Княжна

Глава 1

Меня выбросило из сна. И больше того - внезапно рвануло из кровати и швырнуло, как никому не нужную тряпку, куда-то вниз. Потом завертело и внутренности отозвалось страшной тошнотой, а голова - болью. Непонимание и даже ужас накатили лавиной и сознание угасло...

Очнулась от шлепка по лицу: - Очень удачно, очень. Ну что - очнулась? Прилетела, птичка? Давай, отблагодари уже меня…

Меня подняли и, не особо церемонясь, перетащили на что-то мягкое. С трудом разлепила глаза - все двоилось и плыло. Кто-то схватил меня за подбородок и повернул голову вбок, потом обратно. В голове будто граната взорвалась... Я застонала и крепко сжала веки, пережидая боль.

- Да очнись ты, наконец! Пора отрабатывать. Смотри на меня!

Меня похлопали по лицу. С трудом сфокусировала взгляд - молодой мужчина склонился надо мной, упираясь одной рукой в кровать прямо возле моей головы. Светловолосый... дальше без определения, потому что выражение его лица было не передать – я как-то сразу поняла, что ничего хорошего меня не ждет.

- Кто вы? Где это я? – прохрипела, еле оттягивая голос. Было плохо... просто очень плохо. А вся боль сконцентрировалась в висках. Казалось, там болит даже кость. Пульс долбил в нее молотком, разрывая изнутри черепную коробку.

- Неважно. Ты мне должна - почти два часа жду. А тут ты такая... совсем готовая. У нас не так много времени. Приступим... цыпочка?

И он сильно сдавил мою грудь рукой. Боль ослепила! Заорав дурным голосом, я рванулась с кровати, пытаясь отбросить его коленями и руками. Мужик взвыл, кулак летел мне в лицо! Мир вдруг взорвался фейерверком и исчез...

Приходила в себя урывками - темно, больно, непонятно… Сердце дернулось и застучало, как бешеное, когда вспомнила… страшно! Но сейчас рядом никого - я одна. Постаралась успокоить дыхание, унять поднимающуюся панику и понять, что именно так сильно болит? Лицо стянуло, будто скотчем, между глаз - тупая боль. Прислушалась к остальным ощущениям – тянуло живот и внизу него жгло, как огнем. Попыталась поднять руку к лицу и от очередной вспышки боли потеряла сознание.

Следующий раз очнулась, видимо, от звука - громкого. Закричали... женщина. Послышался грохот, потом хлопнула дверь. Попытка повернуть голову опять закончилась головокружением и погружением в темноту...

Голоса раздавались возле меня - бубнили, вскрикивали. Постепенно я начала различать слова:

- … сразу сказал, что мне это не нужно.

- Это не повод так с ней обойтись. Ты хоть понимаешь, что наделал? Как ты мог? Мужчина, мой сын! Я сделал это для тебя, доверил ее тебе, был уверен в твоем здравомыслии…

- Я уже объяснял вам, что это сделал не я! Сколько можно?! Я поручил Алберту встретить ее и просто отправить обратно. Я не думал, что он так рассвирепеет. Она ударила его, вот он и…

- Она сопротивлялась насилию, хотя была совсем беспомощна после перехода.

- Она разодрала ему лицо и отбила пах. Он сказал, что просто хотел наказать ее, но потом возбудился и не смог остановиться – девка оказалась совершенно голой.

- Это не девка, сын... Это была мать твоих будущих детей и моих внуков. Теперь это человек, который возненавидит тебя всей своей душой и смысла в том, чтобы и дальше удерживать ее здесь, я не вижу. Вылечим и отправим обратно. Всему есть предел и моему терпению тоже... я лишаю тебя наследства, а титула ты лишишься с моей смертью - он перейдет к новому хозяину состояния, – устало и обреченно звучал глухой голос.

- Ты знал, что у меня сейчас есть Алисия! Что мне вообще не нужна жена! Зачем ты затеял все это? Думал, что я увижу ее и впечатлюсь? Да я вообще не терплю брюнеток! А эта еще и толста, а страшна, как… - обладатель молодого голоса едва не поперхнулся от избытка чувств.

- Твой образ жизни и то, как ты меняешь своих пассий… Алисия просто хитрее других, а так – это просто череда смазливых искательниц титула, а то и просто шлюх. Я говорил – твоей судьбы не было в нашем мире. Были варианты, из них святые отцы выбрали в другой реальности лучший, идеальный – эту женщину. Она и не может сейчас быть красивой – сломан нос, гематомы, отеки. И она не толстая, просто не заморенная голодом и не затянутая в корсет. И волосы у нее роскошные. Ты как будто и не глуп, но сейчас ведешь себя странно, будто капризный ребенок. Сейчас речь не о наших отношениях – о твоем будущем. Ты хоть понимаешь, что это Предназначение? И я опять спрашиваю тебя – может, ты еще передумаешь? Может быть, когда мы все ей объясним, она сможет простить тебя? - обладатель тоскливого, усталого голоса все пытался достучаться до сына, уговорить его.

- Исключено! Она мне противна. Она осквернена, грязна, отвратительна. Даже под страхом лишения наследства я не соглашусь на этот брак. Есть, в конце концов, наследство матери, но я проживу и без него. Извини, мне пора.

Звук твердых, четких шагов удалялся. Дверь скрипнула и установилась тишина. Потом послышался тяжелый вздох, шорох, скрип кресла и тихий плач мужчины, который он пытался подавить и не мог. Я шевельнула пальцами рук. Они слушались, но правая жутко болела. Попыталась поднять веки – получилось, хотя и с трудом. Ага - отеки же и гематома. Крутить головой не стала, потому что помнила, как больно было и тошнило – сотрясение мозга? А еще… изнасилование. Я ничего не помнила об этом и пока ничего не чувствовала по этому поводу. Тупое, странно–отстраненное отношение к самому факту...

Боли внизу живота не было, а осознание происшедшего придет потом, я понимала это. Сейчас думать не хотелось вообще. Я с трудом представляла себе, как выгляжу и вяло думала о том, как теперь выйду на сцену? Хотя, какая сцена? Я не дома, вообще непонятно где – комната была мне незнакома. Высокие витые столбики поддерживали над кроватью ткань, задрапированную живописными складками, спадающими вдоль углов кровати. Плетеные шнуры с кистями подхватывали и придерживали тяжелые, шитые золотом волны. Мозг безо всяких чувств отметил красоту драпировки. Чтобы увидеть больше, мне нужно было повернуть голову. Осторожное движение повлекло за собой дурноту и я закрыла глаза, пережидая, а потом, просто полежав немного, снова уснула.

Опять пришла в себя я совсем не так, как прежде. Просто открыла глаза и уже не чувствовала тошноты и одуряющей боли во всем теле. Усталость... похоже на сильную усталость. Правая рука поднялась легко, хотя там и чувствовалось какое-то неудобство. Да... она была в повязке от кисти и почти до локтя. Тихо просыпался страх – пальцы... могли пострадать пальцы и кисть, многое зависело от их подвижности. Замерев, вспомнила, что еще и дико кричала… а это связки. Сделав глотательное движение, прислушалась – горло немного болело. Голова как будто соображала нормально. Во всяком случае, я помнила свое имя и фамилию, место работы в Москве, а также адрес проживания. Что там еще спрашивают врачи в таких случаях? Какой сегодня год и месяц? Но вся проблема в том, что адекватно осознающая себя я находилась непонятно где и в совершенно истерзанном виде. Осторожно кашлянув, я сказала то что думала, прислушиваясь к звучанию своего голоса:

- Полная задница. За что мне это?

Голос звучал привычно, а я сразу же услышала ответ:

- Госпожа, вы пришли в себя?! Сейчас доложу хозяину.

Я обернулась - со мной говорила молодая женщина, одетая, как служанка в старину – длинное платье, белый передник и чепец на голове, полностью закрывающий волосы. Она улыбнулась мне, чуть присела и быстро вышла из комнаты, а я осмотрелась. Роскошь – единственное слово, которым можно было передать впечатление от увиденного. Я и сама любила классический стиль, поэтому моя небольшая квартира стараниями родителей была отделана и обставлена в стиле современной классики. Но здесь было что-то иное - каждая отдельная вещь требовала внимания к себе и даже любования. Ковры, занавеси, легчайший тюль, кресла, бюро, резной табурет около него, пузатый комод на высоких точеных ножках, приставные столики с роскошными расписными вазами на них – все указывало на не просто достаток, а на вопиющее, просто бесстыдное богатство. Парча, бархат, позолота... мягкие, не напрягающие глаз цвета тканей и отделки. Опустила взгляд – меня укрыли, руки уложены поверх, а вот под одеялом на мне ничего, похоже, не было. Грудь прикрыта, но если придет этот хозяин, я все равно буду чувствовать себя неловко. И страшно… кто войдет?

Дверь распахнулась, и я мельком увидела, как в комнату входит мужчина. Отвернувшись, сказала дрожащим от волнения и страха голосом:

- Простите! Но я не могу вас сейчас принять. Так получилось... я не одета. Дайте мне возможность привести себя в порядок.

Это было стыдно - я говорила не просто вежливо, а почти заискивая перед ним. Страшно было спровоцировать незнакомого человека... было сильно не по себе.

- Это я прошу прощения. Извините за вторжение. Я зайду позже.

Мужчина вышел из комнаты, и некоторое время было тихо, слышались только его удаляющиеся шаги. Этот вел себя вежливо, уже это обнадеживало. Тот разговор я слышала и, в основном, помнила. Именно этот мужчина уговаривал своего сына жениться на мне. Не спрашивая при этом моего согласия и расхваливая, как товар. И за то, что со мной сделали, надо думать что с молчаливого согласия его сына, этого сына лишили наследства. Сурово. Похоже, что наследство неслабое. Меня обещали вылечить и вернуть домой и это радует - вспоминала я. Непонятны некоторые высказывания, но это я выясню. С пониманием отнеслись к моей просьбе выйти. Значит, с моим мнением все же как-то считаются. Но на душе было паршиво и это еще мягко сказано. Я ведь понимала, что со мной сделали. Наказать по закону или как-то отомстить сейчас не в моих силах и возможностях. Домой бы, и правда, отпустили скорей и пусть они передохнут тут все... сволочи. А потом я папу подключу... и брата тоже. Хлынули слезы...

- Госпожа, не надо, все будет хорошо. Вы пришли в себя... Теперь не должно болеть слишком сильно. Я принесла вам сорочку и халат. Давайте попробуем одеться, – щебетала служанка, раскладывая на кресле одежду.

- Сколько я была без сознания? Где я? - вытерла я глаза и нос заодно краем одеяла - не до политесов.

- Семь дней. Лекарь погрузил вас в сон, чтобы вы не страдали от болей, и приходил каждый день, лечил. Господин граф сам вам все расскажет. Сейчас попробуем встать. Сядьте сначала, я помогу, вот так…

Служанка говорила и говорила - спокойно, монотонно, доброжелательно, комментируя каждое свое и мое действие. Ее речь успокаивала и даже укачивала, буквально усыпляя меня. Или это я еще настолько слабая? Меня одели в тонкую сорочку и длинный темный халат из мягкой тяжелой ткани. С помощью женщины я дошла до кресла, и там она осторожно и аккуратно причесала меня, собрав волосы лентой на затылке. Я попросила зеркало, и она принесла очередное произведение искусства в серебристой ажурной оправе с ручкой для удобства. Из зеркала на меня смотрело исхудавшее лицо с пожелтевшими уже синяками в глазницах. Прежде прямой, чуть длинноватый нос приобрел легкую горбинку. Надеюсь, это только отек. На губах подсохший струп... зубы вроде целы. Изжелта-зеленый синяк растекся по всей левой скуле вокруг заживающей ссадины. Да... видок еще тот. Но болей я не чувствовала, а в голове роилась тысяча вопросов. И, по всей видимости, на них мне сейчас ответят - граф...

Стук в дверь оторвал меня от жалкого зрелища, которое наблюдалось в зеркале. Служанка вышла и опять заглянула:

- Господин граф просит вас принять его.

- Проси графа войти, – уронила я на колени руку с зеркалом.

В дверь вошел прежний мужчина. На вид лет шестидесяти. Не просто... а очень красивое лицо, крепкая, чуть отяжелевшая уже высокая фигура, загорелая или просто смуглая кожа, темные волосы и яркие карие глаза. Интересные глаза, как будто с золотыми искорками по темно-коричневой радужке. Одежда… про нее можно сказать, что у нас так одевались века два назад. Сборчатые от манжета рукава рубашки, вышитый цветным шелком камзол с коротким рукавом, темные штаны, заправленные в мягкие сапоги – это было богато, красиво и очень шло ему. И в то же время понятно было, что одежда эта - домашняя и очень удобная. Мужчина мягко улыбнулся и носогубные складочки преобразовались в ямочки на щеках. Лучики частых мелких морщинок разбежались от глаз к вискам. Лет пятьдесят пять, не больше... но его сильно старило измученное, привычно-скорбное выражение лица. Он слегка поклонился, а я осторожно кивнула и повела рукой, указывая на соседнее кресло. Он сел и мы помолчали, изучая друг друга. Потом мужчина тяжело вздохнул и заговорил:

- Простите... я отдал бы оставшиеся годы своей жизни, чтобы вернуть все назад - чтобы с вами ничего плохого не случилось, чтобы вы спокойно жили в своем мире. Но это произошло. Я понимаю, что никакие извинения и оправдания не заставят вас забыть то, что с вами сделали. Я постарался, чтобы лучший лекарь вернул вам красоту и здоровье. Потом... чуть позже вы возвратитесь к себе домой. К сожалению, у нас нет возможности вернуть вас в тот же час, когда вас забрали. Вы потеряете у себя дома все то время, которое будете находиться здесь. Но я сделаю все от меня зависящее, чтобы оставшиеся дни вы вспоминали с удовольствием.

Он говорил искренне - это чувствовалось, и его сожаление по поводу случившегося не было наигранным. Больше того - мужчина выглядел глубоко несчастным. Я с удивлением отметила, что враждебного отношения к нему у меня нет - ничего подобного я не чувствую, хотя и должна бы. Это было ненормально – непонятное сочувствие к тому, кто виноват в случившемся. Все дело было в его располагающей внешности и общем несчастном виде. Я понимала это и злилась на себя. Поэтому и вопрос мой прозвучал резко:

- Я хотела бы знать, почему именно на меня пал ваш выбор? Расскажите все – где я, кто вы? Все что возможно.

И он мне рассказал всю предысторию. Передо мной сидел граф Сизанский, владетель графства Сизово, с ударением на последней букве. И это графство находилось не в моем родном мире... У графа была когда-то семья – жена, два сына и дочь. Больше пятнадцати лет назад на семью было наслано проклятье - смертельная болезнь. Сам он тогда был в отъезде со старшим сыном и не успел спасти остальных. Прибыл только на похороны. В результате из всей семьи остался граф Грэгор и его сын Ромэр.

Граф потерял голову от горя. Его брак был союзом по любви, жена была совсем молодой, детей он обожал. Длительный запой, как следствие страшного потрясения, сменился не менее длительным загулом. В этот момент, скорее всего и был упущен старший сын. Он ревновал отца к его многочисленным пассиям, презирал за измену памяти матери. Всего этого граф не осознавал, добивая и гробя свою пропащую жизнь. Воспитывал сына строго, порой жестко, хотя, как я поняла, сам был существом эмоционально слабым и далеко не стойким. А когда тот предпринял попытку сбежать из дому, отослал его на обучение в военную академию. На удивление, парень показал себя там с хорошей стороны, став лучшим учеником курса и соревнуясь в этом с сыном министра иностранных дел. После выпуска сразу был привлечен к работе в военном министерстве и с тех пор неизменно пользуется заслуженным уважением при дворе.

До сих пор мне все было более-менее понятно. Но последние высказывания графа вызвали недоумение: - Если у вашего отпрыска все настолько хорошо и благополучно, что же заставило вас так настаивать на его браке с неизвестной женщиной? Неужели у столь блестящего молодого человека не было возможности жениться на достойной девушке из вашего мира?

Да, гипотетически я принимала то, что нахожусь в чужом мире - до выяснения и уточнения. Сейчас было не до потрясений и обмороков по этому поводу. Мое настоящее и будущее в данный момент волновало гораздо больше, чем наличие иных миров.

- Ромэр не желает жениться. У него потребительское отношение к женщинам. Ни одна достойная девица не привлекла его внимания. У него полно подружек, которые сами предлагают свои услуги. А я знаю, что такое любовь, что такое любимая женщина рядом. Я хотел счастья своему сыну! Я пытался донести это до него, но встречал только циничную усмешку – своим поведением после смерти жены я полностью перечеркнул то, что ему доказывал. Я виноват, страшно виноват в этом, сам понимаю глупость такого своего поведения тогда... Он не верит в любовь, не хочет брака, откладывая его на необозримое будущее. А я знаю, что мне осталось не так много и хочу видеть его счастливым, примириться с ним перед смертью, может быть даже успеть понянчиться с внуками, – в голосе графа дрожали слезы.

- Теперь обо мне, пожалуйста, – тяжело вздохнула я. Гадство... да я уже почти жалела его. Мне лечиться нужно, голову свою дурную лечить.

- Недавно я обратился в Храм и святой старец сказал, что суженой Ромэра нет в этом мире. Но есть Предназначение, которое они с недавних пор отслеживают – я совсем ненамного опередил их. Он рассказал, что есть несколько девушек в других мирах, но самой подходящей он счел вас.

- И почему же? А меня кто-нибудь собирался спросить? Хотя о чем это я? Вы серьезно считали что, насильно забрав меня из родного мира и моей жизни, вы сделаете своего сына счастливым со мной? С женщиной, которая будет ненавидеть его за это?

- Вы не совсем поняли меня, - стушевался граф, - вы лучшая пара для него, но и он для вас тоже. Вы не могли быть не счастливы, будучи предназначены друг другу.

- Ну и чего вы добились? - устало откинулась я на спинку кресла, - он отдал меня, как развлечение, своему другу, у него уже есть женщина, он рассорился с вами окончательно. Неудивительно, что такой самоуверенный молодой человек не принял навязанную ему жену. Я поступила бы так же. Только не стала бы срывать свое недовольство на невинном человеке. Я сильно сомневаюсь в нашем предназначении друг другу. Ваш сын - жестокий, бесчестный, циничный, развратный хам. Мне тоже не нужен такой муж. То, как он поступил со мною – это подло!

- Вы слышали наш разговор... Что ж, я и сам вижу, что обстоятельства сложились так, что о примирении между вами уже не идет речи. Но вы многого не знаете. Ромэр вызвал Алберта на дуэль и тот сейчас при смерти. Ему всего-то нужно было встретить вас и проводить в Храм, чтобы вас отослали обратно. Он брат Алисии и, скорее всего, это она была инициатором жестокого обращения с вами. Ей нужно было устранить соперницу. Мой сын не глупец и с ней у него все кончено.

- Все, как в плохом романе, - скривилась я, отворачиваясь: - Как меня угораздило попасть в эту историю? Но "хэппи энда" не будет.

- Простите, о чем вы? - он даже удивлялся как-то мягко и безэмоционально, устало что ли?

- Не будет в этой истории счастливого конца. Вы обещали вернуть меня домой. Когда? И что говорит доктор о моих травмах, что мне угрожает? Я смогу иметь детей?

- Вы будете здоровее, чем были до этого. Вам ничего не угрожает. Домой вас отправят через два месяца. Ровно столько будет отсутствовать человек, которому я доверяю. Если с ним что-нибудь случится, то через полгода. Я компенсирую вам, если так можно сказать…

- Не нужно... избавьте меня, граф, от всяких расчетов. Я дождусь отправки домой. Не буду скандалить и закатывать истерик. Взамен прошу вас прекратить попытки сосватать мне ваше чадо.

- Позвольте мне еще раз извиниться перед вами, и я хотел бы узнать ваше имя, моя дорогая гостья.

Гостья... меня перекосило от такого обращения. Разговор тяжело дался мне. И понимание, что родители два месяца будут сходить с ума, не зная, что со мной случилось… Хотелось наорать, наговорить ему гадостей! А я вынуждена, вежливо подбирая слова и приспосабливаясь к особенностям их речи, соблюдая приличия, как учила мама...

- Виктория. Меня зовут Виктория Алексеевна Лисницкая. Извините, я устала, хотелось бы прилечь.

- Простите... но нам необходимо было поговорить. Отдыхайте. Лекарь будет к вечеру. Жана поможет вам.

Граф ушел, прислуга помогла мне снять халат и лечь в постель. Я осталась одна. То, что случилось, оказалось просто чьей-то глупостью, обернувшейся для меня трагедией. Из-за их семейных разборок и глупой веры шарлатанам-предсказателям мне пришлось пройти через весь этот ужас. А придется еще и через стыд. Все в доме, да, наверное, и в местном обществе, знали о случившемся со мной. И тут не важно, что я жертва. Как там? Она осквернена, грязна и отвратительна? Ну, что же... А вообще... мне было бы важно отношение этих людей, если бы они сами были важны для меня. А они мне до лампады, мягко говоря - они вообще инопланетяне. Или не так? Если это другой мир или правильнее – реальность? Значит, бывает и такое. Трудно представить... хотя и у нас ученые допускают их существование. В другой ситуации было бы даже интересно посмотреть, узнать что-то об этом. Сейчас же желание одно – вернуться домой.

Дома никто не узнает, что со мной случилось, со здоровьем обещают помочь. Вот только мой дебют в опере не состоялся. Я не сомневалась, что замену мне нашли - я не прима. Просто первая, хоть и незначительная сольная партия была очень важна для меня и страшно обидно, что теперь опять нужно будет пробиваться, доказывать... Я вспоминала репетиции, костюм, который для меня подготовили, собственное место в гримерке, всю праздничную атмосферу премьеры. А заодно - склоки, сплетни, дрязги, интриги. Кого там вместо меня выпустят на сцену? Ольгу, конечно, и это не самый плохой вариант. И костюм на нее перешивать не нужно. А я сильно похудела, это я уже поняла. Толстая, страшная… Надо же, а обидно. Как он занизил мою самооценку, скотина! Безусловной красавицей я не была, но никогда не сомневалась в своей женской привлекательности. Даже в хоре и массовке иногда получала букеты с открытками. Так что - сам урод! Теперь по закону жанра я с ним встречусь, он впечатлится мною и будем мы жить долго и счастливо. Сейчас... ага. Это я брезгую настолько потасканным типом.

Нужно как-нибудь просуществовать тут. Один уже сдыхает где-то. И на второго глаза бы не глядели… И кто меня упрекнет, что всплыло столько злобы и ненависти в душе? Отец Евгений, у которого я пела в хоре по воскресеньям, сказал бы, что это испытание, ниспосланное свыше. Но смиренно прощать такое я не была готова.

Встала потихоньку и подошла к окну. Отодвинула край тюля – на улице вечерело. Под окнами раскинулся регулярный парк с симметричными дорожками, выложенными камнем, фонтаном в виде круглой чаши, ровно стриженым кустарником и куртинами деревьев. Не мое. Мне ближе английский сад, но где тут восток? Солнце садилось прямо передо мной. Так что я повернулась к двери, спиной к нему и перекрестившись, помолилась как учили. О том, чтобы Господь помог мне скорей оказаться дома и чтобы дал терпения. В нашей семье старались придерживаться старинных дворянских традиций и вера в Бога не насаждалась насильно, а ненавязчиво прививалась с детства. Я привыкла творить короткие молитвы утром и вечером, они успокаивали и давали чувство защищенности. Сейчас тоже стало легче, и я вдруг поняла, что зверски проголодалась. Это я семь дней не ела, а кормить меня – не кормят? Вон уже мослы торчат. Пошла тихонько к зеркалу и поняла, что двигаюсь совершенно свободно. Стараясь не смотреть на лицо, обтянула себя рубашкой – ой-ой-ой! Это кто же толстый? Тебя бы, гада, так - думалось мстительно - а я бы на это посмотрела... В дверь постучали. Я спокойно прошла и легла на кровать. И вежливо пригласила: - Да-да, войдите.

За служанкой вошел, очевидно, обещанный лекарь. Коротко поклонился и прошел к кровати. Пожилой мужчина с короткой стрижкой смотрел на меня яркими голубыми глазами и улыбался.

- Я был уверен, что вы сегодня не только очнетесь, но и встанете на ноги, Виктория. Как вы себя чувствуете? Я посоветовал хорошенько покормить вас сегодня чем-то легким и вкусным. Вы, наверное, умираете с голоду. Разрешите, я вас осмотрю.

У меня и участковый гинеколог был мужчина, так что смущаться я не стала. Хотя неприятное чувство было – он, как напоминание о случившемся. Гинекологического осмотра не последовало. Надо мной водили руками, сжимали мои виски, заглядывали в глаза, слушали пульс. После я задала самые важные для меня вопросы: что с моим женским здоровьем, с кистью и голосовыми связками? В тот день, когда я очнулась в первый раз, было такое чувство, будто меня разорвали надвое. Я слышала, что бывают травмы, после которых может не быть детей. Ждала ответа и сама не заметила, что почти не дышу.

- Не переживайте ни о чем. Я лечил вас, как собственного ребенка. У меня дочь вашего возраста. Вам ведь лет двадцать семь?

- Мне, доктор, двадцать один. Но я не обижаюсь. Понимаю, что сейчас трудно определить мой возраст.

- Да на вас, буквально, лица не было, – смутился врач, - сейчас вы выглядите не так ужасно, простите. Я поправил все, что мог. Даже ваши хронические проблемы - почки, верно? Вот видите. Не беспокойтесь, беременность не наступила. Вам необходимо побольше гулять в парке, нормально кушать. Вы исхудали… Граф пригласил меня сейчас на ужин. Он спрашивал, не согласитесь ли вы составить нам компанию, если желаете?

- Может быть, но не в халате же? А другой одежды у меня нет.

- О, это не проблема. Вы сейчас в комнатах его покойной жены. Ее гардероб в вашем полном распоряжении. Граф сказал, что Жана поможет вам одеться.

- Э-э-э... и все-таки я не готова, простите. Есть моральный аспект моей проблемы. Не хотела бы пока никого видеть - ни слуг, ни гостей графа.

- Девочка моя, прекратите. Вы порядочная девушка, попавшая в трудную ситуацию. Чем скорее вы поймете, что не совершили ничего постыдного, тем лучше. И вы здесь единственная гостья. Но я понимаю вас - необходимо время. Отдыхайте. Ужин подадут сюда. До завтра.

Жана занесла ужин, подождала пока я поем, выдала пилюли и проследила, чтобы я их приняла. Потом я попросила оставить меня. Силы как-то разом закончились - физические и душевные тоже... не хотелось ничего. Я видела, что меня вымыли, волосы тоже рассыпались и блестели. Голод я как бы и утолила... хотелось побыть одной. Закрыть глаза и представить, что ничего не было, что все хорошо. Что меня не изувечили, не оскорбляли и не обзывали. Что мои родители не сходят сейчас с ума от тревоги и страха за меня.

Делать вид, что я сильная, что держу себя в руках, не было больше сил. За что мне это? И моим несчастным родителям? Брало зло на себя - что мне стоило хотя бы попытаться уговорить его, заставить остановиться, нужно было хотя бы попробовать - угрожать, наврать что-нибудь... А я ударилась в панику. Счастье еще, что он меня вырубил и я ничего не помню. Господи – какое счастье? О чем я вообще? Укрывшись с головой, я сжалась в постели в комочек и тихонько заплакала. Было страшно и ужасно одиноко. И обидно за себя и будущего мужа, для которого себя берегла. За что меня так? Слезы не заканчивались. Кажется, даже когда я уже уснула, они все продолжали заливать подушку.

