафандра.

Бам!

Второй удар — ближе. Гораздо ближе.

Я резко развернулся. Сквозь мутную, тёмно‑зелёную пелену проступили два ярких пятна — глаза прожектора. На долю секунды мне показалось, что тварь смотрит прямо на меня.

Мир замер.

Время растянулось, превратилось в тягучую смолу. Я видел, как свет дрожит в её зрачках, как вода колышется вокруг её силуэта — хищного, смертоносного.

Удар.

Я едва успел осознать, что происходит. Саймон ворвался в схватку внезапно — как вода разрушившая пещеру. Тяжёлая перчатка сжала рукоять гарпунного ружья, лезвие рассекло воду и вонзилось точно в морду твари.

Альфа‑бегун отлетел — будто в замедленной съёмке. Его массивное тело, подхваченное толщей воды, проскользило на несколько шагов назад… Но лишь на миг.

В следующее мгновение тварь извернулась с нечеловеческой гибкостью. Рык разорвал пространство — низкий, утробный, от которого задрожали стенки пещеры. И она бросилась вперёд.

Силуэты противников растворились в клубящемся облаке водорослей. Вспышки оружия раскрашивали тьму — красные, синие, белые блики мелькали, как безумные огни дискотеки на краю гибели.

«Только бы успеть…»

Я резко развернулся и скользнул в узкий лаз. Камень царапал плечи, но скафандр держал — упругий, надёжный, он поглощал удары, не давая острым краям пробить броню.

В коммуникаторе ещё пробивались голоса — крики Саймона и Джефри, встревоженный вопрос Пола. Но здесь, в этой тесной щели, связь распадалась на обрывки. Слова тонули в помехах, превращаясь в бессмысленный шум.

Я продвигался почти ползком. Клей‑тина оплела всё вокруг — длинные, липкие нити тянулись во все стороны, превращая проход в кошмарный лабиринт из желеобразной паутины. Каждое движение поднимало мутное облако: тёмно‑зелёные хлопья взмывали в воду, налипали на визор, застилая обзор.

Фонарь дрожал на лбу, выхватывая из полумрака острые выступы породы. Они цеплялись за костюм, будто пытались удержать, замедлить, остановить. Я чувствовал, как пот стекает по спине, как сердце бьётся в ритме, который диктует сама бездна.

Я продвигался вперёд, буквально продираясь сквозь вязкую массу клей-тины. Чем глубже я заходил, тем больше нитей налипали на визор, застилали обзор — приходилось то и дело протирать стекло, теряя драгоценные секунды.

Из коммуникатора доносились обрывки боя — сквозь треск помех пробивались глухие удары, треск разрядов, рык твари. Звуки долетали будто из другого мира, искажались, сливались в монотонный гул. Здесь, в тесном лазу, всё казалось иным: тишина, липкая тьма, почти полное безжизненное затишье. Почти.

Внезапно луч фонаря выхватил из мрака мерцающий отблеск. Я замер, вглядываясь в полумрак.

«Это…»

Да. Это было именно то, что я искал.

«Семя…»

Источник водорослей. Та самая точка, где зарождалась вся эта вязкая масса. При малейшем контакте оно выбрасывало защитные споры — те самые, что распространялись в воде с бешеной скоростью, словно вирус, заражающий пространство. Именно это «зерно» притягивало ракообразных, будто магнит.

Щелчок — портативный резак раскрылся, лезвие выскользнуло с тихим шипением. Бледно‑зелёный свет дисплея озарил ладонь.

«Новое», — мысленно отметил я, бегло осмотрев лезвие, которое незадолго до этого сменил Пол. Кивнул собственным мыслям — и приступил.

Лезвие врезалось в липкую массу. Оно рассекало клей‑тину с почти слышимым хрустом, оставляя за собой мутные волны, расходящиеся по воде. Я чувствовал сопротивление — будто резал не водоросли, а живое существо.

А затем — резкий хлопок.

Клей‑тина лопнула с глухим хлопком — будто разорвался наполненный газом мешочек. В ту же секунду десятки тысяч спор хлынули в воду, разлетаясь мутным облаком, растворяясь в толще, превращая пространство в хаотичный вихрь частиц. Я ощутил вибрацию — негромкую, но всепроникающую, будто сама скала задышала.

«А теперь… валить!»

Я рванулся обратно — изо всех сил, на пределе возможностей скафандра. Стены расщелины словно сузились: теперь они казались вдвое теснее, чем по пути сюда. Камень будто сжимал меня в каменных объятиях, не желая отпускать. Липкие нити клей‑тины цеплялись за ноги, обвивали суставы, замедляя каждый шаг.

А из недр скалы доносился гул — низкий, вибрирующий, нарастающий. Что‑то огромное пробуждалось внутри камня, и эта дрожь передавалась мне через подошвы, через ладони, сквозь металл скафандра.

«Ну же, давай!» — мысленно выкрикнул я, продираясь сквозь очередную завесу водорослей.

