Княжна Севера

Пролог

Город расположился у самого подножия гор. Их вершины поднимались над ним гордыми остроконечными пиками, покрытыми шапками вечных снегов. На тех немыслимых высотах всегда царила зима, и это были владения ее и смерти. Выжить там было трудно, а иногда и просто невозможно. Но, даже рискуя жизнями своих воинов, город держал на ближайшем снежном перевале заставу. Добротно сложенный дом с печью, потребляющей мало дров, но щедро отдающей тепло, стал главным способом выживания в этом месте.

Перевал своей седловиной опускался значительно ниже горных вершин и здесь даже росли деревья, если так можно было назвать стелющуюся по камням узловатую поросль. Дорога была добросовестно расчищена от города и до того места, где стояла застава. Дальше путь обрывался – за многие годы камни, скатившиеся на все еще угадывавшийся просвет между скал, и разросшиеся ветки стланика сделали дорогу не проезжей.

Людям, которые несли службу в этом неуютном месте, были поставлены всего две задачи – выжить самим и наблюдать за определенным местом на перевале. Это была небольшая площадка, старательно расчищавшаяся от камней, чахлой растительности и снега. Дежуривший наблюдатель не отводил взгляда от таинственного пятачка земли. Это было оправдано – иногда там, будто воплотившись из ничего, возникал какой-нибудь предмет или даже живое существо. Перед этим воздух будто плыл жарким неустойчивым маревом, оставаясь таким еще какое-то время, а потом все становилось, как прежде.

Задачей наблюдателей было сохранить предметы целыми, а людей – живыми. Второе удавалось не всегда. Однажды посреди площадки появился щуплый плешивый мужик в обрывках одежды. Странной была эта одежда – короткие, до колен, тонкие штаны и бесформенная исподняя рубаха с будто обгрызенными рукавами. На ногах у мужика вместо привычной для этих мест теплой обувки - только подошвы с тонкой веревкой, пропущенной между двумя пальцами. Увидев спешащих к нему воинов с меховой накидкой в руках, которой они хотели укрыть его от холода, мужик громко заорал, а потом кинулся вниз с отвесного обрыва. Его тела так и не нашли. Оно скользнуло в глубокую расселину, и достать его оттуда оказалось невозможно – мощные воины в одежде из мягко выделанных звериных шкур, сшитых мехом и внутрь и наружу, просто не смогли протиснуться внутрь узкой скальной щели.

Подумав и обсудив то, что случилось, воины объяснили для себя его поступок – застигнутый врасплох, безоружный и мгновенно уяснивший для себя невозможность принять достойную смерть в бою, он не дался в руки врагам, предпочтя смерть позору. И страшный крик его, скорее всего, был боевым кличем. Им не следовало бросаться к нему всем сразу. Это выглядело, как нападение. Памяти мужественного воина, не пожелавшего сдаться в плен, воздали почести.

С тех пор подхода к обрыву не существовало – по краю площадки плавной дугой высилась стена в рост человека, сложенная из камней. Двух детей, которые появились на площадке спустя десяток лет после гибели того мужика, успели спасти. Укутали, согрели и доставили в город. Дети были совсем маленькими – где-то трех и пяти лет, местной речи почти не понимали и, что было предсказуемо - горько плакали. Но в дальнейшем их устроили жить в семью с хорошим достатком и старшей хозяйкой доброго нрава. Дети прижились там, научились говорить на языке Севера и дальше росли, как и все остальные маленькие жители города.

Касаемо предметов, что появлялись на площадке гораздо реже, чем живые существа – собаки, птицы, люди и неизвестная в этом мире мелкая живность, то их бережно уносили и доставляли в город. А потом увозили в столицу Северного государства – Каим. К примеру - тот легкий шар, сшитый, по виду, из кусочков кожи. Он легко катился по наклонной плоскости, но видимой пользы в нем так и не нашли.

Предметы подбирали и увозили сразу же. Чаще всего, их вид и назначение не были понятны, но это не касалось тех, кто их находил – в Каиме все это внимательно осматривали и изучали знающие люди.

На этот раз в предвечерних сумерках среди струящейся по земле мелкой и колкой поземки, перед глазами наблюдателя возникла женщина, которая медленно опускала протянутые перед собой руки… Она не успела даже оглянуться вокруг, как уже была укутана в меха и унесена в теплый дом. Воин поставил ее на пол, и никем не удерживаемая меховая накидка поползла с хрупких плеч. Семеро мужчин взволнованно уставились на ту, что предстала перед их глазами – юную девицу, чудную и непривычную своим видом.

Она была одета в светлое платье с каймой понизу из ткани другого рисунка. Платье спадало от небольшой груди и слегка расширялось до кончиков светлых легких сапожек. Светловолосая головка была непокрыта – гостья из другого мира оказалась незамужней девицей. Роста она была привычного – своей макушкой едва доставала воинам до плеча.

На узком лице с нежной бледной кожей светлыми голубыми озерами сияли перепуганные глаза. Брови и длинные пушистые ресницы тоже были светлыми, губы – бледными.

Девица не закричала, не кинулась прятаться в углу, убегать и рыдать. Оглянувшись, она жадно окинула взглядом лица всех воинов и, очевидно не найдя того, кого хотела бы видеть здесь, поникла плечами, опустив голову. Потом подняла блеснувшие влагой глаза, низко поклонилась, широко взмахнув тонкой рукой с серебряными колечками на пальцах. Толстая коса цвета белого золота при этом посунулась по спине и упала ей на грудь. Воины зачарованно смотрели на то, как она поправила ее, перебросив опять на спину, и что-то сказала тихим и совершенно несчастным голосом. Из тех слов все четко поняли только ее имя, и то только потому, что она при этом показала на себя, приложив ладонь к груди. Знакомые слова будто бы и слышались, но в понятную воинам речь не складывались.

Эта девица впоследствии стала второй женой главы Северного края. Узрев ее диковинную красу, он пошел наперекор всему своему окружению и возродил ставший уже почти забытым обычай – брать в дом еще одну жену. Старшая теперь жена – Ставра, возненавидела чужачку лютой ненавистью и всеми силами старалась испортить ей жизнь. Ее обиду и ревность легко можно было понять. Может потому младшая жена и не жаловалась на нее мужу, хотя со временем стала худо-бедно изъясняться на языке северян.

Она была безучастна ко всему происходящему вокруг. Покорно подчинилась желанию Люта взять ее в жены и как будто не слышала змеиного шипения в свою сторону в княжеском тереме. Только один раз встрепенулась и вскинулась, когда Ставра вздумала поднять на нее руку, и от всего ее облика потянуло таким стылым холодом, таким льдом сверкнули ее очи! Старшая жена тонко взвизгнула и отступила, отряхивая с широких рукавов искристую снежную изморозь.

Ведьма… так стали называть новую жену князя. Больше ее не задевали даже словом и всячески сторонились. А она жила, как будто и не здесь, а где-то в другом мире – своем… невидимом. С мужем была ровна и покорна его воле, принимая его любовь, но не отвечая на нее. Князь смирился с этим и, казалось, был рад уже тому, что она просто находилась рядом с ним, и он мог видеть ее, только захотев этого. А потом она сделала его по-настоящему счастливым, когда сказала что ждет от него дитя. После этого известия, боясь гнева сурового правителя, с нее буквально сдували пылинки, оставляя такой же безучастной ко всем проявлениям услужливости и даже подобострастия.

У младшей княгини рос живот, а сама она таяла, будто истончаясь своей кожей, статью, всем своим обликом. Не ходила, а скользила тенью по переходам огромного княжеского терема, говорила тихо и редко. Подолгу сидела у окошка в своей светлице, с тоской глядя на белый свет за ним, а потом вдруг на ее лице рисовалась такая страшная вина, такая мука… и она гладила руками большой живот, а из глаз скупо стекали слезы.

Тогда княгиня немного оживала, выходила на двор, гуляла, заставляла себя хорошо есть, старалась быть приветливой с прислугой, отвечать на ласки мужа. Хватало ее не на долго… что-то будто точило ее изнутри, какая-то глубокая и страшная тоска ела молодую душу, не давая жить полной жизнью, расправить крылья…

Родов она не пережила. Только приняла на грудь спеленатую уже дочку, прижала ее к себе слабыми руками и испустила дух. Вымученные ее долгими и тяжкими родами, испугавшись неминуемого наказания, опытные повитухи просто разбежались из терема и скрылись кто куда. Они сделали все, что могли, но нельзя насильно вернуть к жизни того, кто жить не хочет. А может, она уже и хотела бы – ради дочери, но сил не стало. И ворвавшийся в покои жены Лют увидел только свою любимую – мертвой, с осунувшимися и заострившимися чертами прекрасного лица… Да еще маленький попискивающий сверточек, что лежал на ее груди, притиснутый холодеющими руками к материному телу - виновницу ее смерти.

С той поры изменилось многое – не прошло и половины года, как терем наводнили многочисленные наложницы. Уже давно не любимая мужем Ставра отправилась жить в далекое лесное поместье. А ее детей – двух сыновей, стали усиленно обучать искусству управления княжеством, воинскому умению и грамоте. Дети быстро привыкают к новому и эти тоже вскоре перестали скучать по матери, плакать и звать ее по ночам. А потом и вовсе стали забывать. Но, когда отец нежданно погиб на опасной турьей охоте, до которой последнее время почуял сильную тягу, старший княжич Саур велел вернуть в княжий терем мать, выгнав из него отцовских наложниц. Ему на то время исполнилось всего пятнадцать лет, но приставлять к молодому князю соправителя не стали – парень был не по годам разумен и силен телом и духом.

На еще юные, но сильные плечи легло бремя ответственности за государство и семью – мать, брата Ольвига и сестру по отцу – Студену. Княжне исполнилось на то время пять лет, и братья хорошо относились к ней. Даже имя ей дали в свое время они – отец не хотел ни видеть ее, ни знать ничего о ней. Потому, когда пришло время наречь ее человеческим именем, это сделали еще маленькие тогда княжичи. Девочка была светленькой волосом, серыми отцовскими глазами и белоснежной, почти прозрачной материной кожей, и вначале они хотели назвать ее Светлой. Но было вот еще что: в основном дитя было, как дитя – училось держать головку, пускало бульбы, гулило… Вот только пахла девочка не молоком кормилицы, как все младенцы, а снегом… морозной свежестью и зимой. И даже в сильную летнюю жару возле нее было прохладно, как в тени у лесного ручья. Так что и назвали ее братья Студеной. А кликали потом Стужей или Стужкой.

Глава 1

- Не ожидал я такого от тебя… не ждал, сестра, - скупо и тяжко выговаривал брат слова, а я потерянно обвела взглядом горницу, ничего не понимая. И увидела - в легком кресле у дальнего окна сидела мачеха. Дородная, высокая, с широко развернутыми плечами и красивым щекастым лицом, она никогда и пальцем меня не коснулась. Но и в детстве и сейчас еще я боялась ее, как огня. Дети, как зверята малые, чуют и понимают ненависть, а от нее она исходила почти осязаемой удушающей волной, как только мачехины глаза находили меня.

И еще – за ее спиной мне мерещилось… от страха, наверное, будто у нее всегда есть тень. И в ясный день, когда она стояла против окна, и в сумерки тоже. Что оно было и было ли – сказать трудно, может и вправду - с перепугу виделось то, чего не было на самом деле.

Мне уже давно пояснили причину ее нелюбви ко мне, и я приняла это, но понять так и не смогла – как можно было так люто ненавидеть малое дитя? Когда брат принял княжеский венец и вернул в терем свою мать, я была совсем еще соплюшкой и потому не могла понимать - отчего так страшно наказывают за мелкие шалости да обычную детскую живость? За разбитую чашку, что нечаянно вывалилась из неловких еще ручек, по ним стегали лозиной. За громкий топот и радостный визг ставили в угол – голыми коленками на рассыпанную гречку. Много было способов запугать, сделать больно и указать место.

Прошло какое-то время, пока я стала что-то понимать, а тогда просто испугалась, притихла и затаилась. Мне не с кем стало бегать и играть – младшего брата нагрузили тяжелой мужской учебой, и это было нужное дело. Детей прислуги с княжеского подворья убрали, а меня со двора не выпускали вовсе. Когда мачехины приживалки доносили об очередной «провинности», она спокойным и мягким голосом указывала, как им следует поступить. И они наказывали… потом я уже перестала разглядывать со слезами и касаться пальчиками синяков на теле – они с него не сходили. Привыкла прятать короткую косичку за ворот рубахи – чтобы не таскали за нее, вырывая порой волосинки на затылке. Привычно засыпала голодной – и это тоже было частым наказанием. Мачеха полной мерой пользовалась той волей надо мной, которую дал ей брат. И вот сейчас она тоже здесь. Значит, оправдаться не получится, в чем бы ни обвинили. Она просто не даст этого сделать.

- В чем на сей раз обвиняет меня Старшая Хозяйка? – тихо спросила я, обратившись мимо нее к брату и не глядя в злые зеленые глаза.

Когда первое время я бегала жаловаться на нее, он требовал от матери ответ и она отвечала. И, забывая свой страх, я искренне дивилась ее способности смешивать в одну кучу чистую правду и гнусный вымысел. Она так хитро выворачивала себе на пользу все то, что происходило, так уверенно и обосновано оправдывала свою жестокость, что ей начинала верить даже я, поникая перед братом повинной головой. И он верил во все, что она старалась донести до него. Со временем я поняла, что жаловаться не имело смысла – на одну мою жалобу у нее находилось две, а то и три своих. Она была умнее и хитрее, а мой плач и крики, просьбы о защите стали такими частыми, что скоро брату это надоело и он перестал меня слушать – отсылал прочь. Молодому князю тогда было просто не до этого.

"Строгому, но честному" обращению со мной она придумала оправдание – мое воспитание "было так запущено, что уж и не ведали – даст ли оно когда-нибудь нужные плоды"? А ведь из меня требовалось вырастить достойную сестру брату, покорную, тихую и покладистую жену будущему мужу.

Сама я, наверное, не выжила бы, но помогли люди из прислуги, которые знали меня с пеленок. Помогали тайком, чтобы не узнала Ставра, иначе наказание грозило бы им самим и даже их семьям. Испуганно оглядываясь, эти люди пихали мне в руки то пирожок, то кусок мяса, то вареное яйцо, и я быстро научилась прятать еду в складках одежды, а потом, давясь, съедать в темном углу, не утеряв ни крошки.

В укромном месте была спрятана целебная мазь от синяков совсем без запаха, которую так же тайно сунули в руку и тихим шепотом указали, что с ней делать. Я почти каждый день смазывала больные места в темноте на ощупь – свечей мне не давали, просто закрывали за спиной дверь на щеколду, когда на дворе темнело.

Часто просто скупая ласка, с которой, таясь, проводили рукой по моей голове, возвращала к жизни, вырывая из безучастной забитости и вызывая слезы. Братьям я вскоре совсем перестала жаловаться на мачеху. И отдалилась от них, даже стала стороной обходить, как чужих людей. Боялась. За каждое доброе слово, что они порой дарили мне, за каждый мелкий подарочек неотвратимо следовало наказание. К чему придраться, мачеха находила всегда.

Особенно легко это стало делать, когда меня стали учить женским умениям. Кривой стежок лег на ткань – прутиком по рукам, поварешка громко плеснула в котле – мокрой тряпкой по плечам… Как я выжила? Потом дивилась сама. Даже не тому, что выжила – до смерти довести не посмели бы, а тому, что продолжала чуять себя человеком, а не забитой бессловесной тварью.

Хотя, может и знаю, что держало меня - природное упрямство, а еще – сильная воля выжить и уйти туда, где мачехи не будет. Это могло быть только замужество. О нем я мечтала, как о спасении и ждать его осталось не так и долго - пройдет всего год и брат станет искать для меня мужа, а может и уже присматривает. И потому его доброе отношение нынче, как никогда, было важно для меня. На сей раз я была настроена не дать оболгать себя. Все же мне уже пятнадцать с половиной лет, а не пять. Да вот только к такому я оказалась не готова.

- Не ждал от тебя такого, - повторил угрюмо брат и кивнул кому-то за моей спиной. Я успела только оглянуться и увидеть одну из мачехиных приживалок – самую верную и подлую. А сделать ничего не успела, опешила от неожиданности, потому что она резво подскочила и задрала обе моих рубашки – нижнюю и верхнюю, и взгляду брата открылись мои ноги почти доверху, все в синяках от щипков и тычков.

- Ой, люди добрые! А я же не верила чужим словам, считала злым наветом, а оно и вправду… – схватилась за сердце мачеха, - по рукам пошла - вся затискана да защипана! Да что ж это деется, светлый князь, да мы же с нее глаз не спускаем! Разве - ночью?! На конюшню бегает… а куда еще?

- На щеколду светлицу запираете, как бы я вышла? – пораженно выдохнула я и все же попыталась оправдаться: - Это же ваши служки синяков мне и наставили!

- Служки? Княжне? А ну-ка пойдем да глянем - где это ты щеколду видела?

И я поняла, что опять она будет права, потому что сейчас щеколду уже снимают, а то и заранее сняли. Я снова попробовала обелить себя в глазах брата, угрожающе прищуренных на меня:

- Я девица, зачем зря позорите?

- А вот мы и проверим. Завтра я повитуху вызову и узнаем.

Я замерла… задохнулась в ужасе. Вызовут и молчать не попросят. И пойдет слух, что княжну, всю захватанную и затисканную незнамо кем, проверяли на утрату девичьей чести. И не отмыться будет вовек, потому что даже если повитуха будет честная, слух пустят другие, верные мачехе. А она не откажется, что вызывали, если кто спросит. И я взглянула в глаза брату – разве он этого не понимает?

- Государь…? – в отчаянии потянулась я к нему – поверь же мне, хоть разочек поверь!

