Код бесконечности - смерть

Пролог

Если завершить “змейку” из штрихкодов ещё двумя, получится знак бесконечности. Какой больной на всю голову человек это придумал, я не знаю. Потому что для меня это будет никакая не бесконечность, а самая обычная смерть.

Беда — как львица, затаившаяся в сухой траве. Ты не слышишь её дыхания, не замечаешь, как она припала брюхом к земле, как сжимаются ее бока и расходятся подушечки лап под тяжестью гибкого тела, но она тебя уже видит. Она готова к прыжку. И когда ты замечаешь на песке летящую тень — уже поздно. Твоё время на исходе. “Завтра” у тебя может и не быть. Впрочем, как и тебя самой.

За дверью трое. Я знаю одного — того, кто колотит в дверь, требуя открыть её. Остальные… Какая разница кто они?

— Открой немедленно, сука!!!

“Не открывай!” — шепчет женщина рядом и сжимает плечо.

Краска свисает со стен лохмотьями, я смахиваю рыхлую, махровую от пыли паутину, давно покинутую восьминогим хозяином, и касаюсь двери, ощущая под ладонью вибрацию от ударов кулаками.

— Мы выберемся, не бойся! — успокаиваю женщину, а сама озираюсь. Старое трюмо, на грязной поверхности зеркала кто-то нарисовал сердечко. Снимаю топик, обматываю им руку и со всех сил разбиваю стекло. Огромный осколок — то, что надо.

— Да мать же твою! Открой эту чёртову дверь!

Я киваю женщине, она в полумраке нащупывает ключ в замочной скважине, поворачивает его и отступает в тень. А я бесшумно кидаюсь на человека, появившегося на пороге, занеся длинный и острый осколок.

Целюсь в шею, я же быстра и подвижна как кошка.

Но вошедший первым перехватывает мою руку, умелым ударом выбивает стекло и толкает меня вглубь комнаты. Остальные тут же бросаются ко мне.

Одну руку мне заламывают за спину, вторую вытягивают, и вот уже тонкая игла входит в вену. Я впиваюсь в кого-то зубами и, пока есть силы, пытаюсь отбиваться ногами. Это не длится долго.

Приходит тишина. Слышу лишь буханье собственного пульса в ушах, тяжёлое дыхание и шорох тех, кто приходит в ночи на запах страха...

Вижу только тёмный силуэт впереди.

— Аккуратней с ней.

Глава 1

Джиллиан

– Мэм, вы никогда не задумывались, что произойдёт, если не будет контроля за выплатами за коммунальные услуги в Сангейте? – толстяк вытирает пот со лба и смотрит на меня умоляюще.

– Догадываюсь, что цены взлетят, – я делаю вид, что сверяю цифры, а на самом деле просматриваю свою электронную почту. Мой юрист, мистер Лаккара, добавляет:

– И город в одночасье потеряет медсестёр, строителей, уборщиков … и сотню других малооплачиваемых профессий. Им в большом городе на жизнь не хватит.

Одно электронное письмо привлекает моё внимание. “ВЫ ДОЛЖНЫ ЭТО УВИДЕТЬ!” – вот так, заглавными буквами… Машинально открываю его в другом окошке браузера, и сразу запускается видео. Тут же раздаётся сладострастный женский стон, и мои посетители с оторопью пялятся на меня. Они, наверное, решили, что я смотрю порнушку на рабочем месте, пока провожу деловые встречи: у меня от смущения сразу выступают капельки пота на лбу и над губой.

В конце концов, ни толстяк, ни мистер Лаккара не ошиблись. Это действительно порно. На экране извивалась, выгибалась, дергала бедрами какая-то брюнетка с пышным бюстом, и ласкал её самым недвусмысленным образом… мой муж.

Я поспешно жму на иконку “Стоп” и чувствую, как щёки разгораются, на глаза наворачиваются слёзы, и тело немеет от беспомощности. Мэр смотрит на меня в замешательстве, покручивая массивный перстень на пальце, а мистер Лаккара резко поднимается и обращается к толстяку, протягивая ему руку:

– Господин мэр, я думаю, имеет смысл дать мадам Стюарт немного времени, чтобы обдумать ситуацию. Мы известим вас через пару дней о нашем решении.

Толстяк в некотором смущении пожимает руку юриста и целует мою – трясущуюся. Бог весть, что он обо мне сейчас подумал, но это наименьшие мои проблемы.

Мистер Лаккара подталкивает мэра Сангейта к выходу, плотно закрывает за ним дверь и оборачивается ко мне.