— …Артём? Артём, где ты? — голос Пола прорвался сквозь помехи.

Я едва успел среагировать: рукав зацепился за острый выступ. Тихий треск — и ткань начала рваться. Я замер, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

[Внимание! Угроза нарушения герметизации!]

Оповещение вспыхнуло на «Око» — яркое, раздражающе‑настойчивое. Я мысленно отмахнулся. Сейчас не до предупреждений. И так ясно: ещё пара секунд — и скафандр даст течь.

— В расщелине! — выкрикнул в коммуникатор, почти не надеясь, что Пол услышит сквозь треск помех.

«Да чтоб вас…» — ругнулся я про себя, пытаясь освободить рукав.

Клей-тина лишь усугубляла ситуацию и избавиться от «захвата» никак не удавалось. Когда ткань, наконец, соскочила с острого выступа, я зацепился сканером. Резко дёрнул — перчатка ударилась о край пещеры, а затем — портативный резак упал.

«Зараза…»

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы принять решение. Резкая вибрация ощутилась ближе. Стены вполне реально задрожали и даже спокойные, застоявшиеся воды пещеры, поддались этому движению. Мелкие частицы водорослей слегка подрагивали в свете налобного фонаря.

«Плевать!»

Я резко выдохнул, освобождая лёгкие от воздуха — так проще протиснуться в узкую щель. Мышцы горели от напряжения, но я упрямо продвигался вперёд, пока наконец не ухватился за шершавый край стены.

— Держу! — голос Пола звучал твёрдо, почти буднично, будто он вытаскивал меня из расщелины каждый день.

Его рука сомкнулась на моей ладони железной хваткой. Я рванулся вперёд, отталкиваясь от скользких стен, чувствуя, как скафандр царапает камень. Через миг я вывалился в более широкое пространство пещеры, едва не рухнув на дно.

—- Что ты… — начал Пол, но я не дал ему договорить.

— Ракообразные! — выдохнул я, жадно хватая ртом воздух, будто задыхающийся ныряльщик. — Пускай твари сами уничтожат друг друга!

Он не понимал, о чём я говорю, но этого и не требовалось. Было достаточно того, что я знал, как это работает.

В подтверждение моих слов из глубины расщелины донёсся низкий, вибрирующий гул — словно тысячи лапок скребли по камню.

«Хотя… Почему „будто“?»

Нет, это и были их ноги. Но звук менялся: к глухому постукиванию примешался треск камня — резкий, ломающийся, будто кто‑то рвал гигантский лист металла.

Крабы пробудились.

Они спали в анабиозе, сросшись с каменными стенами, пока не почувствовали сигнал — всплеск спор клей‑тины. Теперь они рвались наверх, прорубая себе путь. Их клешни — природные инструменты разрушения — кромсали твёрдую породу с холодной, неумолимой методичностью. Камень трескался, осыпался, уступая место голодной массе ракообразных.

— Что прои… — начал Пол, но я оборвал его на полуслове.

— Валим! Саймон! — рявкнул я в коммуникатор, метнув взгляд в сторону тоннеля. — Отходите в общий зал!

Стены дрожали всё сильнее, а в мутной воду начали проступать размытые силуэты: огромные, с массивным клешнями, медленно, но неумолимо приближающиеся.

Пол побледнел — даже сквозь запотевший, измазанный грязью визор было видно, как напряглось его лицо. Но я уже не смотрел на него.

Алекс, что всё это время стоял на страже выхода, в ожидании подмоги, медленно обернулся к нам.

— Уходим! — повторил я, широким взмахом руки указывая на расщелину прямо позади меня.

— Ты… Ты призвал их?

— Не призвал, — я протёр стекло, стараясь не смотреть на растущую волну ракообразных. — Просто разбудил. Они уже были здесь, когда мы пришли.

Я видел, как напрягается его лицо. Простая для меня истина обрушилась на Пола всей своей тяжестью. Всё это время их работа под водой лишь казалась безопасной. Теперь он переосмысливал каждый шаг, каждую операцию. Вот только время он выбрал явно не подходящее.

Наш недолгий диалог прервал голос Саймона, донёсшийся из коммуникатора:

— Какого хрена, Скальпель?

— Сюда! Потом разберёмся! — рявкнул я в его манере, понимая, что ситуация накаляется.

Крабы и прочие глубинные твари, дремавшие под каменными сводами, поднимались к источнику пищи. Для них любой, кто оказался рядом, — потенциальная угроза колонии и корму. Если до появления бегуна мы с Полом останемся единственными в их поле зрения — проблем прибавится в разы.

— Нужно отойти, — резко бросил я, схватив Пола за плечо и заставляя посмотреть на меня. — Туда.

Не знаю, какой приказ получил Алекс, но парень лишь коротко кивнул — будто подтвердил собственную мысль — и, перехватив гарпунное ружьё, двинулся к нам.