- На сей раз обойдемся Старцем. Но за мужа вылетишь, как только годы подойдут, а до тех пор из терема - ни ногой, только с бабами, да под обе руки, - отрезал брат.

От души отлегло - поверил… первый раз не пошел у нее на поводу. И я позволила себе чуток понаглеть, вдруг он и с этим согласится:

- Прошу, Саур! Приставь еще и стражника, пускай сторожит меня вместе с бабами, - просила я о защите. Стражник не даст обижать меня, при нем не станут цепляться и придираться к мелочам.

- Совсем стыд потеряла, - в ужасе протянула мачеха, прижимая пышные щеки руками, - сама же и просит мужика к себе.

Но как было не попытаться? Брат сегодня был добр, как никогда.

- Все! – отрезал он, тихо закипая и постепенно переходя на крик: - Через седмицу синяки проверю. Если найду - велю до смерти пороть тех дур, что приставлены к ней. Хоть спите вместе, хоть в нужнике вместе приседайте, а чтобы чиста была! Не доглядите – казню! Страшной мукой казню! Все во-он! – ревел брат.

Не так уж и добр… Подхватив в ужасе рубашки, я бросилась за дверь.

Глава 2

Мигом слетела по боковым переходам на первый, хозяйственный уровень терема и забилась под лестницу, давясь слезами от обиды и злости. Не на кого-то, а на себя злилась – опять не смогла доказать и отстоять свою правоту. Да что же это такое?! До каких же пор я буду так слаба и беспомощна перед ней? Сжавшись в темном углу, затряслась от плача. Молча, тихо, чтобы не услыхали и не наказали еще и за это. Последнее время я так редко плакала, что уже и забыла насколько легче становится на душе, когда ее омывает слезами, унося горечь. А тут разом накрыло…

Твердые, уверенные шаги на лестнице я не приняла во внимание, потому что заметить меня оттуда было невозможно – много раз проверено. Это был мой любимый угол – темный, немного пыльный и уютный в своей глухой уединенности. А только он все же услышал и, спустившись вниз и постояв у подножья лестницы, уверенно шагнул в мою сторону. А я уже и хотела бы успокоиться, да не могла - слезы было не остановить.

Мужские шаги замерли возле меня, и я еще сильнее вжалась лбом в колени, молча дергаясь от судорожных спазмов, сотрясающих тело, а он вдруг взял и сел на пол рядом со мной, прямо на не совсем чистые, пыльные доски пола.

- Не разводи сырость, не нужно, девочка, - невесело хмыкнул, а потом вздохнул и заговорил печально и серьезно: - Так оно и бывает, когда все плохо, так плохо… а потом вдруг замечаешь на рукаве красивую снежинку, искрящуюся на солнце. Находишь в руке кусок сладко пахнущего хлеба и словно впервые познаешь его вкус… Вдруг как-то по-новому вникаешь в то, что тебе говорят и понимаешь, что к тебе относятся по-доброму и ценят тебя. Все в этой жизни проходит, даже самое плохое - поверь мне. Не плачь, маленькая, твои слезы так горьки, что рвут сердце.

Не поднимая головы, срывающимся голосом я обещала ему, что сейчас больше плакать не буду – пожалела его сердце.

Он поднялся и стал уходить, а я смотрела ему в спину. Сама не знала – что со мной такое? Будто душа потянулась за ним, не в силах отпустить. Жаль стало, что уйдет добрый человек, навсегда исчезнув из моей жизни. Легко коснувшись моей души своею – сочувствующей и доброй, согрев ее и успокоив, сказав в нужное время столь необходимые мне слова. Сейчас, когда он не мог видеть, я посмела взглянуть на него прямо и сразу поняла по одежде, что он не из наших.

Дело в том, что брат не так давно решил искать себе жену и дал знать об этом. И поехали к нам, поплыли реками и морем гонцы и послы, повезли рисованные образы дочерей и родственниц правителей или словесное описание девичьей красы. Породниться с Северным княжеством было и почетно и выгодно – такой союз упрочит мир, оживит торговлю. А эта торговля сулила немалую выгоду, потому что только Северные земли в большом числе поставляли тонко выделанные звериные шкуры – драгоценные и редкие меха. Или не столь дорогие, но тоже красивые и теплые.

А еще наши купцы возили на продажу продолговатые зернышки жемчуга, добытого из крупной речной перловицы. Им красиво расшивали одежду и головные уборы зажиточных женщин и украшали оружие. Только наши мастера умели точить из драгоценной кости кружевные пуговицы со вставками из радужного перламутра, а еще серьги, ожерелья и пояса невиданной красы. Моржовая и мамонова кость, украшенная затейливой резьбой; душистый свечной воск, мед в липовых корчагах с крышками, залитыми черным воском; рыба красная и белая, целыми лунами томленая в прохладном и сухом ароматном дыму; дерево, не гниющее в грязи и воде… И много чего еще - ценного и нужного со скидками на цену и первоочередность получил бы будущий родственник Северного князя. Отдать ему ради этого в жены свою дочь или родню – молодому и сильному правителю? Да кто не захотел бы такого?

Самым близким соседом для нас был Тарт, и граница с ним занимала едва ли не треть всего своего продолжения. С этим соседом выгодно было породниться в первую очередь. Да только дочка правителя была совсем еще мала, хотя слухи о ее красе уже ходили по миру. Но ждать еще двенадцать лет до ее взросления Саур не собирался. И теперь почти каждый день в княжьем тереме было суетно и людно – договаривались, уговаривали, рассматривали выгоду от продажи невесты. Я видела это так - продажей. А что делать, если так принято? Когда-нибудь и меня вот так же продадут с выгодой для Северного княжества. Хотя я и надеялась, что брат не обидит и найдет для меня не старого и не злого мужа.

Много новых и незнакомых людей в эти дни въезжало в ворота, ходило по двору и в переходах на мужском уровне терема. Вот и этот был из приезжих, потому что ранее я никогда не видела его. А поэтому осмелилась и все так же прячась в тени, тихо окликнула его:

- Кто ты есть, добрый человек? Будь добр, назови свое имя?

Он остановился и, полуобернувшись ко мне, улыбнулся, как я услышала по голосу:

- Уже половина года, как посол Тарта в Северном княжестве. Зовут Станисласом, а род мой - Корбаты. А как зовут тебя, девочка?

- Не могу сказать тебе свое имя, но твое всегда буду вспоминать с благодарностью, - прошептала я.

Он понимающе кивнул, еще миг постоял, а потом ушел. Я же кинулась к окошку, чтобы увидеть его лицо, рассматривать которое в упор не осмелилась. С красного крыльца спускался высокий и широкий в плечах муж в среднем возрасте. Своим ростом и мощью он уступал воинам дворцовой стражи, но меня накрыло разочарованием не поэтому, а потому, что в таком возрасте уже всегда имеют семью. Хлопнула себя по лбу – о чем только думаю? И продолжала жадно глядеть на то, как он говорит с кем-то во дворе. Всматривалась и запоминала его для себя.

Это приятно было делать – у него были твердые, резкие черты лица, губы красивого рисунка, светлые глаза… жаль, что цвет их отсюда не разглядеть. Русые волосы… в этом возрасте в них уже должна бы появиться седина. Сильный, степенный муж - с умным и уверенным взглядом… а другого и не назначили бы послом. Сердце дрогнуло, стоило вспомнить его слова. Кто же так сильно обидел его? Или внезапно ушел от него на ту сторону, забрав с собой половину души? Почему ему когда-то было настолько плохо? Но он сумел справиться с этим и увидеть красоту мира вокруг себя и ощутить вкус пищи, и найти утешение в своей нужности и значимости для других людей…

Захотелось узнать все о нем. На тот момент это стало для меня главным и первостепенным. Не страх перед тем, что мне предстояло пережить за будущий год, а другая забота и другой интерес… я улыбалась, возвращаясь к своей светелке. И даже встретив взгляд одной из надсмотрщиц, продолжала улыбаться – у меня появилась еще одна тайна - только моя тайна. Она давала разуму пищу для мечтаний и надежд. Все остальное стало не таким важным, потому я просто спросила:

- Щеколду будете ставить на место или без нее обойдемся?

Глава 3

Тот разговор под лестницей что-то изменил во мне. Раньше я мечтала просто о замужестве. Думала себе – всяко там будет и лучше и веселее, чем в доме мачехи. А тут стала мечтать о большем, чем просто замужество.

Кто же не знает о любви между мужчиной и женщиной? Вот и я слышала - о ней рассказывалось в песнях и сказках. Говорилось о том, что люди не могли жить друг без друга, счастливо проживали всю жизнь вместе и умирали в один день. Значит то, что вдруг сталось со мною, этой любовью еще не было. Я могла жить и без него, мне доставало просто мыслей о нем.

Вспоминала его мягкий, но звучный голос, приятный глазу облик, а еще ласковое, не жаркое тепло, что шло от его большого тела, мужской запах… не вызывающий отторжения у моего носа. Стражники часто пахли чесноком и лошадиным потом, ваксой, сделанной из печной сажи и животного жира, а еще горьким дымом. А он – терпким зеленым листом, что ли? И тоже немного дымком, но таким… будто от фруктовых веточек. А то, что он не был красавцем, да еще и не молодым, а в возрасте, только придавало ему притягательности в моих глазах.

Молодым мужам не было до меня дела – братьям, стражникам, тем, кого встречала в переходах терема. Они или гнали меня или опасливо отводили глаза прочь. А он нашел для меня и время и добрые слова, и после этого мне стало легче и лучше. Как такое сталось из-за нескольких слов – я не понимала и много думала, стараясь понять. Чем больше думала о нем, тем больше мне нравилось делать это. Я начинала верить в то, что для меня возможно в будущем не просто что-то хорошее, а и чудесное – как в сказке.

Через седмицу меня опять позвали к брату, и я пошла, размышляя – вот как оно так сталось, что иду к нему, будто на казнь? Ведь раньше я любила и его и Ольвига. И они будто бы тоже - баловали, жалели, дарили маленькие подарочки и сладости. А потом как-то разом все осталось в прошлом, все испоганила мачеха.

В большом покое, где ждал брат, мне опять велели поднять рубахи и показать ноги. Я подчинилась. Мачеха поджала губы.

- Может там весь зад да бока синие, ноги-то она теперь бережет…

Я в изумлении уставилась на нее – это же она совсем не жалеет своих приживалок! Ведь брат обещал казнить их, если не досмотрят за мной. Или они не так уж важны, а важно другое? Да так, скорее всего, и задумывалось - неустанно и настырно вкладывать в его голову только плохое обо мне. И я решилась ответить:

- Так государь в банный день может зайти и посмотреть, если сочтет нужным.

- Непременно, - мрачно ответил Саур, - надеюсь, что и дальше с тобой не будет мороки. И еще, мать, княжна должна смотреться княжной, а не чернавкой. Меньше чем через год мне нужно будет искать ей мужа. О том, что она на выданьи, уже знают. И я боюсь даже думать о том, какие слухи ходят о Северной княжне, если ее видели одетой в обноски.

- Правильные слухи, правильные, - подхватила мачеха, - что скромна да непривередлива, покорна да послушна, глаз от пола не подымет. Для чего же я столько лет старалась? А что страшна да бесцветна, как рыбина, вся в мать свою…так брови насурьмим, щеки свеклой натрем, косы хною выкрасим. Кому-нибудь да всучим. За выгодный договор и не такой страх за себя возьмут.

Брат молчал и смотрел на нее… долго смотрел. А потом перевел взгляд на меня и я крепко сжала веки, чтобы не брызнули слезы, подступившие к глазам - а я ведь совсем забыла… Забыла, что плоска, костлява и бесцветна. Что только и есть во мне – правильное воспитание. И размечталась о хорошем, о сказке думала.

- И как давно она об этом знает? – тихо и вкрадчиво спросил брат у своей матери, а я замерла. Когда он вот так говорит, нужно ждать грозы, нужно скорей бежать и прятаться. Я сделала шажок к двери и вся сжалась, судорожно сцепив кисти рук в замок.

- Так… мы сделаем так, - продолжил он, пристально глядя на мать и не дожидаясь ее ответа. Потом будто вспомнил, что я все еще здесь: - Ступай отсюда, Студена, не нужна больше.

- Благодарствую, - пробормотала я с облегчением, коротко поклонилась и выскочила за дверь.

Возьмут и не такой страх… за удобный и выгодный договор – билось в голове. Хотя-а… может полюбить меня такую и не полюбят, но и обижать Северную княжну тоже не посмеют, а это уже немало. А уж если человек будет добрый…? Он точно добрый – задохнулась я вдруг призрачной надеждой. Он уже раз пожалел меня, пусть и не знал - кто там рыдал под той лестницей? Вдруг он вдовый? Отчего-то же говорил он те слова, будто пережил в свое время тяжкую утрату?

Вечером, когда я уже собралась спать и плела на ночь свободную косу, Саур вошел в мою светелку. Прогнал прочь бабу, что спала теперь у меня на полу, и велел не подслушивать. Она вынеслась наружу, а брат повернулся ко мне и сказал:

- Ну, садись и давай… рассказывай.

- О чем? – тоскливо прошептала я.

- Обо всем, чему я не верил все эти годы.

- Со свету сживет…

- Жду! – рявкнул правитель.

И я рассказала обо всем – еще с того времени и по сегодня. И про синяки эти тоже. И вдруг подумала, что другого такого случая может и не быть, а потому спросила тяжело молчащего брата:

- Саур, а за кого ты надумал меня отдать? Нельзя ли мне попросить за себя?

- И кого же ты для себя хочешь? – вкрадчиво спросил брат. Но я постаралась не пугаться, а призналась:

- Я видела со стороны посла из Тарта. Видно, что степенный, добрый и достойный человек, хоть и в возрасте уже. И наружности приятной. Если бы он не был женат, ты бы отдал меня за него?

- За посла? – веселился почему-то брат, - а отчего же сразу не за купца, а то и стражника? Когда ты могла бы стать хозяйкой целого государства?

- Так он же из соседнего Тарта, - осторожно настаивала я на своем, - и сейчас другим путем породниться с ними нам никак не можно, ведь так же? А посол просто обязан быть знатен своим родом, иначе тебе было бы оскорбление и обида, ведь так? Да это по нему видно! По тому, как держит себя, по богатой одежде.

- Через десять лет я хотел сватать Заряну для Ольвига, - отчего-то делился со мной своими планами брат.

Я мысленно прикинула, что младшему брату тогда будет немного за тридцать лет и согласно кивнула. Я давно не видела его. Сейчас, когда Ольвигу выправилось двадцать, князь поручал ему много дел, связанных с разъездами и долгими отлучками из Каима. Младший брат правящего князя, своим прекрасным ликом и статью подобный солнцу, как говорили о нем… он мог бы стать достойной парой славной дочке правителя Тарта.

- Но это совсем не скоро, так же?

- Я подумаю об этом, Студена, посол как будто не женат, - встал Саур с лавки, огляделся и поморщился.

- Я пришлю тебе Любчу - будет прислугой. Только спать будешь отпускать ко мне, - хмыкнул он, - наряды поможет тебе выбрать - она всегда весело одета. И помни, что я запретил косы красить и брови сурьмить.

- А может… пускай? Не понравлюсь вдруг… совсем не придусь по сердцу? Ты только не неволь его, прошу! Пусть вначале взглянет на меня, - зашептала я испугано.

- До того еще долго. И глупая же ты, Стужка… Ешь больше. Что тебе нужно, так это раздобреть – слишком уж тончава, - «успокоил» он меня, потом сказал задумчиво: - Но не так и глупа, раз вынесла все это, приноровилась как-то и зла на нее не держишь.

- Держу, как не держать? - отчаянно призналась я.

- Тогда не показывай этого, - нахмурился брат, - я скоро уберу ее с подворья… с почетом. И не только из-за тебя. Думается мне, что и моей будущей жене мать жизни не даст. Свою волю будет всеми силами выше ее ставить. А мне только бабьих склок под боком не хватает.

- А ты что же - уже выбрал?

- Да. Возьму Друну из Вольхаста. Тоже соседи, хоть и дальние, будем держаться вместе.

- А она хороша собой? – умилилась я.

- Как будто не страшна.

Не страшна… думала я себе, когда он ушел. У него есть Любча. Та хороша, как летний цветок – темными веселыми глазами, румяным лицом. Грудь у нее высокая, зад широкий, а стан по-девичьи узок. И не бахвалится любовью брата, со всеми приветлива и добра. А ко мне он ее приставит, чтобы причина была ей оставаться в тереме, даже когда он жену себе возьмет. Значит, от нее не откажется и тогда.

И тут я задумалась уже про ту Друну. Не страшна… но, видать и не так хороша, чтобы отослать Любчу совсем. Я тоже не так и уродлива, как говорит об этом мачеха, но вот только и того, что не страшна. А если тот, кого я полюблю, тоже - так вот? Смогу ли я быть ему женой, зная, что у него есть своя «Любча»?

Почти всю ночь я не спала и сильно жалела, что затеяла этот разговор с братом. Поспешила. Это я поняла, когда хорошо подумала обо всем. Мой страх мог оказаться и явью. И тогда будет во всем этом какая-то большая и злая несправедливость, которую мне не вынести, если что. А еще страшно было озлобиться и стать, как мачеха - погрузиться с головой в ревность и ненависть. Я довольно вынесла до этого и о замужестве мечтала, как о спасении. Там я не хотела бы для себя такого.

Глава 4

Друну эту привезли через три оборота луны. Хоть наши государства и были соседями, но обмен посольствами, договорами, подарками, условиями женитьбы затянулся. А еще дорога была сильно длинной – в обход Новых гор. Давно уже проходы через перевалы стали закрыты для обоих государств.

