Код Бездны: Химия глубин

Глава 1 «Эхо отца»

Бам.

Бам.

Ритмичный стук — мой первый ориентир в беспросветной пустоте. Знакомый, почти родной.

Бам.

Он проникал глубже, чем звук, — будто вбивался прямо в сознание, наполняя меня изнутри. Сначала едва уловимый, он нарастал с каждой секундой, пока не задрожало всё нутро.

Я был нигде.

Холод обволакивал — такой же ледяной, как воды Новой Атлантиды вокруг подлодки. Он пробирался под кожу, но я не чувствовал его. Казалось, что эта тёмная толща воды — и есть я. Что нет границы между мной и этой бездной.

Бам.

И тогда появилась первая нить. Тонкая, светящаяся, она пронзила тьму, устремившись в бесконечность. За ней — вторая, третья, четвёртая… Я перестал считать. Это было неважно.

Зачарованный, я следил, как они расчерчивают водную гладь, заливая её бледным сиянием. Они сплетались в узор — странный, ни на что не похожий, но отчего‑то знакомый.

«Нервная система…» — мысль вспыхнула, как уже не раз прежде. — «Но она изменилась…»

Сеть разрасталась, охватывая всё пространство, и в её переплетениях я начал различать нечто большее — не просто схему, а живой, пульсирующий организм.

То, что прежде было лишь смутной догадкой — зыбкой границей между предположением и реальностью, — теперь обрело вес, плотность, неоспоримость. Я знал. Знал, что вижу, и постепенно, словно сквозь туман, начинал понимать суть происходящего.

На нитях, точно нанизанные жемчужины, переливались разноцветные узлы. Небольшие, но яркие — каждый со своим оттенком, своей пульсацией.

«Один, два, три…»

Всего три.

Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два. Я мгновенно понял их значение. И осознал, где нахожусь.

— Значит, это… моё подсознание? — произнёс я, обращаясь к пустоте. В груди шевельнулась «Бездна», отзываясь пробуждением.

Пульсация света усилилась. Два коротких импульса — недвусмысленный знак согласия.

— Занятно. Вот мы и научились разговаривать, — усмехнулся я, удивляясь собственному спокойствию.

И это было действительно так. Ни страха. Ни тревоги. Ни малейшей тени волнения. Только ясность. Только уверенность: я нахожусь там, где должен быть. Как будто это место всегда ждало меня, а я — его.

Мимо, плавно разрывая водную толщу, проплыл полупрозрачный шар — тот самый, что я встречал прежде. Внутри него неспешно вращались капли, перетекая из одной формы в другую, словно вели свой таинственный танец. На этот раз я не потянулся к нему. Вместо этого — наблюдал. Внимательно, с холодным любопытством учёного, фиксируя малейшие изменения, подмечая едва уловимые метаморфозы, происходящие с этим загадочным объектом.

— А это… Протоплазма? — я мысленно «прищурился», пытаясь сфокусироваться на шаре.

Изображение чуть прояснилось, но суть по‑прежнему ускользала, словно дразнила.

— Нет… Скорее похоже на колонию микроорганизмов.

Шар медленно проплыл мимо и растаял в полумраке. Моё внимание вновь притянули узлы.

Они мерцали — тихо, завораживающе. Излучали слабый свет, едва пробивавшийся сквозь тьму. То вспыхивали янтарным, то погружались в глубокий синий, то озарялись светло‑фиолетовым.

«Совсем небольшие…» — пронеслось у меня в голове. Инстинктивно захотелось податься вперёд, разглядеть их поближе.

Но как приблизиться, если нет тела? Как двигаться, если не ощущаешь даже собственной тяжести? Бессмысленная затея.

— Ладно…

Раз нельзя изучить узлы, исследую нити.

Их переплетение не было хаотичным. Если знать, куда смотреть, в нём легко угадывался узор — сложный, но стройный. Я проследил за теми, что тянулись от каждого из трёх узлов. И тут же отметил: все они вели ко мне.

Будто проводники. Будто мосты, связывающие меня с этим миром.

Наша «связь» — если это можно было так назвать — оставалась хрупкой. По сравнению с другими «нервами», рассекавшими всю «Бездну», наши нити выглядели неокрепшими. Тонкие, полупрозрачные, они робко тянулись на фоне своих мощных «собратьев».

И всё же они были.

И они вели ко мне.

[Уровень совместимости: 45,1%]

Словно в ответ на мою мысль «Бездна» отозвалась едва уловимым пульсационным всплеском.

— Значит, это и есть уровень совместимости? — произнёс я вслух, хотя знал: слов здесь мало кто ждёт.

Тишина.

Я уже привык к этому молчаливому диалогу. Мой странный «попутчик» внутри не отличался разговорчивостью — приходилось читать между строк, улавливать оттенки, ловить намёки. Но даже краткий отклик — вроде этого мерцания — был важнее долгих речей. Одного подтверждения хватило.

— Значит, это открытые мной узлы, — проговорил я, давая мыслям улечься. — Тогда это…

Я вгляделся в полумрак, прослеживая нити дальше. От меня отходило не три «провода». Были и другие — тоньше, почти прозрачные. Я скорее угадывал их присутствие, чем видел. Если бы у меня было тело, возможно, я смог бы до них дотянуться. Но сейчас оставалось лишь наблюдать и строить гипотезы.

— Возможные пути развития? — я усмехнулся, осознавая, насколько странно это звучит.

«Звучало бы нелепо, будь я сейчас на „Косатке“».

Да. В обычном мире, среди членов команды подлодки, я бы выглядел безумцем. Но здесь — в этой пульсирующей, текучей реальности — всё воспринималось иначе. Впервые за долгое время я чувствовал: я ухватился за нечто настоящее. За нить, которая могла вывести к пониманию того, что со мной происходит. И потому мне было всё равно, насколько странно это выглядит.

«Бездна» мигнула снова — будто кивок. Подтверждение.

— Развитие… — слово прозвучало в тишине, наполненное скрытым обещанием.

От трёх «узлов», которые я уже открыл с помощью своего невидимого спутника, разбегалась целая сеть полупрозрачных нитей. Они пока не активированы — но они есть. Присутствуют. Ждут.

— Так, ладно… — я мысленно встряхнулся, пытаясь собрать разрозненные мысли в единую картину. — Я здесь не просто так… Но почему?

Вопрос повис в пустоте — без ответа, без даже малейшего намёка.

Я не мог вспомнить, как снова оказался в «Бездне». Что предшествовало этому появлению? Какие события, какие открытия?

В прошлые разы всё было иначе. Тогда я чётко знал: вот причина, вот момент перехода. Сейчас же — лишь туман, в котором не разглядеть начала пути.

— Что происходит? — вырвалось у меня.

Бессмысленный вопрос. Заранее обречённый на молчание.

Нити продолжали пульсировать — спокойно, отстранённо. Им не было дела до моих метаний. Ритмичный звук, сопровождавший всё это время, стал приглушённее, будто отдалялся.

— Та‑ак, хорошо, — я попытался «вдохнуть», чтобы прояснить сознание. Конечно, ничего не вышло — здесь не было воздуха, не было тела. Но сам жест помог сосредоточиться. — Я оказываюсь здесь… только когда узнаю что‑то новое, так?

Короткая пульсация — беззвучный отклик — подтвердила мою догадку.

— В таком случае я должен узнать что‑то новое, — произнёс я, и мысль обрела чёткость. — Вряд ли «Бездна» призвала меня просто показать, как она устроена. Вернее — как устроен я.

В конце концов мы стали единым целым.

«Отец…»

Слово вспыхнуло в сознании внезапно — и по мне прокатилась ледяная волна. Хотя тела не было, я ощутил холод: он проникал глубже, чем кожа, глубже, чем кости. Он добирался до самого ядра.

«Его работа…»

Да. Мои поиски на Новой Атлантиде наконец дали плоды. Удивительно быстро, если задуматься. Но сейчас это не имело значения. Я что‑то нашёл. Что‑то важное.

Только вот… что именно?

Из темноты медленно выплыл прозрачный шар — тот самый, загадочный. Внутри него неспешно перетекали капли, пульсируя в странном ритме. Их движение завораживало, втягивало в себя, словно тихий, настойчивый зов.

Я пытался сопротивляться — но не смог. Не заметил, как поддался. Как мой взгляд, моё внимание, всё сознание без остатка сосредоточились на этом мерцающем сердце внутри шара.

[Доступ к разделу «Личные заметки» разблокирован]

Надпись вспыхнула передо мной — и вместе с ней хлынули обрывки воспоминаний. Медблок. Резкая, ослепляющая боль в виске. Тревожное оповещение на «Око». И… удар.

Я приложился головой об угол столешницы, когда падал.

«Что же, это многое объясняет… Вот только…»

Осознание ударило, как ледяной клинок.

— Джефри!

Пока я блуждал здесь, в лабиринтах собственного сознания, там — в реальном мире — умирал человек. Мой друг.

Без моего вмешательства, без срочного введения препарата для поддержания летаргического сна он мог погибнуть в ближайшие полчаса. Может, даже раньше. Его нервная система не выдержит нарастающей нагрузки — она уже на грани.

Но что я мог сделать?

«Ничего…»

Я рванулся вперёд — или только подумал, что рванулся. В этом пространстве не существовало движения в привычном смысле. Ни напряжения мышц, ни инерции, ни сопротивления воды. Я даже не ощущал давления толщи, не нуждался в воздухе — просто был. Лишь воля, бесплотная и бессильная, билась о стену нереальности.

— Выпусти меня! — крик без звука, без эха. Лишь мысленный импульс, брошенный в мерцающую сеть нитей.

Я знал это с самого начала. Знал: говорить бессмысленно. Но привычка — упрямая вещь. Голос жил лишь в моём воображении, однако для «Бездны» хватало и мыслей.

И вдруг — отклик.

Нити дрогнули. Узлы вспыхнули алым, но не синхронно, а судорожно, будто система затаила дыхание. На миг показалось, что вся конструкция рухнет, рассыплется на хаотичные вспышки света.

Но затем — медленный, тягучий ответ.

Одна из нитей, ведущая от центрального узла прямо ко мне, начала сжиматься. Её движение напоминало сокращение мышечного волокна под разрядом тока. Пространство вокруг исказилось, и я ощутил… тягу. Не физическую — нет. Иную. Словно кто‑то ухватил меня за невидимую нить внутри черепа и плавно потянул вперёд.

Полупрозрачный шар, наполненный густой субстанцией, вспыхнул, выхватывая из тьмы обрывки реальности.

Сначала — холодный металл стола. На его поверхности алел кровавый след от моей головы.

Затем — Джефри.

На долю секунды мне показалось, что лицо парня исказила гримаса боли. Или это просто игра теней? Не понять. Мгновение было слишком коротким, чтобы ухватить истину.

А следом — тревожная надпись «Ока», безжалостно мигающая красным:

[Тревога: Неустойчивость летаргического состояния]

— Нет времени! — выкрикнул я, пытаясь принудительно «отключиться» от этой реальности. Но «Бездна» оставалась невозмутимой — ей явно было не до моих срочных дел.

[Время с момента «Погружения»: 12 минут 47 секунд]

Мысли метались, как загнанные звери. Я рвался вперёд всем сознанием, но вязкая толща воды держала меня, словно тисками. Каждое усилие лишь углубляло ощущение безысходности.

— Что ты от меня хочешь? — голос звучал глухо, будто сквозь вату.

[Доступ к разделу «Личные заметки» разблокирован]

Ответ пришёл равнодушно, без тени сочувствия. Я замер.

Бесполезно. Правила этой игры не мне устанавливать — только принимать.

Да, сейчас всё это не имело значения. «Личные заметки» можно изучить позже — когда Джефри будет в безопасности. Но двенадцать минут для организма в летаргическом сне — целая вечность.

«Уже в любом случае поздно», — хладнокровно констатировал рассудок, заставляя отступить.

Бороться? Бессмысленно. Если не ввести инъекцию точно в срок, всё будет напрасно. Нервная система Джефри уже получила непоправимые повреждения — за гранью моего контроля. Все попытки спасти его превратились в пустую трату времени.

— Прекрасно, — выдохнул я бессильно, пытаясь прикрыть глаза.

Толща воды продолжала размеренно пульсировать вокруг, равнодушная к моей агонии. Нить, связывающая меня с узлом, медленно успокоилась, вернувшись в прежнее состояние. Безмолвный намёк: игра продолжается — но уже по другим правилам.

[Требуется подтверждение для активации раздела]

«Подтверждаю», — мысленно прохрипел я, сжимая волю в кулак. Готовясь к тому, что вот‑вот обрушится на меня лавиной.

«Решаем проблемы по мере их поступления», — повторил я как заклинание, пытаясь усмирить разрастающееся внутри чувство вины. Бесполезно. Оно пульсировало, словно второй пульс, проникая в каждую мысль.

[Артём, если ты читаешь это, значит, ты нашёл мой след.]

Надпись вспыхнула в сознании — и весь мир схлопнулся до этих слов. Остальное перестало существовать.

Я замер, изо всех сил пытаясь удержать бурю, рвущуюся изнутри. Вина, радость, страх, ожидание — они переплелись в безумный коктейль, разъедающий изнутри. Казалось, ещё миг — и я развалюсь на части от этого напряжения.

И всё же… сквозь пелену нереальности я ощутил. Сердцебиение ускорилось. Дыхание — которого не должно было быть в этой пустоте — стало тяжелее, рванее. Не физически, нет. На уровне эмоций, рефлексов, первобытных реакций. Но я знал, что это происходит.

— Отец… — слово сорвалось с губ само собой. Беззвучное, оно растворилось в пустоте, но оставило след — как падающая звезда.

Только сейчас, вчитываясь в эти строки, я наконец понял: я не сошёл с ума. Всё, о чём я догадывался, во что боялся поверить — правда. Каждая безумная гипотеза, каждый ночной кошмар, каждая тень сомнения — всё обрело вес, форму, смысл.

Я нашёл подтверждение.

И от этого открытия мир вокруг — или внутри меня — дрогнул.

[Прости, что ничего не сказал в нашу последнюю встречу.]

[Я думаю, ты сможешь это понять. Не сейчас, но… потом. Когда вспомнишь.]

— Вспомню что? — вырвалось у меня, хотя я уже понимал: ответа не будет.

[Пока рано.]

Холодная надпись повисла в сознании — будто отголосок голоса, который я так хотел услышать вживую. Но нет. Это всего лишь запись. Послание, оставленное отцом. Не диалог — монолог из прошлого.

[Время — мой главный враг. Я должен был оставить тебе хоть что‑то, потому что только ты сможешь понять.]

Его слова звучали в голове — его голос, его интонации. От этого становилось не по себе.

Казалось, стоит лишь обернуться — и я увижу его. Не где‑то там, на далёкой Атлантиде. Здесь. В этой самой «Бездне», затаившейся в толще моего сознания.

Но я не мог повернуться. Не мог даже шевельнуться. И это мучительное, невыразимое желание — увидеть его, коснуться, задать все накопившиеся вопросы — жгло изнутри, разъедало, как кислота.

[Артём, если ты здесь — ты уже знаешь, что всё не то, чем кажется.]

[Коалиция…]

[Наши с ней пути разошлись уже давно.]

[Я не мог сказать тебе этого. Не мог рисковать. Ты ведь знаешь, что мой инфомон прослушивался, а все наши звонки строго контролировались службой безопасности.]

[Единственное, что было в моих силах — я сделал. Я знал: ты появишься здесь. Знал, что найдёшь это место.]

[Вероятно, ты уже думаешь, что капитан корабля, на борт которого ты взошёл, причастен к моему исчезновению. Но это не так. Корабль стал единственной переменной, которую я не мог контролировать. Всё остальное — твой путь от «Полярного стража» до Новой Атлантиды — я просчитал заранее.]

[Мне оставалось только ждать. Ждать, когда ты доберёшься сюда.]

[Записи, найденные тобой в затопленной лаборатории, принадлежали рутам.]

[Знаю, ты возмутишься. Предупреждаю: они опасны. Я сотрудничал с ними не по своей воле — у меня не было выбора. Мне требовался доступ к их технологиям, и только они могли его дать.]

[Но не повторяй моих ошибок. Не иди по моим стопам.]

[Послушай…]

Тишина растянулась, словно резина, а потом в сознание вновь ворвался тот самый ритм — настойчивый, монотонный, пронизывающий всё вокруг. Он заполнял «Бездну», мешал сосредоточиться, давил на виски. Я попытался отмахнуться от него, мысленно мотнуть головой — бесполезно. Звук был везде: в каждой клеточке этого нереального пространства, в пульсации нитей, в едва уловимом дрожании узлов.

Даже свет стал резче, а нити — напряжённее. Они пульсировали чаще, будто торопили меня. Будто шептали: «Время истекает. Пора возвращаться».

Я понимал: моё погружение подходит к концу.

[Я направляюсь дальше.]

[Ты узнаешь — вопреки всем официальным заявлениям — что таких лабораторий множество. И по мере того, как твои знания о Новой Атлантиде будут расти, мой личный дневник будет открываться тебе шаг за шагом.]

[Это не прихоть. Это необходимость.]

[Ты должен понять, что происходит, — чтобы понять меня.]

[А теперь… пришло время прощаться.]

— Что?! Нет! — я рванулся вперёд, пытаясь схватить растворяющиеся буквы, но они ускользали. — И это всё?!

[Слушай внутренний голос.]

[То, что происходит с тобой…]

Я ощутил, как в этом месте отец словно запнулся. Будто каждое слово давалось ему с нечеловеческим усилием. Даже «Бездна» вокруг будто потяжелела, пропитавшись грузом невысказанных слов. Этот груз навалился на мои плечи, сдавил грудь, заставил сердце сжаться.

[То, что происходит с тобой — следствие нашей последней встречи. Следствие моих действий. И поверь мне, сын, тебе нечего опасаться.]

Надписи погасли. Мгновенно наступила звенящая тишина — абсолютная, всепоглощающая. Исчез даже тот навязчивый гул, что прежде наполнял пространство. Осталась лишь тьма. Густая, непроглядная. И холод — пронизывающий, леденящий до самых костей.

Я прикрыл глаза (или лишь представил, что прикрыл — здесь это уже не имело значения). Силы иссякли. Больше не было ни воли, ни сопротивления.

Слабость накрыла меня, как волна цунами — беспощадная, всепоглощающая. Она утянула меня в свою бездонную пучину, и я… растворился.

Просто перестал быть.

Глава 2 «Осколки реальности»

— Кх… Кха‑кха!

Первый вдох обернулся мучительным кашлем. Горло пылало, лёгкие обжигало, будто я только что вырвался из водной толщи в последний миг, когда кислород уже на исходе.

Мысли метались в голове — рваные, хаотичные. Они пытались склеить воедино разрозненные осколки реальности, но картинка не складывалась.

«Где я?» — вопрос повисал в пустоте, не находя ответа.

Вокруг — только тьма. Абсолютная, всепоглощающая. Ни проблеска света, ни намёка на очертания.

В ушах нарастал раздражающий гул — ритмичный, монотонный. Но это не «Бездна». Не биение сердца. Что‑то иное. Чуждое. Механическое.

А следом пришёл холод — пробирающий до костей. Он проникал под одежду, впивался в кожу, заставлял всё тело содрогаться в мелкой дрожи.

«Тело!» — мысль царапнула рассудок, прорвавшись сквозь густую пелену. — «Я его ощущаю!»

Примитивно. Почти смешно. Но именно это осознание дало крохотный, но ощутимый прилив сил.

«Я пришёл в себя».

«Ага. Осталось только понять — где я?»

Потребовалась ещё минута, чтобы до меня дошло: всё это время я просто лежал с закрытыми глазами.

Я усмехнулся собственной заторможенности, приоткрыл веки… и…

«Вашу ж геномную закономерность!»

Едва вырвавшееся ругательство тут же отозвалось острой досадой.

Ослепительно‑белый свет заливал пространство, резал глаза, будто раскалённый нож. В голову лезла только одна мысль: кто‑то явно решил испытать на мне метод допроса с применением светового шока! Подобное освещение, направленное прямиком в лицо, годилось разве что для выбивания признаний из особо стойких пленников — но никак не для обращения с единственным медиком на «Косатке».

Однако поток брани, уже готовый сорваться с языка, оборвался на полувздохе. Сознание прояснилось — и картинка сложилась.

«Я в медблоке».

Точно. Только здесь, в моём отсеке, царило такое беспощадное сияние. Даже в навигационной или мастерской свет приглушали — экономили. Складские трюмы и вовсе тонули в полумраке.

И причина была проста: на подлодке каждый ватт — на вес золота. Генераторы работали на топливных стержнях, а их запас не безграничен. Да и пополнить его удавалось не на каждом аванпосте. Всегда оставался риск: пока мы добираемся, последние стержни уже расхватают другие подлодки.

Так что электричество здесь превращалось в самую ценную «валюту» — ту, что нельзя тратить впустую.

«Но я точно понижал яркость…» — мысль проскользнула, будто отголосок из мутной пучины памяти.

Да, точно — понижал. Когда работал с Джефри. У парня и без того нервы были на пределе, чтобы дополнительно раздражать его слепящим светом. К тому же операция не требовалась — значит, и освещение можно было приглушить.

— Дже… кха!

«Джефри!» — мысль обожгла, будто разряд тока.

Я рванулся вперёд — и тут же рухнул обратно. Тело вроде бы ощущалось, но мышцы не подчинялись. Словно вместо них внутри разлили густое, неповоротливое желе.

«Полное…»

— Очнулся‑таки, — резкий, чуть хрипловатый голос оборвал мои метания. — Лежи смирно. Сейчас всё сделаю.

«Саймон…» — мгновенно опознал я и невольно выдохнул с облегчением.

Если он здесь — значит, ситуация под контролем. Хотя бы относительным.

На всей «Косатке» едва ли найдётся второй человек, кому я мог бы доверить здоровье экипажа. Саймон справлялся с рутинными задачами на удивление уверенно — я уже успел в этом убедиться. Но главное — он не просто механически выполнял указания. Он учился.

В нём не было слепого послушания человека, который лишь копирует действия более опытного товарища. Он задавал вопросы, вникал, пытался понять суть процессов. Это редкое качество — особенно в условиях, где ошибки стоят слишком дорого.

Я не сомневался: именно благодаря Саймону экипаж «Косатки» умудрялся совершать заплывы без штатного медика. Он умел главное — стабилизировать состояние пострадавшего до прибытия на аванпост. Конечно, если дело не доходило до чего‑то по‑настоящему замысловатого — вроде случая с Джефри.

Спустя несколько секунд даже сквозь сомкнутые веки я заметил: яркость ламп снизилась. Теперь можно было открыть глаза и попытаться осмотреться.

Я лежал на койке. Под спиной — простынь. Ощущения постепенно возвращались: я явственно почувствовал складку под ногой — Саймон её не поправил. Ткань неприятно натирала кожу, но сейчас это казалось сущей мелочью.

Пока Саймон что‑то громыхал на заднем плане, я попытался оценить обстановку. Не вышло: шея не подчинялась — даже повернуть голову не удалось. Вместо этого вырвался лишь протяжный, надрывный звук, похожий на стон. Едва я напряг мышцы, висок взорвался острой болью.

«Да чтоб это всё…»

— Сказал же — лежи смирно! — ворчливо оборвал мои попытки Саймон, шагая в мою сторону.

Разглядеть его удалось не сразу. Сознание, будто упираясь в неверие, упорно сомневалось: точно ли это Саймон?

«Давно я не был в роли пациента…» — мелькнула нелепая мысль. И, вопреки всему, я усмехнулся.

Всё встало на свои места, когда офицер подошёл ближе. Даже против слепящего света его фигуру нельзя было спутать ни с чьей другой: массивные очертания, выправка, военная форма. Однозначно — Саймон.

— Сейчас введу стабилизатор, — произнёс он, ловко подкручивая регуляторы на аппарате.

Лекарство в капельнице ускорило поток. Ощущение не из приятных — будто по венам растекается вязкая жара. Я сдержал порыв возмутиться: холод, сковывавший тело, делал это тепло почти обжигающим. Но я понимал — каждое действие Саймона подчинено одной цели: поставить меня на ноги. И за это я был ему благодарен.

Система мониторинга упрямо показывала: я в абсолютной норме. Ни отклонений, ни критических нарушений. Что бы ни происходило с телом — это явно не следствие травмы головы. Единственное заметное отклонение — слегка сниженный уровень глюкозы. Напоминание: я давно не ел.

«Бездна…»

Стоило лишь подумать — и в груди тут же отозвалось странное тепло, будто сам поток внутри меня признал это имя.

«Да… Дело в ней…»

Я всё ещё не до конца понимал, что именно сделал отец. Не мог разгадать его замысел. Но одно стало ясно: «Бездна» — живая. Моё тело не болело, не ломалось — оно адаптировалось. Приспосабливалось к тому, что пробудилось внутри.

Те нити в подсознании, те загадочные узлы, тот пульсирующий шар… Всё это не было галлюцинацией. Не было бредом. Это — рабочая система. Живой микроорганизм. И, судя по тому, как он умел общаться, — организм разумный.

«Симбионт…»

Я отказывался принимать это с самого начала. Не знал, как к этому относиться. Противоречия разрывали меня: страх смешивался с любопытством, отторжение — с необъяснимым притяжением. Но теперь, наконец, фрагменты реальности сложились в единую картину.

Сообщения через «Око» — не сбой программы. Не таинственный софт, проникший в систему. Это были реальные попытки связи. Сигналы, идущие не извне, а изнутри — от того, кто обосновался в глубинах моего тела.

Единственное верное решение — абстрагироваться. Как это делает Саймон. Как это делает Большой Джо. Если я хочу оценить реальную пользу этого существа, понять, насколько оно опасно, нужно отбросить эмоции. Отключить страх, сомнения, растерянность.

Но… пока не получалось.

Одно дело — наблюдать со стороны. Чужие травмы, чужие отклонения… Это просто диагнозы, протоколы, списки симптомов. Другое — когда внутри тебя растёт нечто, чему ты не можешь дать ни названия, ни объяснения. Чем не в силах управлять.

Тот самый «поток», о котором я думал, — не метафора. Не плод воображения. Это реальное ощущение, рождённое действием чуждого организма. Он пульсирует, течёт, меняет меня — а я лишь зритель в собственном теле.

И всё же один вопрос не давал покоя: почему анализатор крови не выявил ничего? Ни аномалий, ни маркеров, ни малейших отклонений. Ответа пока не было — но я знал: он где‑то рядом, за следующей гранью понимания.

— Через десять минут будет лучше, — голос Саймона ворвался в хаос мыслей, заставляя сосредоточиться. Он стоял прямо над мной, силуэт чёткий, голос твёрдый. — А пока — молчи и слушай.

«Не самое хорошее начало», — мелькнуло в голове. Я сжал пальцы в кулак — единственное движение, на которое был способен.

— Ты отключился на несколько дней, — продолжил он, не отводя взгляда. — На пульт Ларса пришло оповещение от системы безопасности. Я прибыл сюда.

Я хотел кивнуть — но тело по‑прежнему не подчинялось. Пришлось довольствоваться молчанием, тяжёлым и многозначительным.

«Отключился на несколько дней…» — повторил я мысленно, пытаясь разложить всё по полочкам.

Как ни странно, паники не было. Возможно, потому, что я отчётливо понимал: дело не в ударе. Мозг цел, тело — в порядке. Просто очередной «толчок» в развитии потребовал больше времени, чем обычно. Словно система перезагружалась, подстраиваясь под новые параметры.

— Джефри в порядке, — произнёс Саймон, будто снимая с меня невидимый груз. — Когда я прибыл в медотсек, первым делом ввёл ему раствор, который ты оставил на столе. Потом занялся тобой. Твои показатели были в норме. — В его голосе проскользнула нотка недоумения, словно он сам не до конца верил в то, что говорил. — Так что единственное, что оставалось — поддерживать твоё состояние.

— Сколько… — прохрипел я, облизывая пересохшие губы.

Стимулятор работал: контроль над телом медленно возвращался. Пальцы уже слушались, хотя руки всё ещё оставались неповоротливыми. Даже шевелить языком стало легче — маленький, но ощутимый прогресс.

— Двое суток, — тут же ответил Саймон, явно поняв мой вопрос без лишних слов. — Ты провалялся двое суток. Запасы инъекций для Джефри на исходе. Если бы ты не очнулся сам — пришлось бы будить принудительно.

Я кивнул.

Формула существовала только в моей голове. У Саймона не было другого выхода. «Рецептор» — удобный инструмент, но исключительно для меня. Нужно было продублировать все ключевые формулы в рабочий планшет — на подобные случаи.

«Буду иметь в виду».

— В остальном — всё штатно, — продолжил Саймон, чеканя слова. — Я просмотрел список твоих пациентов: жалоб нет. Единственный вопрос — у Лёхи. Но тут я бессилен: ты не оставил формулы.

«Лёха…» — я прикрыл глаза, и чувство вины накатило с новой силой.

Парень только‑только начал «налаживать отношения» со своим симбионтом. А я взял и вырубился на несколько дней. Вряд ли его состояние ухудшилось — но и лучше точно не стало.

— Ещё заходил Рой, — добавил Саймон буднично, — но я так и не понял, что он хотел.

Это имя заставило меня вздрогнуть.

«Рой…»

Он всегда держался в стороне. Особенно после того случая на аванпосту. И вот — лично пришёл в медблок? Невероятно. Это требовало немедленного внимания. Нужно как можно скорее разобраться и поговорить с ним. Лично.

— Для начала разберёшься с собой, — отрезал Саймон тоном, не терпящим возражений. — Ты единственный полноценный врач на борту. Так что перестань скакать, будто у тебя девять жизней.

Я кивнул, выдавив слабую улыбку. В его словах была железная логика — но внутри уже кипела потребность действовать. Время не ждало. Ни для Лёхи. Ни для Роя. Ни для меня.

Таймер на «Око» показывал: из десяти минут, отведённых Саймоном, прошло уже восемь. В целом я чувствовал себя куда лучше. Мышцы больше не напоминали желе, подвижность почти восстановилась. Осторожно, без лишнего рвения, я начал поднимать руки и ноги.

— Понял.

— Отлично, — тут же откликнулся Саймон, делая шаг ко мне. — А теперь — давай вставать. Постепенно.

Я не успел ответить. С чувством человека, что не раз выполнял подобного рода задачу, он подхватил меня под плечи и осторожно подтянул вверх. Когда тело приняло сидячее положение — придержал и свободной рукой поднял подушку.

Ощущения оказались… впечатляющими. Стоило сесть, как сразу стало ясно: «лучше» — это слишком оптимистично. Голова закружилась так резко, что я едва не рухнул обратно. Еле успел подставить руку, вцепиться в край кровати. Хорошо, что Саймон не отходил — наверняка не дал бы упасть.

К горлу подкатил ком. Тошнота накатила волной, а боль в виске никуда не делась — пульсировала, напоминая о себе. «Прекрасно», — мысленно усмехнулся я. — «Хоть иди и топись, чтобы легче стало».

— Ну как? — коротко бросил безопасник, отступая на шаг.

— Нормально, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Вот и отлично, — отрезал Саймон, не собираясь углубляться в детали. — Через минуту попробуешь встать.

Я кивнул, но, вместо того чтобы сосредоточиться на предстоящем испытании, огляделся. Новое положение дало обзор: в поле зрения попала койка Джефри.

Показатели пациентов — Джефри, Лёхи и Пауля — теперь отчётливо высвечивались на моём «Око». Система запустилась не сразу, но сейчас я мог воочию убедиться: Саймон не подвёл.

Джефри действительно в порядке. Охранник погружён в летаргический сон — график соблюдён, отклонений нет. Пауль и вовсе выздоровел полностью: я без колебаний отключил его от мониторинга. А вот у Лёхи мелькали незначительные отклонения. Но, судя по данным, ничего критичного.

— Как ты вообще умудрился? — голос Саймона прозвучал холодно, без тени сочувствия. Он опустился на мой рабочий стул, скрестив руки на груди.

Только теперь я смог разглядеть его как следует.

Саймон выглядел измотанным — настолько, что это бросалось в глаза сразу. Форма, обычно безупречно опрятная, теперь была мятой. Под глазами — тёмные круги, лицо осунулось, будто он не спал несколько суток подряд. В общем, он выглядел ровно так, как выглядел бы я, если бы провёл эти два дня на ногах.

«Два дня…»

Мысль ударила, как холодный душ. Сколько времени потеряно.

Время — самый ценный ресурс. Всегда. Хорошо, что перед отключкой я успел обработать реагенты — они не испортились. Но нехватка препаратов никуда не исчезла. А значит, нужно было срочно возвращаться в строй. Восполнять запасы. Работать.

До прибытия на Гиперборею, ориентировочно, оставалось около трёх дней. Путь до этого аванпоста занимал значительно больше времени из-за подводных течений и опасных скалистых местностей. Так что просто «забыть» и «забить» на нехватку препаратов я не мог.

Ощутив, что действие стабилизатора подошло к концу, я начал медленно, сантиметр за сантиметром, подниматься. Ноги коснулись пола — непривычное ощущение после долгого бездействия. Тело слегка качнулось, но я удержался. Выстоял.

— Неплохо, — бросил Саймон, наблюдая за мной исподлобья. — А теперь — в кают‑компанию. Я уже распорядился, чтобы тебе подготовили обед.

Я сделал шаг — и тут же пошатнулся. Ноги будто забыли, как ходить: мышцы вяло сопротивлялись, суставы скрипели, словно несмазанные шарниры. Каждое движение отдавалось глухим эхом в голове.

— Не спеши, — сдержанно произнёс Саймон, не сдвинувшись с места. — Дыши ровно. Считай шаги.

Второй шаг вышел увереннее. Третий — почти естественным. Я замер, привыкая к вертикальному положению. Голова всё ещё кружилась, но уже не так яростно. Пульсирующая боль в виске отступила на второй план — стала фоном, почти незаметным.

— Нормально, — выдохнул я, глядя прямо перед собой.

— «Нормально» — это когда ты сможешь дойти до кают‑компании и обратно и при этом не рухнуть по пути, — холодно отрезал он, поднимаясь со стула. — А теперь — давай, шевели поршнями. Мне нужно вернуться до следующей инъекции.

Я двинулся вперёд. Каждый шаг требовал предельной концентрации — будто я заново учился ходить. Пол под ногами качался, словно качка подлодки усилилась вдесятеро. Но я шёл. Медленно. Упрямо. Шаг за шагом.

Саймон держался рядом — не поддерживал, но и не отпускал далеко. Его тень скользила по полу: то опережала, то отставала. Я чувствовал его взгляд — холодный, оценивающий, настороженный. Он ждал, когда я оступлюсь.

Но я не собирался.

До двери оставалось несколько метров. Я уже различал очертания проёма, размытые контуры мебели. Где‑то там, за пределами медблока, шла обычная жизнь подлодки: кто‑то работал, кто‑то спал, кто‑то, возможно, даже смеялся. А я… Я только возвращался.

Последний шаг. Рука твёрдо легла на дверной косяк. Я замер, переводя дух. В висках всё ещё пульсировало, но теперь это было скорее напоминание, чем боль.

— Ну вот, — произнёс Саймон, наконец подходя ближе. Его голос звучал ровно, без тени эмоций. — Теперь можно и поесть. Ты выглядишь так, будто неделю голодал.

— Так и есть, — пробормотал я, пытаясь улыбнуться. Губы едва слушались, но я всё же растянул их в слабой усмешке.

Он коротко кивнул, развернулся и пошёл вперёд, давая понять: дальше — сам.

Проводив его взглядом, я направился на кухню. С каждым шагом воздух становился гуще от ароматов: свежеприготовленная похлёбка, едва уловимый запах моющих средств, тепло разогретого металла. Я втянул носом этот коктейль запахов, и по груди медленно растеклось приятное тепло — почти забытое ощущение нормальности.

За иллюминатором кают‑компании мерцали огни подводного мира. Где‑то там, в глубине, таилась «Бездна». И я знал: она ещё напомнит о себе. Но сейчас… Сейчас у меня была еда и тепло. А ещё — работа, которая не позволит мне провалиться в эту пучину безумия.

А большего пока и не требовалось.

Глава 3 «Мембраны и клапаны»

— Что‑то не так? — прошепилявил кок, смерив меня недовольным взглядом. — У нас тут не ресторан! Чё дают — то и жри! Не хочешь жрать — не голоден! — выпалил он, не давая и рта раскрыть.

Поспорить, конечно, было сложно. Да и претензий я не имел — просто окинул похлёбку из водорослей скептическим взглядом. Видимо, этого хватило, чтобы вывести уставшего повара из себя. Кто ж знал, что он стоит у раковины и буравит меня глазами вместо того, чтобы заниматься делом?

Ситуация вышла неловкая.

— Всё в порядке, — попытался я смягчить обстановку. — Я просто…

— «Просто», «просто»! — запричитал он, демонстративно отворачиваясь и с грохотом открывая кран. — Нашлись тут, цацы! Всё им не так и не эдак! На что бюджет есть — то и покупаем! Все в одинаковых условиях! Нет, они всё нос воротят!

Спорить было бесполезно — мужик уже завёлся. Я лишь пожал плечами и направился к самому дальнему столику.

Воды мне, кстати, не предложили… Возвращаться за ней было уже неловко. Оставался только аппарат с синтетическим кофе — но пить его не хотелось. Горло саднило, во рту царила такая засуха, что позавидовала бы любая пустыня. Только горького напитка для полного счастья не хватало. Пришлось довольствоваться тем, что есть.

Я устроился у иллюминатора, наблюдая за подводным миром. За стеклом медленно проплывали стаи биолюминесцентных медуз и планктона, рассекая холодные воды Атлантиды. Их призрачные огни мерцали, будто далёкие звёзды в безмолвной глубине.

Минута тишины и покоя — именно то, что нужно перед возвращением в бешеный ритм «Косатки».

«Ещё бы еда нормальная была…» — мысль оборвалась на полуслове.

Нет. Главное не то, что я ем, а то, что могу есть. Сейчас пища — не удовольствие, а необходимость. И пусть похлёбка пресная, а по консистенции напоминает клейстер, со своей задачей она справляется. Водоросли отлично восстанавливают силы, богаты минералами…

— Да‑да, хватит уже себя убеждать, — усмехнулся я, ковыряя ложкой вязкую массу.

Мысли то и дело норовили вернуться к «Бездне», к «заметкам отца» и к тому, что мне предстояло сделать. Но я гнал их прочь. Не сейчас. Всё, что требовалось в эту минуту, — крохотный островок покоя.

Тишина… Такое приятное чувство, давно позабытое мной.

Я поднёс ложку ко рту и, стараясь не думать о том, что в ней — сразу проглотил. Увы, обмануть вкусовые рецепторы не вышло. Неприятный привкус водорослей всё равно успел осесть в ротовой полости, но сейчас это казалось таким неважным.

Я сидел, не отрывая взгляда от иллюминатора. Маленькие огоньки биолюминесцентных существ медленно удалялись, растворяясь в глубине. Их призрачное сияние завораживало — будто звёзды, упавшие в океанскую бездну.

«А она всё‑таки прекрасна…» — мысленно прошептал я.

Океан всегда манил меня. Не как источник ресурсов, не как поле для добычи — а как неизведанная вселенная, полная тайн. Сколько существ мы потеряли, даже не успев их понять? Глубоководные создания, исчезнувшие по нашей вине, до сих пор будоражили воображение. Не их мясо, не редкие ферменты, а сами они — как явление, как часть экосистемы, которую мы так и не научились ценить.

Я глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул.

Нет, полностью отключиться не получилось. Мысли снова и снова возвращались к находкам. В «Личном дневнике» отца, как он и предупреждал, не появилось ничего нового. Я мог активировать записи мысленной командой — но пусто. Ни намёка, ни скрытого послания.

Зато оставались данные с гермоконтейнера.

Конечно, за время моего «отдыха» коробку уже изъяли. Я чувствовал: разговор с Большим Джо не за горами. И хотя шанс добыть яйцо бегуна упущен (в той пещере их, впрочем, и не было), я не испытывал разочарования.

Однако благодаря работе с гермоконтейнером через «Око» — а значит, и через головной модуль — у меня сохранились записи. Те самые данные о бегунах, которые могли не просто упростить борьбу с ними, но и в корне изменить наше взаимодействие.

«Ну что же, посмотрим…» — мысленно усмехнулся я, потирая руки, и открыл журнал.

Большая часть информации оказалась зашифрована или повреждена. На тот момент восстановить её не вышло, но я не собирался опускать руки. Первым делом вызвал полноразмерную модель бегуна.

Проекция вспыхнула прямо перед глазами, на мгновение полностью заслонив завораживающий вид из иллюминатора. Я слегка сдвинул её в сторону — так удобнее было рассмотреть хищника со всех ракурсов.

«Такое пособие — да по каждому виду бы…» — пронеслось в голове, пока я с интересом вращал трёхмерное изображение.

Подобные модели могли кардинально повысить эффективность противостояния людей и местной фауны. Но Коалиция делала ставку на иные методы — потому такие инструменты оставались редкостью. А жаль.

Первое, что бросилось в глаза, — идеальная обтекаемость. Тело бегуна вытянуто, словно торпеда: ни одного лишнего выступа, плавные переходы от головы к туловищу, постепенное сужение к хвосту. Эволюция безжалостно отсекла всё ненужное — здесь не было места «аэродинамическим грехам». Каждый изгиб кожи, каждое ребро работали на одно: скорость.

А под этой гладкой оболочкой — мощные мышцы. Даже на голограмме они просматривались отчётливо, создавая впечатление свёрнутой пружины. Это не просто существо. Это — живое оружие.

Я мысленно увеличил изображение, сфокусировавшись на морде. Проекция послушно повернулась, открывая детали.

Голова — клином вперёд. Узкая, хищная. Нижняя челюсть удлинена и усажена зубами — мелкими лишь по меркам самого бегуна. Для человека они выглядели более чем угрожающе.

Эти клыки не предназначены для дробления. Их задача — хватать. Острые, как бритва, способные разорвать даже броню глубоководных крабов. Наши скафандры против таких зубов — не более чем тонкая оболочка. Мысль отрезвляла.

Я задержал взгляд на челюстях, представляя силу укуса. В этом существе не было ни капли избыточности — только расчёт, только эффективность. Каждый элемент его анатомии кричал: «Я создан, чтобы догонять. Чтобы хватать. Чтобы убивать».

А вот глаза — посажены высоко. Забавно. В живой встрече я этого даже не заметил. Тогда было не до анатомических наблюдений: пронзительный, почти осмысленный взгляд хищника, готового разорвать тебя на части, гипнотизировал и леденил кровь. Но на проекции всё это пропало — осталась лишь сухая схема строения.

«Поле зрения широкое, — пробормотал я, прикидывая углы обзора. — Но явно с упором на фронтальный сектор».

Чуть ниже, на морде, проступали сенсорные бороздки — тонкие пульсирующие линии от ноздрей к вискам. Электрорецепторы? Термодатчики?

«Значит, в мутной воде он ориентируется не только зрением», — мысленно отметил я, чувствуя, как в голове выстраивается цепочка выводов.

— Ты там долго ещё рассиживаться будешь? — резкий голос кока разорвал мой мысленный процесс.

Я вздрогнул. Дональд… Что на него нашло? Ещё недавно, на плановом осмотре, мы спокойно беседовали. Он тогда упомянул про ускоренную регенерацию — факт, который никак не вязался с его немощной внешностью. Я тогда ещё усомнился, но несколько наблюдений подтвердили: старик не врал.

После той беседы мы почти не пересекались. В кают‑компании мне чаще попадался его сменщик, а наши «разговоры» сводились к коротким кивкам при встрече. Ничего личного — просто рутина замкнутого пространства.

И вот теперь, едва я пришёл в себя, Дональд вдруг обрушил на меня весь свой негатив. Без видимых причин.

«Разное бывает…» — мысленно отмахнулся я, пожимая плечами. Принимать его слова близко к сердцу не имело смысла.

— Мне ещё мыть за тобой! — снова рявкнул кок, с силой стукнув ладонью по стойке, будто подчёркивая каждое слово.

— Я сам помою, — спокойно ответил я.

— Сам он помоет! Ишь какой деловой! Да кто тебе вообще разрешает по кухне шастать просто так, а?!

«А‑а, так вот в чём дело…» — до меня наконец дошло.

Дональд помедлил, явно ожидая ответа, но, не дождавшись, с ворчанием вернулся к своим делам. Я же снова сосредоточился на проекции бегуна.

Тело хищника покрывала мелкая, плотно прилегающая чешуя — похожая на рыбью, но куда более прочная. При внимательном рассмотрении становилось ясно: это не просто броня. Каждая пластина слегка двигалась, создавая при движении волнообразный эффект.

«Гибкая защита…» — мысленно повторил я, наконец осознавая принцип строения тела существа. — «Не сковывает движений, не тормозит скорость. Но между сегментами — тонкие мембраны… Если пробить их…»

Да, уязвимость налицо. Но вот попасть точно в эти мембраны — задача не из лёгких. Для бойцов Саймона такой вариант явно не подходил. Нужно было найти что‑то более… доступное для атаки.

Я снова повернул проекцию, слегка сдвинув её в сторону, чтобы лучше рассмотреть передние конечности.

Они представляли собой странный гибрид: отчасти ласты, отчасти — хищные «руки» вроде тех, что были у динозавров. Когти — длинные, хищно изогнутые, явно созданные для захвата добычи. На ум сразу пришли велоцирапторы, но с важной поправкой: между когтями тянулись упругие перепонки.