Альфа‑бегун всё ещё бился. Его массивная туша то выныривала из мутной пелены, то снова исчезала в клубах водорослей. Саймон и Джефри держали оборону, но силы были неравны. Тварь отрезала им пути отхода — не давала прорваться сюда, к нам.

«Нужно направить их!»

Мысли вихрем пронеслись сквозь сознание, цепляясь за обрывки записей отца. Saxicola mucilaginiphagus… Колонии стеногрызов. Ничего существенного: внешний вид, окрас, повадки — всё на стадии изучения. Но одно я помнил чётко: они реагируют на движение.

Резким движением я открепил фонарик от шлема. Лампочка жалобно моргнула, будто протестуя, но тут же вспыхнула вновь.

— Они реагируют на движение, — пробормотал я, осознавая, как безумно звучат мои слова. — Если мы направим их в нужную сторону…

— Это безумие! — Алекс схватил меня за руку, его голос дрогнул. — Они же нас самих разорвут!

— Не разорвут. К тому же… — я усмехнулся, высвобождая руку из его хватки, — не они, так бегун. Выбор невелик. Всё, что я пытаюсь сделать, — дать им шанс. Сам знаешь: поддержка не успеет.

Алекс замолчал.

Да, помощь уже отплыла от «Косатки». Да, у них были портативные скутеры. Но пробить броню альфа‑бегуна гарпунными ружьями — почти невозможно. А в это тесное пространство вряд ли сумеет протиснуться ещё кто‑то.

В глазах охранника бушевала борьба: страх против логики. Он смотрел на меня, будто пытаясь прочесть ответ в моём взгляде. Затем — медленно кивнул.

— Ладно… Дерзай.

Я глубоко вдохнул, сжимая фонарик и широко замахнулся. Луч света скользнул по стене, очерчивая неровную дорожку, а затем, закрутившись, устремился прямо в проход.

Стеногрызы отреагировали мгновенно. Для них свет стал сигналом угрозы — и сотни мелких лапок с противным скрежетом зацарапали камень, устремившись за источником. Они ещё не понимали, что происходит, но инстинкт гнал их вперёд.

— Саймон! Уходим! — мой крик прорвался сквозь какофонию звуков.

В этот момент пространство пронзил новый рык — не такой, как прежде. От болезненного вопля бегуна пошла вибрирующая волна, которая достигла даже нас. Стены дрогнули, вода содрогнулась, будто сама пещера затаила дыхание.

Я замер на миг, всматриваясь в мутную пелену. Нужно было убедиться: Саймон и Джефри должны выбраться. Секунды тянулись, как вечность, но вот — два силуэта вырвались из прохода.

— Пошли! — рявкнул я, и мы рванули к выходу.

За нами оставалось мутное облако: смесь спор, взбаламученной воды и хаоса. А позади нарастал гул — неумолимый, всепоглощающий. Скрежет клешней, рык бегуна, треск ломающегося камня сливались в единый рёв, будто сама бездна пробудилась и требовала жертв.

Алекс задержался — всего на пару секунд. Он прижался к стене, вскинул гарпунное ружьё, прикрывая наше отступление. Затем, убедившись, что мы в безопасности, рванулся следом.

— Это ещё что за хрень, Скальпель? — в голосе Саймона звучало неподдельное удивление, почти шок.

— Стеногрызы! — бросил я, не сбавляя скорости. — На корабль, быстро!

Мы мчались сквозь пещеру, огибая обломки породы и скопления водорослей. Впереди уже виднелся луч прожектора «Косатки» — спасительная полоса света в этом хаосе.

— Почти… — выдохнул Пол, когда до цели оставалось всего несколько метров.

Но тут стена пещеры дрогнула. Не просто дрогнула — рухнула.

С оглушительным грохотом огромный кусок породы откололся от свода и обрушился в воду. Столб мути взметнулся вверх, скрывая всё вокруг. Когда пелена осела, перед нами выросла непреодолимая преграда — путь к шлюзу был отрезан.

Мы замерли, глядя на каменную стену, преградившую дорогу к спасению.

— Дерьмо… — прошептал Пол, и в его голосе прозвучала нотка отчаяния.

Я обернулся.

Из мрака доносился нарастающий гул — ритмичный, зловещий. Ракообразные приближались. Их клешни скрежетали по камню, будто тысячи ножей точили о камень. А за этой живой волной, сквозь завесу водорослей, мелькнул силуэт бегуна — тёмный, массивный, неумолимый.

— Выход только один, — произнёс я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Через тоннель.

— Через тоннель? — Пол резко повернулся ко мне. В его глазах читался ужас. — Там же…

— Там — шанс, — перебил я, глядя ему прямо в лицо.

Он сглотнул, на миг замер, будто взвешивая все «за» и «против». Затем — коротко кивнул. Без слов.

Мы развернулись и бросились в узкий проход, ведущий вглубь пещеры. За спиной раздавался скрежет камня и рёв твари, но мы не оглядывались.

Только вперёд.

Только выжить.