– Зайчик, ты с ума сошла? Что ты смотришь в рабочее время? – но он видит, что у меня по щекам потекли слёзы, и у него меняется взгляд. Если ещё пару секунд назад он был готов отчитать меня за легкомыслие, сейчас он понимает: со мной что-то не так.

— Я урод… — бормочу и всхлипываю. — Из меня сделали урода. Я не могу родить ему ребенка! И теперь он мне изменяет. Ларри мне изменяет, – я перестаю себя сдерживать и даю волю рыданиям, а мистер Лаккара, стремительно подходит ко мне, обхватывает за плечи и гладит, успокаивая, прижимая к груди. – Господи, мне надо с ним поговорить! Рассказать ему правду, наконец! Мне надо понять, что я делаю не так! И что мне теперь делать?

– Развестись, – спокойно отвечает мистер Лаккара, но я вижу, что ему неприятен и этот разговор, и видео на паузе на весь экран компьютера.

– Не могу, – я обречённо качаю головой. – Мне придется уступить контрольный пакет акций “Святой Анны”. И тогда я ничего не смогу решить в одиночку.

– Ну хотя бы ты сейчас не сказала “Не могу, потому что люблю Ларри”, – мужчина грустно усмехается. – Да закрой ты уже окошко, любоваться там нечем! Что ты собираешься делать?

– Я знаю, что я должна сделать...

– Нет. Не думай так, иначе ты позволишь каким-то социальным стандартам, каким-то правилам общества одержать над собой верх. Что ты собираешься сделать?

– Я хотела бы просто развидеть...

Я всхлипываю, а мой беспощадный собеседник смотрит на меня пытливо, придерживая за талию. Его рука нежно гладит по спине, и с каждым выдохом он прижимает меня всё сильнее и сильнее.

– Но ты не сможешь.

Слёзы, смешавшись с тушью, текут по щекам: меня бьёт крупная дрожь, и я судорожно ловлю воздух воздух, как-будто на шее затягивают верёвку.

– Скажи только слово, Джиллиан… – губы Альберта Лаккары почти прижимаются к моему уху, и горячее дыхание мужчины пробирает меня до мучительного озноба.

Ему слегка за сорок, но виски только стали серебриться. Чувственный изгиб верхней губы, ямочка на подбородке, жесткие германские скулы, и неожиданно — длинные ресницы загибаются вверх. У него необычный и красивый цвет глаз. Они кажутся чёрными, но стоит в них отразиться свету, как становится заметно: они темно-серые, как мокрый асфальт или низкие грозовые тучи. Высокий, спортивный, он привлекает внимание женщин, где бы ни появился. Встречается с моей лучшей подругой, но не торопится делать ей предложение. Я гоню мысль, что виной тому я.

Мне нравится его имя — Альберт. Но обращаюсь я к нему “мистер Лаккара” или “Сэр”. Соблюдаю субординацию.

А ведь он намного старше, и я одёргиваю себя. Он мне в отцы годится…

Тут же освобождаюсь из его рук и отхожу к окну. Достаю из сумочки рядом на столе маленькое розовое зеркальце и, отвернувшись от мужчины, поправляю чуть поплывшую тушь. Не люблю наносить макияж при посторонних, да и не сильно им пользуюсь. Но сегодня на меня будут устремлены сотни камер, и придётся воспользоваться полным набором косметички. Я яркая, броская зеленоглазая блондинка. Не слишком высокая, но с тонкой талией и грудью, которая вполне умещается в ладонь мужа. Детей у нас нет, и в двадцать пять я без косметики выгляжу как девочка-подросток лет семнадцати.

Силой воли беру себя в руки.

– Когда вылет? – я наконец поворачиваюсь к мистеру Лаккаре, который следит за мной с плохо скрытой нежностью.

– Через четыре часа. Мне остаться?

– Ох, не говорите глупостей. Моника мне не простит, если вы отложите вылет, да и вам самому нужен отпуск, – я оборачиваюсь к нему уже с улыбкой, хотя чувствую, что плакать сегодня я буду целый день. – Езжайте, проведите хорошо время. Через четыре часа начнется приём в честь Ларри, я отвлекусь немного. А потом поговорю с ним, – я уверена: это недоразумение.

Брови мистера Лаккары ползут вверх, он смотрит на меня с сомнением. Какое уж тут недоразумение? Но сегодня очень важный день, и я собираю волю в кулак. На меня будут обращены сотни тысяч глаз, когда мы с Ларри, рука в руке выйдем на балкон старинного дворца. Люди уже начали собираться, и лучше мне не выглядеть расстроенной или подавленной.