Суставы поражали гипермобильностью. Это наводило на мысль, что лапы служили не только для того, чтобы рвать и удерживать жертву. Вероятно, они могли и копать — пробиваться сквозь преграды к желаемой цели. И всё же, несмотря на функциональность, конечности оставались относительно короткими. В общей схеме тела они играли вспомогательную роль — не главную, но от этого не менее опасную.

«И это тоже сыграло свою роль в том, что я тогда выжил…»

Воспоминания о схватке в медблоке обожгли сознание. По спине пробежал холодок, и я невольно поправил воротник комбинезона, будто пытаясь отгородиться от призрака той встречи.

Хвост, кровеносная и нервная система — всё это, безусловно, представляло научный интерес. Но прямо сейчас мне нужны были не знания ради знаний, а конкретный ответ: где слабое место? Потому я мысленно отложил эти детали в сторону — пока они не имели значения.

Задние «лапы» существа впечатляли: мощные, универсальные, одинаково эффективные и на суше, и в воде. Впрочем, настоящее превосходство хищник обретал именно в толще океана.

Молниеносная реакция. Хвост, превращающийся в воде одновременно в оружие и двигатель. Каждая черта анатомии работала на одну цель — сделать это создание не просто живучим, но абсолютным властелином своих владений. По крайней мере, на втором стратуме.

«Но в любой защите должна быть уязвимость…» — мысль пульсировала в голове, не давая покоя. Я понимал: если задержусь здесь ещё на десять минут, Дональд не выдержит и подойдёт высказать всё напрямую.

Отключив проекцию, я откинулся на спинку стула. Мозг лихорадочно сортировал увиденное, выстраивая цепочку логических связей.

Самые очевидные уязвимости бегуна лежали на поверхности — буквально. Мембраны между чешуйками. Идеальная точка проникновения для того, кто располагает не грубым гарпуном, а чем‑то более… изысканным. Особенно это касалось альфа‑особей — их массивные тела лишь подчёркивали хрупкость этих тонких прослоек.

Далее — кровеносная система. Моё внимание привлёк клапан между сердцами. Вот она, потенциальная мишень! Здесь уже не требовалась ювелирная точность: достаточно мощного удара, способного нарушить работу этого узла.

И наконец — сенсорные бороздки. Самый доступный вариант. Расположены удобно, досягаемы. А главное — их физиология наводила на мысль об уязвимости к электромагнитным помехам.

«Не просто уничтожить…, а отпугнуть», — мысленно поправил я себя.

Этот метод выглядел куда проще, чем работа с феромонами. Минус лишь в одном: эффект будет кратковременным. Но даже так — это уже инструмент.

[Кодекс обновлён]

[Информация о существе «Дикий водный бегун» актуализирована на основе новых данных]

Я кивнул, уже ожидая подобной отметки от «Бездны». Чем бы это не было, но подобная фиксация — крайне удобна.

«Теперь бы проверить теорию на практике…» — пронеслось в голове.

Я уже собирался встать из‑за стола, повернувшись к иллюминатору, когда дверь кают‑компании с грохотом распахнулась, резко вырвав меня из размышлений.

— Скальпель! — голос Шпрота разорвал тишину, а в дверях возник он сам — сияющий, будто только что выиграл в лотерею. — И правда живой!

Не успел я и моргнуть, как он уже подлетел ко мне, с размаху отодвинул стул и буквально рухнул на него напротив.

— А мы думали, что ты… ну… — он замялся, подбирая слова.

— «Ну» — это не диагноз, — усмехнулся я, пытаясь встать. Медотсек ждал, а времени и так в обрез. Но Шпрот, будто прочитав мои мысли, резко выпрямился и едва ли не силой усадил меня обратно.

— Идти? — его брови взлетели вверх. — Не‑не‑не, Скальпель, так дела не делаются!

Он откинулся на спинку стула, нервно зачесал волосы назад. Глаза горят, улыбка — во всё лицо. Но за этим напором явно что‑то скрывалось. Что‑то, чего он пока не готов был озвучить.

— Саймон ждёт, — попробовал я ещё раз, глядя прямо на него.

— Он мне и сказал, где ты, — выпалил Шпрот, словно репетировал эту фразу. — Как тебя так угораздило, а?

Я пожал плечами, стараясь говорить как можно небрежнее:

— Переработал. Упал, ударился. Всё стандартно.

— А… Ну да, — он кивнул, но взгляд скользнул к двери. — Бывает.

Парень сцепил руки в замок, потом резко развёл их, будто пытаясь сбросить напряжение. Откинулся на спинку стула, изображая расслабленность, — но поза вышла неестественной, вымученной. Я уже собрался твёрдо заявить, что мне пора, и подняться, но он вдруг подался вперёд, упёршись ладонями в стол.

— Слушай, а я тебе рассказывал, как мы тут однажды пытались сварить кофе по‑земному? — выпалил он. — Нет? Точно не рассказывал! Ну, короче… На кухне завалялись старые запасы — говорят, Саймоновские. — Он фыркнул, явно упиваясь воспоминаниями. — Так вот, синтетический кофе у нас кончился, и Рой тогда предложил «одолжить» как раз тот самый. Пробрались на кухню, пока Дональд был занят, и достали! Представляешь? Не эта синтетическая бурда, а настоящий, зерновой! — Шпрот мечтательно прикрыл глаза, словно снова ощутил тот аромат. — Но вместо божественного напитка у нас получилась… ну, скажем так, «химическая атака». Я чуть плиту не спалил, прикинь!

Я не удержался от усмешки, живо представив эту сцену: Шпрот у плиты, клубы едкого дыма, паника в глазах…

— Не рассказывал, — подтвердил я.

— Вот! — Он восторженно хлопнул ладонью по столу, а потом облизнул губы, будто пытался уловить забытый вкус. — А знаешь, что самое смешное? Я до сих пор не понимаю, как это вообще можно пить! До Атлантиды я кофе вообще не пробовал — только синтетику. Так что для меня настоящий кофе — это что‑то из области легенд. Но ты‑то наверняка знаешь, да?

Его речь лилась чересчур бойко, чересчур нарочито. Каждое слово будто было выверено — словно он изо всех сил старался удержать меня здесь, за этим столом.

Машинально, стараясь не привлекать внимания, я проверил показатели Лёхи и Джефри. В замкнутом пространстве «Косатки» случайные визиты — редкость. Если человек приходит просто поболтать — значит, есть причина. Что‑то тут не складывалось.

[Состояние: Отклонения не обнаружены]

[Состояние: Отклонения не обнаружены]

Система выдала две одинаковые строки. Я недоверчиво прищурился. Слишком уж гладко.

— Паш… Ты что‑то скрываешь? — спросил прямо, не отводя взгляда.

— Да ничё я не скрываю! — он резко отвёл глаза, бросив мимолетный взгляд на дверь.

Рефлекторное движение. Мимолётное. Но я успел заметить.

В ту же секунду он снова уставился на меня — с этой своей преувеличенно искренней улыбкой, от которой становилось ещё подозрительнее.

— Просто… ну, хотел поговорить. По‑человечески, понимаешь? Без твоих этих диагнозов и анализов! — Он нервно хохотнул, потом вдруг сбавил тон. — А ещё знаешь что? Пока тебя не было… я не курил. Прикинь? Ни одной не выкурил.

В его голосе проскользнула неподдельная искренность. Видно было: он не собирался этого говорить, слова вырвались сами.

— Когда Саймон сказал, что у тебя проблемы, я почти сорвался, — продолжил он тише. — Волновался, понимаешь? Рука сама потянулась к карману… Но я же тебе пачку отдал, а у парней просить — стыдно как‑то. Так что…

Его сбивчивую речь оборвал внезапный шум у входа. Я обернулся — и замер, не в силах поверить своим глазам.

— СЮРПРИЗ!

Зал взорвался громкими возгласами, смехом и дружными аплодисментами. В дверном проёме появилась вся команда: Кайя сияла так, что глаза превратились в щёлочки; Лёха размашисто махал рукой, будто боялся остаться незамеченным; а Дэн торжественно держал огромный кусок торта, словно трофей.

«И откуда они взяли торт?» — пронеслось в голове. Я растерянно оглядывал их, не зная, как реагировать.

В этот момент в каюту вошёл Грег, высоко подняв самодельный плакат. Надпись «Добро пожаловать обратно!» была выведена неровными, но старательно выписанными буквами. Я уже подумал, что это кульминация, но тут в проёме показался… Дональд.

Его лицо, как всегда, сохраняло кислое выражение. Ни тени улыбки. Но он был здесь. Стоял в общем кругу, пусть и чуть поодаль, и всё же — был с ними.

Я замер, чувствуя, как внутри что‑то дрогнуло. Это было настолько неожиданно, настолько… по‑человечески, что слова застряли в горле.

— Ну что, — Шпрот подмигнул, вставая из‑за стола, — говорил же, так дела не делаются!

Глава 4 «Буйство “Хомячеллы”»

— Ну, что скажешь, Скальпель? — Шпрот широко улыбнулся, небрежно закинув руку мне на плечо. Жест вышел скорее по‑дружески бесцеремонный, чем отеческий, но от этого не менее… неловкий. — А? Как я тебя разговорил, а?

Я замер, словно наблюдатель в чужом празднике. Вокруг бурлила жизнь — суетливая, шумная, почти абсурдная в своей искренности.

Дэн с торжественным видом водрузил торт на стол прямо передо мной — так решительно, что Лёха едва успел выдернуть тарелку с похлёбкой из‑под удара. Тарелка дрогнула, но устояла; Лёха выдохнул с облегчением, а Дэн даже не заметил этой маленькой драмы — он уже оглядывался в поисках свечей.

Грег и Пол тем временем взялись за растяжку. Они сдвинули пару стульев к дверям, вскарабкались наверх и принялись крепить бумажную ленту. Надпись перекособочилась, края загнулись, но в этой кривоватой небрежности было что‑то до странности трогательное. Я невольно улыбнулся.

— Артём! — Кайя возникла рядом — буквально в шаге, лёгкая и стремительная. — С выздоровлением! — выпалила она и, не дожидаясь ответа, чмокнула меня в щёку.

— О‑о‑о!!! — зал взорвался восторженным гулом.

Кайя заливисто рассмеялась и тут же юркнула на кухню, оставив после себя лишь шлейф аромата — то ли кофе, то ли чего‑то сладкого, будто кусочек праздника унёсся вместе с ней.

— Да ты у нас популярен, а? — усмехнулся Пашка, легонько толкнув меня в плечо.

Его слова тут же утонули в дребезжании посуды, а следом раздался громогласный окрик Дональда:

— Ничего не трогать без моего ведома!

Вокруг царил хаос — весёлый, оглушительный, заразительный. Люди кричали, смеялись, метались туда‑сюда; голоса сливались в единый гул, из которого проступал один-единственный смысл: они все здесь ради меня. Ради того, чтобы сказать: «Ты вернулся».

Краем глаза я заметил Грега — тот едва не рухнул, когда стул под ним накренился и заскользил по полу. В последний момент он успел вцепиться в стену, выпрямился, отряхнулся и с деланным возмущением прокричал:

— Кто поставил эту развалину?!

За спинами суетящейся толпы я разглядел Карла. Он стоял чуть поодаль, в тени дверного проёма, и наблюдал за происходящим с осторожным любопытством, словно не решался шагнуть в этот вихрь радости.

— Ты хоть представляешь, чего мне стоило всё это подготовить? — Пашка снова оказался рядом, возвращая моё внимание к себе. — Чего только стоило договориться с Саймоном!

— С Саймоном? — только и успел я спросить.

В ту же секунду раздался оглушительный грохот.

Грег всё-таки свалился. То ли стул не выдержал натиска, то ли сам поставил его криво — разбираться было уже поздно. Я уже было рванулся вперёд, прикидывая, куда он мог удариться, но тут же вернулся на место, услышав за спиной дикий, раскатистый хохот.

— Живой! — проорал кто‑то.

— У тебя грации как у морского тюленя! — раздался чей‑то голос из толпы, и чья‑то рука тут же потянулась к Грегу, помогая подняться.

Я попытался разглядеть шутника за спинами обернувшихся коллег, но безуспешно. Голос тоже не выдал автора — смешались интонации, тона, полутона.

— А ты думал, он тут ни при чём? — усмехнулся Шпрот, слегка отстраняясь от меня. — Не‑е, Скальпель, у нас тут ничего без ведома начальства не делается. Иначе… — он многозначительно замолчал, но продолжение и так витало в воздухе.

В этот момент к столу подошёл Ларс — в сопровождении электриков, с привычной сдержанной миной. Радости на его лице было явно меньше, чем у остальных, но и отчуждения не читалось. Он коротко усмехнулся — так, будто сам себе доказывал, что жизнь по‑прежнему под контролем, — и протянул руку:

— С выздоровлением, док, — бросил он сухо, без лишних эмоций.

Рукопожатие длилось ровно столько, сколько требовалось по протоколу, после чего Ларс развернулся и направился к выходу.

— Ты не обращай внимания, — тут же встрепенулся Шпрот, явно переживая за моё «психологическое здоровье» больше, чем я сам. — Начальство никогда не задерживается. Да и кто‑то ведь должен следить за подлодкой, пока мы тут дрейфуем!

Только тогда я обратил внимание: «Косатка» действительно стояла на месте. За иллюминатором пейзаж не менялся — лишь стайка планктона медленно приближалась, будто любопытствовала, что же творится внутри.

— Так что Саймон прекрасно знал о том, что мы делаем, — с удовлетворённым видом заключил Шпрот. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и по привычке потянулся к нагрудному карману.

Но тут же замер — то ли вспомнив, что старается не курить, то ли осознав, что сигарет попросту нет. Рука безвольно опустилась.

— Вообще, мы планировали иначе. Я думал, Саймон задержит тебя дольше, и мы успеем подготовиться как надо. Но… Ты уж слишком рвался в работу.

Я хмыкнул, сдержанно улыбнувшись.

Безопасник, конечно, приукрашивал. Наверняка он вовсе не горел желанием участвовать в этом фарсе — скорее, его просто втянули. Но сдавать его я не собирался. Да и зачем? Сюрприз всё равно удался.

Сидеть здесь, наблюдать, как вся команда собралась в одном месте, что‑то готовила — и всё ради того, чтобы поздравить меня с выздоровлением… Это было… приятно.

Кривить душой не стану: я не ожидал подобного. Совсем. И, признаться, не привык.

В прошлом всё выглядело иначе. Одногруппники не отличались особой общительностью — впрочем, как и я сам. Наши встречи происходили исключительно на территории университета: короткие перебросы фразами у аудитории, дежурное «привет‑пока» в коридоре. Ни тебе спонтанных посиделок, ни общих праздников. Ничего такого.

Сладкий аромат торта, с лёгкой ноткой ванили, внезапно перебил резкий запах алкоголя. Я инстинктивно повернул голову, пытаясь уловить источник, но быстро понял — это бессмысленно. По рукам разбредшейся команды переходила бутылка с дешёвым пойлом, явно купленным на прошлом аванпосту.

— Поэтому пришлось импровизировать, — продолжал Шпрот, разводя руками с видом человека, который одновременно извиняется и говорит: «Ну вот так уж вышло». — Дональд должен был подготовить стол и всё остальное, но… Хочешь, кстати?

Я даже не заметил, как в его руках оказалась та самая бутылка. Среди мельтешения людей в разноцветных комбинезонах она появилась словно из ниоткуда.

«Deep Humster», — гласила этикетка. На ней красовался бешеный хомяк с выпученными глазами.

«Производителю точно не занимать фантазии…» — мысленно усмехнулся я, но от предложения отказался.

— Ну не хочешь — как хочешь, — легко отмахнулся Шпрот. — Сегодня — можно!

Я бы поспорил с его словами. Праздновать, по сути, было нечего. Да и подлодка, зависшая в толще воды, — явно не самое подходящее место для торжества.

Но кто когда‑нибудь слушал врача?

Пословица о том, что мужики не жалуются, пока «копьё в спине не мешает спать», — видимо, берёт начало в веках. Суть её не изменилась: все привыкли действовать, исходя из собственных представлений. А с развитием медицины таких случаев становилось только больше — ведь границы того, что можно вылечить, постоянно расширялись.

В общем, бесполезно. Голос здравого рассудка — явно не то, что готова услышать возбуждённая толпа.

— Значит, Дональд…

— Да, — тут же подхватил Шпрот, передавая бутылку с пойлом Лёхе. — Он пытался тебя прогнать, потому что ничего не было готово. Но мы быстро решили переиграть сюрприз. Так что… Надеюсь, тебе нравится.

Я оглядел небольшое пространство и улыбнулся.

Большая часть команды была здесь. И хотя после поздравлений люди разбились на привычные группы, они оставались едины. Это чувствовалось во всём: в шутках, которые внезапно подхватывала другая компания, в смехе, заполнявшем кают‑компанию, в непринуждённых переглядках, в том, как кто‑то делился последним кусочком торта…

— Ребята‑а‑а!!! — звонкий возглас Кайи заставил всех замолчать.

Словно по команде, головы развернулись к кухне.

— Смотрите‑ка, чего я нашла!!! — её голос звенел от восторга.

— А ну положи на место!!! — тут же рявкнул старик, но его ворчливый окрик утонул в общем веселье. Никто и не подумал послушаться.

Кайя заливалась смехом, что‑то грохотало, звенело… Вдруг динамики под потолком резко стихли — и в ту же секунду пространство взорвалось оглушительной музыкой. Не приглушённой мелодией, что до этого разливалась по столовой, а чем‑то из современных земных клубов — громким, ритмичным, бьющим по ушам.

— Да! Вот это я понимаю! — взревел Билли и в один глоток осушил остатки «Хомячеллы».

Я невольно зажмурился: громкость была такой, что заложило уши. Кайя явно не сдержалась с регулировкой — кто‑то из ребят уже метнулся к ней, пытаясь укротить динамики. Но вместо плавного снижения звука раздалось ещё несколько пронзительных скрипов, и зал окончательно взорвался хохотом.

— Кайя, ты гений! — прокричал Дэк, балансируя с тарелкой торта в одной руке и пытаясь свободной ладонью отбивать ритм. — Теперь точно никто не уйдёт!

Девушка не растерялась. Вместо смущения или извиняющихся оправданий она торжествующе вскинула над головой старый аудиомодуль — находку из закромов подсобки. Не обращая внимания на возмущённые попытки старого кока отобрать устройство, Кайя ловко вскочила на стойку.

Её глаза горели азартом, а улыбка растянулась так широко, что, казалось, вот‑вот разорвёт лицо от переполнявшей радости.

Музыка наконец выровнялась — теперь из динамиков лился бодрый электронный бит, от которого невольно начинали подрагивать ноги. Или это просто общий настрой заражал? Трудно сказать. В моём плейлисте никогда не было ничего подобного.

Грег, всё ещё сидевший на полу после своего «падения», вдруг вскочил и пустился в неуклюжий, но искренний танец. Пол под его ногами слегка дрогнул — видимо, двигатели подлодки отозвались на внезапную активность экипажа.

— Ну вот, кажется, ты заставила танцевать даже «Косатку»! — захохотал Боб, хлопая Билли по плечу.

Я наблюдал за этой суетой и чувствовал, как внутри разливается непривычное тепло. Не то чтобы я не ценил внимание — просто никогда не думал, что стану центром подобного… праздника.

В университете всё было иначе. Там — формальные поздравления, дежурные улыбки, сухие «молодец, справился». Стандартные ритуалы, знакомые каждому: короткие встречи, сдержанные похлопывания по плечу, фразы, которые произносятся скорее по привычке, чем от души. Всё то, с чем сталкивается большинство людей в повседневной жизни.

Здесь — совсем другое.

Хаос. Смех. Неловкие шутки. И абсолютная, неподдельная радость. Та самая, которую можно увидеть лишь в компании близких, давно знакомых людей — тех, кто прошёл через многое вместе. Никаких масок, никакой натянутой вежливости. Даже Кайя…

Мой взгляд невольно задержался на девушке.

Её поцелуй… Щека до сих пор горела от лёгкого прикосновения губ. Я понимал: это ничего не значит. Просто шутка. Дружеский жест. Не более.

«Я просто слишком давно здесь…» — и это была чистая правда.

Подавляющее большинство тех, кто отправлялся на Новую Атлантиду, — мужчины. Потому даже дружеское женское внимание здесь воспринималось острее, ярче, будто капля света в замкнутом пространстве.

Понимала ли это Кайя? Вряд ли. Судя по тому, как она беззаботно смеялась, подбадривала остальных, подхватывала общий ритм веселья, — нет. Она просто была собой. Живая, искренняя, не обременённая размышлениями о том, какое впечатление производит.

Пашка, заметив мою задумчивость, снова подтолкнул меня плечом:

— Ну что, Скальпель? Теперь веришь, что мы тут не просто так болтаемся?

Я кивнул, не находя слов. Вместо ответа лишь развёл руками — молчаливое признание: перед этим безумием я безоружен.

— Вот и отлично! — Шпрот хлопнул в ладоши и тут же схватил бутылку «Deep Humster», чтобы сделать символический глоток. — Значит, продолжаем!

Кайя, уловив момент, снова метнулась к аудиомодулю. Пальцы быстро пробежались по сенсорам — и вместо бодрого бита зазвучала мелодия помягче, тягучая, обволакивающая.

— Ты только это… — Пашка утёр рукой рот и наклонился ко мне. Но взгляд его, рассеянный и чуть затуманенный, упорно цеплялся за другую фигуру.

Я проследил за его взглядом и мысленно усмехнулся.

«Разумеется…»

Куда ещё мог смотреть подвыпивший мужчина в такой компании? На девушку. И гадать тут не приходилось: Кайя нравилась многим. Хотя бы потому, что была единственной женщиной на борту.

Но это всё — не моё дело.

Я пожал плечами и, наконец собравшись с мыслями, уже готов был встать из‑за стола — но Шпрот вдруг перехватил моё внимание.

— Можешь не надеяться, что это действие Кайи что‑то значило, — произнёс он тихо, так, чтобы услышал только я. Резко обернулся, посмотрел прямо в глаза. — Ты не первый. И не последний. Только Саймон чётко сказал: «Никаких отношений на подлодке». Так что… — он пожал плечами и снова приложился к бутылке.

— Да я и не собирался, — бросил я в ответ и двинулся сквозь толпу к кухонной стойке.

В горле пересохло. Ноги всё ещё держали неважно, но уже лучше, чем в прошлый раз.

— А теперь — танцы! — провозгласила Кайя, хватая Грега за руку.

Тот попытался вырваться — безуспешно. Через мгновение к ним присоединились остальные: кто‑то смеялся до слёз, кто‑то неуклюже пытался повторять движения, а кто‑то просто стоял в стороне, наблюдая за этим безумием с тёплой, чуть растерянной улыбкой.

Я опустился на стул, сделал глоток освежающей воды. Взгляд невольно скользнул к иллюминатору — за стеклом медленно проплывали светящиеся медузы, будто танцуя в такт музыке. Их призрачные огни мерцали в глубине, создавая странный контраст с шумным весельем внутри.

Я прислонился к прохладному стеклу иллюминатора и наблюдал за этим хаосом — искренним, шумным, живым.

«Странно», — подумал я, лишь через отражение заметив на своём лице улыбку. — «Как легко можно забыть, где мы находимся. В тысяче метров под водой, в железной коробке, окружённой тьмой и хищниками. А здесь — смех, музыка, торт, который, кажется, уже начал подтаивать на столе».

Шпрот, раскрасневшийся от «Хомячеллы», пытался научить Пола замысловатым танцевальным движениям. Обычно сдержанный и серьёзный сборщик вдруг пустился в пляс с таким рвением, что едва не сбил с ног пробегающего мимо Дэнни.

Тот, не растерявшись, схватил тарелку с остатками торта — того самого, который я так и не попробовал, — и ловко увернулся. Но тут же поскользнулся на полу, мокром от пролитого напитка.

— Дэн! — раздался дружный хохот, и кто‑то уже протягивал ему руку.

Нужно отдать парню должное: при падении он умудрился выкрутиться так, что кусок торта остался цел. Чего нельзя было сказать о его рабочей форме.

Кайя, всё ещё державшая в руках аудиомодуль и дёргающая головой в такт мелодии, переключила трек на что-то медленное, тягучее. Дональд больше не пытался отобрать у неё аппарат и не выкрикивал привычные упрёки. Словно смирившись с неизбежным, он занял место в самом дальнем углу кухни. Стоял там, скрестив руки, и наблюдал за весельем с максимально недовольным лицом — но даже в его нахмуренных бровях читалось не раздражение, а скорее усталая покорность.

Я сделал ещё один глоток воды. Тепло разливалось по телу — не от алкоголя, не от холодного напитка, а от странного, почти забытого ощущения. Ощущения принадлежности.

Здесь, среди этих людей, мысль, недавно забрезжившая в сознании, только крепла. Мы — семья. Неидеальная. Шумная. Порой раздражающая. Но… своя.

И каждый здесь был не просто шестерёнкой, как пытался убедить меня Джо. Нет. Каждый играл свою важную роль — просто чья‑то заключалась в том, чтобы оставаться в стороне. Кто‑то держал кухню, кто‑то следил за приборами, кто‑то поднимал настроение. И всё это вместе — и есть «Косатка».

Шпрот плюхнулся рядом, тяжело дыша. Воротник его комбинезона перекрутился, верхние пуговицы были расстёгнуты — в кают‑компании становилось ощутимо жарко.

— Ну чё, Скальпель, — он хлопнул меня по плечу, — теперь ты точно знаешь: обратно в медотсек мы тебя не отпустим. По крайней мере — не сегодня!

Я усмехнулся:

— А кто сказал, что я рвусь?

— Да ла‑а‑ан! По тебе видно! — Шпрот ухмыльнулся, словно поймал меня на чём‑то очевидном. — Ведёшь себя как треска, которую вытащили из воды, когда дело касается отдыха. Сегодня — ты наш!

Он наклонился ближе, понизив голос до шёпота: — Если не ради себя, то ради остальных, вот! Иль ты думаешь, что Саймон и Джо каждый раз соглашаются нарушить все протоколы просто ради того, чтоб команда отдохнула?

Резко отстранившись, он вскинул бутылку, будто провозглашая тост: — Не, Тёмыч. Ты у нас — уникальный случай. Так что наслаждайся!

В этот момент музыка сменилась. Зазвучал старый земной хит — тот самый, что был популярен в моём детстве. Кто‑то тут же подхватил мелодию, и вскоре весь зал уже подпевал, пусть не всегда в такт, но с таким искренним задором, что это было неважно.

Я снова взглянул в иллюминатор. Медузы всё так же плыли в темноте, их свет мерцал, словно далёкие звёзды. И в этот миг всё вдруг стало на свои места.

Неважно, что ждёт нас завтра.

Неважно, какие задачи ждут на глубине.

Неважно, сколько протоколов мы нарушили.

Сегодня — наш день.

Наш праздник.

Наша жизнь.

Музыка заиграла громче, веселее, заразительнее. Смех, голоса, случайные выкрики сливались в единый поток — и я, наконец, позволил себе улыбнуться по‑настоящему.

Глава 5 «Формула против хаоса»

Голова раскалывалась. Праздник, который начинался как невинная посиделка, давно вышел из берегов: еда валялась вперемешку с опрокинутыми стаканами, воздух пропитался смесью запахов — подгоревшего торта, дешёвого пойла и пота.

Карл, как всегда, метнулся убирать, но Дональд опередил его с нехарактерной для старика яростью.

— Всё! Довольно! — рявкнул он, резким движением вырубая аудиомодуль.

Музыка оборвалась, и в кают‑компании повисла оглушительная тишина — лишь невнятные вопли не совсем трезвых глубинников нарушали её, словно эхо далёкого шторма.

«Выпивка была лишней», — мысленно констатировал я, ощущая, как тошнота подкатывает к горлу.

В памяти всплыла сцена: мой недопитый стакан, чья‑то рука, незаметно доливающая «Хомяка». Доказательств не было, но интуиция кричала: это Шпрот. Именно он весь вечер следил за мной — с напускной небрежностью, которая только подчёркивала навязчивость. Его взгляд лип к моей спине, как мокрый пластырь, и игнорировать это было невозможно.

Я поднёс чашку к носу — резкий запах спирта ударил в ноздри, заставив поморщиться. Желание пить испарилось мгновенно.

— Разошлись все! — не унимался Дональд, размахивая шваброй, будто древним боевым посохом.

Я решил ретироваться первым. Организм вопил о покое — не о том суррогате отдыха, что накрывал меня в беспамятстве, а о настоящем, глубоком сне, где мозг мог бы перезагрузиться. К тому же пора было сменить Саймона.

Несмотря на то, что безопасник пошёл мне навстречу — позволил «отдохнуть» в компании команды, — я понимал: узнав, во что вылилось это веселье, он вряд ли обрадуется.

В голове уже крутились расчёты: сколько потребуется «Детокс‑V»? Запасы почти на исходе. Придётся думать, из каких подручных средств его синтезировать. Мысленный список реагентов выстраивался сам собой: буферные растворы, сорбенты, ферментные концентраты…

Крики Дональда ещё долго эхом отдавались в молчаливых коридорах «Косатки», но смысл его слов уже растворился в гуле похмельного тумана. Я шёл, цепляясь за стены — не столько от слабости, сколько, чтобы удержать равновесие в этом шатком мире.

— Уже всё? — голос Саймона резанул тишину.

Он поднялся из‑за стола, а я невольно бросил взгляд на мусорное ведро под столешницей. Две использованные ампулы.

«Долго меня не было…»

За общим весельем время проскочило незаметно. Но теперь — к делам. Всё хорошо в меру, а мера давно осталась позади.

— Да, — коротко бросил я, обходя койку с Джефри. — И… Спасибо.

Саймон не ответил — ни словом, ни кивком. Но в этом не было нужды. Его молчание читалось как «я ждал».

Остановившись у пациента, я впился взглядом в мониторы. Не в ту лаконичную сводку, что выводилась на «Око», а в полные данные — строки цифр, графики, пульсирующие линии. Давление, температура, гормональный фон… Всё в норме. Джефри спал, не подозревая, что за стенами медблока только что отгремел праздник.

«И тем лучше…» — мысленно повторил я, позволяя себе короткую передышку.

— Должен предупредить, — голос прозвучал резче, чем я рассчитывал, — сегодня некоторые ребята… увлеклись.

Я намеренно избегал слова «перебрали». В замкнутом мире «Косатки» полутона значили больше прямых формулировок — и Саймон это знал.

Если на борту появился «Deep Humster», значит, безопасник был в курсе. Как и был в курсе того, что кто‑то пронёс его на праздник. Разница лишь в одном: он не знал, сколько было выпито. А я не хотел, чтобы эта информация стала поводом для дисциплинарных мер.

— Я подготовлю нужное количество «Детокс‑V» и обеспечу всех участников, — добавил твёрдо.

Саймон медленно поднялся, взгляд его оставался бесстрастным:

— У тебя час. Потом отправляемся. И если хоть один член команды не будет в строю…

— Не будет, — оборвал я, не дожидаясь окончания фразы. — Я прослежу.

Короткая пауза. Затем:

— Вот и отлично. Последняя инъекция проведена пятнадцать минут назад.

— Понял, — кивнул я, уже мысленно составляя список необходимых реагентов.

— И ещё… — Саймон помедлил, внимательно разглядывая меня, будто пытался прочесть что‑то за маской привычной сдержанности. — Капитан всё ещё ждёт отчёта по материалам с диска. Если там нет ничего существенного… гермоконтейнер уйдёт на Гиперборею.

— Есть! — я резко подался вперёд, сам поражаясь вспышке внутреннего протеста.

Внутри всё сжалось, будто кто‑то попытался вырвать часть меня. Не просто данные — наследие. Записи, которые вёл мой отец. Каждая строка, каждый график были словно осколки его мыслей, бережно сохранённые временем. Я не мог допустить, чтобы их продали, превратили в безликий лот на гиперборейском аукционе. Особенно сейчас — когда я только начал разгадывать эту бездну, когда первые нити понимания стали сплетаться в единую картину.

— Благодаря отсканированной модели «Дикого водного бегуна» мне удалось детально изучить его анатомию, — выпалил я, не дожидаясь разрешения. Слова рвались наружу, словно боялись, что я передумаю. — Я выявил ключевые уязвимые зоны. Если мои расчёты верны, мы сможем не просто эффективнее противостоять им — есть шанс временно выводить из строя или даже отпугивать. А если дать мне время…

— Насколько твои данные достоверны? — перебил он, не меняя тона.

Я замолчал. В голове метались обрывки фраз: «на 80%», «погрешность в пределах нормы», «достаточно, чтобы рискнуть».

Но каждое из этих утверждений звучало фальшиво. Приукрасить результаты — значит поставить под удар не только миссию, но и доверие Саймона. А его потерять было нельзя. Ни сейчас, ни когда‑либо ещё. Одна ложь — и трещина пойдёт по всему хрупкому механизму нашего взаимодействия.

— Либо сработает, либо нет, — наконец произнёс я, пожимая плечами. Шутки здесь были неуместны. — Я склоняюсь к тому, что расчёты верны. Но без эксперимента это останется гипотезой.

Саймон коротко кивнул — без эмоций, без лишних слов. Его молчание всегда было многозначнее речей.

— Понял. Занимайся.

Развернулся и вышел, оставив после себя лишь лёгкий сквозняк и ощущение незримого давления.

Я остался один — если не считать Джефри, чьё дыхание мерно отсчитывало секунды под писк приборов. Пора было браться за дело.

«Саймон ввёл препарат двадцать минут назад…» — мысленно отметил я, фиксируя данные в головном модуле.

До Гипербореи — ни сна, ни передышки. Только короткие пробуждения каждый час, как удары метронома, отсчитывающие время до точки невозврата.

Можно было упасть на койку прямо сейчас. Модуль для сна гарантировал бы чёткий подъём — но это роскошь, которую я не мог себе позволить.

Прежде чем позволить себе хоть минуту отдыха, нужно было завершить настройку.

Я подошёл к койке и аккуратно перенёс расписание инъекций в систему пробуждения. Аппарат откликнулся коротким писком, а на металлической панели вспыхнул зелёный огонёк — сигнал: всё работает штатно.

Дальше — препараты.

Слова Саймона звучали в голове как приказ: пока я не обеспечу команду «Детокс‑V», вся ответственность лежит на мне. Повреждения подлодки, травмы, последствия необдуманных поступков — всё это косвенно становилось и моей виной. Можно было спорить, насколько справедливо такое бремя, но смысл? Моя задача — следить за здоровьем пациентов. А отравление алкоголем, как ни крути, оставалось отравлением.

Я усмехнулся, закатал рукава и, глубоко вдохнув, приступил к работе.

Сорок минут до следующей инъекции — срок, который одновременно казался и бесконечно малым, и вполне достаточным.

В аптечке оставалось восемь ампул — не десять, как помнилось сначала. Всего восемь. А в команде — тридцать шесть человек, из которых на празднике присутствовало тридцать…

«Нет», — я резко мотнул головой, останавливая нарастающую панику. — «Пили не все…»

Мысленно отсеял тех, кто держался в стороне: молчаливого Ларса, скачущую около аудиомодуля Кайю, осторожного Грега. Кто‑то наверняка ограничился парой глотков, кто‑то и вовсе не притронулся.

«Допустим, реально перебрали — человек пятнадцать‑шестнадцать», — прикинул я.

Даже если округлить до двадцати — с учётом возможных осложнений — выходило, что нужно синтезировать ещё двенадцать доз. Двенадцать ампул. За сорок минут.

План был прост. Материалы — в наличии.

Я распахнул шкафчик с реагентами. Взгляд скользнул по рядам маркированных контейнеров — каждый на своём месте, каждый с чётким обозначением. Глицин‑комплекс, электролитный буфер, катализаторы группы Z… Всё необходимое — под рукой. Чего нельзя сказать о времени.

«Сорок минут…» — мысленно повторил я, делая глубокий вдох.

Тело отзывалось с неохотой. После долгого пребывания в беспамятстве мышцы будто забыли, как работать слаженно: руки слегка дрожали, а движения выходили рваными. Приготовление препаратов превращалось в испытание — не столько техническое, сколько на выдержку. Но отступать я не собирался.

Первым делом — базовый раствор.

Формула жила в моей голове задолго до появления «Рецептора». «Бездна» даже не шевельнулась — это не было задачей на изобретение. Всё уже продумано, выверено, отработано.

Я расставил на столе стерильные флаконы, точно отмерил 5 мл буферного раствора в каждый. Затем добавил 0,3 г наноструктурированного сорбента — мультитул помог не промахнуться с дозировкой.

По сути — аналог активированного угля. Но не того, что сыплют горстями в полевых условиях, а доведённого до совершенства. Управляемая кинетика расширяла спектр действия: не просто поглощение токсинов, а целенаправленная нейтрализация, контролируемый вывод метаболитов. Эффективность — в разы выше.

Шприц дрогнул в пальцах — голова всё ещё гудела, будто внутри медленно вращались жернова. Но руки работали на автомате, словно тело помнило алгоритм лучше уставшего разума.

«Если ускорю диффузию на 15%, сокращу время синтеза на 8 минут» — мысль вспыхнула так резко, что я едва успел её осознать.

Восемь минут. Не критично, конечно. Но в нашем положении каждая секунда на счету. Если справлюсь за один заход — без отвлечений на Джефри — появится шанс на передышку. Хотя бы короткую.

Ключ к ускорению — капля катализатора Z7. Не больше. Перебор — и суспензия загустеет раньше срока, сорвав весь процесс. Я взял самую тонкую пипетку, сосредоточился на дрожащих каплях и аккуратно распределил катализатор по ампулам.

Жидкость тут же ожила: заиграла перламутровыми переливами, отражая свет настольной лампы. Будто внутри каждой ампулы зародилась крошечная галактика.

«Дальше» — мысленно скомандовал я, отбрасывая пипетку.

Следующий этап — ферментный концентрат. Я достал ампулу с модифицированной алкогольдегидрогеназой — тем самым ферментом, способным ускорять распад этанола in vivo. Пальцы на мгновение замерли над хрупким стеклом: запас на исходе, а нужно ровно двенадцать доз. И ещё пара — про запас. На всякий случай.

Вскрыл ампулу с осторожностью хирурга — будто держал в руках не стекло, а хрупкий нерв операции.

Дозировал по 0,1 мл в каждый будущий флакон, следя за каждой каплей с маниакальной точностью. Шприц едва заметно подрагивал, но я держал его намертво — как держат штурвал в шторм.

— Теперь — стабилизация, — выдохнул я, проводя ладонью по лбу. Пот лип к коже, будто пытаясь удержать меня в этом вязком, гудящем от напряжения моменте.

Отступил на шаг, позволяя себе короткую передышку. Всего несколько минут — но для измождённого тела они значили больше, чем часы сна. Руки, отвыкшие от долгой мелкой работы, подрагивали. Не критично. Я мог это контролировать — пусть и ценой сосредоточенности, от которой уже звенело в ушах.

Для стабилизации добавил две капли нейропротектора V. Он был необходим: не просто снять остаточную интоксикацию, а вернуть организму способность дышать после химической атаки. Затем — 0,5 мл изотонического раствора.

Смесь медленно изменила цвет. Теперь она отливала бледно‑зелёным — как вода в забытом колодце, где время остановилось. Но здесь это был не признак застоя, а знак: реакция идёт верно.

— Осталось только разлить и подготовить шприцы, — произнёс я вслух.

Голос звучал ровно. Это было важно. Озвученный план превращал хаос в последовательность: шаг, ещё шаг, ещё. Никаких «если», никаких «вдруг». Только работа. Только дело.

Пока раствор остывал, я переключился на мониторы Джефри. Пульс — стабильный, температура — в норме, мозговая активность не вызывала опасений. Формально переживать было не о чем, но я знал: лучше перебдеть. Пропустить даже минимальное отклонение — непозволительная роскошь. Особенно после того, как Саймон пошёл мне навстречу. Ошибиться сейчас — значит перечеркнуть его доверие.

Тихий писк от рабочего стола рванул внимание обратно к делу. Я резко развернулся и шагнул к аппарату. Зелёный индикатор мерцал уверенно — температура идеальна.

Осторожно, будто держал в руках дюжину яиц из хрусталя, распределил смесь по двенадцати ампулам. Каждая капля на счету. Каждое движение выверено. Ни капли мимо.

И только когда последняя ампула заняла место в термобоксе, я наконец выдохнул.

Детокс‑V был готов.

— Кхм… Ты… закончил? — голос Шпрота ударил в спину так внезапно, что я едва удержался от вздрагивания.

Он замер на пороге, словно боялся переступить невидимую черту. Глаза блестели — не от трезвости, а от алкоголя. Тело слегка покачивалось, но на лице — широкая, почти детская улыбка.

— Ну чё, док, — он усмехнулся, будто заготовил остроту, но не успел её выдать, — спасёшь нас от карающей длани Саймона, а?

Я не ответил, но парень не унимался.

— От ка‑ра‑ю‑щей дла‑ни, — протянул он по слогам, торжественно поднимая указательный палец на уровень глаз.

Я лишь покачал головой, протягивая ему ампулу:

— Если бы ты не пил больше нормы, никого бы не пришлось спасать.

— Я?! Больше нормы?! — Он аж пошатнулся от возмущения, широко раскрыв глаза. — Да ни в жизнь, Скальпель! — Резко понизил голос до заговорщицкого шёпота и опасливо оглянулся в коридор, будто Саймон мог материализоваться из воздуха. — У нас с ним… разные представления о «норме», понимаешь?

Его смех прозвучал нервно, с надрывом. Он наконец‑то ввалился в медотсек, тяжело опёрся о стену, будто та была единственной опорой в шатающемся мире.

— Да я уж вижу, — вздохнул я. — Садись, давай.

Он плюхнулся на стул, но не затих. Наоборот — будто пружина внутри сжалась до предела и теперь рвалась наружу.

— Я… Я должен тебе сказать, — начал он, набирая полную грудь воздуха. — В общем… — И выпалил на одном дыхании: — Это я тот самый, кто долил «Хомяка» в твой стакан!

На мгновение в медотсеке повисла тишина — только тиканье таймера да слабое гудение аппаратов.

— Просто хотел… хотел, чтобы ты расслабился, понимаешь? — Он наконец опустил взгляд, сжимая пальцами край стола. — Ты всё время… такой напряжённый. Всегда начеку. Я думал, может, если ты…

— Хватит, — оборвал я резко, но без злости.

Внутри вскипела ярость — горячая, колючая, — но я задушил её в зародыше. Понимал: Шпрот не желал зла. Только от этого легче не становилось. Его «добрые намерения» могли стоить нам всем слишком дорого.

— Руку давай, — произнёс ровно, почти без интонации.

Он послушно протянул ладонь, прикрыл глаза — будто готовился к чему‑то болезненному.

Я взялся за дело. Обработка кожи спиртовой салфеткой — резкий, стерильный запах. Набор препарата в шприц — мерное шипение поршня. Лёгкое нажатие на «ножку» — и игла вошла точно в вену. Всё привычно, доведённое до автоматизма. Ни жеста, ни слова лишнего.

Пока заполнял шприц, в нос ударил резкий аромат «Детокс‑V»: сладковатая основа с навязчивым привкусом водорослей — словно сама «Косатка» просочилась в формулу.

— Завтра поговорим о твоих «проверках», — отрезал я, не поднимая взгляда. — А пока — позови всех сюда. Саймон ждёт отчёт через десять минут.

Шпрот медленно поднялся. Его взгляд, ещё недавно плавающий в алкогольном тумане, начал проясняться. Весёлость испарилась, оставив после себя лишь тяжёлое чувство вины.

— Спасибо, док… — пробормотал он, коротко кивнув.

Я не ответил, вместо этого расставил ампулы на столе, подготовил шприцы и принялся ждать. С минуты на минуту в отсек хлынут не самые трезвые люди, и я искренне рассчитывал на то, что всё обойдётся без происшествий.

Глава 6 «Триада мутации»

— Ита-ак… — нараспев произношу я, отодвигая один график в сторону и делая шаг назад.

Узкое пространство медотсека не самое удачное место для изучения такого количества данных, но большего мне не надо. Приходится выкручиваться из того, что есть.

— Что тут у нас?

Короткий сон после инъекции Джефри дал хоть каплю передышки. Не настоящий отдых, конечно — так, мимолётная иллюзия. Но сейчас и этого достаточно. Главное — вовремя подправить настройки модуля стабилизации сна. Тогда энергия вернётся, пусть на пару часов. Остальное… Остальное подождёт.

«Откат» неизбежен. Позже накатит усталость — тяжёлая, липкая, высасывающая силы до дна. Но это потом. А сейчас передо мной — данные. Доступ есть. Значит, пора разбираться.

Большой Джо… На удивление терпеливый. Хотя кого я обманываю? Это было ясно с первого взгляда. Редкие разговоры лишь подтверждали: он умеет ждать. И наблюдать. Молча. Внимательно.

Пускай полученных данных и не хватило, чтобы убедить его в разумности затеи с «дрессировкой» и «одомашниванием» Бегунов, — для возврата контейнера их оказалось достаточно. Причём с полностью снятой защитой!

«А значит, Ларс таки копался внутри…»

Большая часть информации по‑прежнему оставалась за барьером: то частичное повреждение, то многоуровневое шифрование. Но и без этого было с чем работать. Недостающие фрагменты я смогу восстановить сам — опираясь на собственные знания. Главное — уловить общий принцип, понять механизм воздействия, который они использовали в опытах.

— Вот! — вырвалось у меня.

