Княжич степных земель

I. Господарский дом

1.

Деревянный пол отдавал могилой и мраком. Зулейка лежала в углу, свернувшись в комок, и отказывалась верить. Сколько дней уже прошло с тех пор, когда отец привёл её в дом господаря-чародея? Конечно же, он пообещал вернуться за ней. Казалось, совсем недавно Зулейка видела его у ворот. Она ждала – выходила каждое утро во двор. Иногда приходилось видеть, как прилетает ворон. Это был сам господарь. Поначалу Зулейка пряталась в тени деревьев – потом перестала. Пусть знает, что она покинет это место. Знал бы кто, сколько раз ей приходилось убеждать себя!

Правда оказалось горькой, как и её ремесло. Она оказалась седьмой из девяти детей, в которых вбивали знание и заставляли каждый день трудиться от рассвета до заката. Если господарь не был доволен, он мог запереть кого-то на чердаке. До тех пор, пока нерадивый ученик не усвоит урок. Зулейке тоже доставалось. Она была не хуже и не лучше других. Однажды господарь приказал ей оживить камень, используя пламя. Зулейка старалась изо всех сил, но лишь обожгла руки. Она тихо плакала и поджимала губы. Заклинание никак не удавалось – и тогда господарь схватил её за руку и отволок на чердак, где запер на всю ночь. Худо, бедно, с красными от слёз глазами, но она смогла. Какой же была её радость, когда камень, опущенный в огонь, задрожал в руке!

На рассвете господарь выпустил её, позволил поесть и даже отдохнуть, держа ладони в холодной воде. Тогда она прочла в его глазах холодное одобрение. Большего от него не следовало ожидать. В такие моменты Зулейка молила всех богов, чтобы отец вернулся как можно скорее. В своих снах она видела, как он убивает коварного чародея и вызволяет их всех.

- Зря надеешься, - бросил Лыцко, когда сонная Зулейка сидела у ворот. – Он тебя продал. Всех нас продали.

- Ты врёшь! – она замотала руками, не желая слушать. – Ты ничего не знаешь!

Зулейка бежала в комнату с горькими слезами. Она не желала слушать Лыцка, глупого Лыцка, который год назад попытался сбежать из господарского дома и был пойман. Чародей запер его в дальней комнате на целую седмицу. На восьмой день он пришёл на завтрак побледневшим и изнурённым, а господарь… Господарь вкрадчивым голосом попросил никого не покидать дом без его ведома.

Тогда Зулейка сделала самый решительный и смелый поступок. Она отправилась к чародею и попросила.

- Я ненадолго, - она сжимала пальцы изо всех сил, - мне нужно лишь проведать родителей и…

Договорить Зулейка не успела – чародей расхохотался, а затем показал ей расписку. Ту самую, где её отец отказывался от прав на свою дочь и передавал её в полное владение чародею. Она словно онемела и умерла одновременно. Даже не помнила, как захлопнула дверь с извинениями и побежала в комнату.

Больше Зулейка не выйдет к воротам. Ни завтра, ни послезавтра, ни через вторую седмицу. Она продолжит спокойно служить господарю и работать с пламенем и камнем. Обязательно выучит новое заклинание, и не одно. Но не сейчас.

Спина сгибалась пополам, и казалось, что весь мир предал её. Эта комната была удивительно похожей на три могильные доски. Обычно в ней было шумно – Зулейка жила вместе с Лыцком и Мареной, но они оба находились на занятиях. И хорошо. Пусть Лыцко сколько угодно болтает с колодезной водой, а Марена – с ветрами. Лишь бы только не вернулись пораньше и не обратили на неё внимания.

Зулейка глотала собственные слёзы, мысленно возвращаясь в злосчастную господарскую комнату. А ведь ей твердили с детства: будь послушной, не перечь старшим. Она, конечно, не была главной красавицей, но и замуж её выдать вполне могли, хотя бы за пастуха. Зря тогда кричала, что никого не хочет – сейчас пошла бы. Стала покладистой. И даже к русалочьему ручью никогда не подходила бы и не заговаривала с чешуйчатыми девами. Стоило ей вспомнить об этом, и горечь перетекла в тонкий смех. Он рвался наружу и заставлял впиваться руками в волосы, вырывать смольные пряди одну за другой и не останавливаться ни на миг.

Такой её застала вернувшаяся Марена. Сперва она звала Зулейку по имени, а потом достала из их общего тайника палёную воду и заставила её пить.

- Тише-тише, - приговаривала мягким голосом, - успокойся и усни, всё пройдёт.