Я на все это время будто зависла в непривычной для себя жизни. Даже не заметила, как холодная и слякотная, но приятная своей прохладой весна перешла в жаркое цветущее лето. Зиму, осень и весну я любила, а вот лето – нет. Трудно переносила жару и яркое солнце. Оно слепило глаза сквозь светлые ресницы и обжигало мою бледную кожу. Но в тени на прохладном ветерке сидеть было хорошо и я, с разрешения мачехи перебралась с рукодельем на широкий открытый выход наружной лестницы. Занималась вышиванием, шила или вязала и смотрела на то, что делается на дворе, как колышутся за стенами княжеского подворья кудрявые верхушки деревьев. Слушала разговоры и звуки улицы, чуяла, как доносятся запахи сухой пыли, цветов и терпкой зелени - лета.

Все это время после разговора с братом я наблюдала за тем, что делается вокруг меня. Я и верила и не верила тому, что происходило. Это было похоже на очередной обман, когда мачеха одаривала пряником, а вечером меня хлестали лозиной за то, что я насорила крошками у себя и будто бы там из-за этого уже видели мышку. Мне тогда было шесть лет, и я плакала не так от боли, как от страха, потому что сильно боялась мышей.

Вот и сейчас – в моей светлице поменяли все, что только можно. Ну, это я могла понять – по наказу брата. И потому молча смотрела, как вносят в опустевшую комнату кровать с витыми столбиками по углам. Столбики упирались в резные раскосины, на которые ложился, провисая, узорчатый полог. Его можно было задвинуть, отгородившись и спрятавшись в постели. На полу раскинули пару ковров, на них поставили легкие креслица и красивые резные пяльцы возле них. К стене прислонили большое зеркало. Мне бы радоваться тому, что светелка стала нарядной, праздничной и удобной, а я смотрела на все это, будто ожидая очередного подвоха.

Как брат и пообещал, у меня впервые появилась прислуга - его Любча. Это тоже было ново, и потому я долго присматривалась к ней, пока не научилась говорить не только по делу, но и о разных глупостях, а не привычно молчать. А еще смеяться в голос. Первое время, стоило ей рассмешить меня, а мне рассмеяться, сердце замирало от страха, и я двумя руками зажимала рот и оглядывалась, испуганно вытаращив глаза. Любча ничего не говорила на это, но смотрела с жалостью, а я злилась. Потом опять долго не говорила с ней. Вначале нам было трудно ужиться вместе. И когда она к ночи уходила к брату, я выдыхала с облегчением и пряталась за пологом – ночевала со мной одна из мачехиных приживалок. К этому я тоже долго привыкала – спала урывками, но со временем привыкла и к чужому храпу возле себя. Храпит – значит, спит, а спит, значит - безопасна для меня.

Косы мне не красили, брови не сурьмили, как и наказал брат. Зато в сундуках, что выстроились вдоль стены, лежали новые наряды, выбранные для меня мачехой. Очень яркие и богато расшитые. Я совершенно терялась в них, будто еще сильнее выцветая всем своим обликом. Любча не понимала – что мне не так? А мне не нравилась я сама в них. В той чахлой девице, что смотрела на меня из зеркала, не было ничего, что могло бы привлечь внимание достойного мужа. Бледные косы, бледная кожа, губы, глаза - рыбина… бесцветная. Но точно не страшнее других… шла бы она горами!

- Любча, ты, может, слышала и знаешь – отец любил мою маму? – выспрашивала я потихоньку наложницу брата.

- Все знают, что любил, - ответила она удивленно, - а как же было не любить? Я сама не помню, но мне рассказывали – тихая и послушная она была.

Не у нее нужно было спрашивать – я это поняла. А знать хотелось, ведь все говорили, что я похожа на нее, только цвет глаз отцовский. А раз мы так схожи, то если он любил ее - значит и меня полюбить можно будет. Любча утешала:

- Ты мала еще, потому и не расцвела еще толком, не выправилась. Мясо где нужно со временем нарастет, не переживай. К следующему лету сама себя не узнаешь, только ешь больше, а то кости одни, - невольно подтверждала она слова мачехи. А я расстраивалась от этого и опять надолго замолкала.

Да… Друна эта… я ждала ее со страхом. То, как сложится у них с братом, должно было многое прояснить для меня. Было и любопытно и тревожно. Я и жалела ее и стыдилась своей жалости, будто ею уже обрекала невестку на несчастливое замужество. Потому и встреча их с братом стала для меня великим событием и радостным потрясением.

Встречать поезд с невестой брат не стал – не по чину было, ведь наше государство и больше и сильнее. Так что ждал гостей на крыльце, усевшись на крепкое резное перильце. По тому, что он сел туда, а не в принесенное заранее удобное кресло, я поняла, что он тоже волнуется, хотя и не показывает этого. Так-то с виду он был спокоен, говорил о чем-то со своими людьми... Бабы во главе с мачехой ожидали в сторонке, а я, стоя за ними, пряталась от солнца в тени крыльца, да и не только от солнца. На меня глазели все, кому не лень. Первый раз меня нарядили, как княжну и вытолкали перед чужие глаза. А их было много - этих глаз. И он тоже был здесь – посол Тарта.

Когда Любча одевала меня, я едва не плакала. Тяжелый парчовый наряд яркого зеленого цвета с красными цветами съел меня, будто и не было никогда. Мачеха, взглянув, поджала губы и тяжко вздохнула, а потом, видно вспомнив о выгодном договоре, в придачу к которому меня возьмут, повеселела.

- Я бы приукрасила тебя, да не велено. Но и так сойдет, сейчас все одно не до тебя будет. Стань в стороне, не лезь на глаза.

Я и стояла, вжавшись в стену, но первую встречу жениха и невесты не пропустила – брат встречал ее на последней ступеньке крыльца. Перед этим девицу, по обряду с головы до ног укрытую паволокой, сняли с коня, и она в одиночку тихо пошла к брату через весь двор. Тот в это время спускался со ступеней, а у меня замерло сердце, будто сейчас решалась моя судьба.

Весь посольский поезд остался у ворот – конные ратники, повозки, что виднелись за ними, а невеста шла по большому двору одна, покорно склонив голову и не глядя вокруг. Подошла и низко поклонилась брату, коснувшись земли рукой. Что она говорила ему, я не расслышала, но увидела как, сказав обрядные слова в ответ, он нетерпеливо сдернул с нее плотную паволоку. Друна подняла голову, они взглянули друг другу в лицо… в глаза… и тихонько засмеялись. Легко и весело засмеялись, будто увидев что-то хорошее и ощутив облегчение от напряженного ожидания и страхов.

Она была старше меня, я и раньше знала, что ей уже выправилось семнадцать лет. И косы у нее тоже были светлыми, хоть и не такими белесыми, как у меня. А глаза – синие, как небо ранней осени. Легкое дорожное платье с белыми и голубыми цветками спадало до кончиков сапожек, обрисовывая тонкую стать. Ни дородности, так ценимой у нас, ни яркой румяности щек, только рост хороший – выше меня на пол головы. Милое, хоть и не яркое лицо.

Брат за руку провел ее по ступеням в терем, а потом отпустил с бабами – готовиться к свадьбе, и я тоже поспешила скрыться вместе со всеми. Посла я в этот раз увидела только мельком, взглянуть прямо опять не посмела – не положено девицам разглядывать мужей, стыдно. И не знала – увидел ли он меня, знал ли о том, что я княжна? Что подумал, увидев? Понравилась ли? Не хотелось думать об этом, потому что я сама себе не нравилась в таком наряде. И выпросилась у мачехи не ходить на обряд и пир, не хотелось опять показывать себя… такую. Она в кои-то веки согласилась:

- А и сиди тут. Ходишь, как пришибленная. После будешь учиться ходить… лебедушкой, а не красться вдоль стены серой мышью. Немочь бледная… неоковырная.

Я выдохнула с радостным облегчением.

Глава 5

Пока шел обряд и гудел пир, я ради смеха училась ходить лебедушкой. Стала на одну половицу и ходила по ней туда-сюда, стараясь держать голову прямо, но в то же время смотреть в пол. Учила меня Любча. Смеялась, когда у меня вначале не получалось, потом хвалила. А я по возможности незаметно вглядывалась в нее – как она? Да только ничего не увидела, а потому не удержала болезненного любопытства, хотя и понимала, как это с моей стороны немилосердно:

- Любча, как ты? Сможешь пережить это?

Она усмехнулась и взглянула на меня так, что я тут же пожалела о сказанном.

- Мне биться головой о стену, или чего ты ждешь от меня? Так оно должно быть и так оно есть. Я могу только ждать, ведь он не прогнал меня, а оставил подле себя. Значит, стану ждать, пока она ему наскучит.

Шло время, и я наблюдала за братом и его женой, за тем, что делалось вокруг них. Мачеха никуда не делась из княжеского терема. Убирать ее не пришлось, потому что она только ковриком не стелилась перед невесткой. Я не узнавала ее. Ко мне она добрее не стала, нет. Просто будто перестала замечать, словно в ее жизни появилось что-то более важное и значимое. И вскоре я поняла что это, когда пошел слух о том, что Друна в тягости, а потом и видно это стало – под нарядом обозначился живот. Ее материнству радовались все и я тоже.

Невестка была добра и приветлива со мной, но мачеха ревновала и не сильно подпускала меня к ней, а сама с нетерпением ждала внука или внучку. Все делала для того, чтобы невестка была довольна, чтобы ей было удобно и хорошо. Тряслась над ней, лебедела, как над своим птенцом. А однажды все же вошла ко мне, села на кровать и тяжело посмотрела на меня, замершую в поклоне.

- Устала я от тебя. Устала видеть и ненавидеть тоже устала. Брат сговорил тебя, скоро уберешься с глаз. Мне даже жаль тебя, да только без тебя я, наконец, вздохну легко. К ее смерти я непричастна, но как же люто я ненавидела, если бы ты только знала! И если бы не Старец, то и ты за ней следом ушла бы и быстро ушла. А только мне не дали сделать этого - запретили. Я теперь и не жалею, потому что смерть стала бы для тебя милостью. А так… узнаешь как это – жить нелюбимой и ненужной.

- А за кого сговорили, не скажете? – осмелилась спросить я, замирая сердцем. Только это было мне важно. Об остальном я и так всегда знала – что ненавидит и смерти желает.

- Какая разница? Придет время – узнаешь. К лету уйдешь… с моим проклятием за спиной. Хотя оно и не надобно - твой будущий муж давно уже держит одну и ту же наложницу – люба, видать, ему. Ты моль бледная рядом с ней. Мелкая дрянь! Отрава! Скорее бы уже, сил нет видеть тебя в своем доме.

Оставшись одна, я металась из угла в угол. Потом пыталась делать что-то. В конце концов, сама остановила себя – что я творю, зачем сама себя мучаю? Ведь у брата тоже была Любча, а сейчас он любит жену, только что на руках не носит. Его бывшая наложница ходила тише воды и ниже травы. Я больше не заговаривала с ней о брате. Сейчас я была на стороне Друны. А Любчу больше даже не спрашивала – ждет ли еще, надеется ли? А только и я, и она знали – отдадут меня за мужа, и тогда она тоже уйдет из княжеского терема. Держать ее здесь без наказа брата не станут, а он не велит. Не нужно ему. Скоро появится у него сын или дочь и к его любви к жене прибавится еще и великая благодарность. Невестка ходила с большим уже животом, переваливаясь уточкой. Ее поддерживали и всячески угождали - берегли.

Однажды ночью меня разбудила Любча, жарко зашептала на ухо:

- Проснись, проснись, да проснись же ты!

- А? Что? – не понимала я спросонку. Ведь только уснула.

- Накинь что… да вот – шаль теплая. Выйди, спрячься, посиди где в уголке, прошу тебя - тихо посиди, мышкой. Я потом для тебя все сделаю, что хочешь, все, что попросишь - клянусь, только уйди сейчас.

Я тихо встала и молча скользнула из светлицы, спросонку не подумав – что делаю? Прошла и спряталась в ближнем углу под лестницей – привычно, как сидела многие разы в прошлые годы. Просидела, пока опять не стала засыпать, но меня разбудили мужские шаги, и я вдруг очнулась и поняла, для чего меня убрали из светлицы – Любча ждала к себе кого-то. Я не должна была…, если узнают, что в моей светлице это сталось! Нужно сторожить и, в случае чего – показать, что это не я там. И я пошла к своей двери и присела за выступом сруба, чтобы не бросалось в глаза, что тут кто-то есть.

И услышала…, за дверью раздавался тихий говор и стоны – сладкие, протяжные, мужские и женские. Тихий смех и вскрики, какой-то стук и непонятный мне шум… потом опять вскрики и стоны. Я заледенела, проклиная свою уступчивость. Это длилось долго… только под утро, когда я уже мало отличала явь ото сна, дверь скрипнула и в свете наступающего дня я узнала… брата. И зажмурила в ужасе глаза, откинув голову и стукнувшись ею нечаянно о стену. Он обернулся на стук и шагнул ко мне, жестко взял за плечо и зашипел:

- А ну – тихо! Слово кому скажешь – придушу. Друну сейчас нельзя волновать.

Зачем же ты тогда – потерянно думала я, не понимая - если он так заботится о жене, тогда зачем… ну зачем?!

- Не говори никому, Стужка. Я сделал, как ты хотела – сговорил тебя за посла. Обещал много и он не отказался, даже не стал смотреть на тебя. Ты тоже сделай, как я хочу – помолчи. Я не часто буду приходить, стану терпеть, сколько смогу. Иди… поспи.

Он заботился о Друне, в самом деле заботился. Им же нельзя ничего было - из-за ее тягости, сколько уже нельзя? Один оборот луны, два? А еще когда она оправится от родин? Князю никто не указ. Захотел бы взять себе наложницу – никто и слова не сказал бы. Ходил бы к ней, не таясь и не прячась. И Друна никуда бы не делась – терпела бы, да только он не хотел, чтобы ей донесли, чтобы она узнала. Заботился, потому что любил. Но как же так?! Я не понимала, уже ничего не понимала.

Глава 6

Своего жениха за прошедший год я видела всего три раза. Кроме того – самого первого. Один раз совсем мельком, когда встречали Друну. Второй раз успела рассмотреть и налюбоваться вдоволь. Он приходил по делам к брату и потом остановился поговорить с кем-то во дворе, перед теремом. Я как раз сидела и вышивала наверху, и весь широкий утоптанный двор был передо мною, как на ладони.

Он не изменился за это время, только одет был легче и наряднее. Я смотрела, и замирало сердце, а потом колотилось заполошно. Отчего-то очень хотелось узнать - какого цвета его глаза? Я загадывала себе – если они голубые, то это плохо, а если такие же серые, как у меня, то все будет хорошо. Что плохо, а что хорошо – не знала сама. Смотрела, как он смеялся и сама улыбалась. Как хлопнул по плечу того, с кем говорил…, а я вздрогнула – будто меня коснулся. Он ушел, уверенно и спокойно ступая, расправив широкие плечи, а я осталась вспоминать нашу первую встречу и те его слова. Потому что больше вспоминать о нем было нечего.

А вот теперь я узнала, что тот наш разговор с братом не прошел бесследно, и меня сговорили за того, кто… люб мне? Не знаю…, но точно – приятен моему сердцу. Раньше я бы радовалась, а сейчас хотелось плакать. После того, что узнала этой ночью и того, что рассказала мачеха, я уже боялась надеяться на хорошее. Саур многое пообещал ему, и он согласился, не глядя… Этого ли я хотела, этого ли ждала?

С Любчей я молчала. Возле меня будто не стало единственного человека, с которым я могла бы поговорить, потому что чуяла ее своим врагом. Сейчас я держала сторону Друны. А мне нужно было поговорить с кем-то и многое узнать, потому через два дня, набравшись смелости, я и пошла к брату. Знала что он сейчас у себя в покоях. Меня впустили туда, и я замялась у порога - не знала с чего начать, хотя до этого будто бы заготовила нужные слова.

- Чего тебе, Студена? – спросил брат, отворачиваясь от стола со многими бумагами и свитками – растянутыми и скрученными, разбросанными на нем.

- Спросить хочу, - заглянула я в его глаза, - нельзя ли разорвать мой сговор с послом или уже нет такой возможности?

- Можно все, - тихо и вкрадчиво заговорил Саур, и я привычно замерла от страха.

- Только скажи мне – почему я должен это делать, если ты сама просила меня? Я перед этим долго выбирал тебе мужа и это был не он. За себя просили многие и у нас и за пределами княжества. Но я сделал это для тебя, когда узнал, что виноват перед тобой - только поэтому. Да и выгоду увидел, когда ты прямо на нее указала. Корбат уже поставил в известность правителя Тарта и получил его разрешение на женитьбу. Мы уже составили новые торговый и приграничный соседские договора, и они мне нравятся. Осталось подписать их – после обряда. Так почему я должен забрать свое слово после того, как сам предложил тебя ему, а он не отказался?

Я не могла ничего ответить на это, в голове все смешалось в кашу. Ни единой разумной мысли, ни единого довода и пояснения – почему? И я бухнулась на колени перед братом, заставив его вздрогнуть и дернуться ко мне.

- Прошу тебя – дай мне поговорить с ним, разреши это до обряда. При тебе, на глазах у тебя!

- Да что с тобой такое? Что сталось после того, как ты молила меня тогда? Я все узнал про него, - сердился брат, - что и не знал до этого, как про посла. Корбаты - достойный род, равный роду правителя Тарта. Его даже прочили когда-то на это место. У него была большая власть внутри страны – пост главы тайной службы, а это говорит о духовной силе, уме, выдержке… да о многих талантах. Он приятен собою, не стар еще. У него нет, и никогда не было семьи…, только одно это было для меня непонятно. Но я выяснил и это, Студена, и могу сказать тебе, что он не лишен мужской силы. Так что тебе не так? С чего ты сейчас тряпкой половой ползаешь передо мной? Поднимись, Северная княжна! – рявкнул он, и я мигом подхватилась с колен.