Голограммы мерцали на «Оке», постепенно складываясь в единую картину. Бледно‑зелёные надписи медленно наливались более ярким, живым голубым цветом — он резал глаз на фоне холодного металла, заставляя сосредоточиться. Головной модуль едва слышно гудел, подгружая новые файлы: графики, схемы, обрывки видео…

Каждый элемент — кусочек головоломки. И мне предстояло собрать её целиком.

Эксперимент, который вдруг пригвоздил меня к месту и заставил сердце биться чаще, назывался:

[Альфа-бегун. Механизм трансформации.]

Сложно было представить более откровенное название для описания способов мутации «Альфа»-особей. Ирония в том, что ключ к разгадке оказался до смешного простым — примитивный поиск по имени, которым я прежде пользовался для сортировки данных.

Почему эта мысль не пришла в голову раньше? Наверное, потому, что мозг упорно отвергает очевидное. Подсознательно мы не верим, что лёгкий путь может вести к истине. Но именно в этот момент, когда я уже готов был отчаяться, простое решение вспыхнуло в сознании.

Я погрузился в слои информации. Первым делом — химия. Токсин. И что поразило больше всего — не синтетический, не лабораторный. Природный. Такой, какой можно найти только на Новой Атлантиде.

Тот, кто проводил опыты, прекрасно понимал, с чем имеет дело. Это не была случайность — лишь закономерный результат глубоких знаний.

«С помощью знаний, которые добыл мой отец…» — мысль промелькнула молнией, и я невольно кивнул, соглашаясь с ней.

Водоворот в грудной клетке вновь начал своё движение, с жадностью отзываясь на информацию, что открылась передо мной.

В архивах — кадры: бурые водоросли у термальных источников. Найти такие в «дикой природе» Атлантиды — почти невозможная задача. Это аномалия, которую удаётся засечь лишь благодаря высокочастотным сенсорам подлодки.

Отец упоминал о подобном, но мне пока не доводилось видеть это воочию.

Такие случаи оставались почти неизученными — несмотря на то, что Коалиция официально ставила их в приоритет. «Природные аномалии», как окрестили их наши учёные, таили в себе удивительные материалы — неизведанные, нетронутые, не поддавшиеся пока ни одному великому разуму. Мы даже представить не могли, какие секреты скрыты в этих зонах.

«Да и аномалиями они, строго говоря, не являются…» — мысленно добавил я, с жадным интересом разглядывая флору на экране.

То, что мы пока не в силах объяснить, вовсе не значит, что это чуждо местному ландшафту. Люди привыкли навешивать ярлыки раньше, чем постигнут суть. Сперва классифицируют, потом — если повезёт — исследуют.

Это проблема не только науки. Она пронизывает всё: от быта до политики. Но сейчас не время философствовать. Размышления о человеческой природе не приблизят меня к разгадке.

На кадрах с гермоконтейнера я видел, как длинные фиолетовые водоросли пульсировали, словно живые сердца, выделяя в воду мутно‑оранжевый секрет. Яркий цвет, который, по задумке природы, должен был отпугивать хищников, буквально вопил о том, что он ядовит.

«Структурно близок к полициклическим ароматическим углеводородам… — пронеслось у меня в голове. — Но с необычной боковой цепью. Словно кто‑то взял молекулу диоксина и добавил к ней крючок — для зацепки за рецепторы бегунов…»

Я прокрутил видео. То, что сняли камеры, не было природной средой. Очередная камера, в которой учёные сумели умело воспроизвести нужную область, используя доступные в современном мире технологии.

Очевидно, изначально этот эксперимент не отличался от ряда прочих. Если верить заметкам, название меняли не один и даже не два раза. Всё, что делали во время таких опытов, — наблюдали, как меняются поведенческие особенности и физиологическое развитие особи в зависимости от потребляемой ею пищи.

И обнаруженные водоросли навели моего отца на мысль, что они могут послужить источником более интересных… результатов, скажем так.

Руты выпустили личинок бегунов — тех, что лишь недавно вылупились из яиц. Теперь наблюдали, как те кормятся на водорослевых полях. Токсин накапливался в их тканях — медленно, незаметно, капля за каплей. Пока не достигал критической отметки.

«Как порох в старых бочках…» — мелькнуло у меня в голове, пока я изучал таблицы анализов. — «Требовалась только искра».

Но что‑то не сходилось. На видео — несколько особей. А в пещере — лишь одна. Это наводило на мысль: процент выживаемости при таком «питании» катастрофически низок. Для хищников подобная диета нетипична — и смертоносна.

Учёные не ограничились водорослями. Они воссоздали и другие редкие условия, встречающиеся на Атлантиде. Например — зоны смешения пресной и солёной воды.

Парадокс: на планете‑океане такие источники — редкость. Найти их случайно почти невозможно. Но несколько случаев всё же зафиксировали. Именно они стали спасением для первых колонистов — подарили им запас пресной воды, без которой выживание было бы немыслимо.

Но картина резко менялась, когда две аномалии сталкивались. Термальные источники вблизи пресноводных родников провоцировали выпадение металлов в осадок. Химическая ловушка — незаметная, но смертоносная.

Я развернул трёхмерную модель клетки бегуна. На экране — живое кино: ионы, словно микроскопические ножи, прорезают мембраны личинок. Не убивают сразу. Нет. Они мешают.

«Блокируют ферменты репарации ДНК, — мысленно проговорил, следя за хаотичными вспышками на графике. — Клетка пытается залатать разрывы — но не может. Ошибки копируются. Классический геном трещит по швам».

Третий компонент — тот, что отец выделил особо, — энергия. Не тепло, не свет. Импульс.

Архивные записи подтверждали: минерализация вод порождала локальные электрические поля. Геомагнитный всплеск — краткий, как молния, — вызывал скачок напряжения. И тогда начиналась цепная реакция:

Волна окислительного стресса накрывала клетку — и в её бурлящем потоке ДНК рвалась на части. Массовые разрывы. Хаос на молекулярном уровне.

А потом — ключевой момент. Спящие транспозоны, эти бродячие генетические элементы, пробуждались. Вздрагивали, словно разбуженные громом, и начинали перемещаться, переписывать код, ломать старые шаблоны.

«Щёлчок — и мутация фиксируется», — пронеслось у меня в голове, пока я следил за преображением клетки на экране.

Некоторые звенья цепи были утеряны — сгинули в недрах гермоконтейнера. Но общая картина проступала сквозь пробелы, ясная и пугающая:

«Окислительный стресс. Разрывы ДНК. Активация транспозонов. Клетка сходит с ума… и рождается нечто совершенно новое.»

Правда, цена этого «нового» оказалась чудовищной.

Из семи выпущенных особей выжил лишь один. Тот самый, что позже вырвался из лаборатории — и которого нам «посчастливилось» встретить.

Эти эксперименты лишний раз высвечивали три непреложных факта.

Первое: альфа‑особи — не просто ценны. Они уникальны. Каждая мутация, даже в рамках одного вида, могла оказаться неповторимой. Да, базовые черты сохранялись, но остальное… Остальное зависело от того, как именно перестроились клетки особи. Словно природа рисовала один и тот же портрет разными красками — контур тот же, а оттенки всегда новые.

Второе: появление альфа‑особей в дикой природе — не просто редкость. Это почти невозможное событие. Если путь, найденный отцом, действительно единственный способ спровоцировать такую мутацию, значит, сами альфа‑особи становятся маяками. Они указывают на аномальные зоны — кладовые невероятных ресурсов, скрытых в недрах Атлантиды. Найти альфу — значит обнаружить место, где законы природы дают трещину, открывая доступ к чему‑то… иному.

Третье: альфа‑особей можно создавать искусственно. И вот здесь разум невольно замирает от перспектив.

Подчинить альфа‑хищника — значит получить ключ к контролю над целым видом. Ведь стайные существа всегда подчиняются вожаку. Язык силы. Не слова, не уговоры — только власть, подтверждённая силой.

— Хорошо, очень хорошо! — вырвалось у меня, пока я выстраивал трёхмерную модель для Большого Джо. Пальцы летали над панелью, собирая разрозненные данные в единую картину.

«Вероятность успешной трансформации при совпадении всех трёх факторов не превышает 17%», — прочитал я пометку, оставленную не отцом, а кем‑то другим — «Наблюдателем А». Ниже следовала ещё одна строка, ледяная, как глубинный ток: «Летальность среди особей достигала 82%».

Цифры не были плодом одного эксперимента. Архивные документы подтверждали: проведено не менее пяти схожих опытов. В большинстве случаев мутации убивали особей ещё на ранних стадиях. Шансы на трансформацию таяли, словно лёд в тёплой воде.

Я откинулся в кресле, на мгновение прикрыв глаза. Графики и схемы приглушили яркость, но не исчезли — продолжали мерцать на периферии сознания, напоминая о себе.

— Контролируемая эволюция… — прошептал я, растягивая каждое слово. — Поразительно. Естественный отбор…, но в руках человека.

Природа не просто испытывала их. Она ломала, перестраивала и позволяла выжить тем, кто мог приспособиться к этим условиям. Впрочем, открыть всё это удалось на бегунах не просто так. Высокий выводок от одной самки нивелировался высокой смертностью особями в первый год жизни. От представителей своего же вида, от других существ, которые были попросту больше, от подводных течений, опасной флоры и прочего-прочего. Смертность «личинок» и без того составляла практически восемьдесят процентов, так что из взятых учёными на опыты в дикой природе и без того погибла бы большая часть. Но отец, под присмотром рутов, смог контролировать их развитие. Приручить. Изучать…

Я сидел с закрытыми глазами, а перед внутренним взором разворачивались кадры из архивов. Видео транслировалось напрямую на головной модуль — минуя зрительные нервы, данные вливались в подкорку сознания. Мозг работал как фильтр: отсеивал шум, выхватывал суть.

В этой мозаике фактов я искал не просто закономерности. Я искал механизм. То невидимое звено, что превращает смертельный хаос природы в управляемый процесс.

Стерильные бокс лаборатории. Камера, где копошились личинки, лишь отдалённо похожие на будущую грозу океана. Оранжевый раствор, тот самый токсин, который выделяли водоросли, подавались в систему через капельницу для усиления эффекты. Электроды, ионный спрей…

Поведение подопытных отличалось с самого начала. По мере повышения уровня токсинов мелкие особи становились всё более вялыми, ленивыми, но по-прежнему реагировали на внешние раздражители и сохраняли характерные для их возраста поведенческие особенности. Они оставались пугливыми и пытались скрыться при малейших признаках угрозы, но вот реагировали на них значительно медленнее.

После того как к токсинам добавлялось воздействие ионов — начиналась фаза отбора. И, если в первом случае большая часть особей погибла бы из-за враждебной к ослабленным представителям вида фауне, то здесь начинался отбор самой природы. Ионы приводили к регулярным судорогам, а впоследствии и гибели.

Стоит отметить: эксперименты длились не один день. Тела бегунов постепенно менялись — росли, крепли, накапливали мутации в такт своему развитию.

Отец, судя по всему, пытался выяснить: влияет ли возраст подопытных на количество приобретаемых особенностей? Или же все отклонения — лишь каприз клеток, слепая игра случайности?

Те немногие бегуны, что пережили два критических этапа и продолжали питаться согласно возрастным нормам, демонстрировали поразительные — и пугающие — трансформации. Их тела раздувались, словно перекачанные энергией, которую не успевали усвоить. У некоторых трескалась чешуя — и вода, сдавливая раны, добивала их. В отдельных случаях челюсти развивались аномально, превращаясь в уродливые конструкции, непригодные для охоты.

Контроль? Его не было. Ни у отца. Ни у природы. Ни у кого.

«Пока не было», — прошептал холодный голос в голове. Не мой. Чужой. Но звучавший так отчётливо, будто кто‑то стоял за плечом и наблюдал за каждым моим движением.

Уверенности не было. Ни капли. Теория — и то, что я только что увидел, — говорили одно: едва ли это реально. Наши возможности влиять на генетический код оставались слишком скромными, чтобы держать под контролем такое.

— Альфа‑особи — не аномалия. Они — закономерность, — произнёс я вслух, поднимаясь с кресла.

Мысленный импульс — и все файлы исчезли с экрана, подчиняясь команде головного модуля. Теперь передо мной была лишь гладкая поверхность панели, отражающая тусклый свет лаборатории.

Мне нужно время. Чтобы осмыслить. Чтобы разложить по полочкам всё, что только что обрушилось на меня. И — что важнее — понять, как донести это до Джо. С капитаном нельзя растекаться мыслью по древу: каждое слово должно быть взвешенным, каждая фраза — работать на результат. Но об этом позже. Сейчас — Джефри.

Система «Ока» мягко напомнила: время инъекции приближается. Я и не заметил, как часы растворились в изучении данных.

Осторожно взял ампулу — заранее подготовленную, холодную на ощупь. Вставил в инъектор, проверил работоспособность механизма. Тихая вибрация подтвердила: всё в порядке.

Подошёл к пациенту. Глаза охранника едва заметно подрагивали во сне.

— Извини, парень, — тихо выдохнул я, поднося руку к капельнице. — Совсем без снов не получилось. По крайней мере, надеюсь, что они спокойные…

Медленно ввёл раствор, отбросил опустевшую ампулу и, шумно выдохнув, подошёл к кровати.

Теперь — отдых.

Работа работой, но без передышки не выжить. Особенно когда тело и так работает на пределе, балансируя между истощением и необходимостью двигаться дальше.

Я прикрыл глаза, пытаясь отключиться мгновенно, как это бывало в худшие времена. Но мысли упрямо возвращались к альфа‑бегуну.

Его появление — не случайность. Это триада: яд, металл, электричество. Только вместе они создавали тот чудовищный коктейль, что заставлял организм переписывать сам себя. Только их сочетание могло запустить мутацию.

«Удивительно и пугающе одновременно…»

Я мысленно рисовал картину: хаос, в котором рождается уникальная броня. Беспощадная логика эволюции — выжить там, где другие гибнут. Превратиться в нечто новое, сохранив лишь призрачное сходство с сородичами.

Как природа берёт обычный материал и, играя на грани разрушения, создаёт шедевр? Как из ошибок, разрывов и сбоев возникает система, способная противостоять всему миру?

Эти вопросы крутились в голове, сплетаясь в причудливый узор, пока я не почувствовал, как сознание медленно погружается в темноту.

Экран «Ока» погас окончательно, переведя оповещения в спящий режим. В окружающей меня тьме мерцал лишь отблеск зелёной жидкости в ампуле.

Что он означал?

Я уже не успел подумать. Сон накрыл меня, как волна.

Глава 7 «Точка на карте»

Металлический свет ламп дробил тени на лице Джо, из-за чего и без того смурное выражение приобрело особенный, непередаваемый на словах оттенок. На сей раз капитан не сел в кресло, вместо этого — прислонился к панели управления, скрестив руки. Поза нарочито спокойная, но пальцы чуть сжаты. Не верит. Или не хочет верить.

Я изначально знал, что весь этот разговор затянется. Знал, что убедить капитана в реальности доводов будет крайне непросто. Особенно — не прибегая к имени отца.

«Тем более не прибегая к нему», — поправило подсознание.

О да… Уж о чём, о чём, а о том, что к этим экспериментам приложил руку именно мой отец — ему знать не стоило. Мало того, что вслед за этой информацией последует слишком много вопросов, ответов на которые я сказать не смогу. Хуже лишь то, что она вызовет подозрения.

Узнай Джо — и его сомнения мгновенно превратятся в уверенность: я действую на эмоциях. Под влиянием прошлого, а не трезвого расчёта.

«Точно ли не так?» — ехидно прошелестел внутренний голос, будто нарочно пытаясь сбить с толку.

Я едва заметно сжал кулаки, затем коротко кивнул — самому себе. Жёсткий, почти незаметный жест, чтобы заглушить этот бесконечный монолог в голове. Сосредоточься. Только факты.

— То есть, — голос Джо резанул тишину, а взгляд впился в меня, словно сканер, — ты утверждаешь, что альфа‑особи — это маяки аномальных зон? И наоборот? Не кажется ли тебе, что всё слишком… просто?

Я сделал глубокий вдох, задерживая воздух на секунду, и медленно выдохнул. Спокойно. Чётко. Без воды.

— Не совсем так. Наличие альфа‑особи не даёт гарантии, что мы отыщем источник аномалии. Эти существа мигрируют — и причин у них куда больше, чем мы способны учесть. Местная фауна изучена фрагментарно, её циклы не похожи на земные. Но даже при такой неопределённости можно выделить ключевые факторы: истощение кормовой базы, сдвиги течений, структурные обрушения… — Я запнулся, поймав себя на том, что углубляюсь в детали, которые Джо не интересуют. — В любом случае, вероятность есть. И она выше, чем случайное совпадение.

Он вскинул бровь — едва уловимый жест, но в нём читалось всё: скепсис, усталость, недоверие.

— И в том месте? — вопрос прозвучал сухо, без тени любопытства.

— Нет. Там альфа‑бегун был создан искусственно — в лабораторных условиях. Но суть не в этом. Я хочу подчеркнуть: особи вроде него регулярно встречаются вблизи аномалий. Это не совпадение. Поэтому, если мы обнаружим таких существ, стоит перепроверить местность — сменить настройки сонара, задействовать дополнительные сенсоры.

— И ты, разумеется, уже знаешь, какие именно настройки понадобятся, — в его голосе скользнула едва заметная усмешка. Сарказм. Проверка.

— Не все детали проработаны, — я выдержал его взгляд. — Но у меня есть точка. Конкретная. Зона, где вероятность обнаружить аномалию максимальна.

Тишина опустилась между нами — тяжёлая, осязаемая. В ней тонули звуки корабля, дыхание системы жизнеобеспечения, даже биение собственного сердца.

Я не лукавил. В архивах, среди вороха данных, я нашёл ту самую область: место сбора водорослей, которые отец использовал для воссоздания среды. В заметках не говорилось о том, что там добывались иные ресурсы, а потому — был смысл проверить.

— Прекрасно, — коротко бросил Джо, резко разворачиваясь к экрану.

На интерактивной карте, в бездонной тёмно‑синей пучине, прореженной силуэтами скал, вспыхнула метка. Точка, которую я только что мысленно передал через головной модуль. Она повисла в пространстве — маленькая, яркая, будто вызов самой глубине.

Джо замер, всматриваясь. Его пальцы непроизвольно сжались на краю панели. Я знал, что он видит: не просто координаты. Он видит риск. Видит тень прошлых неудач. Видит то, чего нельзя просчитать.

— Ты хотя бы представляешь, о чём просишь? — голос Джо звучал ровно, но каждое слово он выдавливал с такой чёткостью, будто высекал на камне. — Это уже не вылазка. Это прыжок в чёрную дыру. Зона с неизвестными параметрами. Токсины, природу которых даже ваши учёные не разгадали. Геомагнитные аномалии, из‑за которых в этом году три корабля ушли на дно — без сигнала, без шансов.

Я выдержал паузу и его тяжёлый взгляд.

Джо говорил спокойно. Слишком спокойно. В этом спокойствии не было ни гнева, ни ярости — лишь холодная, выверенная тревога человека, который видел, как надежда превращается в ил на дне. Всё его существо противилось этой затее.

— Мы знаем точку, — я произнёс чётко, выдерживая тот же ритм. — Конкретную. Её дали данные из гермоконтейнера — там, где добыли образцы водорослей. Подводные дроны фиксируют стабильное течение. Хищников в радиусе двух километров — минимум. А ещё… — я сделал паузу, давая словам осесть, — там залежи ресурсов. Таких, за которые на любом аванпосте заплатят столько, что наш полупустой трюм наконец-то наполнится. Это не авантюра. Это шанс.

Джо резко развернулся — движение резкое, почти рывком. В иной ситуации, с другим человеком, это можно было бы счесть вспышкой агрессии.

«Например, с Саймоном».

Но не с ним. Не сейчас.

В его глазах не было гнева — только глубокая, выжженная усталостью тень. Та самая, что ложится на лицо, когда приходится выбирать не между «хорошо» и «плохо», а между «нельзя» и «надо».

Я знал, какие слова его зацепят. Знал, куда бить — не грубостью, а логикой, облечённой в правду.

— Шанс на что? — его голос звучал тихо, но в этой тишине было больше веса, чем в крике. — На то, что мы выловим горсть драгоценной руды? Или на то, что оставим полкоманды в этих водах? Ты всерьёз веришь, что маршруты Коалиции проложены случайно? Что их картографы просто забыли отметить это место?

Он шагнул ближе, и в полумраке медотсека его тень легла на меня, как предупреждение.

— Я уже говорил: неизвестность убивает. Но ты будто не слышишь. Продолжаешь гнуть свою линию, жить в мире расчётов и схем, где нет места настоящим людям. Где нет места страху.

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы я почувствовал, как сжимается пространство между нами.

— Каждое твоё предложение — это шаг по краю. Не по грани даже, а по лезвию. Одно неверное движение, один сбой в твоих идеальных уравнениях — и все мы окажемся на дне. Вместе с «Косаткой».

— Твои доводы выглядели бы убедительно, если бы мы шли в изученную зону, — я выдерживал его взгляд, говоря ровно, но с нажимом. — Но я точно знаю область, в которую предлагаю погрузиться. Пока плывём туда — я могу подготовить всё необходимое для погружения. И, чтобы сборщики, которые направятся на глубину, оставались в безопасности, последую вместе с ними.

— И оставишь команду на корабле, — припечатывает Джо аргументом, на который мне нечего ответить.

— Они… Они будут в безопасности, — уже не так уверенно добавляю я, по-прежнему стараясь держать голос под контролем.

— На подлодке вблизи аномальной области? — Джо усмехается, но без иронии. — Да неужели? Как ты думаешь, Артём, — он делает ещё один шаг ко мне, — Сколько раз я слышал подобные слова от людей, которые потом исчезали в пучине? Сколько мечтателей, уверенных в своих «расчётах», оставили семьи без кормильцев? Ты смотришь на Новую Атлантиду и видишь возможности. А я вижу могилы.

— Это не так, — произнёс я твёрдо, не дав ему закончить.

Моя резкость не вызвала у Джо ни тени удивления. Его лицо оставалось бесстрастным, словно мои слова даже не достигли сознания.

— Я слышал подобные возражения десятки раз, — голос его звучал ровно, но в этой ровности таилась усталость веков. — И каждый раз всё сводится к одному: ты не слышишь. Считаешь, что знаешь лучше. Но позволь напомнить: я — один из первых колонистов, ступивших на Атлантиду. Каждый шрам на этом корабле, каждая поправка в маршрутах — результат ошибок, оплаченных кровью. Мой опыт — не теория.

Молчание опустилось между нами — густое, плотное, как вода на глубине тысячи метров. Где‑то вдали монотонно стучал насос, отсчитывая секунды, но этот звук тонул в размеренном тиканье механических часов на стене.

Тик‑так.

Тик‑так.

Эти часы казались анахронизмом в мире высоких технологий. В эпоху, когда подобные механизмы давно ушли в прошлое, капитан упорно держал их на виду.

— Я понимаю о чём Вы говорите, — заговорил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без вызова. — И слышу Вас. Но Вы не слышите меня. Я не предлагаю безрассудного погружения. Я говорю о точных координатах и в точности известной аномалии. Я говорю о том, что могу подготовить команду и угроза подобной вылазки будет минимальна. — я немного помолчал, позволяя, чтобы уже озвученные слова нашли отклик в его сознании. — Что до рисков… — я чуть наклонил голову, глядя ему прямо в глаза. — Вы, как никто другой на «Косатке», знаете: любой выход в глубины — это игра с неизвестностью. Если нам кажется, что маршрут безопасен, значит, мы просто не увидели ловушку. Именно поэтому я настаиваю на тщательной подготовке.

Джо медленно провёл ладонью над голограммой. Его пальцы будто пытались ощутить температуру воды, давление глубин, невидимые течения. В этом движении читалась не просто задумчивость — борьба. Он взвешивал каждое слово, каждую цифру, каждый намёк на шанс.

А я знал: он согласится. Я выбрал верные аргументы, подал их в нужной последовательности. Осталось лишь дождаться, когда он сам придёт к этому выводу.

— Допустим, — наконец произнёс он, отступая на шаг. Его голос звучал ровно, но в нём уже не было прежнего сопротивления. — Но запомни: твои «точные координаты» — иллюзия. Вода здесь дышит. Она меняет рельеф, смещает аномалии, как песок в пустыне под ветром. То, что вчера было проходом, сегодня может стать ловушкой.

Он поднял взгляд, и в его глазах я увидел не одобрение — но и не отказ. Что‑то среднее. Что‑то, что означало: ты получил шанс.

— Поэтому слушай внимательно, — продолжил он жёстче. — Усиль подготовку втрое. Проверь каждый датчик, пересмотри каждый сценарий. И добавь ещё немного — на случай, если природа решит напомнить нам, кто здесь хозяин.

Я кивнул, сжимая в правой руке мультитул. Не от злости — просто этот жест давал хоть каплю ощущения контроля. Капитан был прав: в этом мире ничто не стабильно. Каждая секунда, каждый метр воды, каждый сигнал сонара — всё могло измениться в мгновение ока.

— Есть ещё кое‑что, — произнёс я, дождавшись, когда взгляд Джо вновь сосредоточится на мне. Нужно было подать следующую мысль чётко, без суеты. — В изученных документах я нашёл полноценную модель Бегуна.

— Слышал от Саймона, — он едва заметно приподнял бровь. — И как ты собираешься выжить в месте, которое, вероятно, кишит этими тварями?

Я облизал пересохшие губы. Время для красивых фраз закончилось.

— Как я уже говорил, по данным разведки, Бегунов там не было. Но если ситуация изменилась, у нас есть варианты. — Я сделал короткую паузу, чтобы он уловил суть. — Мне удалось выделить три потенциально уязвимые зоны у этого вида. Что важно: их расположение стабильно — и у обычных Бегунов, и у Альфа‑особей. Это значит, что информация универсальна. Её можно применить в любом сценарии.

Джо не ответил. Лишь махнул рукой — жест одновременно и нетерпеливый, и усталый: «Говори. Но быстро». Развернувшись, он направился к своему столу, но не сел. Вместо этого подошёл к иллюминатору. Сцепил руки за спиной. Взгляд устремился в непроглядную пучину, где вдали, словно призрачные огни, мерцали слабые пятна света — биолюминесценция водорослей.

Я знал: он слушает. Но слушает сквозь призму собственного опыта.

— Однако все эти уязвимые зоны требуют разного подхода, — продолжил я, подбирая слова с особой тщательностью. — Использовать гарпуны против Бегунов… крайне неэффективно. Об этом, наверное, уже говорил Саймон?

— Обычно их не используют, — коротко бросил Джо, не оборачиваясь.

— Верно, — я тут же кивнул, мысленно одёргивая себя. Глупость. Он знает это лучше меня.

Нельзя было недооценивать его осведомлённость. Нельзя было подавать информацию так, будто он не в курсе базовых правил выживания. Тот случай — когда пришлось использовать гарпунное ружьё — был исключением. Случайностью. Просчётом, потому что сонар не зафиксировал хищника. В стандартных условиях модель поведения Бегунов действительно была иной.

— Мембраны между чешуйками — теоретически уязвимы, — продолжил я, следя за реакцией Джо. — Они тонкие, будто пергамент. Но их расположение сводит на нет любую попытку прицельного удара. Даже если у нас будет нужное оружие, в воде, где Бегуны развивают максимальную скорость, точность — почти фантастика.

Джо молча кивнул. Не перебил, но и не поддержал. Его взгляд по‑прежнему был прикован к иллюминатору, к мерцающим вдали огням водорослей. Он слушал — но взвешивал каждое слово.

— Следующий вариант — сердечный клапан, — я перешёл к следующему пункту, стараясь не терять темп. — Здесь уже не нужна ювелирная точность. Достаточно мощности. Один точный удар — и система даёт сбой. Но… — я сделал паузу, — сомневаюсь, что у «Косатки» есть вооружение, способное пробить их броню и при этом не превратить водолаза в мишень.

Снова кивок. Без комментариев. Он не отвергал — но и не одобрял. Ждал главного.

— И третий вариант, — я выпрямился, подбирая слова с особой тщательностью, — самый реальный. Сенсорные бороздки на голове. Они в прямой досягаемости. Не требуют сложного оружия. И что важнее — открывают перспективы.

Я невольно начал загибать пальцы, как делал это на семинарах в институте. Привычка. Лишняя. Но она помогала структурировать мысли.

— Во‑первых, их легко обнаружить. Во‑вторых, они не защищены бронёй. В‑третьих, — и это ключевое — судя по анатомии Бегунов, эти зоны чувствительны к электромагнитным импульсам. Нам нужно устройство, способное генерировать волны нужной частоты. Не убийственные для человека в скафандре, но достаточные, чтобы воздействовать хищника.

— И у тебя, разумеется, есть идея, — произнёс Джо без тени иронии. Скорее как человек, который уже догадывается, куда ведёт разговор.

— Разумеется, — подтвердил я, позволяя себе лёгкую улыбку. Не триумфальную — просто уверенность в том, что сейчас скажу что‑то стоящее. — Портативные сонары, которыми оснащены некоторые акваланги, идеально подходят. Нужно лишь немного их модифицировать, перенастроить на нужную частоту — и они смогут отпугивать Бегунов.

Я сделал паузу, давая ему осмыслить.

— Сколько продержится эффект? Точно не знаю. Нужны полевые испытания. Но даже кратковременный дезориентирующий импульс даст нам преимущество: время на отход, возможность избежать прямого столкновения.

Голос звучал ровно, но внутри нарастало напряжение — я чувствовал, что подбираюсь к главному аргументу.

— Это не просто способ избежать жертв, — продолжил я, подбирая слова с особой тщательностью. — Это экономия ресурсов. Патроны, препараты, время — всё это будет расходоваться рациональнее. Сборщики смогут работать без постоянного страха, а значит — быстрее, эффективнее. Одно тянет за собой другое: меньше риска, больше добычи, выше прибыль.

Я замолчал. Переборщить с энтузиазмом было бы ошибкой — Джо не любил пустых речей. Он ценил факты. Расчёты. Выгоду.

И, кажется, я его убедил.

— Какие перспективы? — спросил он вдруг, меняя тон разговора.

Этот вопрос — спокойный, деловой — означал: он уже смирился с мыслью о вылазке. Теперь ему нужно было понять, во что именно он соглашается. Что ждёт нас дальше.

— После того как мы рассчитаем необходимую мощность волн для устойчивого эффекта, можно будет создать автономные ловушки. Они будут работать заданное время — и тогда прямое столкновение с Бегунами станет необязательным. Установка…

— Позволит зачистить территорию, не вступая в бой, — перебил Джо, не меняя позы. Лишь медленно повернул голову. — Интересная идея. Но скажи мне честно: ты снова предлагаешь то, что балансирует на грани здравого смысла. Не сражаться с фауной — а управлять ею. Ты ведь сам до конца не понимаешь, как это сработает.

Я выдержал его взгляд. Он ждёт признания. Признания, что риск — реален.

— На других планетах подобные методы уже доказали свою эффективность, — ответил я ровно. — Там, где люди научились не уничтожать, а понимать противника, выигрывали чаще. Сотрудничество и анализ оказываются мощнее грубой силы.

— Ты путаешь расчёт и надежду, — отрезал он.

Молчание. Я знал, что он ждёт не оправданий, а признания. Что да — риск есть. Его просто не может не быть. Ждал, что я скажу, что не могу гарантировать безопасность, лишь сделать всё возможное для снижения рисков. Но также я знал и иное: если я произнесу это вслух, он просто закроет тему. Навсегда. И все мои последующие эксперименты столкнуться со стеной, пробить которую будет уже невозможно.

— Капитан, — я подошёл ближе, чуть понижая голос. Простой приём, который заставляет собеседника вслушиваться и слушать, в отличие от крика. — Я не могу обещать, что всё пройдёт гладко. Подобное зависит не только от меня. Но со своей стороны я сделаю всё возможное, чтобы ситуация не вышла из-под контроля и мы обошлись без неминуемых последствий. Подготовлю оборудование, проведу тесты, синтезирую все необходимые препараты. Если мы направимся к аномалии сейчас — времени на всё это будет достаточно.

Тишина.

Тик-так.

Джо молчал, словно ожидая чего-то ещё. Не торопил, не спрашивал, в очередной раз проверял. И я понял.

— Что касается Джефри, — продолжил я, не давая паузе затянуться, — запасы препаратов, которые я подготовил, хватит до самой Гипербореи. Даже с учётом этого крюка. Никакого риска для пациента. Установка инъекции через капельницу не требует медицинского образования — справится любой из команды.

Капитан усмехнулся — на этот раз почти искренне.

— Итак, ты собрался нырять… — Джо выдержал паузу, словно взвешивая каждое слово. — А если что‑то пойдёт не так? Кто вытащит тебя?

Я посмотрел ему прямо в глаза — без вызова, но с твёрдостью, которой сам до конца не ощущал.

— Тот, кто будет рядом. Саймон, Пол… Вы сами говорили, что мы — единый механизм. — Я чуть усмехнулся. — Спорить с этим сравнением не стану, но смысл понятен: меня не бросят.

Его лицо дрогнуло — едва заметно, на долю секунды. В этом мимолётном движении читалось удивление. Он ждал иных слов: оправданий, уговоров, попыток смягчить риски. Но не этой спокойной уверенности.

— Пять часов, — произнёс он резко, отсекая любые возражения. — Не больше. Если через пять часов зона не будет зачищена, мы уходим. И это не обсуждается.

Я кивнул. Кратко, без лишних эмоций.

— Принято. Пять часов.

Дверь за мной закрылась с тихим шипением. Я остался один в полумраке коридора, глядя на погасшую в «Оке» голограмму. Точка на карте всё ещё жила в моей памяти — яркая, как маяк. Или как мишень.

Где‑то в глубине корабля зазвенел сигнал готовности. Время пошло.

Глава 8 «Вибрация корпуса»

— Кажется… Всё? — я устало вздохнул, обводя пристальным взглядом ряд разноцветных склянок, выстроившихся на столе.

Чтобы успеть с приготовлениями, пришлось просить помощи. Носиться между отсеками — то синтезировать препараты, то вводить инъекции Джефри, — выматывало до дрожи в руках. На этот раз я не стал тревожить Саймона: безопаснику нужен был отдых перед предстоящим заплывом. Зато Лёха с готовностью вызвался помочь — и с задачей справился: препарат введён чётко, без ошибок.

«Уж если умудрился поставить себе…» — мысль оборвалась на полуслове. Размышлять об этом дольше необходимого я не собирался.

На самом деле синтез я завершил почти час назад. Ситуация с запасами диктовала жёсткие условия: восполнить аптечку полностью не получалось — ни по времени, ни по реагентам. Приходилось расставлять приоритеты. Я выбрал самое необходимое — то, что позволит команде продержаться до прибытия на Гиперборею, даже если случится чрезвычайная ситуация.

Теперь, когда основная работа была позади, настало время маркировки. Я аккуратно разделил готовые ампулы на две группы:

Первая — для группы глубинников, тех, кто пойдёт со мной в глубину;

Вторая — останется на борту «Косатки», на случай, если кому‑то из экипажа понадобится срочная помощь во время нашего отсутствия.

— Для «Косатки» оставил минимум, а вот свою аптечку загрузил почти полностью, — я окинул взглядом собранные препараты, мысленно проверяя, ничего ли не упустил.

Бинты под водой почти бесполезны — размокают и сползают в первые же секунды. Куда важнее кровоостанавливающие средства и стимуляторы: они помогут продержаться до спасительного шлюза. Из самого необходимого в набор вошли:

Адреналин — на случай резкого падения давления или шока;

Жидкий кислород — чтобы поддержать дыхание, если акваланг даст сбой;

Несколько ампул стимуляторов — пусть действуют всего несколько минут, но в критической ситуации эти мгновения могут спасти жизнь.

Мы не знали, что ждёт нас в аномалии. Не могли гарантировать, что ни у кого не повредится акваланг, не случится разгерметизации скафандра или столкновения с Бегуном. Каждая ампула, каждый тюбик в этой аптечке — страховка. Тонкая, хрупкая, но единственная, что у нас есть.

— Хорошо… — я опустился на стул и зачесал назад волосы, мокрые от пота.

Руки слегка дрожали, сердце бешено стучало в груди. Внутри бушевала буря противоречивых эмоций. Любопытство и жажда открытий сталкивались со страхом — но не за себя. Я переживал за тех, кто согласился пойти со мной в эту новую, потенциально смертельную зону. Они доверились мне — и это доверие давило тяжестью ответственности.

Где‑то на краю сознания тихий голос учёного шептал: «Всё рассчитано. Данные из гермоконтейнера надёжны. Маршрут проверен. Риски минимизированы». Но другой голос — голос Джо, — напоминал: вода не прощает ошибок.

— Ну а если нет… — думать об этом решительно не хотелось.

Пожалуй, если я ошибся, мне уже будет всё равно — я окажусь в той же западне, что и остальные.

«Косатку» слегка качнуло — по полу и стенам прошла характерная вибрация, знакомая до мурашек. Подлодка остановилась. Вслед за этим раздался нарастающий гул насосов — низкий, вибрирующий звук, лишний раз подтверждающий мою теорию.

Я уже знал: вблизи аномальной зоны нас ждёт течение. По словам Кайи, мы подошли снизу — быстрые потоки воды сейчас омывали верхушку «Косатки», словно гигантские пальцы, норовящие сорвать её с места. Двигатели работали на пределе, удерживая судно в толще воды — слышно было, как гудят механизмы, преодолевая напор стихии.

Но в этом была и наша удача: тех, кто пойдёт через шлюз, течение не затронет. Мы окажемся в защищённой зоне — как за щитом.

Ещё раз проверил всё до мелочей: контейнеры промаркированы чётко, надписи не сотрутся под водой; в рабочем планшете — подробные инструкции по применению каждого препарата, каждый шаг расписан. Убедившись, что ничего не упущено, сунул в нагрудный карман мультитул и вышел из медотсека.

— Пришёл, килька, — Саймон встретил меня коротким кивком, протягивая заранее подготовленный акваланг.

«Зелёный», — машинально отметил я, принимая его из рук безопасника. — «Полный запас, фильтры свежие…» — продолжил про себя, проверяя крепления. Пальцы привычно бегали по застёжкам, клапанам, соединениям — каждый элемент должен быть надёжен. Один сбой — и цена будет слишком высока.

— Всё по регламенту, — усмехнулся безопасник, будто прочитав мои мысли, и хлопнул меня по плечу. — Двойной запас кислорода на случай задержки.

Он обернулся ко всей группе, голос стал чётче, командным:

— Итак, Кайя сверилась с картой. Когда выйдем — попадём в течение. Слабое и стабильное, — добавил он, чуть помедлив, взвешивая каждое слово. — Но у дна может швырнуть, как щепку. Так что осторожнее. Трос закреплён на ближайшем уступе — двигаемся вдоль него. Я иду первым, Алекс — замыкаешь шеренгу.

Я машинально кивнул, хоть на меня никто и не смотрел. Пальцы всё ещё слегка дрожали, пока я ощупывал баллоны, проверяя на повреждения, но адреналин уже вытеснял усталость, разгоняя кровь. В голове щёлкали последние проверки: снаряжение, запас, маршрут.

Взгляд скользнул по коридору. У шлюза уже суетились сборщики, методично проверяя снаряжение. Пол возился с креплением дополнительного контейнера для образцов — хмурился, дёргал застёжки, снова проверял. Миха демонстративно крутил головой в новом шлеме. Тот сидел криво, выдавая нелепый силуэт, и Шпрот не удержался:

— Мих, ты в этой штуке похож на краба с похмелья! Подрегулируй визор, пока не утонул от стыда.

— Зато я первый, кто его надел! — огрызнулся тот, но всё же принялся подкручивать фиксаторы, бормоча что‑то себе под нос.

Саймон промолчал, но по многозначительно поднятым бровям и снисходительному выражению в глазах нетрудно было понять: его всё это порядком достало. Терпение безопасника висело на тонком волоске — ещё пара реплик, и он взорвётся.

— Разговоры, — резко огрызнулся он, когда Пашка вновь открыл рот.

Я подошёл ближе, раздавая небольшой запас препаратов в индивидуальных поясных сумках.

— Бинты под водой бесполезны, — произнёс я ровным тоном, будто это не было очевидно каждому ещё с первого погружения. — В приоритете — стимуляторы давления, адреналин и жидкий кислород. Если что‑то пойдёт не так, сначала стабилизируете состояние, потом возвращаетесь. Порядок действий должен быть чётким.

Пол поднял руку:

— А если контакт с Бегунами? Саймон говорил про сонары…

— Там никого нет, — отрезал безопасник, не давая мне ответить. — Если объявятся позже — это вопрос группы безопасности, а не сборщиков. Так что нечего трепать языком. Ваша задача — собрать ценные материалы и уйти. Ясно?

«Косатку» снова качнуло — на сей раз сильнее, чем прежде. Лампы мигнули, на мгновение погрузив отсек в тревожную полутьму, а из вентиляции донёсся протяжный гул — низкий, вибрирующий звук, от которого по спине пробежал холодок. Все замерли, прислушиваясь, будто пытаясь уловить в этом гуле подсказку: что происходит?

— Это… не течение… — прошептал Шпрот, машинально закидывая в рот какую‑то конфету. Его пальцы слегка дрожали, а взгляд метался между иллюминатором и панелью индикаторов.

— Да, — я сжал мультитул в кармане так, что металл впился в ладонь. Акваланг вдруг показался вдвое тяжелее, чем был на самом деле, а шлем — теснее. — Это что‑то другое.

В этот момент из динамика раздался хрипловатый голос Джо — ровный, но с едва уловимой нотой напряжения:

— Внимание экипажу. На радарах — неидентифицированный объект. Дистанция — две мили, курс пересекается. Повторяю: неидентифицированный объект. Всем группам — приготовиться к возможному манёвру уклонения. Глубинной команде — отложить выход до дальнейших указаний.

Тишина, повисшая после этих слов, показалась гуще воды за бортом — плотная, осязаемая, пропитанная тревогой. Я обвёл взглядом тех, кто замер рядом со мной. Скафандры уже надеты, на многих — вместе со шлемами. Но под прозрачными визорами читалось одно и то же: немой вопрос «Что это?». Глаза искали ответа — у меня, у Саймона, друг у друга. Никто не шевелился. Даже дыхание, казалось, синхронизировалось в этом общем ожидании чего‑то неизбежного.

Саймон шагнул ко мне практически вплотную. Его маска была в паре сантиметров от моей, и в отражении визора я увидел собственное напряжённое лицо.

— Ну что, Скальпель, — его голос прозвучал глухо, почти шёпотом, но в нём звенела сталь, — уже не думаешь, что твои расчёты такие безупречные?

Я не ответил. Показалось, что на миг я забыл, как дышать. В голове звенела пустота, мысли разбегались, отказываясь принимать нелепость ситуации. Перед глазами мелькнули фрагменты карты, расчёты, схемы — всё то, что ещё минуту назад казалось надёжным фундаментом. А теперь этот фундамент трещал по швам.

Я подошёл к ближайшему экрану, где мигала точка сближения — ритмично, будто чей‑то зловещий пульс. Мозг лихорадочно перебирал варианты: Аномалия? Местная фауна? Просто дрейфующий ледник? Нет. Бред. Очертания фигуры, вырисовывающиеся на экране, не подходили ни под одно из этих определений. Слишком чёткие. Слишком целенаправленные.

— Передай Кайе, — тихо сказал я Саймону, понимая, что он может и не прислушаться к моим словам. Но сейчас было не до гордости. — Пусть даст полный спектр сканирования. И пусть проверит, нет ли у этого «объекта» теплового следа. Если это живое существо — нам нужно знать, с чем имеем дело, до того, как оно окажется рядом.

Я уже знал ответ. Любой неживой объект попросту снесло бы течением — слишком сильным был напор в этой зоне. Чужая подлодка на сонаре выглядит иначе: чёткие геометрические линии, эхо‑сигналы механизмов. Нет… То, что двигалось по направлению к нам, определённо обладало кровью и плотью. И внушительными размерами — точка на экране росла с пугающей скоростью.

«Только бы понять, что это…» — мысль пронеслась в голове, острая, как лезвие.

По рядам позади меня прошёл тревожный шепоток. Я уловил обрывки фраз: кто‑то выдохнул «Охотник», следом послышалось шёпотом — «Кракен». Голоса звучали сдавленно, почти испуганно. Они боялись — и я мог их понять. В глубинах Новой Атлантиды легенды рождались из реальных встреч, а страх имел вкус соли и железа.

Я сжал кулаки, стараясь унять дрожь в пальцах. Ладони вспотели, несмотря на прохладный воздух отсека. Мысли метались, как загнанные рыбы в сети: пытались собрать из разрозненных фрагментов цельную картинку — очертания на экране, старые отчёты, слухи, наблюдения… Но мозаика не складывалась. Не хватало ключевых деталей.

«Охотник, Кракен… Глупые суеверия… Они обитают значительно глубже» — понимал я. Вот только страх — штука заразная. И если сейчас не пресечь всё это — он расползётся как токсин в воде.

— Тихо! — резко бросил Саймон, и его голос, усиленный динамиками шлема, прозвучал особенно резко в напряжённой тишине. — Всем проверить снаряжение! Готовность надеть кислородные маски! Скальпель, что там?

Я так и не понял, в какой момент безопасник решил, что из меня вышел толковый специалист по угрозам глубин. Но сейчас было не время задавать вопросы. До боли в глазах я вгляделся в точку на радаре.