Словно прочитав мои мысли, мистер Лаккара грустно улыбается:

– Они все придут ради тебя, – потом добавляет серьёзно: – Что с охраной?

– Будут люди Мерсера и аппийская полиция. Люди Мерсера персонально ответственны за охрану меня и Ларри, аппийцы обеспечат безопасность дворца.

– Сколько?

– С Мерсером будет человек десять. Аппийцев – около трёх сотен. Не волнуйтесь вы так. Как вам мое платье? Достойно жены премьер-министра и владелицы “Святой Анны”?

Я выдавливаю улыбку, чтобы отвлечь собеседника от мрачных мыслей: я же вижу морщинку на его переносице. Мы – старые друзья, и я позволяю себе небольшую вольность.

Разглаживаю эту морщинку пальцем, а потом поворачиваюсь, демонстрируя наряд. На мне облегающее белое платье с темно-красным поясом.

Меня опять начинает бить истерическая дрожь. Мой муж изменяет мне с какой-то девкой, а я думаю о наряде. Как будто это платье – броня, которая может защитить меня от унижения.

И страшная мысль приходит на ум. Кто сделал это видео? Кто ещё видел эту бодренькую порнушку с первым лицом государства в главной роли? Что, если оно уже гуляет по просторам интернета? Позор, от которого мы не отмоемся, скандал, который будет стоить нам всего. А главное, кто так подставил Ларри, как он мог так подставиться?

В этот момент дверь за спиной мистера Лаккары распахивается.

Глава 2

Джиллиан

Заходит Ларри Стюарт… Мой муж… Мой любимый муж…

“Одно слово, Джиллиан”, но я отрицательно качаю головой. Я сама должна все решить. Мужчины обмениваются жесткими взглядами: они недолюбливают друг друга. Альберт Лаккара презирает Ларри, а Ларри отвечает ему взаимностью и не понимает нашей с Альбертом дружбы. Альберт оставляет нас наедине, а благоверный слишком недоволен этой мимолетной встречей, чтобы заметить мое расстроенное состояние.

– Ему в твоём кабинете мёдом намазано? Я знаю, что у меня красивая жена, но он слишком явно хочет залезть тебе в трусики.

Нет, нет, мы сейчас ничего выяснять не будем. Поговорим после приёма.

– Не ревнуй, милый. У него чудные отношения с Моникой. Лучше скажи… Ты вчера задержался, а сегодня ушёл рано, – я не видела тебя с прошлого завтрака.

Ларри пожимает плечами.

– Деловая встреча, сама понимаешь, – он чешет висок и избегает смотреть мне в глаза. Находит другие места, которые можно осмотреть:

– Это платье не слишком откровенно? Нарываешься на скандал с жёлтой прессой?

– С кем деловая встреча? – спрашиваю и молюсь, чтобы услышать неправду. Мне нужна эта ложь, чтобы заставить себя верить ему.

Ларри смотрит на меня как-то странно: взгляд его синих глаз, обычно наполненный любовью, сейчас как скальпель хирурга. Холодный и острый.

– Мне не нравится, что моя жена и первая леди проводит столько времени с этим Лаккарой. Ты слышишь меня, Джиллиан?

Боже, он ревнует! Возможно ли, что именно ревность толкнула его на измену?

– Я звонила Брэду Лавину вчера, когда ты задержался. Он весь вечер не выходил из дома.

– Кто тебе сказал, что я встречался с Лавином? И пожалуйста, Джиллиан… Я соглашусь, что твоя затея со “Святой Анной” дала отличные результаты, но кто-то распускает слухи, что ты спишь с собственным юристом. Ты понимаешь какой это удар по твоему имиджу?

По моему имиджу? Видео, где я трахаюсь с Альбертом, никто не посылает тебе почтой, милый. Взломай мой аккаунт сейчас кто-нибудь ушлый, твои похождения разлетятся по всем новостным каналам. Да, конечно, низ размоют или прикроют серым квадратиком те места, которые наши древние предки прикрывали фиговым листом, но у людей воображение работает лучше, чем фотошоп с нейронкой.

У меня округляются глаза, но Ларри не обращает внимание на мое удивление, смешанное с возмущением.

– Может, он сам эти слухи и распускает…

– Ты с ума сошёл! – тут я не выдерживаю и повышаю голос.

– Может, да, – беззлобно соглашается муж. – А может, нет. Ты же знаешь поговорку. Никогда не доверяй Орестовской погоде и аппийцу.

– Это те самые аппийцы, которые привели тебя к победе на выборах! – я буквально закипаю от возмущения.