Глава 2

Утром проснулась от солнечного лучика, пробившегося сквозь щель плотной портьеры. Мама дожди любила, а я - нет, а вот от солнышка всегда заряжалась хорошим настроением. И сейчас улыбнулась и сразу же вздрогнула от боли – струп на губе лопнул и, лизнув ее, я почувствовала вкус крови. И как-то сразу вспомнилось... Слезы я отогнала. Напрягала и утомляла необходимость всех этих политесов…

Я всегда была общительна, любила шум, суету и юмор. В образовавшейся еще во время обучения в консерватории компании мы не позволяли себе матерных выражений, а легкий флирт и подчеркнуто уважительные ухаживания приветствовались. Нас, девушек, называли барышнями... Сейчас, на расстоянии, я понимала - это были своего рода ролевые игры. Но их атмосфера была приятна - каждый из нас будто становился лучше и чище, добровольно вовлекаясь в игру и будто приобщаясь к частичке нашей истории. И развлечения наши были под стать: пели романсы хором и играли на гитаре, раскладывали пасьянсы, ходили в кино, потом бурно обсуждая его. В кафе и на пикниках никогда не напивались до чертиков. Собирались на тематические вечера – ребята в костюмах и обязательно в тонких белых перчатках. Дамы в платьях ниже колена. Танцевали вальсы... А в другой день срывались на футбол, рисуя плакаты почти всю ночь. Что еще...? Кто писал стихи – читал их, отдавая на наш суд, кто не умел – любимых авторов...

Но почему-то сложилось так, что в довольно большой компании не образовалось ни одной пары, а может быть – только пока. Я сейчас тосковала по своим друзьям, по легкой манере общения, по шуткам и приколам. Здесь постоянно придется следить за каждым своим словом, образно говоря - держать лицо. Я и дома не любила этого, с трудом терпела строгую мамину дрессуру, а тут вот поневоле приходится. Другой мир, надо же! Кто бы сказал раньше…

- Госпожа Виктория, вы проснулись! Завтрак подавать сейчас или после ванны? – от двери мне радостно улыбалась Жана.

- Жана, прошу, давай ты будешь обращаться ко мне менее официально. Зови меня просто Вика. И на «ты». Я извиняюсь, что первой стала говорить «ты». Но, раз так уже случилось... Ведь ты ненамного старше меня. Сколько тебе – лет тридцать - тридцать два? Нет? А сколько тогда?

- Почти пятьдесят, Виктория. Но это неважно. Уважение выказывают не возрасту, а статусу.

- У нас как раз наоборот - в основном уважение к возрасту. Но как - пятьдесят? – у меня в голове не укладывалось. Она выглядела гораздо моложе - очень привлекательная женщина, скорее милая, чем красивая. Но пятьдесят…?

- Это миларис, Вика. Господин граф был так любезен… Так что с завтраком?

- Завтрак, это хорошо, - протянула я, - но я вначале умоюсь, оденусь и … а нельзя ли накрыть стол на террасе? Если не сложно, конечно... я помогу. Никогда не завтракала на свежем воздухе с видом на парк. И еще... если можно – какую-нибудь мазь для губ. Неприятность с ними...

Дверь сбоку от кровати вела в ванную. Такая же роскошь, как и в спальне, здесь просто била в глаза - пол и стены выложены мозаикой из темного камня с золотистыми прожилками. Высокие напольные вазы зачем-то стояли в углах и даже комод. Большая ванна на золоченых лапах наполнялась водой из крана.

В холодную воду Жана бросила камушек и плеснула туда что-то пенящееся и ароматное. Мне все было интересно, и я расспрашивала, не стесняясь... Вода грелась камушком. Он был рассчитан именно на объем данной ванны. Потом опять заряжался «неестественным» способом и использовался снова. «Неестественным» образом получали свет в комнатах по вечерам, так же чистилась одежда. Что еще здесь случалось откровенно ненормально – мне предстояло узнать потом, в процессе. Слово «магия» или «волшебство», вероятно, звучали бы проще, но здесь не использовались. Другой мир, магия…

Я разделась и опустилась в теплую ароматную воду. Грудь чуть вздернулась в воде и в глаза сразу же бросились уродливые темные пятна на ней. Меня передернуло от омерзения и еще чего-то непередаваемого, и я быстро погрузилась в пену. На глаза навернулись слезы и я закрыла их, откинувшись на подушечку на бортике ванны.

- Виктория... лекарь оставил снадобья для косметических процедур. Лечение закончено, повязку на руке нужно было снять – я не успела сказать.

- А я будто зомби... влезла с ней в воду. Снимем, – безразлично ответила я. Понимала, что даже если все это сойдет - синяки, гематомы... ничего уже не изменить и ничего не исправить, а вот же! Вид их будто перевернул что-то в душе - напоминание... Нельзя забыть, а простить - тем более. Это напоминание вместе с каким-то плохим предчувствием стойко угнездилось внутри меня и давило, напрягая и не давая расслабиться. И все отчетливее было осознание случившегося.

– Так какие там косметические процедуры прописал доктор? - вырвала я себя из тоскливых размышлений, - Жана, не обращай внимания, я же не могу сразу все забыть. Иногда настроение будет портиться, что тут поделать? Говорят, что время лечит – будем на это надеяться.

- Миларис, Виктория. Доктор прописал для вас миларис - цветок и снадобья на его основе. Кожа молодеет, сходят все нежелательные проявления нездоровья. Это очень дорого и очень действенно. Настои, мази разной насыщенности... Сначала лицо, потом перейдем к телу. Все сразу нежелательно - слишком большая разовая доза вызовет слишком сильный эффект, а вы и так совсем юная. Пока походите с легкой шалью на плечах, главное – лицо. И вы не должны будете сидеть взаперти, сможете гулять в парке, выходить к трапезе.

- Жана, я же просила обращаться ко мне на «ты».

- Прошу прощения, но не могу - не положено, да и мне непривычно. Мне так комфортнее, простите, Виктория.

- Хорошо, - вздохнув, села я в ванной, – тогда давай заканчивать да одеваться.

Женщина четко обозначила границы общения - дружить со мной она не собиралась. Ла-адно... Выйдя из ванной комнаты, мы пошли в гардеробную, вход в которую находился с другой стороны от кровати, и я увидела уютную комнатку с кушеткой посредине и стенами, увешанными вешалками с нарядами. Провела рукой по тканям разного цвета и плотности... На наклонных полках во всю нижнюю половину дальней стены стояли пары обуви, похоже, что на все сезоны и случаи. Заинтересовавшись, я подошла и примерила одну – обувь была мне великовата. Усмехнувшись, я с вопросом взглянула на служанку.

- О, не переживайте, это все переделают «неестественным» образом. Все станет вам впору. Пока обувайте шлепанцы.

Платье было длинновато, но я подобрала его пальчиками и закружилась перед зеркалом – стиль « а ля Наташа Ростова». Талию где делать будем? Под грудью... Рукава-фонарики, цвет бежевый, нет – персиковый. Белая атласная лента завязывается на бант под грудью и спускается почти в пол. Такие же белые бантики на фонариках рукавов. Миленько и удобно. Но граф что-то говорил о корсетах?

- Жана, а когда умерла графиня? Пятнадцать лет назад? Мода разве не изменилась? Что-то я слышала о корсетах.

- Конечно, изменилась, хотя корсеты были и тогда. Но для домашнего утреннего платья это вполне подходит. И корсет вам сейчас не надеть – пусть сойдут синяки... будет больно.

- Тогда давай шаль. Декольте на грани приличий, а там – сама видишь.

Я получила длинный ажурный палантин на плечи. Дальше мне сделали прическу, восторгаясь длиной и густотой волос, а также тем, что локоны не нужно завивать. Прическа получилось красивой и романтичной. На лицо Жана наложила прозрачную маску с вытяжкой дорогого цветка и ушла заказывать завтрак на террасу.

Я опять подошла к зеркалу – тоненькая невысокая девочка с темными блестящими локонами и глазами цвета грозы, как говорил папа. Сине-сизый цвет в зависимости от освещения мог меняться. Тонко прорисованные брови, неплохие ресницы. Я всегда считала свою внешность достаточно привлекательной. Но сейчас синяки делали девочку в зеркале похожей на бомжа после драки и даже изящная одежда с красивой прической не могли исправить такое впечатление. Зрелище получалось жутковатым именно по причине несоответствия, а что же было вначале?! Я ненавидела сейчас того урода - сынка. За его жестокие слова, за предвзятое отношение, на неспособность сопереживать. Бессильная ненависть тяжело вползала в душу. Бесы полезли... Изгонять! - улыбнулась я сквозь слезы - и никак иначе. И привычно стала лицом к востоку на молитву. Прошлый раз мне стало легче... Жана застала меня тихо бормочущей молитву. Я не стала прерывать ее, а Жанна - мешать мне и тихо вышла.

На небольшой террасе, а скорее – большом балконе, выход на который имелся из моих покоев, я позавтракала, пытаясь вспомнить, что ела вчера вечером - и не смогла. Сейчас завтрак состоял из вполне узнаваемых блюд и я наслаждалась ими, наблюдая парк и игру фонтана в центре симметричной парковой композиции.

Уловив краем глаза движение, увидела всадника, быстро приближающегося к дому и отвернулась. Не хотелось светить синяками, кто бы там ни был. Внизу раздались неразборчивые звуки разговора, потом громкий окрик... конь протопал куда-то за здание. Дальше снова разговор, шаги и люди прошли в дом.

И я продолжила наслаждаться солнышком и легким ветерком. В приоткрытую дверь комнаты сквозняк вынес край тюля и он лениво трепыхался над террасой. Отвернувшись от парка, я разглядела вдали лес, а перед ним поле, покрытое светло- зеленого цвета растительностью. Ближе к дому, похоже, находился фруктовый сад. Интересно было бы попробовать местные фрукты, или сейчас не сезон? Мои ленивые размышления прервала Жана, быстро вошедшая на балкон из покоев.

- Госпожа Виктория! Господин граф Ромэр просит разрешения посетить вас, если вы уже закончили завтракать, – громко сказала она. Неестественно, намеренно громко - я понимала это, уже зная ее манеру разговора - негромкую и неспешную.

- Передайте господину графу Ромэру... что я категорически не желаю его видеть, даже если от нашей встречи будет зависеть конец света. Прошу и впредь избавить меня от сомнительного удовольствия лицезреть его сиятельную персону, – так же громко и отчетливо сказала я. В комнате немедленно раздался грохот, стукнула дверь, а вскоре всадник мчался по дорожкам парка, удаляясь от особняка. Интересно, а что он разбил в моей комнате? Ага... ваза, очень красивая была ваза.

- Жана, а что его вдруг принесло? Что ему от меня надо было?

- Виктория, я совершенно случайно слышала…

Ага, ну да, ну да.

– Жана, между нами - девочками: подслушивать хотя и неприлично, но ужасно полезно, я сама грешу этим – люблю быть в курсе событий. Однажды этим я избежала пренеприятной ситуации в театре. Так что там с Ромэром?

Женщина подошла ко мне и потянула, заставив сесть в кресло, а потом, присев на корточки рядом, зашептала:

- Господин Ромэр требовал у отца свидания с вами. Был очень сердит и говорил, что ему необходим короткий разговор. И что он не желает быть подвергнутым остракизму за то, чего не совершал. Граф же сказал ему, что он заслужил такую реакцию общества и пока не понял этого, не может просить о прощении. Господин Ромэр сказал, что если вы согласитесь его принять, то отец не сможет запретить ему разговор с вами. Но вы отказали и он уехал.

Во как! Тут продолжают считаться с моим мнением - не захочу и близко не подойдет никто. Личное пространство, а значит и личный комфорт можно контролировать в зависимости от желания. Круто. Вот бы у нас так! А что там за неприятности у нашего чадушки, о которых он упомянул? Жана была не в курсе. Ну... подождем, возможно, последуют объяснения от папы.

Дальше день тянулся, как резина. Выйти бы в сад да посмотреть дом... но не хотелось светить синяками. Завтра они должны сойти с лица, потом придет черед сводить с груди и остального. Вот тогда и выползу. А жизнь продолжалась - после обеда меня переодели в другой наряд, не менее летящий и легкомысленный. Это было интересно – видеть себя в роли барышни из прошлого. И вот же странная женская природа – после всего случившегося я получала удовольствие, меряя платья. Все эти примерки, женская суета и разговоры о тряпках отвлекали и я нечаянно погружалась в приземленную, спокойную и обыденную атмосферу. Будто и не случилось для меня трагедии, не было в моей жизни никаких страстей и драм.

Тем временем подоспели и туфельки на невысоком и широком каблучке, перенастроенные «неестественным» образом. Хотелось бы посмотреть на это... и объяснений тоже, но...! А вечером сам граф попросил меня о встрече. Я прислушалась к себе и поняла, что не имею ничего против. Нужно было узнать подробности сегодняшнего демарша чадушки. Скорее всего, именно об этом будет разговор. Так и случилось. Граф вошел, как и в прошлый раз - прекрасно одетый, но выражение лица и то, как он держался… Да что такое? Мне опять было жаль его. Пригласив его присесть в кресло, дальше я потерялась... что здесь принято делать дальше? Мы посидели и помолчали, приглядываясь друг к другу. Сейчас я дала бы ему больше шестидесяти. Довел сынок? Он отвел взгляд и устало заговорил:

- Виктория... я не сомневался, что вы не захотите видеть Ромэра. Хотел остановить его, но сын мой в ярости... простите. Очевидно, Алиссия распространила подробности происшествия. Она не смогла отговорить его от дуэли, сейчас ее брат в тяжелом состоянии и она отомстила – брату хуже уже не будет, а для Ромэра это весомый удар по репутации. Его поступок бесчестен, вот его и игнорируют, как человека, запятнанного недостойным поступком. Так уж все получилось... если бы вас просто отправили домой, как он и планировал, то это было бы нормально. Но его недосмотр привел к ужасным последствиям – покушению на честь и здоровье женщины. Этого не искупает даже дуэль. Только ваше прощение, даже просто... формально озвученное им для общества, избавит его от остракизма. Вам решать. Я не буду давить на вас. Он виноват и слишком легко простить его и я бы вам не советовал. Но как же мне тяжело! – вырвалось у мужчины. Он смотрел на меня глазами побитой, загнанной собаки.

– Зачем я все это затеял? Чего добился?

Он тяжело задышал через зубы и я испугалась, что сейчас увижу его слезы. Однако, отвернувшись, он справился со своими чувствами. А я встала, подошла к нему и погладила по плечу и голове, как маленького. Просто сидеть и смотреть на это горе в чистом его проявлении было невыносимо. Граф поймал мою руку и поцеловал ее. Обернулся, уже слабо улыбаясь, и спросил:

- А не хотите ли вы, милая Виктория, прогуляться по парку? Вечер... мы никого там не встретим. Вы столько дней в заточении, мне хотелось бы хоть немного развлечь вас.

- А давайте прогуляемся. Я с радостью, – улыбалась я, довольная тем, что не пришлось стать свидетелем его слабости.

Накинула протянутую служанкой более теплую шаль, и мы вышли из моих покоев.

- Вам это не тяжело - что пришлось поселить меня в бывших покоях вашей жены? Вы так бережно хранили все, что ей принадлежало, а теперь я всем этим пользуюсь, - вежливо поинтересовалась я.

- Что вы! Даже не думайте об этом. Смотрите – это покои хозяев дома. Дальше большой холл для утреннего кофе. После завтрака дамы обычно собираются выпить кофе и строят планы на день. Здесь удобные кресла и кушетки, можно заниматься вышивкой, а за этим столом – рисованием. За той ширмой мольберт и пяльцы...

Мужчина вдохновенно знакомил меня со своим домом, рассказывая, для чего предназначена та или иная комната. А меня начинало потряхивать и в горле стоял комок. Я одобрительно мычала и старательно прятала взгляд. А он весь светился - перед его глазами наверняка проносились сцены совместной жизни с горячо любимой женщиной и детьми. Вот она вышивает за пяльцами, вот пьет кофе и щебечет с подругами. Потом спускается на первый этаж по великолепной лестнице из розового мрамора в светлый музыкальный салон. Исполняет для него на рояле, возможно и поет... И гости тоже слушают ее пение, по залу пробегают дети, играя в прятки среди взрослых.

- Простите...

Сил не было слушать его дальше. Я выскочила из двери музыкального салона на огромную нижнюю террасу и, прислонившись к стене дома, заплакала. Что со мной такое творится? Никогда я не была настолько чувствительной. Теплые руки обняли меня за плечи, я повернулась и доверчиво прислонилась к мужской груди. Так и стояли вдвоем, плача – я навзрыд, а он совсем тихонько, только вздрагивая всем телом. Наплакавшись, кончиком шали я вытерла глаза, а потом, посмотрев на него, вторым кончиком убрала слезы с его щек. Он воспринял это спокойно. Поцеловал мне руку очередной раз и повел, наконец, в парк.

Там мы долго прохаживались, пока не стало совсем темно и не загорелись магические огни. Ходили по дорожкам и молчали, но и молчать с ним было уютно и спокойно. Потом он проводил меня до дома, а сам быстро ушел «посмотреть конюшню». Что здесь у них принято делать в связи с душевными переживаниями? Прохаживаться в одиночестве, курить сигары, пить горькую или читать книги, отвлекаясь от реальности? Пускай... Дорогу я уже знала и шла к своим комнатам, внимательнее рассматривая всю обстановку и отделку. Что сказать? Роскошь, роскошь и еще раз – роскошь. Изыскано, богато, со вкусом, приятно глазу.

В комнате меня ждал поздний ужин. Поев, я сходила в ванную комнату и, переодевшись, легла спать. Утром я хотела просить хозяина разрешить мне играть на рояле. Хотелось проверить подвижность кисти и увериться, что она в порядке. Рука была сломана и то, как быстро ее залечили, внушало понятные сомнения. Сегодня я засыпала без слез - уже достижение.

И почему-то вспомнился Алеша Токарев. Это был один из товарищей по компании - спокойный улыбчивый парень из оперного оркестра, программист и гитарист, как он себя называл. Симпатичный, среднего роста, в наших ролевых играх он выглядел наиболее правдоподобно. Казалось что интеллигентность и даже аристократизм у него в крови, так естественно он предлагал руку, подавал пальто или чашку. Все с таким достоинством и даже изяществом, казалось - врожденным, наработанным многими поколениями предков. Откуда это у него – кто знает? Фамилия была простой, но его манера поведения очень походила на манеры старшего графа. Те же скупые изящные движения, та же сдержанная сила и своеобразная грация...

Я уснула, и снился мне Алеша. Он пел и играл на гитаре, сидя возле костра.

Глава 3

Утром я первым делом кинулась к зеркалу – синяков на лице не осталось. Это радовало, хотя в общей ситуации ничего не меняло. Зато не нужно больше прятаться и скрываться. Наполнила ванну, применив «неестественным" образом заряженный камень и опробовала воду - теплая... Потом экспериментировала с ароматами. В этот раз выбор пал на масло с запахом розы. Синяки от пальцев на груди из черных становились фиолетовыми. Потом они позеленеют, пожелтеют... а когда-нибудь - через годы и забудутся, обязательно. Сегодня-завтра я надеялась избавиться от них.

Жана подошла ближе к завтраку и вызвалась помочь мне одеться. Сегодня она предложила светло-желтое платье с белым кружевом, полностью обтягивающим ткань лифа и прозрачными короткими кружевными рукавчиками. Юбка спадала складками к туфелькам белого цвета и моего тридцать шестого размера. Высокая прическа с локонами, разбросанными по плечам, могла подойти и для бала. Мне слегка напудрили плечи и лицо, подкрасили губы и глаза. Я не пыталась что-то выяснять и предпринимать в связи с этим. Зачем? То, что я видела в зеркале, радовало - никаких синяков, кожа нежная и чистая. Ссадины зажили, шрамов нет. Коралловая прозрачная помада смягчала кожу губ, неприятных ощущений больше нет. Пускай колдует... мне любыми способами нужно повышать свою самооценку. Но все же любопытно...

- А теперь скажи мне, Жана, к чему мы готовимся? Не надо прятать глаза, просто признайся - ведь все это неспроста? И чего мне ждать? Лучше, если я буду знать это, ты не находишь? – вся такая красивая и свежая, готовая непонятно к чему, спрашивала я.

- Госпожа Виктория... я думаю, что господин Ромэр опять нанесет вам сегодня визит. Он сейчас в ситуации, разрешить которую можете только вы. И каждый день он будет пытаться поговорить с вами и вымолить прощение. Иначе ему откажут все дома, с ним уже не общаются сослуживцы. Вам решать, конечно, но поговорить придется хотя бы для того, чтобы отказать ему в прощении. Иначе он каждый день будет приезжать.

- А если я откажу? Он перестанет приезжать?

- Боюсь, что нет. Он в безвыходном положении, - с сожалением качнула головой женщина.

- То есть... он будет брать измором. Ну, что же... посмотрим на его поведение, послушаем, что и как скажет. От этого и будет зависеть мое решение. Я скоро уеду... или как правильно - исчезну отсюда? А графу станет легче, если дела сына придут в норму. Он совсем приуныл. Но я ничего не обещаю, Жана. Пригласишь, если опять станет надоедать и проситься. Каждый день... этого я не выдержу.

Я опять завтракала на террасе, долго пила там ароматный чай, потом спустилась в парк, но днем в нем не было так уютно. Тогда я решила посмотреть сад и разведать что там с местными фруктами? День не был жарким, так что шаль смотрелась на мне уместно и прогуливаться в ней под легким ветерком было приятно. Я прошлась к деревьям и оглянулась, пытаясь найти садовника или любой другой источник информации. Но никого в пределах видимости не было, поэтому принялась изучать местную флору самостоятельно, полагаясь на свой небогатый опыт. Деревья были, как деревья - очень похожи на наши земные. Плодов я на них не увидела, может только отцвели или собираются это делать? Я даже не поинтересовалась – а какое время года сейчас, весна или уже лето?

Рассматривая их, растирая и нюхая листочки, я пропустила момент появления обиженного наследника. Прислонившись к дереву, молодой граф молча смотрел на меня, видимо ожидая когда я его замечу. Уловив краем глаза движение, я замерла и похвалила себя мысленно, что не стала испуганно дергаться, а просто отвернулась. Глаза бы его не видели, но раз решилась - говорить нужно. Смотреть на него при этом необязательно. Была у меня такая особенность поведения – я не могла смотреть человеку в глаза, если он меня обидел. Вот просто не поднять было взгляд физически.

- Позвольте представиться – граф Ромэр Сизанский, – раздался глубокий бархатный голос. Я хмыкнула – ага, это ты пока граф, пока жив твой папа. Видимо, не дождавшись ответного представления, он продолжил:

- Я искренне сожалею о том, что случилось по моему недосмотру. Уверяю вас, я и предположить не мог, что мой друг позволит себе такие…

- Избить и изнасиловать, сломав руку и нос - не стесняйтесь, граф, чего уж теперь. Позволю себе посоветовать вам впредь более вдумчиво выбирать себе друзей. Так что там далее?

- Я… - отчетливо замялся он, - я приношу вам самые искренние извинения и прошу простить мне мои необдуманные действия.

- Извините, но не готова пока, не готова... Рука и нос уже в порядке, а вот синяки еще не все сошли. Так что примите и вы мои самые искренние соболезнования. Мне необходимо время, граф. Да-с, необходимо время. Я могу быть свободна на сегодня? – мстительно прошипела я.

Вздох и голос графа прозвучал ближе: - Прошу вас, Виктория…

Я шарахнулась от него, как от огня, и меня вдруг мелко затрясло - всю. Как припадочную психопатку. Голос тоже дрожал:

- Не приближайтесь ко мне!

Шаль от движения сдвинулась, и открылось глубокое декольте с фиолетовыми следами пальцев. Граф коротко выдохнул, очевидно глядя туда.

- А я о чем? – бормотала я, зябко кутаясь и отступая от него все дальше и дальше.

- Не готова... извините. Простите, я уже пойду.

Развернувшись, пошла к дому быстрым шагом. Зря я решила, что уже способна... хотя не была готова даже не то, чтобы разговаривать с ним, просто слышать голос. В голове звучали те его слова, стуча в виски тяжелыми молотками - противна, осквернена, грязна, отвратительна! И где же Грэгор, гадство, когда он так нужен? Я паниковала, казалось - меня преследуют и я еще ускорилась. Старший граф стоял возле входа на нижнюю террасу и я с ходу кинулась к нему за защитой. Он обнял меня и стал уговаривать, поглаживая по спине:

- Ну, что вы, Виктория, вам ничего не угрожает, поверьте мне. Это просто разговор. Он не подойдет к вам близко, не бойтесь.

- Отец, что происходит? Я просто сделал шаг … - раздался ненавистный мне голос.

Я опять дернулась, почти забившись графу подмышку, а он обнял меня уже двумя руками. Я затихла, прислушиваясь. Неудобно, неловко... но только так я чувствовала себя под защитой.

- Девочка воспринимает тебя, как угрозу, боится. Пока уйди, пожалуйста. Возможно – потом…

- Но я не могу ждать!

- Можешь! Жди! – последовал резкий ответ. И граф повел меня в дом. Мы проходили по залам, когда мой взгляд вдруг наткнулся на рояль. И с огромной силой потянуло к нему – классическая музыка всегда успокаивает и не только меня. И случай такой хороший - проверить заодно качество излечения. Граф уселся в кресло возле окна, я - на стульчик у рояля. Сложила руки на его прохладной поверхности и опустила на них лоб. Меня никто не торопил и не беспокоил. Собравшись, я открыла крышку и положила пальцы на клавиши. Пробежала по ним, пробуя подвижность кисти, и заиграла. Торжественно и тревожно звучал «Полонез» Огинского. Тревога и тоска автора по родной земле сейчас рвали и мою душу. Слезы стали тихо капать на платье. Я играла уже вслепую, прикрыв глаза. Так, это слишком! Не хватало еще громко разрыдаться. Остановилась, подумала и погладила клавиши – наверное, «Лунная соната» Бетховена. Эта мелодия успокаивала и баюкала, несла в себе спокойную нежную безмятежность... Я подбирала несложные, можно сказать - избитые и затасканные вещи, но настолько испытанные временем! Они не смогли бы не понравиться этому мужчине. Вряд ли он оценил бы сложность исполнения более современных произведений. А эта музыка тихо и уверенно плыла, нежа и лаская слух. Рояль был настроен идеально.

Я взглянула – Грэгор сидел, закинув голову на спинку кресла и закрыв глаза. Скорбные носогубные складочки глубоко прочертили его лицо. Ну вот... сама расстроилась и расстроила человека. Я улыбнулась и заиграла вступление к колыбельной из «Гусарской баллады». Потом сделала вдох и запела: - Лунные поляны, ночь, как день, светла-а…

Я не смотрела никуда - опять закрыв глаза и наслаждаясь красивой мелодией и звучанием своего голоса. Все его переходы, тона и модуляции звучали немного непривычно. Очевидно в музыкальном салоне "неестественным" образом создавался нужный акустический эффект. Наконец музыка умолкла, я тоже и, сложив руки на рояле, опять уткнулась в них лбом. Мы молчали. Потом я повернулась к Грэгору и объяснила:

- Я боялась, что повредила связки - сорвала голос, когда кричала и звала на помощь. И еще, что из-за перелома кисть утратит подвижность, и я не смогу больше играть. Но все в порядке - доктор у вас настоящий мастер. Я смогу поблагодарить его, он еще будет у вас?

Снаружи послышались удаляющиеся шаги. Сынок еще здесь? И слышал? Ну и …великий и могучий ему вслед. Шевельнулся граф, кашлянул и спросил: - Вы учились пению у профессионала? Мои комплименты и благодарность... Я был бы рад каждый вечер после ужина слушать ваше пение, Виктория. Произведения незнакомые и очень красивые, а у вас просто необыкновенной красоты голос. Я закажу для вас ноты, возможно, вам понравится что-то из нашей музыки. И вы знаете... если вечером открыть обе двери на террасу, акустика от этого не ухудшается, а наоборот, - он увлеченно жестикулировал и рассказывал дальше: - Раньше мы приглашали профессиональных музыкантов и певцов на приемы и просто семейные праздники. Жена тоже недурно пела и играла. Не так, как вы, конечно, но весьма… так вы не откажетесь сыграть сегодня после ужина? Конечно, если ваше настроение тому соответствует, - он замялся.

- Да, конечно, сегодня и испытаем вашу открытую акустику. Мне только в радость.