- Завтра будь готова. Я позову его отобедать и пошлю за тобой. Поговорите… но я тогда скажу тебе, за кого ты пойдешь, если от тебя откажется этот достойный муж и тебе это не понравится.

- Не нужно. Я только хочу взглянуть на него ближе, - прошептала я, - я устала бояться вот так – не зная…, я не сплю ночами, мне страшно. Просто хочу спросить - может, я не люба ему.

- Не люба еще – так станешь люба! Куда он денется? Будет беречь и хранить, обижать Северную княжну не посмеет – это кровная обида для меня. Иди, Стужка, и помни о том, что я тебе сказал, - отвернулся брат к своим бумагам, а я пошла к двери, шепнув напоследок:

- Я помню.

Любчу я попросила уйти и не тревожить меня малое время, а сама села в креслице и прикрыла глаза. Мне нужно было подумать о том, что я скажу ему завтра, о чем спрошу.

Утром следующего дня я подошла к покоям невестки. Стукнула в дверь и мне открыла одна из ее служек. И тут же постаралась закрыть передо мною дверь:

- Княгиня отдыхает…

Я протиснулась мимо нее и все же вошла – перед этим я слышала разговор в светлице. В большое окно врывался яростный свет солнца – было жарко и душно, но это может только для меня, а Друна, видать, любила так. Покои княгини были устроены богато и пышно. Мои ступни в вязаных домашних топтушах сразу утонули в пышных коврах. А перед глазами зарябило и запестрило от цветных парчовых занавесей, блеска шелковых покрывал и скатертей, от ярких ковров, затянувших всю наружную стену. От золотых сполохов на блюдах и кубках, расставленных на поставцах между разного размера и вида шкатулками – каменными и искусно вырезанными из дорогого дерева, вылепленными из драгоценной прозрачной глины и резанными из горного хрусталя.

С большим лишком было всего, как на мой непривычный взгляд. Невестка сидела в креслице, обняв высокий живот руками, и улыбалась мне. Я поклонилась.

- Сестрица… рада видеть тебя, ты редкий гость, порой я даже думаю, что не мила тебе, или это не так? – спросила Друна, все так же улыбаясь. И было в ее лице и в этой улыбке что-то новое для меня, и будто бы появился в ее голосе холодок, которого не было до этого. Мысли заметались, потому что причины в таком отчуждении будто бы и не было… или было? Если она знает о Любче, которая прячется за мною. Но этого не может быть! Сердце кольнула острая жалость, и я подошла и опустилась у ее ног, обняла ее колени и положила на них голову, прислушиваясь к тому, что делается в ее животе – под моим ухом. Ее ладонь погладила меня по волосам. И я подняла лицо к ней.

- Друна…, - начала я и вспомнила, что мы не одни. Приживалка наблюдала за нами, навострив уши, а на лице было написано такое жадное любопытство…, предвкушала, видно, как будет докладывать хозяйке о том, что услышит. Я встала и впервые в жизни приказала, хоть и тихо:

- Выйди прочь. Мне нужно говорить с сестрой.

Меня неожиданно поддержала Друна:

- Выйди, милая, и хорошо прикрой за собой дверь, - взглянула пытливо на меня и, дождавшись ухода приживалки, спросила: - Так чего ты хотела, Студена?

- Меня сговорили, сестра. За того, кто давно мил мне, за кого я просила сама. А я боюсь. Что мне делать, скажи? Как сталось, что брат так сильно полюбил тебя? Ведь ты тоже… - задохнулась я словами, не зная как правильно сказать о том, что меня мучит.

Не знаю, что она поняла из моих слов, а только вздохнула будто бы с облегчением:

- Чего ты так боишься - первой ночи?

- Нет, не этого. Я боюсь, что его принудили к женитьбе, нет, не так, - ломала я руки, вышагивая по коврам.

- Я точно знаю, что он согласился на это из-за выгоды, ведь меня он совсем не знает!

- И ты боишься, что сама ты не нужна ему, и он тебя никогда не полюбит? – вздохнула невестка, - такое может быть, но лучше надеяться, что не станется. Зачем заранее думать о плохом? Иди, сядь со мной.

Я опять опустилась на мягкий ковровый ворс у ее ног, глядела во все глаза на ее лицо. Оно немного изменилась в тягости – будто бы чуть припух нос и губы, на переносице и над верхней губой появились темные пятнышки. Но все равно оставалось пусть и не особенно красивым, но милым. Она продолжила:

- Тут я тебе не помощница. Сама боялась этого. А государь разве меня любит? Ты так думаешь? – потянулась она ко мне, а я даже рот открыла в изумлении.

- Друна, да он же…! Да все это видят и знают! Разве ты сама не поняла этого, он не сказал тебе? Разве не был с тобой каждую ночь? Ведь я слышала – говорили об этом.

- Был… целую луну, пока не понесла. Потом матушка запретила – стало нельзя, он и перестал приходить, а теперь даже заходит редко, - вздохнула опять она, а я неверяще закрутила головой. Это что же – больше половины года? Столько он был без жены, пока не решился прийти к Любче? Сердце зашлось от какого-то тоскливого отчаянья. Будто упустила я что-то, не успела, и это что-то - ценное и дорогое рядом со мной и важное для меня, тускнело, выцветало и уходило – медленными, но верными шагами.

- Нельзя было просто спать в одной постели, рядом, обнявшись? Друна! Она и здесь… и тебя тоже! Я не знала! Пойди сейчас, я знаю, я видела – он шел к себе. Скажи ему, что скучаешь, что хочешь его рядом!

- Не могу, я стала страшна - пошла пятнами, опухла. Ноги… лицо…

- Да ты никогда не была милее, что ты говоришь такое, о чем ты?! Он только и говорит, что о тебе, жалеет тебя, тревожится, хранит, оберегает! Сестра! Что она наговорила тебе, скажи? Это ведь она сказала, что ты страшна сейчас? – впилась я взглядом в ее лицо и, поняв, что угадала, застонала…

- Не дай ей делать этого с вами, не слушай ни единого ее слова! Почему ты днями сидишь в светлице, почему сама не ищешь встреч с ним?

- Берегусь…, чтобы дитя не скинуть, - растерянно развела она руками, а я чуть не заплакала.

- Иди… иди к нему. Расскажи что скучаешь, не молчи хоть ты! Она убьет все хорошее! Он любит тебя, я знаю это, с детства знаю его. Только тебя одну и любит, только ты нужна ему. Вставай, вставай сейчас же, я провожу тебя! – сорвалась я на ноги, но она, улыбаясь, остановила меня:

- Скажи, а что ты хотела, зачем приходила сейчас?

И я выдохнула виновато, как-то сразу успокоившись:

- Хотела просить у тебя наряд, такой, как носишь ты. Брат покажет меня сегодня жениху. Но это уже не так важно, пойдем со мной.

Глава 7

Мы прошли с ней по проходам до покоев князя, не слушая кваканья мачехиных служек. А потом я со страхом услышала ее знакомые и спешные шаги где-то еще вдалеке от нас. Ее каблучки стучали по доскам пола, а мне будто большие кованые гвозди загоняли под сердце. И я еще быстрее потянула за собой Друну. Она пыхтела рядом, почти стонала:

- Что ж ты так спешишь? Я не могу быстро ходить, - жаловалась невестка, жалобно делилась со мною своим страхом: - Он прогонит нас, занят государственными делами – не до меня ему. Я боюсь помешать, быть надоедливой. Студена!

- Молчи! – слегка подтолкнула я ее в покои брата. Стражник не посмел остановить княгиню, только испуганно глядел на ее большой живот. А я, опять не узнавая саму себя, строго велела ему:

- Никого не пускай сюда, особливо Ставру.

Послушает ли он меня – не знала. Мы с Друной, держась за руки, стояли у двери, а на нас удивленно глядел Саур. Я судорожно вздохнула – мало было времени. Мачеха найдет, как прорваться сквозь ненадежный заслон, а потом – и что сказать к месту, и мне нужно успеть…

- Брат! Вызови любую повитуху, только не ту, что ходит к Друне. Спроси – так ли важно не допустить супружеской близости, как только жена понесла? Я ничего не знаю об этом, а только… она шепчет Друне, что у тебя нет для нее времени, что она стала страшна и должна прятаться от тебя. Не дает ей выйти из покоев, будто бы оберегая…, а твоя жена совсем разучилась ходить. Сидит сиднем, как и моя мама сидела… и я боюсь за нее, - все-таки заплакала я, не выдержав всего этого. Друна возле меня потерянно молчала, опустив голову, и я сердито выкрикнула:

- Она тоскует по тебе, скучает! Любит! А ей говорят, что она страшна, а может, наговорили и еще чего похуже! Неужели же просто зайти, просто сказать, что она важна для тебя и нужна тебе… этой малости нельзя было?

- Нельзя тревожить, утомлять, чтобы не навредить дитенку, - пробормотал брат, вставая из-за стола. Шагнул к жене, жадно вглядываясь в ее лицо.

- Ты и правда тоскуешь по мне, лада моя, скучаешь? – прошептал тихо, а она жалобно всхлипнула:

- Умираю без тебя…

За дверью послышались совсем близкие, спешные шаги – стук каблучков отозвался судорогой страха, скрутившей внутренности. И я выскочила за дверь, прикрыв ее снаружи, прикрыв их собою. Первый раз прямо взглянула в ее глаза – отчаянно, с вызовом. Развела в стороны руки, положив их на теплое дерево – не пущу, пусть хоть убивает прямо здесь. Не знаю отчего, но чуяла, будто сейчас борюсь за свое счастье. Стражник молча стоял рядом. А мачеха сверкнула на него глазами, взглянула на меня снова, повела взглядом на мои руки на стене и… молча развернулась и ушла, потянув за собою темную тень…

Я шагнула в сторону и присела на корточки у стены совсем без сил – ослабели ноги. Сердце колотило в груди, тряслось испуганным зайцем, заболела голова. И думалось мне, что ту тень за ее спиной я вовсе и не придумала себе, потому что откуда бы ей взяться здесь, в полутемном проходе? Стражнику, наклонившемуся ко мне, я тихо пояснила:

- В голове хороводится. Посижу еще миг, а как попустит, так и уйду сразу. Только ты не пускай к ним никого, я прошу тебя… всем дорогим для тебя заклинаю, – шептала я, надеясь, что он не видит, как на деревянном полотне двери тает густая снежная изморозь, стекая вниз прозрачными каплями. Вот как я так? Не сдержалась, не убереглась, а она точно увидела и поняла все, и чего мне теперь ждать после этого? От осознания необратимости случившегося стало совсем плохо.

Вдруг за закрытой дверью послышался тихий смех и потом и разговор, но слов было не разобрать. Потом опять тишина… долгая, и снова тихий, ласковый смех брата. Как тогда, когда они впервые увидели друг друга. Я тоже улыбнулась и подумала – а-а-а… иди все лесом! Будь что будет. Главное – я успела.

Пойти к себе было боязно, да и просто не хотелось никого видеть. Я поднялась, тронула пожилого стражника за плечо и прислонила палец к губам – молчи, не говори никому, где я. Он согласно закивал головой, а я поспешила к дальней лестнице, спустилась по ней и привычно спряталась в темном углу. Подогнула жесткий парчовый подол и, поправив исподнее, шлепнулась задком на пол.

Здесь было не так жарко, как на втором мужском уровне, хотя и пыльно, и душно. Хотелось стянуть с себя громоздкую одежду – и плотный верх и длинную нижнюю рубаху с рукавами. Я бы хотела одеваться светло и легко, как невестка. От жары мне, бывало, даже становилось худо - кружилось и темнело в глазах. Не люблю жару, терпеть не могу, а ведь сейчас все еще весна – думала я, сидя на полу, запрокинув голову и устало прикрыв веки. Скоро буду просто пропадать от жаркого летнего пекла, особливо в таких вот одежках.

Где-то глубоко во мне жил и прятался зимний холод. Впервые я почуяла его, когда меня наказывали за что-то и толкнули к горячей печной стене. И я нечаянно схватилась за раскаленную кочергу, которой шуровали до этого в огне. Под рукой мерзко зашипело, я вскрикнула…, но больно не стало, просто с моих рук закапала вода от мигом растаявшего на ладонях снега. Почему я спрятала все это от чужих глаз, отвернулась и не дала увидеть – не знаю сама. Может потому, что к тому времени уже знала – скрывать нужно все, а показывать только то, что они хотят видеть.

Так что про зиму во мне не знал никто… до этой поры. Я и сама знала о ней немного. Порой, когда становилось совсем уж тоскливо, я пряталась и звала свой холод наружу. А потом тихо любовалась быстро таявшими на теплых ладонях снежинками – большими и сложными, со множеством растопыренных лучиков, образующих чарующие, дивные по красоте узоры. А еще, поведя рукой, я могла вызвать целый рой таких снежинок, тянущихся чередой друг за дружкой. Я любила творить свою маленькую завею и любоваться ею.

Ничего страшного и вредного в этой своей способности – вызывать холод, я не видела. Но это было странностью и диковиной, потому я и пряталась ото всех – на всякий случай. Что будет теперь, когда о ней узнала мачеха, я не представляла себе. Знала только, что за такую же способность мою маму звали ведьмой. Плохое слово…

Ведающая или ведунья – одно, а ведьма - совсем другое. Это слово обозначало чистое зло, живущее меж простыми людьми, несущее беды и несчастья. Ведьм боялись, их изгоняли из городов и поселений, но не трогали и пальцем, а не то, чтобы убивать. Прощальное проклятие ведьмы – вот как раз оно убивало и его боялись. А они могли проклясть, просто послав мысль.

На такое был способен и успел бы даже умирающий человек – пожелать смерти своим убийцам и всему их роду. И так уж сложилось, что та баба (а все ведьмы были бабами), в которой просыпалась злая сила, всегда уходила сама. Куда – я не знала но, видно, было на земле такое место, где им разрешалось жить.

Прогонят ли теперь меня из Каима, да и вообще – из мира людей, я не знала. Маму не прогнали, но у нее был защитник – мой отец, который любил ее. У меня же был только брат, и тут я ни в чем не была уверена. Нечаянно открывшись, я сама дала в руки мачехе оружие против себя. А уж как обратить его себе на пользу, она непременно найдет, в этом я нисколько не сомневалась. Нужно было скорее думать, как защитить себя, но у меня не получалось. За все это время, что сидела под лестницей, я так и не придумала – как?

Глава 8

Что время близится к обеду, я узнала по суете на лестнице, по беготне прислуги, кликавшей народ в трапезную, по стражникам, уже отобедавшим и спешащим сменить голодных, стоящих на страже. Их тяжелые шаги, рождающие танец пылинок в свете солнца, падающего из окна и пробивающегося в щели лестницы, будто разбудили меня. Вздохнув, я поднялась с пола и отряхнулась. Пора уже было идти и собираться на встречу с женихом.

После сегодняшней встряски как-то разом ушли все волнения, связанные с этим. Я устала бояться и переживать, да и зависело от меня немногое. А еще где-то в глубине души я понимала, что такое, как случилось у брата с женой, бывает очень-очень редко и сильно надеяться на что-то подобное просто глупо. А хотелось. Но лучше пока настроиться на малое. Пусть бы только жалел, да уважал во мне сестру моего брата, почитал, как положено Северную княжну. Этого будет довольно для начала, а там посмотрим...

Про остальное – мачеху, мой взбрык перед ней… думать не хотелось вовсе. Потому что все было плохо, даже хуже некуда. Я тихо поднялась в свою светелку, раздумывая – что мне следует надеть сейчас? Когда выбора-то особо и нет... С креслица взлетела Любча и стала уговаривать поесть – она принесла для меня еду. Я помотала головой, не зная – что мне с ней делать? Услать от себя? Да только я уже привязалась к ней и зла ей точно не хотела.

А она, видно поняв, отчего я эти дни не говорю с ней и отвожу глаза, попросила жалостно:

- Не суди меня, не нужно. Тебе сейчас не понять. Но я клятву свою помню – все, что захочешь… долг за мной. Не гони, Студена, я сама глаз на тебя не подыму, только не гони от себя.

- Да с чего ты это взяла? – подняла я взгляд, - дай мне лучше что-нибудь из одежды… подобающее для встречи с женихом.

- А что бы ты хотела? – заулыбалась Любча.

- Ничего из того, что здесь есть. Но это не важно. Нужно спешить – брат сказал, что будет ждать после обеда.

За дверью послышались твердые мужские шаги, разговор, какой-то стук, шум и я повернулась на ослабевших ногах, попросила:

- Взгляни… кто там?

Любча подлетела к двери, отворила ее, но выйти ей не дали. В светелку заглянул незнакомый молодой стражник и буркнул:

- Князь велел до поры не выпускать обеих. Посидите покуда. Он сам позовет, когда придет время.

Ну, вот и оно! Я без сил опустилась на креслице. Обвела глазами светелку – я здесь с малых лет, будто в заточении. Одна, всегда одна, даже если вокруг много людей. Как будто и привыкла уже, а вот сейчас хотелось волком выть. Душили эти стены, хотелось вырваться отсюда, изменить свою жизнь, ускакать, улететь далеко-далеко, чтобы не нашли вовеки. И вместе с тем я чуяла безнадежную пустоту внутри себя и понимала, что никуда я не денусь, ничего и никогда не смогу решать сама. Угораздило же меня родиться княжной…

- Любча, - прошептала, - гляди, как я умею…

Повела рукой, вынимая из пустоты огромную кружевную снежинку, и показала ей, уже прогибающуюся, опадающую на ладони. Потом призвала тихую метель, тут же упавшую на пол каплями воды. На Любчу не смотрела - думала о своем, потом спросила:

- А вот скажи мне – ты знаешь, в какие земли уходят ведьмы и где они потом живут?