Ларри всегда утверждал, что нам надо провести мост между Севером и Югом. И всё же муж не выносил аппийцев. Он улыбался, говорил о едином государстве (но никакого единства в государстве не было), о признании малых народов, о равноправии и уважении прав человека. Политик... Красиво на бумаге и на камеру. По сути, всего лишь удачная маскировка ненависти. Да, аппийцев он не переваривал.

Война научила.

Политкорректностью Ларри не страдал, да и аппийца в далекой северной провинции Котнор, где Ларри провел первые годы после войны, найти затруднительно. Те из южан, кто после окончания боевых действий решились перебраться на Север, селились исключительно в больших городах вроде Оресты на востоке и Тангроса на западе. Коронная фраза Ларри, — “Никогда не доверяй Орестовской погоде и аппийцу”, — частенько произносимая им в местном баре, вызывала только одобрительный гул.

Почти все наши общие знакомые прошли войну.

Все они усвоили простую истину: в Аппайях тот, кто улыбался тебе утром, стрелял в тебя вечером. Дороги, обозначенные на карте, могли исчезнуть за ночь под напором оползня. Врагами были не только боевики, самым опасным и коварным неприятелем являлась сама местность. И у Ларри своя тяжесть на сердце: его близкий друг погиб не от пули в бою, а из-за непродуманного решения какого-то чина из старшего офицерского состава.

«Мы получили приказ, — однажды поделился он со мной, — доставить груз на базу. Была ночь, плохая видимость... Ну и... не справились с управлением на горной дороге».

А о чём не сказал?

О том, что только идиоту могло прийти в голову отправить тяжёлый тактический грузовик, шириной более двух метров, через ущелье, по дороге, представлявшей собой очень узкую полоску земли, да ещё и с резкими поворотами над крутым обрывом.

Но с приказами не спорят.

Несколько часов до отправки конвоя Ларри с приятелем провели, отвинчивая зеркала, боковые поручни — всё, что могло зацепиться за выступающие каменные плиты.

«Одна из этих паршивых аппийских дорог, Джиллиан. Такая же паршивая, как и сами эти аппийцы. Сначала слегка изогнулась вправо, к горе, а затем резко влево, к речному уступу. Пат думал, что будет второй поворот. Вёл машину близко к краю. А сам-то край был вроде как укреплён, но грузовик оказался слишком тяжёлым. Шутка ли, больше восьми тонн. Мы только почувствовали, как колесо под нами провалилось. Грузовик потянуло вниз к реке. И потом он упал с обрыва».

Ларри тогда вылетел из кабины, повредил спину, а его друг... Тот жил ещё несколько часов.

Ларри никогда не любил вспоминать о войне, но во время предвыборной кампании его команда во главе с Брэдом Лавином настояла: Ларри Стюарт – герой, а страна должна знать своих героев. Только недавно эта земля возродилась из пепла гражданской войны, и не всех устраивал премьер, который воевал на стороне федералов против взбунтовавшейся провинции.

Государство, любое государство, даже с сильно выраженным этническим большинством, никогда не является гомогенной структурой. Его образуют различные группы населения, чьи интересы не всегда совпадают, а иной раз могут принимать и антагонистический характер. В цивилизованном обществе такие группы обладают набором легитимных средств воздействия на политику, в число этих средств входит обращение в суд или участие в выборах с намерением привести к власти президента с устраивающей их предвыборной платформой. Но никто не проголосовал бы за моего мужа в Аппайях, второй по размеру провинции Левантидийской Федерации.

Вот тогда Брэд Лавин, хитрый жук-политтехнолог, и придумал простую схему.

До выборов Ларри переписал на меня акции “Святой Анны”, и, оказавшись временно почти полной её владелицей, я использовала все ресурсы, чтобы помочь мужу достигнуть его цели.

Ведь что такое "Святая Анна"? Больше, чем благотворительная организация, больше чем фонд. Корпорация.

Основные источники дохода – нефть и алмазы. И тогда мне пришла в голову идея, как помочь мужу набрать нужные голоса в Аппайях. Ведь можно заботиться о собственном обогащении, а можно выдавать кредиты под минимальные проценты профсоюзам. Чтобы не воровали, пусть отчитываются за каждую копейку. Или строить школы даже в небольших посёлках Аппай. С ними тут вообще раньше была беда. А ещё открывать субсидированные детские сады — теперь женщины не боятся рожать, не теряют работу при беременности. И вот уже у простых рабочих условия полегче, возможностей больше.