Мы еще долго говорили о музыке, о знаменитых музыкантах и певцах здешней и нашей реальностей. Я наиграла некоторые отрывки, рассказала, где училась пению и музыке, что мои родители знаменитые оперные певцы-профессионалы, а я училась пению и работала в опере под фамилией бабушки, чтобы добиться всего самой - только своими силами и голосом. О первой маленькой оперной роли, которую мне так и не довелось исполнить. О том, как трудно было получить ее в моем возрасте и без протекции... Говорить с мужчиной было легко.

Я давно успокоилась, когда нас пригласили на обед. Он прошел в столовой, как говорится, в приятной и дружественной атмосфере. Обсуждались блюда их кухни и нашей, которые я рекламировала. Граф оживился, смеялся и спорил. Я доказывала, что лягушечьи лапки и улитки вполне съедобны. Потом мы пошли смотреть конюшни и коней в них. Я восхищалась красотой породистых животных, всерьез жалея, что навыками верховой езды не владею. И когда мне предложили учителя и два оставшихся месяца для обучения ей, с радостью согласилась. В целом этот день прошел неплохо и принес много положительных эмоций. Они почти затмили собой утренний эксцесс. Вечером я традиционно приняла ванну и легла спать, а концерт мы отложили на завтра – слишком задержались на конюшне.

В приоткрытое окно несмело проникали звуки ночи, тянуло прохладой... и я стала засыпать, стараясь думать о замечательно звучавшем рояле и не плакать опять почти до утра.

Глава 4

На следующий день графский сын отловил меня возле конюшни сразу после завтрака. Жана в очередной раз нарядила меня в темно-синее платье с серебристой отделкой. Мое декольте уже можно было показывать народу и забавно было ходить в таком виде – не совсем топлес, как на пляже, но близко, очень близко. Легкий палантин висел на локтях, и при звуке чужого голоса я быстро укуталась в него чуть ли не до носа. Не глядя, присела в приветственном книксене. На автомате... с перепугу, наверное - иначе не объяснить, и отвернулась. Тошно было даже слышать… Простить его, что ли, с условием что больше не появится?

- Виктория, прошу вас, не бойтесь меня, - мрачно вещал он, - я не подойду к вам близко – обещаю... если вам это неприятно и настолько пугает. Но, если это нетрудно, я просил бы вас пройти в беседку в саду, нам необходимо поговорить. Я буду держать расстояние и обещаю уйти по первому вашему требованию.

У меня музыкальный и просто хороший слух. Я анализировала... голос его звучал глухо и расстроено - похоже что искренне. Причины могли быть разными, в том числе и та, что он "не может ждать". Он не может ждать, а меня уже достал, так может просто формально... отпустить мужика? Не от души и не с Богом - не заслужил, а чтобы отцепился уже, потому что бесит! Гадость сказать или набить ему... лицо нельзя по причине воспитания, к тому же скандал только затянет разборки. А так... сделаю отцу приятное, заодно отдохну от его сына. Но уединяться для этого в беседке? Увольте. Что и озвучила. Помолчав, он ответил:

- В таком случае, я могу предложить качели возле дома. Сам постою рядом.

Я согласно кивнула и пошла искать качели. Они оказались устроены на ветке огромного дерева сбоку от дома. Я уже шла к ним по утоптанной тропинке, и тут вдруг что-то изменилось вокруг, отвлекая внимание. Оглянулась и поняла – бабочки! Между деревьями над самой травой порхали разноцветные маленькие бабочки. Они шлейфом тянулись друг за другом, и форма их стаек перетекала, меняя форму - из облачка в неправильный овал, потом в длинную узкую ленту. Это было очень необычно и просто замечательно красиво! Подобного не видела никогда. Рядом раздался печальный бархатный баритон графа:

- Мотылек-летник... Закончилась весна, и наступило лето с момента их вылета. Танцы будут продолжаться еще неделю или чуть больше – они не любят жары. У вас будет возможность любоваться ими еще несколько дней. Потом мотыльки исчезнут и появятся стрекозы. До середины лета они главные – все внимание их танцам. На них можно смотреть бесконечно долго - беззаботно порхают над цветущими кустами василиска... синие цветы и серебряные стрекозы, светящиеся в темноте. После стрекоз наступит время светлячков – они царят до осени вместе с цикадами. Одни мерцают, другие поют… - он слегка запнулся, а потом прозвучало неожиданное: - Я очарован вашим пением, Виктория! И вы... и ваш голос - это случилось для меня, как удар молнии. Я не спал всю эту ночь - не мог и… я многое понял о вас. И о себе тоже. Я страшно виноват перед вами. Если позволите, готов на коленях умолять вас о прощении. Понимаю, что недостоин его и не собираюсь нигде озвучивать... даже если получу. Главное не это, а чтобы вы перестали бояться меня. Разрешили бывать здесь и видеться с вами.

Я усмехнулась. Ну, надо же! Подняла голову, глядя на высоко поднявшиеся к небу ветки старого дерева и синее небо между ними.

- Слушайте... а что, собственно, изменилось после вашего разговора с отцом возле моей постели? Я стала блондинкой? Или уже не настолько отвратительна, не так сильно грязна и не до такой степени осквернена? Что изменилось?! Я и сама чувствую себя такой. Стойте, где стоите и зат… молчите! С радостью прощу, граф! Но при одном условии – я никогда больше не увижу вас. Даже объявлю о прощении при свидетелях, только исчезните навсегда из моей жизни. Вы мне омерзительны - развратный, жестокий, наглый, самовлюбленный, хамоватый тип. Вы прощены! Теперь прошу вас уйти.

- Мне не нужно ваше прощение такой ценой, я не принимаю его, - говорил он так тихо, что мне пришлось прислушаться. Почти шептал: - Послушайте, посмотрите на меня…

- Очаровать меня своей внешностью не получится. Я знаю, что вы красивы - видела мельком. И у вас очень красивый отец... Для меня не это главное в мужчине. Да, собственно – о чем я? Мне трудно посмотреть на вас. Так уж есть – я не могу смотреть на тех, кто оскорбил меня, обидел или причинил боль. Просто не могу заставить себя поднять глаза. Мы все решили, надеюсь? Вы обещали уйти, если я попрошу. Я прошу – уйдите, наконец.

- Я уже... ухожу. Но не принимаю вашего прощения. Я буду ждать, когда вы сделаете это хотя бы не настолько формально... без ненависти. Вы же совсем не знаете меня. Я готов каленым железом прижечь свой поганый язык! Если бы только это что-то изменило. Мне не свойственны такие высказывания в адрес женщин, просто у нас с отцом…

- Надо же, а я вот удостоилась! – прервала его я - подташнивало, - и не забуду ваших слов никогда, как бы ни хотела. Да уйдите вы уже, хватит! Прошу вас.

Почти бежала к дому, а в голове толклось - как же он достал! Прощение озвучу сегодня же перед Грэгором и слугами, да хоть и перед лошадьми в конюшне. Пусть делает с ним, что хочет. Но вторую щеку подставлять не буду, нет уж. Придурок самоуверенный, смотреть на него... Еще чего!

Навстречу мне быстро шел Грэгор.

- Что с вами, Виктория? Что случилось?

- Да ничего особенного! Мы поговорили с вашим сыном. Я прощаю его. А он, надеюсь, больше не надоедает мне своим присутствием. Всё ко всеобщему удовольствию и радости. Все хорошо, Грэгор, просто отлично. У вашего сына все хорошо. В общество будет допущен, задол… замучается общаться. А я надеюсь, что дождусь стрекоз и - домой. Надоело мне у вас, простите уж за честность. Домой хочу - к маме с папой. И начну новую жизнь. Никому не буду ничего доказывать, верну себе гордую фамилию своих предков. Черкасская я - княжна. В родстве мы были когда-то с великокняжеским родом Рюриковичей. Да, что еще? Найду Алексея и предложу ему себя. Нравится он мне, чего уж - теперь можно. Для мужа себя не сберегла, так хоть попробую как это - когда мужчина нежен и осторожен, заботится о твоем удовольствии. Алеша такой, он …

- Немедленно прекратите, Виктория! У вас нервический срыв. Идите к себе, я пришлю вам Жану. Я не слышал ничего, а вы не говорили. Идите, девочка, хоть вы не рвите мне душу.

Влетела в свою комнату и заперла дверь на засов. Ни Жану, ни Снежану – ну вас всех! Достали... Полежала минуту на кровати – не могу, горит все внутри! Распахнула дверь, едва не ударив ею служанку, извинилась сквозь зубы и полетела вниз по лестнице к роялю. Упала на табурет, подняла крышку... Вот сейчас как раз настроение для «Полонеза». Опять играла, закрыв глаза. Но слез не было... постепенно пришло понимание того, что вела я себя глупо - дальше некуда. Не нужно так болезненно реагировать на все здесь происходящее - это же все ненастоящее! Пройдет совсем немного времени и я окажусь дома, а там постараюсь забыть все, как страшный сон.

То ли такое самовнушение, то ли правильные мысли... но я практически успокоилась. Стыдно будет потом - при встрече с Грэгором, но это потом... сейчас я просто наслаждалась музыкой, прекратив «дамский нервический приступ». Все будет нормально, все еще у меня будет... Я чувствовала даже какую-то легкость от того, что, кажется, приняла для себя единственно правильную модель поведения на оставшееся время пребывания здесь - пофигизм.

Глава 5

Бегущие чередой дни были похожи, как капли воды: завтрак, тренировка в манеже, обед, еще тренировка, отдых с книгой, ужин, игра на рояле. На этих маленьких концертах почти не было слушателей и зрителей – мне не надоедали. И я просто играла, что на ум придет, даже «Собачий вальс». Граф Грэгор тоже не надоедал – днем мы встречались разве что мельком, но обязательно – за ужином. По этому поводу у них тут принято было в очередной раз переодеваться и Жана наряжала меня в вечерние платья с корсетами и без оных, с рукавами или голыми плечами и обязательно с откровенным декольте... Это были красивые, а в моем понимании почти бальные платья - атлас, шелк, кружева... Я нравилась себе в них, понимала, что здесь они к месту, хотя и не всегда удобны из-за корсета.

Днем на тренировках тренер гонял меня, как сидорову козу, что ожидаемо повлекло за собой существенные успехи в верховой езде. Сынок, видимо, общался в свое удовольствие и к папе не наезжал. Жана была приветлива, но такой открытости и доверия, как в первые дни, между нами не было. Иногда, проходя на конюшню, для чего приходилось довольно долго идти по парку, я любовалась стайками разноцветных мотыльков. В библиотеке взяла книги о чудесах этого мира. Много чего здесь я посмотрела бы с огромным удовольствием. И попробовала. И примерила на себя. Но это все у них – у нас тоже есть много интересного, что мне предстоит увидеть и чему порадоваться.

Для тренировок мне выделили смирную кобылку с гривой, заплетенной в косички. Темно-серая, сухощавая, стройная – она очень понравилась мне, и я носила ей хлеб, который подавали на стол на завтрак и обед. Брюк или хоть какого-то подобия штанов я не выпросила, поэтому тренироваться приходилось в амазонке со шлейфом, сидя в дамском седле боком. Я никогда раньше не садилась на лошадь, поэтому переучиваться не пришлось - боком так боком, тем более что седло это было устроено соответственно – с высокой полукруглой лукой, как гнездо. Мои прабабушки явно были хорошими наездницами, и возможно ли такое, что умение закрепилось где-то на генетическом уровне...? Сомнительно, но у меня все получалось с ходу.

Или все это от того бесшабашного настроения, которое так и не проходило? Скоро мне разрешили выезжать в поля. Вначале с тренером – невысоким серьезным мужчиной средних лет, а потом и одной. Далеко я не рисковала отъезжать и кружила вокруг поместья, пробиралась между деревьями сада и по грунтовке вдоль рощи. Даже добралась до поля с неизвестной травой, оказалось что посеянной на корм лошадкам. Сама, в неудобном платье, я не смогла бы влезть в седло. Меня подсаживал тренер или конюх, а уж там я отрывалась по полной. В одну из поездок решила проехать по дороге, ведущей куда-то из поместья. Она выглядела надежной – тоже мягкая грунтовка, но совсем без ям и сухой пыли. И мы с моей подружкой несколько увлеклись, отъехав недопустимо далеко от дома. За что и поплатились.

Дорогу мне преградил всадник на вороном коне. Черный камзол с серебряным шитьем, черные узкие брюки, заправленные в длинные сапоги, волнистые волосы, стянутые шнурком. И яркие карие с золотинкой глаза на породистом лице, твердо сжатые губы – граф Грэгор в свои лучшие годы. Этот мужчина был не просто красив. На его лице лежала печать интеллекта и взрослой мужественности. Несомненно, этот человек был умен. И не вязалось это как-то с мнением, что уже сложилось у меня о нем, с тем его поведением и словами. Мы кружились по дороге то сближаясь, то отдаляясь друг от друга. Наконец мне надоело его разглядывать.

- Чему обязана, граф? – опять подстраивалась я к их манере разговора, нечаянно запомнившейся по книгам и фильмам нашего мира о минувших временах.

- Приветствую вас, княжна, – и вежливый полупоклон, и пристальный, напряженный взгляд.

- О! Поверили на слово? Опрометчиво с вашей стороны, – хмыкнула я.

- Вы делаете настоящие успехи в верховой езде. Я наблюдал за вами издали. В такое короткое время и с нуля? Без сомнения - сказывается порода. Так что не только на слово. А вы уже нашли в себе силы смотреть на меня? Больше не приходится прилагать к этому усилия?

Я поскучнела. Вот же... а если интеллект не обязательно означает ум? Легкий интерес к разговору пропал. Я молча смотрела в сторону. Открылась, дурочка. Даже такой малости не нужно доверять абы кому. Противно? Молча развернулась и тихо поехала к дому. Граф держался рядом.

- Простите, Виктория, - опять его голос звучал глухо и сдавленно, - пожалуйста, простите меня! Опять я… Отец запретил мне появляться в имении и я караулю вас уже который день. Забросил все… Ждать уже не стало сил, терпение на пределе… время уходит! Я увидел сейчас ваши глаза – они цвета грозового неба. Даже если вы не скажете больше ни слова – это стоило любого ожидания.

Я взглянула на него с удивлением, вспоминая - не говорила ли я кому, как папа отзывался о цвете моих глаз? Вроде бы нет... Значит, действительно - похоже. Ну и что? Пожала плечами.

- Я не озвучил вашего прощения. Мне отказано от большинства домов. Но и в остальные я не наношу визиты. На службе отношения исключительно официальные. Друзья отвернулись. Я недостаточно отомщен, как вы думаете?

Вот же дура-ак... тоскливо думала я. Он действительно считает - это проблемы? А что тогда у меня? Хмыкнула. Этот мужчина безнадежен и это уже приговор. Слишком избалованный по причине исключительной внешности, слишком самовлюбленный. И не такой умный. Разочарованно взглянула и опять отвернулась. В ответ услышала стон.

- Да что со мной такое?! Я веду себя с вами, как настоящий глупец. Я не то хотел сказать - волнуюсь… Я заслужил все это - во сто крат и… гораздо, гораздо больше! Я жду вашего прощения не затем, чтобы вернуть себя в общество – мне это безразлично. Я хочу, чтобы вы говорили со мной, смотрели на меня – всего лишь. Даже просто иметь возможность видеть вас со стороны – и на это я согласен. Но отец… я понимаю - он оберегает вас. Но во мне нет угрозы вам, поверьте! Я просто буду наезжать изредка, даже не каждый день и смотреть, как вас гоняет тренер, как вы завтракаете на террасе. Услышу хотя бы со стороны ваш голос и игру на рояле. Даже не разговаривайте со мной, просто допустите видеть вас. Неужели это много? И так трудно для вас? Осталось совсем мало до вашего ухода и я хотел бы запомнить как можно больше. Прошу вас, не отказывайте... Вы – вся моя жизнь! Я люблю вас, Виктория... простите меня, Бога ради...

Он говорил это глухим, сдавленным голосом. Я чувствовала себя странно... а еще вдруг вспомнила его плачущего отца и тут пришли раздражение и беспокойство. Что мне делать, если он разрыдается? На удивление сентиментальный у них мир. Меня не трогали его признания, я им не верила. Слишком много я вынесла из-за него. И потом - он же сам отказался от меня? Отказался цинично и жестоко, а уж наговорил... и неважно, что не знал, что я его слышу. А теперь с чего вдруг пробило? Из-за одной песни? Я что - похожа на идиотку, чтобы поверить в это? Да я даже знать не хочу, зачем ему все это! Хотелось одного - скорее закончить утомительный разговор.

- Трогательно... Но это просто слова. Зачем вам это, какие цели вы преследуете, намеренно вводя меня в заблуждение – я не понимаю и знать не хочу. Мое отношение к вам не изменилось. Я - тоже. Я с трудом общаюсь с людьми, знающими о моем позоре, а вы в нем участвовали. Вы, как живое напоминание обо всем, что я вынесла - стыд, боль, страх, а благодаря вашим словам еще и неуверенность в себе, как в привлекательной женщине. Вы со своим другом поработали на славу, и я долго не оправлюсь от этого. А где были вы, когда надо мной издевались? С одной из своих подружек? Утешьтесь ею. А я не знаю, смогу ли довериться когда-нибудь мужчине. И смогу ли ответить любимому человеку страстью, а не страхом? Прекращайте это... этот фарс! Повторю еще раз – я никогда не забуду ваших слов и тон, которым они были сказаны. Найдите себе другую… жертву. Там, кажется, были еще варианты? Встречайте сами, без друзей, может она будет не так и плоха? А уж если блондинка!

Ромэр вскинулся, его конь преградил мне дорогу. Глядя мне в глаза, он быстро заговорил, явно сильно волнуясь:

- Ваша обида на мои слова понятна. Но вы умны и должны понимать, что говорил я не для вас. Я не знал, что вы очнулись, это не было желанием оскорбить. Я выплескивал на отца свое возмущение его попыткой навязать мне неизвестную женщину. У нас давно непростые отношения и его откровенное вмешательство в мою судьбу взбесило меня. Это его я хотел ударить словами как можно больнее, выражая этим свой протест. А ударил по вам... Понимаю, что это было глупо и по-мальчишески. Я понимаю также, что если бы все ваши неприятности ограничилась только моими грубыми словами, то вы смогли бы найти в себе милосердие и попытались простить меня… Но вы должны это чувствовать и видеть - что я люблю вас больше жизни! И дело не в Предназначении – я его не принял. Но я люблю - первый раз в жизни и последний. И просто сгораю от чувства вины, сам погубив свое счастье, оставив вас на растерзание... - почти задохнулся он словами, - мне нужно... необходимо хотя бы ваше искреннее прощение – я уже не надеюсь на большее. Простите меня, Виктория, а я себя не прощу никогда, поверьте мне. Отец был прав - она есть. И не было бы ничего прекраснее, чем держать вас в руках, целовать глаза… Простите меня, княжна, мне нужно это, чтобы продолжить жить после вашего ухода.

Не знаю, почему так случилось и что мною двигало дальше, но я сдернула одну перчатку и протянула ему руку.

- Прощаю вас от всей души, Ромэр. Не сомневайтесь - искренне прощаю. И желаю вам найти свое счастье, любовь бывает не обязательно единственной в жизни. Я знаю кучу примеров.

Он тронул стремена и его конь приблизился ко мне вплотную. Его колено коснулось моего, а протянутая мною ладонь утонула в его ладони. Может быть, стараясь максимально продлить такую близость, он медленно поднял мою руку к своим губам. Они странно кривились и дрожали... так, будто этот человек с трудом владел своим лицом, мимикой. И тут я снова забеспокоилась – не готова была к его истерике, если что. А он прижался губами к моей коже и прикрыл глаза... Прощение затягивалось. Я маялась. Было неудобно. Не отпуская ладонь, он смотрел мне в глаза, перебирая и гладя мои пальцы. Я почувствовала уже откровенную неловкость и замялась, потянув руку обратно:

- Извините, граф, но мне пора. Ваш батюшка будет беспокоиться, – осторожно разворачивала я лошадку в сторону дома.

А дальше... я не успела на это отреагировать и даже испугаться не успела. Хотя потом вспоминала случившееся и злилась - запросто могла и сердечный приступ получить! Мужчина вдруг потянулся к моим волосам, собранным в низкий пучок и сдернул с них ленту, а в его руке сверкнул нож. Это случилось очень быстро, как вспышка! От неожиданности я оцепенела и не успела даже двинуться, как один из моих локонов остался в его руке. Он выпрямился в седле и с высоты своего роста с достоинством поклонился мне... прижал к своим губам мой локон, резко развернул коня и ускакал, прихватив и ленту заодно.

Я еще постояла на одном месте, отмирая. Ну... да - красиво получилось. Как в романах. И главный герой красив, как Бог. Получив мое искреннее прощение, он наконец «вернет себя в общество» и дамы разорвут его на части. Мужчина утешится, все будет нормально – насмерть придавила я в себе шевельнувшееся было сочувствие.

Глава 6

Дома мне предстоял разговор со старшим из графов. Ему нужно было знать, что сын признал его правоту, сожалеет о размолвке и главное – получил мое искреннее прощение. Грэгор отнесся ко мне по-отцовски, жалел и оберегал. И мне, в свою очередь, хотелось рассказать ему хорошую новость и обрадовать. Он тяжело переживал ссору с сыном, а теперь они помирятся. Для него это точно будет огромная радость.

Я ехала по дорожке к дому, а на лице расползалась улыбка предвкушения. И будто слышнее стало пение птиц, запахи цветов и травы в воздухе. Хорошее настроение зашкаливало. Самостоятельно посунувшись с лошади, я спрыгнула на дорожку и помчалась в дом, придерживая хвост серой амазонки. Графа застала в гостиной с книгой в руках. Улыбаясь, подошла к нему и обрадовала:

- Грэгор! У меня для вас хорошая новость: я только что виделась с вашим сыном. Он полностью признал вашу правоту в вопросе существования любви. Сожалеет, что не прислушивался к вам раньше и определенно - желает примирения с вами. А еще он получил искреннее мое прощение и теперь спешит вернуть себя в общество. Он только что уехал. Но, думаю, что вы очень скоро сможете увидеть и обнять его. Я очень рада за вас обоих.

Граф просиял! Именно сейчас я поняла значение этого выражения. Мигом помолодевшее лицо светилось настоящим счастьем. И я улыбалась ему в ответ. Приятный момент, я была так рада за него!

- Ромэр объяснился с вами? Признался в своей любви? - вскочил он с места, - я не верю своему счастью. Вы вся светитесь, Виктория. Вы не отвергли его, он не безразличен вам? Я так рад за вас, если бы вы только знали! Неужели все эти годы… мои потери закончились? Внуки, счастье… - он бормотал что-то еще, полуприкрыв глаза и держа меня за руку, а у меня улыбка медленно сползала с лица. Боже, какая я дура! Это будет не исправить - обрадовала, называется. Я со страхом ждала продолжения. И вот он увидел мое неживое лицо. Я виновато смотрела, как выражение счастья медленно уходит с его лица, уступая место горечи и безнадежности. Уголки рта привычно опустились, он погладил мою руку, успокаивая и подвел к дивану.

- Не расстраивайтесь, милая, мы справимся. Я помогу ему, вместе мы выживем. Не вздумайте почувствовать себя виноватой. Вы его простили и это уже много. Я бесконечно благодарен вам. Теперь у него будет еще и поддержка друзей.

Что же это за друзья такие, оказывающие поддержку только людям с безупречной репутацией? В душу вползало неприятное чувство – да, вина, я чувствовала вину. Как я могла подумать, что смогу осчастливить отца, сделав несчастным сына? Очевидно, он верит, что тот любит меня. Почему же я ничего не чувствую к нему, если мы являемся судьбой друг друга? Скорее всего, произошла ошибка, случился сбой... ошибаются все и их святые отцы тоже. И молодой граф тоже обманулся, его сбило с толку это предсказание, а оно ошибочно. Вот он и внушил себе влюбленность. Когда бы он успел полюбить меня? Может действительно - имеет смысл попытаться найти его настоящую любовь, попробовав еще раз? Это я и озвучила графу. Он поддакивал мне, кивал и соглашался, глядя при этом совершенно больными глазами и я не выдержала. Пробормотав извинения, ушла к себе. Села там на балконе...

До моего ухода оставалось чуть меньше двух недель. Нужно прожить их как-то, продержаться. Но так тяжело было на душе! Я удивлялась сама себе – с какого вдруг я чувствую себя еще и виноватой? Это они выдернули меня сюда, из-за них я пережила... такое. Я пыталась опять вызвать в душе обиду и ненависть, но ничего не получалось. Я действительно искренне простила. Но полюбить не смогла. Нет тут моей вины, так все сложилось. Я могу предложить только симпатию старому графу и ровное, без неприязни, отношение – молодому. Насиловать еще и свою душу я не стану.

Эти мысли помогли мне успокоиться. Я сидела в кресле, а ветер шевелил распущенные волосы. Под шляпку, идущую в комплекте с амазонкой, полагалась еще и вуаль. На прическу это не ложилось. Поэтому мои кудри Жана зачесала назад и прихватила лентой на затылке. И Ромэр сдернул ее, срезая локон. Волосы спадали до пояса. Не блондинка… Кто знает, как все сложилось бы, встреть он меня сам? Он очень красив, просто необыкновенно. Их речь, чуть вычурная и напыщенная, с непривычными оборотами, звучала романтично, как в романах Джейн Остин. Он умен и, по словам отца, талантлив. Сплошная романтика этой эпохи, роскошь их быта могли подействовать на меня, как наркотик. А его слова о любви, скажи он их тогда, однозначно покорили бы меня. Я старательно и даже с какой-то дурацкой надеждой прислушивалась к себе... и не находила там ничего похожего на ответное чувство - абсолютно. И ненависти не было... разве только обида? Она никуда не делась - упорная, безнадежная. Почему-то становилось страшно. Поежившись, я прогнала глупые мысли и ушла переодеваться.

Назавтра хозяин поместья уехал на несколько дней и я постепенно успокоилась. Продолжала прогулки на лошади, читала и играла на рояле. Вечером по округе разносились звуки вальсов и полонезов. «Вечерняя серенада» Шуберта и «Лунная соната» Бетховена – популярная классика, как нельзя лучше соответствовали моему настроению. Когда я играла вечерами, в отсутствие хозяина слуги слушали мои концерты. Я уже знала, что их много в имении. Садовники и конюхи, горничные и кухарки, руководящий штат – все собирались перед открытой дверью музыкального салона на террасе и лужайке, сидя в креслах и просто на траве. Я была рада им, мне не было так одиноко. Их улыбки и молчаливое одобрение, когда, встав из-за рояля, я слегка кланялась им, были приятны. Долгие пешие прогулки, вечерние наблюдения за вылетевшими уже стрекозами, чтение образовательных книг на качели и в беседке, дегустация вкусных блюд и созревших ягод – мне не было скучно.

Удобства, которые создавались "неестественным" образом и огромным состоянием семьи, грозили избаловать меня окончательно. И еще - я уже не только говорила в их манере, но и думала в ней, ощущая себя потомственной аристократкой не только на бумагах, но и в душе. Моя осанка, выражение лица - спокойное и доброжелательное в отношении прислуги, внутреннее ощущение расстояния между нами – откуда это? Я не принимала такого, внушаемого родителями, отношения к себе и окружающим. В знак протеста я отказалась от знаменитой фамилии, не соглашалась знакомиться с молодыми представителями старинных дворянских родов, категорически отказалась посещать балы во вновь учрежденном Дворянском собрании. А здесь чувствовала себя, как рыба в воде, мигом приспособившись к окружению и даже получая удовольствие от происходящего. Мне сейчас не пришло бы в голову предложить Жане называть меня на ты и дружить. Это было хорошо или плохо – я не знала. Родители будут рады переменам во мне - это точно. Я и правда собиралась вернуться в семью и прислушаться к их мнению относительно моего будущего. Кто знает? Может кто-то из потомков старой аристократии и затронет мое сердце? Я собиралась найти свою любовь и счастье. И, наверное, все же было немного жаль, что оно не состоялось здесь.

На пятый день приехал граф и после ужина пригласил меня для беседы. Это тоже нужно было пройти – окончательно выяснить сроки пребывания здесь и расставить все точки.