- Так вот оно что, - прошептала она, поднимая на меня взгляд от мокрых половиц, - тогда что же - ждем Старца? Ох, лихо… Не знаю я, а может и никто не знает. Говорят только, что где-то в горах. И то это… когда хотят плохого пожелать, говорят – да иди ты горами! Или – да к ведьмам тебя! Вот я и думаю… Саур не даст тебя в обиду, ты не бойся. Не сильно бойся…

В дверь громко стукнули, почти ударили, и послышался голос брата:

- Студена! Ты одета, чтобы люди вошли?

Я подхватилась, окинула потерянным взглядом свою простую верхнюю рубашку. Ну не голышом же…

- Да, государь.

И едва устояла на мигом ослабевших ногах, когда вслед за братом в мою светелку вошел он – посол Тарта. Смотрела и не верила своим глазам, сказать не могла ничего – слов не было. Вбирала глазами его облик – первый раз видела так близко. Да… в его светлых волосах уже пробивалась седина. Это почему-то вызвало теплое чувство в душе, захотелось пожалеть его, утешить… да с чего, не болен ведь? А глаза?! Его глаза были такими же серыми, как и мои и сердце сладко замерло от надежды – все будет хорошо, как я и загадала тогда. Сейчас он был одет очень богато, празднично – в синее и черное с серебром. А пояс драгоценный, кованный, с узором из разноцветных каменьев, а я вот тут… додумать не успела.

Брат взял меня за руку и потянул на себя, ставя рядом с ним. Шагнул, сдернул с моей косы простую ленту, накинул ее на мою руку, которую посол осторожно и бережно положил на свою и поднял на весу. Я замерла, начиная понимать…, а брат обвил этой лентой наши запястья и заговорил, важно и значимо проговаривая слова брачного обряда:

- Властью старшего в роду Северных князей, я отдаю свою сестру Студену за этого мужа, посла государства Тарт - именем Станислас, сын Хардара, родом Корбат, угодный мне и сестре, княжне Северных земель. Это есть моя воля, но я спрашиваю, как издавна повелось, и вашего согласия… Станислас, ты?

- Я рад взять в род Корбатов Северную княжну Студену – своей женой. Обязуюсь хранить ее и беречь.

- Студена?

- Да, государь, я с радостью войду в род Корбатов верной и послушной женой Станисласа Корбата, сына уважаемого Хардара, - прошептала я, как во сне.

- Это уже есть, пусть и дальше так будет! Ну, что же, зять… по нашему обычаю вернешь мне завтра поутру вместе с косой Стужки, - широко улыбнулся брат, стягивая ленту с наших рук и вкладывая ее в руку посла. А потом резко повернулся на шум, что послышался за дверью. И лицо его неприятно перекосило, он злобно оскалился, с какой-то даже жадностью глядя на дверь. А мой… теперь уже муж наклонился к моему уху и тихо спросил, запнувшись на первом слове:

- Не… ты ли плакала тогда под лестницей?

- Я, - тонула я в его сером взгляде, замирая от немыслимого счастья и облегчения. Не совсем понимала, что это сейчас было, к чему такая спешка? Но рядом стоял он, а значит, я в безопасности. Им с братом виднее, а для меня то, что случилось, только в радость. Пусть и не так, как мечталось – обряд, что провел брат, был донельзя простым, но настоящим. А мой муж опять тихо спросил, заглядывая мне в глаза:

- Все было так плохо? Ты хотела свободы от этого?

- Хотела, - подтвердила я свою самую заветную мечту. Я хотела свободы от этого дома, от мачехи – с ним.

Он задумчиво кивнул и повернулся к двери, все еще удерживая мою руку, накрыв подрагивающие пальцы своей второй ладонью. Шум за дверью усилился, и брат мягко шагнул, резко распахнув ее. И грозно рыкнул, заставляя даже мое сердце дернуться от страха:

- Что тут такое?!

Я выглянула из-за плеча мужа и увидела, как к дверному проходу приблизился Старец. Я видела его не так давно – когда мачехе потребовалось проверить мою девичью чистоту. Меня тогда провели в ее покои, где он ожидал, и поставили перед его глаза. Я всегда сильно боялась их обоих – и Ставру, и его. И этот страх творил с моими глазами что-то непонятное – я видела то, чего просто не могло быть. Тень за спиной мачехи была серой и грязноватой – размытой. Она пугала, но не давила. То, что держалось за спиной самого главного знающего, было в разы страшнее, потому что походило на темного человека. С головой и руками, но без лица. Я всегда старалась не смотреть на это – опускала глаза. Старец взглянул на меня и недовольно пробурчал мачехе:

- Что зря дергаешь? Больше заняться нечем?

Потом встал и просто ушел, а меня мачеха отослала прочь. Я вышла следом за ним и видела, как он уходит по переходу к лестнице – высокий, сильный, совсем молодой еще, едва ли намного старше брата. С длинными темными волосами, стянутыми кожаным ремешком, и в просторной светлой одежде – штанах и длинной, до колена, неподпоясанной простой рубахе.

Если бы не эта тень, то бояться его как будто и не было причины – он ни разу не сделал мне ничего плохого. Просто смотрел и сразу отсылал прочь. Чего ждал от меня, что хотел увидеть – было непонятно. А только этот его приход я связала с тем, что моя ведьминская суть стала известна Ставре. Не ее ли и высматривал во мне Старец все эти годы, зная, что у моей мамы была эта способность – хранить в себе зимний холод?

Сейчас он встал на пути брата, заглянул к нам и скривил губы в усмешке, скрипнув зубами:

- Успел, говоришь?

Брат миролюбиво ответил:

- Не хотелось отдавать сестру на дознание с пристрастием. Все же родная кровь, ты должен понять меня. Она не опасна, а вскоре и вовсе уедет с мужем. Пускай уже Тарт разгребает ее диковинные способности, - хохотнул он довольно, - у них там к любому тайному дару относятся с пониманием и терпением, а не ссылают за него в Провал, - набирал силу его голос. Брат требовал ответа:

- Может, оттого и сильны они, может оттого и урожаи лучше, а враги слабее?! А, Старец?! Для чего она тебе нужна была, что ты кружил вокруг с самого малолетства?

- Хотел для себя, - проронил Старец, глядя в глаза брату.

- Врешь же, - прошипел тот, - добавил бы к тому, что собрано у тебя в схроне, до чего доступа нет даже князьям. Изучал бы, пытал, узнавал – где предел ее умению, что может дать вам… тебе, чтобы упрочить твою власть, так ведь? А у нее просто снег на ладошках появляется и тут же тает… ты же не поверил бы, так же? Заставил бы открыться до конца, довел бы до предела. Как, какими способами? А может, это по твоему наущению мать держала ее в черном теле с малолетства, всеми силами стремясь довести до того самого края, до срыва - чтобы открылась для тебя? Да так умело это, что даже я… Не будет вам ее! Он уже не отдаст, - кивнул он на моего мужа, - договор у нас меж государствами. Так что теперь ты не посмеешь – это же война! Люди не поймут, войско не поймет. Все будут знать кто виноват в ней, кто посмел посягнуть на чужое!

- Я хотел ее для себя… - повторил Старец.

- Сколько их – таких, у тебя? Мало тебе?

- Единственной стала бы.

- Надолго ли? Все об этом! Все равно уже поздно. Сам виноват. Сейчас подтверди мне, что сам. Раньше я бы, может, и прислушался, но ты молчал. Сам виноват? Я должен слышать это - зла, обиды на меня не держишь?

- Сам виноват, - скрипнул зубами Старец, - обиды и зла за то не держу.

- Ступай тогда. Я потом подъеду, как остыну, поговорим обо всем. Не хочу открытой войны меж нами. Но говорить о том, в чем с тобой не согласен попробую еще раз - вдруг услышишь?

Старец повернулся и ушел, а брат кивнул послу:

- Пойдем, поставим подписи, раз уж свершилось. Любава, собери княжну. Вечером малый пир, к ночи чтобы все ее было в доме мужа. Ты тоже…

Глава 9

Мы остались одни. Я пыталась осмыслить то, что сталось здесь и сейчас. Взглянула на Любчу – она плакала… молча, закусив губу так, что та побелела. Я вспомнила последние слова брата и все поняла. Заговорила с ней участливо:

- Ну, Любча, ты ведь знала, что этим все завершится, отчего же плачешь?

Она зло огрызнулась:

- А и ты, княжна, что-то от радости не прыгаешь… прости, прости меня, - опомнилась, видно. А я вздохнула:

- Ты разве не поняла? Меня за договор взяли, это его они ушли подписывать. Боюсь, как бы мачеха не оказалась права, и я все же узнаю, как оно - жить рядом нелюбимой и нежеланной, - поделилась я с ней своим страхом.

- Так рядом – оно уже и немало. Только за то, чтобы рядом быть, я бы многое отдала. Сегодня ночью с ним будешь. Полюбит, куда он денется? – думала о своем Любча.

- Послушай! Научи меня, как мужу понравиться, - запросилась я, - ты же знаешь, так скажи и мне, что тебе стоит?

А она вдруг расхохоталась сквозь слезы:

- Вот будет диковина, если ты вдруг ему свое умение покажешь. Не нужно тебе ничего знать – он сам покажет, как ему хочется. Первую ночь всегда немного больно и стыдно, зато потом сладко… так сладко, что сама просить будешь о ласке. Не перечь, не зли, не отказывай в близости никогда. А еще старайся выглядеть заманчиво и опрятно - нарядно одевайся, часто мойся, пахучие протирания я уже сейчас внесу. Тебе горный цвет пойдет – свежий он и нежный, хоть и холодноватый, в самую пору для тебя будет. Это пока все... А дальше как пойдет – не все от нас зависит, - пригорюнилась она опять.

В дверь стукнули и, не дождавшись ответа, в светлицу сунулся вначале большой живот, а следом за ним вплыла и сама Друна. Лицо ее светилось улыбкой, а в руках она держала что-то светлое и переливчатое. Кинула взгляд на Любчу, прошла ко мне и обняла – сильно, почти до боли.

- Как я благодарна тебе, сестра, словами не передать! Это тебе – Саур велел, чтобы хороша ты была на пире, как весенний цвет. Гляди – это праздничное из моего приданого, ни разу еще не одеванное, новое совсем.

Раскинула на кровати платье – из тонкого восточного шелка. С пышными рукавами, которые стягивают на кистях драгоценными широкими обручьями – их она положила рядом, вместе со щедро расшитым такими же каменьями нагрудником. А цвет наряда мягко переливался между нежным зеленым и голубым, смешиваясь между собой и отливая светлой бирюзой. Княгиня щебетала:

- Как тебя? Любава? Подшить подол нужно наскоро, хотя бы подметать, но только крепко. Подрезать и шить некогда, сможешь?

- Смогу, светлая княгинюшка, как не смочь? – тяжко вздохнула моя подруга. Я никогда не думала о ней, как о прислуге. И из-за брата, и из-за ее доброты ко мне.

- Приступай тогда, милая, на ширину мужской ладони убери, ровно на столько у нас рост разнится, а мы отойдем. Только ты сильно поспеши, это нужно скоро. Пойдем, Стуженька, я расскажу тебе о первой ночи. Брат велел рассказать, чтобы ты не пугалась.

Я взглянула на Любчу, улыбнулась и спросила невестку:

- А тебе тоже в свое время рассказывали?

- У нас принято не только рассказывать, а и показывать. Я смотрела в щелочку, как велели. Непонятно было вначале и даже смешно, а потом… потом тебе все понравится.

Из того, что она рассказала, я поняла не много, но решила, что и этого довольно. Может и правда – муж сам научит, как ему нужно. Наряд на меня надели и причесать причесали, показав в зеркале какая я в новом уборе – мне нравилось. В светлом наряде мои глаза смотрелись ярче, брови казались темнее, и лицо не выглядело слишком бледным. Была я все такой же светлой и тонкой, но уже не смотрелась бесцветной немочью.

Пир запомнился плохо – сильно волновалась и переживала, даже поесть не смогла, не впихнуть в себя было ни крошки. Лучше бы они молчали об этой ночи, мне было бы спокойнее. А так думала только об этом, замирая от прикосновений мужа, косясь на него, когда думала, что он этого не видит. И незаметно трогала пальцем губы, которые он поцеловал, когда брат объявил нас перед всеми семьей. Он только легонько коснулся своими губами моих, а горели они потом так, будто их каленым железом прижгли. Стало душно, прихлынувшая кровь оживила цвет моих щек, зарумянив их, а гости кричали что-то, шумели, ревели медведями, веселые и уже порядком подвыпившие …

Я их не слушала, думала о своем – разбиралась с тем, что сейчас чувствую. Поцелуй мужа мне понравился – в нем не было ничего такого, чему захотелось бы воспротивиться. Наоборот - хотелось еще, а когда вспомнила о том, что рассказала мне Друна – что я должна буду делать… мысли метались. Опять приливала кровь к щекам, и просто не верилось, что это все же случилось, что он теперь мой, а я – его. Сердце замирало в надежде на счастье, а глаза смотрели сквозь счастливый туман. Я ведь мечтала об этом столько времени – год почти, а теперь вот дождалась.

Ближе к ночи меня увели и, усадив в повозку, повезли к дому мужа. Я глядела во все глаза – мне никогда ходу не было за пределы княжеского подворья. А хотелось рассмотреть дома, что выстроились вдоль широкой дороги, вымощенной плоским камнем, с мощеными вечным деревом тропинками по бокам от нее. Хотелось взглянуть на новых людей, а пуще того на все, о чем рассказывала мне в свое время Любча – веселое торжище, скоморошьи пляски, обрядные праздники. Но это все у меня впереди, ведь я вырвалась из-под опеки мачехи и теперь свободна. Всю широту своей свободы я еще не осознала, а только ждала, когда смогу насладиться ею вдоволь.

Толком рассмотреть Каим не получилось – на город к тому времени уже пали сумерки, а вскоре мы доехали до места. Завернули на огороженное высокими стенами подворье и повозка стала. Я осмотрелась и увидела не сильно большой дом из светлого еще, не потемневшего от времени дерева, за ним, поодаль - конюшня, во дворе колодец. Двор крыт шатром и вымощен деревянными плашками, а дом хорош – высокий, с частыми окнами, которые светились теплым свечным светом – нас ждали.

Муж должен был подъехать следом, а пока нас встречал высокий крепкий старик, назвавшийся Яковом, скорее всего, приехавший из Тарта вместе с моим мужем. Об этом говорила его одежда, то, как он держал себя – не хозяином, но и не слугой хозяина. Скорее – его сотоварищем. А еще из дома выскочила кухарка и убиральщица Уляна, как, оглянувшись, назвал ее Яков - улыбчивая девица с толстой рыжей косой и темными глазами.

Я успокоилась – ведь ехала в этот дом с неспокойной душой, все вспоминала, что сказала мне тогда мачеха. Особой веры ей не было, а только страшновато было и в самом деле увидеть в доме наложницу мужа. Ее здесь не оказалось.

Старик провел меня и Любчу в отведенные для жены хозяина покои и ушел. Любча пристально вгляделась в вошедшую вслед за нами Уляну и рыкнула на нее:

- Можешь уйти. Без тебя обойдемся.

На что девица ответила:

- Так показать хочу княжонке – где, что да как. Я ведь здесь только до…

- Какая она тебе княжонка? Она для тебя хозяйка, так и зови, убогая, - змеей зашипела Любча. Я погладила ее по плечу, успокаивая – с чего так ярится?

- Как скажете. Будут какие указания, хозяюшка?

- Нет, иди, отдыхай себе. Уляна?

- Уляна, или Ляна, как вам удобнее, а мне уже все одно, - все так же приветливо отвечала прислуга, - еды я наготовила, постель постелила, пить захотите – вон там взвар из лесных ягод. Доброй вам ночи, тогда пойду я?

- Отдыхай, Уляна, - отпустила ее я.

- Прощевайте тогда, хозяюшка, - низко поклонилась прислуга и вышла.

Любча стала раздевать меня, молча разобрала постель, подбила заново пышные подушки. Потом достала из сундука, что стоял в углу, тонкую сорочку, украшенную дорогим кружевом. Такую тонкую, что светилась насквозь. Я нервно засмеялась:

- Зачем такая? Что в ней, что без нее…

- Ты ничего не бойся, - вдруг потянулась она ко мне, обняла крепко: – Я с тобой останусь, сколько сама захочешь, и даже в Тарт поеду, если с собой позовешь. Помни, что я всегда рядом, Студена.

Расплела косу, рассыпала по плечам мои светлые, почти белые патлы, упавшие до колен, пропустила их сквозь пальцы.

- Жаль красу такую…

Прислушалась… и я тоже услыхала, как стукнула входная дверь. Любча погладила меня по голове и вышла, а я осталась и осмотрелась – куда попала? Светлица была небольшой, так и сам дом не то, чтобы велик. Полы устланы коврами зеленого цвета с белыми цветами по краю. Большая кровать посреди комнаты, а сбоку креслице и небольшой стол с бумагами и писчими принадлежностями. Вдоль другой стены – мои сундуки рядком. Я подошла к двери и прислушалась. Сердце стучало в горле и руки стали влажными от переживаний. Я не успела лечь в кровать, как учила Друна, а так и застыла возле входа, когда дверь открылась, и вошел мой муж.

Глава 10

Он уже снял верхнюю одежду и оставался только в домашней обувке, штанах да широкой белой рубахе, заправленной под низ. Я замерла, стоя босиком на ковре. Опустив голову, мельком взглянула на свою одежду и охнула, испуганно скрестив руки на груди… «что в ней, что без нее» – тело просвечивало сквозь невесомую ткань. Муж прошел ко мне, взял под локоть и провел к кровати, усадил на нее. От его прикосновения окатило душной волной, и сразу вспомнился наш поцелуй. Зажмурила глаза, застыдившись, и опять покраснела. Хотелось посмотреть на него, но я не смела… совсем потерялась в своем смущении. А он сел в кресло, вздохнул, помолчал малое время и тихо заговорил, давая мне возможность поднять взгляд и любоваться им:

- Зови меня Стасом. Так зовут близкие мне люди и…, княжна... Так сложилось, что тебя вынуждены были отдать замуж, не дождавшись брачного возраста. Всего пятнадцати лет… жаль, но у меня тоже не было выбора.