И те самые аппийцы, для которых сама фамилия “Стюарт” оставалась ненавистной годами, даже десятилетиями, восторженно приветствовали нас с Ларри сейчас. Бедная провинция, нищета в большинстве городов и поселений, скудные социальные выплаты, – как эти люди могли любить и поддерживать центральную власть? И в тоже время им, подчас лишенным самого необходимого, казалась богатством подержанная машина, или стиралка с сушилкой, или даже корова. Затраты на такую благотворительность мало отражались на масштабной прибыли “Святой Анны”, но приносили огромные дивиденды. Ларри Стюарт стал самым уважаемым премьером за всю кровавую историю противостояния между Левантидами и Аппайями.

И Ларри добился этого с моей помощью.

– Мы выезжаем через час, – как ни в чём не бывало, сообщает мне муж. Ларри Стюарта не смущает моё плохо скрытое негодование, да и относится он ко мне как к ребёнку. Исполняя все мои капризы, он, тем не менее, не готов принять свою “маленькую Джиллиан” всерьёз.

Он выходит из кабинета, а я снова сажусь за компьютер. Но уже с другими мыслями. Я отказываюсь верить, что на видео – мой муж. Я знакома с технологиями deepfake, а моя маленькая команда хакеров сможет с большой вероятностью определить, подделка это видео или нет. Проблема только в одном: могу ли довериться им в таком щекотливом вопросе? Получив от меня видео, не продаст ли кто-то из них медиафайл новостным каналам?

Да, я хорошо им плачу…

Но всегда кто-то может предложить больше…

Глава 3

Альберт

Матушка не раз уже намекала, что Альберту пора сделать предложение Монике: подумаешь, неудачный брак за плечами? Она, матушка, всё ещё надеется понянчить внуков, и пусть Альберт не возражает, что у неё уже четыре штуки есть, – как их нянчить, если старшему двадцать пять, младшему двадцать, и эти оболтусы под потолок ростом? И вихры им не пригладишь, и не поговоришь толком. Старший докторскую по физике защитил, а она об этом полгода не знала. А ведь раз в неделю наведывался все эти месяцы с дружком своим закадычным, такой же оглоблей: “Бабуленька, сделай нам суп на кефире”. Сначала с Оглоблей приходил, потом ещё двух товарищей завёл: шустрого жидёнка и негритёнка. И не надо вот ей повторять в сотый раз, что это оскорбительные эпитеты. Она и Оглоблю, и жидёнка, и негритёнка любит как своих родных. И кормит так же. А кого ей любить ещё, если внуки от старшего сына выросли, а младший бобылём ходит. А вот женился бы Альберт на такой хорошей и ещё не совсем старой девушке Монике, она, матушка, и померла бы спокойно. Что значит “при современной медицине люди до ста лет живут”? Это ей внуков еще почти сорок лет ждать? Ну, она-то подождёт. А Мониика? Моника уже старородящая, тридцать годков, часики тикают. Да и он, Альберт, не вьюнош. Импотенция не приговор, но зачем через пять лет пихать в себя всякую нездоровую химию, если детей можно заделать сейчас?

Эту тираду с вариациями Альберт выслушивал, как минимум, раз в месяц. В конечном итоге, вода точит камень, а Моника Альберту всегда нравилась. Она, добрая и покладистая, вносила оживление в его заполненную работой жизнь.

– Милый, ты забыл у меня очки, – голос Моники звучал оживлённо. Она рада предстоящему совместному отдыху, который они планировали целых пять месяцев. Альберт, зажимая мобилу между плечом и ухом, достал чемоданы из багажника. Голос у Моники низкий, томный, бархатный, и глаза цвета темной ночи.

Сейчас Моника в Оресте, а Альберт – на западном побережье, в Сангейте, между ними мили и часовые пояса, но уже к вечеру они будут вместе пить коктейли у бассейна на роскошном курорте Саламандрового Берега.

– У меня регистрация скоро, – перед Альбертом распахнулись автоматические двери, и он в поисках нужного терминала окинул взглядом зал аэропорта. – Я позвоню тебе перед отлётом.

Но уже на входном контроле он увидел текстовое сообщение со слишком хорошо знакомого номера.

“Перезвони мне, сладенький”.

Такие сообщения никогда не предвещали ничего хорошего. Эта женщина, как брахмастра, как сильнейшее мифическое оружие, не оставляла в эпицентре своего влияния ничего живого, что могло бы ей противостоять. Это был самый опасный враг и самый полезный друг одновременно, но Альберт в её присутствии не испытывал ни страха, ни почтения. Его мужскому самолюбию льстило внимание этой львицы: женщина, опасная, непредсказуемая, красивая, бросающая ему вызов во всём, могла оставить вокруг него выжженную землю, и могла возродить его к жизни одним словом.