Мы должны были разговаривать в его кабинете. Я была в восторге от имения и кабинет тоже не разочаровал: массивный стол почти в центре помещения, тканные золотом тяжелые портьеры, спадающие на пол и подхваченные золотыми шнурами. Мягкий темный ковер почти во весь пол, стеллажи с книгами, тускло блестевшие золотом и серебром корешков – все было в гармонии и соответствии предназначению. Магические светильники висели на разном уровне, освещая помещение. Граф, сидящий за столом, жестом пригласил меня присесть.

- Я виделся с сыном, Виктория. Спасибо вам... мы действительно примирились с ним. Для меня это очень важно. Я ездил изменить свои распоряжения относительно его наследства, но помехой стало то, что он так и не огласил вашего прощения. Очевидно, эти мазохистские наклонности достались ему в наследство от меня. Поскольку я отказывался последние пятнадцать лет от воздействия милариса и отдавал его прислуге, то срок моей жизни будет и дальше убывать естественным порядком. Десять, возможно что и двадцать лет жизни мне, пожалуй, обеспечены. Но я просто обязан оставить в королевской канцелярии свои распоряжения относительно наследства. Прежнее я аннулировал, а новое оставляет все состояние в случае моей смерти в вашем распоряжении, Виктория. Вы не сможете уже ничего в этом изменить. Простите за самоуправство. Нет! Я понимаю ход ваших мыслей, но я не надеюсь таким образом купить ваше расположение к моему сыну. Но с вашей помощью я надеюсь буквально принудить его принять наследство.

Дело вот в чем: в связи с провозглашением новой наследницы одного из самых внушительных состояний королевства, вам надлежит явиться ко двору на один из балов и быть представленной мною монарху. Сыну не отказано от двора, он обязан будет принять приглашение на бал и будет там. С ним, правда, никто не станет общаться и никто не подойдет, кроме меня и вас, если вы согласитесь с моим планом. А он безупречен, на мой взгляд - если вы пригласите его на танец, то он не посмеет отказаться – просто не имеет права. Таким образом, вы сами заявите его прощение перед высшим светом и королем. И у меня появится возможность переписать завещание на него. После этого я намереваюсь отправиться путешествовать... не знаю еще куда. Но у него будут в связи с этим дополнительные обязанности и заботы, отвлекающие от его горя. Я надеюсь, что потом время излечит его от потери. И очень прошу вас – не отказывайте мне. Пусть у него не станет любви, но я могу дать ему достаток и занятие.

Граф говорил спокойно и деловито. Наверное план был хорош, и я не намерена была отказывать ему. Не смогла бы уже, если бы и хотела. Только одно пугало - а если в знак протеста, как и перед этим, данный товарищ откажется от танца? Чувствовать себя оплеванной на глазах у многих людей мне не улыбалось. Они и так знали мои обстоятельства, и мне придется собрать в кулак все свое самообладание, чтобы не подать виду, как неловко я буду чувствовать себя там. Все свои сомнения я высказала графу слово в слово.

- Вы не знаете наших обычаев и норм поведения – это естественно. У вас нет доверия ему, но верьте мне – он не откажется. Я обещаю вам это и гарантирую. У нас все должно получиться. И главная новость для вас - вернулся мой друг. Он тот самый специалист по "неестественному" воздействию, о котором я вам говорил. И он может отправить вас домой хоть завтра. Я специально говорю вам это до того, как вы ответите согласием на мой план. Я хочу, чтобы у вас была добрая воля исполнить мою просьбу. Если вы откажете, то уже завтра будете дома. Если нет – отправитесь туда прямо с бала, сделав все, как мы договоримся. Я жду вашего ответа завтра утром, обдумайте все, я не тороплю вас.

- О чем тут думать? - решилась я окончательно, - я согласна, Грэгор. И простите... но я могу сделать для вас только это.

Глава 7

На следующий день мы согласовали организационные моменты. Хотя предстоящий бал и не был балом дебютанток, но по традиции, представляясь, я должна была обозначить свои таланты. Разрешалось петь, танцевать, играть на различных музыкальных инструментах... Кто-то демонстрировал особо удачные вышивки или рисунки. В общем – кто в чем преуспел, то и выставлял на суд королевского двора. Граф представлял меня, как свою наследницу, а мне элементарно хотелось порадовать его. Вначале я хотела сыграть что-то из нашего, земного - не напрягаясь, тупо воспользоваться чужим талантом. Тот же "Полонез" вызвал бы фурор - сильная вещь. Но все-таки... в малом совесть моя себя не изжила - он был не моего сочинения, а просто хороших исполнителей музыки, думаю, здесь было достаточно и без меня. И я решила брать натурой - петь. Что - следовало еще обдумать...

Необходимое, в связи с предстоящим балом, платье мы заказали специалистке по «неестественному». Женщина приехала с каталогами, но у меня перед глазами стояло одно платье из какого-то фантастического фильма. Верх был точно, как на портрете Натальи Гончаровой и талия так же немилосердно затянута корсетом. Но вот низ... в каталоге я увидела подобные юбки, состоящие будто из сотен слоев ткани, сделанной из легчайшего газа. Они широким колоколом расходились книзу, при малейшем движении окутывая ноги пенными волнами. Цвет тоже выбрала, как в том фильме – ярко-голубой. В таком платье мои глаза синели бы ярче, чем обычно. В прическу полагались пышные белые перья неизвестных мне птиц, прикрепленные к волосам аграфом. Декольте тоже необходимо было украсить, поэтому я согласилась взять у графа фамильные камни - напрокат. Мы обсудили с приезжей дамой - какой величины должны быть буфы коротких рукавов, какой длины – перчатки... Здесь носили короткие, едва прикрывающие кисть и кружевные. А я заказала из голубого, как на корсаже, атласа и длиной по локоть.

Я уже любила этот образ и замирала внутри от предвкушения. Пусть этот бал был как бы и не настоящим для меня и все равно воспринимался, как дебют на сцене – огромное волнение и непередаваемый душевный подъем. Я надеялась, что графу не придется краснеть за меня. А все эти тряпочки, камешки, перчатки, веера... зачем отказывать себе - девочке, в столь малом? Если мне предлагают это просто, как плату всего лишь за изъявление доброй воли...? Я сделала бы все совершенно бесплатно - для Грэгора, но он сказал - нужно так. Пусть будет так...

Что касается бальных танцев, в которых мне придется участвовать, то для меня был приглашен учитель, и мы в неделю уложились с обучением. В свое время меня готовили к балу дебютанток в Дворянском собрании и вальс, полонез, мазурку и даже танго танцевать я умела. Здешние танцы немного отличались от наших, из-за этого порядок движений пришлось заучивать по новой. Учитель танцев также ознакомил меня с церемонией представления и порядком мероприятий на королевском балу. В самом начале, при входе в залу, звучало представление пары. Потом, когда все гости, в основном, явились, выходила монаршая чета. Дамы приседали в глубоком реверансе, мужчины преклоняли головы. Затем следовало собственно представление впервые прибывших дам и девиц. Пока те, побеседовав с монархом, готовились демонстрировать свои таланты, остальные гости приглашались на фуршет.

Сам концерт... или представление, проводился в танцевальном зале. Там же потом король с королевой открывали бал, который продолжался всю ночь. Существовали обязательные танцы, объявляемые в определенное время и определенным порядком, но это и так станет ясно в ходе мероприятия. В общем... наличествовали совсем небольшие различия с традициями бывшего императорского двора Российской империи. Разве что демонстрация талантов... то ли самореклама, то ли своего рода завлекалово, но совершенно точно - при Петербургском царском дворе настолько яркий бренд точно был бы в новинку и пользовался популярностью. Мне необходимо было успеть станцевать с Ромэром до полуночи, а потом выйти за дверь. Там я отдам фамильные камни их хозяину и в двенадцать ровно, как Золушка, буду унесена домой. Мне гарантировали, что я окажусь там же, откуда меня забрали в прошлый раз, то есть – в своей кровати. Процесс, опять же, будет неприятным и болезненным, но я была готова к этому.

Дни летели и вскоре граф объявил, что завтра мы выезжаем в столицу. Платье было упаковано, драгоценности ждали нас в банке. Последние два дня я тупо бродила по окрестностям, с ними прощаясь. Еще выезжала на своей Серой. Вечерами любовалась со своей террасы светящимися в темноте стрекозами... И гнала при этом разные дурные мысли - ни к чему они! Повар готовил персонально для меня легкие и вкусные блюда, слуги присутствовали на всех моих репетициях. В театре я привыкла к открытым прогонам и они абсолютно не мешали.

С собой мы увозили кристалл с записью музыки, необходимой для исполнения романса, который я выбрала. Запись проходила интересно - я садилась в кресло в пустой закрытой комнате и в абсолютной тишине вспоминала мелодию. Можно было и пропевать её в уме – голос не накладывался на музыку на носителе. В нужный момент перед выступлением необходимо было сжать кристалл в руке и представить начало мелодии - для меня это было... легко - на момент исполнения я жила ею. Сила звука уже была соответственно настроена на звучание в танцевальном зале королевского дворца. Волшебство, "неестественное"... я гнала из головы и это тоже, примиряясь временно и невольно с необходимым. Нужный нам кристалл доставил в бархатной коробочке сопровождающий. Он же обеспечил запись. Все случилось быстро и организовано.

Граф иногда прогуливался со мной по поместью, угощал ягодами и плодами с деревьев и кустов. Рассказывал о своей молодости в военной академии, о военных компаниях, в которых принимал участие. И о магических новинках, которые впечатлили даже меня. Интересовался историей моего рода, моими родными. Я была благодарна ему за то, что он больше не поднимал вопрос наших отношений с его сыном, хотя и знала, что эта тема остается для него самой важной и даже больной.

Мы с ним ужинали в гостиной, потом я исполняла музыкальные пьесы - классику или современность. Любимой его вещью стал вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». Да я и сама буквально купалась в этой мелодии, а слуги вообще слушали её в мертвом молчании. Жаль, что раньше я не знала о музыкальных кристаллах – эта мелодия раскрывалась полностью только если звучали скрипки...

Последние наши вечера не просто понравились мне... И если бы не моя семья, то кто знает? Граф... да это неважно! Просто - Грэгор... он стал мне вторым отцом. Слишком сентиментальный и чувствительный, тем не менее - он не был слаб. Его силе духа можно было только завидовать.

В наших беседах я выяснила, что такое этот миларис, и каково его действие. Омолаживающий эликсир был доступен только очень богатым людям, и его нужно употреблять регулярно. Граф в течении пятнадцати лет сознательно пропускал приемы по известной причине - наказывая себя и лишая десятков лет жизни. Мы с ним долго спорили о её смысле и тех целях в ней, к которым стремится человек. Я пыталась уговорить его начать принимать волшебное средство, но неизменно встречала горестный взгляд, в моем понимании совершенно не соответствовавший моменту. Хотя... он не соответствовал моему пониманию - не его. Так мы и не пришли в этом вопросе к единому мнению.

Наконец наступил день отъезда. Я прощалась со слугами, находя их на рабочих местах. Благодарила повара и горничных, утешала откровенно рыдающую Жану... Это было и приятно, и странно - меня полюбили здесь? Если - да, то это взаимно. Потом я скормила половину булки своей Серой - если бы только я могла взять ее с собой! Это настроение... ностальгического прощания с местом, ставшим для меня все-таки дорогим, наверное... оно имело место - я жалела о расставании. Но предстоящее мне испытание, а потом и уход домой делали прощание не таким болезненным. Подали экипаж и он принял меня и мой багаж. Граф вскочил на своего коня, а я откинулась на подушки кареты, не желая затягивать прощание. Странное это было состояние, малообъяснимое - будто и со мной случилось... и в то же время воспринималось, как какой-то нереальный и уже пройденный этап киношной чужой жизни.

Дорогу не буду описывать. Это было утомительно, несмотря на имеющиеся у экипажа рессоры. И дороги были достаточно приличными, но длительное созерцание в основном однообразного пейзажа - это было скучно. По большей части я спала или тупо размышляла над тем, что вижу. Поля и сады, лес хвойный и лиственный, сёла и городки... В отличие от сюжетов любимого фентези, мы не останавливались на ночь в придорожных трактирах - сопровождающие нас люди устраивали бивак с палаткой для графа и ночевкой в карете для меня. Среди дня мы останавливались часа на три для приготовления и принятия пищи в обеденное время. Слегка вздремнув, отправлялись дальше. Всего ехали двое суток. Невозможность вымыться и переодеться раздражала, хоть я и была одета в максимально комфортную одежду. Поэтому, прибыв в столичную резиденцию графа, я сразу же закрылась в ванной комнате, велев горничной не беспокоить.

Моя комната здесь была не менее роскошной, чем в поместье. Кровать - удобной, горничная - старательной. В последних своих переживаниях я уже и не замечала, как втянулась в эту жизнь, как нечаянно подстроилась под нее. Воспринимала все происходящее, как должное - то, что у меня есть прислуга, что мне стараются угодить и сделать мое существование максимально удобным и комфортным. Что к моим услугам все ресурсы графской семьи и, надо сказать, что это были немалые деньги. Скорее всего, платье и все остальные траты составили довольно круглую сумму. Но я молчаливо принимала это и не потому, что воспринимала, как компенсацию за свои несчастья. Удивительно, но я принимала это, как принимала бы траты мамы с папой на меня - нормальную, здоровую закономерность и безо всякого зазрения совести.

Назавтра был назначен бал, но попереживать по этому поводу мне не пришлось - тупо не успела. В этом мире я изменила своей привычке спать голышом и сейчас, надев роскошную ночную сорочку, ожидавшую меня на кровати, улеглась в постель. Буквально упала в неё и уснула, не думая ни о чем и не видя снов.

Глава 8

Утро началось с умывания и завтрака. А потом понеслось – прибывшие специалистки по «неестественной» красоте занялись помывкой и укладкой моих волос. Горничные приводили в порядок слегка измявшийся в сундуках наряд. Граф уехал с охраной за фамильными камнями. Профессионалка сделала мне маску из известного цветка и, сняв ее, наложила легкий макияж. Принесли ранее заказанные одежды для графа. В общем, суета – она и есть суета. От меня требовалось выполнять указания и не сопротивляться им.

Ближе к шести часам дня меня одели, и я в очередной раз замерла в восхищении от мастерства здешних портных. Затянутая «в рюмочку» талия поражала хрупкостью, а от нее широким воздушным колоколом спадала до самого пола небесно-голубая ткань юбки. Пышные атласные буфы на предплечьях «а ля Наталья Гончарова» привели всех присутствующих женщин в восторг. Длинные перчатки, пушистые белые перья в прическе и крохотная сумочка смотрелись необычно и впечатляюще и обещали стать хитом сезона. Белые атласные туфельки с ленточками на щиколотке во избежание конфуза, сели как влитые. Духи со свежим, чуть горьковатым ароматом, подаренные мне графом, слегка увлажнили мою шею, декольте и запястья. В прическе с перьями, сколотыми аграфом, искусно спрятали обрезанную Ромэром прядь. Я старалась не вспоминать об этом моменте - гнала мысли, и у меня получалось - "предбальная" суета затягивала в себя.

Смоляные локоны, доставшиеся от давней черкесской родни, ложились на голые плечи, глаза синели, губы алели – я была готова. Вошедший граф коротко вдохнул и так же коротко поклонился. Я сделала ответный реверанс. Мы улыбались друг другу, как сообщники. Он достал из-за спины футляр и выложил его раскрытым на столик. Все столпились за моей спиной – колье из неизвестных мне прозрачных бледно-голубых камней сверкало на синем бархате всеми тремя рядами. Браслеты, кольца и длинные, почти до плеч, серьги - с теми же камнями.

- Хассы...– выдохнули женщины за моей спиной, – в серебре.

Я вернула футляр графу и он достал из него колье. Холодные тяжелые камни легли на кожу. Серьги я вдела сама, сунула на пальцы кольца. Браслеты - широкий и узкий, с незнакомой застежкой, доверила графу. Подхватив сумочку, вопросительно взглянула на хозяина драгоценностей. Он слегка поклонился и предложил мне согнутую в локте руку. К семи вечера мы должны были быть во дворце. Спускаясь по лестнице, я прислушалась к своим ощущениям – сердце колотилось и дыхание было неровным - трусила и переживала. Поэтому и попыталась слегка облегчить себе жизнь:

- Грэгор... а нельзя мне принять что-нибудь успокоительное перед отъездом? Нервы шалят, право слово.

- Вам этого не нужно. Вы справитесь. Я верю в вас, Виктория. Обратитесь за поддержкой к вашим предкам. Я думаю, что все пройдет наилучшим образом, - граф, похоже, говорил это вполне серьезно.

И я задумалась. Мои предки явно были в обиде на меня, ведь я отказалась от фамилии и сопротивлялась всем попыткам заставить меня следовать традициям рода. Он восходил от египетских султанов и моя дальняя родственница – черкесская княжна, была второй женой Ивана Грозного. Я не принимала всего этого во внимание, не гордилась своим происхождением и не уважала его. Люди должны гордиться личными достижениями, а не тупо происхождением - оно условно и отражается исключительно в генах. А вот то, чего добились мы сами - это да! Это стоит признания. Но здесь и сейчас я мысленно взмолилась о прощении и обязалась восстановить свою фамилию во всех документах. Просила о помощи и поддержке своих предков и Господа все то время, пока мы ехали во дворец.

Возле подъезда граф предложил мне руку при выходе из кареты. И в свете дня я залюбовалась им – черный бархатный камзол, шитый серебром, позволял увидеть голубой воротник и манжеты рубашки. Черные брюки спадали к начищенным туфлям. Густые волнистые волосы немного опускались на лоб, а яркие карие глаза с восхищением и нежностью смотрели на меня:

- Смелее, девочка моя, вы обязательно справитесь. Я с вами, все время буду рядом. Спрашивайте о том, что вас интересует и я все объясню. Мне эти балы порядком надоели, если быть честным. Это вы – молодежь… - он тяжело вздохнул и я поняла, что все мои переживания это суета сует и откровенная ерунда. А предстоит выполнить вполне конкретное задание и именно на его выполнении мне следует сосредоточить все свои силы и мысли.

Мы поднялись по высокой каменной лестнице и вошли в вестибюль. Мрамор, зеркала, лепнина, золото – вполне себе обыкновенный королевский дворец. Я придерживала юбки левой рукой, а правой опиралась на согнутую руку уставшего от жизни пожилого человека, все мысли которого были о сыне. О том, как помочь ему найти смысл этой самой жизни и стать счастливым. О чем еще мог думать отец? Я понимала это и уже любила его, как собственного отца. И вскинулась от внезапно пришедшей мысли:

- Ромэр знает, что в двенадцать часов…?

- Нет! Что вы, Виктория? - бесконечно удивился он, - я не стал ему говорить, но вы не беспокойтесь – я буду рядом с ним, буду рядом…

Мы подошли к высоченной двустворчатой двери. Белые с золотом створки распахнулись, увлекаемые руками разряженных лакеев, и кто-то звучным и торжественным голосом провозгласил:

- Граф Сизанский - Грэгор и княжна Черкасская – Виктория!

Я гордо вскинула голову. В зале стояла мертвая тишина. Мы прошли внутрь. Дверь за нами закрылась, чтобы через несколько секунд открыться снова. А тот же голос опять и опять оглашал титулы и имена очередных прибывших гостей. Я незаметно оглядывалась в поисках Ромэра, но то ли его еще не было, то ли я просто не нашла?

К нам с графом подходили его знакомые, но ко мне никто не обращался – только после представления монарху я смогу чувствовать себя своей здесь. Дамы благоухали духами и поражали красотой нарядов. Мужчины в костюмах и мундирах разных цветов выглядели представительно и элегантно. Аристократия… но внешний лоск не всегда соответствует содержимому - это следовало признать.

По залу прошел шумок и от противоположной двери прозвучало:

- Сиятельный монарх с супругой. Дамы и господа!

Зал, как по взмаху волшебной палочки, выдохнул, дамы присели в глубоком реверансе, а мужчины, прищелкнув каблуками, резко склонили головы. Нарядная пара не спеша прошествовала к двум креслам. Королева что-то тихонько говорила королю, а он задумчиво улыбался её словам. Симпатичные, лет тридцати пяти... вполне себе нормальные люди, хоть и короли.

- Прошу дам, представляющихся по поводу первого посещения собрания высшего общества, подойти ближе.

Меня осторожно направили к королевским креслам. Рядом стали еще две девушки с сопровождающими. Королева с улыбкой взглянула мне в лицо, потом с интересом – на платье и что-то сказала супругу. Тот тоже взглянул на нас с графом и кивнул ему. Граф положил мою руку на свою и подвел к монаршей паре:

- Ваши милости, позвольте представить вам княжну Викторию из рода князей Черкасских, пребывающих в родстве с некогда правящим в стране России великокняжеским родом Рюриковичей, - торжественно провозгласил граф.

Несколько секунд молчания. Теперь настала моя очередь:

- Ваши Величества! Представляюсь по случаю провозглашения меня наследницей графа Сизанского. Прошу вас не судить строго мои скромные таланты, – присела я в глубоком реверансе.

- Поднимитесь, княжна. Позвольте поинтересоваться – такое обращение принято у вас к монарху?

- Да, Ваше Величество. А к принцам и принцессам – Ваше Высочество.

- Спасибо за разъяснение. Чем вы можете порадовать нас сегодня, княжна?

- Прошу извинить меня за смелость - я спою романс.

- О, - оживилась королева, - я ищу новых талантливых исполнителей и мы с удовольствием послушаем вас.

- Ваше Величество... постараюсь не разочаровать вас.

- Ну, что же – прошу вас, готовьтесь к выступлению. Хотелось бы узнать подробности о том месте, откуда вы прибыли к нам.

- Буду рада рассказать вам обо всем, что покажется интересным... Ваши Величества.

Осторожно, чтобы не наступить на юбку, я отошла за графом. Он похлопал меня по кисти руки, лежащей на сгибе его локтя - все в порядке. Да - мне тоже так кажется... В отдельной комнате горничная помогла мне поправить прическу и наряд. Еще оставалось время успокоиться и освежиться, пока гости пройдут лакомиться дворцовыми угощениями. Волнение куда- то делось, я была спокойна – это не первое мое выступление на публике. Полулежа в кресле, я расслабилась и настраивалась на пение. Вскоре меня позвали. Я шла по предоставленному мне проходу к центру зала. Поискала глазами Грэгора и увидела обоих графов Сизуанских - Ромэр стоял рядом с отцом возле одной из колонн. Он был одет в белый мундир. Широкие золотые эполеты лежали на плечах, витой шнур аксельбанта перечеркивал поперечное золотое шитье на груди. Очевидно, это парадная форма одежды. Безупречно красивое лицо совершенно спокойно. Он стоял, слегка прислонясь к колонне и контраст между черной одеждой отца и белоснежной – сына был очень живописен. Вокруг них образовалась пустота, но, судя по взглядам гостей, они были в центре внимания. Я приветствовала младшего графа легким наклоном головы. В ответ – вопрос в глазах. Прошла и встала в центре зала, сжала кристалл и мелодия зазвучала. Я пела мой любимый романс, милый и сентиментальный, как все романсы:

- Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал, и молчали дома.

Белой акации гроздья душистые

Ночь напролет нас сводили с ума…

Музыка захватила, знакомые слова буквально лились - естественно и сильно, наполняя душу восторгом и нежностью. Мягкие аккорды гитары, серебристое звучание мандолины и балалайки, скрипка, фортепиано… Я выбрала музыкальное сопровождение оркестром. Казалось, всё вокруг замерло... я не видела ни графов, ни королей. Оперный голос – низкое меццо-сопрано, со страстью исполнял старинный русский романс:

- В час, когда ветер бушует неистовый,

С полною силою чувствую я -

Белой акации гроздья душистые

Неповторимы, как юность моя…

Закончив и чуть помолчав еще, я поклонилась зрителям. Мои графы все так же стояли у колонны. Я улыбнулась им, почти не видя от волнения. Граф Грэгор поспешил мне навстречу. Очевидно, аплодисменты не были приняты в этом мире – в зале стояла тишина. Потом начали раздаваться шорохи, шелест тканей, доносились тихие слова:

- Да, это ново… чистота… романс…инструментальное… это так … звучание голоса… вы не находите?

Тихий гомон сопровождал меня до выхода на террасу. Граф понял мое состояние и провел подышать свежим вечерним воздухом. Он ничего не говорил и даже не смотрел не меня. Мы стояли возле балюстрады и смотрели на погружающийся в ночь парк, на небо в наливающихся закатным багрянцем облаках. Я была благодарна за этот отдых от общего внимания.

Мы долго стояли там, я уже успокоилась и даже почувствовала, что начинаю замерзать, поэтому тронула графа за плечо. Он вздрогнул и обеспокоено взглянул на меня. Вспомнил, наконец? Я улыбнулась. Интересно, где он был только что – в зарослях каких цветов и с кем?

- Простите меня, Виктория. Я задумался. Пойдемте в зал, наверное уже начался, собственно, и сам бал.

Звучание музыки, похожей на полонез, подтверждало его слова. Мы вошли в помещение и я остановилась, залюбовавшись изумительным зрелищем: под звуки музыки пары танцующих двигались по залу, выстроившись друг за другом. Дамы буквально плыли в длинных пышных платьях, иногда поворачиваясь к партнеру и слегка приседая. Мужчины держали левую руку дам в своей вытянутой вперед руке, а вторую свою держали за спиной – на пояснице. В момент приседания дам, партнер поворачивался к своей паре всем корпусом и склонялся в легком поклоне. Платья раскрывались разноцветными пышными цветами, раскинувшись по паркету. Потом, под торжественные звуки музыки, колонна танцующих двигалась дальше. Возглавляли шествие король и королева. Церемониальный танец, открывающий бал...

Дальше были еще танцы, но если я их и танцевала, то только с графом. Желающих пригласить меня не было. Неприятное чувство поселялось в душе – неужели все-таки репутация? Я прогоняла его – часы показывали половину двенадцатого и скоро мне будут по боку все эти моменты и всё их общество соответственно.

Грэгор предупредил меня:

- Сейчас объявят вальс. Вы не передумали, Виктория? – встревожено смотрел он мне в глаза.

- Обижаете, граф, – я нашла глазами его сына. Он все так же стоял возле колонны почти по стойке смирно и наблюдал за нашим приближением. Распорядитель танцев объявил вальс, и я пошла к Ромэру. Его взгляд метнулся к отцу, губы сжались в тонкую полоску. Он перевел чуть прищуренные глаза на меня и я замедлила шаг, внутренне холодея. Глядя на него почти с ужасом, все-таки подходила все ближе… Я обещала, я обещала – билось в голове. В лицо ему я больше не смотрела. Остановилась в шаге и, глядя в пол, дрожащим голосом произнесла:

- Граф? Позвольте пригласить вас на вальс.

Почти теряя сознание от понимания того, что нахожусь в шаге от позора, услышала напряженное:

- Княжна... от всего сердца благодарю вас. Это огромная, просто несказанная честь для меня.

Теплая рука подняла мою руку и положила себе на плечо. Второй он обнял меня за талию, и мы закружились в медленном вальсе. Я танцевала, глядя на его грудь. Шнур аксельбанта расплывался перед моим взглядом. Страшное напряжение потихоньку отпускало. Мы сделали уже пару кругов по залу, когда я услышала сдавленный голос графа:

- Вы ждали от меня оскорбления... И поделом мне! Я люблю вас, Виктория. Нет - выслушайте меня! В конце концов, я имею право на этот танец. Это план отца - я понял. Что же... я благодарен ему хотя бы за возможность коснуться вас. Что дальше? Вы собираетесь уйти? Когда? Если бы вы дали мне шанс… совсем немного времени… надежду… Я так люблю вас! Вы увидите и обязательно поверите… Останьтесь на немного. Не оставляйте меня…нас. Он полюбил вас, как дочь, а я… это захватило меня так неожиданно… Я больше жизни люблю, я боготворю вас! Вы чисты и прекрасны, как первый снег. Будьте милосердны и просто…

- Это та самая, которую…? - шипение мужчины в стороне и снова женский голос: - А что такого, если стыда совсем…ах, прекратите, я молчу, молчу!