«Нечто» не просто приближалось — оно ускорялось. Течение, из‑за которого «Косатка» едва удерживалась на месте, для этого объекта не было преградой. Чёткие, целенаправленные перемещения. Волнообразные движения, слишком ритмичные для случайности. Словно кто‑то… плыл. Плыл к нам.

Ладони вспотели, сердце забилось чаще. Я рванулся к кнопке связи, наплевав на протоколы и правила.

— Кайя! — я старался говорить спокойно, но голос всё равно сорвался на рык. — Что даёт спектр? Мне нужна картинка!

В динамиках затрещало, потом раздался её напряжённый голос:

— Тепловой след есть. Мощный. Температура выше фоновой на 12,5 ∘C. Размеры… — она запнулась, и даже через треск помех я услышал, как девчонка тяжело сглотнула. — Это не Бегун. И даже не стая.

«Спасибо, капитан очевидность», — огрызнулся внутренний голос, но я молчал, терпеливо ожидая продолжение.

— Что‑то крупное. Не удаётся точно измерить габариты, — донёсся из динамика голос Кайи.

«Крупное», — отстранённо подумал я, не отрывая взгляда от экрана. Точка на радаре стремительно приближалась, пульсируя в такт тревожному ритму сердца.

Подсознание автоматически запустило «Кодекс», копошась в обилии информации.

«Думай, Артём, думай! Второй стратум, течения, аномалия…» — я повторял про себя, пытаясь ухватить ускользающую мысль. Случайностей здесь не бывает. Никогда. Нужно лишь найти закономерность, выстроить все данные в единую цепочку — как в уравнении, где каждый элемент имеет значение.

«Кто‑то, кого привлекает тепло…» — продолжал я сортировать факты, постепенно собирая разрозненные осколки в цельную картину.

Если верить данным с гермоконтейнера, последний раз отец запускал сюда дрона — проверял целостность зоны. Тогда всё было на месте: аномалия стабильна, активность хищников снижена. Точнее — их не было. Ни одного сигнала на сонаре, ни следа в пробах воды.

«Не было», — повторил внутренний голос. И вдруг я зацепился за этот факт — как за ключ, который всё это время лежал на виду.

Холодная догадка пронзила сознание, заставив вздрогнуть:

«Полное вытеснение…»

Если нет хищников — значит, их вытеснили. Вытравили, сожрали, прогнали — неважно. Здесь появилось что‑то настолько мощное, настолько опасное, что заставило всю фауну покинуть зону.

Я сжал кулаки, чувствуя, как по спине пробежал ледяной озноб. Всё сходится: аномалия, отсутствие Бегунов, тепловой след… Я упустил это. Недостаточно изучил файлы, не дочитал отчёты до конца, не связал очевидное. И теперь это «что‑то» идёт прямо к нам.

«Теперь это что-то плывёт на звук!» — тут же понял я.

— Визуальный контакт через три минуты, — поникшим голосом доложила Кайя. Её голос дрогнул на последнем слове, и этот едва уловимый сбой отозвался внутри меня острым уколом тревоги.

Я обернулся.

Саймон за моей спиной терпеливо ждал. Взгляд серых глаз устремлён прямо на меня, не мигая, не отвлекаясь. Мышцы напряжены до предела, рука сжалась на рукоятке, страховочные ремни уже активны.

Недолго думая я скинул шлем, отключаясь от общей связи. Мои слова едва ли понравятся хоть кому-то, но я понимал, что это единственный выход.

— Нужно отключить двигатели, — произнёс я так тихо, как только мог, почти шёпотом, но в этой тишине звук прозвучал оглушительно. — Оно идёт на звук, на вибрацию. Не на движение.

Тик‑так…

На долю секунды мне показалось, что я действительно слышу тиканье настенных часов Джо. Раздражающее, слишком ритмичное, слишком… неуместное в этом мире. Этот звук будто отсчитывал последние мгновения до неизбежного.

— Ты сошёл с ума, — прошипел Саймон. Его пальцы сильнее стиснули рукоять оружия, костяшки побелели. В глазах мелькнуло что‑то новое — не просто недоверие, а острая, почти животная тревога.

— Две минуты тридцать секунд, — отчиталась Кайя, и я отчётливо услышал, как дрожит её голос.

Точка на экране приближалась слишком стремительно. С той скоростью, что набрала тварь, столкновение становилось неизбежным. Если мы ничего не сделаем, «Косатку» отшвырнёт в сторону — вполне вероятно, прямо на скалы. Повреждения корпуса будут некритичными сами по себе, но мы не переживём того, что последует дальше: потеря манёвренности, разгерметизация, погружение в зону с токсичными течениями…

— У нас нет выбора! — надавил я, сокращая расстояние между нами. — Оно чувствует нас. Если ничего не сделать…

— Всем группам — занять позиции согласно аварийному плану, — раздался голос Джо по общей связи.

Совершенно неуместно, но я не мог не отметить, как спокойно говорит капитан. Ни тени паники, ни намёка на страх — ровный, стальной тон. Казалось, только благодаря этому спокойствию паника не охватила команду: люди действовали чётко, без суеты, застёгивали ремни, проверяли оружие, переглядывались — и в глазах читалось облегчение от того, что кто‑то знает, что делать.

Саймон прищурился, смерив меня тяжёлым, оценочным взглядом. Я видел, как внутри него бушует борьба: секунды тянулись, словно часы, а в его глазах отражались противоречивые чувства. Где‑то на краю сознания мелькнула мысль — он сейчас врежет мне со всей силы, чтобы было неповадно впредь лезть с безумными идеями. Но затем что‑то в его взгляде изменилось. Напряжение в плечах чуть ослабло, челюсть расслабилась — он принял решение.

Рука потянулась к динамику. Щёлчок — связь установлена.

— Джо, док говорит, что нужно отключить двигатели, — произнёс он на удивление ровным, хоть и резким голосом.

Тишина.

Тик‑так…

Воображение упорно дорисовывало часы, словно пытаясь заполнить эту неестественную тишину.

Экран мигнул — резко, с треском статических помех. Точка на радаре выросла, обрела очертания. Не просто масса — форма. Длинное, змееобразное тело, только слишком большое, чтобы быть на такой глубине.

— Объект в визуальном контакте, — доложила Кайя, и в её голосе я впервые услышал неподдельный ужас. Он пробрался под кожу, заставил волоски на руках встать дыбом.

Я бросился к экрану. На нём, в мутной зелени глубин, проступали очертания существа. Длинное тело состояло из сегментов и было покрыто массивными костяными пластинами — они напоминали чешую доисторического змея, отполированную веками под давлением воды. Несколько пар мощных плавников работали с пугающей синхронностью, толкая громаду вперёд. Огромная пасть, усеянная рядами треугольных зубов, была приоткрыта — словно в беззвучном крике, застывшем на тысячелетия. А над ней — пустые глазницы, словно кто‑то выжег его глаза, оставив лишь тёмные впадины.

«Костяной угорь…» — пронеслось в голове, и я невольно задержал дыхание. — «Какой огромный…»

Ворох противоречивых чувств накрыл меня с головой. Ужас, смешанный с восхищением. Первобытный человеческий страх, от которого дрожало всё нутро, и вместе с тем — острая, почти болезненная жажда изучить существо: найти его уязвимости, понять логику движений, разгадать тайну его появления здесь. Мозг автоматически фиксировал детали: ритм взмахов плавников, угол наклона головы, едва заметную асимметрию пластин. Учёный во мне пытался анализировать, но человек внутри сжимался от осознания: перед нами не просто хищник.

[Кодекс обновлён]

Мигнула перед глазами спокойная, отстранённая надпись и я не сумел сдержать улыбки.

[Добавлена запись «Костяной угорь (Ossa Anguilla)»]

Судно резко дёрнуло в сторону — так внезапно, что колени подкосились. Течение, больше не сдерживаемое двигателями, подхватило «Косатку», как игрушку, и понесло прочь, вращая вокруг оси. Лампы мигнули, панели управления вспыхнули тревожными индикаторами: алыми, янтарными, панически мигающими.

— Держаться! — рявкнул Джо по общей связи, и его голос прорвался сквозь гул и скрежет, будто спасательный трос. — Все — к страховочным креплениям!

Меня бросило к переборке. Я успел схватиться за поручень — пальцы вцепились в металл, — но удар всё равно вышиб воздух из лёгких. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли тёмные пятна. Сквозь этот звон я услышал скрежет — низкий, вибрирующий звук, от которого зубы заныли, а по позвоночнику пробежал ледяной озноб. Казалось, сама вода стонет под натиском чего‑то огромного.

— Он прошёл мимо, — выдохнула Кайя, и в её голосе звучало неверие. — Прошёл… — повторила она, будто пытаясь убедить в этом саму себя.

Я поднял взгляд на экран. Массивное тело проносилось в десятке метров от борта — размытая тень в толще воды, скользящая с пугающей лёгкостью. Угол обзора камеры не позволял увидеть его целиком: только фрагменты — то плавник, рассекающий воду, то чешуйчатый бок, мерцающий в свете прожекторов, то тень, заслоняющая зеленоватый свет глубин. Затем существо изменило направление — плавным, текучим движением, словно сама вода повела его — и устремилось прочь, быстро уменьшаясь в размерах, пока не превратилось в едва заметную точку на экране.

Тишина.

Не та напряжённая, звенящая тишина ожидания, а другая — опустошённая, будто весь воздух выкачали из корабля. Кто‑то шумно выдохнул — звук прозвучал неестественно громко. Шпрот хрипло рассмеялся, но смех оборвался на полувздохе. Саймон медленно разжал пальцы, всё ещё сжимавшие рукоять оружия, и провёл ладонью по лицу.

Я судорожно вцепился в поручень, пытаясь восстановить дыхание. В ушах всё ещё стоял тот низкий, вибрирующий скрежет — будто сам океан застонал от движения чудовищного тела. Ладони вспотели, мышцы дрожали от напряжения, но внутри разливалась волна облегчения, почти эйфории: мы живы. Мы выжили.

— Все целы? — голос Джо прозвучал в динамиках непривычно громко, возвращая к суровой реальности.

По цепочке пошли доклады:

— Целы, — отозвался Саймон.

— В норме, — послышался голос Лёхи.

— Повреждений нет, — доложила Кайя. — Объект удаляется, скорость снижается…

Я прижался лбом к холодному металлу переборки, жадно хватая ртом воздух. Руки дрожали, кислорода не хватало — но не от страха, а от возбуждения, от адреналинового шторма, бушующего внутри. В груди колотилось сердце, отбивая ритм, который ещё минуту назад мог стать последним.

«Костяной угорь…» — мысленно повторил я, и в груди что‑то ёкнуло. — «Такой большой из‑за аномалии?» — Ответа не было. Слишком мало данных, слишком поверхностное знакомство. Только обрывки наблюдений, фрагменты увиденного — и огромное, пугающее «неизвестное» за ними.

Но не успел я закончить мысль, как Атлантида словно решила наказать за неё. Корабль резко накренился — так, что я едва удержался на ногах. Страховочный ремень натянулся до треска, лампы мигнули, панели управления вспыхнули тревожными индикаторами.

— Что происходит? — выкрикнул Шпрот, теряя самообладание.

Я готов был поставить что угодно, что сейчас он как никогда жалел о том, что решил бросить курить.

— Течение! — голос Кайи в динамиках дрогнул. — Нас несёт на скалы. Глубина резко уменьшается, рельеф сложный…

«Косатка» вдруг содрогнулась — резко, будто споткнулась о невидимую преграду. Меня бросило вперёд, затем в сторону: я ударился плечом о панель управления, ощутив вспышку боли, но тут же вскочил на ноги, сжимая зубы.

— Всем занять аварийные позиции! — рявкнул Джо, и его голос, усиленный динамиками, прорезал хаос звуков. — Закрепиться!

Судно дёрнуло ещё раз — сильнее, чем прежде. Послышался скрежет металла о камень, протяжный, режущий слух, а следом — глухой удар, от которого затряслись переборки и зазвенели незакреплённые инструменты. Я вцепился в ручку шлюза, чувствуя, как палуба уходит из-под ног.

— Корпус выдержал! — доложил Ларс, разрывая помехи внутренней связи. — Но мы застряли. Правый борт застрял на выступе.

— Статус? — спросил Джо. — Кайя?

— А? Да, сейчас… — поспешно добавила она, делая глубокий вдох, чтобы унять дрожь в голосе. — Течение не отпускает. Мы на «якоре», только вместо якоря — скала. Системы в норме, повреждения минимальны, но манёвренность нулевая. Один из генераторов отключился, нужна группа электриков.

Я начал продвигаться к сонару, помогая себе руками — из‑за неровного наклона корпуса идти стало почти невозможно, каждый шаг требовал усилий. В ушах шумело, дыхание сбивалось, но я заставлял себя двигаться.

Точка на экране, обозначавшая угря, по‑прежнему была в зоне видимости — далеко, но недостаточно, чтобы ощутить себя в безопасности.

«Почему он не уходит?» — пронеслось в голове.

Прошло достаточно времени, чтобы «змей» ушёл на глубину — поджидать следующую жертву. Но он по‑прежнему оставался в пределах сигнала, словно ждал чего‑то.

И вдруг — точка дрогнула. Резко развернулась. И медленно, неумолимо начала набирать скорость, возвращаясь в нашу сторону.

Холод пробежал по спине, волоски на руках встали дыбом. Я сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжалось.

— Джо, — произнёс я, зажимая кнопку связи. Голос прозвучал хрипло, но чётко. — Оно возвращается.

Глава 9 «Удар из бездны»

Тик‑так.

Тишина в шлюзе была плотной, осязаемой — будто вода вокруг нас сгустилась до состояния желе. Лишь в моей голове продолжало звучать это назойливое тиканье. Оно не принадлежало реальным часам — лишь отголоску памяти, насмешливому эху старого мира, давно ушедшего в пучину времени.

Тик‑так.

Таймер, запущенный не мной, отсчитывал мгновения до чего‑то неизбежного. Мозг метался в поисках ответа, перебирая варианты с лихорадочной скоростью.

«Он возвращается…» — мысль ударила ледяным током, прокатилась по венам, словно подписывая приговор. — «Но… почему?»

Ответа не было. Только нарастающее ощущение, что мы у него на крючке — и он не собирается отпускать.

Существо двигалось с пугающей грацией. Не рывками, не вслепую — а с отточенной, выверенной экономичностью хищника, который миллионы лет оттачивал каждое движение. Плавный изгиб тела, синхронные взмахи плавников — всё в нём говорило о совершенстве формы, рождённом в глубинах, где нет места ошибкам.

«Он не может видеть», — я отбрасывал очевидные версии с бешеной скоростью. — «Он ориентируется на другие органы чувств. Но почему он всё ещё знает, где мы?»

Взгляд метнулся к приборам.

Двигатели отключены. Подлодка застряла на выступе, корпус держит, но манёвренности — ноль. Насосы работают на минимальной мощности — едва слышно, почти без вибрации. Можно, конечно, перестраховаться: отключить и их, натянуть акваланги на всех, замереть в полной тишине… Но мы и без того не должны были привлекать его внимание. По крайней мере не на таком расстоянии.

— Нет… Дело в другом, — прошептал я, не отрывая взгляда от экрана сонара.

Точка на радаре замерла — на долю секунды, но в этой паузе читалась какая‑то зловещая осмысленность. Будто существо прислушивалось, сканировало воду в поисках малейшей вибрации от отключённых двигателей. Затем — плавный, почти ленивый поворот.

На размытой картинке сонара, где были лишь общие очертания хищника, мне всё же удалось уловить движение: сегменты его тела перекатывались один за другим — медленно, неумолимо. Они напоминали гигантские цепи, приводимые в действие древней, безжалостной силой, что веками выживала в глубинах, где нет места слабости.

«Что ещё? Что я упускаю?» — мысли метались, как загнанные рыбы в сети. Взгляд судорожно скользил по приборам: давление, температура, уровень кислорода, активность насосов… Показатели стабильны. Никаких подсказок.

В памяти всплыли сухие строки из «Кодекса»:

[Костяные угри (Ossa Anguilla)]

[стандартный размер — 3–5 метров.]

[Высокая скорость, укреплённая морда, стайный образ жизни. Ориентирование — по сонару и вибрациям.]

Но перед нами был не стандартный экземпляр. Ни стая, ни мелкий хищник — а гигант, который двигался с пугающей расчётливостью.

Обычный угорь разгонялся быстрее Бегуна, таранил корпус и отскакивал, чтобы атаковать снова. Одна особь редко наносила серьёзный ущерб — но стая могла пробить обшивку, как рой разъярённых ос.

А этот… Он не бросался наугад. Не искал нас по вибрациям двигателей — мы их отключили. Он знал, где мы.

— Что ещё? — повторил я вслух, с силой ударив кулаком по стене подлодки. Металл отозвался глухим гулом, и этот звук, казалось, пронзил тишину, как предупреждение.

Тишина. Только моё учащённое дыхание и биение сердца, отстукивающее ритм паники.

И вдруг — вспышка озарения, вырвавшаяся из глубин подсознания:

«Сонар!» — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё сжалось от ужаса. — «Сонар…»

— Отключите все локаторы! — выкрикнул я в динамик коммуникатора, и голос дрогнул на последней ноте.

Тишина.

Треск помех из потолочных громкоговорителей рвал пространство на куски — резкий, режущий звук, будто кто‑то водил ножом по стеклу. Я физически ощущал взгляды команды: они впивались в меня, как иглы, — немой вопрос, ожидание, сомнение.

Саймон стоял в двух шагах — неподвижный, напряжённый силуэт в полумраке отсека. Его взгляд буравил меня, но он молчал. Никто не решался заговорить. Воздух сгустился, стал плотным, почти осязаемым — будто сама вода за бортом давила на переборки, требуя ответа.

— Кайя, сделай как он сказал, — послышалась короткая фраза от Джо и все будто выдохнули.

Все, кроме меня.

«Лишь бы сработало…» — мысль пульсировала в висках, билась в такт сердцу.

Экраны погасли в одно мгновение — разом, синхронно, словно кто‑то дёрнул рубильник. В темноте отсека остались только тусклые аварийные огни, отбрасывающие красные блики на лица.

Гул течения и ритмичные удары корпуса о скалы — бам… бам… — зазвучали оглушительно, заполнив собой всю вселенную. Эти звуки стали единственными ориентирами в пустоте, что сомкнулась вокруг нас, плотной и непроницаемой.

Я шумно выдохнул и припал к иллюминатору, вжимаясь лбом в холодный металл. Глаза, напряжённые до рези, всматривались в мутную толщу воды — но видели лишь мельтешение планктона, кружащего возле носа «Косатки», как рой светлячков в ночи.

Вдох‑выдох.

Секунды растягивались, превращались в минуты, в часы. Время потеряло смысл. Только моё сердцебиение — громкий, неумолимый таймер — отсчитывало мгновения. Оно звучало так отчётливо, что, казалось, его слышат все: Саймон, Кайя, Джо, даже сам океан.

Ладони вспотели, пальцы вцепились в край иллюминатора так, что побелели костяшки. Я ждал. Ждал, вслушиваясь в удары корпуса, в гул воды, в собственное дыхание.

Вдох.

Первое, что я увидел, — смутный силуэт в зелёной толще воды. Он возник внезапно, будто материализовался из самой глубины, и на мгновение застыл, размытый мутной пеленой. Границы его дрожали, теряли чёткость, растворялись в зеленоватом сумраке — но я всё равно узнал его сразу.

Белёсый отблеск костяных пластин, мерцание чешуи в свете прожекторов — словно россыпь лунных бликов на воде. Свет скользил по поверхности тела, подчёркивая рельеф сегментов, выхватывал из тьмы острые грани пластин.

Секунда — и картина прояснилась.

Плавники заработали с пугающей синхронностью: верхние пары чуть приподнялись, едва заметно корректируя курс, боковые замелькали — быстрые, чёткие взмахи, каждый из которых толкал тушу вперёд с чудовищной мощью. Не хаотичные движения мелкого хищника, а отточенная механика древнего механизма.

Оно не плыло — оно прорезало воду. Рассекало её, как нож масло, оставляя за собой едва заметную волну, что докатывалась до «Косатки» и заставляла корпус слегка подрагивать.

«Какой же он всё‑таки огромный…» — мысль прокатилась по сознанию ледяным комком.

Альфа.

Без вариантов.

«Или просто мутант… Что в целом одно и то же…» — внутренний голос прозвучал глухо, почти обречённо.

Я отступил на шаг, невольно вжимаясь в переборку. Ладонь скользнула к страховочному ремню — будто он мог защитить от того, что приближалось снаружи. В груди что‑то сжалось, дыхание сбилось.

Конечно. Иначе и быть не могло.

Если Костяной угорь обитал здесь изначально, он мог подвергнуться той же мутации, что и Бегуны. Глубины Новой Атлантиды не прощают слабых — они перекраивают, перемалывают, создают новых хозяев.

Мы только‑только приоткрыли завесу тайны появления Альфа‑особей. Едва ли могли утверждать, что знаем хоть что‑то об этом процессе. Лишь обрывки данных, догадки, гипотезы — и вот он, живой пример, во всей своей устрашающей мощи.

Однако то, что я видел на записях, говорило однозначно: до таких размеров Бегуны не вырастали. А угри — тем более.

«Дело не только в водорослях… Сказалось питание в целом…» — мысль скользнула в сознании, холодная и чёткая.

Если предположить, что этот угорь уцелел за счёт каннибализма — пожирал сородичей, а затем и Альфа‑Бегунов, — многое вставало на свои места. Его рост не был случайностью. Каждый съеденный мутант добавлял новых аномальных клеток в его организм, перекраивал ДНК, усиливал мутацию. Выжженные глаза — не дефект рождения, а след жестокой битвы. Шрамы победителя.

В иллюминаторе мелькнула тень — огромная, тёмная, заслонившая свет прожекторов. За спиной кто‑то резко втянул воздух. Я почувствовал, как напряглись плечи стоящих рядом: Алекс, Пол, Шпрот — все замерли, боясь пошевелиться.

Костяные пластины, отполированные веками глубин, отражали свет мертвенным блеском — не ярко, а тускло, будто впитали в себя тьму океана. Они не просто покрывали тело — перетекали друг в друга, создавая бронированную волну. Она катилась сквозь воду с неумолимостью оползня, с той же неотвратимостью, с которой время стирает горы.

Пасть приоткрылась — медленно, почти лениво. Не рывок хищника, а осознанное движение. Казалось, тварь втягивает запах, прислушивается, пытается понять, есть ли тут кто живой. Бред, конечно — но выглядело именно так. Будто она оценивала нас.

Я невольно отступил на полшага, прижимаясь к переборке. Пальцы дрогнули, и я сжал их в кулаки, чтобы никто не заметил. В голове крутились обрывки данных: Ossa Anguilla. Альфа‑форма. Каннибализм как фактор роста. Адаптация к аномальной среде.

Но цифры и теории сейчас не имели значения. Перед нами было живое доказательство того, что мы почти ничего не знаем о глубинах.

— Всем тихо, — прошипел Саймон сквозь зубы, и голос его прозвучал слишком громко в этой звенящей тишине.

Я всё ещё стоял на месте, не в силах оторвать взгляд от чудовища. В иллюминаторе, в каких‑то метрах от меня, медленно проплывала его пасть — огромная, жуткая, с зазубренными треугольными зубами. Я не понимал, что держит меня здесь: неудержимое желание изучить тварь до мельчайших деталей или парализующий ужас, сковавший мышцы, будто ледяные цепи.

«Они не предназначены для укуса… Их функция — раздирание», — выдохнул я, крепче стискивая пальцы на поручне. Металл под ладонями казался единственным реальным в этом кошмаре.

И только теперь я заметил кое‑что ещё. Между зубами, зацепившись за задние ряды, клубилась тёмная взвесь — густая, вязкая. То ли остатки предыдущей жертвы, то ли муть, поднятая движением его тела. И я не мог решить, что внушало больший ужас: эта зловещая взвесь, костяные пластины, отливающие мертвенным блеском, сами зубы — острые, как осколки стекла, — или пустота там, где должны быть глаза.

«Или совокупность этих фактов…» — мысль прозвучала глухо, почти беззвучно, но эхом отдалась в сознании.

Существо сделало плавный виток вокруг подлодки — не спеша, не атакуя. Оно изучало нас. Его хвост, мощный, как корабельный руль, чуть шевельнулся — и сразу за этим последовал новый толчок воды. «Косатку» слегка качнуло, словно кто‑то невидимый провёл по её борту гигантской ладонью.

Вода вокруг него вскипела — но не от бурного движения, а от самого факта его присутствия. Она сопротивлялась, пытаясь сдержать эту массу, но проигрывала. Пузырьки, оторвавшиеся от костяных пластин, поднимались вверх — медленно, неестественно медленно, как в кошмарном сне, где время теряет смысл.

И вдруг — остановка. Резкая, внезапная, будто кто‑то оборвал невидимую нить.

Существо зависло в толще воды всего в нескольких метрах от борта. Его тело чуть покачивалось в такт течению, но плавники оставались неподвижны — оно слушало. Прислушивалось к гулу работающих систем «Косатки», сканировало вибрации, анализировало.

Тишина в шлюзе стала осязаемой, почти материальной. Каждый боялся сделать лишний вдох — будто звук мог спровоцировать атаку. Я изо всех сил вцепился в поручень, стараясь не упасть: ногти до боли впивались в ладонь, костяшки побелели, а мышцы рук дрожали от напряжения. Взгляд не отрывался от силуэта за иллюминатором — гигантского, пугающего, почти нереального в своей чудовищной мощи.

Секунды тянулись, как смола. Казалось, время остановилось.

И вдруг — движение.

Плавники дрогнули, затем заработали с удвоенной частотой. Тело вытянулось в сторону, голова чуть опустилась — и вот уже вся эта махина начала набирать скорость. Не рывок, не бросок — а неумолимое, расчётливое ускорение. Будто древний ледник, пробудившийся после тысячелетнего сна, начинал своё смертоносное движение.

— Держаться! — раздался приказ Джо по громкоговорителю.

Его голос прозвучал слишком поздно — он утонул в грохоте, который раздался в следующую секунду.

Угорь ударил в борт «Косатки» всей массой своего тела. Удар пришёлся чуть ниже ватерлинии — корпус содрогнулся с такой силой, что люди, стоявшие на страховочных ремнях, полетели на переборки. Кто‑то вскрикнул, кто‑то глухо ударился о панель управления.

Лампы мигнули, погружая отсек в зловещий полумрак, затем вспыхнули тревожным красным светом. Панели управления ожили россыпью тревожных индикаторов — мигающие символы, красные кресты, предупреждающие пиктограммы. Потолочные динамики взорвались пронзительной сиреной, разрывая тишину на острые куски.

Бах!

Меня со всей силы впечатало плечом в панель сонара — так, что острая, колющая боль пронзила до самых костей. В ушах зазвенело, перед глазами вспыхнули искры. Я с трудом вскочил на ноги, подтягиваясь рукой за поручень, но палуба под ногами качалась, будто живая.

В голове гудело — не только от удара, но и от вибраций, которые волнами пробегали по металлу корпуса, отдаваясь в зубах, в костях, в самом сердце. Картинка плыла и кружилась перед глазами — очевидно, я ещё и головой приложился, просто пока не осознавал этого. Мир сузился до пульсирующей боли и гула, заполнявшего всё вокруг.

— Повреждения? — голос Джо прорвался сквозь воцарившийся хаос, ровный и стальной, будто этого удара и не было. Будто он стоял где‑то в другом месте, где не трясётся палуба и не летают по отсеку незакреплённые предметы.

— Левый борт, секция 4–7, — доложил Ларс, его голос звучал чуть прерывисто, но чётко. — Незначительные деформации обшивки. Герметичность не нарушена.

«Прекрасно», — невесело подумал я, сжимая зубы. Угорь не собирался отступать.

Существо развернулось в толще воды с пугающей лёгкостью для своей массы. Плавники мелькали с невероятной скоростью, сегменты тела перекатывались, создавая волны давления — они доходили до нас раньше самого хищника, заставляя корпус «Косатки» вздрагивать, как живое существо.

Второй удар пришёл выше — почти у самой рубки. Подлодка накренилась с резким, скрежещущим звуком, палуба ушла из‑под ног в тот самый миг, когда я только начал привыкать к положению.

Кто‑то вскрикнул — коротко, испуганно. Кто‑то глухо выругался, пытаясь удержаться. Шпрот, не успевший закрепиться, проскользил по полу, ударился о шкаф с кислородными масками — тот распахнулся с громким хлопком. Маски повисли на прозрачных трубках‑креплениях, раскачиваясь, как жуткие куклы, добавляя ещё больше хаоса в и без того безумную картину.

В иллюминаторе мелькнуло: белёсый отблеск костяных пластин, зазубренные треугольные зубы, тёмная взвесь, клубящаяся вокруг пасти — густая, вязкая, будто чернила, выпущенные кальмаром.

«Он проверяет прочность обшивки», — понял я внезапно, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции. Холодный пот выступил на спине, ладони вспотели, но я заставил себя сосредоточиться. — «Пытается понять — съедобны мы или нет».

Ба‑бах!

Третий удар пришёлся в корму с такой силой, что палуба ушла из‑под ног. Следом — четвёртый, снова в левый борт, чуть выше предыдущего. Ритм ударов напоминал какой‑то чудовищный метроном: бум… бум… бум… — медленный, расчётливый, будто отсчитывающий последние мгновения.

Каждый раз корпус содрогался, лампы мигали тревожным красным светом, а люди хватались за поручни, переборки, консоли — за всё, до чего могли дотянуться, лишь бы не упасть. Кто‑то глухо вскрикнул, кто‑то выругался сквозь зубы. Воздух наполнился запахом озона и металла — так пахнет страх и напряжение.

— Он проверяет нас! — выкрикнул я, стараясь перекрыть грохот ударов и вой сирены. Голос дрогнул, но я взял себя в руки. — Проверяет добычу перед тем, как разорвать её на части!

Саймон метнул на меня взгляд — короткий, резкий, явно недовольный. Его глаза сверкнули в полумраке отсека, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— И что ты предлагаешь? — его голос прозвучал глухо, но твёрдо, будто он уже готовился к худшему.

Я сглотнул, понимая, как безумно звучит то, что я собираюсь сказать. В иллюминаторе снова мелькнул силуэт — угорь разворачивался для нового удара.

— Отключить всё, — я повысил голос, почти переходя на крик. — Абсолютно всё. Двигатели, насосы, локаторы, освещение — даже аварийные светодиоды. Оставить только минимальный контур жизнеобеспечения!

Грохот ударов, треск панелей, вой сирены — всё это то и дело перебивало мои слова. Мне приходилось почти срываться на крик, чтобы меня услышали.

— Нужно, чтобы он подумал, что здесь нет никого живого! — повторил я, глядя прямо в глаза Саймону. — Никаких вибраций, никаких звуков. Мы должны стать для него… ничем. Мертвым грузом.

Повисла тишина, насколько она вообще была возможно в этой обстановке.

— Джо, слышал? — только и произнёс Саймон, поднося коммуникатор ко рту.

— Понял, — коротко бросил в ответ капитан. — Полное отключение!

По команде капитана началась экстренная процедура отключения. Один за другим гасли индикаторы, затихали гудящие механизмы, пропадал свет — сначала яркий верхний, затем тусклый дежурный. Остался лишь слабый зеленоватый отблеск аварийного индикатора на панели управления — настолько слабый, что его почти не было видно.

Глаза не успели перестроиться после яркого освещения. В на миг воцарившемся покое я видел лишь эти тусклые пятна света — они расплывались, дрожали, превращаясь в круги перед глазами. Мозг отчаянно пытался адаптироваться к новой реальности — абсолютной темноте и абсолютной тишине.

Удара не последовало.

Мы замерли, прислушиваясь. Только гул течения, только скрип металла под давлением воды, только собственное дыхание — каждый пытался унять его, сделать тише, незаметнее, будто существо за бортом могло услышать биение наших сердец.

Подавив рвотный позыв, я прижался лбом к холодному металлу переборки. Пот струился по спине, впитывался в ткань комбинезона. Ладони, вцепившиеся в поручень, дрожали. Но по ту сторону стекла не было ничего. Только мутная зелень воды и всё те же редкие стайки планктона — они вновь пришли в движение возле носа «Косатки», мерцая, как крошечные звёзды в космической бездне.

— Ушёл? — шёпотом спросил Пол, и в этом шёпоте было столько надежды, что мне стало больно.

Ответить я не успел.

Корпус вновь дрогнул — но на сей раз ощутимо слабее. Будто угорь, потеряв интерес, лениво толкнул носом подлодку — осторожно, изучающе, словно проверял, не притворяемся ли мы мёртвыми. Затем ещё раз. И ещё. Лёгкие, почти деликатные толчки — как будто кто‑то стучится в дверь, не решаясь войти.

Существо не ушло. Оно всё ещё было там, в темноте, за пределами видимости. Но теперь оно, наконец, замерло.

Его силуэт, едва различимый в отсутствии света, почти растворился в окружающей тьме. Только изредка мелькали слабые блики на костяных пластинах — они отражали свет биолюминесцентных водорослей, создавая иллюзию движения.

Я задержал дыхание, вглядываясь в иллюминатор. Сердце билось так сильно, что казалось даже этот звук может выдать нас хищнику по ту сторону металла. Обшивка «Косатки», пускай и укреплённая сложным композитом, вдруг показалось мне просто детской игрушкой по сравнению с тем, что происходило на Атлантиде. «Прогресс», «безопасность», «защита»… Сейчас все эти слова звучали как пустышки, вырванные из рекламного лозунга Коалиции, чтобы приманить сюда новых колонистов. И, по сути, так оно и было.

Но угорь не двигался. Ни плавники, ни сегменты его тела больше не перекатывались в том ритме смертоносной грации. Он просто… висел, вперив пустые глазницы в «Косатку», словно бы мог различить её несмотря на отсутствие глаз.

Секунда. Две. Три…

Команда позади потихоньку пришла в движение. Медленно, едва различимо, движимая тем же желанием, что горело внутри меня — увидеть, что происходит. Понять, можно ли спокойно выдохнуть.

И тут — едва заметное движение. Плавники чуть дрогнули, затем пришли в плавное, почти ленивое движение. Тело угря начало разворачиваться — я видел это по тому, как изменилось течение, по поднятым существом пузырькам, медленно всплывающим к поверхности. Но теперь в его движениях не было былой резкости и агрессии. Он двигался с явной неохотой, словно потерял интерес к тому, что было перед ним. Будто решил: «Не стоит оно того».

Никогда прежде мне не доводилось ощущать, что время течёт настолько медленно. Если бы не показатели на «Око» — я бы не поверил, что с начала атаки гиганта прошло всего несколько минут. Весь этот хаос, вся тряска, удары, грохот — они смешали в голове всё произошедшее, стирая границы реальности. В промежутках между ударами сердца мне казалось, что кислорода не хватает, что воздух становится гуще, плотнее, будто сама вода давит на корпус, пытаясь нас раздавить.

Угорь сделал медленный круг вокруг «Косатки» — так близко, что его тень на мгновение закрыла иллюминатор, погрузив отсек в ещё большую тьму. На миг мне показалось, что он вот‑вот развернётся и нанесёт новый удар. Но нет — последовал новый разворот. Плавники заработали чаще, унося его прочь от нас.

Огромный, вытянутый силуэт, размером с треть всей подлодки, наконец начал удаляться. Сначала медленно, почти незаметно — будто существо всё ещё колебалось, решало, стоит ли уходить. Потом — увереннее, решительнее. И по мере его отдаления он становился всё более расплывчатым и смазанным в мутной зелени воды, пока не превратился в едва заметную точку на фоне зеленоватого свечения глубин. Ещё миг — и даже эта точка исчезла, растворилась в безмолвной бездне.

Тишина.

Настоящая, глубокая тишина — такая, какой мы не слышали уже много минут. Ни ударов, ни вибрации корпуса, ни треска панелей. Только гул течения, ровный и спокойный, да скрип металла, постепенно затихающий под давлением воды — будто сама подлодка переводила дух после пережитого кошмара.

Кто-то шумно выдохнул. Шпрот, стоявший у переборки, обмяк и сполз на пол, вытирая рукавом пот со лба. Из-за наклона подлодки он постепенно пополз вниз, но парня это не волновало. Пол нервно рассмеялся, но смех тут же оборвался — он просто закрыл лицо руками, бормоча что-то о том, что нужно позвонить семье.

— Ушёл, — прошептал я, первый решаясь произнести это вслух.

Саймон, до этого момента напряжённо вцепившийся в поручень, медленно разжал пальцы. Его лицо, обычно каменное, на мгновение расслабилось — на нём отразилось то же облегчение, что и у всех нас. Но вот взгляд… Взгляд не изменился.

— Подтверждаю, — раздался в динамиках голос Кайи. Радостный, но всё ещё слегка дрожащий. — Объект удаляется. Скорость низкая, траектория — вниз по склону от аномалии. Больше не возвращается.

От того как выдохнули люди показалось, что выдохнула сама подлодка. Кто-то хлопнул ладонью по переборке, кто-то тихо выругался — но уже не от страха, а от облегчения. Я прислонился лбом к холодному металлу иллюминатора, чувствуя, как дрожь в руках постепенно проходит, уступая место чистой радости.

Но реальность, как обычно, тут же жёстко одёрнула меня.

— Джо, — голос Ларса в динамике прозвучал непривычно резко, — у нас проблема. В секции 4-7, там, где пришёлся первый удар, — микропробитие корпуса. Давление растёт, но мы успели заблокировать двери смежного отсека. На данный момент вода не распространяется, но нужно срочно заварить.

— Принято, — тут же отозвался капитан, не меняя своего тона. — Боб, Билли, — будто намеренно поменяв местами имена бросил он, — за работу, быстро. Саймон, выдели людей для помощи. Скальпель, проверить данные сонара — убедимся, что угорь действительно ушёл и не вернётся.

Системы медленно запускались. Экран сонара постепенно загорелся, подсвечивая маленькую точку-угря, но та была уже слишком далеко, чтобы заметить нас. Он продолжал удаляться, пока не исчез из зоны видимости.

— Всем за работу, — прозвучал голос Джо, наполняя отсек привычным оживлением, — Герметизируем пробоину, восстанавливаем системы. И будьте начеку. Пока мы не устраним повреждения и не снимем «Косатку» со скалы — расслабляться рано.

Глава 10 «Давление: +0,3 атмосферы в минуту»

— Если не заварить пробоину, вода затопит отсек за 20 минут, — голос Ларса в динамиках прозвучал напряжённо, с едва уловимой хрипотцой. — Давление растёт на 0,3 атмосферы в минуту. Герметизация смежного отсека держит, но это временная мера.

Тишина, только что установившаяся в отсеке, взорвалась хаотичным движением. Шпрот сорвался с места так резко, что едва не сбил с ног стоящего рядом Пола. Казалось, он верил: если побежит быстрее, то сам своим бегом ускорит заделку шва.

Пол, только‑только пришедший в себя после ударов угря, глухо выругался сквозь зубы. Резким, почти судорожным движением он защёлкнул крепления акваланга — пальцы дрожали, но он упрямо сжимал их, заставляя слушаться. Остальные сборщики подхватили его порыв: кто‑то хватал инструменты, кто‑то проверял страховочные тросы, кто‑то уже пробирался к выходу.

А я всё стоял на месте.

По спине пробежал ледяной пот, капли скатывались вдоль позвоночника, оставляя за собой липкий след холода. В ушах гулко стучало сердце — или это был отсчёт времени?

«Двадцать минут…» — слова эхом отозвались в голове, ударили по нервам, как электрический разряд.

Всего двадцать минут, чтобы предотвратить катастрофу. Двадцать минут, за которые вода превратит отсек в могилу. Двадцать минут — и «Косатка» станет ещё одним ржавым памятником на дне Новой Атлантиды.

— Подтверждаю, — холодно, почти бесстрастно отозвался Джо. Его голос, ровный и твёрдый, будто стальной трос, мгновенно привёл всех в чувство. — Оценка ситуации: пробоина в секции 4‑7, диаметр — около 15 см. Локализована у стыка обшивки и опорной балки.

Он говорил спокойно, взвешивая каждое слово — так, как говорит человек, который тысячу раз представлял себе этот момент. Который знает: сейчас его голос — единственный якорь в этом хаосе.

— Боб, Билли, берём сварочные комплекты из аварийного ящика, — капитан чеканил фразы, не разменивая время попусту. — Билли работает изнутри, Боб — снаружи. Саймон, выдели двух человек для подачи материалов и страховки, остальных — наружу, сопровождать сборщиков. Нужно снять «Косатку» со скалы. Кайя, отслеживай давление в реальном времени — каждые 30 секунд доклад. Без опозданий.

Реакция последовала незамедлительно.

Как только голос капитана стих — его место занял Саймон.

Мужчина бросал резкие, короткие команды, указывая пальцем на тех, кого имел в виду.

— Ты и ты, — голос Саймона звучал жёстко, без намёка на колебания. — Отнесите всё, что потребуется! Быстро!

Второе «ты» было направлено ко мне. Так что я сорвался к шкафчику с оборудованием, всё ещё не до конца осознавая, что только что произошло. Пальцы дрожали, пока отстёгивал замки — проклятая дрожь никак не унималась после ударов угря. Голова тоже ещё «плыла», но не так сильно. На всякий случай я запустил ускоренную проверку через головной модуль, но система не выявила никаких серьёзных отклонений. Только небольшую гематому на голове, несколько ссадин по телу и истощение вследствии длительного отсутствия полноценного отдыха. Учитывая, что только что произошло — сущие пустяки, которые вообще не заслуживали внимания.

Краем глаза проверил показатели Джефри. Парень был в полном порядке — мои расчёты по усилению креплений койки оправдались. После случая с Бегуном я предусмотрел этот сценарий, и сейчас система подтверждала: пациент надёжно зафиксирован, состояние стабильно. Лёха подтвердил: пациент надёжно зафиксирован, состояние стабильно.

Сварочный аппарат, защитные экраны, уплотнительные пластины… Я схватил всё подряд, чувствуя, как тяжесть оборудования возвращает меня в реальность. Каждый предмет в руках напоминал: времени почти нет. Вода уже сейчас просачивалась внутрь, а давление росло с каждой секундой.

— Время пошло, — напомнил капитан, подводя черту всему этому. — У нас нет права на ошибку. Неверный шов — и отсек пойдёт ко дну вместе с нами.

Фраза прозвучала мрачно, почти обречённо. Но, странное дело, именно эта жёсткая прямота заставила всех собраться. Никаких иллюзий — только голая правда и чёткое понимание ставки.

Боб и Билли уже сорвались с места. Билли на ходу проверял герметичность скафандра — движения быстрые, но выверенные. Боб уже тащил сварочный комплект, прижимая его к груди, будто младенца.

Не теряя ни секунды, я подхватил запасные баллоны для сварочного аппарата и бросился за ними. Мы мчались по наклонному коридору к секции 4‑7 — палуба под ногами подрагивала, напоминая, что «Косатка» всё ещё в ловушке. Кровь стучала в висках, отсчитывая секунды. В голове билась одна мысль:

«Двадцать минут. Мы должны успеть».

— Давление +0,5 атмосферы, — доложила Кайя по связи. — Скорость роста — 0,4 в минуту.

— Ускоряемся, — рявкнул Билли, принимая на себя роль «руководителя» в вопросе сварки. — Боб, проверь герметичность уплотнителей. Я подготовлю плазмотрон к запуску и возьму на себя первичный шов.

Боб коротко кивнул — и тут же рванул вперёд, пригибаясь под низким потолком коридора. Его движения были резкими, но чёткими: ни секунды на раздумья, только действие.

Бам!

«Косатка» снова содрогнулась от удара о скалы — не так сильно, как раньше, но достаточно, чтобы палуба под ногами дрогнула, а по стенам пробежала волна мелкой вибрации. Гул насосов нарастал, заполняя отсеки монотонным гулом — аппаратура работала на пределе, пытаясь справиться с давлением и течением.

Мы замерли у пробоины спустя считанные секунды. Сквозь трещину в обшивке пробивалась тонкая струйка воды — сначала едва заметная, как слеза, но с каждой секундой она расширялась, превращаясь в настоящий ручей. Металл вокруг деформировался: рёбра жёсткости выгибались наружу, а вдоль шва расползались мелкие трещины — словно паутина, готовая в любой момент разорвать обшивку.

«Если дать воде время — она разорвёт здесь всё».

— Начинаем! — Билли резко выдохнул и включил плазмотрон. Голубоватое пламя вспыхнуло с шипением, осветив наши лица призрачным светом. Тени заплясали на стенах, делая черты лиц резкими и угловатыми. — Док, подавай пластины — быстро, но аккуратно!

Первые секунды работы показались вечностью. Я стоял рядом, готовый подать следующий элемент, но пока ждал команды. Визор шлема, который я впопыхах нацепил перед выходом, запотел изнутри — пришлось резко мотнуть головой, чтобы хоть немного прояснить обзор.

Парень вёл шов медленно, миллиметр за миллиметром, стараясь не пропустить ни одной микротрещины. Даже через стекло я видел как пот заливал его глаза, а руки дрожали от напряжения, но он не мог позволить себе остановиться. Ледяная вода продолжала проникать внутрь, поднявшись уже по самую щиколотку.

— Давление +0,7, — голос Кайи звучал всё тревожнее. — Рост ускоряется.

— Дрянные моллюски… — сквозь стиснутые зубы бросил сварщик, не отвлекаясь ни на миг. Его пальцы, перепачканные в копоти, крепко сжимали рукоятку плазмотрона.