– Как наша маленькая Джиллиан? – первый вопрос, который Альберт услышал, когда Николь Зулейпек ответила на его вызов.

– В тебе проснулся материнский инстинкт? – Альберт ответил нарочито-раздраженным тоном. – Слушай, я тут багаж оформляю. Давай перезвоню через несколько часов, если что-то важное…

Его перебил язвительный смешок.

– Дворец Сангейта – красивый архитектурный комплекс, музей, лучшее место для приёмов и подписаний договоров. Сладенький, ты знаешь, что там охрана только по ночам?

Альберт насторожился:

– Ты к чему?

– Сегодня под его главным балконом соберется многотысячная толпа. О, они все обожают маленькую Джиллиан, она столько добра сделала в Аппайях. Открыла тысячи новых рабочих мест. На средства “Святой Анны” построила новые поселки. Пособия для матерей-одиночек… Повышение пенсионных выплат… Да она просто святая, эта маленькая Джиллиан. Святая Анна. К чему ей, любимице толпы, нужна охрана? – Николь растягивала каждое предложение, а Альберт похолодел от безумной догадки. – Хватит одного Мерсера и с десяток его людей. У аппийских полицейских есть дела поважнее…

Альберт уже не помнил, как он выскочил из аэропорта, оставив свой багаж и захватив только оружие. Он поймал такси и в первую очередь набрал номер комиссара Мерсера.

– Ну что вам? – раздался недовольный голос старого полицейского.

– Мерсер, вы в курсе, что кордона из аппийской полиции не будет? – почти прокричал Альберт, делая знак водителю рукой: “Быстрее, быстрее”.

– У нас всё под контролем, – голос Мерсера звучал устало, кажется, он даже зевнул.

– Под контролем? Как десять ваших человек смогут контролировать огромную толпу?

– Лаккара, занимайтесь своим делом, и предоставьте мне делать мою работу, – Мерсер тут же незамедлительно нажал на отбой.

— Поворачиваем, давай на Веллингтон Уэст, немедленно! — закричал Альберт водителю, лихорадочно набирая номер Джиллиан. Она должна вот-вот выйти на балкон: там она простоит минут десять, рассылая королевские приветствия толпе, пока Ларри будет толкать речь о дружбе народов и экономическом чуде. Машина сделала резкий разворот, позади послышался скрип тормозов, но Альберт не слышал ничего, кроме долгих гудков и записи автоответчика. Опять и опять. Джиллиан не отвечала.

Они завернули на Парк Драйвуэй. За ними взревела сирена скорой помощи.

— Не вздумай притормозить, — крикнул Альберт водителю, — они не поедут больше ста пяти километров в час на этом участке, увеличь скорость до ста двадцати.

— Сэр, я потеряю права и окажусь в тюрьме!

— Тебя ждёт что-то похуже тюрьмы, если ты сейчас же не прибавишь скорость.

Водитель скорой нажал на гудок. К сирене добавился протяжный низкий вой, автомобили впереди стали резко заворачивать направо и прижиматься к обочине, и только жёлтая таксишка, воспользовавшись свободной дорогой, рванула вперёд. Им на хвост село несколько полицейских машин.

Джиллиан сейчас должна выйти на балкон. Альберт опять набрал Мерсера и услышал его раздраженный голос:

– Ну чего ещё?

– Мерсер, уберите миссис Стюарт с балкона. Вам не прислали подмогу: вы не понимаете, что планируется нечто страшное?

В ответ на это Мерсер нажал на отбой и больше на звонки не отвечал. Между тем, недалеко от дворца таксисту пришлось остановиться, – улицы забила толпа. Тут же машину окружили дорожные инспектора, и Альберт, вытащив из кармана бумажник, бросил водителю несколько крупных купюр.

– Сэр… – жалобно проблеял тот, но взволнованный мужчина только отмахнулся. Откупится бедолага, в Аппайях взятки – это национальный спорт.