Красивая блондинка, проходившая в танце со своим партнером мимо нас, с торжествующей улыбкой смотрела мне в глаза. Моя рука на плече графа странно потяжелела и поползла вниз. А я непроизвольно попыталась оттолкнуть его. Рваный вздох мужчины… мы уже несколько мгновений просто стояли между танцующих. Я опустила голову, пытаясь вдохнуть больше воздуха – его катастрофически не хватало. Граф отпустил мою талию, сделал шаг назад и громко сказал - его голос звенел под сводами зала:

- Теперь, когда я милостиво прощен вами... я - граф Сизанский Ромэр, имею честь предложить вам, княжна Черкасская, свою руку и сердце. Я люблю вас больше жизни, я умру за вас, Виктория! Понимаю, что недостоин вас, но прошу, заклинаю - не отказывайте сразу. Дайте мне хоть несколько часов надежды. Прошу вас - подумайте до конца бала. Я на коленях умоляю вас о любви…

Красивый мужчина в белом мундире опустился на одно колено передо мной. Моя рука безвольной дохлой лягушкой лежала в его руке. Корсет сдавил, казалось, что и сердце. Дышать и просто жить было трудно. Я опять сделала попытку вдохнуть глубже и сдавленно проблеяла:

- Д-да! Да, граф, я …ох! - сказать «подумаю» мне не дали.

Подхватив под спину и подгибающиеся колени, граф уносил меня из танцевального зала. Все вокруг замерли. Вальс все еще звучал, но танцоры превратились в зрителей. Я в панике искала взглядом Грэгора. Тот стоял бледный, как колонна, к которой он отступил. Он быстро вскинул взгляд куда-то вверх и в сторону и лицо его исказилось. Этот не спасет – поняла я, задыхаясь. На террасе молодой граф ослабил хватку, и я сползла по его телу вниз, ощутив ногами плиты пола. А он обхватил меня за талию и прижал к себе так, что дыхание стало в принципе невозможно. И, жарко выдохнув мне в губы - «люблю», накрыл их своими губами. Воздух перекрыло полностью, голова закружилась, а меня рвануло из его рук и мир вокруг потемнел.

Глава 9

- Витка, зар-раза! Витка?!!! Прости, Натали, это сестра. Прости…

Сознание медленно возвращалось. Меня встряхнули и проволокли куда-то. Голова болела просто немилосердно. В глазах все двоилось и плыло, я крепко зажмурила их, схватившись за виски. Проклятый корсет просто убивал.

- Корсе-ет… - простонала я, задыхаясь.

- Эко тебя, да что за черт? – голосом моего брата стонало пространство, окружающее меня. Меня перевернули и больно толкли в спину.

- Ре-ежь, – хрипела уже я.

- Ты сама меня потом зарежешь за это. Сейчас…уже.

Мои легкие расправились и кислород, наконец, потек в направлении мозга. В глазах тихонько прояснялось.

- Да оставь ты меня в покое... гад, не дергай больше. Дай что-нибудь от головы.

- Твою голову ничего не спасет, там не на что воздействовать лекарственными препаратами, – удалялся голос брата. Бормотание в прихожей и хлопок двери говорили о том, что его девица умеет одеваться, как солдат по тревоге.

Я валялась на моем любимом диване в гостиной. Голова трещала. Потерла лоб и поморщилась – перед глазами мелькнул браслет на голубой атласной перчатке и сердце заполошно дернулось - я вспомнила. Медленно провела рукой по шее – колье тоже никуда не делось. Простонала, крепко зажмурившись. А! И ладно – не обеднеют.

- Пей, зар-раза. Что это было?! - ревел брат, - ты откуда такая красивая, где шаталась? Родители с ума сходят, отменили гастроли. Носятся по конторам и детективам, а ты тут…! Ты что - язык проглотила? Отстань, что ты ко мне липнешь?

А я плакала, прижимаясь к своему противному брату - плакала от огромного счастья, от того, что осознала, наконец – я дома. Он замолчал, приобняв меня за плечи. Мне нужно успокоиться – даже он своей дурной головой понимал это.

- Ты почто баб своих в мою хату таскаешь, поганец? – счастливо улыбаясь сквозь слезы, спрашивала я. Ничуть не смущаясь, он усадил меня и по-хозяйски прошелся по комнате.

- Вместе теперь жить будем. Тебе больше веры нет! Буду тебя контролировать, наставлять и воспитывать, раз родители не справились. Ты собралась в партизан играть? Ты где была? На кровать зачем прыгаешь, как дура? Фамилия могла остаться без продолжения. Опять же - у Натали тонкая душевная организация и нынче она обязательно трепещет от возмущения и стыдливости. Забыла даже надеть один предмет туалета, просила найти его и сохранить.

- Я так люблю тебя, Мишка, так сильно люблю… - опять плакала я.

- Сильно тебя приложило, Виктория... Я тоже тебя люблю, не переживай. Не реви, я ваших слез не переношу, уйду сейчас, – расстроено отвернулся брат.

- Я сама хотела просить тебя. Не звони родителям. Поезжай и привези их, пожалуйста. Мне нужно вам рассказать - все. А два раза я просто не смогу. Давай... а я пока приведу себя в порядок и поем – умираю с голоду.

- Жор – это хорошо, похудела ты как-то, - окинул он меня всю придирчивым взглядом, - жди тогда - приходи в себя, ешь и отмывайся, Вичка. Будем подъезжать – позвоню. Твоя мобила заряжена – на подоконнике в кухне.

- Спасибо, Миш.

Я осталась одна в квартире. Наклонилась развязать ленточки туфлей и колье тяжело соскользнуло в ложбинку декольте. Долго раздевалась, снимая обувь, платье, гарнитур, чулки, корсет и панталоны. Выпутывала шпильки из прически... Аграф сел намертво, перья поникли. Пришлось отстригать это великолепие вместе с волосинками. Убрала в стиралку развороченную постель и выложила наряд на покрывало. Рядом - остальные предметы туалета и драгоценности. Это все придется показывать. Приняла душ и оделась в домашний трикотажный костюм с лягушками и лотосом.

На кухне нашла остатки удавшейся попытки соблазнения Натали: зеленый салат, по-видимому из ресторана, конфеты, шампанское. Свечи прогорели до конца. До того, как пришла необходимость их тушить, Натали, видимо, уже сдала свои бастионы.

Поела я с аппетитом, следом хлопнула полный фужер шампанского – не мешало немного расслабиться. Захватив коробку конфет, пошла к любимому креслу. Мелодии « Времен года» плыли, наполняя собой комнату и меня всю. Сделав звук совсем тихим, я притихла, прикрыв глаза и откинувшись на спинку кресла. Сама не знала - что чувствую сейчас? Однозначно - мне предстоит тяжелый разговор. Тяжелый для родителей и старшего брата. Я уже пережила все то, о чем должна рассказать. И не собиралась ничего скрывать или приукрашивать. Моя семья должна знать все. Я собиралась круто менять свою жизнь и мне необходима была их поддержка.

Пока приехали Миша и родители, я еще дважды повторила поход на кухню за шампанским. Было страшно и было стыдно. С этим нужно было что-то делать, и я делала, что могла. Вставать, встречая их, я не стала. Только протянула радостно: - Ма-ама…

- Ох, ты ж! - простонал брат, - вот об этом я не подумал... Родители, может ее - баиньки, а разборки на завтра?

- Я не могу завтра. Не будем ничего откладывать. Все хорошо, – уныло тянула я.

Родители застыли в дверях. Я отвернулась, тяжело вздохнув.

- Сядьте. Правды нет...

- Ты бы хоть извинилась, зар-раза! - взвился непонятно почему брат, - матери скорую вызывали через день, я задолбался на опознание трупов мотаться!

- Следи за своей речью, Михаил, – шарила мама рукой в поисках дивана. Я тихо плакала.

- Ах, княжна, не будете ли вы столь любезны…? - юродствовал придурок. И все равно я его любила. Родственные чувства? Радость возвращения?

- Не надо, Миш, не трогай ее. Случилось что-то плохое, ты разве не понимаешь? - папа усадил маму на диван и сел рядом с ней, обнимая за плечи. Мой спокойный и уравновешенный папа страшно нервничал, не справляясь с выражением своего лица и голосом: – Вика, ты в состоянии рассказать или пока не хочешь этого делать?

- В состоянии. Не хочу. Но расскажу - куда денусь?

И я рассказала - все. В подробностях и до самой последней минуты. Алкоголь притупил эмоции и рассказывала я монотонным равнодушным голосом, глядя в окно. Еще в начале рассказа брат подошел к бару, но звук льющегося в рюмки спиртного не сбил меня с мысли. Рассказать нужно было все - абсолютно. На второй раз и уточнения я буду неспособна. Мама всхлипывала, давясь алкоголем, мужчины тяжело молчали. А я рассказывала – и о мотыльках, и об идеально настроенном рояле, и про поцелуй на дворцовой террасе, и о черных следах от пальцев на груди, и как звали мою лошадку, которая любила булки, и все-все... Когда я пошла по второму кругу, уточняя подробности своих травм и пьяно хихикая, брат встал и сказал:

- Хватит на сегодня! Мать почти в обмороке. Спать! Скажи одно – тебе на данный момент не нужна медицинская помощь?

Я оживилась:

- Ой, что ты?! Нет! Этот их специалист по неетст… неествлен…

- Труба! Родители, я отволоку ее спать, а мы продолжим на кухне.

- Там платье. Туда меня нельзя, – ох, с чего меня так развезло-то? Всего три фужера шампанского, – это, похоже, тоже прозвучало вслух.

- Там половина – хорошая водка, – просветил меня брат, – а вместе с шампанским получается огромная экономия усилий и времени. Ну и денег тоже.

- С-скотина... ты. Натали - бедная, - подвела я итог.

- Виктория, следи за своей речью, – оживала мама.

Потом мы все смотрели платье. Я увлеченно рассказывала - куда, что и как одевается, рвалась мерить... дальше не помню.

А потом потянулись дни моей адаптации и реабилитации. Так решила мама. Она жила со мной в квартире, а брат временно откочевал к себе. К врачам мы все же сходили. Прошли рентген и УЗИ. Проверили зубы и пазухи носа. Гинеколог тоже поживилась. От психолога я отказалась категорически. Мама не настаивала. Она готовила мои любимые блюда, мы шарахались по магазинам, постоянно обнимались и спали на одной кровати. Сходили всей семьей на какую-то премьеру в кино. Навели идеальный порядок в квартире после нашествия брата. Было суетно и изумительно хорошо, но скоро родителям нужно было уезжать на гастроли и мы собрались всей семьей поговорить о моем будущем. Мама решила, что после двух недель активной адаптации я уже готова обсуждать перспективы.

Я уже сказала им, что обещала далеким предкам соответствовать своей фамилии. В театр возвращаться я не собиралась. Поэтому нужно было продумать план. Сначала мы составили дорожную карту моих действий по восстановлению фамилии. Заявление на увольнение мы с мамой уже относили в театр и оно состоялось. Следовало решить чем я буду заниматься дальше.

- А давайте мы ее замуж выпихнем – сразу все проблемы самоустранятся. Пускай дальше муж мучается. Вон скоро осенний бал в Дворянском собрании. Я согласен представить любимую сестру высокому обществу, – предложил обожаемый брат.

- Согласна, - решительно кивнула я.

- Мама, вы каких врачей недопосетили? - помолчав, поинтересовался он: - Я не готов ее представлять - не знаю эту особу и ручаться за нее не смогу. Сестра, мы здесь собрались разрешить конкретную проблему, и я прошу тебя серьезно отнестись к вопросам, которые поднимает твоя семья, потому что если ты…

- Прекрати, Михаил. Насчет бала решили. Теперь – профессия, – заговорил папа.

- Пение, - кивнула я, - для начала сопровождаю вас на гастролях. Вы даете мне возможность выхода на сцену. Представляете как дочь, подающую надежды. Я гениально исполняю, и со мной заключают долгосрочный контракт.

- Ой-ой-ой, мы согласны на протекцию! Но это же недостойно и нечестно по отношению к тем, у кого мама и папа не так знамениты, - ехидно прошипел брат.

- Согласны. Достойно. Честно, - возразила я.

- Ладно... это тоже решили - на зимний сезон тебя заявляем, а пока берешь уроки у Марии Генриховны. Я договорюсь завтра и оплачу, - решил папа.

- Викочка, тут такое дело… я думаю, что ты уже в состоянии обсудить свое отношение к молодому графу. Нужно окончательно закрыть этот вопрос. Ты должна разобраться в своих чувствах, – огорошила меня мама.

Я опешила. Родители смотрели совершенно серьезно, брат… брат не считается.

- Вы о чем это? Я думать о нем забыла. Он вообще в другом мире остался. Что тут обсуждать?

- Девочка моя, неужели ты осталась совсем равнодушна к вашему поцелую?

- Мама, к какому - нашему?! Он чуть не раздавил меня, закрыл рот и нос прижал. Да я чуть не сдохла! Брат - свидетель.

- Вика, следи за своей речью, - растерялась мама.

- Извини, мама. А ты прекрати ржать! – я честно не понимала к чему этот разговор.

- Я думаю, Виктория, что мальчик действительно тебя любит. Как бы не получилось так, что ты совершила огромную ошибку. Видишь ли, не все так просто с этим Предназначением... То, что ты перенесла - страшно, но как бы не вышло так, что еще страшнее окажется твое решение... Это трудно и мы не готовы отдать тебя куда-то... туда и никогда не будем, но есть некоторые...

- Мама? Когда меня насиловали, ломали руку и лицо, он развлекался с очередной блондинкой. Какая любовь?

- Викочка... не вспоминай, пожалуйста, - побелела мама, - и как ты можешь знать это?

- Да я прямо ему об этом сказала и он не отрицал.

- Мелкая, ты закатила ему сцену ревности? – веселился брат.

- Я отказала ему во взаимности и аргументировала свой отказ.

- Викочка, а он после этого больше не говорил о своих чувствах?

- Да какая...? - взвилась и тут же опомнилась я: - Ну-у, я же тогда рассказывала… или нет? Говорил раз десять, что любит. Что недостоин меня и ему достаточно будет просто смотреть на меня, если не захочу с ним общаться. Как я утром чай пью – смотреть и гоняют меня как... на лошади. Что во мне вся его жизнь. Что я чиста и прекрасна, как первый снег и просил не отвечать сразу отказом, а дать ему несколько часов надежды до конца бала... – мой голос становился все тише и тише, – говорил, что умрет за меня, что боготворит, что глаза, как грозовое небо и что глаза целовать... и в руках меня держать… и что о любви молит. На колене стоял. Локон насильно срезал и целовал его. Мотыльки… показывал.

Брат выдохнул с завистью: - Силен, бродяга. Нужно взять на вооружение, хотя-а… если не подействовало…?

Мама печально смотрела на меня: - Бедные дети. Бедный ребенок... так страшно ошибся, как же он теперь?

- Мама? Он не ребенок! Ему лет тридцать, а то и больше. И я знаю, что ему нужно было от меня - он меня уговорит, женится, наделает детей. Отец перестанет его доставать, занявшись внуками, и не лишит титула и наследства. А сам он спокойно с блондинками…

- Родители! - не выдержал брат, - как вы могли родить такую дуру? Лучше бы остановились на мне. Ты что - серьезно думаешь, что ради банальных бабок взрослый серьезный мужик на виду у всей страны станет ползать на коленях и молить о любви? Ты когда уже повзрослеешь? Что он, действительно, в тебе нашел? - подозрительно прищурился брат, - ты пела ему?

- Ничего я ему не пела! Делать мне больше нечего! - возмутилась я, - он сам случайно услышал, и на балу – тоже не ему! Что ты всегда орешь на меня? И вообще - говоришь, как с малолеткой какой-то?

- Что. Ты. Пела?

- Колыбельную из «Баллады» и белую акацию,- раскололась я.

- Мать! Отец! Да она злонамеренно совращала его! В тебе только и есть, что голос. Куда ты его высунула? Влюбился он, это точно и я сейчас не шучу. У тебя нет сердца! Зашить бы тебе твой рот.

- Викочка... - помолчав, спросила мама: - А как выглядит этот мальчик?

- Мама, я уже говорила - он давно не мальчик. Здоровенный детина, военный. Черные волосы и карие глаза.

Я посмотрела на всех своих по очереди, и вдруг стало стыдно. Они болели за меня, хотели разобраться во всем, я небезразлична им, и чувства мои тоже.

- Необыкновенно красив, мама, просто ослепительно. Я рядом с ним, как Жучка из будки, - настроение стремительно портилось, я боялась расплакаться.

- Вот почему ты ему не поверила, – прошептала мама.

- Мамочка! Поверила, не поверила – сейчас уже не актуально. Поезд ушел. Ты чего добиваешься вообще? Вы все? Чтобы я вдруг резко осознала, что люблю его, что совершила ошибку и что? Всю жизнь хранила ему здесь верность и плакала в подушку? А смысл? Ну, просто допустим – лохонулась я… мама, я слежу. Не беспокойся, я могу соответствовать, если в этом возникнет необходимость. Ты бы слышала, как я там язык и мозг выворачивала, и ни разу не прокололась. Никто не усомнился в моем высоком происхождении - ни прислуга, ни король. На роялях играла, романсы пела, полонезы танцевала, на лошади боком ездила в амазонке с хвостом и шляпе с вуалями. Брат, возьмешь меня на выездку? Я там класс покажу.

- Ты меня не брала к актрисулям на открытые прогоны. Так что… не истери, сестра, это не твое. Мама, отец, можно я расскажу? Ага.

И рассказал…

Глава 10

- Виктория, ты хорошо помнишь собственное генеалогическое древо?

- Дерево... Помню.

Начало рассказа интриговало.

- Хорошо. Так вот – твою прабабушку по матери звали Ириаастра. Что означает – райская звезда. Да, на древе висит табличка с именем Ирина. Эта бабушка, будучи юной девой, прибыла в наш мир за своим Предназначением.

- Спорно, - протянула я, - я слышала и про Даздраперму. Она с Марса?

- Если слышала, то должна знать, что означает. Это последствия излишнего патриотического энтузиазма. А наша бабушка пришла из другого мира. Материальные доказательства потом предоставлю – прямо завтра. А пока поверь на слово если не мне, то всем нам.

Родители молча кивали.

- То место, куда ты попала – это не другой мир, а другое измерение нашего мира. Ты говорила на русском там? Во-от. Наша бабушка тоже пришла со знанием языка. Природа не особо отличается, архитектура, эполеты, аксельбанты, танцы, кони, бабы… О чем бишь я? Да, так вот… Магия. У нас она тоже есть. Не спорь, пожалуйста. Церковь строго следит, чтобы ты не сунула свой нос в эти материи. Не потому, что самим нужно, а защищая нас от неизвестных опасностей, справиться с которыми мы не сможем в силу многого незнания. Там ведь не только бытовая магия была, есть вещи гораздо более страшные, и впустить это в наш мир нельзя. Отсюда запреты даже на такие, казалось бы, безобидные вещи как гадание, картежные игры, заговоры, даже суеверия не одобряются церковью. Все это несет в себе опасность нечаянного знания, которое откроет дорогу в наш мир неизвестно чему. Оно все же приходило, и за то, чтобы избавить наш мир от этого, человечество заплатило миллионами жизней. Это не наш уровень и я не смогу просветить тебя в подробностях. Нам это и не нужно сейчас. Речь пойдет о Предназначении.

Очень, чрезвычайно редко, но все же случается так, что просыпается Предназначение. С большой буквы. Оно не возникает просто так. От какого-то человека в том или нашем мире зависит так много, что реальность начинает оберегать его, создавая все условия для того, чтобы он выполнил то, что сможет выполнить он и только он. Не думаю, что это ты, моя глупая сестра - это твой граф. Что он мог сделать для своего мира, совершая предназначенное ему, мы не знаем. Но это архиважно для того мира. И мир знает об этом. Или Бог. Очевидно, ты – главное условие выполнения. Не знаю – может, ты довела бы его, он тебя придушил бы и сел в тюрьму, не попав на войну и не выиграв сражения. А может, у него пропадет вкус к жизни без тебя, и он не совершит чего-то важного, без чего миру конец. Мы не знаем. Могу сказать одно – о любви Ириаастры и деда слагали легенды. Предназначенные друг другу не могут быть несчастны друг с другом.

- Он не захотел меня. Велел отправить обратно. Какое Предназначение? Это – раз. Дальше – я не люблю его. Почему, если должна? Это – второй аргумент. И главное – там были еще варианты, кроме меня. То ли меня легче всего было выдернуть, то ли еще что, но прилетело мне. Так что не переживайте за него, выдернут другую – блондинку и будут они жить долго и счастливо.

- Ты вот не в восторге, что не любишь его, а тебе его сватают. Почему он должен был вдохновиться? Заставить самостоятельного взрослого мужика жениться на совершенно незнакомой девице непонятного вороного вида не так просто. Кстати, я тоже предпочитаю иметь дело с блондинками - с большинством из них не приходится особо насиловать свой интеллект. Но вот прилетело и ему. Он втрескался в тебя, как дурак, а ты ерепенилась. Допрыгалась, дорогая? Теперь кто знает, как все повернется? Если вас послал друг другу сам Бог? А если бы ты не страдала заниженной самооценкой и не ревновала его к блондинкам – кто знает? Полюбила бы, куда бы ты делась. А на счет запасных вариантов, то они безнадежно опоздали. Если он уже ползал перед тобой на коленях… у них нет и шанса. Я могу только пожалеть его... если он еще жив. У них же там знаешь как? Честь, дуэли, прекрасные дамы, пуля в висок или – на Кавказ, в действующую армию. Кроме безответной любви, его гложет еще невыносимое, ужасное просто чувство вины. Это же мука какая! Мне страшно даже представить себя на его месте. Отсюда и нежелание озвучить твое прощение. Он мучил себя специально – наказывал. И будет мучить. У него душа горит от невозможности вернуть все назад и как-то исправить. Сам же, своими руками, можно сказать… И до чего еще он додумается со своими мазохистскими наклонностями – кто знает? Как накажет себя? А-а-а... что тебе говорить? Ты же чурка бесчувственная с красивым голосом. Ей дышать нечем было. Дура! Чтоб я когда какую бабу…

- Миша, прекрати немедленно! Придержи свой язык, достаточно. Она давно все поняла. Ты что – не видишь? - забеспокоился папа.

У меня дрожали губы. Я смотрела на них и не видела. Все затянуло соленым туманом. Пусто, в голове пусто... Зато в груди что-то мешает, не давая дышать. Бежать, что-то делать, спасти… Я смотрела больными глазами на маму. Она плакала. Папа обнимал ее и гладил по спине. Брат сидел, опустив голову и руки. И это было самым страшным.

- Миша, что делать? – всхлипнула я.

- Ничего, – тихо ответил он, – разве что молиться? Больше ничего не сделать. Сходи к отцу Евгению. Закажи и отстой молебен о здравии раба Божьего Ромэра. Не психуй, сестра. Значит, это так должно было случиться. Там, – он указал наверх, – всё знают. Теперь ты тоже чувствуешь это – вину. Ты сможешь понять его теперь. Вот же… Подожди – это цветочки сейчас. Дальше будет хуже – ты полюбишь его, да-да – заочно. Ты будешь вспоминать каждое его слово, жест, взгляд. Замирать от воспоминаний о прикосновениях. Ты станешь сравнивать его с другими и поймешь, что другого такого нет и никогда не будет. Ты станешь искать на платье место, к которому прикасались его руки и покрывать его поцелуями. И знать, что ничем ему не помочь, ничего уже не исправить – то, что чувствовал он. Это будет страшно. Сейчас – цветочки, – повторил он.

- Откуда ты это знаешь? – прошептала я, безоговорочно веря ему.

- Догадываюсь.

- Зачем? Зачем, Миша? Лучше бы я не знала.

- Нужно. Тебе необходимо взрослеть. Не дрейфь, мелкая, прорвемся. Тебе не кажется, что это только начало? Если бы конец, все было бы иначе.

- Как? - замерла я.

- А я знаю? Иначе: легче, проще. Без страстей и испытаний чувств, без трагедий и травм – физических и душевных. Вас ведут, но ведут так сложно - что-то будет еще. В любом случае, все решится позже. И именно тогда то, что случится, будет окончательным. Нельзя будет ошибиться. Но ты будешь готова, ты справишься.

- Откуда ты все это знаешь?

- Догадываюсь, анализирую, предполагаю. Это логика, бестолочь. Что с тобой говорить?

Мы еще долго сидели в наступающих сумерках. Печаль и надежда витали над нами. Говорить больше не хотелось. Усталость навалилась страшная. Я постелила папе с братом на диване, разложив его, а мы с мамой легли в спальне. Я повернулась к ней спиной, а она гладила меня по голове, почесывала спинку, как я любила в детстве. Через два дня они улетали на гастроли.

На следующий день утром все казалось не таким уж и страшным. Сказанное братом – просто логическими выкладками, не лишенными смысла. Я еще там чувствовала вину, но немножко, совсем чуть-чуть. Так почему его слова должны заставить меня мучиться? Факты не изменились, а его домыслы… Я гнала от себя все мысли о молодом графе и мне это удавалось. Он не белый и не пушистый и та блондинка на балу – не его ли действующая или бывшая пассия, приревновавшая ко мне?

Целый день мы посвятили решению срочных вопросов. Копии паспортов родителей, моего свидетельства о рождении нужно было предъявлять в связи со сменой фамилии. Мы их сделали. Потом заехали к бывшему маминому преподавателю по вокалу – Марии Генриховне. По легендам, она еще тогда была древней, как кал мамонта, но дело свое знала. Попасть к ней на уроки было почти невозможно, а уж в обучение – просто немыслимо. Они интересно встретились с мамой – мама плакала, обнимая ее, а сама Мария Генриховна милостиво ей это разрешала, покровительственно похлопывая по плечам. Она взялась меня обучать. Я не знала об этом, но еще утром папа побывал у нее и обговорил все, оплатив учебу. Сколько – мне не сказали. Но ее уроки стоили любых денег. Большая комната в сталинке, где она жила, еще в те времена была обеспечена отличной звукоизоляцией. Уроки проводились дома. Женщина мне понравилась - приятная, ухоженная дама без лишнего веса и с манерами. Я собиралась подружиться с ней.

После визита к учителю мы еще пробегали почти весь день по делам, а на ночь я осталась у родителей. Мы с мамой упаковали в чехол платье и перевезли его к ним – у них в квартире была устроена огромная гардеробная для концертных костюмов. Гарнитур папа спрятал в свой сейф. Мы так и не пришли к единому мнению - что это за камни. Если бриллианты, то их цвет и размер делал стоимость комплекта запредельной. Мы не могли представить себе даже порядок цифр, несмотря на то, что оправа была из серебра. Была вероятность, что это бледные сапфиры или бериллы. В любом случае, нести их на оценку к ювелиру мы не стали. Так же в свое время поступили с украшениями Ириаастры. Их, а также туфельки из тончайшей ткани на полупрозрачном каблучке, мне продемонстрировали как доказательство иномирного происхождения прабабушки. Ткань действительно держала форму просто чудом и без неестественного вмешательства дело не обошлось. Кольцо и брошь были со светло-зелеными прозрачными камнями.

Я и так верила им, но доказательства производили впечатление.

Мама напомнила, что осенний бал не за горами и посоветовала воспользоваться моим голубым нарядом.

- Не буду, – буркнула я.

- Но это неразумно! - возмутилась она.

- Мне его еще всячески выцеловывать предстоит. Пусть висит чистое, – съязвила я, уже очень сильно сомневаясь, что когда-нибудь стану это делать. Обещанной любви все не наступало и я постепенно успокоилась. Только один вопрос меня мучил: очень уж задело меня высказывание брата о моей бесчувственности. Не фригидна ли я – вот, что меня беспокоило. Поцелуй такого красавца... и тот раз, когда он перебирал и ласкал мои пальцы, встретив на конной прогулке, кроме неловкости и неудобства не заставили меня ничего чувствовать. Это настораживало. И я задала маме вопрос, когда мы остались вдвоем.