Я чувствовал, как толща воды за бортом давит на корпус — будто гигантская рука сжимает «Косатку» в кулаке, выискивая новую брешь. В голове всплыли строки из лекции, которую я когда‑то слушал с отстранённым интересом: «При микропробитии критически важно устранить течь в течение 15–25 минут. После повышения порога в +1,2 атмосферы риск неконтролируемого затопления возрастает до 90%».

Сейчас эти слова прозвучали не как разумное объяснение — а как издевательский приговор.

«Заткнись», — огрызнулся я мысленно на голос в голове.

— Ещё немного, — прошептал Билли, крепче прижимая защитный экран. — Мы успеем. Успеем.

Время работало против нас — оно больше не текло, а вязко тянулось, как расплавленный металл. Сколько мы уже здесь? Пять минут? Десять? Или все двадцать? Реальность превратилась в череду механических действий: поднять пластину, придержать, подать новый баллон. Каждый жест — на автомате, каждое движение — отрепетированное до боли.

Я видел, как Билли стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки. Видел, как он тяжело сглотнул — и в этом простом движении читался весь ужас ситуации. Он понимал: если не успеет, «Косатка» превратится в братскую могилу на дне Новой Атлантиды. А местные падальщики не оставят даже костей — только пустые акваланги, болтающиеся среди водорослей.

— Давление +1,0, — доложила Кайя.

«Осталось совсем немного…»

Билли приступил к работе над последним участком. Последний шов — и всё будет закончено. Плазмотрон шипел, выжигая металл, а я подавал пластины, чувствуя, как вода уже достаёт до колен.

«Ещё немного…» — тупо повторил я, заставляя себя дышать ровнее. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Ритм, который помогал не сойти с ума.

Где-то с другой стороны подлодки о том же самом думали и остальные, срезая то, что мешает «Косатки» всплыть. Скальные породы или, быть может, руду. Сейчас на это всем было плевать.

Но разница была в том, что они — снаружи. Мы — внутри. И если здесь ошибка приведёт к мгновенной смерти от давления и воды, то там — к медленной, от нехватки кислорода. К тому же Костяной угорь мог вернуться в любой момент. Его отсутствие не гарантировало безопасности — лишь временную передышку. Каждый из них, работая за бортом, наверняка чувствовал затылком его присутствие. Ждал, что вот‑вот за спиной появится эта громадина с костяными пластинами и слепой, но смертельно точной хваткой.

— Готово! — выкрикнул Боб, когда последняя пластина встала на место. — Герметичность восстановлена!

Тишина… Такая густая, что её можно было потрогать. Затем раздался вздох облегчения. А затем… Затем я рассмеялся, словно напряжение, что всё это время давило на плечи, мешало дышать, наконец отпустило меня.

— Давление стабилизируется! — голос Кайи дрогнул от радости. — Рост остановлен. Пробоина заделана.

Мы переглянулись. Руки всё ещё дрожали, но теперь в груди разливалась волна облегчения.

«Успели!»

На грани, на волоске, но всё же успели…

— Отлично сработано, — голос Джо прозвучал в динамиках мягче обычного. — Теперь — проверка остальных секций. И будьте начеку: пока мы не снимем «Косатку» со скалы, угроза не устранена полностью.

Резким движением я сдёрнул шлем, наконец вдыхая полной грудью. Воздух в отсеке показался непривычно густым, пропитанным резким запахом озона от сварки и солёной влаги, просочившейся через пробоину. Металлический привкус на языке, шум крови в ушах — всё это вдруг стало таким реальным, таким живым. Мы успели — но капитан был прав: расслабляться рано.

— Док, проверь герметичность шва, — попросил Билли, отключая плазмотрон и аккуратно опуская его на пол. — Визуально сделал чисто, но дай подтверждение приборами.

Не то, чтобы работа была привычная мне, но пора было признать одно: к Новой Атлантиде было невозможно привыкнуть. Только адаптироваться, чтобы стать сильнее, быстрее, чтобы выжить.

Я коротко кивнул, доставая портативный тестер давления. Пальцы всё ещё подрагивали, но я заставил их работать. Проведя датчиком вдоль стыка, дождался результата. Экран мигнул зелёным:

— Герметичность — 98%, — отозвался я, ознакомившись с показателями. — В пределах нормы.

— Отлично, — Билли улыбнулся, утирая со лба пот грязной тряпкой. Ветошь оставила чёрную полосу копоти, но ему было всё равно. Он даже не заметил этого. — Теперь пойдём, надо оценить ущерб. Этот удар мог ослабить и другие участки — те, что не видно на сенсорах.

На мгновение я заколебался. С одной стороны, стоило вернуться в медотсек — оставлять Джефри на Лёху в такой ситуации казалось… неправильным. Но разум подсказывал очевидное: проку от меня там сейчас нет. Синтезированные препараты надёжно закреплены, пациенту не требуется срочная помощь, а установка инъекции раз в час не требует профессиональных навыков. Отмазка, чтобы отлынивать от работы, — вот что это будет выглядеть со стороны. Да и с другой стороны — я не хотел уходить.

Да, как ни странно, но эта ситуация заставила меня посмотреть на мир Атлантиды с другой стороны. С той самой, о которой не могли бы передать ни в одной книге или фильме, с той, которую нужно было пережить самому, чтобы ощутить. Не мечтательный учёный, как говорил Большой Джо, а человек, который столкнулся с суровой реальностью и только теперь осознал, как это опасно.

Моей вины в случившемся не было — я отдавал себе в этом полный отчёт. Рано или поздно этот Костяной угорь покинул бы привычную зону обитания в поисках еды. И тогда на досках объявлений аванпостов появилось бы новое задание на уничтожение. Для этого мира подобное было в порядке вещей — хищники приходят, люди отвечают, цикл продолжается.

И всё же… Теперь я отчётливо понимал: с моей жаждой открытий и познания нужно готовиться к заплывам куда основательнее. Не только медикаменты, не только надёжное оборудование — нужно знать этот мир изнутри. Изучить фауну Новой Атлантиды вдоль и поперёк: не просто уметь сражаться с ней, но и предугадывать её действия, избегать столкновений там, где это возможно. Выживать — вот чему предстояло научиться в первую очередь.

В динамиках снова раздался голос Джо:

— Все группы, доложите статус. Саймон, как там снаружи?

— Проводим расчистку, — отозвался безопасник. Его голос пробивался сквозь треск статических разрядов, то пропадая, то вновь появляясь. — Срезаем наросшие породы и остатки рудной жилы. Движение затруднено — течение усилилось. Но мы продвигаемся.

— Понял, — капитан сделал короткую паузу, словно взвешивая информацию. — Кайя, данные по сонару?

— Объект не обнаружен в радиусе сканирования, — тут же отозвалась девушка. — Но сонар показывает аномальную активность на глубине свыше 300 метров от нас. Возможно, это стая. Точной идентификации нет.

«Стая…» — сознание тут же зацепилось за это слово. — «Бегуны?»

Мысль обожгла, заставила похолодеть. Чтобы сказать точно, мне требовалось увидеть картинку с сонара — гадать сейчас бессмысленно. Я мотнул головой, отгоняя тревожные образы, и последовал за Бобом.

— Усилить бдительность, — жёстко произнёс Джо. Его голос звучал так, что каждый невольно выпрямился, сосредоточился. — Билли, Скальпель — провести осмотр корпуса в радиусе 5 метров от пробоины. Проверить каждый шов, каждую пластину. Боб — заваривай корпус снаружи, как только сможешь пролезть. Саймон — покидайте воду при первых же признаках угрозы. Никаких геройств. Выполнять!

Мы принялись за работу. Я провёл датчиком вдоль обшивки — прибор тихо пискнул, отмечая на планшете подозрительные участки. Боб тем временем проверял крепления опорных балок: простукивал металл специальным молотком, прислушивался к звуку, а затем подсвечивал швы фонариком, вглядываясь в каждую неровность.

— Здесь, — произнёс он через несколько минут, привлекая моё внимание. Его голос прозвучал глухо из‑под шлема. — Видишь? Лёгкая деформация. Давление могло дать неравномерную нагрузку.

Я присмотрелся к тому месту, куда он указывал. Действительно: металл чуть прогнулся, образуя едва заметную впадину.

— Надо зафискировать, — на автомате произнёс я, уже занимаясь этим вопросом. — На аванпосту стоит усилить это место.

— Давление стабилизировалось на +0,1, — Кайя по-прежнему продолжала следить за показателями. — Тенденция положительная.

— Статус двигателей?

— Провожу диагностику, — отозвался механик — кажется, Винт, но из‑за помех в связи я не был до конца уверен. — Основные системы в норме, но один из насосов показывает перегрев. Отключил его в резерв до восстановления. Остальные работают на 70% мощности.

— Принято. Как только закончим с корпус — займёшься им вплотную.

Минуты текли. Мы с Бобом продолжали методично отмечать слабые места, которые потребуют ремонта на станции: здесь — микротрещина, едва заметная глазу, там — ослабленное крепление, чуть болтающееся под нажимом. Каждый дефект вносили в общий файл: Боб работал через планшет, я — через головной модуль. Движения стали почти автоматическими, выверенными до мелочей. Но в голове всё равно крутились мысли о том, что происходит снаружи.

Вдруг палуба под ногами дрогнула — не резко, а плавно, словно подлодка качнулась на невидимой волне. Мы с Бобом одновременно замерли, переглянулись.

— Капитан, — голос Кайи дрогнул. — Течение сменило направление. — я буквально слышал как она тяжело сглотнула, словно пытаясь произнести не самую приятную новость. — Если в ближайшее время не снимем «Косатку» — нас оттянет на рифы на северо-западе.

Я остановился, на несколько секунд забыв о своей работе. Рифы Новой Атлантиды… Это не просто скалы. Так прозвали лабиринты острых, как бритва, кораллов и базальтовых шпилей — они торчали из дна, словно зубы древнего чудовища. Один неосторожный контакт — и обшивка «Косатки» будет распорота не хуже, чем от зубов Костяного угря.

— Расчётное время? — задал разумный вопрос Джо.

— 12 минут.

— Анус кальмара, — Билли сжал кулаки. — Одно дерьмо за другим.

— Саймон, вы слышали?

— Подтверждаю.

— Отлично. Боб, бери людей и идите помогайте снаружи. — Необходимо создать хотя бы минимальный крен, чтобы «Косатка» соскользнула с выступа. Шпрот, Винт — займитесь балластными отсеками. Кайя, рассчитай оптимальный угол.

— Уже делаю, — быстро ответила навигатор. — Для безопасного схода нужно добиться крена в 7-8 градусов.

— За дело! Быстро!

Едва прозвучала команда, как со всех сторон послышался торопливый топот. Никаких разговор, никакой ругани, только дело.

Я помог Билли упаковать оборудование — руки действовали на автомате, пальцы ловко застёгивали замки кейсов. Затем направился к люку, ведущему наружу. Всего полчаса назад пробоина могла отправить нас на дно, а до этого — сам угорь… Но мы справились.

«И сейчас справимся», — мысль прозвучала твёрдо, без тени сомнения. Я действительно в это верил.

Ещё раз проверив герметичность акваланга — щелчок замка, короткий тест подачи воздуха, — я взялся за рычаг люка. Глубокий вдох — и открыл его.

Ледяная вода тут же хлынула внутрь, ударив в грудь, отбрасывая меня назад. На мгновение показалось, что она сейчас заполнит весь отсек, но герметичный порог сдержал напор. За бортом клубилась мутная зелень, пронизанная дрожащими лучами прожекторов. Где‑то там, в глубине, могла скрываться угроза — тень Костяного угря или стая Бегунов. Но мы не позволим страху остановить нас.

— Готов? — Билли подплыл ближе, привычным жестом поправляя ремень скафандра.

— Готов.

Холод обжигал кожу даже сквозь гидрокостюм — будто тысячи иголок впивались в тело. Видимость была плохой: муть вокруг словно поглощала свет. Но датчики шлема подсвечивали контуры скал и корпуса «Косатки» — пунктирные линии и контуры, превращающие хаос в понятный план.

Мы с Билли подплыли к месту, где Саймон и остальные уже срезали толстые наросты минералов, сковавшие подлодку. Тела в скафандрах двигались в замедленном ритме — вода сопротивлялась каждому движению.

— Начать сброс балласта, — раздался в шлеме ещё один приказ. —- Все на позиции. Три… Два… Один…

Подлодка слегка накренилась — плавно, но ощутимо. Камни и обломки породы посыпались с её борта, обнажая металл обшивки. Боб тут же нырнул в образовавшуюся щель, словно не боясь, что его может придавить. Саймон попытался было остановить его, вскинул руку — но затем передумал и отступил.

Сварщик принялся за дело. Голубоватое свечение плазмотрона растеклось по воде, окрашивая муть в призрачные оттенки. Боб работал быстро и грубо, совсем не так, как Билли: резкие движения, короткие вспышки, будто он не заваривал швы, а рубил металл. Но времени на изящество не осталось.

«Косатка» медленно, почти неохотно, начала соскальзывать с выступа. Корпус скрипнул, металл застонал, отзываясь на движение.

— Есть движение! — крикнул кто-то.

— Крен 6 градусов, — доложила Кайя. — Держим курс.

Разговоры стихли окончательно. Остались только редкие команды по общей связи — чёткие, рубленые, как удары метронома. Каждый выполнял своё дело: кто‑то страховал тросы, кто‑то следил за показаниями датчиков, кто‑то подавал инструменты. Мы двигались в едином ритме, молча следуя чужим указаниям, — как части одного огромного механизма, наконец‑то пришедшего в движение.

Я даже не следил за показателями времени, что маячили на «Оке», и забыл про установленный таймер. Полностью погрузился в работу: подавал пластины, проверял соединения, следил за уровнем балласта — всё это на автомате, без лишних мыслей. Мозг отключил лишние тревоги, оставив только чёткую последовательность действий.

— Контакт с рифами — минус 50 метров, — голос Кайи звучал всё бодрее. — Мы уходим!

Послышался радостный крик, а затем рука Пола опустилась на моё плечо. Я улыбнулся — впервые за это долгое время. Мы сделали это. Выжили. Вырвались из ловушки, которая чуть не стала нашей могилой.

— Отличная работа, — в голове Джо прозвучала редкая для него теплота. — Теперь — полный сбор. Всем вернуться на борт. Проверяем системы и начинаем спуск к аномалии.

«Аномалии?» — я поднял взгляд наверх, туда, где сквозь толщу воды пробивались очертания верхнего шлюза. Силуэт «Косатки» дрожал в мутной зелени, подсвеченный лучами прожекторов. — «Мы всё же вернёмся к ней?»

Глава 11 «Мерцание глубин»

— А ты чего думал, что капитан откажется? — Шпрот хмыкнул как‑то неоднозначно, откладывая в сторону повреждённый акваланг. Металл глухо звякнул о палубу. — Зараза, ещё один… Нехорошо это… — он мотнул головой и цокнул языком. — Если так пойдёт дальше, часть экипажа останется без защиты.

Я предпочёл не думать о том, что может случиться ещё. Как мне казалось, на этот день у нас и без того хватало происшествий — с лихвой. Тело ныло от усталости, а в голове гудело от напряжения: я был вымотан одинаково сильно и физически, и морально. Но отступить сейчас? Нет, это было бы слишком глупо.

Пашка продолжал сортировать вещи, вместе с остальными грузчиками помогая Карлу разобраться с тем, что пригодно для дальнейшего использования, что требует небольшого ремонта на корабле, а что предстояло отправить на переработку в угоду получения ценных материалов.

— Нет, Скальпель, — продолжил Пашка, принимаясь за замену оторванного крепления у кислородной маски. Пальцы ловко подцепили деталь, вставили на место. — Тут дело вот в чём: если Большой Джо что‑то решил — так и будет. И никакой червяк‑переросток не сможет переубедить его в этом!

В его голосе прозвучали одновременно и уважение, и толика разочарования. Да и само сравнение вышло каким‑то натянутым, неестественным. Но я не стал заострять на этом внимание — только коротко кивнул и принял протянутый мультитул.

— Вот, возьми, — Пашка протянул мне инструмент, который я умудрился не только обронить во время нападения угря, но и благополучно забыть об этом. — Он для тебя, вроде как, ценен, да?

— Да, — ответил я наконец, тут же осматривая мультитул. Металл приятно холодил пальцы. — Подарок отца. Спасибо.

По итогам осмотра получилось, что три акваланга требовали полноценного ремонта на станции, и ещё пять ушло на починку прямо сейчас. Не так страшно, как показалось на первый взгляд, но всё равно неприятно.

«Косатка» осторожно возвращалась к аномалии. На этот раз команда следила не только за подводным течением, но и за показаниями сонара. Кайя, учтя прошлый опыт, перенастроила технику — теперь система была настроена на раннее обнаружение угря. Экран мерцал зелёными отметками, линии графиков бежали по экрану, а девушка не отрывала взгляда от дисплея, время от времени поправляя гарнитуру.

На возвращение к месту потребовалось около получаса. За это время я успел заглянуть в медпункт — лично проверить самочувствие Джефри и целостность медикаментов. Парень лежал с закрытыми глазами, но дыхание было ровным, а показатели на мониторе не вызывали тревоги.

Я задумался над тем, чтобы ввести себе стимулятор — усталость давила на плечи, а в висках глухо стучала боль. Но быстро отказался от этой затеи: запасов препаратов оставалось слишком мало, и тратить их на собственную слабость было бы неоправданной роскошью.

— Готов? — коротко бросил Саймон, внимательно осматривая меня. Его взгляд задержался на моих глазах, будто пытаясь оценить степень усталости.

— Готов, — ответил я, выпрямляясь и делая глубокий вдох.

— Выход через три минуты.

Подлодку мягко качнуло — куда плавнее и осторожнее, чем в первый раз. Сказывалась сниженная скорость: мы подбирались к аномалии почти на ощупь, словно крадущийся хищник.

Я бросил беглый взгляд на экран сонара и выдохнул с облегчением: угря не было. Только размытые очертания рифов и слабые отметки течений.

По приказу Джо команда снизила мощность насосов и свела к минимуму импульсы сонара — чтобы не привлекать лишнего внимания. Это обеспечивало нам тихий и незаметный ход, но имело свою цену: мы лишались возможности контролировать ситуацию в постоянном режиме.

«Всегда приходится чем‑то жертвовать…» — отметил я про себя, сжимая и разжимая пальцы в перчатке скафандра. — «И в данном случае — это верное решение».

Саймон коротко кивнул и переключил канал связи:

— Внимание. Начинаем погружение на точку и визуальный осмотр аномалии. Я впереди, Алекс — замыкаешь. В остальном — стандартное построение. Следить за показателями и держать связь. Кайя — дублируй данные сонара на все шлемы. При подозрительной активности — сразу уходим.

— Принято! — отозвалась девушка. Её голос прозвучал сосредоточенно, без тени усталости.

— Видимость — 12 метров, — продолжил Саймон, резким движением поправляя крепление на поясе. — Течение слабое, направление стабильное. Следов угря и стаи нет.

Закончив доклад, безопасник подошёл к люку, где уже ждал я. Он тщательно проверил мой скафандр: герметичность — лёгкий щелчок замка, подача воздуха — короткий тест на дисплее модуля, фиксацию шлема — плотное прилегание уплотнителя. Удовлетворённо кивнул:

— Держишься сразу позади меня.

Да, в этот раз я шёл сразу за Саймоном. Мужчина был вооружён импульсным карабином «Трезубец‑М» — не лучший вариант для глубин, но куда надёжнее примитивных гарпунов. Капсульные патроны с реактивными микроснарядами могли поразить как одиночную особь, так и целую стаю. Несколько режимов стрельбы давали гибкость: от одиночных выстрелов до коротких очередей — в зависимости от угрозы.

В мою задачу, помимо изучения растений и прочей фауны, входило использование сонара. Перенастроенный аппарат надёжно лежал в руках — и, учитывая потенциальную угрозу нападения Бегунов, было бы глупо упустить шанс проверить его в деле.

— Готовность… Три… Два… Один… На выход!

Шлюз отъехал в сторону с тихим шипением, и ледяная вода тут же хлынула внутрь — плотная, почти осязаемая стена холода. Но на этот раз я был готов.

Когда первый поток ворвался в отсек, я мгновенно ухватился за поручень. Вода толкнула назад с ощутимой силой, но я устоял — не ударился спиной о перегородку, как в прошлый раз. Давление нарастало: костюм постепенно надувался, адаптируясь к новым условиям, а визор на мгновение запотел, размывая очертания приборов.

«Один, два…» — отсчитывал я про себя, чувствуя, как вода поднимается всё выше. — «Три, четыре…» — она уже достигла груди. — «Пять, шесть…»

Саймон резко оттолкнулся от края и исчез в солёной пучине, оставив после себя лишь расходящиеся круги.

Стальной трос — наш «якорь» и ориентир — блеснул в свете прожектора «Косатки». Я рванулся следом, свободной рукой нащупывая холодные звенья. Пальцы сомкнулись на металле.

Течение, пусть слабое, но ощутимое, попыталось подхватить меня, унести в сторону. Страховочные ремни натянулись, фиксируя положение, — я дёрнулся обратно к тросу, выравнивая курс.

— Быстрее, быстрее! — подгонял Саймон, дрейфуя на месте и нетерпеливо поглядывая на меня.

Лишь когда вся группа глубинников покинула металлические стены «убежища», он продолжил движение.

Плыть на сей раз оказалось ощутимо тяжелее. Чем ближе мы спускались к аномалии, тем гуще становилась вода — будто вязкий кисель, сопротивляющийся каждому движению. Давление нарастало, а течение, вместо того чтобы усиливаться, делало что-то куда более коварное: оно становилось непредсказуемым.

На самой границе с пещерой поток резко сменил направление — меня швырнуло вбок. Я едва успел вскинуть руку, чтобы не впечататься коленом в скалу прямо подо мной. Острые, как резаки, камни мелькнули в метре от ноги.

— Не отвлекаться! — рявкнул Саймон, резко подхватывая меня за плечо и подтягивая к тросу.

Я судорожно выдохнул, бросив короткий взгляд на скалы. Да, скафандр их бы выдержал — но вот нога после такого столкновения точно вышла бы из строя.

— Спасибо, — выдохнул я, тут же хватаясь обеими руками за трос. Пальцы в перчатках судорожно вцепились в металл — крепко, до лёгкой боли.

Кажется, моё излишнее внимание к портативному сонару сейчас было излишне.

«Отчасти излишне», — поправил я себя, мысленно прокручивая собранные данные. Даже на пути к аномалии я успел составить приблизительную картину.

Первое и самое главное: породы, окружавшие зону, блокировали сигнал. Пересылаемые данные с «Косатки» читались всё хуже — помехи нарастали, как снежный ком, команды от капитана приходили всё реже. Я бросил взгляд на Саймона: по тому, как он нервно сжимал рукоять «Трезубца‑М», было ясно — его напрягает это положение вещей.

Там, в пещере, мы снова останемся без связи — как в прошлый раз. Но разница была ключевой: тогда связь прервалась лишь после обвала, и сонар «Косатки» успел пробить туннели, пока хватало дальности. Здесь же — полная неизвестность.

Мало того что предстояло войти в аномальную зону — неизученную, полную скрытых угроз и непонятных обитателей, — так ещё и лишиться возможности подать сигнал на подлодку. Ситуация не из приятных. Но я стиснул зубы, отгоняя тревогу.

«Не можем не справиться».

Саймон замер у самого входа, поднимая руку вверх. Здесь, за укрытием скал, течение ослабло — его пульсация ощущалась лишь как лёгкое покачивание. Мы могли передохнуть, оценить обстановку и лишь потом продолжить путь.

Датчики на запястье мигали красным: +2,8 атмосферы.

— Всем проверить системы, — бросил безопасник, держа «Трезубец‑М» наготове. Его силуэт в усиленной броне чётко выделялся на фоне мутной зелени.

Обстановка сказывалась и на нём — я видел это по движениям: они стали чуть более резкими, а голос утратил обычную уверенность. Но благодаря новейшему комплекту брони Саймон всё ещё чувствовал себя лучше остальных.

— Давление растёт, — передал по связи Пол, подбираясь ближе. Его фигура в скафандре маячила сбоку, подсвеченная лучом прожектора. — Уже +3,1. Продолжает подниматься.

— Вижу, — отозвался Саймон. — Двигаемся спокойно, без рывков. По сигналу — сразу отступаем. Алекс, остаёшься на месте, следишь за сборщиками. Мы с Килькой и Паулем заходим первыми. Без команды — не входить. Всем всё понятно?

— Принял, — коротко ответил Алекс, отгораживая группу сборщиков от бескрайнего водного простора перед нами. Его фонарь выхватывал из темноты размытые очертания рифов — острые, угрожающие.

Саймон сделал глубокий вдох — я услышал шипение системы подачи воздуха в его шлеме.

— Отлично. Заходим!

Широкий лаз оказался прямо перед нами — настолько тёмный, что свет фонарика тонул в нём, будто в бездонной пропасти. По краям шевелились пушистые водоросли и губки со слегка странной, почти неестественной структурой.

Я невольно остановился, вглядываясь. Ярко‑жёлтый цвет одной из воронок, будто вырванный из другой планеты, смотрелся здесь чужеродно — он притягивал взгляд, гипнотизировал. Я как раз разглядывал острый усик на её краю, когда грубый толчок в спину вернул меня к реальности.

— Не тормози, — буркнул Пауль, кивком головы указывая в сторону темнеющего тоннеля.

Луч моего налобного фонаря скользнул по стене, выхватывая слоистые породы цвета запёкшейся крови. Водоросли покрывали поверхность так густо, что пещера напоминала не просто полость в скале, а настоящий подводный сад — странный, пугающий, но завораживающий.

Сложности нарастали незаметно. Сначала стало труднее дышать: даже с усиленной подачей кислорода лёгкие работали на пределе. Датчик на запястье мигнул красным — потребление кислорода выросло на двадцать процентов. Учитывая запасные баллоны, которые мы взяли с собой — этого по-прежнему должно было хватить на пять часов работы, установленные Джо, но уже без учёта критических ситуаций. Действовать нужно было осторожно, не торопясь, и это было самым сложным.

Неизвестность манила, словно магнит. Я сжал кулаки, сдерживая порыв обогнать безопасника. Мне хотелось увидеть это место своими глазами — не через записи, не по чужим отчётам, даже не по данным, собранным моим отцом. Нет, я жаждал оказаться внутри, увидеть то, что видели они. То, что видел он.

«Спокойно…» — мысленно одёрнул я себя, до боли прикусив язык. Прошло совсем немного времени после нападения угря, а я уже чуть не сорвался, поддавшись жажде открытий.

Нет. Если этот «костяной червяк», как назвал его Джо, и научил меня чему‑то, так это спокойствию и здравомыслию. Капитан был прав: если я хотел выжить на Новой Атлантиде и достичь своей цели, в первую очередь нужно научиться выживать здесь, а не гнаться за призрачными открытиями.

Мы прошли ещё один поворот, когда я заметил первые признаки декомпрессии: в суставах появилась тянущая ломота, в ушах стоял глухой гул. Вместо того чтобы поддаваться панике, я сделал отметку в головном модуле — на обратном пути нужно будет делать остановки для выравнивания дыхания. Это было критически важно: от точного расчёта времени зависел успех всей операции.

— Внимание, — вдруг произнёс Саймон, резко замирая на месте. Я едва не врезался в него — с трудом затормозил в плотной водной толще, инстинктивно выставив вперёд руки. — Впереди — свечение.

И он был прав.

Очередной спуск с поворотом встретил нас темнотой, но… лишь на первый взгляд.

Это была не стена, не тупик. Тоннель, по которому мы плыли, оказался густо заросшим путём. Саймон сверился с показателями портативного сонара, как и все мы, а затем осторожным движением отодвинул в сторону пушистые водоросли. И тогда мы увидели всё.

Я поднял голову — и замер.

«Невероятно…» — все трудности вдруг отступили, оставляя место лишь искреннему восхищению, которое я не испытывал уже очень давно.

Навскидку — нечто схожее было тогда, когда отец впервые вернулся с Атлантиды и показал добытые здесь материалы. Тогда именно он открыл для меня новый мир, показав то, чего не было в официальных документах. Фотографии, заметки, образцы… И ещё в тот момент я понял, что пойду следом за ним.

«Правда, я думал, что это будет выглядеть несколько иначе…»

Зона аномалии открылась перед нами во всей своей пугающей красоте.

Пещера, в которой мы оказались, поражала воображение. Она оказалась не просто большой, она оказалась гигантской. Её своды, покрытые той же слоистой породой, что и стены, уходили так далеко, что терялись в темноте. Даже мощные налобные фонарики, установленные на боевых скафандрах, не могли дотянуться до другого края.

Небольшие гейзеры, щедро рассыпанные в трещинах на полу и стенах, выбрасывали в воду облака серебристых пузырьков. Они мерцали, словно звёздная пыль, на мгновение вспыхивали холодным светом — и тут же растворялись в толще воды.

Датчики на запястье замигали тревожным красным, оповещая о резкой смене температуры. Дисплей модуля мигнул, выдавая цифры: +42 °C — аномально для этих глубин.

— Не подходить! — резко бросил Саймон.

Я послушно замер и коротко кивнул, хотя и без его слов понимал опасность. Наши костюмы, как и всё оборудование на Новой Атлантиде, были рассчитаны на ледяные воды океанической планеты. Такие аномальные зоны с повышенной температурой просто не учитывались при подготовке колонистов.

Логика была проста: сосредоточившись на одном сценарии, можно добиться максимальной эффективности. А в случаях, подобных нынешнему, куда разумнее было избегать горячих вод. Иначе — износ техники, ускоренное потребление кислорода, риск перегрева системы охлаждения скафандра. Каждая секунда здесь стоила нам ресурсов.

Но всё это отступило на второй план.

Растения.

То, зачем я пришёл сюда изначально. То, что должно было приоткрыть мне тайну взаимодействия с Бегунами и, теоретически, помочь в дальнейшем с дрессировкой.

— Чисто…

Я уже не слушал их. Вернее слушал вполуха.

Моё внимание захватили растения.

Я, словно желторотый учёный, который впервые оказался в лаборатории, с открытым ртом рассматривал окружающее меня пространство.

Фиолетовые водоросли, плотные как бархатные занавески, колыхались в такт течению. На их поверхности выступали густые, ярко-оранжевые выделения — капли размером с ноготь, пульсирующие, будто живые сердца. Они светились изнутри, отбрасывая на скалы призрачные блики. И, судя по тому, что множество таких «капель» плавало неподалёку от водорослей — при достижении определённого размера они отделялись от листьев и продолжали своё существование в воде, создавая что-то вроде защитного барьера от хищников. Только теоретически, разумеется, реальную угрозу они не представляли, как я понял из полученных экспериментов.

По соседству, на редких выступах, росли губки — огромные, в человеческий рост. Те самые ярко‑жёлтые, что я заметил ещё на входе, — только там экземпляр был куда меньше. Теперь же я мог в полной мере утолить своё любопытство насчёт «волоска» на краю воронки: оказалось, это вовсе не мягкий отросток, а острые иглы, густо усеявшие край воронки. Они блестели в свете фонаря, словно покрытые тонким слоем льда.

Мой взгляд скользнул дальше и выцепил на дне колонию бактерий — она выглядела в точности как россыпь крошечных фонарей. Каждая точка светилась ровным, холодным светом, создавая причудливый узор на каменистом грунте. Мерцание напоминало звёздное небо, опрокинутое в воду.

И в этот момент я на несколько секунд забыл обо всём: о давлении, что давило на скафандр, о течении, рассекавшем воду за стеной водорослей, даже о скрытой угрозе, которая могла таиться в этих густых зарослях. Время будто остановилось.

Против воли память вернула меня в тот день, когда отец привёз мне первые образцы с Новой Атлантиды. Я словно снова ощутил ту радость и трепет, с которыми разворачивал упаковку, боясь повредить хрупкие находки. Вспомнил его горящие глаза, когда он объяснял мне особенности каждого образца, его голос, полный восхищения этим миром…

Но теперь… Теперь всё было иначе.

«Теперь я сам часть всего этого!»

Мысль растеклась по телу приятным тёплым глотком, а внутри, под самыми рёбрами, отозвался поток «Бездны», медленно пробуждаясь от долгого сна.

Глава 12 «Кости Новой Атлантиды»

— Только не говори, что мы попёрлись сюда ради этих светяшек… — Пауль небрежно тыкнул прикладом «Трезубца‑М» в одну из губок неподалёку. Металл глухо звякнул о плотную текстуру.

Растение отреагировало моментально: воронки стремительно закрылись, втягивая внутрь острые «усики» — точно ветви ёлочки складываются при прикосновении. Сама губка словно сдулась: её текстура потеряла объём, сморщилась, и уже через пару секунд организм уменьшился почти вдвое.

«Нетипичная реакция на внешнее раздражение», — машинально отметил я, фиксируя в памяти детали. Но тут же мотнул головой, отгоняя научный азарт. Сейчас было не время для исследований.

— Дело не в «светяшках», — терпеливо заговорил я, стараясь донести до Пауля суть нашей миссии. — Мутации, которым подвергается флора и фауна в подобных аномалиях, уникальны. Разновидности растений и пород приобретают дополнительные свойства — их высоко ценят и в производстве, и в научных кругах. А следовательно…

— Да понял я, понял! — недовольно пробурчал охранник, отводя взгляд. Он поправил ремень скафандра и занял своё место по правую руку от Саймона. — Это был риторический вопрос! Что дальше? — на сей раз он обращался уже не ко мне, а к безопаснику.

Саймон молчал. Он замер, вглядываясь в мерцающие блики на стенах пещеры, и, казалось, не верил, что мы пока не нашли ничего существенного. Его инстинкты отказывались принимать столь простое объяснение — особенно после всего, что произошло. Плечо в усиленной броне чуть заметно напряглось, пальцы крепче сжали рукоять карабина. Да и я, признаться, был удивлён не меньше него.

Осмотр аномальной зоны действительно ничего не дал. Мы потратили почти полчаса, методично проверяя каждый выступ и тень, чтобы убедиться: пещера свободна от хищников. Портативные сонары молчали с самого начала — но, учитывая экранирующую породу, что здесь была повсюду, полагаться на технику полностью мы не могли. Показания смазывались, дрожали на экранах, и единственное, что удавалось рассмотреть относительно чётко, — грубые очертания этого места: своды, уходящие в темноту, и неровные стены, покрытые слоем слизистых отложений.

Зато за время осмотра я сумел частично изучить флору. Большая часть растений была мне знакома — по справочникам, по лекциям в ВУЗе, по сухим описаниям, которые казались теперь бесконечно далёкими от реальности. Но даже привычные виды изменились под воздействием нетипичной для Новой Атлантиды среды: сменился цвет, размер увеличился вдвое, а местами изменилась сама фактура — гладкие поверхности стали бугристыми, пористыми, будто пронизанными сетью капилляров.

И всё же, как и в случае с Бегунами, «костяк» оставался прежним. Строение водорослей, форма листьев, способ крепления к поверхности — эти базовые черты сохранялись, позволяя мне распознавать виды, несмотря на мутации.

Но среди знакомых форм встречались и уникальные представители. Например, те самые фиолетовые водоросли, что вились под самым потолком, образуя причудливые арки. Их биолюминесценция пульсировала в такт невидимому ритму, отбрасывая на стены призрачные блики. Аналогов я прежде не встречал — ни в записях, ни в образцах, ни даже в легендах местных колонистов. Именно такие экземпляры интересовали меня в первую очередь. Я невольно задержал взгляд на одной ветви, отмечая, как капли светящейся жидкости стекают по её поверхности.

— Направляйся к Алексу, — бросил Саймон, не поворачиваясь. Его голос в наушниках прозвучал сухо, деловито.

Он продолжал держать «Трезубец‑М» в правой руке, а левой настраивал оборудование. Над кистью замерцал небольшой голографический экран, выводя данные: температура, уровень кислорода, показатели электромагнитного фона. Цифры сменялись, сливаясь в поток информации, который я не успевал осмыслить.

— Передай, чтобы сборщики заходили, — продолжил безопасник. — Затем свяжись с капитаном, сообщи: зона относительно безопасна, но связи нет. Будем отчитываться каждые полчаса.

Пауль коротко кивнул и, ничего не говоря, направился к выходу. Его силуэт на мгновение вырисовался на фоне мерцающих водорослей, затем растворился в тени тоннеля.

Когда он ушёл, Саймон повернулся ко мне. На лице под визором мелькнула усмешка.

— Иди уже, — кивнул он в сторону нашей самой ценной находки. — Не стой столбом. У нас мало времени.

«Жемчужиной» этого места, как сказали бы более романтичные натуры, оказался… скелет.

Да, именно останки неизвестного существа привлекли моё внимание — и заставили сердце биться чаще. Я вгляделся в очертания костей, пытаясь найти хоть намёк на знакомый вид, — но тщетно. Ни в памяти, ни в общей энциклопедии по Новой Атлантиде не нашлось аналогов. Всё внутри переворачивалось от одной мысли: сколько ещё тайн скрывают эти глубины? Сколько открытий ждёт нас впереди?

И пусть большинству такая находка показалась бы неинтересной и бесполезной — для меня она была бесценна. Каждая трещина на кости, каждый изгиб позвонка могли рассказать о мире больше, чем сотни отчётов. Передать словами собственные чувства — и то, как сложно было сдерживать их всё время, пока мы изучали пещеру, — я бы не смог, как ни старался.

— Принял! — едва ли не воскликнул я, тут же устремляясь к цели. Пальцы непроизвольно сжались, будто уже ощущали шероховатость древних костей.

Честно говоря, даже само обнаружение останков произвело на нас неизгладимое впечатление.

Всё началось с внезапной отметки на сонаре. Мы все напряглись одновременно — я почувствовал это по коротким вдохам в наушниках. Пятно высветилось слишком резко, будто не просто лежало на дне, а выплыло нам навстречу. Цель в двадцати метрах не внушала доверия: слишком чёткие контуры, слишком резкие границы. Но напряжение быстро спало, когда стало ясно — пятно не двигается.

Саймон и Пауль попытались привлечь внимание неизвестного: постучали прикладами по скале, громко переговаривались, намеренно создавали шум. В густом переплетении водорослей встречаться с хищником не хотелось никому. Но «находка» не реагировала — ни на звуки, ни на наше появление, ни даже на яркий свет налобных фонарей, направленных прямо в заросли. Абсолютное равнодушие.

И вскоре мы поняли почему.

— Подходим, — коротко бросил Саймон, первым делая шаг вперёд. Он осторожно отодвинул в сторону «волосню», как сам её назвал, — плотные пучки водорослей, сплетённые в непролазную сеть.

В тот момент всё внутри меня перевернулось.

Кости существа лежали в небольшом углублении, частично скрытые обломками обрушившейся скалы. Камень, отражая волны сонара, до последнего скрывал от нас то, что осталось под ним.

Собственно, эта же скала в своё время и стала причиной гибели существа. Твёрдая порода рухнула точно на спину, нанеся травму позвоночника, несовместимую с жизнью. И даже если предположить, что владелец скелета обладал ускоренной регенерацией — как большинство животных Новой Атлантиды, — она не успела помочь.

— Массивный грудной отдел указывает на то, что оно было травоядным, — прошептал я, опускаясь к останкам. Осторожно отодвинул одну из фиолетовых водорослей, проросших прямо между костей. Её светящиеся капли скользнули по ребру, оставив влажный след.

Восстановить внешний вид с точностью до мелочей я, разумеется, не мог — но общую картину представить было вполне реально.

— Значит, — продолжал я размышлять вслух, поддаваясь дурацкой привычке озвучивать мысли, — питалось жёсткими водорослями. А тогда… — моя рука невольно скользнула вдоль тела к голове, повинуясь импульсу, смысл которого я ещё не успел осознать.

Я чуть опустил ноги, позволяя им коснуться дна, — так было удобнее корректировать положение в пространстве. Давление воды чуть ослабло, и я смог сосредоточиться на деталях.

— Как я и думал! — выдохнул я, когда из‑под слоя слизистых отложений показался череп.

Млекопитающее обладало относительно плоской мордой — чем‑то похожей на мордочки тюленей, — но при этом поразительно мощными челюстями. Одного взгляда хватило, чтобы понять: силе сжатия этих челюстей позавидовали бы многие хищники. И будь природа чуть более благосклонна к этому виду, оно, пожалуй, отрастило бы клыки и стало хищником. Но зубы — крупные, плоские, с выраженными гребнями — однозначно свидетельствовали: этот экземпляр питался исключительно здешними травами.

— А это… Рог? — я замер, поражённый. Слова давались с трудом.

Небольшая находка обнаружилась чуть дальше, завалившись под камень. Я осторожно извлёк её — тонкий, слегка изогнутый отросток длиной около полуметра, с гладкой, почти полированной поверхностью.

Мозг судорожно перебирал известные человечеству аналоги. На ум приходил разве что нарвал — существо, известное нам лишь по легендам и скупым данным, дошедшим до нашего времени. Я слышал, что предпринимались попытки восстановить вид, получив частичку ДНК из сохранившихся останков, — но проект провалился.

И вот теперь я держал в руках фрагмент скелета существа, которое лишь отдалённо походило на нарвала, но имело слишком много общего, чтобы не поразить воображение. Разница в расположении рога бросилась в глаза сразу: у нарвала он рос из верхней челюсти, а здесь — отходил от лобной кости, чуть выше глазницы, под острым углом.

Я провёл пальцем вдоль поверхности, ощущая едва заметные бороздки. Что это было — оружие, орган чувств или просто украшение? Вопросы множились, а ответов пока не было.

[Обнаружены неизвестные останки]

[Получите больше знаний для заполнения «Кодекса»]

«Так‑так‑так…» — я тут же подался вперёд, теперь ведомый не только научным интересом, но и едва уловимым зовом «Бездны». Её поток мягко пульсировал где‑то под рёбрами, подталкивая к действию. — «Больше знаний, значит…»

— Начинаем от входа! — громогласный крик Саймона, резко раздавшийся в динамиках, больно ударил по барабанным перепонкам. Я инстинктивно вздрогнул и поспешно убавил громкость, надеясь, что этого будет достаточно. — Руда в приоритете! И держитесь подальше от центра — там слишком много гейзеров!

Будто в подтверждение его слов со дна донёсся глухой гул, и один из источников взметнул к потолку целый сноп бурлящих пузырьков. Вода вокруг заиграла серебристыми бликами, а температура ощутимо поднялась — датчики на запястье мигом отреагировали, высветив на дисплее +45 °C.

— Геомагнитные импульсы нестабильны, — продолжил Саймон, лишь мельком взглянув в сторону центра. Его силуэт в усиленном скафандре чётко вырисовывался на фоне мерцающих водорослей. — Так что будьте настороже. Пауль, Алекс — следить за сонарами. При подозрении на активность — незамедлительно доложить!

Я проследил взглядом, как команда выполняет приказы: спокойно, слаженно, без лишних слов. Лишь Пол на секунду отвлёкся, чтобы коротко кивнуть мне, — и тут же, как и остальные, направился к залежам феррилия.

Если бы кто‑то спросил меня, я бы честно ответил: феррилий — самый неинтересный и малоперспективный материал из всей «аномалии». Тяжёлый, хрупкий, с низкой энергоёмкостью — он ценился разве что для базовых конструкций. Но спорить с Саймоном совершенно не хотелось. Безопасник знал своё дело, а я… Я предпочёл сосредоточиться на главном.

Вместо того чтобы идти к руде, я вернулся к загадочным останкам. Осторожно провёл перчаткой вдоль массивного ребра, ощупывая шероховатую поверхность.

Как я уже отмечал, скелет принадлежал крупному млекопитающему — даже если особь не достигла максимальных размеров. По сравнению с недавно встреченным костяным угрём он, конечно, проигрывал, но всё равно впечатлял.

«Косатка…» — тут же понял я, подбирая наиболее подходящее земное сравнение. Да, этот величественный хищник, занявший уверенное место среди моих любимых существ ещё с детства, идеально подходил для оценки масштаба.

Но на этом сходство заканчивалось. Даже кости разительно отличались: у нашего экземпляра рёбра были шире, позвоночник — массивнее, а плечевые кости имели необычные утолщения в местах крепления мышц.

Убрав на поясной ремень нож ныряльщика — держал его скорее для собственного успокоения, чем всерьёз рассчитывал на боевую мощь, — я вытащил мультитул. Аппарат тихо пискнул и завибрировал, отзываясь на прикосновение к сенсору, а затем послушно переключился в режим «Сборщика». Чуть прокрутив панель выбора, я остановился на маленьком лазерном резаке: идеально для сбора подобных образцов.

Лезвие вспыхнуло голубым, отразилось в мутноватом стекле визора и разогнало последние тени, отбрасываемые водорослями. Осторожно, стараясь не нажимать слишком сильно, я принялся за сбор материала.

Сложность была в том, что кости существа изначально имели пористую структуру, а из‑за времени и перепадов температур стали ещё более хрупкими. Ни одного целого обломка поблизости я не нашёл — только разрозненные фрагменты, скрытые под слоем грязи и ила. Искать их означало потратить вдвое больше времени, а места в контейнере и так было в обрез. От идеи забрать цельную кость пришлось отказаться: нельзя было так расточительно расходовать драгоценное пространство.

Пальцы чуть дрожали — сказывались тяжёлые условия работы и повышенное давление в зоне аномалии. Лезвие едва заметно подрагивало в руке, но я упорно вёл его вдоль кости, сантиметр за сантиметром. Вокруг поднималось облачко костяной пыли — смешиваясь с водой, она превращалась в мутную взвесь, медленно оседающую на дно.