Да, пройдёт. Станет прахом и улетит на крыльях. Так же, как хотелось ей.

2.

Лыцко никогда не был на хорошем счету у господаря. Он не любил ни его, ни людей, которые сперва относились к нему с отвращением, а после и вовсе обменяли на пять коз. Шутка ли? И смешно, и грустно. Но унывать было некогда. Чары не ложились ему в руку сами, они вообще не особо хотели ложиться – приходилось даже ночью сидеть у колодца и всеми мольбами-проклятьями заговаривать воду. Впрочем, даже ему иногда везло и заклинание удавалось с первого раза. Сейчас – с четвертого, тоже неплохо. Наблюдавший за ним господарь хмыкнул, развернулся и пошёл прочь. Это было скупое одобрение.

Лыцко знал: чародей не любил их. Он слишком неохотно делился знаниями. Оттого парень вечно задавался вопросом, зачем великому господарю так усиленно вбивать в них колдовство? Господарь ценил своё ремесло превыше всего, а они… Находились где-то внизу. Эта неясность не давала ему покоя. Можно, конечно, спросить, но вряд ли господарь скажет правду. Он держа их в строгости и страхе, взваливая тяжёлую ношу, которая была дорога ему самому.

Парень собрал обереги, стоявшие у края колодца, и пошёл в дом. Их всех ждал сытный, но почти безвкусный обед. Чародей не баловал их вкусностями, но и не держал на грани голода, всегда повторяя, что им нужны силы. Как же лицемерно это звучало! Ведь если заклинание не будет получаться – тебя тут же запрут на чердаке без еды. И спасайся как хочешь.

Лыцко сглотнул. Он хорошо запомнил ту седмицу. Голодный, готовый убить за кусок хлеба, он сидел во мраке и чувствовал, как что-то подбирается к нему всё ближе. Казалось, вот-вот – и придётся жадно впиться в собственное запястье. К счастью, господарь вызволил его намного раньше. Чародей тогда произнёс одну-единственную фразу:

- Больше не убегай.

Лыцко и не собирался. Он уже понял, что не нужен своим. Там его не примут, а здесь… Здесь хотя бы есть крыша над головой, еда и хоть какое-то, но ремесло. Не самое худшее из тех, что есть на свете. Этого было достаточно, чтобы остаться.

Иногда он ловил себя на мысли, что очень завидует Зулейке. Наивной и глупой – но у неё хотя бы осталась надежда. Он видел, как она одевалась и уходила каждое утро. А ещё пытался сказать ей правду, но Зулейка не верила.

- Оставь её в покое, - однажды бросила Марена. – Она сама поймёт со временем.

Марена была иной. Она занималась спокойно и размеренно, с детства зная, кто она такая и что делает в господарском доме. И – единственная, кто неустанно благодарил чародея за знания. Другие за это её не любили. Считали, что подлизывается. Марене было всё равно – она лишь видела, насколько тяжело даётся обучение господарю. Как будто что-то дорогое отрывается от его сердца.

Лыцко её понимал, но любви к ремеслу в нём по-прежнему не было. Он надеялся, что чародей скоро умрёт – и тогда они все обретут свободу, смогут пойти куда угодно, хоть за край миров. О, об этом он и мечтал! А если нет - он накопит достаточно сил и знаний,чтобы уйти по собственной воле. Стремление вырваться из навязанной клетки поднимало его на ноги каждое утро и заставляло пытаться раз за разом, когда не получалось заклинание.

Он сам не заметил, как сжевал всю кашу. Холодно поблагодарив всех, Лыцко встал из-за стола и ушёл. Ему нужен был отдых, а после… После будут новые усилия. Мало что могло его удивить, но спящей Зулейке и Марене это удалось. Последняя молча указала ему на бутылку палёной воды.

- Что, дошло-таки? – он зло хмыкнул. – А я ведь предупреждал!

- Не злорадствуй, - пристыдила его Марена. – Нам лучше держаться вместе, а не солить друг другу.

- Может, ты и права, - Лыцко с удовольствием упал на кровать. – Но сейчас я готов убить того, кто мне помешает спать.

Марена не стала ему мешать. Она уселась на пол и начала перебирать птичьи перья, которые насобирала за пределами чащи. Эта ученица была из тех немногих, кого господарь иногда брал с собой. Может, потому, что в ней не было воли. По крайней мере, Лыцко никогда не видел, чтобы она перечила господарю и стремилась куда-то сбежать, хотя бы в мечтах. Скорее наоборот – Марена пришла к нему сама! Впрочем, это не мешало ей прятать палёную воду и изредка не являться к господарю.