Расталкивая людей, Альберт рванул к заграждениям у широкой мраморной лестницы. Это была нелегкая задача: он продирался сквозь ряды ревущей толпы, пару раз спотыкался о колеса детских колясок. Он видел, как Ларри Стюарт вышел на балкон, с пиджаком через плечо, без галстука, приобняв Джиллиан. Та светилась от радости и махала людям на площади. Конечно, она не видела Альберта: вся толпа казалась ей одним пятном, переливающееся разными цветами, как нефть на волнах. Но всё же она заметно нервничала: Альберт, проталкиваясь ко входу, видел, как она взволнованно поправляет серебряный браслет-пандору с подвесками. Первую подвеску он сам ей подарил. Не хотел делать подарок на свадьбу, да и Джиллиан не очень горела желанием его приглашать. И всё же так получилось: первый кулон в её коллекции, который в магазине гордо назвали “Сердцем Медведицы”, Альберт прислал Джиллиан через три дня после её свадьбы.

Память – странная штука, да ещё и много других глупостей лезет в голову перед лицом смертельной опасности.

Смерть – привилегия живых.

Поднимаясь бегом по лестнице, Альберт разговаривал с Джиллиан мысленно, как если бы она уже была мертва. «Наше сознание отказывается принять смерть, — подумалось ему. — В нас заложен изначальный глубинный страх перед "ничто", и человечество не выжило бы без этого страха, вот мы и играем в игры между живыми и мёртвыми. Сажаем мертвеца за шахматную доску и делаем ходы за двоих».

Но она была ещё жива.

Смерть – привилегия живых.

Света впереди было так много, что силуэт женщины, стоящей на балконе, из полутьмы комнаты казался ослепительно-белым.

До неё оставалось шагов десять, когда с фруктовой горки на сервированном к фуршету столе скатился спелый гранат.

Замедленно, точно в рапиде, плод несколько раз перевернулся в воздухе, ударился о мраморную плитку пола и развалился на доли, выпустив дробь зёрен и кровавый сок.

Его никто не обыскал, никто не потребовал документов, никто не поинтересовался, что за аппиейц сейчас идёт к широкому и длинному балкону, к первой леди Федерации.

Удача на его стороне.

Удача на её стороне.

Или сегодня они оба не покинут балкон живыми.

Толпа скандировала её имя: оно преломлялось эхом, и ему слышалось «святая Анна», «святая Анна».

В зале тоже было шумно. Официанты с подносами сновали между мужчинами в костюмах и женщинами в вечерних платьях, — все сливались, становились тёмными фигурами, сам зал был плохо освещён. Паркет из красного дерева казался чёрным, чёрными были тяжёлые шторы на высоких арочных окнах, и взгляд его выхватывал из этого сумрака только доли гранатов на подносах да фигуру, залитую солнечным светом — на балконе. Всё остальное в любом случае не имело значения.

И всё-таки его не обыскали.

Он отлично знал, что теперь делать.

Секундная стрелка соскочила с восьмёрки, рука потянулась за «Береттой», и... Этот жест заметил шеф полиции, стоящий у распахнутых дверей.

Что ж, значит, он первый.

На мгновение их взгляды скрестились.

...Но взрыв, сотрясший зал, смешал все его планы.

Глава 4

Джиллиан

Ещё в машине Ларри обратил внимание на мой измученный и уставший вид.

– Бэби, потерпи немного. Скоро лето, парламентская сессия закончится, и мы с тобой смотаемся куда-нибудь отдохнуть. Махнём в Котнор? Устроим себе приключение?

Котнор – крайний север.

Кажется странным, что Ларри не предлагает мне путешествие на какой-нибудь тропический курорт, в элитный отель, или в шоппинг-тур. Но Котнор не похож ни на какое другое место на земле. Он дышит впечатляющей живописной красотой, огромными ледниками, древними, как этот мир, и богатой дикой природой. Я люблю Север, люблю зимой доехать до работы на коньках по обледеневшим каналам Оресты, её кровеносной системе. Люблю те особые дни в октябре, когда не облетели ещё горящие алым клены, и их припорашивает первый снег. Люблю те ночи, когда по небу протягиваются всполохи северного сияния. Если бы Бог существовал, так бы я его себе и представляла: он сидит у костра, в куртке “Коламбия” на гусином пуху, и поджаривает только что пойманного лосося. А за камнями прячутся полярные волки. Что они сделают древнему Богу? Им только остается ждать, когда он закончит свою трапезу, затушит огонь, и уйдет дальше, на север, оставив творениям своим остатки обеда.

От отеля до дворца мы доехали быстро: Сангейт – небольшой город. Его центр прижимается к верфям, а одноэтажные “спальные” районы размазаны тонко, как джем на булке бедняка.