Закончив, я аккуратно убрал осколок в герметичный контейнер, проверил уплотнение крышки и, едва заметно улыбнувшись, переключился на водоросли.

Толстое фиолетовое слоевище с выступающими ярко‑оранжевыми каплями давно манило меня. Если здесь и было что‑то ещё, обязательное к сбору, — то точно они. Стебли пульсировали в такт невидимому ритму: то чуть светлели, то вновь наливались глубоким, почти королевским оттенком. Я замер на несколько секунд, позволяя себе в полной мере насладиться этим завораживающим свечением.

Каждый отросток покрывали мельчайшие ворсинки — они шевелились, будто живые, то и дело склоняясь в сторону из‑за сотен пузырьков, блуждающих между ними. Вблизи было видно, как капли на поверхности пульсируют синхронно, словно обмениваясь сигналами.

«Ну, начали».

Быстро прикинув, какой фрагмент взять первым, я выбрал один из боковых побегов — не самый крупный, но с видимым скоплением фермента. По моим расчётам, добыча такого материала не должна была навредить всей колонии или корневой системе здешней флоры — рисковать ими я не был намерен.

Осторожно подведя лезвие и переключив инструмент на режим пробоотборника, я активировал микрозахват.

Вспышка!

Стебель на мгновение озарился ослепительным светом, а затем резко потемнел, почти почернел в месте среза. От него отделились десятки крошечных пузырьков — они не устремились вверх, как обычно, а зависли в воде, медленно вращаясь, будто крошечные планеты вокруг звезды.

Я замер, затаив дыхание. Лёгкое покалывание пробежало от пальцев по всей руке, отдаваясь лёгким покалыванием в предплечье. На периферии зрения запрыгали показатели: температура в радиусе метра подскочила на 3,2∘C, уровень кислорода упал на 0,7%, а содержание неизвестного фермента в воде выросло в 4,3 раза!

— Саймон, — я постарался говорить спокойно, хотя сердце забилось чаще, — у меня реакция на срез. Локальное изменение параметров среды. Повторяю: реакция на срез.

Кровь буквально начала бурлить в венах, мысли бежали так быстро, что я не успевал за ними. В голове то и дело крутились разные догадки, предположения, гипотезы о том, какое именно влияние оказывают водоросли не только на живых существ, но и на окружающую их зону, но… Я старался не позволять этому взять верх. Сейчас, без данных, это всё не более чем «гадание». Точно такое же, как мы с ребятами устроили в том кафетерии, выискивая смысл в кофейной гуще.

Я медленно отплыл, не отрывая взгляда от тёмного побега. Тот постепенно восстанавливал цвет: сначала стал тёмно‑бордовым, почти кровавым, затем вернулся к насыщенному фиолетовому. Пузырьки растворились, оставив после себя едва заметное оранжевое облачко, которое медленно рассеивалось в толще воды.

«Интересно!» — возбуждённо подумал я, невольно закусив губу. — «Самовосстановление… И химическая реакция на повреждение. Они не просто растения — они реагируют на угрозу».

— Подальше от губок! — рявкнул Саймон, и гул резаков на секунду стих.

Я инстинктивно поднял взгляд, как раз закончив укладывать образец в герметичный контейнер. Один из сборщиков — судя по характерному пятну на рукаве, Миха — практически напоролся на один из шипов. Я сомневался, что он мог серьёзно пораниться, но шипы вполне могли оказаться ядовитыми. Безопасник был прав: мы действительно не знали, с чем имеем дело.

— Да это не я! — завопил парень прямо в эфир, не скрывая раздражения. — Это ру…

— Тишина! — голос Саймона прозвучал жёстко, без намёка на компромисс.

— …да, — закончил Миха едва слышно и тут же прикусил язык.

Я ожидал продолжения, но парень, к моему удивлению, замолчал. И только теперь я понял почему.

За шумом резаков мы не расслышали тихий, едва различимый писк — поразительно похожий на звук сонара. Но раздавался он не из наших приборов, а откуда‑то из глубины. Размеренный, монотонный, явно искусственного происхождения.

Мой сонар молчал. Первичный осмотр ничего не дал. Мы прочесали всю пещеру — и раньше не слышали ничего подобного. Но теперь звук повторялся: пи-и-ип… пи-и-ип…

И тут сознание пронзила догадка, от которой по венам будто пробежал ледяной азот.

— Алекс… — шумно выдохнул я. Дрожь пробила тело, мысли понеслись вихрем. Не помня себя, я сорвался с места, устремляясь к выходу.

— Скальпель! Сохранять позицию! — донёсся вслед приказ Саймона, но я уже не слушал.

Мои мысли устремились к охраннику, который отправился доложить капитану о проделанной работе. Он находился по другую сторону пещеры — в зоне, «слепой» для наших сканеров. Без связи с нами и, возможно, с подлодкой.

«Только бы успеть», — подумал я, дрожащими пальцами перестраивая сонар на другие частоты. — «Только бы сработало…»

Пальцы скользили по сенсору, экран мигал, перебирая диапазоны. В наушниках — тишина. Но я продолжал вбивать новые данные, надеясь, что времени будет достаточно.

Глава 13 «Связь с Бездной»

Бам!

Пальцы скользили по сенсорному экрану, завершая перенастройку, когда тяжёлый звук удара донёсся до меня.

— Чтоб вас! — вырвалось у меня.

Культурные мысли давно остались где‑то позади. Я ведь предупреждал — не стоило менять режим! Пытался объяснить: двух сонаров более чем достаточно для первичного осмотра аномалии. А дальше — и подавно: все костюмы оснащены техникой, и мой дополнительный аппарат ничего принципиально не менял. Но капитан, как всегда, настоял на своём…

«Я и без того дал тебе возможность опробовать свою идею. Будь благодарен», — прозвучали в голове его надменные слова. Я с силой сжал левую руку, чувствуя, как под перчаткой напряглись мышцы.

«Будь благодарен»… Как же!

И к чему привела его чрезмерная осторожность? К тому, что теперь мне нужно драгоценное время на перевод сонара в атакующий режим. А толк от этого? Ноль. Абсолютно никакого толку!

«Время, время… Оно всегда против нас!» — продолжал я возмущаться про себя, ощущая, как секунды ускользают прямо из‑под пальцев, будто песок сквозь сжатую ладонь.

Я уже почти добрался до выхода — ещё пара гребков, и я оказался бы в тоннеле, ведущем к Алексу, — когда тяжёлая рука в перчатке опустилась на моё плечо. Резким рывком меня впечатало в стену.

Шлем глухо стукнулся о скальную породу — не критично, скорее небрежно, но достаточно, чтобы в голове на мгновение всё поплыло. Вспышка боли, короткий звон в ушах… Я моргнул, приходя в себя, и увидел Саймона.

Безопасник пронёсся мимо с такой скоростью, на какую только был способен в этом тяжёлом скафандре. Он даже не посмотрел в мою сторону — словно избавился от мешающего препятствия и теперь мчался к цели: спасти Алекса.

Но я‑то понимал: это бессмысленно.

Если мои предположения верны — а причин сомневаться у меня не было, — там, снаружи, ожидала целая стая Бегунов. Та самая, которую Кайя изначально засекла на сонаре и которая на время исчезла из вида.

По всей видимости, наши действия вызвали резонанс — и он привлёк внимание хищников. Собственно, тот рык служил прямым подтверждением.

Двое, пусть и хорошо вооружённых людей, на открытой местности против целой стаи Бегунов… Затея откровенно сомнительная. Я не сомневался в способностях Саймона и его людей — но холодная логика подсказывала: им не справиться. По крайней мере — не без тяжёлых потерь.

Ко всему прочему, около входа связь работала с перебоями. Даже если кому‑то удастся связаться с «Косаткой» и запросить огневую поддержку, скоординировать действия будет почти невозможно. А использовать пушки подлодки без точной информации о положении своих людей в воде — всё равно что подставить их под ещё один удар.

Нет. Нужно действовать иначе.

Сонар издал протяжный писк, цвет экрана чуть изменился — оповещение о завершении настройки. Я оттолкнулся ногами от скальной породы и устремился вслед за Саймоном.

Первое, что я увидел, вырвавшись из полумрака коридора, — яркий луч прожектора корабля, ударивший прямо в глаза. Резкая смена освещения резанула по сетчатке, заставляя их слезиться; мир распался на цветные пятна и размытые контуры. Я мгновенно взял влево, прижался к стене и быстро проморгался, восстанавливая чёткость зрения.

Всё же занятно устроен человеческий мозг. В критические моменты — вроде этого — он мобилизует все ресурсы и обрабатывает колоссальное количество информации в считанные мгновения. Решение приходит ещё до того, как сознание успевает осознать произошедшее. Так случилось и сейчас.

Едва зрение восстановилось, я уже анализировал ситуацию. «Бездна» будто направляла мой взгляд, выхватывая из хаоса только по‑настоящему важные детали.

Альфа‑Бегун — куда крупнее тех, что встречались раньше, — «завис» в воде напротив Алекса. «Трезубец» парня ещё испускал редкие пузырьки после выстрела. Сам охранник оказался прижатым к стене — без малейшей возможности сдвинуться: хищник не сводил с него взгляда.

Животное замерло, выжидая идеального момента для атаки. Его хвост медленно покачивался из стороны в сторону, удерживая положение в толще воды. Задние лапы чуть согнулись в суставах — готовились к рывку. Передние растопырились, напряглись, готовые впиться в плоть. Из приоткрытой пасти, оскалившейся в жуткой гримасе, доносился низкий, вибрирующий звук — такой, что кровь стыла в жилах.

Единственное, что сдерживало хищника сейчас, — он оценивал ситуацию. Выстрел Алекса, видимо, предшествовавший этой схватке, угодил точно в глаз. Из‑за этого обзор Альфы серьёзно сократился — мешала и пелена голубой крови, расплывавшаяся вокруг морды мутным облаком.

Я готов был поклясться — Бегун изучал нас. Единственный уцелевший глаз с пугающей осознанностью скользил от Алекса ко мне, а затем — к Саймону.

Безопасник, к слову, занял позицию «живого щита», перекрывая хищнику путь в пещеру. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне мерцающих водорослей — неподвижный, напряжённый, готовый к действию.

Глаз Бегуна, казавшийся почти светящимся в полумраке, внимательно оценивал ситуацию. В этом взгляде читался расчёт, холодная логика хищника. Он прекрасно понимал: сперва нужно разделаться с раненым и измотанным противником — Алексом, прижатым к скале. А уже потом браться за остальных.

Меня же он, похоже, вообще не считал угрозой. Просто ещё один объект в поле зрения — не более.

Саймон чуть подался вперёд. «Трезубец» в его руках чуть сменил положение — я отчётливо увидел, как палец безопасника лёг на курок, как мышцы напряглись перед выстрелом…

— Нет! — выкрикнул я прежде, чем успел осознать, что делаю.

«Не нужно убивать его…» — закончил я уже про себя.

Как объяснить такую реакцию? Да и стали бы меня слушать в этот миг?

Нет, я не был зоозащитником. Я прекрасно осознавал опасность этих тварей — и ценность материалов, которые можно добыть с их тел. Но была огромная разница между убийством из необходимости и убийством, когда есть другой путь.

Сейчас был именно такой случай.

Смерть Альфа‑хищника не принесла бы нам ничего, кроме ещё одного безжизненного тела, канувшего в пучины Атлантиды. Мы не получили бы преимущества — только спровоцировали бы остальную стаю на немедленную атаку.

Саймон даже не дрогнул — стальной, непробиваемый. А вот Бегун отреагировал мгновенно. Его зрачок сузился, мышцы под кожей напряглись, хвост резко дёрнулся, готовя тело к прыжку.

Всё произошло в одно мгновение.

Бегун сорвался с места — молниеносно, без предупреждения. Резким толчком задних перепончатых лап он оттолкнулся от воды, будто та вдруг стала вязкой, плотной, как желе, и устремился вперёд — прямо на Алекса.

Мощный хвост метнулся в сторону, закрывая зверя от выстрела Саймона. В тот же миг охранник, дрожащей рукой сжимая «Трезубец», нажал на курок — но Бегун с лёгкостью ушёл с траектории атаки. Его пасть распахнулась, обнажая ряды острых, зазубренных зубов, готовых впиться в плоть.

Я активировал сонар.

Невидимая, но чудовищно мощная волна сорвалась с аппарата, устремившись к противнику. Отдачи хватило, чтобы меня слегка отбросило назад — несильно, но рывок отозвался острой вспышкой боли в плечевом суставе ведущей руки.

Хищник дёрнулся, когда импульс настиг его. Он мотнул головой, словно пытался стряхнуть назойливое наваждение, встряхнулся всем телом — но эффект был уже заметен. Движения стали менее чёткими, взгляд — рассеянным.

Бах!

Саймон всё‑таки выстрелил. Пуля прошила гребень, рассекла мягкие ткани — но Бегун даже не вздрогнул. Рана, казалось, не имела для него никакого значения.

— Не надо! — вновь закричал я, отчётливо ощущая негодование Саймона каждой клеточкой тела. В наушниках раздался его тяжёлый вздох — короткий, полный раздражения.

Бегун остановился.

Он больше не пытался атаковать. Безумие в единственном глазу сменилось растерянностью. Взгляд скользил по пространству, будто хищник пытался осознать, где он и что происходит. В глубине зрачка, светящегося пронзительным, почти электрическим голубым светом, промелькнуло нечто нетипичное для такого существа — страх. Страх у животного, которое привыкло считать себя королём второго стратума.

На мгновение наши взгляды пересеклись. Его — пронзительный, пылающий, мой — взволнованный, напряжённый. Я заметил, как дрогнули сенсорные бороздки на его морде, уловив остаточное действие сонара. Видел, как мелко подрагивают мышцы на шее — непривычное, болезненное воздействие выбило хищника из равновесия.

Он был растерян. Напуган. Уязвимый — впервые за всё время нашей встречи.

В этот миг я понял: сонар не просто оглушил его. Он нарушил внутренние навигационные системы Бегуна — те самые, что позволяли ему с безошибочной точностью ориентироваться в толще воды и атаковать с хирургической точностью.

— Все назад! Быстро! — голос безопасника привычно разрезал динамики, жёсткий и властный.

Боковым зрением я уловил, как Алекс, явно не понимая, что происходит, скользнул вдоль стены — к спасительному проёму. Он прижимал правую руку к груди: движения давались ему с болью, каждый рывок отзывался гримасой на лице. Рядом Саймон уже плыл ко мне — явно намеревался схватить и потащить внутрь. Но я… не мог пошевелиться.

«Бездна» заставляла смотреть.

Будто невидимая сила приковала мой взгляд к морскому существу, застывшему передо мной. Оно всё ещё оценивало обстановку — и меня. В этом странном единении, немыслимом для человека и глубоководного хищника, я ощущал что‑то большее, чем просто противостояние. Что‑то древнее, глубинное, будто сама вода передавала нам общий импульс.

«Он жив…» — мысль вспыхнула внутри, оставив после себя странное, почти эйфорическое послевкусие. — «Жив. У нас получилось. У меня получилось!»

Я всё ещё не мог сдвинуться с места — словно тонкая, но прочная нить связывала меня с Бегуном. Его глаз, светящийся холодным голубым светом, будто пульсировал в такт какому‑то неведомому ритму. Я не мог уловить его разумом, но чувствовал каждой клеткой тела — это был не просто биологический импульс, а нечто осмысленное.

В этом взгляде читалось уже не просто замешательство. В нём проступила осознанность. Словно, вопреки животной агрессии, присущей его виду, зверь впервые пытался понять — понять, с чем столкнулся. Впервые он не просто видел во мне добычу, а изучал, пытался расшифровать. Впервые заинтересовался видом, который до этого момента стремился уничтожить без раздумий.

— Скальпель! — требовательный голос безопасника прорвался сквозь странный транс. — Отходим! Сейчас же!

Я моргнул — и «связь» оборвалась. Бегун тоже вздрогнул, словно очнулся от наваждения. Он медленно отплыл на несколько метров, не отрывая от меня взгляда — пронзительного, всё ещё осмысленного. Затем резко развернулся и скользнул в темноту, растворившись среди теней так же внезапно, как и появился.

— Шеф, что это было? — хрипло выдохнул Алекс, всё ещё прижимая руку к груди. Его голос в наушниках звучал прерывисто — не панически, но с откровенным недоумением, будто он пытался отрицать только что произошедшее. — Это из‑за волн?

Саймон не ответил. Я отчётливо чувствовал его пристальный взгляд на затылке — тяжёлый, требовательный. Он ждал объяснений не меньше, чем Алекс.

Медленно, осторожно, будто любое резкое движение могло вернуть тот странный транс, я повернулся к ним. Свободная рука скользнула к экрану сонара — пальцы дрожали, когда я отключал волны. Но это был не страх. Нет. В венах плескалось странное, эйфорическое напряжение — словно я только что коснулся чего‑то большего, чем просто подводная схватка.

— Я же говорил, что их можно отпугнуть, — ответил я, стараясь говорить ровно. Голос не дрожал, но и искренности в нём не было. Я ещё не до конца понимал, что произошло, но знал: это открытие может всё изменить. — Если правильно настроить волны и воздействовать на Бегунов, можно избегать боя. Не обязательно убивать. При таком подходе всем будет лучше.

Саймон подплыл ближе. Его силуэт в боевом скафандре казался монументальным на фоне мерцающих водорослей.

— Но где остальные? — не унимался Алекс.

Охранник продолжал вглядываться в бескрайний простор воды — напряжённо, настороженно, будто ожидая, что в любой момент хищник может вынырнуть из темноты. Его сонар молчал, и это безмолвие явно не внушало ему спокойствия. Тишина давила, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься в ожидании атаки.

— Я видел несколько точек… — продолжил он, рефлекторно поправляя раненую руку.

«Ввёл стимулятор…» — тут же осознал я.

В том, что Альфа сломал парню руку, я сомневался — но что‑то точно было не так. Возможно, трещина или вывих. В любом случае нужно было отправить его на «Косатку»… Но тогда мы лишались защитника. Да и отправлять раненого одного — самоубийство. Значит, до конца работ Алексу придётся остаться с нами.

— Альфа — вожак, — коротко сказал я, наконец опуская руки.

Дрожали уже не только пальцы — всё тело била мелкая дрожь. Сказывалась не столько эмоциональная нагрузка, сколько длительное пребывание в «аномальной» зоне. Давление здесь соответствовало четвёртому стратуму, а не второму. В усиленных скафандрах службы безопасности такие перепады почти не ощущались, но классические модели вроде моей едва справлялись. Даже короткий марш‑бросок до выхода уже отразился на показателях: пульс зашкаливал, в висках стучало, а мышцы ныли от перенапряжения.

— Он передвигается быстрее прочих особей, — продолжал я, тяжело дыша. — Поэтому добрался первым. Встретившись с неизвестным, он, вероятнее всего, приказал стае отступить. Но я не знаю, как долго выпущенные мной волны будут воздействовать на его мозг.

— Твой «нелетальный режим» мог стоить нам жизней, — наконец бросил Саймон, прерывая мою «лекцию». — Но… сработало.

В его тоне не было ни одобрения, ни упрёка — только сухая констатация факта, с которым он явно не мог до конца смириться.

— Он был ранен, — добавил я, кивая в сторону мутной воды, где под воздействием течения подрагивал протянутый с «Косатки» трос. — И напуган. Мы для них — нечто новое, непонятное. Они привыкли действовать иначе: охотиться, разрывать. На втором стратуме нет хищников, способных охотиться на них, так что…

«Разве что Костяной угорь», — мысленно добавил я. — «Но он такая же аномалия, как и альфы…»

Как там говорили? «Исключение лишь подтверждает правило»? Вот именно такая ситуация и сложилась с «червём‑переростком».

Поток «Бездны» всё ещё мягко пульсировал где‑то под рёбрами — едва заметный, но настойчивый ритм, напоминавший о той странной связи, что я ощутил с Бегуном. Связи, говорить о которой вслух не стоило: моё поведение и без того вызывало у Саймона определённые подозрения.

— Алекс, доложи состояние, — отрезал Саймон, резко отворачиваясь от меня.

— Рука… похоже, трещина, — пробормотал охранник, осторожно шевеля пальцами. Он поморщился: даже лёгкие движения давались с трудом. — Ничего критичного, но двигаться будет сложнее. Приложил меня, когда я выстрелил ему в глаз.

— Тогда держись подальше от Бегунов, — приказал безопасник. — Докладывать на «Косатку» теперь буду я. Килька, — он вновь обернулся ко мне, но взгляда не поднял, — сбор реагентов. Выполняй.

Саймон отплыл на несколько метров от входа и занял позицию у троса. Его взгляд намертво приклеился к экрану сонара — будто он боялся пропустить сигнал о приближении стаи. Свободная от «Трезубца» рука тем временем что‑то настойчиво вбивала в голографическом интерфейсе: быстрые, чёткие движения пальцев, будто он составлял шифрованное сообщение.

— Капитан получит полную информацию. Будь готов отвечать, — бросил он через плечо.

Я кивнул, хотя знал, что он этого не видит.

Оттолкнувшись от стены, я медленно поплыл обратно в тоннель следом за Алексом. Охранник двигался осторожно, чуть прихрамывая в толще воды — видно было, что рука доставляет ему неудобства. Он явно хотел задать ещё вопросы, но отчего‑то молчал, лишь изредка бросая на меня короткие взгляды.

Огибая очередной поворот, когда мы остались с ним один на один, я не выдержал:

— Как рука?

— Терпимо. Ввёл стимулятор, который ты дал, — Алекс чуть расслабился, плечи опустились.

Я кивнул:

— Он действует час. Потом нужно будет ввести вторую дозу. Если заболит снова — скажи, попробую что‑то сделать здесь.

— Спасибо! — чуть оживился он.

Мне даже показалось, что сквозь визор промелькнула улыбка — но я не был уверен: яркий свет от прожектора бросал блики на стекло, искажая черты лица.

Мы добрались до основного прохода и уже преодолели те пушистые водоросли, что скрывали за собой аномальную зону, когда Алекс вновь заговорил:

— Ты реально думал, что это сработает? — тихо спросил он, будто от громкости его голоса зависело, услышат ли нас остальные. — Ну, они же хищники. Разве страх не делает животное ещё более опасным?

Я замер, обдумывая ответ. Взгляд невольно зацепился за причудливый гриб — на первый взгляд он напоминал замершую в толще воды медузу. Его точно стоило собрать: редкий образец, возможно, ещё не описанный в базах данных.

— Не в этом случае, — я опустился ниже, достал мультитул и осторожным движением подцепил образец, срезая у самого основания. Лезвие скользнуло плавно, не повредив структуру. Отрезанный фрагмент медленно поплыл вверх, пока я аккуратно помещал его в герметичный контейнер на поясе.

— Бегуны обладают разумом, пусть и примитивным, — продолжил я, поднимаясь и поворачиваясь к Алексу. — Но привыкли действовать грубой силой. Столкнувшись с тем, что нельзя разорвать зубами или когтями, они сбиваются с толку. Воздействуя на их сенсорные бороздки, ими можно управлять — нужно лишь правильно подобрать «волны».

По выражению его лица было ясно: он не до конца понял, о чём я говорю. Но меня это уже не волновало. Главное — моя теория подтвердилась. Расчёты, которые я провёл ещё на «Косатке», оказались верны. А значит…

Значит, если Джо не откажется от своих слов, мне предстояло разработать ловушку‑отпугиватель для Бегунов. Это радикально облегчит зачистку пещер в дальнейшем — больше не придётся идти в лобовую атаку, теряя людей и ресурсы.

«А ещё…» — я сглотнул нервный ком, подкативший к горлу. Мысль, едва оформившаяся в сознании, заставила сердце биться чаще. — «А ещё это значит, что при обнаружении яйца его можно будет забрать на подлодку».

Глава 14 «Эхо глубинного плавания»

Пш…

Гидравлическая дверь шлюзового отсека закрылась с характерным шипением, выпустив в воздух облачко пара. Давление сменилось — волна прокатилась по всему телу, заставив мышцы коротко содрогнуться. Визор акваланга запотел, не успевая перестроиться под новую температуру, и мир расплылся в цветных пятнах.

«Ещё один заплыв», — с улыбкой подумал я, ощущая приятную тяжесть контейнера с образцами в руке.

О, это действительно был выдающийся выход! Не преувеличивая, ящик заполнился до самой крышки: пушистые водоросли аномальной зоны, фрагменты кораллов с фосфоресцирующим отливом, образец скелета неизвестного существа, осколки раковин с перламутровым блеском, даже микроскопические организмы в герметичных пробирках. Коллекция, способная поразить воображение любого учёного — и всё это теперь моё.

«А если брать в расчёт ещё и руду…»

Да, анализ всех реагентов потребует уйму времени — но и награда того стоит. Часть образцов наверняка откроет новые возможности для медицины: синтез препаратов, изучение биоактивных соединений, возможно — прорыв в адаптации человека к глубинам. Другие могут дать ключ к пониманию экосистемы второго стратума: как взаимодействуют виды, чем они питаются, откуда вообще берутся «аномалии» и, возможно, как именно влияют на представителей фауны Новой Атлантиды.

Я шумно выдохнул и сильнее сжал рукоять контейнера, заставляя себя успокоиться. Эмоции нахлынули слишком резко — будто само возвращение на «Косатку» подарило чувство безопасности, которого не было там, в толще воды.

«Безопасность…» — усмехнулся я собственным мыслям и, не желая погружаться в дальнейшие размышления, поднял руку к шлему. Пальцы нащупали замок, щёлкнул механизм — визор плавно отошёл в сторону, впуская сухой, кондиционированный воздух подлодки. Лёгкие наполнились привычным запахом металла, озона и едва уловимой примеси машинного масла.

— Внимание всем! — Саймон, уже успевший избавиться от акваланга, резко развернулся к остальным членам группы.

Безопасник, как обычно, шёл во главе и поднялся на борт «Косатки» первым. До завершения базовых процедур он молчал — ни слова, ни намёка. Теперь же его взгляд скользил по глубинникам: сканирующий, цепкий, будто рентген. Каждый попадал под этот взгляд — на долю секунды дольше обычного. И без слов было ясно: он оценивал состояние команды после заплыва. Хотя, по идее, это входило в мои обязанности.

Но что поразило меня больше всего — Саймон никого не выделял. Его внимание задерживалось одинаково долго и на простых сборщиках, и на охранниках. Ни намёка на предпочтение, ни тени снисхождения.

«Они все его ответственность», — мелькнуло в голове.

— Сегодня, — голос Саймона звучал ровно, без эмоций, как у инструктора на плацу, — у нас выдался сложный день. Не самый сложный, но всё же.

«Не самый?» — я едва не поперхнулся, услышав эти слова. Даже моих познаний об Атлантиде и богатого воображения не хватало, чтобы представить что‑то более… внушительное. Схватка с Альфа‑Бегуном, Костяной угорь, сама «аномалия» — и это «не самый сложный»?

— Будет глупо получить осложнения из‑за несоблюдения мер предосторожности, — Саймон сделал несколько чётких шагов к шкафчику и резким, отработанным движением убрал «Трезубец‑М» на место.

Движение простое, почти ритуальное — но я невольно зацепился за него взглядом. На «Косатке» редко перевозили посторонних, а чтобы открыть ящик с вооружением, требовалась ключ‑карта соответствующего уровня доступа. И всё же мысль не отпускала: а если бы на месте Саймона оказался кто‑то вроде Джефри — подверженный галлюцинациям, нестабильный? Мог бы он так же просто добраться до оружия?

«Слишком легко достать…» — пульсировала тревожная мысль.

— В течение часа пить больше воды, но мелкими глотками. После пяти часов работы под таким давлением у всех обезвоживание.

Как ни странно, именно после его слов я ощутил резкую сухость во рту — будто до этого мозг сознательно блокировал сигналы тела, отказываясь воспринимать такую банальность. Глоток воздуха вдруг показался колючим, а слизистая будто стянулась тонкой плёнкой.

— Далее, — безопасник чеканил слова, вбивая их в сознание каждого, словно гвозди в доску. Никто не смел перечить — даже если эту «лекцию» мы слышали уже десятки раз. — Дональд подготовил белковую пищу для всех, кто был на глубине. Никаких физических нагрузок первые два часа. И не забывать про правильное дыхание. Кто не помнит технику — Алекс проведёт инструктаж.

Алекс, уже выполнявший дыхательные упражнения — глубокие вдохи, медленные выдохи, — тут же поднял руку, стараясь привлечь внимание. Его лицо всё ещё было бледным, а движения выдавали усталость, но он готов был отложить собственный медосмотр ради того, чтобы помочь остальным. Я невольно поразился его самоотдаче — и в то же время ощутил укол вины: парень явно нуждался в помощи больше, чем в роли инструктора.

— Расходимся, — коротко бросил Саймон.

Воцарилась тишина — та самая пауза, когда команда уже готова разойтись, но ещё ждёт последнего слова командира. Я воспользовался моментом:

— И ещё… Не стоит делать глубокий массаж, — добавил я, стараясь говорить так же уверенно, как Саймон. — Это может усилить кровоток, что опасно, если в организме остался растворённый азот.

Саймон на мгновение замер, бросил на меня короткий, оценивающий взгляд — не раздражённый, а скорее взвешивающий. Затем коротко кивнул и махнул рукой:

— Всё, расходимся. Выполнять.

Команда начала расходиться: кто‑то направился к столовой, кто‑то — к медблоку. Алекс, помедлив, двинулся следом за остальными, всё ещё продолжая размеренно дышать.

Я остался на месте ещё на несколько секунд, наблюдая за суетой вокруг. В голове крутились другие рекомендации — проверенные ещё на Земле, отточенные поколениями дайверов: про постепенную декомпрессию, про контроль давления, про важность отдыха после смены стратумов. Но здесь, в глубинах Атлантиды, многое из этого теряло смысл. Старые правила сталкивались с новыми реалиями — и не всегда побеждали.

Я глубоко вдохнул, выдохнул, стараясь синхронизировать дыхание с гулом насосов подлодки. Сейчас моя задача была проста: быть готовым оказать помощь тем, кому она потребуется. И ничего более.

[Пациент: Джефри]

[Текущие показатели: Стабильны]

Выдох.

Всё прошло относительно по плану — но это был далеко не конец.

Я ненадолго поставил контейнер на пол, чтобы избавиться от акваланга. Пустые баллоны аккуратно установил на станцию, дважды проверил крепления и сверился с индикатором — всё в норме. Пол уже закончил свои дела, когда я только вернул на место костюм. Он стоял неподалёку, стряхивая с рукава капли воды, и выглядел измотанным: плечи ссутулились, под глазами залегли тёмные круги.

— Знаешь, Артём, — его голос прозвучал хрипло, но на лице не было ни раздражения, ни недовольства — только глубокая, выматывающая усталость. — Порой я не знаю, как относиться к тому, что ты делаешь.

Я замер, не успев ничего ответить. Его рука по‑отечески опустилась на моё плечо — всего на секунду, словно он сам не до конца понимал, зачем это сделал. Затем Пол резко развернулся и направился прочь, к станции разгрузки руды. Его шаги звучали глухо, будто каждый шаг давался с усилием.

Его слова ударили меня, заставили остановиться и задуматься. Слышать такое от начальства, которое редко спускается на глубину, — одно. Но услышать это от человека, который каждый раз плывёт рядом, плечом к плечу, делит с тобой риск и кислород в баллонах… Это совсем другое.

Раньше мне казалось, что наши отношения создают некую иллюзию: будто мои действия не будут подвергаться сомнению, а решения — осуждению. Будто команда полностью мне доверяет просто потому, что мы вместе прошли через столько выходов. Но теперь стало ясно: это было самообманом.

В конце концов, я уже не в первый раз ставил под угрозу не только свою жизнь, но и их. Риск, на который я шёл ради открытий, ложился грузом на плечи всей команды. Логично, что рано или поздно я столкнусь с недовольством — а может, и с чем‑то большим.

Я посмотрел вслед Полу, пока он исчезал за поворотом коридора. В груди что‑то сжалось — не от обиды, а от осознания. Возможно, пора научиться взвешивать не только научную ценность своих решений, но и ту цену, которую за них платят другие.

— Скальпель! Скальпель, твою центрифугу раздери, ты чё там наворотил?! — Шпрот, как обычно, возник рядом со мной в мгновение ока — с присущей ему бесцеремонной простотой. Его глаза горели азартом, а на лице читалось смесь раздражения и веселья.

Я замер, не понимая, о чём речь.

— Ты чё стоишь тут? Давай, я закончу! — он нетерпеливо махнул рукой.

— А‑а‑а… — протянул я, пытаясь собраться с мыслями.

— Чё «а‑а‑а»? Тебя капитан ждёт! — перебил Шпрот, решительно вырывая из моих рук перчатки. — Иди уже!

— Капитан? Меня? — я растерянно моргнул.

— Да твою же… — он резко развернул меня и подтолкнул в спину. — Иди, говорю!

— Но реагенты… — я обернулся, взглядом ища контейнер.

Он по‑прежнему стоял внизу, около станции аквалангов. Свет потолочных светильников мерцал на его влажной крышке, отбрасывая блики на мокрый пол.

— Да перетащу я его! Вали давай, — Шпрот не дал мне договорить, буквально выталкивая наружу.

Выходной шлюз постепенно пустел, освобождаясь от толчеи уставших глубинников. Зато коридоры подлодки, напротив, оживали: гул голосов заполнял металлические лабиринты, сливаясь в монотонный, неразборчивый шум. Я шёл, машинально лавируя между людьми, но мыслями оставался там — с реагентами. Медузовидный гриб и останки неизвестного существа будоражили воображение.

На очередной развилке я отстал от общей группы, обогнул массивный щиток с мигающими индикаторами и остановился перед дверью капитанской каюты. Сердце забилось чаще — не от страха, а от смеси тревоги и азарта.

Глубоко вдохнув, я постучал.

— Разрешите войти? — произнёс чуть громче, чем планировал.

— Заходи, — донёсся лаконичный, стальной голос капитана.

Я толкнул дверь. Она плавно отъехала в сторону, открывая вид на капитанскую каюту — непривычно светлую, почти стерильную после сумрака глубин. Холодные линии панелей, строгий порядок на столе, голографическая карта Атлантиды, мерцающая в углу.

Большой Джо, уже второй раз нарушая традиции, не сидел за столом. Кружка с чаем стояла на столешнице — полная, но остывшая: капитан так и не сделал ни единого глотка. Он занял место подле интерактивной доски, куда дублировались все показания из капитанской рубки, и неотрывно следил за тем, что происходило снаружи.

Течение, унесшее нас пять часов назад, теперь слегка поутихло — словно передохнуло после яростного рывка. Но в остальном пейзаж оставался прежним: те же зубчатые скалы, те же ледяные шипы, пронзающие солёную воду Атлантиды, и то же «слепое» пятно на месте аномалии, в которую мы так неосторожно сунулись.

Изображение искажалось ещё на подступах к зоне, а внутри и вовсе растворялось в статических помехах. Никакой надежды на то, что «Косатка» получила наш сигнал, не оставалось. Теперь стало ясно, почему команда не заметила приближения Бегунов — и не уничтожила их до того, как те подобрались к Алексу. По крайней мере, Альфу. Хищники держались вплотную к зоне излучения, из‑за чего полностью выпадали из поля зрения сонара.

«Вернее, Альфа‑хищник», — мысленно поправил себя я. — «До чего же развит их разум…»

— Я позвал тебя сюда не для того, чтобы ты посмотрел на карту, — голос Джо звучал ровно, без намёка на раздражение, но в нём сквозило что‑то новое — какая‑то усталая твёрдость. — И не для нотаций.

Он замолчал, давая мне время осознать сказанное. Его взгляд не отрывался от экрана, пальцы слегка постукивали по краю панели — едва заметный жест, выдававший внутреннее напряжение.

— Ты знаешь, сколько экспедиций сгинуло в этих водах? — продолжил капитан, всё так же спокойно, почти отстранённо. — Не один десяток. И почти все — из‑за самоуверенности. Или любопытства. Или того и другого вместе.

Я промолчал, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть. Джо редко говорил так — не как командир, отдающий приказы, а как человек, видевший слишком многое.

Лёгкий толчок оповестил о том, что «Косатка» начала движение. Звук насосов изменился — из ровного гула он превратился в ритмичное гудение, а на экране сонара постепенно проступали новые участки пути, подсвечиваясь зелёными контурами. По мере продвижения скорость подлодки нарастала, и когда зона с «аномалией» окончательно скрылась из виду, Джо потянулся к кнопке внутренней связи.

— Включить системы на полную мощность, — его голос, усиленный динамиками, прозвучал по всему борту. — Иван, займись насосами. Кайя, настрой сонар на постоянный мониторинг. Ларс, убедись, что топливные стержни не требуют замены.

Ему не ответили — да и не требовалось. Команда знала своё дело: приказы капитана выполнялись мгновенно, без лишних слов. Где‑то за переборками застучали механизмы, загудели реле, замигали индикаторы — подлодка оживала, перестраиваясь на новый режим.

Только теперь, когда зона «повышенной сложности» осталась позади и «Косатка» возвращалась на знакомый маршрут, Джо позволил себе вернуться за стол. Он опустился в кресло с едва заметным вздохом — не усталости, а скорее облегчения.

— Садись уже, — кивнул он мне. — Тебе требуется отдых после такого заплыва. Ничего не хочешь узнать?

— Нет, — я ответил абсолютно искренне, пожимая плечами. — Я не привык играть в «угадайку», сэр. Работаю с тем, что есть. И если вы не хотите говорить…

— Отлично, — перебил он. — В таком случае тебе будет с чем работать.

Джо откинулся на спинку кресла, поднял кружку механической рукой — нарочито медленно, будто подчёркивая этот жест, — и сделал большой глоток. Металл глухо звякнул о столешницу, поставив точку в короткой паузе.

— Первым делом я вынужден признать, что позволяю тебе больше, чем следует, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. — Саймон уже пытался указать мне на это, но… — капитан замолчал, словно взвешивая слова. Его взгляд на мгновение устремился к экрану, где мерцали данные с датчиков, а затем снова вернулся ко мне. — Я сам виноват. Полагаю, этот день был показателен для нас обоих.

— Сэр, я…

Джо поднял здоровую руку над столом — не резко, но твёрдо. Жест был чётким и однозначным: он ещё не закончил. Немая демонстрация власти, выработанная годами командования, — такой знак не оспаривали. Я замолчал, чувствуя, как в груди нарастает смесь уважения и тревоги.

Капитан медленно провёл пальцами по краю кружки, будто собираясь с мыслями.

— Вот что, Артём, — он чуть понизил голос, заставляя меня прислушаться. — Я лишь собирался сказать, что твои авантюры… не всегда безопасны для остальных. Твоё рвение и жажда знаний напомнили мне меня самого, когда я только ступил на Атлантиду, — продолжил он. — Тогда я тоже верил, что разум и любопытство способны победить любую тьму глубин. И потому я ошибочно решил: под моим контролем от этого может быть больше пользы, чем вреда. К тому же твой взгляд на этот мир действительно отличался.

Он перевёл взгляд на экран сонара, где мерцали зелёные точки — отметки датчиков, следящих за состоянием подлодки.

— Но сегодня я убедился в одном: людям не под силу просчитать опасности нового мира — по крайней мере, не сейчас, — голос Джо звучал твёрдо, без пафоса, как сухая констатация факта. — Атлантида уже доказала это, когда оторвала мне руку.

Последние слова он произнёс так, словно говорил о царапине, а не о потере конечности. Ни тени сожаления, ни намёка на боль — только спокойная, выстраданная мудрость человека, который принял цену знаний.

— Наблюдая за твоими успехами, я позволил себе ошибиться, — капитан снова посмотрел на меня. — Но то, что «Косатка» по‑прежнему на плаву, а не канула в пучину неминуемой смерти, — заслуга не твоя. И даже не моя. Мы живы лишь благодаря тому, что в критический момент команда держалась вместе и следовала протоколам.

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает протест. В груди что‑то сжалось — не от обиды, а от острой необходимости доказать свою правоту.

— Разве? — я усмехнулся, нагло вскидывая подбородок. — И какие протоколы подсказали вам план действий с Костяным угрём, капитан? — я повысил голос — не до крика, но достаточно громко, чтобы каждое слово прозвучало отчётливо. — Извините, если я не прав, но, насколько мне известно, в доступных исследованиях не было информации ни об этих Альфа‑особях, ни тем более — о методах противостояния им.

Повисло молчание.

Размеренный гул насосов и приглушённый шум потока воды за бортом неустанно напоминали о том, где мы находимся — в глубинах Атлантиды, под колоссальным давлением, где сила океана способна сокрушить любого, кто осмелится бросить ей вызов в одиночку.

Капитан продолжал молчать. Костяшки на его руке побелели от напряжения, скулы заострились, проступили жёсткие линии, но он по‑прежнему не позволял себе резких слов. Впервые я увидел его таким — не бесстрастным командиром, который видит вокруг лишь механизмы и протоколы, не экзаменатором, испытывающим команду на прочность перед погружением.

Нет. Сейчас Джо показал ту часть себя, которую давно спрятал — возможно, даже от самого себя.

Перед мной сидел не стальной капитан подлодки, а просто человек — уязвимый, с историей, полной потерь. Его жёсткость и хладнокровие не были врождёнными чертами, а выработанным щитом, доспехами, выкованными годами жизни в этом безжалостном мире. И именно поэтому он снова и снова терпел моё неповиновение — хотя по всем правилам мог отстранить меня от работы или даже выкинуть за борт ещё давным‑давно.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри что‑то окончательно встаёт на место. Мне надоело молчать и слепо доказывать всем, на что я способен. Я уже достаточно сделал: рисковал, находил решения там, где их, казалось, не существовало, вытаскивал команду из передряг. Пора было перестать быть «тем парнем, который слишком много на себя берёт», и стать тем, к кому прислушиваются.

И большая часть команды уже видела во мне напарника, а не чужака. А «Бездна» внутри лишь укрепляла эту решимость.

Я заговорил первым, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал:

— Да, капитан, я отдаю себе отчёт в том, что подобной ситуации не возникло бы, если бы я не настоял на изучении аномалии, — мой голос звучал ровно, но внутри всё кипело от напряжения. — Как и отдаю отчёт в том, что не всем в команде нравятся мои методы. Но если смотреть на факты — мы выжили и сумели добыть редкие материалы. Материалы, за которые на любом аванпосте вы выручите куда больше, чем за три, а то и за пять стандартных перевозок. И всё это — за пять часов работы. Неплохой результат, не находите?

Я поднялся с места и решительно подошёл к интерактивной карте. Её поверхность мерцала, отображая рельеф дна с отметками наших перемещений — словно шрамы на теле Атлантиды.

— Я ошибся, — продолжил я, проводя пальцем по голографическому изображению участка, где мы столкнулись с аномалией. — И моя ошибка заключалась в нехватке практики. Мои познания о Новой Атлантиде в подавляющем большинстве лишь теоретические. Но сами методы — более эффективные. И вы не можете не признать того, что избегание боя порой куда эффективнее, чем прямое столкновение.

Небольшая пауза повисла в воздухе. Я медленно повернулся и посмотрел капитану прямо в глаза — на сей раз не отводя взгляда, не опуская его, как делал раньше. В этот момент я словно перешагнул какую‑то внутреннюю черту.

— Если вы поможете мне и поддержите, — мы сможем добиться большего, чем большинство Свободных капитанов, — слова лились уверенно, каждое — выверенное и взвешенное. — Сможем опуститься глубже, чем когда‑либо опускалась Коалиция. И единственное, что я прошу взамен, — довериться мне, направить там, где нужно, и… — я помедлил лишь долю секунды, взвешивая, стоит ли раскрывать часть своих карт, — и помочь найти следы отца.

— Отца? — Джо слегка усмехнулся, мотнув головой, а затем неторопливо отпил чай, будто из всего сказанного мной именно это заинтересовало его больше прочего. Его взгляд, прежде холодный и отстранённый, на мгновение стал пронзительным, изучающим.

— Отца, — твёрдо повторил я, делая глубокий вдох. В груди что‑то сжалось — не от страха, а от осознания, что я наконец произнёс это вслух. — Потому что записи на том гермоконтейнере вёл он. И он оставил мне послание.

Глава 15 «Глубинный щит»

— Ну вот, так намного лучше, — я отстранился от Алекса, критически оценивая наложенные бинты.

Осмотр подтвердил: перелома удалось избежать. Боевой скафандр и правильная группировка сработали на славу — парень сумел погасить удар бегуна и минимизировать повреждения. Итог: небольшая трещина в кистевом суставе. Пустяк, в общем. С современными препаратами и грамотным лечением к завтрашнему утру от травмы не останется и следа.

— Мгм… Спасибо, — Алекс кивнул как‑то неуверенно и медленно поднялся. Бросил на меня странный взгляд — будто хотел что‑то сказать, но не решался. — Могу идти?

— По сути — да, можешь, — подтвердил я. — Полный покой до завтра, никакого алкоголя… — Я на секунду задумался, прикидывая, какие ещё ограничения стоит озвучить в условиях подлодки. — Вроде всё. Если появятся жалобы — сразу ко мне. Утром подойдёшь — сниму повязку.

— Хорошо, спасибо, — повторил он.

Но уходить Алекс не торопился. Замер возле койки, переминался с ноги на ногу, словно балансировал на грани какого‑то важного решения. Я не стал его подталкивать — пусть сам разберётся, что сказать. Да и потом, у меня хватало других забот.