Лыцко её не понимал и никогда не хотел. Принимать изнурительную службу за великий дар – ну уж нет! Он скорее умрёт, чем примет слова господаря о «великой семье» за прозрачную воду.

3.

- Ныне канун Самхейна, - хмуро проскрипел чародей. – Жатва закончилась, тёмное время близко. Берегите свои знания и держитесь поближе к огню.

Зулейка смотрела на тарелку с пшеничной кашей и пыталась вспомнить лицо отца. Вот тёплые объятия, вот большие мозолистые ладони, вот губы – и только. Ни глаз, ни носа – лишь размытый силуэт мелькал перед глазами. Ей было всё равно, что за окном тёмно и сыро, что дни стали короче, что господарь был хмурей и седей обычного. Будь её воля, она бы запела долгую песню-мольбу. Такую, которую молодые девушки пели в канун Рождества, собираясь стаями и молясь Всевышнему.

Признайся она в этом господарю, тот вряд ли бы обрадовался. Обозвал бы её нерадивой девчонкой и заставил трудиться сильнее прежнего, зажигая в мёртвом камне огонь жизни, и наоборот – убивая пламя и превращая танцующие огоньки в пустоту. Конечно же, она знала, что в ритуале речь шла о высшей магии, способной создать жизнь по собственной воле. Но эта искра не бралась из ниоткуда – приходилось вкладывать слишком много собственных сил. И с каждым разом ей это давалось сложнее. Может, оттого Зулейка и невзлюбила своё ремесло. Цена за маленький огонёк казалось ей непомерной. Сколько же труда надо вложить, чтобы получить что-то весомее?

- Мы сможем отправиться на охоту? – с нескрываемой радостью спросил Лыцко.

- Тебе лишь бы слоняться без дела, - пробурчал господарь. – Отправитесь, конечно. Да только не вздумайте мне приблизиться к живым!

- Почему, господарь? – она неожиданно для самой себя подала голос. – Что плохого в том, что мы будем говорить с людьми?

- Вам ещё рано, - отрезал он. – Однажды вы все покинете это место. Останется лишь тот, кто захочет. Наговоритесь ещё на века вперёд. Но только не сейчас!

Надежда заиграла в ней снова. Зулейка молила всех богов, чтобы это произошло как можно скорее. Ей не нравилась ни зачарованная чаща, где живое смешалось с мёртвым, ни Пустошь. Её тянуло далеко за грань – туда, где бродят кочевники, где льётся живая кровь и царит много шума.

- Интересно, - заговорил Лыцко, - и когда же, господарь?

- Скоро, - тот преобразился в лице. - Даже ты не представляешь, насколько скоро.

Эта фраза поразила многих. Все восемь учеников начали бурно обсуждать. Кто-то осмелился строить планы, кто-то представлял, как перевалится через край мира. Зулейка ещё раз вспомнила отца. Того, кто совсем недавно казался ей родным и долгожданным. Хочется ли ей пойти к нему и посмотреть в его глаза? Увидеть мать, сестёр? Вместо желания внутри обнаружились тоска и пустота. Она не знала, куда устремится, но понесётся со всех ног вдаль. Будет жадно глотать пропитанный полынью воздух, а потом упадёт на траву.

Свечи в комнате стали ярче, стол – длиннее, а ужин – вкуснее. Зулейка ела с аппетитом и не обращала внимания на остальных. Скоро, совсем скоро, может, даже завтра! О, как застучало её сердце! Конечно, это не укрылось от господаря. Он знал каждого из них. Он кормил и наставлял их, заставляя изучать непомерно тяжёлое ремесло. И он понимал, что седьмая, как и большинство из них, хочет уйти.

- Скоро-скоро, - хмуро произнёс чародей, прихлёбывая хмельное варево, - но не думайте, что вам придётся просто!

- В каком это смысле? – нашёлся Грицай.

- О, нам будет тяжелее без тебя, господарь, - заговорщицки усмехнулась Ядвига.

- Как будто у нас есть выбор, - пожала плечами Марена.

Они разговорились так, будто чародея и вовсе не было рядом. Действительно: Зулейка заметила, как он вытер губы полотенцем и ушёл, оставив сложенную посуду. Господарь редко говорил с ними о чем-то постороннем, куда больше – учил. Неведомая сила потянула её вслед за ним. Зулейка ведь совсем не знала, из чего был создан этот человек.

Всё, что он делал – раскрывал перед ними запретные двери, но никогда не говорил о себе. А ведь ему наверняка минул не один век. Но в их доме ни разу не появлялось гостей. Никто никогда не приходил к господарю и не интересовался его жизнью. Как будто сам мир и вовсе забыл о чародее.