- Через две луны будет уже шестнадцать, - перечила я ему, чувствуя, как обреченно падает сердце.

- Сущее дитя… - вздохнул мой муж, - тебе не стоит меня бояться. Я теперь знаю, что тебе пришлось пережить с детства и до сих пор – врагу не пожелаешь такого. И я все помню… тогда, под лестницей. Ты хотела свободы, так я дам тебе ее. У тебя будет время повзрослеть и решить - чего ты хочешь от жизни. Я дам тебе возможность узнать все про твой снежный дар. У тебя будет свой дом и достаток – для меня не трудно обеспечить тебя всем необходимым и даже больше… окружить роскошью. Никто и никогда не посмеет обидеть тебя и потом у нас появится возможность разорвать брак, но со временем - когда ты станешь взрослой не по годам, а по разумению. Ты тогда сможешь устроить жизнь по своему желанию, а я по-отечески помогу в этом, не дам наделать ошибок. Сейчас я оставлю тебя. Ложись и спи спокойно – ты дома. Хороших снов, Студена.

Все то время, что он говорил, я старалась поймать его взгляд, не желая верить, что он сейчас отказывается от меня. Вот так ясно дает мне знать, что я не нужна и не желанна ему, просто и понятно - не оставляя ни малейшей надежды.

Он не смотрел на меня, разве что мельком - отводил глаза от моего нескромного наряда. А я уже и не пряталась, руки сами упали на колени. Было плохо - душили обида и горечь, выжимая слезы из глаз, сдавливая горло. Я нечаянно всхлипнула. Он посмотрел на меня и опять неловко отвел взгляд.

- Не опасайся того, что кто-то узнает о нашем нынешнем договоре – я все устрою, как должно. У нас нет такого обычая - обрезать косы… после первой ночи, и я объясню это твоему брату. А… еще простынь… я все устрою, тебе не о чем беспокоиться. Я пойду, – встал он и пошел к двери, а я вспомнила о наставлениях Друны и в отчаянии вскочила и сдернула с плеч рубашку, нечаянно разорвав тончайшую кисею. Она опала к моим ногам, а он развернулся на звук рвущейся ткани и замер, быстро обежав мое тело глазами.

Я замерла, вытянувшись струной и не дыша… ну же! Друна говорила, что против этого невозможно устоять, что вид совсем, до последней ниточки раздетой, нагой женщины пьянит мужей, напрочь лишая их разума. Опять ловила его взгляд, жалко молила своим, но он не взглянул мне в глаза, только поднял руку и медленно провел ею по своему лицу, будто с силой стирая с него что-то грязное или даже сдирая прямо с кожей! Хмыкнул или прохрипел что-то – я не поняла что, не услышала – уши заложило, в висках стучало, разум плавился от почти невыносимого стыда. По голой коже пробежал стылый холод, потом опять кинуло в жар.

- Я все устрою, я же обещал тебе, так что не нужно этого, - опять выдохнул он и… вышел за порог. А я упала на кровать, как стояла. Откуда во мне было столько их – слез этих? Всегда боялась плакать громко и сейчас опять давилась слезами, а хотелось орать! Голосить! Выть от страшного разочарования. Не нужна… Страшная, рыбина бесцветная… поганка бледная. Не нужна ему совсем, ни разу, ни капельки!

Как долго я ревела – не знаю, а только вскоре почуяла себя совсем разбитой и то ли уснула, то ли забылась от усталости. Потом очнулась, будто толкнули меня, вскинулась и села на постели. Поняла, чего я не сделала – важного, основного - я должна была сказать ему, что не хочу разрывать наш брак, что мне нужна свобода, но не от него. Ведь он не знает о том, что давно люб мне, что я разделась, не стыда перед людьми боясь, а потому что с ним быть хотела. Я же не сказала ничего, а он этого просто не знает! Он жалеет меня, а сам ничего обо мне не знает! Ну и пусть вначале жалеет… это уже немало. А потом я подросту, а еще постараюсь много есть и стану не такой худой. Еще если косы хной… и подсурьмить брови… я понравлюсь, обязательно понравлюсь ему когда-нибудь!

Я подхватилась, метнулась к своим сундукам и надо же! В первом же нашла нижнюю рубаху, посчитав это добрым знаком. Накинула ее, следом – полушалок на плечи и выскочила за дверь. Прошла по длинному проходу, растерянно оглядываясь - я не знала дома, не знала где мне искать его. Шла до самого конца, пока не дошла до окна и там запнулась, застыла на месте, потому что услышала…

Все, как тогда, когда брат был с Любчей – из-за двери раздавались похожие звуки. Ритмичный глухой стук временами прерывался, и тогда я слышала звуки поцелуев, бормотание и стоны – протяжные, хриплые – его голос. А потом женские – тонкие и жалобные… будто она была совсем без сил или ей больно… до боли хорошо! Мужской остервенелый какой-то рык и опять ритмичные стуки, громкое хриплое дыхание, слышное даже за дверью... Я замерла, не двигаясь и не дыша, а казалось – медленно падала в бездонную пропасть. Сколько я так стояла, как неживая, безнадежно опустив руки? В груди запекло… втянула в себя воздух, которого не доставало… опомнилась и задышала, развернулась и пошла на непослушных ногах, где-то по дороге утеряв полушалок.

Уляна… мой страх. То, чего я так боялась – его Любча… Вошла в отведенную мне светелку и осторожно опустилась на кровать. Я словно замерзла внутри, замерла. Прикрыла веки и жалко улыбнулась… ну надо же – сейчас бы поплакать всласть, а слез нет, как нет. Только еще с того раза жжет под веками, будто туда песка насыпано. Начала тереть кулаками, прижала сильно - не помогает, хуже только стало.

Сидела и раскачивалась всем телом, зябко обняв себя руками. Сама понимала, что не в себе сейчас, что нужно опомниться, успокоиться. А в голове одно - что же он не пощадил меня, не потерпел, не обождал хотя бы самую малость - эту ночь одну?!

Встала, вдруг разом решив, что буду делать дальше. Прошла, покопалась в сундуках, нашла и взяла в руки ножницы для рукоделья. Постояла немного, глядя в зеркало – глаза красные, больные и волосы растрепаны… стянула их в косу.

Большие кованые ножницы показались неожиданно тяжелыми, или руки вдруг ослабели? Решительно выдохнула и стала резать косу – прихватив рукой, понемногу, но верно. Связала срезанный обрубок такой же синей лентой, как та - обручальная. Осторожно положила на стол и посмотрелась в зеркало – тонкие светлые прядки пушились одуванчиком, едва достигая плеч неровными кончиками. Голове стало непривычно легко, даже отступила боль, раздиравшая ранее виски.

Друна говорила про кровь… ее же не должно быть много? Иглой уколола палец и стала капать кровью на простынь, давила пока палец не заболел. Капли падали то рядом, то поодаль и я размазала их, собирая в кучу. За спиной скрипнула дверь и я, дернувшись, обернулась…

- Любча… напугала, - прохрипела задушено. Я бы умерла на месте, если бы сейчас вошел он.

- Ты что это? – ошарашено оглядывала она меня.

- Ты должна мне – помнишь? Ты клялась, обещала, - пристально взглянула я ей в глаза.

- Скажи вначале, - просила она тревожно.

Я трудно вытолкнула из себя только первые слова, а потом они полились рекой – захотелось выговориться и пожаловаться:

- Он отказался от меня, не хочет быть мне мужем, сказал – по-отцовски… Я тогда плохо поняла - волновалась…, сейчас вот только дошло до ума. Я не смогу… слишком это больно, Любча. Слишком сильна обида. Не за то, что совсем не люба ему, это как раз понятно и ладно бы… это я пережила бы. И сделала бы все, чтобы понравиться потом. Но не теперь - мою первую ночь он подарил Уляне. Такое нельзя простить, даже понять трудно. Я, оказывается, совсем не знала его, а теперь… забыть хочу. Ошиблась… нельзя судить о человеке по нескольким словам. Но теперь чего уж? Нужно как-то исправлять то, что натворила. Выведи меня за городские стены? Я бы и не просила тебя, просто города совсем не знаю. Потом уйду, а ты останешься, скажешь – когда увидела, что я пропала, то кинулась вдогонку, искала. Мне бы только за стены, а там со мной все ладно будет, я уже придумала куда пойду.

- Спят все… - угрюмо проронила она, - вот же… я так и знала. Стужка, а ведь Саур казнит его, своими руками сничтожит! Он же не только тебе нанес обиду, но и всему княжескому роду Севера!

- Смотри! Разуй глаза, - дернула я себя за обрезанные пряди, – я подумала об этом. Зла ему не хочу – сама навязалась. Ничего ему не будет. В жены он меня послушно взял… простыню покажет и косу – все мол, свершилось, как и положено. А что глупая сбежала после всего – уже не его вина, а только моя. Что там в дурной голове «сущего дитя» делалось - он знать не мог. Стало быть, и в ответе за это не будет. Для меня сейчас главное – уйти из этого дома, вдали от него сразу станет легче.

Любча обвела глазами светелку.

- Тогда я скоро. Оденься пока в дорожнее.

Она сноровисто раскинула на полу скатерть, сдернув ее с сундука, и стала кидать на нее одежду. Я пока быстро натянула на себя верхнюю рубашку из плотного синего полотна, поддела штаны для верховой езды, повязала голову по-бабьи. Постояла и посмотрела, как подруга собирает меня в дорогу, а потом добавила к небольшой горке одежды шкатулку с золотыми монетами, что вручил мне на пиру брат.

- Нет, монеты заверни в тонкий платок и повяжи на пояс, - посоветовала она. Прошлась по мне взглядом и перевязала головной платок иначе, так что он закрывал лоб и брови. Потом взглянула мне в глаза и тихо спросила:

- А куда хоть направишься? Хочешь, скажу, как найти мою семью? Это рядом. Пересидишь, покуда не одумаешься. Просто в никуда я тебя не…

Вдруг замерли обе, перепугано глядя друг на дружку. Из-за двери донесся громкий стук, потом мужские шаги, надолго замершие у нашей двери, потом опять шаги и снова стук – потише. Мы выдохнули, а я метнулась и задула обе свечи. Дымок с них потянулся вверх и стал завиваться в светлые кольца, запахло угаром.

- Подь сюда, - шепнула Любча, скользнув к окну и осторожно выглянув во двор. – Гляди-ка…

Глава 11

Я тихо подошла и став рядом с ней, выглянула наружу. В это время ночная тьма должна бы быть особо густой и непроглядной, но нет! Ее в клочья разрывали яркие зарницы, тревожными вспышками подсвечивая обводы туч. Тяжелые сизые глыбы, до краев напитанные водой, низко провисли над Каимом – подходила гроза. В доме пока не было слышно раскатов грома. Понятно было, что небесные колесницы метались по небосводу еще не близко, а где-то там... Но молнии мелькали быстро и яростно, обещая вскоре что-то страшное.

Вместе с небом вспышки грозовых зарниц миг за мигом освещали двор, посреди которого стоял мой муж. Стоял, подняв голову и глядя на низкое небо, на мечущиеся из стороны в сторону длинные тонкие ветви деревьев, которые жестоко трепал внезапно сорвавшийся ветер. Стоял, не шелохнувшись, развернув широкие плечи и сжав ладони в кулаки. Мы с подругой, таясь, подглядывали за ним, а он все стоял так… потом будто пришел в себя и оглянулся на окна. Мне показалось, что посмотрел прямо мне в глаза, да только этого не могло быть – нас нельзя было увидеть. Однако сердце дрогнуло от страха, и мы обе легко выдохнули, когда он отвернулся и двинулся в сторону конюшни.

Широкие воротины он оставил распахнутыми, и стало видно как внутри затеплился свет, а потом от дома к конюшне прошел Яков и тоже вошел внутрь. Вскоре оба вышли, ведя в поводу оседланных лошадей, прошли к уличным воротам и скрылись за ними. Воротины со скрипом закрылись, громко заскрежетал запор, а мы с Любчей взглянули друг на дружку.

- Куда это они, на ночь глядя? – прошептала она, а я кинулась к двери:

- Не теряй времени, бежим скорее!

На улице уже тянуло сырой прохладой, ветер налетал сильными рваными порывами, в воздухе чуялась острая грозовая свежесть. А еще послышался тяжелый рокот, будто кто перекатывал в небе большие камни – находила весенняя гроза. Так бывало всегда, когда устанавливалась первая жара.

- Вымокнем, как речные выдры, - пробурчала Любча уже во дворе, оглядываясь вокруг себя.

- Княжна, так что ты…?

- Какая я тебе нынче княжна? – громко шептала я, направляясь к воротам, - зови Светлой, или нет… как зовут твоих сестер?

- Олянка с Дареной, мы зовем ее Дуреной, - хмыкнув, ответила Любча.

- Ну, тогда буду Оляна, не забудь только. Получилось бы ворота открыть... что-то мне не верится, что все вот так просто выйдет, - колотило меня от волнения, сжалось все внутри – сама себе не верила, что мне хватает духа совершить такое…

- Мм-ыгх…

Я дернулась обернуться на звук, да только ничего не успела – рот крепко зажала большая мужская ладонь, а меня схватили поперек тела и потащили туда, куда я и сама перед этим стремилась – к воротам. Я изворачивалась и рвалась из чужих рук, мычала, рычала и лягалась, но все без толку! Во вспышках с каждым мигом приближающихся молний успела увидеть так же бьющуюся в руках здорового незнакомого мужика Любчу. Разум напрочь отсекло страхом, сам рассудок мутился, и тут меня вдруг упустили из рук, и я тяжко упала на землю, сильно ударившись плечом и задом.

Было больно, я завозилась, чтобы встать, но меня волоком потащили куда-то вбок. Теперь я до крови разодрала еще и локоть. Не понимая ничего, в ужасе тихо взвыла, тараща глаза в ночь и ожидая очередной вспышки света. После нее тьма станет еще гуще, но сейчас хотя бы что-нибудь увидеть! Над ухом послышался дрожащий голос Любчи:

- Ползи! Ползи скорее, пока они сцепились! Бежим скорей, вставай же!

Часто оглядываясь, мы добежали к почему-то приоткрытым воротам и, выскочив за них, понеслись в плотной от деревьев тени по совсем слабо видимой дороге. Почти сразу же на нее и на нас тяжело упали первые дождевые капли. Взявшись за руки, мы бежали, спешили, неслись, жадно хватая воздух, а перед глазами стояло то, что успела заметить, оглянувшись: кучу малу из сопящих, рычащих мужских тел, ворочающихся на строганных плашках, устилающих посольский двор...

Нежданно перед нами возникла какая-то препона, и я влетела в нее, ощутив под рукой теплый живой бок. Остро послышался конский запах, и мы услышали злой голос:

- Ку-уда-а? Тетехи, дурищи! С-стоять! – слышался над головой мужской рык и испуганный конский храп. Мы дружно дернулись обратно, но нас придержали, схватив за одежду.

- Да стойте вы! Что сталось-то, чего вы мечетесь? – сердито допытывался тот же незнакомый голос.

- Ой, дяденька! Помоги! – взвыла отчаянно Любча, - уйти нам надо, там тьма разбойников следом…

Я только почуяла, как меня мигом вздернули вверх, неловко приложив о конский бок и крепко прижав к нему, и земля понеслась перед моими глазами во вспышках молний, под густыми дождевыми струями, яростно взрывающими сухую дорожную пыль. Где-то со стороны слышались громкие стоны Любчи:

- А я же у дома клунок выронила, да погоди же ты, окаянный! Как же теперь без одежки-то совсем?

- Стихни! – раздался сверху злой рык, - а то выкину прямо здесь.

Не знаю, сколько я так терпела, а только синяков на теле еще прибавилось – во что-то я была нещадно вдавлена, какой-то твердый край врезался в бок. Скоро я сипела, втягивая воздух сквозь зубы от боли в отдавленных ребрах. Уже не было сил и мочи терпеть, когда меня, наконец, опустили на землю, придержав, чтобы не упала. Я так и стояла, согнувшись и схватившись за наболевшую сторону. Конь прошел чуть вперед, мужик соскочил с него и, схватив нас за руки, потянул за собой. Вода совсем залила глаза, нежданно грохнуло над самой головой так, будто небо раскололось надвое! Я от страха присела и чуть не завалилась в грязь...

- Сторожись, тут приступка будет, не оступись!

Еще пару шагов и нас втянули в слабо освещенное большое помещение. Мою руку отпустили, я ладонью смахнула воду с глаз и осмотрелась – чисто кругом и тепло… тихо, первое время казалось – оглохла совсем. Низкий потолок, темные стены, во множестве свечи в глиняных плошках на длинном столе, а вкруг него – трое мужиков при оружии. Клинки в ножнах лежат возле каждого в доступной близости. А мужские руки уже лежат на рукоятях. Наш спаситель остановил их:

- Свои, не видите? Вот… до утра баб приютить нужно. Напали на них, говорят – многими силами. Я в темноте да под дождем не стал разбираться, просто увез от лиха.

- Ага, - запричитала Любча, - совсем одежки лишил. Мы ее сами, получается, лихим людям и оставили. Что же это за помощь такая от тебя?

Мужики захмыкали и зашевелились, а я рассмотрела того, кто нас спас. Это был крепкий, жилистый на вид парень в одежде, похожей на воинскую. Но точно не из княжьего войска. Для той службы людей набирали и выше и мощнее, чтобы устрашали одним своим видом. А еще - он глядел слишком уж пытливо и внимательно, напоминая этим брата… или мужа. Темные мокрые волосы липли ко лбу, загорелое лицо с резкими чертами и крепко сжатыми губами было хоть и молодым, но суровым и неприветливым.