Она с жалостью посмотрела на меня и ответила:

- В тебе еще не проснулась чувственность. Это у всех по-разному случается, да еще такое несчастье. Какие уж тут африканские страсти? Не стоит себя накручивать по этому поводу – всему свое время. Любовь разбудит тебя, только бы она была счастливой.

Назавтра я проводила родителей в поездку и сходила в церковь, поставив свечку Николаю Угоднику, помолившись за удачное их путешествие. За раба Божьего Ромэра молилась у иконы Георгия Победоносца. Ведь граф был воином, кто же его будет хранить лучше? Я желала ему найти свое счастье, удачи на военной службе и настоящих друзей и обещала себе молиться об этом ежедневно. Вернувшись домой, я расписала в ежедневнике свои дела на завтра и легла спать.

Глава 11

Дни летели быстро и незаметно. У родителей все было отлично. Брат жил у меня, не желая беспокоиться понапрасну о моем местонахождении. Каждый день он посещал службу в МИДе. Блестящее знание европейских языков и дипломатическое образование открывали ему достойные возможности, как говорила мама. Я совершенствовала свое пение. Вернула себе фамилию князей Черкасских. И готовилась к осеннему балу. Заказала платье – цвета слоновой кости и в стиле Наташи Ростовой. Встретилась со своими друзьями, достоверно объяснив свое отсутствие. Меня интересовало впечатление от встречи с Алешей Токаревым. Я часто вспоминала его там и теперь ждала в себе отклика. Его не последовало. Что ж, значит не судьба. Наши ролевые потуги казались сейчас смешными. Я повзрослела? Изменилось восприятие действительности? Или я нечаянно сравнивала манеры того общества и нашего любительского театра? Кто знает? Но стало скучно, и под любыми предлогами я старалась отказаться от встреч.

Бал проводили в последний день лета, хотя и называли осенним.

Мое платье было готово. Мама оставила мне свой жемчуг, жалея, что убор немного не по возрасту. Мы решили заняться подбором украшений по ее приезду, а еще она собиралась присмотреть что-нибудь для меня за границей. Обувь, шаль, перчатки, духи – все лежало передо мной в ожидании праздника. Брат собирался забрать меня непосредственно перед балом. Он сам ехал со службы уже при параде. Там у них были созданы для этого все условия, а парадную одежду он хранил в личном кабинете.

Соседка–парикмахер сделала мне прическу на дому. С макияжем я справилась сама и сейчас рассматривала свое отражение в небольшом настольном зеркале. Я так и не набрала прежний вес и оставалась худенькой и хрупкой на вид. Волосы, частично поднятые и уложенные высоко на голове, легкими локонами обрамляли бледное лицо, опускаясь на плечи. Брови с легким изломом я подправила, и выглядели они безупречно. Ресницы пушистым веером поднимались к бровям. Глаза в этом освещении казались темно-серыми. Губы я не стала красить вообще, только слегка увлажнила блеском. Я не собиралась там морить себя голодом, а бесконечно поправлять помаду не хотелось. То, что я видела в зеркале, не могло не нравиться, и я вспомнила слова брата о моей низкой самооценке. Может он и прав. Я была вполне себе привлекательна, хоть и не ослепительно, как некоторые. Жучка из будки постепенно отползала в туман.

Платье село идеально и не стесняло движений. Жемчуг на шее и в ушах имел золотистый оттенок. Духи. Шаль на плечи. Брат ждал меня внизу у машины.

Спускаясь по лестнице, я не находила в себе ощущения ожидания праздника. Не было приятного волнения или беспокойства от желания соответствовать и нравиться. Я просто шла на мероприятие. И к брату вышла с выражением сомнения и растерянности на лице. Сейчас он чего-нибудь ляпнет, рассмешит или рассердит меня и все придет в норму. Это же Мишка! Я с жалким щенячьим ожиданием уставилась на него. Миша молча открыл мне дверь, подождал пока я сяду, прикрыл ее и сел за руль. Ехали молча. Только предлагая мне руку при выходе из машины, он еще раз внимательно посмотрел мне в лицо, улыбнулся и сказал:

- Порода чувствуется, не дрейфь.

Мы вошли внутрь здания, и все закрутилось: приветствия, знакомства, новые лица. Звучала негромкая классическая музыка. В отдельном зале был накрыт фуршет. Потом присутствующие прошли в бальную залу. Частично рассевшись на мягких оттоманках, частично – стоя, выслушали речь Предводителя. Меня и еще нескольких девушек представили присутствующим – мы слегка выступали из толпы, делая книксен. Потом были танцы. Меня вел в вальсе приятный молодой человек. Он деликатно держал меня на расстоянии от себя и вальсировал безупречно. Я почувствовала надежность его поддержки и слегка прикрыла глаза. Ощущения обострились...

В груди поднималась удушающая волна, а в ноздри будто повеяло запахами королевского бала – духи, воск паркета, приятный аромат дорогой натуральной кожи офицерских сапог и ремней; ветерок, налетевший из цветущего парка и ворвавшийся в открытые двери террасы. Я вспомнила аромат Ромэра – свежий и едва уловимый, чувствовала жесткое шитье золотого эполета под рукой. Вспомнила требовательность его объятия и услышала сдавленный вздох. Витой шнур аксельбанта стоял перед моим мысленным взором и опять он расплывался у меня в глазах. Я распахнула их – наверное в них плескалась паника. Страшная тяжесть поселилась внутри. Я поискала взглядом брата и увидела, что он ведет в танце одну из дебютанток - милую темноволосую девочку в белом платье. Это была красивая пара – брат на целую голову возвышался над ней, поддерживая за талию одной рукой, а вторую заложив себе за поясницу. Девушка кружилась с ним, слегка откинувшись назад и держа левую руку на отлете, придерживая платье. Красивое лицо брата склонялось к ней, он что-то говорил, улыбаясь. А у меня сердце плакало от чувства необратимой утраты.

Я не отрываясь смотрела на Мишу, и он почувствовал мой взгляд – паника и отчаянье, вот что в нем было. Он танцевал дальше, почти не отводя серьезных глаз от меня. А после танца подошел и спросил печально: - Прилетело, княжна? Держись... так как-то...

Я не пропустила ни одного танца. Меня приглашали постоянно и я старательно общалась, наверное поражая партнеров словоблудием. Я заговаривала себе голову, не давая времени ни одной мысли промелькнуть в мозгу. Танцуя с Предводителем собрания, я щебетала о своих занятиях пением у Марии Генриховны – он был с ней знаком. И легко согласилась спеть что-нибудь у рояля. Смеялась и шутила, флиртовала и принимала комплименты – все, как будто наблюдая за собой со стороны, в каком-то горячечном возбуждении.

Когда был объявлен перерыв в танцах, меня пригласили к роялю. Спросили, нужен ли аккомпаниатор и что я буду исполнять? Я решила, что буду играть сама и села на табурет. По привычке на минуту склонилась головой к сложенным на рояле рукам. Пришло в голову, что это поза отчаяния и я вскинулась. Не объявляя номера, заиграла и запела о белой акации. Я не думала о правильном дыхании и чужом впечатлении от моего пения – я жила этим романсом. Пела, закрыв глаза, и мне представлялось, что двое самых красивых мужчин на свете - один в черном камзоле, а другой в белоснежном с золотом мундире, слушают меня, стоя у колонны. Они восхищались моим пением и любили меня. Один - как дочь, а второй – больше жизни...

Допев романс, я вскочила и, не отвечая на аплодисменты и комплименты, быстрым шагом устремилась к выходу. Брат шел за мной.

- В церковь, – коротко попросила я. Я не хотела истерики – она не могла мне помочь. Мне необходимо было озвучить свою готовность на все, чего от меня хотели, кто бы это ни был - мир или Бог. Стоя перед иконой Богородицы, я просила вернуть мне его, просила спасти и сохранить его от того отчаяния, которое я сейчас узнала. Если нам уже невозможно встретиться, пусть он излечится от любви ко мне, пусть не ищет наказания себе за свой необдуманный поступок. Я прощала его всем сердцем и желала счастья в его мире – с блондинками или без них.

Потом Миша повез меня во французский ресторан, улыбаясь и поглядывая загадочно. Мы вошли с ним в зал и окунулись в эпоху Наполеона - никак не иначе. Я сначала не поняла его – интерьер вернул меня к воспоминаниям о поместье графов Сизанских. Он никогда особо не церемонился со мной, но сейчас не мог поступить так нетактично. Но вот подошел официант в черном сюртуке и обратился к нам на идеальном французском. Меню в кожаной, тесненной золотом папке, тоже было на французском языке. Мы общались, дегустировали вино, блюда. Изысканные приборы заставили меня задуматься, и Миша подсказывал - что для чего. Мой французский оставлял желать лучшего и приходилось подбирать слова, вспоминая их и напрягая память. Не получалось расслабиться и задуматься ни на минуту. Брат общался с официантом, вовлекая в разговор меня. Французская речь звучала в зале повсеместно. Я получила настоящее наслаждение от вечера. Мой брат обращался со мной уважительно и бережно. Он мог быть и таким - наш Миша, он и был таким, когда я не бесила его своей глупостью и тупым упрямством. Мы подъехали на стоянку у нашего подъезда и он извинился за то, что ночевать будет не у меня. Проводил меня до квартиры, подождал, когда я запру дверь и уехал.

Эту ночь я проплакала почти всю. Меня ничего не сдерживало, а горечь и отчаяние требовали выхода. Следующие дни, кроме печали, принесли чувство наполненности душе. Я чувствовала щемящую нежность по отношению к Ромэру, вспоминая его стоящим на колене передо мной, его звенящий отчаянной решимостью голос. Вспоминала, как он смотрелся на коне, как вызывающе и отчаянно прижимал к губам мой локон, целуя его, да много чего… Все было, как предсказал брат, даже еще хуже. Жуткое чувство потери, утраты, безнадега, страх за него, досада на себя, постоянное, сводящее с ума беспокойство… Ночи были пыткой, потому что ничто не отвлекало меня от воспоминаний и перед глазами проносились разноцветные мотыльки и стрекозы над василиском, плыл аромат утреннего чая над террасой. Терпкий запах лошадиного пота смешивался с ароматом мужского парфюма, оставшегося на моей руке, обласканной его пальцами. Я искала обрезанную им прядь и прижимала ее к щеке, почти умирая от горя.

Мама, вероятно информированная братом, звонила каждый день. Мы говорили по часу и больше об их выступлениях и покупках. О том, что меня заявили в следующую поездку, с кем они там виделись… Это немного отвлекало и возвращало меня к жизни.

Брат теперь ужинал дома каждый день, заставляя меня съесть хоть что-нибудь, наливая обязательно бокал вина «для аппетита». Его естественным образом не наблюдалось и я худела. Однажды брат подошел и обхватил мою талию пальцами:

- Что ты себе думаешь? Хочешь убить себя голодом? Ты дурнеешь, скоро начнешь болеть. Прекращай это, заставь себя есть. Это не выход. Сходи в церковь, в конце концов!

- Я хожу. Каждый день. Пою там по воскресеньям. Я разве не говорила?

- Говорила. Я просто не знаю, что с тобой делать. Ты сама должна прекратить это.

- Так я еще не целовала платье, – усмехнулась я, – потом уже и прекращу, наверное. Остальной список можешь отметить галочкой.

- Я был в ударе. Это можешь опустить, – отвел он взгляд, – я бы посоветовал тебе забрать весь тот наряд домой и камни тоже.

Я с надеждой потянулась к нему, заглядывая в глаза.

- Я думаю – тебя скоро позовут. Просто логическое мышление, Вичка. Он и так протянул достаточно долго, а всему есть свой предел. Но ты же понимаешь - сам он звать тебя не станет. Гордость там и все такое... опять же - думает, что тебе по фигу. Если позовут, значит случилось что-то плохое. Безвыходная ситуация, Вика. Я слышал, что второй переход почти невозможен. Это настолько болезненно, что существует риск болевого шока, а там… Его отец не станет подвергать тебя такой опасности. Я так понял, что он к тебе хорошо относится?

- Да, хорошо. Дальше.

- Вика, не придумывай себе. Это просто мысли вслух, а ты должна высказать свое мнение, что реально похоже на правду, а что – бред. Твой граф явно многого не знал о Предназначении, о переходах и прочем. Сейчас его уже просветили, скорее всего - по его жесткому требованию. Будь я на его месте, моей первой реакцией было бы – вернуть. Тем более что ты своим «да» ввела его в заблуждение. Или не ввела, и он сам поспешил заткнуть твой рот – не суть. Но он не стал вызывать, значит знает что это опасно, очень опасно. А рисковать тобой он не станет, лучше сдохнет от тоски. Другое дело - его отец. Как бы хорошо он к тебе не относился, родной сын ему дороже и если станет вопрос о его жизни, то он попытается, Вика. Как ты думаешь?

- Почему о жизни? Договаривай.

- Да что ж такое?! Я тебе что – оракул? Я просто пытаюсь предугадать вероятные возможности логичного развития событий. Это просто предположение.

- О как! Предполагай дальше. Пока всё настолько похоже на правду, что мне уже страшно.

- Почти полтора месяца, Вика. Если он тоже ничего не жрал, как ты, то это крайний срок. Отец захочет спасти его. Но и подвергать тебя опасности без твоего согласия я не стал бы. Жди разговора и просьбы о спасении. Думаю, что они найдут способ связаться. Это явно проще, чем переход. Так что если не хочешь испугать его своим заморенным видом, начинай жрать. Просто кушая, уже не успеешь. И платье с брюликами держи в пределах досягаемости.

- А ты... не боишься за меня? Если я погибну при переходе?

- Боюсь, еще и как боюсь! Но думаю, что вся комбинация затевалась не затем, чтобы просто закопать тебя в другой реальности. Да и не остановит тебя ничто, дуру.

- Спасибо, добрый брат. И за дуру, и за «закопать».

- Всегда пожалуйста. Я вообще очень умный. Ты знаешь что мне предлагают должность в нашем посольстве в Нидерландах? Не знаешь, конечно. Потому, что я тебе не говорил, чтобы не сглазить. Кстати, как тебе та девочка с бала? Анастасия. Я тогда вернулся. Мы встречаемся, Виктория. Посол должен быть женат.

- Одобряю, брат. Только ты это… та Натали… Ты проверься. Она слишком быстро одевается, профессионально…

- Я и сам обратил внимание. Спасибо за заботу, сестра, но мы из-за тебя почти ничего не успели, так что… Там если бы только она… в общем, я проверился. Не переживай. Все в норме.

- Ага. Я рада.

Глава 12

Следующую неделю я приводила себя в порядок. Самое интересное, что не пришлось заставлять себя. Немного улучшилось настроение, как-то сам собой появился аппетит. Апатия ушла, но я не знала - к лучшему это или наоборот? Потому что теперь внутри бушевало - состояние радостного ожидания сменялось острыми приступами тревоги. То бросало в жар так, что горели щеки, то давила в себе слезы. Почему-то я безоговорочно поверила словам брата и ужасно боялась, что с Ромэром случится несчастье. О том, что он будет морить себя голодом, я даже не думала. Это глупость. Но возможность чего-то другого - намного более серьезного и страшного, чего я не могла и представить себе, действительно пугала. Каждый день я ходила на утреннюю службу в собор и заказывала молебен о здравии. Это немного помогало успокоиться – я делала хоть что-то. А вернее - все, что могла.

Я и хотела и боялась вызова, потому что он будет означать, что что-то плохое случилось с ним. Я тряслась от страха и вместе с тем готовилась к уходу. В сейфе, на коробке с голубым гарнитуром, оставила записку, в которой говорилось, что я дарю его невесте брата на свадьбу. К платью была приколота такая же записка. Я забрала корсет из химчистки и выбелила до снежной белизны всего один раз одетые панталончики - все должно соответствовать. Мне не было жаль всего этого. Я понимала, что если бы не брат, то валяться мне в глубокой депрессии или даже психушке - на что была способна моя издерганная приключениями психика, я себе даже не представляла. А платье...? Наверное, не имело особого значения, в чем я попаду в тот мир. Если все закончится хорошо, то одежду для меня найдут, а скорее всего - она уже будет ждать меня. Если же не повезет... такой вариант я полностью не исключала, тогда закопают, как ляпнул брат. А в чем... даже если в пижаме - мне уже будет все равно. Этот вариант не нравился мне категорически, но уже понятно было - отказываться от перехода я не стану.

Ночью, на десятый день после нашего разговора с Мишей меня скрутило от боли... Я хватала воздух ртом и, согнувшись, ковыляла в гостиную, где спал брат. Распахнула дверь и она грохнула о стену. Привалившись к лутке и тяжело дыша, я смотрела на Мишу мутными от боли глазами, а он на меня - почти так же. Но вот меня скрутило опять и он бросился ко мне. Я протестующе замычала и остановила его взмахом руки – перед глазами проступал силуэт высокого, абсолютно седого мужчины. Призрачный граф Грэгор смотрел на меня с мукой: - Виктория…

- Я согласна, – простонала я.

- Это будет…

- Я согласна. Быстрее! Больно!

Не отрывая глаз от Миши и хватая воздух ртом, я пыталась улыбнуться непослушными губами: - Люблю тебя. Маме... скажи…

Силуэт брата плыл. Сознание мутилось. Вдогонку мне прошелестело: - Будь счастлива. Верю, что...

Пришла в себя я тоже от боли. Тело выкручивало судорогами. Руки, ноги, спина, живот - были сплошной болью. Я кричала и билась в чьих-то руках, вытягивалась, теряла сознание, а очнувшись, опять плыла в океане боли. Глаза сами собой уходили под лоб и я не видела ничего, кроме странного багрового тумана. Это закончится, закончится, закончится... - острым шипом пронзала мозг единственная мысль - не может же это длиться вечно?! Ведь переход уже был, был… Мне что-то лили в рот и оно попадало в дыхательное горло, я захлебывалась и кашляла. Судороги выворачивали наизнанку. А меня опять заливали, приподняв и жестко фиксируя голову. Я глотала и теряла сознание в очередной раз.

Все закончилось вдруг и разом. Вот еще мгновение назад я корчилась от боли, а сейчас она ушла. Только отголоски спазмов в выкрученных мышцах гуляли по телу - остаточные? И я не орала уже, а тихо выла. Молчать еще не было сил. Осторожно придерживая голову, меня напоили чем-то другим - очень сладкой ароматной водой. Потом умыли и промокнули лицо. Подняли выше на подушке и я с облегчением откинулась на нее, переводя дыхание. Глаза уже видели. Я выжила.

Возле моей постели в кресле сидел Грэгор. Ему массировал виски человек в белой одежде. Второй стоял рядом со стаканчиком в руке. Стаканчик перекочевал в руку графа и он опорожнил его одним глотком. Выражение его лица и весь его вид… наверное, краше в гроб кладут. И волосы – белые, как снег. С головы до ног по моему телу прошла очередная волна - теперь уже страха. Я простонала, глядя на него:

- Что с ним?

Граф тихо плакал, ничего не говоря. Бесил...

- Я. Спросила. Что. С ним?! - прохрипела я.

Меня трясло уже не так от страха, как от злости. Да пропади вы пропадом с вашей чувствительностью и сентиментальностью! Я тут чуть коньки не отбросила, а он в загадки играет.

- Умирает, – тихо прошелестел граф.

- От чего? – мой вопрос прозвучал деловито.

Он выпрямился в кресле и отвечал уже внятно, глядя мне в глаза:

- Ранение. Можно было вытянуть, но он не хочет жить.

- Он в сознании?

- Не всегда.

- Где он?

- Здесь, рядом. Тут – в соседней комнате.

Я сделала движение, пытаясь встать, но ноги лежали ватными тюками, а рука, которой я пыталась опереться на постель, подламывалась.

- Помогите мне.

Мне осторожненько посадили. Я психовала, нервы шли вразнос: - Несите к нему, что непонятно? Вы что - не видите что я, как мешок с… опилками?

Один из служащих без раздумий подхватил меня и понес к двери. Второй открывал дверь и придерживал ее. Графа я уже не видела. Моя пижама со стадом слонов на груди и одиночками на обоих коленях, видимо, впечатлила носильщика. Он постоянно косился туда. Мы вошли в соседнюю дверь. Мужчина продолжал держать меня на руках, став так, чтобы мне было видно кровать, а на ней – Ромэра с закрытыми глазами.

- Кладите.

Меня немедленно стали опускать на пол. Твою ж дивизию!

- К нему. Туда. На кровать.

И опять безо всяких пререканий меня уложили возле больного. Разбираться в причинах настолько безусловного подчинения было некогда. Команды работают - и ладно, просто для этих людей нужно четко их формулировать. Разумной инициативы здесь, похоже, не дождаться.

- Выйдите. Все. Немедленно.

Меня потряхивало. Ну, нельзя же быть такими...

Дверь тихо закрылась и мы остались одни. Мои смелость и решительность куда-то девались. Тихонько, едва дыша, я провела все еще тяжелой дрожащей ладонью по его исхудавшему лицу. По колючим щекам, по лбу... Обвела пальцем контур жесткого рта, тронула ресницы и брови. Чуть придвинулась и, наклонившись, стала легонько целовать – висок, скулу, подбородок. Прикрыв глаза и замирая от нахлынувших эмоций, коснулась губами уголка его рта. Слегка отстранившись, открыла глаза и вдруг... встретилась взглядом. Резко выдохнула в панике... а потом, нахлынув разом, меня затопило радостное понимание - жив же, он же жив! И я с облегчением улыбнулась и тихонько сказала, не особо заморачиваясь текстом: - Это я. Прекращай... ты будешь жить. Я что - зря мучилась?

В ответ он так же тихо выдохнул: - Ты...

Я проверила, как действуют мои конечности и с трудом села чуть ровнее, чтобы хорошо видеть его. Он смотрел мне в лицо, жадно шаря по нему взглядом, как я губами недавно. Опустил взгляд на пижаму. Я посмотрела туда же.

- Нынче я не голышом. Ты можешь говорить, или тебе трудно? Как тебя угораздило? И почему не хочешь лечиться? Ты еще хочешь жениться на мне? Или я погорячилась?

- Хочу, - хрипнул он.

- Тогда я зову врача, тьфу – лекаря. Они тут – за дверью.

- Не уходи, - то ли вздрогнул, то ли дернулся он и резко побледнел... от боли?

И я, наверное, побелела так же - в ответ. Заспешила, успокаивая:

- Нет-нет, я тут посижу – проконтролирую, что с тобой будут делать. А то они тут странные – собирались класть на пол, а не к тебе. Надо же додуматься! Я сама только вычухалась, то есть – пришла в себя… Нужно следить за своей речью. Ты меня поправляй, если что - для адаптации нужно время. Ты почему молчишь? Так плохо? Срочно позвать? Лекарь!

- Не надо. Мне... хорошо.

- Поздно. Раньше нужно было... теперь делай, что скажут. Я в этом ничего не смыслю. Нет-нет - я не уйду, не дергайся. То есть... не переживай.

- Спой мне.

- С ума ты сошел... нашел время. Так-то - без проблем. Но не сейчас же, а после лечения? Ты еще слаб, все равно спать будешь. Я потом тебе колыбельную тихонько… А? - встали у меня волосы дыбом и я тихо прошипела - от ужаса перекрыло горло: - В-вы... что делаете? Как бревно его… Я сейчас... придержу. Твою дивизию... - тихо плакала я, прижимая кулак ко рту, чтобы не заорать.

- Кто тебя так, Ром? Куда ты влез? Господи! Дайте я отвернусь, подождите. Мамочка... Это лечится? Я не могу… плохо.

- Не переживайте, княжна, теперь у него есть шанс, - бодро отвечал мне один из коновалов, - вылечим.

- Шанс? - леденела я от ужаса, - только один? Из скольких? Он опять без сознания. Коновалы хреновы! Вы его, как бревно - с такой дырой! Что у него там? Что повреждено? Чем я могу помочь? Кровь нужна? Какая у него группа? Я – первая, могу дать. Если только резус у него положительный.

Гадство! Рот не закрывался даже усилием воли. Выпила что-то сладкое опять. Сидеть стало сложно. Стало клонить набок. Меня подхватили и тихонько уложили, укрыв до шеи.

Просыпалась я постепенно, пытаясь понять, где нахожусь Под головой было жестковато, по лицу чем-то возили. Хотелось пить. Скосив глаза, я закрыла их опять, нежась от поглаживания твердых, слегка шершавых пальцев. Ром лежал, повернувшись на бок, и гладил мое лицо, с нежностью глядя на меня.

- Ты зачем набок лег? Тебе разрешили, уже можно? Повязка же собьется, – сама собой включилась забота о своем.

- Тихо, – шепнул он, склоняясь к моему лицу и приближаясь к губам. Я закрыла глаза и замерла. Теплое дыхание щекотало кожу, он чуть тронул мои губы своими и выдохнул: - Люблю. Как же я тебя люблю. Это немыслимо, невозможно. Так не бывает.

- Целуй уже, – шепнула я в свою очередь, замирая от нежности и предвкушения, – я тоже тебя люблю. Только больше.

- Больше нельзя, – зачем-то терся он носом об мой нос.

Я разочаровано отстранилась. Растягивает удовольствие, что ли? Мы смотрели друг на друга. Я с подозрением, а он – с умилением глядя на меня. Если так любит... то почему не целует? Ум пытался проснуться и работать, наконец. Я анализировала ситуацию... и почему-то чувствовала себя любимой игрушкой, а не любимой женщиной. А еще - вся растрепанная, в мультяшной пижаме, бормочущая полную чушь... и зубы не чищены. Я шарахнулась с кровати. Он не успел перехватить меня рукой.

- Куда ты? Не уходи.

- А толку... с тобой лежать? - бормотала я в панике, - я просила поцеловать, а ты что? Носом трешься? Что не так? Всё?

Господи! Что я несу, почему так обидно? И голос дрожит, и хочется плакать... рыдать и выть. Он забеспокоился:

- Иди сюда, я поцелую. Пожалуйста. Я просто не верю своим глазам - ты здесь. Вернись ко мне, ну же…

- Извини, теперь я не готова.

- Виктория, не нужно, - простонал он, - ты что – обиделась? Я больше всего на свете хочу тебя поцеловать, я мечтаю об этом.

- Но... не стал. И что так?

И я тихонько поднялась с пола, одергивая пижаму. Его взгляд быстро обежал мою фигуру. За дверь я буквально выскочила, захлопнув ее. И посунулась по стене - ноги еще плохо держали.

В длинном коридоре никого не было. Он уходил вдаль, плавно загибаясь вправо. А в стенах – двери, двери... Где тут кого искать? Бродить в пижаме? Хороша будет княжна... Я удобнее уселась сбоку двери, обняв колени. Что я творю?! Боже-Боже... Залезла в постель к мужику, причем сделала это в приказном порядке. Сама первая поцеловала его. Заставляла целовать себя... тоже в приказном порядке. Упрекала потом тем, что он этого не сделал. Призналась в любви... Не говоря уже о том, что первой перешла на «ты». Как вообще они здесь на это смотрят? И нечесаная, лохматая, мерзко пропотевшая после судорог, с нечищеными зубами! Хотя… на ночь я их чистила, и пить мне давали что-то сладкое и мятное. Дохнула в ладонь, принюхалась – вроде нет... нормально. И все равно - нечесаная, вонючая после судорог, в мультяшной пижаме...

Он в белом мундире передо мной на колене стоял. Так я и выглядела тогда так, что только на коленях. А сейчас? Носом терся... Он привык к роскошным жеманным женщинам, надушенным и разодетым. Или к проституткам, чего доброго. А я после всего… Пожалуй, учитывая мое сегодняшнее поведение – за нее и сойду. Отсюда и отношение… Простите меня, предки…

Слез не было. Была огромная усталость - физическая и душевная. Все болело. Хотелось в туалет... И мысли не радовали. Из могилы я его вытянула. Была бы возможность - вернулась бы сейчас домой, не раздумывая. Нужно было зайти красиво одетой, дать ему себя увидеть, сказать, что жду его выздоровления – этого хватило бы. Он потом опять красиво ухаживал бы за мной, а я не выставила бы себя в его глазах развязной, навязчивой, лишенной скромности особой. Что я наделала? Мы даже не помолвлены. Положив голову на колени, я тупо и безнадежно затихла.