Прежде чем браться за изучение новых реагентов, нужно было проверить состояние Джефри. Да, приборы показывали «стабильное состояние», но я предпочитал убедиться лично. Встреча с Костяным угрём, потом это течение, а после — длительное введение инъекций без контроля врача… Всё это могло аукнуться неприятными последствиями. И если они есть, лучше выявить отклонения на ранней стадии.

Техника выдаёт данные, но не видит картины целиком. То, что аппарат считает «в пределах нормы», может оказаться тревожным сигналом с точки зрения индивидуальной реакции организма. Динамика — вот что действительно важно.

Выбросив в утилизатор упаковку от фиксирующей повязки, я подошёл к раковине. Тщательно промыл руки, обработал антисептиком — и только после этого направился к Джефри.

Алекс всё это время стоял у своей койки, молча наблюдая за моими действиями. Его взгляд будто пытался что‑то прочесть в моих движениях — в том, как я мою руки, как иду к соседней койке, как осторожно приподнимаю запястье Джефри, проверяя пульс.

«Система мониторинга, полный отчёт», — отдал я мысленную команду, и голографические данные тут же всплыли прямо на сетчатке глаза.

Таблицы, графики, цепочки биохимических реакций — всё это проносилось перед внутренним взором, демонстрируя мельчайшие изменения в показателях. И что самое главное — не раз в час, как при «пассивном контроле», а ежесекундные данные, выстроенные в непрерывную линию.

Я мысленно пролистал список, опускаясь к самому началу нашего заплыва. Картинка складывалась: скачок давления во время прохождения аномалии, всплеск адреналина после схватки с Костяным угрём… Данные ложились друг на друга, как слои осадочных пород, рассказывая историю погружения лучше любых слов.

— Док, а… — голос Алекса ворвался в мои размышления, вырвав из погружения в цифры. — Что вам сказал капитан?

«Капитан?» — эхом отозвалось в подсознании, и тут мозаика начала складываться.

По возвращении я так и не понял, почему Саймон не отправил меня прямиком к Большому Джо. Логика подсказывала: безопасник обязан был знать о приказе начальства. Но он молчал. Чётко выдал общие инструкции для всей команды — и ни слова о каких‑либо личных распоряжениях. А списывать это на забывчивость не приходилось: Саймон подобные вещи не упускал никогда.

И потому ещё во время разговора с Большим Джо меня не отпускал этот вопрос. Я не мог расставить всё по местам, не мог понять, что именно произошло за кулисами. Даже после того, как я рассказал о своём отце и мы с Джо долго обсуждали находки из гермоконтейнера.

Капитана действительно зацепили детали — не общие фразы, а конкретные факты с именами и подтверждениями. Он слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы, пару раз даже переспрашивал, чтобы удостовериться в точности данных. Но несмотря на это, загадка оставалась: почему о встрече с Джо мне сообщил Шпрот, а не сам капитан или хотя бы Саймон?

Мысли крутились, цеплялись за детали, но ответа не было. Словно какая‑то часть пазла упорно не хотела вставать на место.

— Да так, — я пожал плечами после коротких раздумий. — Сообщил, что выхожу на полную ставку на «Косатке».

И я не врал. По окончании нашего диалога капитан действительно решил, что мой «испытательный срок» подошёл к концу. Начиная с этого заплыва я буду получать полную ставку как член команды «Косатки», а не жалкие 1 000 кредитов за выход. Впрочем, вопрос этот волновал меня так мало, что я даже не запомнил, сколько именно упадёт на мой чип по прибытии на Гиперборею.

— И… всё? — уточнил Алекс, вглядываясь в моё лицо.

— Это ты доложил? — я не стал ходить вокруг да около: времени и желания на дипломатию не было. — Что я нарушил приказ Саймона и использовал сонар?

Алекс замялся. Было очевидно: мой вопрос застал его врасплох. Он явно рассчитывал остаться анонимным доносчиком. Но я не собирался устраивать разборку — терять мне было нечего, скрывать тоже.

— Не могу осуждать, но и не поддерживаю, — только и ответил я, попутно проматывая очередную таблицу с данными на голограмме.

Показатели Джефри выглядели безупречно. Его состояние не просто стабильно — оно было идеальным, к нему не придерёшься даже при самом пристрастном осмотре. Но кое‑что всё же насторожило: реакция тела на ту встряску, что устроил Костяной Угорь. В момент нападения Альфа‑Хищника зафиксирован незначительный скачок адреналина — короткий, быстро сошедший на «нет», но он был. А в условиях, когда пациента ввели в летаргический сон, подобное вызывает вопросы.

Я сделал мысленную заметку, добавил комментарий в файл с наблюдениями и закрыл окно, удовлетворённо кивнув самому себе.

— В любом случае, Алекс, — я наконец повернулся к нему, поймав взгляд. Парень тут же отвёл глаза в сторону — этот жест я не мог не заметить. — Я действовал согласно разрешению капитана. И, насколько могу судить, Саймон не стал докладывать об этом по прибытии именно потому, что с точки зрения протоколов безопасности нарушений не было.

Сделав паузу, я развёл руками, обводя взглядом медотсек:

— Если у тебя есть какие‑то вопросы — задавай. Я объясню, как пришёл к тому или иному заключению. Подробно, шаг за шагом. Но сейчас, извини, мне нужно работать.

— Артём, я не собирался тебя подставлять или что‑то в этом роде, — начал Алекс, и в его голосе явственно звучала вина. Это невольно вызвало у меня улыбку.

— Я знаю. Правда знаю. И не обижаюсь, — я подошёл ближе и опустил руку на его плечо — так же, как это часто делал Пол, когда хотел подбодрить меня. — Понимаю, что некоторые мои решения кажутся… сомнительными. Но уверяю: я не сделаю ничего, что может навредить мне или команде. А теперь, извини, но мне ещё нужно разобрать ящик.

Я говорил абсолютно искренне. Возможно, в прошлом я слишком часто полагался на собственные решения, действовал в одиночку, не привлекая остальных. Но теперь пришло осознание: я здесь не один. И дело не только в том, что я что‑то доказываю команде — они тоже многое дают мне. Если я хочу и дальше работать с этими людьми, нужно действовать так, чтобы не ставить под угрозу наше доверие друг к другу.

Алекс кивнул — всё ещё немного растерянно, но в глазах читалось явное облегчение. Он сделал шаг назад, затем ещё один, медленно направился к выходу из медотсека. У самой двери парень обернулся:

— Спасибо… И прости, если что‑то не так.

— Всё в порядке, — я улыбнулся чуть шире, стараясь передать всю искренность своих слов. — Иди отдыхай. Завтра утром жду на осмотр.

Дверь за ним закрылась с тихим шипением — характерным звуком герметичного затвора, знакомым до мелочей. Я остался один на один со своими мыслями и ящиками с образцами.

Взгляд невольно скользнул к контейнеру, который Шпрот оставил у стены, пока я общался с капитаном. Крышка, всё ещё влажная после заплыва, поблёскивала в свете ламп, отражая блики и создавая причудливую игру теней.

«Пора за работу», — мысленно отдал я себе команду, чувствуя, как внутри просыпается знакомое возбуждение. Адреналин чуть участил пульс, а пальцы непроизвольно сжались в предвкушении.

«Начнём с тебя», — улыбка тронула губы, когда после короткого щелчка крышка контейнера плавно открылась, обнажая содержимое. В самом верху лежал медузовидный гриб — его полупрозрачная мембрана едва заметно пульсировала, словно живое сердце, а биолюминесцентные прожилки мягко мерцали в полумраке медотсека.

Его прозрачная мембрана продолжала пульсировать слабым, ритмичным светом — словно крошечное живое сердце, бьющееся в глубине океана. Осторожно, стараясь не повредить нежную структуру, я переместил образец на лабораторный стол и отделил небольшой фрагмент верхней мембраны. Её мягкая, желеобразная ткань слегка дрожала на ладони, причудливо отражая свет на чёрную перчатку.

Бережно поместив фрагмент в анализатор, я запустил прибор. Пока система загружалась, открыл новую вкладку через «Око» и начал заполнять протокол исследования:

[Запись № 47]

[Дата: 11.08.2247]

[Объект: Медузовидный гриб «fungorum mellis» (образец М‑1)]

[Происхождение: Аномальная зона, второй стратум Новой Атлантиды]

[Цвет: Тёмно‑синий, с переливами в более светлые оттенки]

[Состояние: Стабильное, биолюминесценция в норме (пульсация — 22 секунды)]

Я остановился. На данный момент это всё, что я мог с уверенностью зафиксировать — до получения полных данных анализа. Но «Бездна» уже выдала своё стандартное оповещение:

[Обнаружен новый вид: Медузовидный гриб fungorum mellis]

[«Кодекс» обновлён. Получены частичные данные]

[Получите больше знаний для обновления записи]

— Больше знаний… — в который раз повторил я вслух, невольно усмехнувшись.

«Бездна» всегда требовала новых данных для доступа к расширенной информации — и, как ни странно, эта постоянная необходимость добывать знания только подстёгивала меня. В этом был свой азарт: каждый новый факт приоткрывал завесу тайн Новой Атлантиды.

Анализатор тихо пискнул, выводя перед глазами первые данные. Я увеличил яркость голограммы, намеренно «отключаясь» от реального мира — полностью погружаясь в изучение.

Состав мембраны оказался куда сложнее, чем я предполагал. Помимо ожидаемых хитиновых соединений, прибор выявил неизвестные полисахариды с разветвлённой молекулярной структурой — их линии на графике сплетались в причудливые узоры, словно подводные водоросли в течении. Анализатор подсветил ещё и следы редких металлов: ванадия и молибдена, вкрапленных в ткань образца микроскопическими точками.

Приглядевшись внимательнее, я заметил на поверхности «зонтика» мельчайшие реснички — они покрывали всю площадь, словно невидимый ворс.

«Так вот как он питается, — пронеслось в голове. — Фильтрует питательные вещества прямо из воды…»

Я машинально сделал заметку в протоколе: «Поверхность образца покрыта микроструктурами, предположительно выполняющими функцию фильтрации и абсорбции».

— Если удастся выделить катализатор, отвечающий за биолюминесценцию, — пробурчал я себе под нос, — можно создать автономный источник света для аварийных ситуаций. Компактный, долговечный, работающий на глубинных биохимических процессах…

«Да, не самый полезный способ использования… » — мысленно вздохнул я.

Подобными функциями обладало подавляющее большинство образцов с Атлантиды.

Пока анализатор продолжал свою работу, я взял образец стволовой части и приступил к изучению — на этот раз вручную. Сдерживал лёгкое нетерпение, бурлившее внутри: хотелось поскорее раскрыть секрет этого удивительного создания глубин.

Стволовая часть гриба оказалась классическим полым цилиндром — диаметром от десяти до тридцати сантиметров и высотой до метра. Разумеется, целиком такое растение не уместилось бы в моём контейнере, поэтому я заранее отделил небольшой фрагмент.

Осторожно повернув образец в руках, я внимательно осмотрел стенки. Они оказались многослойными. Внешний слой я узнал сразу — знакомый хитин с минеральными вкраплениями, прочный и упругий на ощупь. Но вот внутренний слой… Это была желеобразная питательная ткань, слегка подрагивающая при малейшем движении, словно живая.

Во внутренней полости, как и ожидалось, обитали симбиотические микроорганизмы — судя по составу, они напоминали земные дрожжи. А ещё здесь накапливался биоактивный гель: прозрачная вязкая субстанция медленно стекала по стенкам, переливаясь в свете лабораторных ламп.

«А вот это уже интересно…» — я не смог сдержать усмешки, аккуратно набирая гель в пробирку. Вязкая масса тянулась тонкими нитями, словно не желая расставаться с родным домом.

Недолго думая, я добавил пробу в анализатор. В этом грибе должно быть что‑то по‑настоящему ценное — не просто очередная биолюминесценция, которой полнится вся Атлантида. Что‑то, что перевернёт наше представление о глубинных ресурсах. И я был твёрдо намерен это найти.

Анализатор тихо пискнул, выводя перед глазами трёхмерную модель. Я прищурился, вчитываясь в данные, и затаил дыхание — строки символов, графики и спектральные диаграммы начали складываться в новую картину, приоткрывая завесу тайны медузовидного гриба:

[Состав: ]

[Полисахаридная матрица]

[Пептидные комплексы]

[Ферменты с неизвестным каталитическим профилем]

[Микроэлементы: ванадий, молибден]

[Люминесцентные клетки: концентрация 3×10 мл]

— Так‑так… — протянул я, проводя пальцем по голограмме. Фрагмент послушно увеличился, отзываясь на касание. Линии графиков заиграли новыми оттенками, а формулы замелькали, складываясь в единую систему. — Если я смогу стабилизировать эти соединения… Можно получить нечто вроде «живого пластыря».

Мысль вспыхнула ярко, словно биолюминесцентная вспышка в глубинах. По задумке, такой пластырь не просто закроет рану — он будет активно заживлять её прямо в условиях высокого давления. Это куда эффективнее классических стабилизаторов, которые лишь фиксируют повреждение до возвращения на базу.

Мысль зацепилась за защитные механизмы гриба, и я снова переключился на фрагмент мембраны. Осторожно поднёс его ближе к свету, разглядывая микроструктуры.

— Выделение токсичного секрета при повреждении… — пробормотал под нос, заставляя мозг работать на полную мощность. — Но что, если перепрограммировать эту реакцию? Подавить токсичность… А регенеративные свойства — наоборот, усилить?

«Бездна» пришла в движение: голографические символы замелькали быстрее, линии данных запульсировали в такт моим мыслям, словно намекая, что я на правильном пути.

— А что если… — начал я, но до конца осознать идею не успел.

Внезапно данные, полученные с двух фрагментов образцов, соединились в единую схему. Перед глазами вспыхнула трёхмерная модель, где пептиды геля переплетались с хитиновыми структурами, а ферменты выстраивались в цепочку реакций. И в этот момент я уже знал, что делать.

«Если соединить пептиды геля и хитиновые наночастицы — это может создать самовосстанавливающееся покрытие!»

[Обнаружен рецепт нового препарата «Глубинный щит»]

Незамедлительно отозвалась «Бездна», ещё больше подначивая меня. На экране замелькали параметры состава, выстраиваясь в чёткую структуру:

[Состав: ]

[Стабилизированный биоактивный гель медузовидного гриба (основа)]

[Очищенные хитиновые наночастицы из стенок ствола (структурный каркас)]

[Модифицированные ферменты ризоидов (катализаторы регенерации)]

[Инактивированные токсины защитного секрета (перепрограммированы на антимикробное действие)]

— Если получится… — я сглотнул ком, подкативший к горлу. Пальцы невольно сжались, а дыхание на мгновение замерло. — Он не только поможет «затянуть» повреждения, но и нейтрализует патогены Новой Атлантиды, включая…

Взгляд непроизвольно потянулся к Джефри.

Парень по‑прежнему лежал на койке, не ведая о том, что происходит на «Косатке». Его дыхание было ровным, но лицо искажала гримаса — даже во сне его преследовали видения. Я надеялся найти в аномальной зоне что‑то, что избавит его от этого кошмара. Что‑то, способное нейтрализовать токсин, разъедающий его сознание. И вот теперь это лежало передо мной — в виде голограммы, формул и обещаний. Но вместе с надеждой пришёл и ледяной страх: а вдруг я всё испорчу?

Это могло стать спасением для Джефри. Даже без видимых повреждений способ был: достаточно небольшого надреза, чтобы действующее вещество попало в кровь и разнеслось по всему организму. Тонкий слой «Глубинного щита» — и, возможно, завтра он проснётся без этих проклятых видений.

Но меня тормозило иное. Мысль билась в голове, как рыба в сетях: если перепутать пропорции, ошибиться во время инактивации токсинов защитного секрета — вместо лекарства я получу ещё один яд. Такой, что не просто усугубит состояние Джефри, а лишит его последних шансов дотянуть до Гипербореи.

«Можно подумать, что там ему помогут», — холодно заметил внутренний голос.

Я стиснул зубы. Да, уверенности в этом не было изначально. Гиперборея — не волшебная таблетка. Но тогда это казалось наилучшим вариантом из возможных. А теперь…

— Но теперь — нет, — прошептал я, глядя на мерцающую голограмму состава.

Вдох. Медленный выдох.

«Спокойно. Нужно успокоиться», — мысленно приказал я себе. Открытие одновременно будоражило рассудок и заставляло пальцы слегка дрожать. — «Не торопиться. Сначала — всё проверить. До последней цифры».

Я снова взглянул на данные анализатора. Ферменты ризоидов… Их каталитическая активность действительно поражала гибкостью. Если правильно настроить параметры ферментации, можно направить их действие не на разрушение, а на нейтрализацию патогенов. А инактивированные токсины, перепрограммированные на антимикробное действие, могли стать настоящим барьером против глубинных инфекций.

В голове сложилась чёткая мысль: этот препарат мог дать то, чего не давали другие. Синтезированные даже с помощью самых продвинутых реагентов, они оставались чужими для Новой Атлантиды. А «Глубинный щит» был создан из того, что выросло здесь, в аномальной зоне. Там, где условия для выживания многократно суровее. Где для выживания виду требовалась не просто устойчивость — а гибкая, динамичная система адаптации. И эта система теперь была у меня в руках.

— Запустить моделирование реакции стабилизации геля. Использовать параметры максимальной биосовместимости, — отдал я мысленную команду.

Интерфейс «Ока» моргнул, мгновенно подхватывая данные прямо с моего головного модуля. Перед глазами замелькали цифры и формулы — они складывались в сложную сеть взаимодействий, выстраивались в цепочки виртуальных реакций, словно живые организмы в ускоренной съёмке.

[Моделирование: 17%…]

[Моделирование: 42%…]

[Моделирование: 78%…]

Пока головной модуль продолжал работу, я подошёл к койке, где лежал Джефри. Его дыхание оставалось ровным, но на лбу проступила тонкая полоска испарины, а пальцы слегка подрагивали в непроизвольных судорогах. Галлюцинации так и не отступили — просто стали менее яркими и жестокими. Они продолжали настигать его даже во время летаргического сна, оставляя следы на лице: то брови сведутся в мучительной гримасе, то губы беззвучно зашевелятся, будто он спорит с невидимым собеседником.

— Я попробую помочь тебе, — тихо произнёс я, сжимая и разжимая кулаки. — Обязательно попробую.

[Моделирование завершено.]

[Вероятность успешной стабилизации: 87%]

[Прогнозируемый эффект: регенерация + антимикробная защита + устойчивость к давлению]

— Восемьдесят семь процентов… — тихо произнёс я, облизывая пересохшие губы. Пульс участился, в груди разливалась волна осторожного оптимизма. — Это уже что‑то.

На мгновение я задумался: возможно, стоило направиться к Большому Джо, обсудить с ним план, спросить совета. Но тут же отбросил эту мысль. Прежде чем докладывать капитану об очередном «эксперименте», нужно довести дело до конца. В конце концов, сам синтез препарата ещё не обязывает меня использовать его на пациенте. А если верить «Бездне», благодаря полученным знаниям и открытому узлу «Мастер пропорций», процесс не должен вызвать сложностей.

Но одно я решил твёрдо: как только синтез будет завершён, я сразу пойду к Джо. Получу официальное разрешение. Никаких самовольных решений — не в таком деле. Не с жизнью Джефри на кону.

Я глубоко вдохнул, выдохнул, успокаивая нервы, и выпрямился во весь рост. Взгляд снова упал на голограмму с результатами моделирования — цифры мерцали, напоминая о шансе, который нельзя упустить.

— Начинаем, — произнёс я уже твёрже, активируя протокол синтеза в интерфейсе. — Поехали.

Глава 16 «Мастер пропорций»

План был до банального прост — в теории, разумеется.

Для начала — выделить и очистить хитиновые наночастицы. Задача муторная, почти медитативная: монотонное перемалывание, фильтрация, центрифугирование… Каждый этап требовал предельной концентрации — малейшая ошибка могла испортить всю партию. Но без этого шага не было смысла двигаться дальше: наночастицы служили структурным каркасом будущего препарата.

Далее — стабилизация биоактивного геля. Здесь работа шла быстрее и легче. В голове уже отложилась идеальная пропорция ферментов ризоидов — я проверял её десятки раз в моделировании. Чёткое движение рукой, капля реагента, едва слышный шип реакции — и вязкая масса начинала пульсировать в такт заданному ритму. Просто, но от этой простоты зависела вся дальнейшая стабильность состава.

После — инактивация токсинов защитного секрета. Самый ответственный этап. От него зависело, станет ли созданный мной препарат спасением или новым оружием. Даже в последнем случае применение нашлось бы — но я гнал эти мысли прочь. Цель была одна: лекарство, а не яд.

В этом мне должна была помочь низкотемпературная плазма. По расчётам, она разрушала ядовитые соединения, сохраняя их структурную основу — чтобы потом перепрограммировать, заставить работать на благо, а не во вред. Тонкая грань, где наука граничила с искусством: нужно было уловить момент, когда токсин теряет силу, но не исчезает совсем.

И, наконец, финальный этап — смешивание компонентов в биореакторе. Температура строго 35 ∘C, давление — 400 атм. Условия, имитирующие аномальные глубины Новой Атлантиды. Именно здесь, в этой точке, все элементы должны были слиться в единую, живую систему.

Я надел защитные перчатки — не те, что носил обычно. Те годились разве что для классических процедур и изучения биоматериалов: дополнительная линия защиты при возможном заражении, не более. Нет, сейчас нужны были другие.

Эти перчатки напоминали старые перчатки электриков из далёкого XXI века — но только внешне. Плотный, упругий полиматериал, способный выдержать контакт с самыми агрессивными соединениями. Гибкий, подвижный, с тактильной чувствительностью почти как у кожи — и класс защиты на порядок выше. Я проверил плотность прилегания, слегка согнул пальцы: всё идеально.

Коротким нажатием активировал «мельницу». Аппарат тихо загудел, оповещая о начале работы, — приятный, успокаивающий звук, знакомый до мелочей. Опустил хитиновый каркас в загрузочный отсек. Механизм мягко подхватил материал, начал перемалывать его в мельчайшую пыль — процесс пошёл.

Пока шёл этап измельчения, я занялся подготовкой реактора. Аккуратно залил порцию биоактивного геля — прозрачная масса с лёгким золотистым отливом мягко растеклась по стенкам. Добавил ферменты ризоидов, следя за дозировкой: капля, ещё капля… Запустил систему контроля параметров. Датчики мигнули зелёным, подтверждая стабильность температуры и давления.

— А теперь — ждать, — произнёс я вслух, отступая на шаг и скрещивая руки на груди.

Наночастицы были готовы через двадцать минут.

Я аккуратно ввёл их в реактор, следя за показаниями датчиков. Смесь начала менять цвет — из прозрачно-жёлтой она становилась нежно-бирюзовой, а по краям появлялись мерцающие точки, словно внутри зарождалось собственное биолюминесцентное поле. Выглядело завораживающе, как и всегда.

Чуть отстранившись, я выдохнул, позволяя себе насладиться моментом. Но даже в этой краткой передышке мозг продолжал работать: оценивал оттенки, фиксировал динамику, сверял с прогнозами.

Цвет соответствовал прогнозам. Полностью. Также удалось не только восстановить условия аномальной зоны, но и поддерживать их на этапе всей работы. И даже без последующей подсказки от «Бездны» я понял — всё сработало.

[Реакция стабилизирована]

[Состав соответствует моделированию]

[Готовность: 100%]

Сообщения от симбионта всплыли в сознании почти мгновенно — чёткие, бесстрастные строки, подтверждающие успех.

[Препарат «Глубинный щит» успешно синтезирован.]

Руки чуть тряслись от волнения, но что-то внутри не давало покоя.

«Слишком легко…»

Моё сознание, отделённое от «Бездны», упорно отказывалось принимать, что всё могло пройти так гладко. Словно кто‑то взял и стёр все шероховатости реальности, оставив лишь безупречную картинку.

Идеальный материал, который удалось не только проанализировать в кратчайшие сроки, но и успешно синтезировать в новый препарат… Слишком гладко. Слишком ровно. Это выглядело почти фантастически, но разум упорно шепчет: «Остановись, проверь ещё раз».

— Слишком легко… — повторил я вслух, вглядываясь в мерцающую бирюзовую массу в реакторе.

Голограмма на сетчатке глаза демонстрировала безупречные графики — стопроцентная готовность, идеальные совпадения, ни единого отклонения. «Бездна» бесстрастно подтверждала успех, выдавая стандартные отчёты с механической точностью. Но внутренний голос, тот самый, что годами учил меня сомневаться в очевидном, не умолкал. Он звучал всё громче, заглушая радость от мнимого триумфа.

Я что‑то упускал. Что‑то очевидное — как тень за спиной, которую не видишь, пока не обернёшься.

Линии графиков казались слишком гладкими. Слишком ровными. Чёткое совпадение с моделированием, отсутствие малейших отклонений — в реальной работе такое почти не встречалось. Всегда находились нюансы: микроскопические сдвиги температуры, флуктуации давления, едва заметные изменения в скорости реакций. А тут — идеальная картинка, словно нарисованная по шаблону.

— Такого не бывает… — прошептал я, чувствуя, как в груди зарождается холодный комок тревоги.

Взгляд снова вернулся к реактору. Бирюзовое сияние манило, гипнотизировало, но теперь в нём виделось что‑то… неестественное. Слишком безупречное. Слишком предсказуемое.

Глубокий вдох. Выдох. Я попытался унять дрожь в пальцах и сосредоточиться.

Возможно, в другой день я бы и успокоился, принял результаты как данность. Но сегодня на кону стояла жизнь Джефри. Я не мог позволить себе даже малейшую ошибку. В конце концов, я собирался рискнуть — вывести его из того кошмара, в который превратилось его состояние из‑за неизвестных токсинов из той проклятой лаборатории.

Я сделал ещё один глубокий вдох и отдал мысленную команду:

«Открыть полную формулу препарата „Глубинный щит“.»

Перед глазами развернулась сложная трёхмерная схема — переплетение молекул хитина, пептидных цепочек, ферментных комплексов. Графики, диаграммы, цветовые маркеры — всё это вращалось, масштабировалось, позволяло заглянуть в самую суть созданного соединения.

Я начал медленно прокручивать модель, останавливаясь на каждом узле, сверяя с записями протокола, с данными первичного анализа медузовидного гриба. Пальцы непроизвольно сжимались и разжимались — старая привычка, выдающая крайнюю степень концентрации. Мозг работал на пределе, отсекая всё лишнее, фокусируясь на деталях.

Минуты текли, а я всё углублялся в структуру формулы. Прокручивал, увеличивал, анализировал связи, проверял коэффициенты… И наконец нашёл.

Вот только это была не ошибка синтеза. И даже не ошибка «Бездны».

То, что я увидел, изначально было моим промахом — просчётом в самой концепции, заложенным ещё на этапе теоретических расчётов.

В участке, отвечающем за инактивацию токсинов, одна из связей имела нехарактерную конфигурацию. Ферментные маркеры показывали частичное разрушение ядовитых соединений, но не полное — какая‑то их часть сохраняла остаточную активность. Недостаточно для явного отравления, но вполне способная вызвать накопительный эффект или слабую иммунную реакцию. Особенно в ослабленном организме Джефри.

— Вот оно… — прошептал я, чувствуя, как холодеет спина. — Я не нейтрализовал токсин полностью.

Радость от открытия мгновенно растворилась, сменившись горьким осознанием собственной ошибки. То, что в теоретических расчётах казалось несущественной активностью — «в пределах погрешности», как любят говорить в научных кругах, — теперь могло обернуться серьёзными последствиями. Особенно для Джефри, чей организм и без того был ослаблен.

И самое обидное — просчёт был моим. Собственным. «Бездна» лишь безупречно выполнила задачу: подтвердила, что синтез препарата полностью соответствует рассчитанной мной формуле. Она не могла догадаться, что в основе лежала ошибка.

Я замер, обдумывая варианты. Мозг лихорадочно перебирал возможности:

Можно было начать всё заново — скорректировать параметры плазмы, повторить инактивацию. Но на это уйдёт время, а ещё — материалы. Добытых из аномалии реагентов было критически мало и лишаться части из них из-за собственной поспешности — было глупо. К тому же — ошибка могла крыться глубже — в самой модели ферментации.

Нет. Прежде, чем избавляться от этого образца и приступать к новым расчётам я должен был проверить всё на практике. На себе. Возможно, можно было исправить то, что я уже сделал, проведя дополнительную работу и используя что-то из старых реагентов. Возможно, даже, что в таком случае мне удастся сделать более продуктивную формулу. Нужно лишь убедиться, прежде, чем копаться во всём этом дальше.

Решимость пришла внезапно, словно внутри щёлкнул какой‑то тумблер. Страх отступил перед необходимостью действовать.

Я отмерил микродозу препарата — всего несколько капель — и аккуратно нанёс на сгиб локтя, где кожа особенно тонкая. Затем активировал режим мониторинга на мультитуле, вывел показатели на «Око» и сделал тонкий надрез.

Первые минуты ничего не происходило. Смесь впиталась почти мгновенно — и тут же проявила свои регенеративные свойства. Кровотечение остановилось за считанные секунды, а на месте пореза остался лишь лёгкий бирюзовый след, который быстро исчез. Кожа стянулась, не оставляя ни намёка на повреждение.

Показатели на голограмме оставались в норме: пульс — стабильный, давление — в пределах, уровень кислорода — без отклонений. Всё выглядело идеально.

Но на седьмой минуте датчик подал тревожный сигнал. Резкий писк пронзил тишину медотсека, а перед глазами вспыхнула надпись:

[Обнаружена аномальная реакция: локальное воспаление + незначительное повышение уровня лейкоцитов]

[Рекомендация: провести дезактивацию участка]

Я взглянул на кожу — в месте нанесения появилась едва заметная краснота, а под ней — слабое покалывание. Реакция была минимальной, почти незаметной, но абсолютно однозначной: токсин действовал.

Холодная мысль ударила в сознание: если на мне, человеке с крепким иммунитетом, проявились симптомы даже после одноразового использования микродозы, то для Джефри, чьё тело уже измотано токсинами, такой препарат мог оказаться смертельно опасным.

— Значит, не всё так просто, — усмехнулся я горько. — «Глубинный щит» пока ещё не готов.

Я отработал участок универсальным антидотом, снял показания и начал вносить правки в формулу. Теперь я знал, где искать проблему. Остаточная токсичность должна быть устранена — полностью, без компромиссов.

«Вот только как?..»

Мысленно я уже перебирал доступные на подлодке ресурсы. Взгляд невольно скользнул к стеллажу с образцами — там, в герметичных контейнерах, хранились остатки материалов, собранных во время предыдущих погружений, и даже те, что остались после работы предыдущего медика.

«„Кровавый узел“ или биоматериал Ползуна… Что выбрать?»

Водоросли, не заражённые симбионтом, разумеется, содержали мощные антиоксидантные свойства — они как раз могли помочь нейтрализовать остаточные токсины. Но их запас был критически мал: всего пара фрагментов, а других зарослей мне пока обнаружить не удалось. Да и несмотря на то, что образец был в полной сохранности — я не успел до конца изучить его.

Биоматериал Ползуна, напротив, имелся в достатке. И, в отличие от «Кровавого узла» активно использовался даже самой Коалицией. Изготовление стимуляторов — основной способ применения, благодаря высокой концентрации каталитических ферментов. Эти ферменты могли ускорить процесс детоксикации, но требовали точной дозировки — иначе, в условиях с «Глубинным щитом», они сами могли стать ещё одним источником раздражения.

— Ползун, — наконец произнёс я вслух, кивая собственным мыслям. — Не хватало только добавить в синтез ещё один не до конца изученный реагент. К тому же его ферменты дадут нужный катализ, а я смогу точнее контролировать процесс.

Я достал контейнер с полупрозрачными волокнами биоматериала. Они напоминали застывшие нити слизи, отливающие перламутровым блеском — словно капли глубинного света, схваченные в вечном мгновении. И ещё — запасы подходили к концу. Как бы я ни пытался найти альтернативу, ни один синтез не получался без этого компонента. Хотел я того или нет, но Ползун на данный момент оставался ключевым звеном в создании медикаментов.

Аккуратно отделив микродозу биоматериала, я поместил её в анализатор. Аппарат тихо загудел, сканируя образец, и через несколько секунд выдал результаты:

[Состав: высокая концентрация каталитических пептидов, следы хинонов, полисахаридная основа]

[Совместимость с «Глубинным щитом»: 82%]

[Рекомендация: дозировка — 0,03 мг на 1 мл препарата]

— Вот и решение, — пробормотал я, сверяясь с показаниями.

Вернувшись к реактору с «Глубинным щитом», я настроил систему микродозирования. Пальцы быстро и точно выполняли привычные действия:

Ввёл биоматериал Ползуна в реакционную смесь.

Затем — активировал низкотемпературную плазму на пониженной мощности — чтобы не разрушить полезные соединения. Мне нужно было отредактировать состав, а не уничтожить то, чего я смог добиться.

Затем — запустил режим перемешивания с контролируемой вибрацией.

Под воздействием новых условий смесь преобразилась, заиграла новыми оттенками: бирюзовый цвет стал глубже, а мерцающие точки по краям превратились в пульсирующие кольца света. Мультитул показывал постепенное снижение токсического профиля — ферменты Ползуна вступали в реакцию с остаточными ядами, преобразуя их в безопасные соединения.

Я же продолжал следить за графиком на голограмме, стараясь не упустить ни одной важной детали:

Уровень лейкоцитов в тестовой пробе снижался.

Показатели воспаления стремились к нулю.

Структура пептидных комплексов стабилизировалась.

Конечно, моё тело, подверженное влиянию «Бездны», не могло служить универсальным эталоном реакции на препарат. У меня прослеживалась явная индивидуальная реакция организма, которой не было у других членов группы — своеобразная плата за симбиоз с глубинным разумом.

Но пробовать новое лекарство на ком‑то ещё я сейчас не решался. Если уж и допускать ошибки — то только на себе.

«Или на лабораторных крысах, — мелькнула горькая мысль, — но у меня их нет».

[Снижение токсичности на 97%]

[Стабильность формулы подтверждена]

[Готовность: 99,8%]

—- Почти, — выдохнул я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Но прежде…

Я уже знал, что делать. Финальная проверка. Я должен был убедиться, что новая формула не вызывает реакции у организма. И лишь после — можно проверять на ком-то ещё. Но не на Джефри.

«Сначала нужно убедиться, что и у обычного человека не будет отрицательного воздействия», — мысленно повторил я, глядя на мерцающую бирюзовую массу в реакторе.

Доказать эффективность нового препарата, синтезированного из экзотических веществ аномальной зоны, оказалось куда сложнее, чем я думал изначально. Одно дело — работать с общепризнанными компонентами, чьи свойства изучены вдоль и поперёк. Совсем другое — иметь дело с материалами глубин, где каждый образец — загадка, каждый реагент — потенциальный сюрприз. Без практических испытаний здесь было не обойтись.

Я вновь взял небольшую дозу — на этот раз обработанного препарата — и нанёс на свежий надрез.

Реакция повторилась: кровотечение остановилось мгновенно, словно невидимая рука перекрыла поток крови. Полное заживление — за 45 секунд. Но дальше всё пошло иначе. Воспалительной реакции не последовало, а биохимические показатели на голограмме плавно нормализовались, выстраиваясь в ровные, спокойные линии.

[Реакция стабильная]

Тут же отозвалась «Бездна», словно поощряя меня за упорство:

[Токсичность не обнаружена]

[Препарат «Глубинный щит (версия 2.0) готов к применению]

Да, симбионт подтвердил успех. Но теперь я отчётливо понимал: наши с ним понятия «успеха» несколько различаются. Для «Бездны» это — безупречное следование формуле, достижение заданных параметров. Для меня же успех означал нечто большее: реальный, ощутимый эффект от медикамента, способность спасти жизнь.

Поэтому я всё равно перепроверил данные ещё раз — теперь уже вручную. Пальцы скользили по интерфейсу, глаза жадно впитывали цифры. Каждый параметр, каждый коэффициент. Никаких «в пределах погрешности». Только абсолютная точность.

[Добавлена новая запись в рецептор]

[«Глубинный щит» v2.0]

Я усмехнулся, ощущая, как волна облегчения прокатывается по телу, снимая многочасовое напряжение. И стоило лишь прикрыть глаза, как «Бездна» тут же окатила ледяной волной.

Водоворот в груди вновь пришёл в движение, буквально заставляя всё тело онеметь на несколько секунд. А затем…

[Узел «Мастер пропорций», II ступень — открыт]

[Полученные Вами знания помогают Вам в работе]

[Качество синтеза изученных рецептов повышается на 7 %]

[Вероятность успешного синтеза медикаментов по новому рецепту повышена на 10 %]

[Повышено качество визуальной оценки стабильности соединений на уровне интуитивного ощущения: Вы можете «почувствовать» потенциальные точки нестабильности (например, участки с остаточной токсичностью, слабые связи в молекулярных цепочках, зоны риска расслоения компонентов)]

[Получен доступ к базовым рецептурным шаблонам «Рецептор»]

Ощущение отступило так же резко, как и появилось. Холод растворился, строчки уведомлений исчезли, потерявшись в новой формуле, что мерцала прямо перед глазами. Но смысл написанного отпечатался на подкорке сознания.

«Мастер пропорций II ступени…» — это по‑прежнему звучало дико, почти фантастически. Но теперь я понимал, что это значит: «Бездна» признала рост моих способностей. И, что важнее, возрос уровень нашей связи.

— Спасибо, — только и смог произнести я, не зная, понимает ли симбионт эти слова.

Я стёр капли пота со лба, бросил последний взгляд на оборудование. Всё было выключено, убрано, готово к следующему этапу. Осталось только дождаться утра, получить разрешение Большого Джо и… начать лечение.

Глубокий вдох. Выдох.

Всё получится. На этот раз — точно.

Глава 17 «Открытие в капле слизи»

«Система стабилизации сна» обеспечила мягкий, практически незаметный выход из стадии быстрого сна. Веки послушно открылись, подчиняясь направленному в мозг сигналу, а перед глазами тут же всплыл таймер — безжалостно напоминание о том, что скоро нужно делать инъекцию Джефри.

[00:05:47]

Шесть минут. Именно столько требовалось, чтобы окончательно проснуться, подняться, взять порцию препарата и ввести её внутривенно пациенту.

«На Гиперборее куплю автоматический чип», — мелькнула мысль, пока я лениво сползал с койки, чувствуя, как каждая мышца протестует против нового дня.

Не самое дорогое приобретение, но в таких ситуациях оно могло бы здорово облегчить жизнь. «МедТик» вмещал до пяти инъекций — одного или разных типов, — с точной настройкой времени введения. Универсальное крепление позволяло закрепить «помощника» и на теле пациента, и на аппаратах вроде «ИВЛ».

«И единственное разумное объяснение отсутствия „МедТика“ на „Косатке“ — в том, что подобных ситуаций здесь просто не случалось», — мысленно закончил я, но тут же поправился: «Или способов лечения».

Махнув рукой, отбросил эти размышления. Сейчас они не имели значения. Чип был нужен мне здесь и сейчас, а копаться в методах лечения моего предшественника — пустая трата времени.

Стоило ли говорить, что я не выспался и чувствовал себя разбитым? Пожалуй, нет. За то недолгое время, что провёл на подлодке, я успел понять: это и есть норма для члена команды. Постоянные нагрузки, хроническая нехватка времени и просто бешеное количество работы — вот неизменные спутники жизни на «Косатке».

Впрочем, последнее я отчасти создавал сам. Брался за задачи сверх должностных обязанностей, делал больше, чем требовалось. Что‑то внутри не позволяло просто выполнять инструкции — хотелось действительно помочь, изменить ситуацию к лучшему.

[Местное время: 05:58:07]

— Прекрасно, — пробормотал я, потягиваясь и стараясь разогнать остатки сонливости. — Ладно, парень, скоро всё наладится, — добавил, обращаясь к Джефри, но голос прозвучал не слишком уверенно.

За время ночных пробуждений меня осенило: я вдруг отчётливо понял, какое лечение могут предложить на Гиперборее для Джефри. И, учитывая все обстоятельства, Джо едва ли решится использовать мой альтернативный вариант.

Конечно, можно было предположить, что капитан не слишком сведущ в вопросах медицины и потому никогда не узнает о существовании другого пути… Но, во‑первых, рассчитывать на это было бы глупо. Во‑вторых, это противоречило моим принципам. Утаивать что‑то, добиваться цели обманом — значит потерять то хрупкое доверие, которое я с таким трудом выстраивал по крупицам. Нет, поступать так я точно не собирался.

Как мне удалось выяснить, причина состояния Джефри буквально сидела у него в голове. Токсин неизвестного происхождения — или что‑то на него похожее — атаковал его мозг. Из‑за этого парень видел и слышал то, чего не существовало: галлюцинации, которые его сознание воспринимало как чистую реальность. Он реагировал на них так, будто всё происходило на самом деле.

Несмотря на то, что «Глубинный щит» имел высокую долю вероятности нейтрализовать негативное воздействие на мозг Джефри, он также мог усугубить его состояние. В конечном итоге лишь я был уверен в том, что препарат не прошедший даже одной волны клинических испытаний мог быть успешным.

С другой стороны, медики Гипербореи могли предложить более надёжный, проверенный вариант — установку головного модуля. Нет, не той небольшой вспомогательной системы, что была встроена в мой мозг и лишь оптимизировала его работу. Я имел в виду полноценную «коробку» — громоздкое устройство, которое вживляли, когда требовалось заменить повреждённые участки мозга. Частично или даже почти полностью.

«Венец прогресса!» — в который раз мысленно усмехнулся я, отступая от койки Джефри и глядя на его спокойное, но отстранённое лицо.

Вот до чего дошло человечество. Вместо того чтобы научиться восстанавливать повреждённые ткани, выращивать новые органы из собственных клеток пациента, мы выбрали путь наименьшего сопротивления. Техническая замена — проще, быстрее, а главное, дешевле. И это при том, что экспериментальные препараты, способные запустить регенерацию, уже существовали. Но бюрократия, стоимость, риски… Всё это делало «коробки» более выгодным выбором для системы.

Я ввёл очередную дозу препарата. Показатели на мониторе оставались стабильными — пульс ровный, дыхание глубокое, мозговая активность в пределах допустимого. Поводов для тревоги пока не было.

Не то, чтобы классический вариант лечения, который ожидал парня на станции, был плох. Да и потом — я сам его предложил. Просто… Джефри явно относился к той категории людей, которые не хотели лишнего вмешательства в свой организм. Отсутствие даже примитивных, по нынешним меркам, систем подтверждало мою догадку. И потому я был уверен в том, что сам Джефрпи скорее доверил бы своё здоровье мне.

«Вот только он сам сейчас решать не может», — тихо произнёс я, откладывая использованную ампулу и проводя рукой по волосам.

Подойдя к раковине, я включил холодную воду и плеснул в лицо. Струи приятно обжигали кожу, прогоняли остатки усталости и помогали сосредоточиться — будто перезагружали измученный мозг.

Ложиться обратно не имело смысла. Даже если бы я уснул сейчас, лишний час сна не восполнил бы накопившуюся усталость. А дел и без того хватало с головой. При необходимости можно прикорнуть днём — медпункт официально считался моей палатой, так что формально я имел на это право. Но сейчас — дела.

План на день был предельно прост: отправить сообщение Большому Джо, с кратким описание того, что происходило и зачем мне требуется очередная встреча с ним. Затем — перевязка Алекса: парень должен был явиться перед завтраком, а значит в районе половины седьмого или семи утра. И, наконец, Рой. Я так и не выяснил с какой целью мужчина искал меня, а это, меж тем, не давало мне покоя. Как я уже говорил — у меня сложилось впечатление, что мужчина намеренно избегает моего внимания, а тут — решил явиться сам. Да и те антибиотики, что он так упорно скрывал от меня… Что-то не вязалось.

— А это ещё что? — вырвалось у меня, когда водные процедуры были закончены и я потянулся за куском ткани, служившим полотенцем.

Мой взгляд зацепился за аптечку — небольшой ящик с общедоступными расходниками, доступный всем членам команды. Она была чуть приоткрыта. Совсем чуть‑чуть — но я точно помнил, что закрывал её до упора.

Мозг тут же запустил быструю прокрутку последних дней. Когда я в последний раз открывал этот ящик? Перед погружением в аномальную зону. После нападения костяного угря я проверял медикаменты и крепления — всё было в порядке. Тогда я тщательно закрыл контейнер, надавив на крышку, чтобы механизм доводчика сработал.

Сейчас же тонкая щель между крышкой и корпусом ясно говорила: кто‑то сюда лазил. Доводчик давно износился — чтобы закрыть ящик полностью, нужно было приложить усилие. А раз никто не сообщил о взятии медикаментов, значит, этот «кто‑то» хотел остаться незамеченным.

— Нет, стоп, — я мотнул головой, прислоняя всё ещё влажную руку ко лбу. — Последний раз я открывал ящик вчера вечером, во время перевязки Алекса. Значит… ночью?

Мысль звучала абсурдно. Кто мог пробраться в медблок посреди ночи, точно подгадав момент между инъекциями Джефри? И зачем?

Я снова и снова прокручивал в голове последовательность действий: открыл ящик, достал бинты и мазь, обработал рану, убрал всё на место, плотно закрыл крышку — с привычным усилием, чтобы доводчик сработал. Это движение уже стало рефлексом.

Но здравый смысл подсказывал: лазить сюда без острой необходимости никому не нужно. И уж точно нет смысла скрывать факт использования медикаментов — если бы кто‑то порезался при работе, он бы просто сказал мне об этом утром.