Мы так и стояли у порога, обтекая водой, что собиралась под ногами лужей. Остро чуялся теплый запах чужого жилья - сдобренной чесноком еды, смазки для сапог, дымка от дешевых чадящих свечей. А еще опять стало страшно, и я зябко обхватила плечи руками и опустила глаза. Заговорил тот, кто привел нас:

- Именем своей матери клянусь, что не причиню вам никакого зла и не дам его сотворить моим сотоварищам, - сказал он, а потом ухмыльнулся: - Да им и в голову не пришло бы. Мы честные наемники, а не лиходеи какие. И сильно разборчивые – за грязные дела не беремся. Так что не тряситесь, а проходите во-он в ту дверь. Там где-то спит хозяйка этого угла и прислуга… вам бы переодеться в сухое. Сила, сходи, разбуди там… скажи – я велел и заплачу.

- Я и сама могу заплатить, - осмелела я.

- И того проще… - облегченно выдохнул он. Прислушался к звукам грозы, доносящимся снаружи. Как раз особо сильно грянул громовой раскат и он, шутя, пригнулся, схватившись за голову. Мы с Любчей переглянулись и с облегчением заулыбались. Словно только сейчас поняли, что страхи остались где-то там – за стеной. А он сказал своим людям:

- Схожу, расседлаю, все одно весь мокрый. А вы ложитесь, завтра рано вставать.

- А как зовут тебя, добрый человек? – запоздало спросила я.

- Сокол… имя вам знать без надобности.

- А мы вот… Любава и я – Оляна. И… мне бы еще поговорить с тобой до завтра, - решила я попытать счастья, а вдруг?

- Конь грозы пугается, я его у коновязи оставил. Переоденься в сухое и жди меня здесь. Спать если только не захочешь, а то время сильно позднее, - сверкнул он крепкими белыми зубами.

- Я-то хочу, да мне этот разговор очень нужен, а может, вам и того более, - вздохнула я.

- Зря мы вот так сорвались, - задумчиво проворчала Любча, когда, уже одевшись в сухие домашние рубахи, мы дожидались прихода Сокола.

- Вон сколько всего навалилось. Сейчас, да подумавши, может ты…

- Может и зря, но потом не вышло бы. Ты спросила тогда…

От двери, что оставалась за нашей спиной, вдруг раздался голос:

- Так о чем речь пойдет, красавицы?

Мы только переглянулись, так ни до чего и не договорившись.

- А мы тебя со двора ждали.

- Я переодевался. Давай уже по делу – ночь на исходе, - широко зевнул он.

- Скажи, а у вас сейчас есть работа? А то я бы наняла вас, - вглядывалась я в его лицо. Радости особой там не увидела, скорее – недовольство. Он некрасиво скривился и спросил:

- А ты меня знаешь? Вот так просто первому встречному доверишься?

- Так некому больше, а ты вроде как клятву дал, - объяснила я свою беспечность, - так что?

- Нас пятеро. Берем по золотому до и еще по одному – после работы.

- А если работа простая? – встряла Любча, - не слишком ли дорого? На эту плату другая семья половину года проживет.

- Так нас на простую и не нанимают. А только на ту, что другим не по силам. Какой работы ты от нас ждешь?

- Стало быть – свободны, - обрадовалась я, - десять золотых... я согласна. Только дай сейчас еще одну клятву – что никто не узнает о том, что я сейчас тебе расскажу.

- Вот только давай без этого, - сел он на скамью напротив меня, - я уже клялся, что не наврежу. Так что за работа?

- Ты знаешь, где находится Провал? Тот, где живут ведьмы?

Любча судорожно вздохнула, но промолчала.

- Провал… Провал… В горах, что за Брешем. Брешь стоит около Новых гор. Там частые обвалы и снежные оползни, а еще трясет землю. Говорят, что эти горы совсем молодые и все еще растут. Далеко за ними – Вольхаст. Старики говорят, что не так и давно – еще на их памяти, сквозь Новые горы были проходы на ту сторону. Один из них – как раз подле Бреша. Дорога поднималась к низкой седловине меж гор – перевалу. Перевалившись в горную долину, проходила по ней, а потом опять поднималась на новый перевал. Спустившись с него, попадешь прямо в Вольхаст. Дорога сквозь горы занимала три дня, если не становиться на суточный привал в долине. А ныне – почти полный оборот луны… столько теперь идут обозы до родины нашей новой княгини.

Я рассказываю так подробно, потому что та долина – она самая и есть. Когда перевалы закрылись, там и поселились ведьмы. Или же они закрылись, потому что там поселились ведьмы. Как они попадают в ту долину – не знаю. Но подумавши, да ближе к месту разберемся и выясним. Те края я знаю - бывал рядом. Возле первого перевала несет службу стража брешевская… редкие дуболомы.

- А с чего ты это взял? – удивилась Любча.

- Сшибка у нас была с ними, в самом Бреше... А что ты там забыла – у ведьм?

Я подхватилась и, волнуясь, прошлась по скрипящим половицам, отчего-то вспомнив, как училась ходить лебедушкой. Как же давно это было! Решительно повернулась к Соколу и сыпонула из руки прямо на стол мелкое снежное крошево. А потом протянула к нему на ладони большую снежинку. Больше ничего я и не умела. Он молча смотрел на это.

- Вот поэтому. Любава останется здесь, повезете только меня. Не спорь, сестра, тебе там делать нечего. Скажешь, что недоглядела за мной, не угналась, не нашла темной ночью. Повинишься, поплачешь – тебе поверят. А лучше бросай тут все да возвращайся домой. Я поделюсь с тобой тем, что у меня есть – хватит на всю семью. А тебе, Сокол, уплачу сколько ты запросил. Только довезите.

- Ты юная, но уже - мужняя жена… от него бежишь?

- Я спасаю его от себя. И себя заодно... Так мы договорились, ты согласен?

- Может быть и такое. Отвечу завтра, - тяжело поднялся он с лавки, - только ждите в доме, а лучше и вовсе не выходите из своего закутка.

Устроившись на жесткой кровати рядом с Любчей, я постаралась улечься так, чтобы не болело все то, чему сегодня так сильно досталось. Гроза уже ушла, но затяжной дождь все продолжал шелестеть по крыше. А я лежала и думала о том, как хорошо было бы сейчас в той большой и мягкой постели возле мужа, если бы он не отказался от меня, а хотя бы немножечко полюбил. Он бы обнял меня, окутав запахом то ли скошеной травы, то ли - молодой листвы, и мы вдвоем слушали бы шум дождя, и мне не пришлось бы бояться того, как пойдет моя жизнь дальше. Как еще примут меня те ведьмы, признают ли своей? Ведь я, по сути, не могу совсем ничего такого – ни проклясть, ни сотворить чудо какое… да я толком и защитить себя не могу! Вспомнить только, как меня таскали да кидали нынче, да как заполошно металась – саму стыд берет. Какая из меня ведьма? А дорога с незнакомыми людьми, а страх быть пойманной, а если догонят и вернут с позором?

И эта обида за не случившееся счастье, не сбывшуюся мечту опять больно кольнула в сердце. Нужно сильно постараться и не думать о нем. Потому что если позволить себе вот так болеть им, значит, стану жить только своей обидой – свежей, больной. Я не хочу этого. И больше не стану плакать из-за него – никогда!

А он найдет косу и простыню, поймет свою выгоду и поговорит с братом, нажалуется на меня и наш брак расторгнут по взаимному согласию его и брата. Это даст сохранить договор, что подписан меж нашими государствами. Все будут довольны. Я будто бы все продумала, все предусмотрела. Самое главное – уйти в новую жизнь с чистой совестью. Зная, что своим уходом не причиню никому вреда.

И кто были эти люди, что напали на нас – вот еще что не давало мне покоя. Как они попали на запертый и наверняка хорошо защищенный двор? Ведь это жилище посла сильной державы! И зачем им нужны были мы? Что так мстит мне Ставра, я не верила. Что хотели меня украсть ради наживы – тоже. Брат не заплатил бы варнакам ни полушки – это все одно, что признать свою слабость. И нашли бы их вмиг… как и нас могут. Тут вся надежда на этих наемников. По словам Сокола – дюже умелых и хитроумных. Потому и попросилась с ними, что на них вся надежда, - засыпая, додумывала я.

Глава 12

Никто нас не разбудил на утро, как грозился Сокол, и мы с Любчей спали долго – сколько спалось. Когда проснулись, небо давно выяснилось, а солнце стояло прямо над головой. Сидеть безвылазно, где велели, не получилось – захотелось в нужник, а потом и умыться. Дальше пожилая хозяйка постоялого двора позвала нас за стол. Рядом с нами обедали те же трое молодцев, которых мы видели ночью. Сейчас глаза не заливала вода, не липли противно к ногам сырые одежки, а еще я выспалась и появилась надежда, что все закончится хорошо – после разговора с их главным. Да мне просто любопытно было близко видеть новых людей, потому я хорошенько всех рассмотрела.

Двое старших точно были братьями – слишком похожи. Лица округлые, носы картошкой, а глаза темные – серо-синие. И веселые. Может, потому эти двое были приятны всем своим обликом – открытым и понятным.

Третий был темноволосым и темноглазым, с чисто бритым лицом. Спокойный, будто немного сонный. Весь какой-то лохматый, взъерошенный и… дела ему нет ни до кого – будто скучает, находясь здесь.

- Доброго вам дня, - дождавшись просто кивка, я вздохнула и продолжила: - а Сила – это который из вас?

- Я, а вот он – Стужа, - приветливо отозвался один из братьев.

- О! – вскинулась я и враз потухла: - А я Оляна, сестра – Любава.

Как я решилась заговорить первой? Сама не знала. Но сильно хотелось узнать о них как можно больше, ведь жизнь свою собиралась им доверить. Жаль только, что нельзя было сказать, что я тоже Стужка. И жаль, что опять придется таиться – мне это надоело еще в той моей жизни. Хотелось уже свободы и от притворства, так нет же! Я взглянула на третьего – неужели промолчит? Но он равнодушно кивнул мне:

- Бажен.

- А где же ваш главный? – осторожно распрашивала я, - сказал, что рано подымет нас, а самого все нет… все с ним ладно, не сталось ничего плохого?

- Его дело, - коротко ответил Бажен, черпая ложкой кашу.

Разговора не получилось, так что, поев, мы тихо убрались в свою каморку. Все это не нравилось ни мне, ни Любче.

- Кн… Оляна, сдается мне, что мы из огня да в полымя… И не ищут тебя – вот что странно. Этот гостевой дом ближний к посольскому двору, стало быть, и искали бы в первую очередь здесь. Ну, не мог Саур наплевать на то где ты и что с тобой. Не мог! И муж твой тоже.

- Ничего не знаем и не понимаем, а потому пока сидим и ждем. Есть время поправить одежку, - рассматривала я свой рукав и надорванный подол, - сходи, спроси иглы с нитями – зашьем, что сможем. И ничего не бойся. Как бы ни сложилось, даже если попадемся – я тебя отстою и в обиду не дам.

За стеной послышался разговор, шаги и дверь распахнулась. Мы вздохнули с облегчением – на пороге стоял Сокол. Вошел и кинул на постель тряпичный сверток.

- Это тебе. Сейчас быстро переоденешься в мужеское. Потом я остригу тебя так, чтобы стала похожа на парнишку. Вот этим мазнешь брови и над верхней губой – сильно меняет облик. Ну, что еще? Княжна…

Я встала и выпрямилась. А он некрасиво скривился и прошел к лавке, сел и пристально вгляделся в мое лицо.

- О чем вы обе думали, когда кинулись вот так – в никуда? Какого такого… ты вообще это утворила? И что мешает мне сей же миг отвести тебя к твоему брату и получить за это хорошую награду? Отчего я прикрыл тебя, не пустил стражников, направил по обманному пути?

- Из-за клятвы, что не навредишь? – так же пристально глядела на него я.

- Сильнее навредить тебе, чем ты сама, просто нельзя. Так что клятва не в счет – не потому. Просто я боюсь ошибиться и хочу все прояснить для себя. Что стало причиной твоего побега, от чего и куда ты ринулась в ночь и грозу? Кто были те люди, что гнались за вами? Где был твой муж в вашу первую ночь, почему не присмотрел за своей женой? Где он сейчас, отчего тебя ищет не он, а столичная стража? Во что ты меня втянула, княжна? Отвечай! Если твои причины я найду важными – будет один разговор…, если же нет, то просто выставлю на улицу – мигом подберут и доставят куда надо.

- Откуда ты узнал кто я?

- Оттуда, что подхватил вас невдалеке от посольского дома, а сегодня узнал, что там была сшибка насмерть и мертвяков вынесли – числом двух. А знаешь, кто они? Из личной стражи княжеской, что охраняет посольский дом. А душегубы скрылись. Про твою свадьбу знают все, так что сопоставить все это было не так уж и сложно.

- Выдашь, значит? – горько прошептала я сухими губами, - тогда выдавай. Твой страх за свою жизнь мне понятен. Договора меж нами не было – только уговор, я даже еще не заплатила. Ты ничего мне не должен, сама не очень умна – опять доверилась. Вставай, Любча, мы уходим. Ничего не бойся – я тебе обещала.

- Стой! Я спросил – от чего ты бежала?! – рыкнул наемник, а я упрямо поджала губы. О таком не рассказывают.

- Ее первую ночь муж подарил своей наложнице! – вскрикнула вдруг Любча. А у меня кровь отхлынула от лица и гулкой пустотой заложило уши. А потом яростная кипящая волна вдруг опять бросилась в голову, в глаза, затопив собой все... и разум тоже, лишив способности мыслить. Меня будто что-то развернуло к Любче и я хлестнула ее по лицу! Изо всей силы, сколько хватило с размаха, не успев и подумать – что творю? Она отшатнулась, сползла на пол и сразу закричала - тоненько, страшно… От того следа, что остался на ее щеке, по лицу шустро поползла снежная изморозь, а место удара враз побелело, будто на покойнице. Я потерянно замерла, глядя на это широко открытыми глазами, а потом кинулась к ней. А она дернулась, отползая, глядя перед собой побелевшими от страха глазами. Я и сама в ужасе глядела, как быстро ползет изморозь – щека, губы, подбородок... Она уже просто мычала что-то, доползая от меня в самый угол, и я подскочила и силком обхватила руками ее лицо. А она страшно завыла то ли от того, что боялась меня, то ли от боли. Я же тянула из нее свою стужу обратно, выманивая ее, обещая скорую свободу и другую жертву. Просила, молила истово, угрожала и обещала… она послушалась.

Вскоре Любча тихо плакала от пережитого страха, сидя на кровати и придерживая ладонью горевшую огнем щеку, а мы с Соколом молчали. Он думал и я думала.

О том, что не следовало рассказывать ничего даже ей. А теперь весть о моем позоре потихоньку ширится. Если это получит огласку, то брат разорвет договора и хорошо, если просто отношения с Тартом, а не мир меж государствами. А, скорее всего, у него и выбора не будет – такое небрежение потребует серьезного ответа. Войны только не хватало из-за меня! Обо всем этом я будто бы и подумала, да только не разумом, а больше – обиженным сердцем. Оно и в самом деле стало легче, когда поплакалась Любче, а она пожалела меня. Этого делать не следовало. И еще - я понимала только выгоду или неудобства от того, что являюсь сестрой своего брата - княжной, а нужно было сильнее осознавать ответственность.

Нужно было сразу взять себя в руки, признать нанесенную мне обиду как неприемлемую для меня, но должную и ожидаемую – сама навязалась. Попросила его для себя, как забаву, не подумав - а хочет ли он этого? Поняв этой ночью, как обстоят дела, нужно было дождаться утра, поговорить с ним и мирно освободить от себя. Оба – и муж, и брат вынуждены были бы договориться полюбовно, скрытно ото всех, чтобы не допустить урона в отношениях меж государствами. Посла отослали бы домой – и только.

Что сталось бы со мной – об этом не хочу и думать, но что бы ни придумал брат в отместку за мою ошибку – это все же не война. А теперь, если все это выплывет наружу? Я застонала… натворила, напутала… дура малолетняя. Усложнила все настолько, что сейчас и не поймешь – как сделать лучше, исправить? Хорошо теперь рассуждать задним умом… И как же трудно мыслить разумно, когда душа стонет от обиды, когда рушатся все надежды. А Сокол?

- Зачем тогда эта одежда? Ты же все решил еще до этого разговора, иначе не принес бы ее мне.

- Нет… тогда еще не совсем. Решил я сейчас. Собирайся… - решительно поднялся он с места.

- Времени мало. Я опять ненадолго отъеду. А вы тут пока…

- Мне, наверное, нужно будет вернуться, Сокол. Я все сделала не так. Но исправить еще можно, - я взглянула в сторону молчаливой Любчи, - и теперь точно есть весомая причина уйти от мужа к ведьмам. Но не так, не побегом, а правильно.

- Решать тебе. Просто немного погоди. Не хочется терять твои золотые, знаешь ли, - хмыкнул он. Подождал, когда я послушно кивну и вышел. Может и вправду предложит что дельное? Возвращаться же, ой как не хотелось.

Я повернулась к Любче, замялась, подбирая слова:

- Мне самой себя страшно. Ты боишься теперь меня и хочешь сейчас быть подальше. Знаешь… меня столько раз пинали, а когда и всерьез били, что я думала – сама не подниму руки на человека никогда. Пускай лучше отсохнет. Не знаю – что на меня нашло? Я не хотела этого. Но прощения просить не буду – ты не должна была говорить ему.

Она кивнула и отвернулась.

- Лучше тебе, и вправду – к ведьмам.

Я и сама это знала, а вот она сказала, чтобы уколоть меня в отместку. Я никогда не думала о ней, как о прислуге, а теперь и подруги у меня больше нет. Или мы никогда и не были подругами? Скорее – просто соседками поневоле.