- Виктория, зачем же вы встали? Как вы себя чувствуете? Почему здесь?

Граф Грэгор быстро приближался ко мне по коридору. За ним шли двое мужчин в белой одежде. Я выпрямила спину.

- А вы считаете, это нормально – лежать в постели с мужчиной, не пребывая в законном браке? Пока существовала угроза его жизни, я сочла необходимым находиться рядом. Но сейчас опасность миновала, и я прошу уволить меня от этих двусмысленностей. И еще – я не ожидала, граф, что вы не озаботитесь моей одеждой. Мне некогда и нечем было привести себя в порядок. Вы могли бы догадаться.

Я обнимала себя руками. Трикотажная пижама не скрывала отсутствия нижнего белья.

- Прошу простить меня, княжна. Я допустил бестактность.... и недальновидность. Мне нет прощения! Я прошу вас пройти за нами в приготовленную для вас комнату. Идите за нами – мы не оглянемся.

Троица дружно повернулась кругом и двинулась обратно. Я тихонько – за ними. Моя комната находилась почти в конце коридора. Осмотрелась, когда меня оставили одну - очень скромно. Судя по обстановке, здесь больница или монастырь. А учитывая то, что мужчины одеты в подобие сутан – скорее монастырь. И я - чуть ли не голышом.

Сходив на горшок, я умылась и оделась в сорочку и подобие сарафана – длинный кусок серой ткани с дыркой для головы и завязками на боках. Впечатление от такого наряда - вернулась на три века назад. Но если все-таки монастырь, то одежда вполне себе соответствует уставу. Села на кровать. Что дальше делать, я не знала. Буду ждать? Переплела косу, кое-как расчесав волосы пальцами. Ждала долго, потом мне это надоело и я уснула, прикорнув на узкой и жесткой кровати.

Разбудил меня стук в дверь. Я разрешила войти. Мужчина в белой одежде пригласил пройти к отцу настоятелю. Все-таки монастырь.

В небольшой и скромной келье состоялся разговор с отцом настоятелем. Его интересовало все, что касалось перехода. Мои муки он видел, а вот что было до того, его интересовало чрезвычайно. Еще он расспрашивал о моем мире, о родственниках, о нашей религии. Я показала ему крестик на своей шее, он мне – свой. Я поискала иконы на стенах и не нашла их. Могло быть все, что угодно - возможно у них период иконоборчества или еще что - в истории религии я была не сильна. Я читала ему «Верую», "Богородице, дево..." и «Отче наш», он мне – их молитвы. Для нас обоих это было очень познавательно, но утомительно. Мне предложили задавать вопросы в свою очередь, и я спросила - нет ли возможности вернуть меня домой, поскольку необходимость в моем присутствии отпала? У мужчины буквально глаза полезли на лоб. Неужели я готова снова вынести такую страшную боль?

Обдумав предварительно ответ ( ерунды я натворила и наговорила уже достаточно), устало ответила:

- Лучше вынести боль физическую, чем душевную, святой отец. Вы же в курсе моих обстоятельств? Репутация безвозвратно утеряна. Мне уже дали понять это на королевском балу, высказав все буквально в глаза. Может быть, так прямо говорить больше и не станут, но считать меня падшей женщиной будут все. Я же, не имея средств к существованию, не смогу выстроить здесь свою жизнь именно из-за погубленной репутации. Если бы не это прискорбное обстоятельство, я могла бы преподавать вокал желающим обучаться пению, а так… К постригу в монастырь, если у вас существуют женские обители, я не готова. Здесь у меня нет будущего и, наверное, все-таки я готова уйти домой, если есть малейший шанс выжить.

- Но я знаю, что вам поступило предложение руки от графа Сизанского Ромэра. Я думал, что это вопрос решенный, - удивлялся настоятель.

- Было дело, но это вынужденный шаг со стороны графа, - согласно кивнула я, - попытка замять скандал на балу. Причиной послужило чувство вины за причастность к прискорбному случаю со мной. Пользоваться благородством графа я не желаю.

- Но... я также слышал, что граф питает к вам весьма сильные чувства. Вы предназначены ему свыше. Вам следует задуматься об этом.

- Я и задумалась, святой отец. И выводы сделала соответствующие - сумев помочь вам в излечении графа, я уже выполнила свое предназначение. В дальнейшем я не хотела бы связывать графа его чувством вины.

- Вы застали меня врасплох, княжна... - потер он лоб, осторожно глядя на меня: - Я не готов ответить вам, насколько реален ваш уход. Возможны сложности.

- И почему же? С чем они связаны? Давайте поговорим об этом, возможно как-то... решим и изыщем способы. Я уверена - они существуют. Даже я знаю два таких случая – недавно вы отправили домой меня, а также гораздо ранее – мою прабабушку по матери – Ириаастру. Так в чем проблема?

У настоятеля, по-видимому, не осталось аргументов. Он молчал, глядя на меня. Раздумывал? Но больше не отрицал возможности моего возвращения и это уже обнадеживало. Я попросила разрешения удалиться в свою келью. Пусть спокойно и неспеша все обдумает. Он отпустил меня, благословив.

Вскоре меня покормили и я снова улеглась спать, поинтересовавшись перед этим здоровьем молодого графа. Оказалось - он уже садился и плотно поел. Я уснула, успокоенная этой информацией. Ночь прошла без происшествий.

Глава 13

Назавтра мне нанес визит граф Грэгор. Очевидно, после разговора с настоятелем. Я привела ему те же резоны, что и первому.

- Виктория, но сын говорил, что вы ответили на его чувства.

Я покраснела и отвернулась – вот трепло. Мигом растрепал, даже не пришло в голову пожалеть мою стыдливость. А если у меня тонкая душевная организация? Покраснела еще больше - от злости.

- И что? Временное помешательство по причине не поддающейся контролю самой обычной бабской жалости. Я вот и вас люблю. Как друга. Это не повод ловить меня на слове. Тяжелое эмоциональное потрясение после перехода, опять же. На тот момент я себя не контролировала. То есть… Не повод, в общем.

- Виктория, после вашего ухода тогда я поседел на глазах всего зала, глядя, как мой сын уединяется с любимой женщиной и отслеживая часы, отсчитывающие последнее секунды вашего пребывания в нашем мире. Пожалейте меня, как вашего друга. Я не переживу еще одной его попытки уйти из жизни.

Я смотрела на него с ужасом. Но не мог же Ромэр...?

- Он что – сам себя?! Самоубийство? Это же страшный грех!

- Нет-нет, что вы! Спаси и сохрани от такого, - перекрестился мужчина, - он вышел тогда с террасы, шатаясь и с безумным взглядом. Он до сих пор не знает, что я причастен к вашему уходу - отказался бы от меня еще там, во дворце. Я отвез его домой в состоянии полнейшей апатии. А когда вскоре начались военные действия на границе с соседями, он настоял на отправке в действующую армию с миссией переговорщика. Это почти смертники, Виктория. Там трудно выжить. Он и так долго протянул. А потом отказывался от лечения неестественным способом. Вы видели его. Вина за то, что с вами случилось, убивала его.

- Верю, граф. Именно вина и является причиной его предложения мне. Попытка замять скандал, виновником которого он себя считает. Я не в его вкусе, вы слышали сами.

- Да сейчас-то с чего вы это взяли?! И он сделал вам предложение уже после того, как вы сняли с него вину.

- У вас все вот так... легко и просто? - поразилась я, - я всего лишь простила его, а виноват он будет всю жизнь!

Граф встал и прошелся по комнате, растирая виски. Долго стоял и смотрел в окошко, расположенное так высоко, что увидеть в него можно было только небо. Потом присел возле меня и, заглядывая в глаза, спросил:

- Девочка моя, что произошло между вами сейчас? Вы рисковали для него жизнью, вынесли страшные муки. Согласились спасать его мгновенно, очевидно, приняв это решение ранее. Будучи совсем равнодушной к человеку, так не поступают. И, едва ожив, вы показали такую силу духа, что поразили этим даже святых отцов. Он обидел вас, сказал что-то оскорбительное? Но он просто не мог! Он же боготворит вас!

Я очень сомневалась, что получится внятно объяснить. Как-то смешалось все в голове - неуверенность, обида, страх, стыд, желание засунуть голову в песок, как страус и уйти от всех проблем разом самым простым, хотя и смертельно опасным способом. Но выжила же я как-то в этот раз... в плохое не верилось. Нет... не объяснить всего того, что сейчас намешано во мне! Но он смотрел с таким участием и беспокойством... И я доверилась. Я решилась:

- Только я хочу, чтобы этот разговор остался между нами. Обещайте мне. Хорошо? Ладно… Дело в том, что я уронила себя в глазах вашего сына и более не хочу его видеть из-за невыносимого стыда, который испытываю в связи со всей этой ситуацией в целом. Всё.

- Что...? Но что вы могли сделать, княжна? Между нами, только между нами! Я обещаю вам.

- Ладно... уроню и в ваших... Я сама настояла на том, чтобы лечь к нему в постель. Целовала его и объяснилась в любви, настаивала на поцелуе и, когда он не стал меня целовать, упрекала его в этом. Да... я еще самовольно перешла в обращении на «ты». И еще я позволила себе непристойное высказывание при графе в адрес святых отцов. Я тогда не знала, что они святые. Естественно, что такое поведение, а также непотребный внешний вид, заставили вашего сына отнестись ко мне с пренебрежением, унижающим мое чувство собстве… я сама его уничтожила – достоинство. Вела себя, как девка из борделя. И вот результат – он тоже «тыкал» мне, не стал целовать, носом потерся - и только. А я никогда еще не целовалась, тот раз не может считаться - он мне нос прижал и чуть не раздавил меня. Я чуть не сдох… я…! А теперь... я сама к нему полезла, я ждала, а он не стал… От меня псиной воняло после судорог, наверное. Ему было противно. Ну и пусть... и не надо. Найду с кем целоваться. На балу в Дворянском собрании я пользовалась успехом. Там не знают о моем позоре, а тут… мной можно и пренебречь, я же грязна и отвратительна... Я не желаю больше видеть вашего сына, как и он меня, надеюсь. Свое предназначение я выполнила. Отпустите меня домой, - откровенно рыдала я.

Веселое выражение лица графа в начале моей исповеди постепенно приходило в состояние, соответствующее ситуации. А я продолжала:

- Он привык к дамам утонченным и роскошным. За ними нужно ухаживать, долго добиваясь их расположения и поцелуя. А за мной теперь и ухаживать не нужно. Зачем? Я сама в этой роли. Меня можно и носом… - я уже ничего не видела за слезами.

- Извините меня, - сдавленным голосом проговорил граф и быстро покинул комнату.

Наплакавшись всласть, я осмотрелась и, не найдя ничего подходящего, высморкалась в край простыни. Села на кровати и сидела, отходя от истерики. Есть хотелось просто жутко, но судя по всему, трапезничали святые братья раз в день - вечером, соответственно и гости тоже. Выйти из кельи в этом рубище было стыдно. Вот я и сидела или лежала, глядя на проплывающие в небе облачка. Что на меня нашло? Подумаешь – не поцеловал. Было даже стыдно перед старшим графом. Мужику и так досталось, а тут я со своими мелкими обидами. Но после того, как выговорилась, мне стало легче.

Хотя зря я это - про первый поцелуй. Первый был у меня еще в детском саду, потом пара чмоков в школе, в раздевалке консерватории пару раз с одним парнем. Но он вымазал меня слюнями и все. Я много читала об этом и слышала - поцелуй должен был быть не таким. С тем - на дворцовой террасе, мне тоже не повезло. А когда, наконец, была готова узнать, что же оно такое - поцелуй любимого, желанный и необходимый мне на тот момент... опять облом. Так что у меня был вполне себе уважительный повод печалиться, что я и делала. А еще я ждала ответ настоятеля.

Он не заставил себя долго ждать. После вечерней трапезы сам зашел в мою келью. Сел и сказал, что обстоятельства изменились и мне необходимо появиться в столице. Король и королева желают видеть меня у себя в гостях. Им необходимо задать мне некоторые вопросы. Потом они приложат все усилия для того, чтобы помочь мне в исполнении моего желания, каковым бы оно ни было на тот момент. Меня все устраивало. Я поинтересовалась здоровьем молодого графа и узнала, что он еще не встает, но определенно идет на поправку. Отъезд в столицу назначен на сегодняшний вечер. Так что меня просили пока не ложиться спать. Попрощаться с Грэгором не получалось. Я не стала разыскивать его, монастырь не место для вечерних прогулок.

Примерно через полчаса за мной пришли. Мужчина в черном плаще, предложив мне такой же, вывел меня во двор монастыря. Было темно и рассмотреть святую обитель не получилось. Меня усадили в карету и повезли в столицу. Всю эту ночь я проспала под мерный стук подков и покачивание экипажа. Весь следующий день провела в размышлениях - и что у меня все не так, как у людей? Вроде влюбилась. Определилась. Он не против. Почему все опять пошло не так? В какой момент ?

И приходила к выводу, что сама дура. Нужно было забыть эти свои обстоятельства и не позволять им портить себе жизнь. Но, то ли потрясение было слишком сильным, то ли времени после него прошло слишком мало, я продолжала комплексовать и по поводу своего несчастья, и по поводу тех высказываний графа. А увидев его прекрасный облик, вновь усомнилась в его чувствах. Тем более, что сама внушить в таком виде ничего не могла. Вот и пошло все на второй круг. Понятно ведь, что такого мужчину я не удержу надолго со своим скудным, а вернее нулевым опытом отношений.

И у нас разное воспитание. Я всем сердцем потянулась к нему, забыв в момент потрясения о различиях наших культур, а в результате опозорилась. Вспомнилось еще, как уточняла его намерения на счет женитьбы. Это вообще предел всему. Позорище, стыдоба.... Линять нужно отсюда и скорее. Какая-то тягучая и липкая, безнадежная тоска накрыла меня.

В столицу прибыли утром. Как выдержали бедные лошади гонку – не знаю, но я была, как выжатый лимон. На земле меня штормило, поэтому укутанная в плащ, я была отнесена в гостевые покои на руках. Обстановка и степень дворцовой роскоши мало отличались от графских. В ванной я уснула, окутанная душистой пеной. Если бы не остывшая вода, там бы и спала дальше. Вышла и съела все, что было предложено на завтрак и стояло на столике, сервированном у камина. Потом, посидев в кресле, поняла, что до сих пор побаливают руки и ноги, и я хочу спать. Мне нужен был полноценный отдых в комфорте и чистоте без нервотрепки. Условия соответствовали. Я ими воспользовалась...

А в это время в одной из келий монастыря происходил непростой, странный, почти односторонний, разговор между отцом и сыном. Граф сидел у постели своего наследника и говорил спокойным усталым голосом:

- Прежде всего, я должен поставить тебя в известность о том, что это я организовал тот уход Виктории. Это было единственным условием ее согласия посетить бал и огласить твое прощение, пригласив на вальс. Я просил ее об этом. И даже не подозревал, что у вас дело успеет дойти до объяснения и предложения – времени я специально отвел минимум.

Ты должен знать об этом. На эту тему – все. Далее:

Возникли новые обстоятельства, и я отчаянно жалею о том, что противился тому, чтобы тебя отнесли к Виктории для выяснения отношений. Сейчас все необыкновенно усложнилось. Дело в том, что наша девочка оказалась близкой родственницей короля. Ее прабабушкой по матери была Ириаастра – родная тетка монарха по отцу. В свете вскрывшихся фактов Алберт будет казнен за покушение на особу монаршей крови, а саму Викторию отвезли во дворец. Да! Да, сын, я очень сожалею. Факт родства подтвержден неестественным образом. В ее мире не проводят омоложения, поэтому Ириаастра для девочки всего лишь дальний предок.

Я бесконечно благодарен за твое молчание, сын....

Теперь выслушай мои соображения по поводу того, чем это нам грозит. Наш род если и недостаточно знатен для того, чтобы смешать свою кровь с королевской, то уж точно достаточно богат для этого. Не будь ты замешан в прискорбных обстоятельствах появления Виктории в нашем мире, я даже не сомневался бы в благоприятном исходе. Но! Этот неприятный момент усугубился еще и вашей размолвкой ныне, и обидой Виктории на тебя. Я понимаю тебя, но пойми и ты ее. Она мужественная девочка. Знала, на что шла, соглашаясь на второй переход – очевидно, воспользовалась информацией, поступившей от Ириаастры.

Я еще не рассказывал тебе, что она вынесла ради тебя. Что было в переходе – я не знаю. Но здесь! Приступы жесточайших судорог! Мышцы сокращались так интенсивно, что могли сломать кости. Если бы не два оплаченных мною специалиста, а также помощь отца настоятеля, мы имели бы не человека, а мешок с осколками костей. Боль была страшной... полностью снять ее, как и спазмы, не удалось. Она несколько раз теряла сознание, и я благодарю за это ее женскую природу. До времени я не собирался расстраивать тебя этим знанием. Зачем говорю об этом сейчас? Только придя в себя, еще не в состоянии двигаться, она потребовала отнести себя к тебе. Не в состоянии стоять, вынуждена была попросить уложить себя на твою кровать. После страшного испытания эмоции не поддавались контролю, и она позволила себе выплеснуть на тебя все свои чувства. Она любит тебя – я не сомневаюсь в этом. И вынеся настолько страшную боль, хотела для себя небольшую награду – твой поцелуй. Не надо! Я не осуждаю и понимаю тебя. Не время для этого было и не место. Ты с минуты на минуту ожидал нашего прихода, но...

Для девочки это был бы ее первый поцелуй. Я знаю, знаю. Но, представь себе – тот не считается. Ты «едва не раздавил ее, зажал нос и она чуть не сдохла»... Она еще совсем ребенок, нежный ребенок - непосредственный и чистый, выросший, будучи всячески обласканным своими родными. Она несет в себе королевскую кровь, была девственна, красива, как экзотический цветок и обладает ангельским голосом. Она безупречно воспитана, владеет изысканной речью. Мне постоянно приходиться напрягаться, чтобы соответствовать ей в этом. Предназначение было к тебе более, чем благосклонно - тебя наградили ею. Ты не оценил в свое время такой подарок, как она.

Нет, я не обвиняю тебя сейчас – не пожелаю никому твоих страданий по этому поводу. Но сейчас она внушила себе, что поцелуй не состоялся по той причине, что она пропахла потом после своих мук, выглядела неопрятно, а ты испытываешь к ней чувство вины, а не любви. Она стыдится своего перехода на «ты», признания и вырвавшихся нечаянно от страха за твою рану неприличных слов. Стыдится, что требовала поцелуй, а ты… что там было с носом? Я, если честно – не понял… Ну, не суть. Ты не оправдал ее ожиданий. Но этот ангел винит во всем себя.

И то, что прошло совсем мало времени после того кошмара, еще не дало ей возможности почувствовать себя чистой и неоскверненной. Она мужественно перенесла тогда свою трагедию – была ровна и вежлива, но Жана меняла подушки, промокшие от ее слез, почти каждое утро. В этой девочке непонятным образом сочетаются сильная, умная и волевая женщина и нежный, ранимый и наивный ребенок.

Еще и судьба сыграла с тобой злую шутку, наградив неординарной внешностью. Впрочем, как и со мной в свое время. Красота является решающим фактором для женщин тщеславных и пустых. Умные же… Я ждал почти год, пока твоя мать поверила, что я способен на верность. У тебя нет этого времени.

Но речь сейчас вот о чем - я очень надеюсь, что монарх не воспользуется наличием новоприобретенной родственницы, чтобы прекратить конфликт на границе. Династический брак, действительно, был бы лучшим выходом из возникшей ситуации. За нас играет в этом случае то, о чем можно только сожалеть. Я понятия не имею, что нам делать дальше. Надеюсь, что вместе мы что-нибудь придумаем и решим. Выздоравливай скорее, тебе понадобятся все твои силы. И не дай тебе Бог сделать на этот раз хоть одно неправильное движение.

Глава 14

Утром меня разбудили. Я проспала неполные сутки и сон почти вылечил меня – и от последствий перехода, и от новых разочарований. А дальше меня закружил хоровод новых событий и впечатлений. Две приятные девушки помогли принять ванну и вымыть волосы, высушили их и расчесали, болтая и припевая. Красивое утреннее платье уже ждало меня на кресле - голубое с белым, легкое и воздушное, оно не стесняло движений и очень шло мне. Локоны скромно прихватили белой лентой, мягкие тканевые туфельки без каблуков оказались мне впору. Позавтракав в гостиной, я поспешила на встречу с монархами. Меня предупредили, что встреча будет неформальной и кроме нас троих там никого больше не будет - ни секретарей, ни свиты королевы. Так и случилось.

В большой светлой комнате, открывавшейся полукругом навстречу саду, в мягких креслах сидели мужчина и женщина. Светлый солнечный день, запахи поздних роз и воды из сада, ветерок, шевелящий кремовый тюль в открытых террасных окнах – здесь было здорово. А король в белоснежной рубашке, заправленной в домашние брюки, и королева в легком утреннем платьице выглядели, как герои повести Пушкина. Я сделала книксен и поздоровалась. Меня пригласили присесть, разглядывая с непонятным интересом. И то, что я вскоре узнала, меняло для меня все. Брат...? с улыбкой воспринял мою реакцию на такую новость. Его жена тоже… я не заметила ни малейшего намека на неприязнь с ее стороны. Нормальные, приятные люди. Моя решимость требовать возвращения домой как-то... поколебалась, наверное. Хотелось узнать подробности, познакомиться ближе, какое-то приятное, вкусное предвкушение будоражило воображение. Короля звали Александр, а его жену - Александра. Мне предложили называть их, как принято в нашем обществе, а со временем кто знает...? Может и перейти на "ты". А я растерялась. Все было даже не то что неожиданно, а почти нереально:

- Э-э-э… дорогой брат, разрешите мне взять паузу для адаптации. Если вы не против, я буду обращаться к вам - Алекс и Сандра. Это по-семейному, и для меня даже это пока - немного слишком. А меня, если хотите, зовите Викой. Я люблю свое полное имя, оно означает «победа», но Вика короче и проще.

Мы разговорились, и я узнала подробности о моей прабабушке. Она спокойно жила со своими родителями, пока к ним не пришел прорицатель и не огласил Пророчество. Ей необходимо было уйти со своего мира в другой, где ей пророчили достойную и счастливую жизнь и встречу с предназначенной ей необыкновенной любовью. Девица хоть и переживала, но не сопротивлялась - не имела права. Всё закончилось хорошо – я это знала. И в свою очередь рассказала о том, что любовь случилась и жизнь она прожила счастливую и достойную. Рассказала о нашей фамилии, родство с которой не испортит ни одно фамильное древо. Потом, в процессе прогулки по парку, мы говорили о том мире, о причинах свержения с престола рода Романовых. Мы с Сандрой погрустили над судьбой детей царской семьи. А дальше отвлеклись на приятное и я обещала озвучить музыкальные произведения, которые помню и спеть для нее все, что умею. Пообедав, кажется обоюдно довольные друг другом, мы разошлись для дневного сна.

Перед ужином мне предстояло ознакомить королеву с земной модой, начиная с тог и фижм и заканчивая мини-мини. Что и сделала потом с удовольствием. Охи и ахи королевы и дам двора были ожидаемы, на них я и рассчитывала. Встречи с придворными я ждала с тревогой, опасаясь увидеть среди них и ту блондинку, но ее не наблюдалось, и я постепенно успокоилась. Королева заметила мою нервозность и потом поинтересовалась причиной. Я рассказала. Понятно - удовольствия от этого было мало, но они были тут самыми родными для меня людьми, пускай пока и формально. А я хотела бы, чтобы наши отношения стали доверительными и семейными. С чего-то нужно было начинать. С доверия?

Назавтра мне предложили обсудить ситуацию, которая сложилась вокруг меня. То, что этого не сделали в первый же день и с разгону, хорошо так обнадеживало. Мне явно давали время прийти в себя и немного привыкнуть к крутому повороту моей жизни. Значит, новые родственники относятся ко мне не без понимания и участия. Я особо не тряслась и не переживала перед разговором - нового ничего не узнаю, да и они, скорее всего, уже в курсе прошлых событий. Сочтут недостойной родства и общения уже вряд ли - тогда просто не пригласили бы ко двору. А если вдруг и все-таки... просто уйду. Ну, помучусь опять... от воспоминаний передернуло. Но если иначе будет нельзя…

О ситуации на том балу им доложили в подробностях, а что-то они видели сами. Остальное я дополнила и уточнила. Глядя в окно на цветущий парк и струи фонтана, я рассказывала о своем несчастье и том, что произошло впоследствии. Переживать раз за разом, вспоминая, было не просто неприятно... Я надеялась, что этот раз будет последним. Роль младшего графа выглядела в этой истории не лучшим образом и мое признание в том, что я его полюбила, сейчас почему-то выглядело немного странным и для меня тоже. Я замялась, стушевалась и умолкла, глядя на постепенно наливающиеся закатным малиновым цветом облака. Тишина была почти осязаемой. Ее нарушил брат:

- Вика... если бы не эти твои слова о любви, граф уже завтра лишился бы титула, несмотря на его чистосердечное раскаянье. Одно дело нанести самому себе вред, отказавшись от Предназначения. Другое – пренебречь членом королевской семьи, еще и подставив его этим под удар. Я обязан реагировать на такие вещи - они недопустимы. Прости – я буду откровенен: если бы ты сейчас оставалась девственной, я постарался бы уговорить тебя на династический брак во благо страны. На той стороне достойный противник и, как считают женщины - весьма привлекательный мужчина, вдовец. Сейчас же... И еще одно - после оглашения воссоединения семьи ты окажешься слишком на виду. Нет, никто не посмеет даже посмотреть на тебя косо. И даже не зная о нашем родстве, за попытку спровоцировать скандал на королевском балу бывшей пассии графа отказано от двора. По традиции, это означает полный остракизм по отношению к ней всего общества. Свои чувства необходимо держать в узде в виду королевского трона!

Я добавлю к твоему титулу титул твоей прабабки, выделю достойное поместье или дом для проживания – на твой выбор. Назначу более чем достойное содержание. Но! Скандал, касающийся тебя, донесенный до общества стараниями той дамы, был слишком громким. Бурно обсуждаемым его сделало также странное поведение графа Ромэра, игнорирующего осуждение общества по отношению к себе. Он весьма популярная личность благодаря своей внешности и незаурядным способностям. Потом этот инцидент на балу, твое таинственное исчезновение, отчаянье графа, седина отца… Не осуждение, за что тебя осуждать? Но пристальное внимание общества тебе гарантировано и от него оградить тебя я не смогу. Кроме того, вскоре появятся желающие получить твою руку по разным причинам. Кто-то - полюбив, кто-то – желая приблизиться к трону.

Я длинно говорю? Скажу прямо – лучшим выходом для тебя будет брак с графом Сизанским. Мне необходимо знать каковы отношения между вами сейчас. Должен сказать, что против графа говорит только его репутация любителя и любимца дам. Счет его победам потерян. Если бы ты не была моей сестрой, то и не страшно. В остальном он очень способный и достойный молодой человек. У него блестящее будущее. Ты ответила согласием на его предложение. И хотя помолвка не была оглашена, я готов…

- Простите, Алекс... но уточню – я не соглашалась на брак. Я дала свое согласие подумать до конца бала. Далее – сейчас подтверждением чувств графа ко мне являются только его слова. Чем они вызваны – еще вопрос. Я не уверена, что то, что он испытывает ко мне – не чувство вины. Он действительно жалеет о том, что случилось. Я люблю его... хотя это странно и для меня тоже, но... но я воспитана так, что не прощу измен. Кроме того я знаю, что моя внешность не в его вкусе. Была, по крайней мере. Что еще? Я не хочу сейчас замуж. И очень прошу вас пока что не устраивать праздника в честь воссоединения нашей семьи – не хочу того самого внимания. Мне нужно время зализать раны, разобраться в себе. Чего я действительно хочу, так это тишины и одиночества. Потом, когда буду готова, мы поговорим и даю слово, что прислушаюсь к вашим советам. Прошу – дайте мне время. И у меня будет еще одна просьба к вам. Боюсь, что она накладна для казны. Но я подарю вам кое-что взамен… пусть и условно, - улыбалась я.