- Чего тебе? – он не оборачивался, но этого и не нужно было. Господарь знал, что Зулейка пошла за ним. Он чуял её, как и остальных восьмерых.

- Я, - она замялась, - хотела спросить, как лучше подготовиться к Самхейну.

- Подготовишься к нему, как же, - пробурчал он. – Но пошли, потолкуем.

Господарская комната пахла совсем иначе. Зулейка чувствовала запах вереска и полыни. Повсюду валялись листки с исписанными чернилами, книги. В углу стоял деревянный стол. И ей совершенно не хотелось знать, какое существо оставило на нём три громадных царапины. Уж явно не волк и не медведь. Господарь никогда не проявлял интереса к охоте, да и коней не держал. Он – Зулейка знала – становился иногда птицей и покидал дом, но ненадолго. А ещё он мог определить, где находится ученик. Так он нашёл Лыцка, а ещё однажды застал Зулейку, когда у той не получалось заговорить каменную глыбу.

- Самхейн, - господарь уселся на стул, - древний праздник. Ты должна помнить, что в этот день ткани миров переплетаются и к нам может проникнуть нечто неизведанное, то есть из нави.

- Поэтому обычные люди сходят с ума и становятся обозлёнными, - она пересказала строчки из книги.

- Ты не представляешь, сколько дел можно натворить за эту ночь, - чародей уставился на неё, и его глаза недобро сверкнули. – Можно весь мир с ног на голову перевернуть, спевшись с самыми сильными бесами, чего я тебе, дорогуша, очень не советую делать. Можно сплести судьбы великих людей, можно зачаровать саму Смерть, - он осёкся. – Да, ты можешь сделать многое.

- А если я не хочу ступать в мир нави? – Зулейка поёжилась. – Господарь, не поймите превратно, но… Там холодно и зябко. И мне не хотелось бы чувствовать… неживых.

- Смирись! – неожиданно воскликнул он. – Тебе придётся чувствовать неживых! Таков твой дар. Но я понимаю, что ты хочешь мне сказать. Думаешь, я не вижу твой страх? – чародей криво усмехнулся. – Никому не хочется быть кормом для иных. И тут ты права, дорогуша. Ты хочешь защитить себя и слышать иных, зная, что они ничего не сделают твоей душе.

Зулейка кивнула. Чародей выудил из-под кипы бумаг несколько листков, исписанных вдоль и поперёк неровным почерком. Где-то были зачёркивания, надписи сверху, знакомые знаки.

- Тебе надо ещё усерднее заниматься, - фыркнул господарь. – Занимайся, не щадя рук, если так боишься за свою душу! А теперь ступай. У меня есть другие дела.

- Благодарю вас! – она поспешила подхватить пожелтевшие свёртки и выйти.

Зулейка чувствовала себя очень глупо. Она сама напросилась на дополнительную работу! Теперь у неё совсем не будет времени на отдых. Господарь наверняка спросит с неё через седмицу-другую, захочет узнать, что получилось. Зулейке никогда не нравилось навлекать на себя его гнев или даже неудовольствие, поэтому придётся упорно работать.

Она вернулась в комнату удручённая и озадаченная. Лыцко и Марена в стороне беседовали о птицах и перьях. Марена увлечённо рассказывала парню о том, как славно было бы жить в горах всё лето – тот поддакивал и перебирал скарб соседки. Зулейка не стала отвлекать их – молча спрятала свитки под подушку и упала на постель. День был длинным и тяжёлым, впереди – почти такой же, и ей надо было непременно выспаться.

Держалась она лишь на одном – маленькой надежде, что их общий кошмар вот-вот закончится и очередное утро станет радостным.

4.

Охота – весёлое, но нелёгкое занятие. Впрочем, их уроки были ничуть не легче. Но в канун Самхейна господарь позволял ученикам уделять чуть меньше внимания ремеслу и чуть больше – обычным делам. Одни оставались убираться в доме, другие отправлялись на охоту, в поисках крупной дичи, хотя обычно господарю привозили мясо. Повозка приезжала раз в седмицу. Чародей молча расплачивался и приказывал тем, кто стоял на страже, разложить пищу. Зулейке тоже приходилось таскать мешки с зерном, а затем ощипывать куриц. Но возня на кухне, во дворе или других комнатах дома никогда не освобождала их от главного долга. Служба же.