- Так… раз такая причина, то точно придется. Я больше не подойду к тебе, не бойся.

Чтобы занять себя чем-то, развернула сверток с одеждой, что бросил мне Сокол: просторные штаны из плотного темного полотна, широкая и длинная светлая рубаха с бледной вышивкой на груди – застиранная. Посмотрела на все это и стала переодеваться. Все было очень широко для меня и пришлось оторвать от подола своей верхней рубахи широкую полосу. Я сложила ее втрое и завязала - получился какой-никакой кушачок.

Потом сидела и ждала Сокола, выходить одна никуда не стала. Любча уснула, а я лежала рядом и думала. Чуть больше половины дня прошло, а меня будто выжали досуха – такой длинный день, будто целую жизнь прожила… поспать бы тоже, дать своей дурной голове отдых от мыслей. Уже будто и проваливалась в дрему, но разве ж всегда бывает так, как хочется? Сокол стукнул в дверь и позвал выходить, я и вышла. И терпеливо ждала, что он скажет.

А он усадил меня на лавку и принялся состригать волосы, ровнять их, делая короче. Потом возил по бровям и под носом чем-то мокрым. От этого стало щекотно и зачесалось.

- Терпи, - сказал он, - высохнет – зудеть перестанет. Кушак распусти – тонка ты слишком даже для паренька. На коне ездить обучена?

- Держаться смогу.

- Тогда вот тебе обувка и выходим. Коней седлают.

- А если б не могла верхами? – полюбопытствовала я.

- Ехала бы за спиной, держалась за пояс – не велика сложность. Глянь на себя, если тебе любопытно.

Мне было. Из зеркала глядел мальчишка с короткими вихрами, большими серыми глазами, темными бровями и только-только пробивающейся над губой первой порослью. Меня было не узнать, вот не узнать совсем!

- Я вот тут молчу и все делаю, как ты велишь. Ты думаешь, что это правильно – вот так мотать мне душу? – спросила я у него, не выдержав.

- А ты не молчи! Смелее спрашивай, отстаивай свою правду. А то так и будут тобой вертеть все, кому не лень, - рассердился почему-то он. Странно… когда не слушаешься – злятся. Покорно делаешь, что велят – опять не так.

- Тогда скажи – что там слышно?

- Ничего страшного не стряслось, не бойся. У меня было кого спросить, так вот - ищут тебя, конечно. Брат ищет. Муж твой послом уже не будет. Это понятно - за недогляд за тобой князь с ним дел иметь не хочет. Этот уедет – пришлют другого. Этим и обошлись, договора не рвут. А тебя будут искать, пока не найдут. А позвал бы Старца или кого из его своры – уже нашли бы.

- Он не станет звать.

- Позовет. Когда уверится, что сам не справляется. Ему придется, будет вынужден, а потом еще и должен за это.

- Вернулись к тому, от чего и ушли, верно? Лучше самой выйти к ним? Тогда зачем все это? – оглядела я свой мальчишеский наряд, - или ты все же придумал, как вытрясти из меня золото?

- Придумал, - улыбался он. И смотрел по-доброму, со смешинками в глазах. Я легонько выдохнула. А он говорил уже серьезно:

- Я тоже немного… знающий, только под Старцем не хожу. Оттого нам с друзьями и удача в делах. Вывезти тебя из Каима легко – отведу глаза стражникам. Поставил бы на воротах Старец своих – уже не смог бы. Но если ты говоришь, что князь сразу не кинется к нему за подмогой, то нужно спешить, пока есть время.

- Не кинется… сразу, - я задумалась – стоит рассказать про тот разговор между братом и Старцем или нет? И рассказала. Парень помолчал, а потом тоже, видно, решил говорить со мной прямо:

- Старец… он брал себе много женщин. У него семеро детей, но никто из них не унаследовал дар – у него сильный дар к ведовству и многие знания, что стягивают для него отовсюду. Теперь, видимо, решил, что следует взять жену с даром – от двух одаренных попробовать заиметь одаренное дитя.

- И только? – настигло меня вдруг очередное разочарование. Я не сразу поняла – с чего? А потом дошло – от меня опять ожидаемо нужно было что-то, а не я сама. Мужеский интерес Старца и не был мне нужен, но вот как-то опять немного обидно, что ли? Будто снова подтвердилась моя женская никчемность. Я криво ухмыльнулась. И Сокол ухмыльнулся тоже.

- Забавная ты с усами. Ну, раз уж ты умеешь думать… то тебе нужно знать и это – те, от которых я увез вас ночью, были людьми Старца. Стражникам, что приставлены были охранять посольское подворье, с ними было не совладать… никак. Они многое умеют. И отвести глаза, и заморочить разум, чтобы человек путал небо и землю… в таком состоянии любой воин – не боец.

- Так вот как они попали на подворье – отвели глаза страже?

- И я тоже так могу.

- Любую ведьму взял бы и пробовал бы завести детей с ней, - не понимала я. Ведь это проще, чем воровать княжну, которую заведомо станут искать.

- Может, твой дар ему приглянулся? Или ты сама?

Я фыркнула, но глянула веселее. Вот странно это… как есть странно.

- Держи обувку и выходи скорее, нас уже ждут. Прощайся со своей Любавой, да только не долго.

Вернувшись в каморку, я развязала пояс и сняла с тела платок с завернутыми в него золотыми. Отсчитала два десятка монет, оставив себе два раза по столько, а эти положила на постель.

- Это тебе за тот испуг, а еще за молчание. Если, конечно, ты зла мне не хочешь. Я попрошу тебя молчать о том, что ты сказала Соколу. Это не просто мой позор. Это тяжкая кара моему мужу. А я не хочу ему зла, Любча. А еще это может стать причиной разрыва с Тартом. У нас и так нет особой дружбы. Из-за моей глупости уже может случиться много плохого. А еще из-за твоего языка, если он окажется длинным. Скажешь Сауру, что не уследила, не догнала и потому испугалась, спряталась от княжеского гнева. Покричит и отпустит… он любил тебя.

- Промолчу, не бойся, - вздохнула она, - а золото возьму, не откажусь. Есть по дороге на Шестню один крепкий постоялый двор. Там хозяйка – пожилая баба, моей бабки подруга. Давно звала меня к себе. Доведу там все до ума, приму на себя со временем.

- По дороге на Шестню… буду знать. Всего доброго тебе.

- И тебе того же.

Я обулась и прошла на крыльцо. Влезла на коня, на которого указали. Незнакомый мужик в возрасте, которого я видела первый раз, поддержал меня и присмотрелся к тому, как я сижу и держу поводья.

- Коняшка смирный. Если что – зови, остановимся… мало ли. А так молчи себе в тряпку.

- Зачем в тряпку? – не поняла я, а потом пообещала на всякий случай: - Рта не открою без надобности.

Когда ехали по Каиму, я забыла обо всем – рассматривала город. Верхушки богатых и не очень, теремов выглядывали из-за высоких глухих заборов – у нас принято было обносить свой двор и даже держать в нем злых псов для пущей безопасности.

Заборы разнились высотой и резьбой на воротинах и воротных столбах. Дворы меж забором и крыльцом крылись шатрами. Ближе к выезду крытые дворы пропали и заборы стали ниже, а хоромы за ними – скромнее. Копыта моего коняшки звонко цокали по выложенному плоским камнем полотну дороги. Его я успела рассмотреть еще в день моей свадьбы. Широкие дорожки сбоку, выложенные строганными плашками – тоже. За ними, ближе к заборам, из земли весело лезла весенняя трава.

Я смотрела на людей, что ходили по деревянным стланям, на проезжающих всадников. Они – на нас. Меня не прятали от чужих взглядов, даже дали ехать в самом хвосте, только велели не зевать, чтобы не отстать. Я бы и не смогла – конь привычно и послушно шел за нашим маленьким отрядом. Откуда-то потянуло запахом еды – жареным с чесноком мясом и в животе громко заурчало. Я сглотнула слюну. Сама виновата, что плохо поела в обед – еду давали.

Возле ворот, что были врезаны в городскую стену, задержались совсем ненадолго. Два стражника обошли нас кругом и опять отошли вбок – давали выехать.

За стеной глаза у меня совсем разбежались – я не успевала на все смотреть. Пригород был застроен не теремами, а простыми домами да избами. Не все дворы здесь были огорожены. Иные строения были похожи на большие конюшни, а над дверями у них висели таблички с надписями. Я с великим трудом разобрала, а скорее – угадала одну из них – «Подкова». Что-то еще было приписано спереди - я не успела прочитать, но подкову, красиво рисованную, узнала. Отсюда и легко угаданное слово. Дальше стала искать новые надписи и мучиться с ними.

Так что и не заметила, как пригород остался за спиной, а взгляду открылись поля – широкий простор ошеломил, и я совсем притихла. Стала следить, чтобы не отстать – такого я не ожидала. Высокое небо оказалось таким бесконечно огромным, поля и огороды раскинулись так широко! Вокруг, сколько ни глянь, открывался не привычный и потому неуютный для меня простор.

На глаза поплыли слезы. Я сморгнула их и утерла рукавом рубахи – не стоило себя жалеть. Все-таки хоть и поздно, но я все это вижу. Еще будет время, и я узнаю все то, чего до сих пор не знала. И читать выучусь снова. Вырасту и растолстею, перестав быть сущим дитем, а там и найду себе кого-нибудь. Про него совсем забуду.

Мы двигались по дороге к лесу. Дерева будто сами подступали к нам, становясь все выше. Меж ними обозначился проход – дорога вползала под густую тень. Она перед самым лесом перестала быть мощеной и по натоптанной земле копыта лошадей ступали тихо и глухо. Я взглянула на солнце, что скоро скроется за высокими деревьями, оглянулась, внимательно присмотрелась и на душе похолодело…

Глава 13

Потянула поводья, останавливая коняшку. Он послушно переступил ногами на месте. А я судорожно соображала – что же мне делать? Вернуться обратно в город - к мужу и брату? Уже не смогу, не хочу. Я настроилась на новую жизнь, уже знала, чего жду от нее. Но вот теперь не знаю уже ничего…

И тут Сокол оглянулся и заметил мой испуганный взгляд. Всмотрелся и стал поворачивать ко мне, а я все пыталась развернуть коняшку обратно. Но он был таким неторопливым… Рядом с моей, за поводья взялась сильная мужская рука.

- Что сталось? Говори сейчас же!

Я и сказала:

- Договор… мы ведь не заключили его и не заверили у стряпчего. Ты сам говорил, что это нужно, но я понимаю – сейчас мне нельзя попадаться к ним на глаза. Но ты даже не взял с меня ту плату – наперед…

- Я дал клятву, что не наврежу тебе и не причиню зла, - ответил он, - что еще тебе нужно? Хочешь отдать золото сейчас – давай, хотя спешки никакой нет. Это все?

- Провал… он в Новых горах, а они стоят на север и немного от него на запад солнца. А мы едем в другую сторону. Совсем другую, - обреченно прошептала я, - это по солнцу и видно. Оно садится в той стороне, куда нужно было ехать. Куда ты везешь меня, наемник? Для кого стараешься?

Он тяжко вздохнул и опять некрасиво скривился – уже который раз он кривился так, когда был недоволен чем-то.

- Ладно. Хотел поговорить спокойно и в надежном месте – не на глазах у города, - взглянул он мне за спину. И я вместе с ним. Впервые увидела Каим таким – за высокими стенами, на пологом возвышении, с которого мы только недавно съехали. Уходящее за виднокрай солнце сейчас подсвечивало город с той стороны, делая обводы его стен, башен и высоких теремов четкими, строгими и сказочно красивыми. По дороге от него никто не спешил и не гнался за нами. Мы взглянули друг на друга.

- Нужно немного переждать. И князь, и Старец обязательно узнают, куда ты направилась – твоя Любава расскажет. Поверь мне – расскажет, - повторил он с нажимом, - но тут в лесу есть одно надежное место и ведьма тебе тоже будет – я недавно привез сюда свою мать. Об этом никто не знает, и ехать туда не долго – к ночи будем на месте. Расспросишь ее сама о чем захочешь, может и ответы получишь. Не бойся, ничего плохого я для тебя не хочу.

Дальше мы поехали быстрее. Мне обещали ведьму и я, в конце концов, увидела ведьму…

В лесу совсем стемнело, когда мы доехали до места. И все это время, пока мы ехали… я жила! Все, все было ново! Эти огромные деревья, эта луна, мелькающая в просветах между ними и словно провожающая нас, запахи леса и звуки ночи. Таинственные, прекрасные и даже страшные.

- Что оно, кто это? Оно живое? – заворожено спрашивала я своих спутников. Вся превратившись в слух, чутко улавливая протяжные мелодичные выкрики, кваканье, мягкий скрежет… который оказался всего лишь птичьим криком. А потом вдруг тонкий визг… и мороз по коже от страха – какой-то хищный зверь настиг зайца, как мне объяснили. Ночью лес и пах иначе, чем днем. И звучал иначе, этим невозможно было наслушаться, вот только приходилось сдерживать себя. Потому что я заметила их взгляды – удивленные, немного опасливые, как на юродивую. Я и была этой юродивой… не зная ничего о большом мире. Тут мой муж был прав - сущее дитя, ни на что не годное, выйдя из терема. И во мне крепла решимость не возвращаться туда, где я была заточена много лет. Останься я там – так и оставалась бы «сущим дитем» до самой старости.

Небольшая изба на лесной поляне выглядела удобно и уютно. Да я все, что увидела в этом лесу – уже любила! А значит и избу эту, и хозяйку ее – старую, но очень опрятную женщину, что встречала нас возле двери. Когда меня, полусонную, сняли с коняшки и поставили на твердую землю, я сонно и глупо улыбалась – любила всех вокруг. Хозяйку толком не рассмотрела из-за непривычной усталости. Держаться-то на коне меня учили, но только и того, что держаться. А долгий для меня конный переход дался тяжко – болели ноги и спина, зад онемел, а уж как спать хотелось. Меня сняли и проводили, а там и уложили на что-то мягкое, а я сразу провалилась в глубокий сон, даже не раздевшись.

Тело устало, а вот душа не получила еще покоя от всего того, что навалилось на меня этим днем и среди ночи я проснулась. И вспомнилось…, и я заплакала, как же я плакала! Молча, привычно молча. Как велик и хорош собой этот мир, который прятали от меня, и как же замечательно было бы познавать его рядом с ним. Чтобы рассказал мне все о нем, чтобы провел по нему, сам прошел рядом со мной! Как же мне хотелось к нему, как привычно тянуло! Но не к тому, кто украл у меня мою ночь, а к тому, что я выдумала для себя, о котором мечтала долгими лунами. Который говорил тогда со мной. Совсем не думать о нем пока не получалось, как и не плакать. Но я научусь этому, я смогу… когда-нибудь. Текло из глаз и из носа, я шмыгала им и все думала – почему такая несправедливость? Ведь никто и никогда не полюбит его сильнее, чем я. Тогда - за что? Мало мне досталось с детства?

Наплакавшись, я захотела пить, а еще – до нужника. Вокруг стояла глубокая ночь и тишина. Очевидно, все уже давно спали. Я села на постели и огляделась в свете заглядывающей в окно полной луны. Светелка была совсем маленькой, и я была в ней одна. Встала и тихонько отворила дверь в сени, чтобы не помешать людям, разбудив их, а потом вышла и на двор. И опять меня обняли и заворожили эти запахи и звуки, свежесть ночного лесного воздуха…

Попив воды из ведра, которое нашлось на колодезном полке и не став искать в темноте отхожее место, я наскоро присела под кустик. А потом тихонько прошлась возле дома и нашла за углом под стеной лавку. Села на нее, откинулась на стену и примлела от удовольствия, прикрыв глаза - так мне нравилось здесь. А потом вздрогнула от испуга, потому что из приотворенного окошка донеслось, сразу после тяжелого женского вздоха:

- Так что лучше сразу заведи подальше в лес и прикопай там.

- Ну что ты такое говоришь, мать? Она нам золотом платит, - ответил ей Сокол будто бы со смешком.

- Ох, Сокольничек… не будет вам от него счастья, а от нее – одна только беда. Когда я говорила тебе неправду?

- Ни разу не говорила. Только, мамка… душегубством промышлять ты тоже никогда не советовала.

- А потому что и беды для тебя ни от кого не видела. Хочешь, я сама ее…? Пока спит?

- Ты с ума сошла, - простонал Сокол, но опять как-то смешливо, что ли, - не вздумай. Отвезу ее к Провалу и оставлю там, ну какая от нее беда?

- Сынок… я ведь никому за всю свою жизнь большого зла не сделала. Так… разве по мелочи. Я научу тебя, как обойти клятву. Как можно скорее избавься от нее любым способом, прошу тебя. Никого у меня нет кроме тебя, ну послушай же свою мамку…

А я не стала слушать дальше – довольно было уже того, что услышала. А еще побоялась, что им станет слышно мое перепуганное дыхание, потому что его стало трудно сдерживать. Было страшно – от этих людей страшно и я тихонько встала и пошла в лес. Его я не боялась. Вначале старалась ступать тихо, чтобы не услышали, а потом уже и не сторожилась – шла, куда несли ноги. Не думая ни о чем, ничего не боясь, кроме тех, что остались в той избушке.

Она обязательно уговорит его – думалось мне. И становилось по-настоящему жутко – от ее тихого хрипловатого голоса, от того, что он говорил с ней так мягко и ласково, не злился на ее слова и не перечил особо, а только подсмеивался. Дело времени…

Стелилась под ноги лесная земля, хрустели под сапогами сухие веточки и шишки, опавшие на землю. Ухала где-то далеко лесная птица, студил тело и голову сыроватый лесной воздух и мне бы забояться ночного леса, вспомнить того несчастного зайца, а я шла себе и шла, как во сне.