«Но тогда зачем тайком?» — внутренний голос не умолкал.

— Хорошо, допустим, — выдохнул я, отбрасывая пустые догадки.

Посчитав, что играть в «угадайку» как минимум неуместно я просто открыл ящик, запустил файл с последней инвентаризацией и начал сравнивать.

Бинты, мази и дорогостоящие стимуляторы были в наличии. Даже анальгетики не трогали.

На мгновение я даже почувствовал укол стыда: может, и правда перетрудился, раз вижу проблемы там, где их нет? Усталость играет со мной злую шутку, заставляя искать заговоры в обычных вещах…

Но тут взгляд зацепился за бутылёк кровоостанавливающего спрея. Он стоял не там, где я его оставлял. И угол наклона был другим — будто его торопливо поставили обратно, не заботясь о порядке.

А потом я заметил главное: уровень жидкости в ёмкости заметно снизился. Моя маниакальная привычка точно фиксировать количество медикаментов никогда не подводила — раньше там было на треть больше.

— Ну… — рука невольно потянулась к затылку. — Вроде ничего страшного, — произнёс я вслух, стараясь успокоить себя.

Стараясь не зацикливаться на этой мелочи, я поднялся и открыл переписку с капитаном. Пять минут — и короткое сообщение готово: запрос на встречу, краткий отчёт о состоянии Джефри, пара аргументов в пользу «Глубинного щита».

Но даже после отправки мысли снова и снова возвращались к аптечке. Я пытался убедить себя, что это пустяк: кто‑то из механиков мог пораниться во время ремонта — тот же Иван, восстанавливавший насос. Зашёл, увидел, что я сплю, решил не будить и взял спрей самостоятельно. Логично. Разумно.

И всё же что‑то не сходилось.

— Слишком много совпадений, — буркнул я под нос, делая глубокий вдох через нос. — А я в совпадения не верю.

Зацепок пока не было — ни одной конкретной улики. Разумнее всего было пока отпустить ситуацию и внимательно понаблюдать за командой. Тот, кто взял спрей, наверняка получил порез — значит, следы должны быть на виду.

«Может, это и был Рой?» — шепнул внутренний голос, и я мысленно поставил галочку: при встрече с ним нужно будет особенно внимательно осмотреть его руки и открытые участки кожи.

— Ну а теперь… — я оборвал мысль, развернулся и направился к рабочему столу.

Ответа от Джо не стоило ждать раньше, чем закончится утреннее собрание. До следующей инъекции Джефри оставалось пятьдесят одна минута — достаточно времени, чтобы отвлечься на что‑то ещё. И хотя внутри всё сжималось от тревоги за пациента, я твёрдо решил: испытывать «Глубинный щит» без дополнительных проверок я не стану. До прихода Алекса тоже было ещё немного времени — самое то, чтобы заняться тем, что давно не давало покоя.

— Учитывая оставшееся время — займёмся тобой, — тихо произнёс я, обращаясь к контейнеру с образцами.

Открыв крышку, я аккуратно извлёк образец пушистых водорослей — тех самых, что густо покрывали аномальную зону, словно живой ковёр. Они росли повсюду, будто игнорируя суровые условия Новой Атлантиды.

«Сорняки глубин», — мысленно окрестил я их. Растения, способные выживать там, где другие давно бы погибли. Но в чём их секрет? И главное — есть ли от них реальная польза?

Отделив одну «веточку», я поместил её под объектив микроскопа. Биолюминесцентные свойства меня не интересовали: как и в случае с медузовидным грибом, у людей уже хватало аналогов для освещения. Сейчас меня занимало другое.

Я отрегулировал фокус, вглядываясь в причудливую структуру водорослей. Под многократным увеличением они напоминали миниатюрные коралловые рифы — ветвистые, ажурные, с множеством тонких отростков. Каждый отросток был покрыт едва заметным слизистым налётом — тонким, перламутровым, словно покрытым мельчайшей росой.

«И здесь слизь…» — отметил я про себя, чувствуя, как просыпается исследовательский азарт. — «Но что в тебе такого особенного?»

Первые результаты всплыли перед глазами уже через несколько минут. Я приподнял бровь: показатели антимикробной активности оказались неожиданно высокими. По всей видимости слизь, которую я взял с медузовидного гриба и которая покрывала это растение имела схожий состав. Неплохая новость уже потому, что спектр препаратов, в которых её можно было применять, был довольно высок.

[Обнаружено соединение с выраженным антисептическим действием]

[Эффективность против патогенов Новой Атлантиды: 87%]

[Состав слизистого налёта: гликопротеины, полифенолы, неизвестные пептиды]

Не заставил себя ждать скупой анализ, переданный сразу на сетчатку глаза.

— Неплохо… — выдохнул я, чувствуя, как просыпается азарт исследователя. — Значит — ты не просто сорняк. Ещё один природный антисептик.

Мысленно я уже прикидывал масштабы. На Новой Атлантиде, вне аномальных зон, растений с такими свойствами было крайне мало. Именно поэтому на каждом аванпосте держали специальные фермы — это снижало зависимость от поставок с Земли и от переброски ресурсов между станциями.

А тут — вторая находка из аномальной зоны, причём не просто с нужными характеристиками, а ещё и активно разрастающаяся. Это наводило на мысль: видимо, антисептические свойства критически важны для выживания в тех условиях. Может, это защитный механизм против местных патогенов? Или способ подавлять конкурирующие организмы?

Я быстро сделал пометку в журнале и перешёл к следующему тесту. Отделив часть волокон, поместил их в ёмкость с водой из системы жизнеобеспечения — той самой, что уже начала давать осадок из‑за растворённых металлов. Действие было скорее интуитивным, чем продуманным, но я решил довериться чутью: в конце концов, что я терял?

Результат открылся через каких-то пятнадцать минут и вызвал у меня ещё больше удивления.

Волокна водорослей действовали как естественный фильтр:

[Снижение концентрации тяжёлых металлов: 63%]

[Очистка от органических примесей: 71%]

[Структура волокон: пористая, с высокой адсорбционной способностью]

— Фильтрация… — пробормотал я, не отрывая взгляда от пробирки. Прозрачная, почти кристальная жидкость казалась чудом после мутного осадка, который я залил прежде. — Это может стать решением проблемы с очисткой воды… Не только на «Косатке», но и на всех станциях Новой Атлантиды.

И на этом моменте я уже задумался о том, какое из свойств полезнее. И в том, и в ином случае у людей были аналоги, однако иметь возможность выращивать что-то, а для этого стоило всего-лишь воспроизвести необходимые условия и наладить процесс — решало сразу несколько проблем.

Впрочем, полученных результатов всё ещё было недостаточно, чтобы утолить мой исследовательский голод. Я бросил беглый взгляд на часы: до прихода Алекса оставалось от десяти до сорока минут, а до инъекции Джефри — все тридцать. Времени в обрез, но его хватит для ещё одного теста.

Учитывая уже полученную информацию я посчитал разумным определить питательный состав водоросли. Подготовив образец для хроматографии я ожидал увидеть стандартный набор веществ, характерных для большинства глубоководных растений, в том числе Атлантиды, но и здесь меня ждал сюрприз:

[Высокое содержание белка: 42% от сухой массы]

[Незаменимые аминокислоты: полный набор]

[Витамины группы В: концентрация в 5 раз выше среднего по флоре глубин]

[Минералы: йод, селен, железо в биодоступной форме]

— Интересно… — я откинулся на спинку кресла, пытаясь унять лёгкую дрожь в пальцах. Сердце забилось чаще — не от усталости, а от осознания масштаба открытия.

Быстрорастущие, устойчивые, питательные… Если наладить их культивирование, это может стать основой всего: добавки к рациону экипажа, корм для рыбных ферм, даже база для синтетических питательных смесей. Возможности действительно огромны.

«Знал ли отец о том, что не только фиолетовые водоросли имели ценность в той аномальной зоне?» — мелькнула мысль. Ответа, конечно, не последовало, но я и не ждал его. Просто на мгновение почувствовал связь с ним.

Я по‑прежнему смотрел на ярко‑жёлтое растение, лежащее передо мной на лабораторном столике. Ещё несколько часов назад я считал его бесполезным сорняком, досадной растительной массой, мешающей разглядеть аномалию. А теперь… Теперь оно выглядело как ключ — не к одной двери, а ко множеству. Ключ к продовольственной безопасности, к чистой воде, к новым антисептикам.

«Такие поразительные возможности — у того, что растёт повсеместно… И у того, что встречается лишь в уникальных зонах», — мысленно повторил я, ощущая, как внутри разгорается огонь азарта.

Ощущение, что передо мной лежал не просто бесполезный сорняк, которым я посчитал его несколькими часа ранее, а потенциальный ключ к решению множества проблем Новой Атлантиды.

«Антисептик, фильтр, питание…» — мысленно перечислил я, разглядывая крошечную веточку водоросли на кончиках пальцев. — «И всё это в одном растении…»

— Как же тебя назвать? — тихо произнёс я вслух, чуть подавшись вперёд и вглядываясь в причудливые отростки под светом лампы.

Я повертел образец перед глазами, будто пытаясь прочесть в его структуре подсказку. Название словно само просилось наружу — простое, ёмкое, отражающее суть.

[Изучено новое растение «Глубоководный фильтр» (Aquafiltrum profundum)]

[Добавлена новая запись в «Кодекс»]

Не заставила себя ждать «Бездна», перенося все полученные данные прямо в мою личную библиотеку данных.

Я перевёл взгляд в сторону, сверяясь с таймером:

[До следующей инъекции: 00:23:17]

Вдох. Выдох. Ритм дыхания выровнялся, а вместе с ним и мысли.

Дальнейшие исследования стоило отложить на потом. Вскоре должен был появиться Алекс, а потом необходимо отыскать Роя и решить вопрос с ним. А потом — Джо. Дел было слишком много, чтобы бросаться на каждое открытие столь необдуманно как я сделал это с медузовидным грибом. Но даже так — прежде, чем убрать всё на свои места я заботливо отделил небольшой кусок Aquafiltrum profundum и поместил его в отдельную колбу, добавляя к прочим реагентам. На случай, если получится организовать небольшую зону «грядок» прямо на «Косатке».

Глава 18 «Вентилофора ядовитая»

— Ну вот и всё, — улыбаюсь я, скидывая использованные бинты в дезинфицирующий раствор.

Жизнь на «Косатке» научила меня не только тому, что я не один, но и показала, что любые материалы стоило беречь. Ну или как минимум те, которые можно было использовать повторно. В складировании мусора не было никакого смысла.

— Рука полностью восстановлена, — продолжаю я, попутно открепляя установленные датчики. — Никаких отклонений не выявлено. Чувствительность в норме. И ради науки, Алекс, перестань уже извиняться!

Я не был уверен в том, что именно так сильно повлияло на него, но… За это утро он успел изрядно меня достать.

Во‑первых, охранник явился не перед завтраком, как я рассчитывал, а уже после — из‑за этого весь мой утренний план пошёл наперекосяк. Во‑вторых, он не замолкал ни на минуту — каждое второе слово было извинение, будто он не просто пришёл на перевязку, а совершил какой‑то проступок против меня лично. Возможно, в его голове всё и выглядело именно так, но я привык оценивать поступки иначе.

Как бы то ни было, его переживания были совершенно напрасны.

— Если бы не доложил ты — доложил бы я сам, — твёрдо сказал я. — В моих действиях не было ничего предосудительного, чтобы требовалось хранить тайну. Так что давай забудем об этом и не будем возвращаться к вопросу, который меня не волнует.

— Понял, — коротко ответил Алекс, опустив взгляд.

— Тебе повезло, — я намеренно говорил без пауз, чтобы у него не осталось возможности вставить ещё одно извинение. — Ты правильно сгруппировался — только поэтому удалось избежать перелома. Но в следующий раз, если окажешься один на один с Бегуном на таком расстоянии, целься в нос. Это должно ненадолго дезориентировать его и даст тебе время лучше прицелиться.

Я ненадолго отвлёкся, чтобы внести пометку в медицинскую карту. Алекс стоял молча, внимательно слушая.

— Конечно, — добавил я, поднимая глаза, — если такая ситуация вообще повторится и у нас к тому моменту не будут готовы ловушки.

В глазах охранника мелькнул немой вопрос — и я тут же понял: в подобные нюансы большинство команды пока не посвятили.

— Не обращай внимания, — бросил я. — А теперь — иди, у меня ещё полно дел.

Алекс коротко кивнул и направился к выходу. Я проводил его взглядом, затем повернулся к экрану коммуникатора. Как ни странно, Джо всё ещё не ответил. Утреннее собрание давно закончилось, завтрак тоже, а капитан продолжал хранить молчание.

«Требуется время на размышление?» — отметил я про себя, закрывая переписку с капитаном, и откинулся на спинку стула. Спинка скрипнула — старый механизм уже не тот, что раньше.

— Ну нет так нет, — пробормотал я, потирая переносицу. — Значит, пора отправиться на поиски Роя.

За время ожидания Алекса я успел изучить ещё несколько образцов — осколки раковин моллюсков. Не досконально, лишь частично, но и это уже результат. Под микроскопом они выглядели неожиданно интересно: тонкие слои, словно наложенные друг на друга, с едва заметным перламутровым отливом.

Самым примечательным оказалось отражающее покрытие. Теоретически его можно было бы использовать на корпусах подлодок — повысить класс защиты, улучшить сопротивление резким перепадам температур. Но… Количество найденных образцов было слишком мало, чтобы всерьёз рассматривать эту идею. Я отложил раковины в сторону, надеясь отыскать что‑то более перспективное.

— Значит, Рой, — произнёс я вслух, будто закрепляя решение. Ещё раз сверился с таймером инъекций для Джефри — до следующей оставалось сорок две минуты — и покинул каюту.

Отыскать Роя оказалось не так просто. По внутренней связи он не откликался, чему я, впрочем, не удивился: мужчина и раньше предпочитал личное общение электронным сообщениям. Рабочее расписание «специалиста по жизнеобеспечению» мне было неизвестно, так что пришлось действовать методом «тыка» — расспрашивать коллег и методично проверять отсеки.

Машинное отделение — пусто. Складские отсеки — никого. Зона жизнеобеспечения — тоже безрезультатно. С каждой минутой у меня крепло ощущение, что Рой попросту избегает меня.

«Да это надо иметь талант — спрятаться в относительно небольшом замкнутом пространстве», — почти раздражённо подумал я, открывая изолирующую дверь в балластную секцию. Дверь тяжело поддалась, издав характерный скрип уплотнителя. За ней — лишь гулкие трубы да тусклый свет аварийных ламп.

Я сделал шаг внутрь, вслушиваясь в тишину подлодки.

В нос тут же ударил солёный, насыщенный аромат Новой Атлантиды — запах водорослей, ила и чего‑то едва уловимо металлического. Плеск воды на дне балластной секции напоминал, что заходить сюда без кислородной маски — затея рискованная. Но носиться по всей «Косатке» в полном снаряжении ради одного человека — ещё хуже. Раздражение от этой мысли быстро сменилось ликованием: короткий металлический стук и приглушённая мужская ругань подсказали — я наконец у цели.

— Рой Келлбруг, — усмехнулся я, подходя ближе.

Плечи мужчины вздрогнули, движения на секунду замедлились, но он тут же взял себя в руки, продолжая возиться с каким‑то клапаном, будто ничего не произошло.

— Нам нужно поговорить, — повторил я твёрдо.

Рой медленно обернулся — явно не торопясь встретиться со мной взглядом. В этом движении было что‑то нарочито небрежное, будто он хотел показать: «Да, я тут, и что?». Но я заметил, как его пальцы на мгновение сжались, прежде чем он опустил руки вдоль тела. Что‑то в этом жесте показалось поспешным, словно он пытался что‑то скрыть. Возможно, я слишком остро реагировал после истории с пропажей кровоостанавливающего спрея, но интуиция подсказывала: здесь что‑то не так.

— Да что тут говорить, — Рой наконец посмотрел на меня. На лице — привычное безразличие, но в уголках глаз затаилась тень раздражения. Повышенное внимание точно не входило в число его любимых вещей. — Всё в порядке.

— А я и не говорил, что что‑то не так, — я пожал плечами и сделал шаг ближе, стараясь поймать его взгляд. В серых глазах Роя мелькнуло что‑то неуловимое — то ли тревога, то ли попытка придумать убедительную ложь. — Мне передали, что ты искал меня, но раньше подойти не мог. Извини за задержку. Так что случилось?

— Искал? — Рой нервно дёрнул плечом. Его взгляд скользнул по ржавым металлическим стенам, избегая моего. Левая рука, будто против воли, потянулась за спину, будто пытаясь что‑то прикрыть или спрятать. — А… Ты об этом! — Он выдавил усмешку — слишком беззаботную, чтобы звучать искренне. — Просто порезался, пока мы чинили насос. Ничего серьёзного, чтобы поднимать из‑за этого шум.

— Порезался? — Я приподнял бровь. — Давай‑ка посмотрим.

Причина откровенно выглядела наигранной, но я цеплялся за неё, чтобы Рой не успел уйти. И это сработало. Мужчина, явно недовольный, протянул левую руку и резким движением стянул перчатку…

— Какого… кальмара, Рой? — только и выдохнул я.

Рана на руке действительно не выглядела угрожающей: рваный порез, явно полученный от какой‑то металлической конструкции. То ли зацепился во время атаки костяного угря, то ли здесь, пока возился с насосом.

«Кстати, почему он вообще с ним работал?» — мелькнула некстати мысль, но я тут же отбросил её. Сейчас это не имело значения. Как и то, где он получил это «ранение».

Важнее было другое: несмотря на своевременную обработку кровоостанавливающим спреем и, очевидно, чем‑то ещё, на месте пореза остался шрам. Шрам от раны, которая в условиях современной медицины должна была зажить без следа за считанные часы.

Я вгляделся в его руки внимательнее — и вдруг заметил то, чему раньше не придавал значения. Тело Роя покрывали множество шрамов: от мелких, едва заметных точек до довольно крупных рубцов. Большинство — на руках, в пределах видимости. В прошлый раз я счёл это мелочью: старые шрамы мало что значили. Но теперь картина складывалась иначе.

Расположение ран говорило само за себя. Отдельные могли бы быть бытовыми: порез при нарезке, содранная подушечка пальца при работе с инструментами или растениями. Но их было слишком много. И при должной обработке такие повреждения исчезали к вечеру — максимум, к утру. А у Роя они не просто остались: они зафиксировались. Словно организм не смог их полностью залечить.

— Рой? — повторил я требовательнее, понимая, что простого ответа ждать не стоило.

Он резко выдернул руку, отступил к стене и осмотрелся, как затравленный зверь, — взглядом проверил пространство вокруг, будто надеясь, что рядом кто‑то есть. Но мы в балластной секции были одни. Тишину нарушал лишь скрип листового металла под ногами да отдалённый гул насосов. Бежать ему было некуда — да и бессмысленно.

По его глазам я прочитал всё без слов: он знал, что я мог доложить капитану. И именно это делало его выбор таким мучительным. В его взгляде читались смесь страха, отчаяния и упрямой решимости что‑то скрыть. Он сжал кулаки, на скулах заиграли желваки, а дыхание чуть сбилось.

Немая сцена длилась всего несколько секунд, наполненная этими яркими красками напряжения, после чего Рой тяжело вздохнул и наконец заговорил:

— Ладно, это я взял твой спрей, пока ты спал. Всё? Ты за этим пришёл?

— Нет, — я мотнул головой, отступая на шаг, чтобы ему было свободнее дышать. — Бездна с этим спреем, Рой, — произнёс я спокойно, размеренно, но вложил в слова максимум веса. — Дело в другом. Сначала антибиотики, потом целенаправленное избегание меня, спрей, шрамы… — Я замолчал: продолжать было нечего, но и сказанного хватило, чтобы заставить его заговорить.

Я ощущал, будто смотрю на разбитую картинку, чьи детали рассыпались так сильно, что собрать воедино никак не получалось. Разрозненные осколки сами по себе не имели ценности — лишь хаос, клубящийся вокруг. И всё же всем нутром я чувствовал: вместе они должны что‑то значить. Просто я никак не мог уловить эту связь.

— У меня… особенность. Приобретённая, — нехотя произнёс Рой, опуская взгляд. На его лице появилась кривая улыбка — словно он уже мысленно покидал «Косатку», нелепо попавшись на собственной лжи. — Анальгезия. Я не чувствую боли. Совсем.

Слова повисли в воздухе, смешиваясь с запахом соли и водорослей. Я молча смотрел на Роя, пытаясь осознать сказанное. Внезапно все детали встали на свои места, сложились в единую картину — но я по‑прежнему не находил слов.

Рой воспринял моё молчание по‑своему.

— Это значит, что я могу не заметить серьёзную травму, пока не станет поздно, — заговорил он, словно давно готовился поделиться с кем‑то, но всё не находил подходящего человека. — Или могу переносить заболевание и не знать об этом, потому что не ощущаю симптомов.

— Я знаю, что такое анальгезия, — оборвал я его, на несколько секунд прикрывая глаза. — Ты следишь за здоровьем?

— Проверяю каждые несколько часов. Держу запас антибиотиков, антисептиков, кровоостанавливающих… После одного из заплывов у меня снизилась свёртываемость крови.

— И ты скрываешь это.

Он промолчал, но я не торопил его. В балластной секции было слышно только плеск воды внизу да отдалённый гул работающих систем подлодки. Судя по звуку, один из насосов так и не починили.

Впрочем, мои слова и не требовали ответа. Что он мог ответить? Кому сказать?

Если Большой Джо узнает о том, чем болен Рой, он высадит его прямо на Гиперборее — и на станции станет на одного человека больше среди тех, кого оставили на задворках Новой Атлантиды. С подобными отклонениями не берут на работу на подлодки — да и много куда ещё. И дело не только в том, что риск смертности носителя значительно повышается: такой человек может представлять потенциальную угрозу для остальных.

Но Рой это понимал. Он не просто следил за своим здоровьем — он скрупулёзно фиксировал показатели и, судя по всему, принимал целый комплекс препаратов, чтобы предотвратить нежелательные ситуации. Оставалось лишь поражаться тому, как быстро он сумел привыкнуть к такой жизни и адаптироваться под неё.

«Адаптироваться…» — невесело всплыло у меня в голове, и перед глазами тут же возник образ аномальной зоны. Да, Атлантида доказала: выживать может лишь тот, кто умеет приспосабливаться. И то, что в одних условиях кажется слабостью, в других превращается в силу.

— Давно? — спросил я.

— После одного инцидента, — Рой провёл рукой по краю металлического люка, будто ища опору. — У нас врачом работал Миха, но он остался на четвёртом стратуме, — начал он как‑то издалека. — Бос ещё не усилил корпус «Косатки», и на подлодку попала Вентилофора.

Образ существа тут же выстроился в моей голове, хотя лично мне встречаться с ними не доводилось. Что, кстати, казалось странным — ареал обитания этих медузо‑червей начинался со второго стратума.

Полутораметровое, без учёта щупалец, создание могло с лёгкостью протиснуться в вентиляционные каналы подлодки благодаря своему желеобразному телу. Щупальца, достигавшие трёх метров у крупных особей, были снабжены острыми ядовитыми шипами — и, что особенно опасно, отличались поразительной подвижностью. А внизу, под куполом, зиял уродливый рот, окружённый мелкими отростками. Эти отростки помогали существу находить добычу: они улавливали тепловой след и вибрации в воде.

Я невольно сглотнул, представив, как такая тварь проникает внутрь «Косатки». Рой, заметив мой взгляд, криво усмехнулся.

Проникнуть на подлодку самостоятельно Вентилофора ядовитая не могла — для этого у неё не было никаких приспособлений. Но если «Косатка» пробила корпус о ледяной шпиль и существо просто затянуло внутрь…

Мои размышления прервало продолжение рассказа Роя:

— Тварь проникла в систему вентиляции, — продолжил он, будто намеренно опуская часть о том, как корабль получил повреждения. — А я как раз работал в одном из балластов. Тварь выпала прямо на меня и успела впустить шип, прежде чем я отскочил. Ну а потом — воздействие токсина, по всей видимости, — он помолчал некоторое время, словно ожидая, что я что‑то скажу, но затем продолжил: — Миха сказал, что всё в норме. Да и я сам не сразу заметил: сначала стал ощущать боль всё слабее, а затем и вовсе её не чувствовал.

— Твою же… ДНК раздери, Рой, — устало выдохнул я и облокотился о высокие поручни.

В голове гудело — не только от обилия информации, но и от того, что мозг сам начал перебирать все данные и статьи, пытаясь отыскать решение ситуации. Я даже не успел взвесить все «за» и «против» того, чтобы доложить капитану, — решение молчать пришло само собой.

Молчать, несмотря на то, что в худшем случае я становился соучастником, скрывающим состояние ещё одного нестабильного пациента. Мало мне было Лёхи с его симбионтом, с которым мы так и не смогли полностью разобраться. И Кайи с её неизвестной особенностью синхронизации с сонаром. Про кока с повышенной регенерацией и вовсе можно было не вспоминать — он в списке моих пациентов как‑то отодвинулся на последний план.

Так теперь я нашёл ещё одного «не такого» — с приобретённой анальгезией. Просто прекрасно.

«Но её можно вылечить», — мелькнула в голове мысль, ещё не до конца осознанная, но уже определившая мой выбор.

— Ну и… — вновь подал голос Рой, будто пытаясь прочесть мои мысли.

— Я никому не скажу, — шумно выдохнул я, понимая, что всё это по большей части бессмысленно.

Камеры на «Косатке» стояли повсюду — в том числе и здесь, в балластной секции. И если кто‑то действительно вознамерится выяснить, о чём мы говорили, весь разговор уже записан. Но меня это не волновало: я мог не просто промолчать — я мог решить проблему, хотя Рой об этом и не просил.

— Не скажу потому, — добавил я, поправляя ворот комбинезона и зачёсывая отросшие волосы назад, — что знаю, что нам нужно делать. Есть несколько способов разобраться с анальгезией.

В глазах мужчины я увидел недоверие, но он не озвучил его вслух. Я и не удивился: знал, что Рой уже изучил все доступные статьи. Вот только в них не было тех решений, которые пришли в голову мне. В публикациях вообще не содержалось никаких действенных способов борьбы с проблемой — кроме одного, заведомо недоступного для специалиста по жизнеобеспечению.

— Кроме имплантации нейромодуляторов, мы можем разработать антидот, — произнёс я твёрдо.

Рой замер, глядя на меня так, будто я только что предложил ему отправиться в открытый космос без скафандра. В его глазах читалось недоверие, смешанное с проблеском надежды — той самой, которую он давно похоронил где‑то глубоко внутри.

— Антидот? — хрипло переспросил он. — На основе слизи этой твари? Ты серьёзно?

— Более чем, — я выпрямился, чувствуя, как внутри просыпается знакомый азарт исследователя. — Токсин вызвал анальгезию — значит, должен быть способ обратить процесс. Если мы поймём механизм его действия, сможем создать противоядие. Или хотя бы препарат, который восстановит чувствительность.

Глава 19 «Узор токсина»

— Заходи, присаживайся, — бросил я, едва мы переступили порог медблока.

К моему удивлению Рой выказал крайнюю степень заинтересованности в том, чтобы создать антидот как можно быстрее. Вернее даже не так. Я был поражён именно тому, с какой готовностью он последовал за мной, несмотря на то, что мы особо не общались.

— Кстати, а что там произошло с насосом? — спросил я, одновременно подготавливая всё для взятия анализов.

Стерильные ампулы и иглы, запуск медкарты пациента, антисептик и — на всякий случай — кровоостанавливающее. Если Рой был прав, последнее могло пригодиться.

Мне предстояло не просто взять анализ крови, а выяснить, насколько нарушена свёртываемость. От этого зависело всё: если показатели окажутся схожи с теми, что были у Алекса, придётся копать глубже. Если отклонения не столь значительны — возможно, они напрямую связаны с приобретённой анальгезией.

В конце концов, яд вентилофоры до конца не изучен — как и многое в Новой Атлантиде. Подобные побочные эффекты вполне могли оказаться естественной реакцией организма.

Но слово «антидот» лишь звучало просто. На деле это превращалось в игру на грани возможного.

У меня не хватало данных о составе токсинов вентилофоры. В общих базах хранились лишь обрывочные сведения — строить теории на их основе было бессмысленно. В идеале требовалось заполучить особь или хотя бы биоматериал и изучить его максимально подробно. Но реальность диктовала свои условия. Всё, что у меня было, — возможность проанализировать воздействие яда на организм Роя. И именно этим я собирался заняться.

— С насосом? — мой вопрос, казалось, заставил Роя задуматься. Он помолчал с минуту, собираясь с мыслями, а затем заговорил чуть увереннее: — Пока вы плавали в той аномальной зоне, «Косатка» попала в клей‑тину. Кайя обнаружила сразу, так что водоросль не успела распространиться, но…

Он внезапно замолчал и резко отвернулся — как раз в тот момент, когда я снял колпачок с иглы и поднёс её к его руке.

«Забавно», — скупо улыбнулся я, обрабатывая место следующего укола раствором. — «Боли не чувствует, но при этом всё равно боится процедур».

Смешного в этом действительно не было, так что комментировать реакцию пациента я не стал — лишь мысленно сделал пометку. Возможно, страх перед медицинскими манипуляциями был не столько физическим, сколько психологическим: рефлекс, выработанный годами осторожности.

— Но что? — мягко подтолкнул я Роя к продолжению, стараясь помочь ему расслабиться.

— Да особо ничего, — пожал он плечами, будто речь шла о пустяке. — Она вела себя как‑то странно. Не просто забила фильтры, как обычно, а въелась в металл. Ваныч, вроде, и заменил все детали, заварил где надо, но… — Он сделал паузу, и в его голосе проскользнула едва заметная напряжённость. — Когда я полез менять фильтр, всё же напоролся. Не всё увидел.

Его тон был нарочито небрежным, словно он пытался преуменьшить значимость случившегося. Но я заметил, как на мгновение сжались его кулаки — тело выдавало то, что он старался скрыть за словами.

— Так ты просто фильтр заменить полез? — продолжал я непринуждённо расспрашивать, отвлекая его, и краем глаза следил за тем, как алая кровь плавно перетекает в ампулу. — Или зачем?

— Проверить фильтры и работоспособность всей системы, — тут же ответил Рой, по‑прежнему разглядывая выцветший плакат на стене с инструкцией по оказанию первой помощи. — Датчики определили, что уровень очистки ниже нормы. Но пока проверял — напоролся. Когда заметил — понял, что кровь не останавливается. Вот и пошёл к тебе.

В его рассказе сквозила какая‑то недоговорённость. Слишком много совпадений: клей‑тина с аномальными свойствами, заклинивший насос, теперь вот это… Но я решил пока не давить — сейчас важнее было закончить процедуру.

— Понятно. Я закончил, — произнёс я, аккуратно извлекая иглу.

Пробирка с тихим звяканьем опустилась в металлический лоток. Однако отстраняться от пациента я не торопился.

Небольшая капелька крови, оставшаяся на месте прокола, продолжала медленно наливаться.

«Всё же не свёртывается…» — ругнулся я про себя, лихорадочно перебирая в уме список доступных медикаментов.

Разумеется, в общей аптечке хватало средств с кровоостанавливающими свойствами: бинты, спреи, мази… Но все они лишь боролись с симптомами — не решали саму проблему. И в этом заключалась суть. Отклонение у Роя наблюдалось не час, не день и даже не неделю — это стало постоянной частью его жизни здесь, на «Косатке».

Да, с этим можно было жить — он ведь жил! Но если сложить воедино приобретённую анальгезию и нарушение свёртываемости, перспектива вырисовывалась пугающая. Если Рой поранится там, где не заметит травмы, и вовремя не обратится ко мне, последствия могут оказаться летальными.

Значит, первое, с чем мы должны были разобраться, — даже не его нечувствительность к боли, а восстановление свёртываемости крови. Без этого любой план по созданию антидота терял смысл.

— Ну, я же говорил, — хмыкнул Рой, поймав мой озабоченный взгляд. — Не останавливается. Можешь даже не надеяться.

— Я уже понял, — коротко ответил я.

Отвернувшись, я наклонился к ящику и достал тот самый спрей, который Рой взял ночью. Эффект наступил почти мгновенно: через несколько секунд капелька свернулась, образуя на поверхности тонкую защитную плёнку.

— Ладно, разберёмся, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Всё ещё не отпуская Роя из медотсека, я опустил ампулу с его кровью в анализатор, открыл медкарту пациента и включил микроскоп. Оборудование «Косатки» явно не предназначалось для подобных исследований — устаревшие датчики порой выдавали ошибки, а интерфейс программы напоминал о временах, когда подлодка только сошла со стапелей. Но выбирать не приходилось: мы работали с тем, что было.

— Скинь мне показатели, которые ты записывал при наблюдении, когда вернёшься в палату, — бросил я как бы между делом, понимая, что сейчас они будут как нельзя кстати. — А что касается фильтров… У меня есть идея, как облегчить работу и снизить частоту замены расходников. Одна из водорослей аномальной зоны обладает нужными свойствами. Если найдём место, где обустроить грядки, можно наладить выращивание прямо на борту.

— Сухое или влажное? — тут же отозвался Рой, поднимая на меня взгляд.

Я даже замер от неожиданности. Признаться, мысль была скорее случайно озвучена вслух — я даже не предполагал, что специалист по жизнеобеспечению сможет не просто отреагировать, а сразу предложить осмысленный вариант. И оказался не прав.

— Сухое, — ответил я, быстро приходя в себя. — Нужно будет установить контейнер, который будет поддерживать…

— А вот это мне уже знать не обязательно, — усмехнулся он и махнул рукой. — Всё равно ни хрена не пойму. Но если сухое — в отсеке с генератором кислорода достаточно места. Да и находится он на втором ярусе, где реже топят. Могу поговорить с Джо.

Его реакция удивила меня ещё больше: никакой заносчивости, только практичный подход. Он не стал притворяться, будто разбирается в моих замыслах, — честно признался в незнании, но тут же предложил рабочее решение.

— Звучит заманчиво, но я сам, — кивнул я в знак благодарности и отвернулся к столу. — У меня к нему и другие вопросы накопились. Но за идею — спасибо.

Рой уже поднялся с места и опустил рукав рубашки, когда я добавил:

— Если что — сразу ко мне. И я сообщу, как будут результаты анализа.

Он коротко кивнул, на губах мелькнула едва заметная улыбка — не насмешливая, а скорее облегчённая.

— Договорились, — произнёс он и направился к выходу.

Как только Рой покинул отсек, оставив меня наедине с моим молчаливым пациентом — анализатором, — я проверил показания приборов и принялся за работу.

— Так, — пробормотал я себе под нос, разворачивая голографический интерфейс анализатора. — Для начала нужно сравнить текущие показатели с базовыми данными. Должен быть маркер, который укажет на воздействие токсина. Даже если самого токсина у нас нет…

Экран моргнул, выдавая первые данные. Линии спектров расходились в средней зоне — там, где обычно фиксировались нейроактивные соединения. Я увеличил масштаб, пытаясь выделить ключевые фрагменты, и задержал дыхание: узор был хаотичным, но в этой хаотичности угадывалась закономерность.

— Интересно… — прошептал я, увеличивая масштаб ещё раз. — Так вот оно что…

Токсин не просто блокировал болевые рецепторы — он хаотично воздействовал на ионные каналы, вызывая каскад вторичных нарушений. В том числе и проблемы со свёртываемостью крови. Это объясняло, почему сертифицированные кровоостанавливающие средства помогали лишь временно: они устраняли симптом, но не трогали первопричину.

Короткой мысленной командой я открыл базу данных по нейротоксинам и запустил поиск похожих паттернов. Система замигала, выдавая результаты. Большинство совпадений относились к глубоководным видам, но ни одно не давало полной картины. Вентилофора явно была уникальна — как и всё в Новой Атлантиде. Её токсин словно состоял из фрагментов разных ядов, собранных в один непредсказуемый коктейль.

Мои мысли метнулись к водорослям, которые мы обнаружили в термальной зоне. Они обладали поразительными качествами: ускоряли регенерацию тканей, некоторых видов моллюсков, нейтрализовали лёгкие токсины. Возможно — только возможно — они были способны помочь при подобных отравлениях. Неизученные, аномальные, уникальные… Если где‑то и стоило искать соответствующий нейтрализующий компонент, то именно в них. Но какой именно элемент их биохимии мог стать ключом?

Я откинулся на спинку стула, потёр переносицу. Перед глазами всё ещё плясали спектральные линии, накладываясь на мысленные образы клей‑тины и полупрозрачного тела вентилофоры.

«Нужно больше данных, — подумал я, делая очередную заметку в головном модуле. — И не торопиться».

Несмотря на, казалось бы, критичную ситуацию, спешка сейчас была ни к чему.

Я буквально силой заставил себя выдохнуть и успокоиться, останавливая поток мыслей, что рвались вперёд. Азарт учёного — это, конечно, хорошо, но сейчас неуместно. Рой жил без моего вмешательства уже давно. И проживёт ещё дольше, если не станет опускаться духом. Так что поспешность в подобном вопросе скорее навредит, чем поможет.

Тем временем анализатор выдал новый график — сравнение показателей Роя с данными других членов экипажа, у которых наблюдались иные отклонения: Лёхи, Кайи, моими, Пола и даже кока. Я подгрузил все данные, собранные здесь, надеясь отыскать нечто общее. Не просто отклонения от стандартных человеческих показателей, а связь между нами — закономерность, которая могла бы пролить свет на происходящее.

На экране высветилась слабая корреляция в зоне метаболических маркеров. Линии едва заметно сходились, образуя призрачный узор — будто кто‑то провёл едва заметную линию между разрозненными точками.

— Так, так, так… — я подался вперёд, чувствуя, как учащается пульс. — Что это за связь?

«Находка» казалась поверхностной, почти иллюзорной — она не указывала ни на что конкретное. Впрочем, я и не искал полного совпадения: понимал, что отклонения возникли по разным причинам и имели разные источники. У Лёхи — симбионт, у Кайи — аномальная синхронизация с сонаром, у кока — повышенная регенерация… Каждый случай уникален.

«Мой, например, — отец», — опять промелькнула в голове не самая приятная мысль, от которой внутри всё сжалось. Из‑за неё я чувствовал себя загнанным в угол.

С одной стороны, я нашёл его след: вышел на зашифрованные заметки и, судя по «Бездне», мог узнать всё. Отец просчитал мои шаги, оставил подсказки — словно играл со мной в какую‑то сложную игру. Но… Я решительно не понимал, почему он не мог просто сказать мне всё напрямую? Написать на бумаге, в конце концов, если дело было исключительно в повышенном внимании Коалиции? Почему эти вечные загадки, эти обрывки информации, которые приходилось собирать по крупицам?

Мысль о том, что отец считал меня недостаточно умным или достойным прямого разговора, царапала самолюбие. И именно поэтому моя жажда открытий смешивалась с уязвлённой гордостью человека, который не в силах разобраться с тем, что происходит — не из‑за недостатка ума, а из‑за чужих манипуляций.

«Не сейчас», — оборвал я себя, усмехаясь этой мысли. Можно было подумать, что для подобного было подходящее время. Но…

Я вгляделся в данные на экране, пытаясь уловить закономерность. Картина постепенно вырисовывалась: организм каждого «не такого» члена экипажа вырабатывал какие‑то схожие адаптационные механизмы. Это напоминало эволюцию Альфа‑особей, чьи мутации были направлены на выживание вида — пусть и не всегда успешно реализованные.

— Я что‑то упускаю… — пробормотал я, проводя рукой по лицу.

Смахнув изображение в сторону я откинулся на спинку стула.

Позади размеренно пищали приборы, напоминая о том, что я в каюте не один. Вот только от молчаливого собеседника не было никакого смысла.

— Что я упускаю? — задал я вопрос в пустоту, прикрывая глаза.

Ещё немного — и я готов был сорваться в пучину исследований, которые сейчас не привели бы ни к чему, кроме потери времени. Общие механизмы адаптации — это интересно, но не то, что могло помочь Рою прямо сейчас. Мне следовало сконцентрироваться на конкретных вопросах: составе токсина, состоянии свёртываемости крови, возможных способах нейтрализации яда. Но… Я словно упёрся в невидимую стену — все пути казались тупиковыми.

Документы по Атлантиде молчали. На других планетах были схожие случаи с приобретённой Анальгезией, но, во-первых, у меня не было доступа к тем данным, во-вторых — они не могли помочь. Здесь другие условия, другой токсин и, соответственно, другой антидот. Вот только мозг отказывался принимать правила этой игры.

«Всё это не может быть впервые», — твёрдо подумал я, открывая глаза и снова поворачиваясь к экрану. — «Кто‑то уже проходил этот путь. Нужно только найти следы».

Я вновь раздражённо запустил сеть, бесцельно копошась в потоке данных, когда мысль неожиданно метнулась к гермоконтейнеру. Цепочка ассоциаций выстроилась мгновенно — стремительная, неудержимая, словно электрический разряд, не оставляющий времени на контроль.

Данные, поиск, отсутствие информации… Я искал не то. Вернее — не так. Нужно было сконцентрироваться не на полном совпадении, а лишь на частичном — как и в случае с нашими анализами. Частичные совпадения, фрагменты, обрывки закономерностей… Они могли дать куда больше, чем иллюзорный идеал полного соответствия.

— Частичная потеря чувствительности, — громко произнёс я, словно так слова обретали больший вес и смысл.

Сеть ожила, замигала, начала сортировать данные с механической точностью. Через несколько секунд перед глазами выстроился список — и в самом верху красовалась запись, которую я так долго искал.

— Вот оно… — шумно выдохнул я, резко приподнимаясь с места так, что стул скрипнул под моим весом.

Новость была полугодовой давности, но от этого не потеряла актуальности. На третьем стратуме рыбаки наткнулись на гнездо вентилофор. Существа, чья скорость превышала человеческую, атаковали команду из пяти человек. Выжили только двое — и оба после нападения частично потеряли чувствительность.

Я сжал пальцы в кулаки, ощущая, как руки начинает мелко трясти от напряжения. Не полное совпадение, конечно — но это и логично: реакции организма всегда индивидуальны. То, что у рыбаков вызвало лишь частичную потерю чувствительности, у Роя привело к полной анальгезии. Возможно, дело в пониженном иммунитете, возможно — в особенностях метаболизма или дозе полученного токсина. Главное, что это было то самое общее звено, которое я искал.

Дрожащими пальцами я начал копаться в схожих документах, пытаясь поднять медицинские данные по пострадавшим рыбакам. Увы, их не освещали в открытой сети — что, конечно, сводило мои сомнения к минимуму, но и лишало ценных сведений.

Однако мне удалось найти кое‑что другое. Для лечения пострадавших использовали водоросли термалиса акватикуса, обнаруженные в другом термальном источнике. Они демонстрировали выраженные антитоксические свойства.

Естественно, именно этих водорослей у меня под рукой не было. Но…

— Нужно найти что‑то, что содержит вещество, стабилизирующее ионные каналы… — произнёс я шёпотом, словно пытаясь закрепить мысль в сознании.

Мне нужна была всего капля экстракта, чтобы вывести антидот. Или хотя бы полный состав — но… Этого не было. Ни здесь, ни в ближайших базах данных.

«Где искать аналог?» — вопрос пульсировал в висках, отдаваясь лёгким головокружением от усталости.

Новая Атлантида была полна аномалий — каждая могла таить в себе как смертельный яд, так и спасительное противоядие. Но главное заключалось в ином: термалис акватикус был обнаружен на третьем стратуме. Условия той термальной области изначально отличались от места, где побывали мы. Надеяться, что мы найдём идентичное растение здесь, на втором стратуме, не приходилось.

«Нужно искать глубже», — твёрдо решил я.

Я открыл карту стратумов и развернул голограмму над столом. При обнаружении подобных мест Коалиция всегда заносила их на общую карту — государственные силы предпочитали заплатить за материалы, а не рисковать командой. Однако область, откуда рыбаки добыли образцы для препаратов, уже была зачищена. Нужно было найти другое место — схожее по предварительной оценке.

— Где ещё встречаются термальные источники? — пробормотал я, увеличивая масштаб карты.

На экране высветились несколько точек — небольшие термальные разломы на втором и четвёртом стратумах. Второй уровень, как я уже успел понять, не подходил. Оставался четвёртый.

Я вгляделся в отметки глубины. Четвёртый стратум — значительно ниже, чем мы находились сейчас. И не факт, что капитан согласится спуститься в то место. К тому же хищники там куда опаснее, а если предположить возможность встречи с альфа‑особями… По спине пробежал холодок. Одно неверное решение — и вся «Косатка» может оказаться под угрозой.

Несколько секунд я молча изучал карту, взвешивая риски. Затем губы сами растянулись в улыбке.

— Но есть и другой, более безопасный способ, — проговорил я вслух, довольный ходом собственных мыслей. — Если мы не можем получить образец сами — мы можем его купить. И на научном аванпосте точно есть все необходимые материалы.

«Получить, а потом культивировать прямо на подлодке», — закончил я мысль про себя, довольно закидывая руки за голову. Мысль обрела чёткие очертания, превращаясь из догадки в план. — Кажется, пора поговорить с Джо.

Пальцы невольно сжались в кулак — впервые за долгое время я почувствовал, что нахожусь на верном пути. Не просто блуждаю вслепую среди данных, а двигаюсь к конкретной цели. Я выключил голограмму, поднялся из‑за стола и направился к выходу из медотсека. Впереди ждал разговор с капитаном — и, возможно, начало новой экспедиции.