Наконец мы поворачиваем на главную площадь, и толпа рёвом приветствует наш кортеж. Минуем резные ворота, и я с любопытством разглядываю древний дворец аппийских правителей. Древнее название Сангейта – Кизис-Ниби, “солнечная вода”, и говорят, в Сангейте самые красивые закаты. Но мы здесь проездом, и всё, чем я могу полюбоваться, – белоснежный дворец с огромным широким балконом, на котором, наверное, могли поместить с сотню человек. Я опускаю боковое стекло в автомобиле, и кто-то из толпы бросает мне на колени розовые и белые пионы, наполняющие своим терпко-сладким ароматом салон. Я машу, благодарю и замечаю маленькую неполадку в своем туалете. Звено одной подвески на браслете-пандоре чуть ослабло. Если я потеряю её в толпе, то, наверное, уже не найду. Это подарок мистера Лаккары, и, конечно, я куплю похожий на замену в любом магазине “Сваровски”, но у каждого подарка своя сентиментальная прелесть, своя память. Этот подарок хранит тепло рук дарителя, его изучающий взгляд , сотню ассоциаций и ответ на вопрос: почему из всех шармиков мистер Лаккара выбрал именно этот… “Сердце Медведицы”... Просто дорогая стекляшка, если самой приобрести такую же. Часть чего-то незримо большего, часть другого человека в момент, когда он о тебе думает – если это подарок.

И я оборачиваюсь к Ларри:

– Звено слабое, закрепи пожалуйста.

– Дай лапку, – он сжимает моё запястье, поворачивает и проводит губами по бледно-голубой вене. Толпа взрывается ликованием, и те, кто не видел этого жеста безусловной любви, воодушевляются восторгом тех, кто стоит у самого ограждения.

В этот момент я спрашиваю:

– Ты мне изменяешь?

Ларри поднимает на меня глаза, и в них ещё плещется осознание триумфа. Но медленно до него доходит мой вопрос.

– После того, что случилось в Лавантьере, уцелевшие жители ушли в леса, – начинает он, а я молчу, сбитая с толку. – А леса там – топи. И мы не могли их оттуда выдавить на юг. Какие-то были у мятежников свои тропы. Только много лет спустя я узнал: опасное место они определяли по цвету травы. Знали, как обойти, – Ларри делает паузу, но мы уже подъехали к парадной лестнице. – У тебя глаза цвета топи, Джиллиан. Я в эту топь угодил однажды… и остался там по сегодняшний день.

– Ты романтик и понторез, Ларри Стюарт. Когда мы состаримся, я поумнею и научусь относиться к тебе с иронией.

Двери автомобиля распахиваются, нам нужно выходить, но Ларри уличает момент и шепчет мне:

– Когда мы состаримся, я буду лапать колесо твоего инвалидного кресла своим.

Я смеюсь.

Я ему верю.

Выхожу из машины и, под руку с единственным любимым мужчиной, поднимаюсь к распахнутым дверям. Вспышки фотокамер меня не беспокоят, я смотрю только на мужа, он –только вперёд. Может быть, у меня глаза цвета опасного болота, но для Ларри я – самая надёжная опора.

Ещё четверть часа мы обмениваемся любезностями с политиками, сенаторами, послами, но приходит момент, когда нетерпение толпы выливается в шквал криков. “Джиллиан! Ларри!”

“Нам пора!” – шепчет муж, и рука об руку мы выходим на балкон. Ларри поднимает руки в приветствии, я – тоже, и вдруг один из шармов, тот самый, “Сердце Медведицы” срывается и катится куда-то в угол. Ларри подходит к микрофонам. У него заготовлена речь, но он не верит в чтение по бумажке. Он её три часа учил, а я сидела с конспектами и выверяла каждое слово, каждое движение. Потом он уехал к Брэду Лавину, нашему политтехнологу, “обкатать” речь на нём.

Но он сказал мне, что не был у Лавина…

На какой же кобылке он “обкатывал” свою речь?

Как пьяная, я иду за бусиной, пустым украшением на браслет-пандору. Балкон из белого мрамора, дворец из белого мрамора – всё сливается в одно пятно, и только в самом конце алый шарм ещё покачивается на краю бездны. Я склоняюсь, поднимаю украшение, а когда оборачиваюсь, ничего белого больше нет. Кровь на стенах, кровь на моем платье, обвал под ногами, а на земле какая-то мешанина из бутафорских частей человеческих тел.

Мне кажется, я вижу внизу Ларри. Его глаз смотрит куда-то вверх: наверное, на кроны столетних тополей. Я вижу только половину его лица. Какое-то месиво залило всё остальное.

Я делаю шаг к краю.

Вы спросите, как я не услышала взрыв? Услышала, наверное. Просто сейчас уже не помню.