Через три дня я уезжала в королевский охотничий домик. Мне существенно поднимал настроение тот факт, что стоимость фамильных драгоценностей графов Сизанских будет возмещена им из королевской казны. А я взамен, кроме других интересных идей, подарила королевству слово «магия», замучившись выслушивать и выговаривать предыдущую версию.

В двух экипажах разместились я, мой багаж и средних лет дама со своими вещами - приятная и молчаливая. Это была моя компаньонка вдовствующая княгиня Валенсия Олецкая. Несколько человек сопровождения выглядели очень живописно – мундир лазурного цвета, черные сапоги, шитье на груди... Почти наши гусары, еще бы эполеты, кивер да ментик – и полное сходство. Но эти люди не были военными – просто охрана, дворцовая стража.

Было раннее утро. Слишком раннее. На траву выпала густая роса, предутренний туман еще таял в чашах парковых фонтанов. Я подрагивала, толком еще не проснувшись. Вчера просила брата не провожать меня так рано, он и не провожал. Но сейчас мы махали друг другу руками, прощаясь. Я – от кареты, а он – из окна дворца. Почему-то было очень приятно, что он поднялся в такую рань из-за меня. Мишка сделал бы так же, демонстративно не выйдя провожать к карете. Хотела – получи. От этого глупая счастливая улыбка не оставляла меня еще долго. Настроение поднялось.

Я рассматривала столицу, потом ее пригороды, потом окрестности. Вспоминала своего новоприобретенного брата - мы с ним не были похожи ни капельки. У короля были русые волосы и зеленовато-серые глаза, приятное, хотя и суровое лицо. Я потом разузнаю у него о настоящем количестве прожитых им лет - когда буду в курсе, насколько вообще приемлемо в их обществе задавать такие вопросы. Валенсия помалкивала, я думала... Потом мерное движение экипажа укачало, топот лошадиных копыт уже не воспринимался как шум и я уснула на мягком сидении, положив голову на подушечку. Рядом посапывала княгиня.

Ехали мы почти весь день. Смысл раннего подъема и был в том, чтобы доехать до места засветло. Мы успели. Вторая половина дороги проходила по лесу. Иногда мы проезжали мосты и мостики над ручьями и лесными речками. Тень от деревьев полностью закрывала дорогу. Огромные валуны, вросшие в землю и покрытые мхом, виднелись на обочинах между папоротников. Свежий и терпкий запах дубового листа, тяжеловатый и пряный – живицы, запахи грибов и болота – все это приводило меня в восторг. Я любила лес и сейчас была просто счастлива.

Наш экипаж выехал на огромную поляну перед дворцом... иначе это строение трудно было назвать. Не слишком большой, но необыкновенно красивый одноэтажный дом с колоннами и огромными окнами в пол, украшенными раскладкой, производил ошеломительное впечатление. А на меня даже большее, чем в свое время королевский дворец. Наверное, просто не ожидала увидеть такое в лесу - лимонного цвета стены с белой отделкой буквально светились в наступающих сумерках. На ступеньках нас уже ждали - у колонны топтался пожилой дяденька в обвисшем бархатном сюртуке.

Когда мы с княгиней вышли из экипажа, он уже стоял рядом и приветствовал нас, приглашая в дом. Охрана занялась багажом. А мы с Валенсией, как она просила меня называть себя, вошли в просторный зал. Прихожей здесь не было. Плиты узкой террасы сразу переходили в плиты гостиной. По всему ее пространству были расставлены диваны и кресла. Мягкие оттоманки и приставные столики, подпирающие жемчужного цвета стены, были заняты подушками и вазами с цветами. Стены украшали картины, изображающие сцены охоты. Шкуры животных лежали на плитах пола возле диванов. Огромный камин окружила диванная группа, затянутая темно-зеленым бархатом. Кружевная каминная решетка и набор совков и каких-то кочережек сверкали начищенной бронзой.

Темные шторы, украшенные ламбрекенами, а также тюль были подхвачены шнурами и открывали вид на поляну и лес. Ковров на полу не было, но разноцветные плиты неизвестного камня перед входом составляли приятный узор. Возле стены, противоположной камину, стоял огромный черный рояль. А у меня перехватило дыхание от восторга. Боже! И это все было моим на любое время, которое я захочу пробыть здесь?! Я закружилась по залу. Завизжать и запрыгать от радости не позволяли новоприобретенные манеры.

Еще в охотничьем домике была столовая и несколько спален, обставленных в строгом мужском стиле и только самой необходимой мебелью. Одна из них досталась княгине, а меня проводили в королевские покои. Там тоже было удобно и красиво. А окна открывали вид на лесное озеро, к которому спускалась широкая каменная лестница от дома. Выхода на лестницу я пока не видела. А вот само озеро стало для меня неожиданностью. Дворец, по-видимому, специально поставили так, чтобы прикрыть им подход к воде.

Управляющий водил меня по дворцу и говорил о том, что здесь есть еще и конюшня, и собачий питомник, и жилье для прислуги и стражи дальше в лесу. Что к моим услугам лодка, если я пожелаю на ней кататься. Ужинала я в своей гостиной, приняв перед этим ванну и переодевшись. Валенсия тоже обустраивалась и при помощи местной горничной раскладывала свои вещи. Так начиналась наша жизнь в охотничьем домике – сказочном лесном дворце. Она обещала быть удобной и приятной. Я была безумно благодарна брату за такой подарок - подобного просто не ожидала!

И была уверена, что отлично высплюсь в такой шикарной постели после длинной поездки. Но утром проснулась совсем разбитой. Лежала, глядя в потолок и в замешательстве вспоминая сон, терзавший меня ночью.

Безумно красивый мужчина открывал карие с золотистыми крапинками глаза и, будто не доверяя им, выдыхал потрясенно: - Ты…

Сухие потрескавшиеся губы шептали, растягиваясь в ласковой улыбке: - Хочу…

Я брала его лицо в ладони и целовала, сминая эти губы и задыхаясь. Я наваливалась на него, пресекая несуществующее сопротивление и выцеловывала закрывшиеся глаза и небритые щеки, всхлипывая и задыхаясь при этом. Я не помнила уже его, только эмоции захлестывали меня, накрывая с головой. Нежность, наплывающая, как волна - я тонула в ней. Жадное желание прижаться ближе, еще ближе, раздавить его, высосать из него душу - это пришло потом. Я дрожала и стонала! Мне было страшно!

Прижав ладони к лицу, я с ужасом вспоминала все это. Мама... Что это было? Из-за чего и в связи с чем? Я даже не думала о нем этим вечером - уснула сразу же. В моем сне он совсем не сопротивлялся, а я же... Я почти грызла его и мне было мало этого. И если бы не проснулась, вся в поту и мыле, то совсем обглодала бы его к чертовой матери! Это что - просыпается та самая чувственность? Слюнявить мужика, елозить по нему и рычать – это нормально? Господи... тут хотя бы есть звукоизоляция? Я почти плакала от стыда. Если что, придется объясняться с Валенсией и оправдываться - просто эротический сон, чего такого? Вставая с кровати, я чувствовала боль в мышцах спины и бедер. Это я так напрягала их, терзая фантом Рома? Жуть какая... Ковыляя в ванную, потихоньку успокаивалась - это и правда просто сон. В жизни я никогда не стала бы так вести себя. Просто ночной кошмар.

В ванной шептала в льющуюся воду: - Куда вода – туда сон. Куда вода – туда сон. Куда вода - туда сон...

Простите мне это суеверие, отец Евгений. Мне это нужно сейчас.

К завтраку я вышла, уже чувствуя себя человеком. Поздоровалась с Валенсией – кроме нее, за столом никого не было. Кормили тут вкусно, мне очень понравилось. А больше всего нравилось то, что не нужно готовить самой. Настроение выправлялось. И у меня были планы - куча, просто громадье планов! Хотелось скорее увидеть озеро и лошадей с собаками (там мне еще обещали щенков с жеребятами). Дальше нужно было обследовать лестницу и весь дом, проверить, не утратила ли я навык верховой езды, покататься на лодке, поискать в лесу грибы. А еще я заметила лестницу, ведущую наверх - тут был чердак… Много всего нужно было сделать. И следующие две недели я занималась всем этим.

Лошадка, которую мне посоветовали выбрать для себя, напоминала по комплекции мою Серую, но была вороной. Я полюбила ее, как люди обычно любят домашних котов или собак. Таскала ей морковку и яблоки, куски хлеба. Каталась на ней каждый день, быстро приспособившись к мужскому седлу. В исключительных случаях женщинам разрешалось пользоваться им, надев лосины под разрезанную спереди и сзади юбку. Это и еще высокие сапоги, закрывающие колени, и маленькая шляпка стали для меня привычной одеждой. Я облазила все окрестности, не раз обогнула озеро вокруг и проехала по дороге до основного тракта. Заблудиться мне не грозило – стайка маленьких мотыльков, напоминающих моль, вытягивалась в сторону дома, стоило мне только остановиться.

От уроков верховой езды отказалась. В гонках участвовать не собиралась, а для прогулок шагом держалась на лошади очень даже неплохо. Вечером мы с Валенсией читали или музицировали, показывая друг другу музыкальные композиции наших миров. Пели – у нее был приятный, хотя и слабый голос. Она разучила мои романсы, и мы пели их иногда вдвоем, играя в четыре руки. Эротические сны мне больше не снились, и ничего меня не беспокоило, тревожа и предупреждая о неприятностях. А зря…

Глава 15

Я никогда не брала с собой на прогулки охрану, а они не настаивали на сопровождении. Очевидно, территория и так охранялась и окрестности были абсолютно безопасны. Я никогда не отлучалась надолго и все уже привыкли не беспокоиться? Или же существовали какие-то неизвестные мне способы присмотра. Главное - мне позволяли чувствовать себя свободной.

Кроме людей, приехавших со мной, при охотничьем домике проживали управляющий, две горничные разного возраста, по-видимому - его семья и супруги- повара. Этих людей я изредка видела в доме. Охрана, егерь и конюхи вообще почти не показывались на глаза и меня это устраивало. Валенсия оказалась приятной в общении, ненавязчивой и нелюбопытной. Как раз то, что и нужно было мне в этот непростой период жизни. А вообще, мне так хорошо было здесь, что я подумывала о том, чтобы остаться в этом замечательном месте до самых холодов.

В этот день я выехала на прогулку после обеда, потому что утром прошел легкий дождик. Сквозь мокрые деревья пробираться я не стала, а поехала по лесной дороге к тракту. Лошадка постукивала копытами по влажной грунтовке, птицы пели после дождя, хвоя благоухала живицей, успев прогреться на послеобеденном солнце. Я слегка покачивалась в мужском седле, сопровождаемая стаей магической моли. Вбирала в себя запахи леса и наслаждалась его видами. Мне было хорошо.

Совершенно неожиданно за поворотом дорогу мне преградил всадник. Как тогда - граф Сизанский Ромэр собственной персоной. Мигом запаниковав, я резко дернула поводья и лошадь шарахнулась. Я стиснула ей бока, пытаясь удержать на месте. Она привычно поняла это, как посыл шенкелями, и рванула туда, куда смотрела в данный момент ее голова – в заросли. Услышав голос графа за спиной, я и сама уже ускоряла ее. Паника накатывала лавиной. Моя лошадь неслась по лесу, а сзади слышался топот лошади графа. Меня мотало в седле, как куклу. Стегнуло по голове веткой, сбив шляпку, рвануло в сторону, чуть не выдернув из седла и оставив мою юбку где-то на суку. Я неслась и паниковала. Что он делает? Не понимает, что подвергает мою жизнь опасности? Я не умею ездить так быстро, еще и уворачиваясь от препятствий и сейчас нахожусь в шаге от падения и травмы. Потом вдруг поняла, что погони давно уже не слышно и попыталась остановить лошадь. В конце концов, мне это удалось.

Сердце колотилось, как бешеное. Я со стоном разогнулась, прекратив припадать к холке лошади и попыталась восстановить дыхание - кислорода не хватало катастрофически. Забывала дышать от страха? Сойти на землю не рискнула. Влезу ли потом на лошадку - вопрос. Обследовала себя – волосы растрепаны, забиты хвоей и паутиной. Юбка с разрезами, закрывающая раньше мои ноги в лосинах, исчезла. Длинный камзол с частым рядом пуговиц, едва прикрывающий попу, не пострадал. Белые перчатки тоже. Я сидела на лошади, постепенно успокаиваясь и размышляя.

Как он здесь оказался? Я только успела узнать его - не рассмотреть. Что он кричал? Я не помнила или не расслышала. Что мне делать дальше? Возвращаться на дорогу мимо графа, поискав по пути хотя бы юбку? Не хочу - категорически. И ехать прямиком домой в таком виде тоже не вариант. Мне придется как-то объяснить это, а что я скажу людям? В принципе, сейчас я выглядела, как нормальная себе земная наездница. У нас не одевались в амазонку, а вот лосины и камзол с высокими лаковыми сапогами на конных скачках были обычной одеждой. Я не раздета, ноги у меня не кривые, графа я не боюсь... Что я вообще шарахнулась, как припадочная? А-а-а... его этим не удивить – прошлый раз вела себя еще страньше. И вид у меня был гораздо более экзотичный - пижамка со слониками. Так что…

Спокойным шагом я двинулась обратно, всматриваясь в просвет впереди. Лошади нужно было восстановить дыхание после бешеной скачки. Моль жужжала в стороне. На небольшой полянке возле своего коня стоял граф, в свою очередь обеспокоенно вглядываясь в заросли. Увидел нас с лошадью и пробежался по мне взглядом, вероятно отыскивая признаки и следы травм. Я гордо вздернула голову. Мы смотрели друг другу в глаза. Слишком красивый, слишком.... жаль, гадство. Я тихо и с сожалением вздохнула. Граф шевельнулся и посмотрел на мою юбку в своих руках. Поднял ее на весу, будто закрываясь ею от меня, и потихоньку двинулся в мою сторону. Я протянула руку к юбке, насторожено глядя на него. Мы молчали. Юбка приближалась. Взгляд графа потихоньку переместился с моей руки на ногу, обтянутую белыми лосинами. Я криво и кровожадно усмехнулась. Позволь себе только малейший намек... я не знаю - неправильное выражение лица, малейшее неосторожное движение! Не позволил. С замороженным видом вложил юбку мне в руку. Я поспешно дернула ее на себя. Он уступил. Я аккуратно сложила ее и опустила на луку седла перед собой. Надену на опушке и выведу лошадь за повод. Тронула поводья, не отрывая от графа настороженного взгляда. Он не шевелился и ничего не говорил. Моль выстроилась в линию...

Я тихонько ехала по направлению к дому и гордилась собой. Так запугать мужика - это надо уметь. Мишка отметил бы это непременно. Сейчас ситуация под контролем, а что делать дальше? Если он явится к дому? Вот когда явится – тогда и буду думать. Спонтанно у меня получается лучше.

Пуговицы на юбке оказались оборваны. Я оставила на время свою лошадь в лесу, и, придерживая юбку руками, осторожно пробралась в дом. По пути мне никто не встретился и вообще вечер прошел спокойно и приятно. Лошадку увели ночевать, граф так и не явился, очевидно оценив кровожадное выражение моего лица правильно, и я расслабилась, успокоившись. И опять зря...

На следующий день я отправилась на конную прогулку совсем в другую сторону – по извилистой тропе вокруг озера. И метрах в ста от дома снова увидела графа на его черном коне. Теперь я рассмотрела одежду мужчины: всё темно-зеленого цвета, почти безо всяких украшений. Через седло перекинут плащ с черным бархатным воротником. А еще - лицо, похудевшее и от этого ставшее только красивее. Опять разочарование и сожаление дали о себе знать.

Глядя на меня, он молча сидел на коне справа от тропинки. Я так же молча, отвернувшись и затаив дыхание, проехала мимо и услышала позади шаги его коня. Так и ехали – молча и шагом. Я иногда озадачено оглядывалась, но он вежливо улыбался и уводил взгляд в сторону. Странно... Что бы это значило? Он что – издевается? Именно так все и выглядело. Что он вообще здесь делает? И если бы только он показал хоть намек на насмешку, ухмыльнулся… Не показал. Я возвращалась к дому, объехав довольно большое озеро, совсем не понимая, что происходит. Граф опять пропал. Он что – хочет взять меня измором? Это еще посмотрим – кто кого.

Так продолжалось еще два дня. Он молча сопровождал меня на конных прогулках, с непостижимой точностью угадывая, в какую сторону я поеду на этот раз.

Проезжая мимо него в очередное утро, я более внимательно вгляделась и увидела грязную полосу возле его уха, а на штанах несколько пятен от живицы, неаккуратно выбритые щеки. Его одежда не менялась все это время и тут меня начали одолевать смутные подозрения. Где он скрывается все то время, когда не со мной? Вокруг на многие километры королевский заповедник. Жилья здесь нет. Он что – шалаш себе построил? Все указывало на это. Полный идиот... только заживив ту страшную рану? Не хватало простыть на холодной земле, а это после ранения, когда иммунитет подорван – раз плюнуть. Что там у него – плащ на наломанных ветках? Немыслимо... Я с недоверием взглянула на графа – он опять опасливо отвел взгляд. Что вообще происходит? Он приехал мириться? Объясниться? Почему тогда молчит, и вообще - ведет себя странно? Не могла же я запугать его настолько? По традиции я опять не стала с ним разговаривать и о чем-то спрашивать.

Уехала домой и вечером возле камина озвучила ситуацию Валенсии. Выслушав охи и ахи, наконец дождалась внятного совета. Я имела полное право пригласить графа пожить некоторое время в нашем доме. Все приличия были бы соблюдены – полно слуг, охрана, компаньонка. Где они, кстати, были - охрана, почему не заметили лазутчика? Где-то на задворках сознания замаячила мысль о заговоре всеобщем и тотальном - с участием как графской семьи и короля, так и Валенсии тоже. Но не слишком ли это? Я становлюсь параноиком? Да... так вот: наличие компаньонки и большой дом – все это давало возможность сохранить здоровье бестолкового графа, не нарушая приличий и проявив элементарное гостеприимство. Что я и сделала, послав к нему на переговоры княгиню с управляющим. На всякий случай мужчина вел с собой мою лошадь в упряжи – возможно на нее нацеплен какой-то маячок. Как-то же он узнает, где меня ждать? Вдруг без этого не выйдет и не покажется.

Вскоре я наблюдала как из леса выходит ожидаемая мной троица. Быстро села в кресло и приняла независимый вид, держа в руках первую попавшуюся книгу. И заулыбалась – ну прямо, как Проня Прокоповна. Перед кем я тут...? Встала и подошла к широкому дверному проему. Граф как раз поднимался по ступеням.

Остановился и, чуть поклонившись, сказал своим глубоким бархатным баритоном:

- Княжна... я бесконечно благодарен вам за приглашение. Вы необыкновенно милостивы и гостеприимны.

Я с подозрением вглядывалась в выражение его лица – совершенно невозмутимое и дышащее искренним уважением и признательностью. С сомнением кивнула в ответ. Правильно ли я поступила? Всегда молчать теперь будет невежливо.

Повернулась к управляющему, попросив устроить графа в комнатах и поинтересовалась где господин граф предпочтет трапезничать – у себя в комнате или с нами? Сказал, что с нами. Я кивнула, посмотрев на управляющего. Тот понятливо поклонился. А я ушла к себе, опять раздумывая - а не план ли двух хитроумных графов я сейчас послушно воплощаю в жизнь? И физиономию свою он измазюкал сам, и штаны извозил в живице, замучившись ждать от меня приглашения. Очень похоже, что так оно и было. Других объяснений просто не приходило в голову. И что теперь делать? Хочу ли я сама видеть его здесь, и к чему все это приведет? Теперь я буду стеснена. Не споешь в свое удовольствие – подумает, что для него стараюсь. Не посмеешься с Валенсией – подумает, что ему радуюсь или кокетничаю. Но, с другой стороны, я буду совершенно спокойна за его здоровье. Ранение было страшным, даже вспоминать жутко... И мне приятно смотреть на него - что уж скрывать от самой себя? Я вообще в этом мире только из-за него, так может дать ему все же возможность объясниться – что он скажет? Ведет себя безупречно - ни малейшего намека на то, что прошлый раз я сделала что-то не так – ни словом, ни взглядом. Я даже ни разу не ощутила стыда или неловкости. Основной проблемой было только непонятное поведение нашего гостя. Замучившись думать об этом, я решила, что сама начинать разговор не стану - все равно не соображаю что в этой ситуации можно сказать. Если он изъявит желание поговорить – выслушаю. Кто знает... вдруг найдет те самые слова?

Обедали и ужинали мы втроем. Графа переодели во что-то из королевского. Он помылся, побрился и посвежел. Скорее всего, питался он в лесу абы как и нужно сказать повару, чтобы блюда готовили и далее – легкие, как сейчас. А то с голодухи у него заворот кишок случится. Выспится сегодня, как человек - в чистой и удобной постели и завтра мы его вообще не узнаем... в хорошем смысле. Я обдумывала, что еще нужно сделать для него и, улыбаясь, смотрела, как он ест – с аппетитом и удовольствием. Встретившись взглядом с Валенсией, стерла улыбку. Что это я? Вежливо поговорили о погоде и народной кухне. Рассказ о нашей, видимо, нашли интересным – слушали очень внимательно. Валенсия взяла с меня слово угостить ее пельменями – они у них не водились. Как я собиралась это делать, пока не знала сама. Потом что-нибудь придумаю. На предложение компаньонки помузицировать впервые отказалась, мотивируя тем, что у меня не дочитана книга. Мне необходимо привыкнуть к присутствию Ромэра здесь. Я пока чувствовала себя не в своей тарелке.

Так и полетели дни. Мы сохраняли добрососедские отношения. Прогуливались втроем в лесу, читали книги, обсуждали их. Тоже втроем, в этом случае - с конюхом, выезжали в лес на конные прогулки. Ромэр рвал цветы на полянах и дарил мне. Собирал ягоды и пересыпал их мне в руки, придерживая их потом своими ладонями, чтобы я не рассыпала. И я не шарахалась и рук своих не отдергивала - зачем? Когда я ела ягоды, он смотрел на мои губы, ловил мой взгляд и одобрительно кивал, ласково улыбаясь – ешь, мол. А у меня замирало сердце. Рассказывал нам с Валенсией смешные истории за ужином. Помогал мне сесть на лошадь и сойти с нее, придерживая на мгновение дольше, чем это было необходимо и я не была против, зависая и млея от его близости и запаха его парфюма.

Я больше времени стала проводить перед зеркалом - хотелось нравиться ему. Перебирала и мерила наряд за нарядом из тех, которыми обеспечила меня Сандра, любуясь собой в них и чувствуя огромную благодарность - это были красивые платья и мне очень шли. И то, что здесь принято было переодеваться по три раза в день, уже перестало бесить и начинало нравиться. Каждое утро я просыпалась с чувством радостного ожидания – опять видеть его, купаться в нежности его взгляда, быть центром его внимания, постоянно чувствовать его... Он уходил после обеда к охранникам - часок поупражняться со шпагой после ранения. После ужина опять шел к ним, но уже на дольше – участвовать в мужских разговорах о политике, собаках, лошадях и оружии, как предположила Валенсия. Домик охраны находился довольно далеко, и это давало мне возможность играть вечером на рояле и петь, не боясь быть услышанной им.

Я чувствовала на себе его взгляд постоянно. Если во время разговора, то он смотрел на меня с нежной и мягкой улыбкой. Помимо же... если я чувствовала, что он смотрит и оборачивалась, он отводил взгляд и я не успевала понять его выражения. Я этого откровенно не понимала. Пора было уже решать что-то, как-то объясниться! Мне начали сниться странные сны... Нет, не такие, как тогда, но близко... близко. Я боялась повторения своего кошмара, боялась разбудить Валенсию и графа… Какие там звуки я тогда издавала? Я не знала. Его молчание начинало раздражать, и иногда я смотрела на него с откровенным ожиданием, но нет – ничего не менялось. Он делал вид, что все так и должно быть. Что так и надо. Этой части их плана я не понимала, никакого смысла в его действиях не видела.

В один из вечеров граф опять ушел в мужское общество, а мы, сыграв пару пьес, разговорились о простонародной музыке. Я была в этом вопросе подкованным специалистом потому, что мои оперные родители в семейном кругу обожали исполнять песни российские народные и советских композиторов – из кинофильмов.

В доказательство того, что простые песни могут быть красивыми и наполненными глубоким смыслом, я вызвалась исполнить отрывки из некоторых. На улице уже стемнело, вечерний воздух, казалось, можно было пить - таким он был густым и свежим, настоянным на ароматах леса. Небо совсем очистилось от облаков и на нем ярко обозначились звезды. В лесу что-то покрикивало и попискивало, в общем - на улице было хорошо и мы решили посидеть там.

Накинув на плечи теплую шаль и присев на ступеньку входной лестницы рядом с Валенсией, я начала тихонько напевать:

- Что стоишь, качаясь, тонкая рябина,

Головой склоняясь до самого тына…?

Затем настал черед песни из кинофильма:

- Огней так много золотых

На улицах Саратова.

Парней так много холостых,

А я люблю женатого.

Эта тема заинтересовала Валенсию. Она кивала и умоляющим взглядом просила продолжать. Я допела до конца:

Его я видеть не должна -

Боюсь ему понравиться.

С любовью справлюсь я одна,

А вместе нам не справиться…

Помимо горестного вздоха Валенсии, из огромного куста возле дворцовой стены послышался шорох, треск и придушенный возглас - шепотом и со знакомой Мишкиной интонацией:

- Ох ты... зар-раза…

Я вскочила и метнулась со ступеней. И с воплем «Миша!» кинулась на шею выступившей из куста темной фигуре. Меня приняли в объятия. И рост, и другие ощущения – запах, что ли, или знакомое чувство удушения? Но я почувствовала неладное и попыталась отстраниться. В ответ услышала мучительный стон, и мой рот накрыли поцелуем. Испуганно дернувшись, граф изменил угол наклона своей головы, а мое сознание заволокло незнакомой негой. Он осторожно прижимал меня к себе, погрузив другую руку в волосы на затылке и не давая отстраниться. Поцелуй продолжался и продолжался. Кружилась голова и подламывались ноги. Я цеплялась за его одежду и тянулась на цыпочках вверх, не желая прерывать свой первый в жизни настоящий поцелуй. Наш совместный полувздох-полустон прозвучал слишком громко, и я пришла в себя. Отстранилась – он смотрел на меня с тревогой и нежностью. Боялся, что я начну сопротивляться и возмущаться? Я улыбнулась и опять потянулась к нему, закрывая глаза.

Куда делась моя компаньонка – кто знает? Мы с ним долго еще сидели на ступенях подъезда – он грел меня своими руками, обнимая и прижимая к себе. Кутал в шаль, пересадив к себе на колени. Мы не сказали ни единого слова. Они могли все испортить! Я вполне могла в волнении ляпнуть что-то не в тему, а его слова по привычке истолковать по-своему - перекрутив и извратив их смысл. Вместо слов говорили прикосновения – нежные, бережные... судорожные вздохи и дрожь, пробегающая по телу Рома. Он выцеловывал мое лицо, взяв его в ладони, а у меня губы расползались в улыбке – перед глазами стоял тот сон. Я в ответ гладила его лицо своими руками и целовала легко и невесомо, не так, как во сне. Он потом затихал надолго, уткнувшись в мои волосы. Лежа на его груди и слушая постепенно успокаивающийся глухой стук его сердца, я замирала от счастья. Заодно решала, что теперь буду мыть голову каждый день и еще что-то глупое и счастливое в этом же ключе. Вот найти бы еще способ сообщить родителям и Мише, что у меня все хорошо... это было бы счастье полное.

Уже почти под утро Ром на руках отнес меня сонную к двери, поставил на ноги и, открыв дверь, легонько подтолкнул внутрь моей комнаты.

И я услышала единственные за всю ночь слова: - Я еду сейчас просить твоей руки. Ты согласна?

Повернувшись к нему и сонно улыбаясь, я уверенно ответила : Да. Да - я согласна.