Но во время осенней охоты господарь делал исключение. Впрочем, не для всех: оставшиеся должны были продолжать и трудиться, не покладая рук. Ушедших это не касалось. Зулейке не повезло в этот раз. В прошлом году она бегала по замёрзшей чаще, которая собиралась погрузиться в долгий зимний сон. Парни тогда принесли нескольких уток. Она – ничего. Господарь ответил кивком.

Теперь настал черёд первых пяти учеников. Марена, четвёртая среди них, охотно собиралась в долгий путь. Лицо её сияло в загадочном предвкушении. Зулейка завидовала, хоть и понимала: господарь не отпустил бы её.

- Будь моя воля, - она тяжело вздохнула, - улетела бы отсюда далеко-далеко.

- Будь моя воля, - улыбнулась Марена, - я бы отправилась к степным племенам.

Бежать от господаря – бесполезное дело. Они знали, что чародей отыщет их даже на краю света. Он мог осмотреть и явь, и навь одним взглядом, а после достать необходимое в один миг. Господарь властвовал над их душами, держа все девять невидимой тонкой цепью, и эта цепь заставляла каждого из них возвращаться в дом.

- Счастливая, - Зулейка проводила соседку. – Удачи тебе!

- Благодарю, - отозвалась та. – И тебе того же!

Дом опустел на целый день. Это означало, что Зулейке, Лыцку, Грицаю и Ядвиге предстоит хорошо поработать. Лыцко и Грицай взяли огромные мётлы и принялись убирать полы, приговаривая, чтобы вместе с накопившимся сором из избы ушло всё злое. Хотя это уж вряд ли. Лыцко не скрывал своей досады: он-то надеялся отправиться на охоту и порезвиться от души посреди просторных полей. Но господарь уже во второй раз не пустил его, сказав, что в том нет ни нужды, ни пользы.

Тем временем Зулейка и Ядвига отправились на кухню, где их ждали засушенные охапки трав, чёрная печь и горы горшков, которые предстояло очистить до блеска. Господарь запрещал применять им чары для таких простых вещей, указывая, что так делают лишь те, кто не ценит свой дар. Оставалось лишь вымывать грязь руками и думать о духовной защите. Зулейка вспомнила о недавнем разговоре, когда увидела кристаллики соли.

- Точно! – она спрятала несколько штук в карман. Чародей постоянно повторял им, что соль – великое благо. Её камни использовались для очистки и изгнания нечистых. Самое худшее, что мог сделать человек – прийти на кладбище, к царству Смерти и вратам нави, с мешком соли и посыпать землю вокруг.

Но на этом работа не закончилась. Пока Ядвига переставляла горшки, Зулейка убирала столы, вытирая их несколькими полотенцами постепенно. Запах перца ударил в нос. Пришлось поморщиться и закрыть глаза.

- Горькие травы! – фыркнула Ядвига, с отвращением отставляя горшок в сторону. – И кто только их тут оставил?!

- Тот, кто готовил в прошлый раз, - вздохнула Зулейка.

Они переглянулись, тяжело вздохнули и продолжили очищать кухню. В такие моменты служба господарю казалась донельзя изнурительной, будто бы чародей хотел не столько научить, сколько сломить их всех.

Перечистив всё, что только можно было перечистить, Зулейка начала намывать полы. Тело ныло и просило отдыха – а ведь вечер только-только начинался! Да, нелегко пришлось. Нелегко и горько. Зулейка прикрыла глаза, сдерживая слёзы, и обратилась ко всем богам, моля их о свободе. Она много раз обращалась к ним, обещала сделать что угодно, лишь бы только господарь отпустил её навсегда.

Слишком сильной горечью отзывалась в ней эта служба.

5.

Выстиранное в ручье бельё развевалось на ветру. Прохладный воздух приятно проходился по разгоряченной коже. Уставшая Зулейка сидела во дворе и смотрела на облака, которые расплывались по небу багровыми полосами. Лето улетело, жатва и впрямь закончилась, потихоньку наступало навье время. Это была девятнадцатая осень, но живот всё равно сводило от страха. Словно вот-вот кровавый небосвод превратится в косу, и перед ней явится сама Смерть.

Время утекало. Последние солнечные лучи скрылись за горизонтом. Запах прелой листвы смешался со свежестью. Ещё миг – и пойдёт ливень. Благо, новоиспечённые охотники уже показались на знакомой тропинке. Успели-таки вернуться до наступления полной темноты. Господарь не велел им задерживаться и они не посмели ослушаться.

- Столько уток, столько уток было! – весело хвастался Лешко. – Вы не представляете себе, какие бескрайние просторы там, за Пустошью!

- Красота, - отрезала Марена.

- Эх, воля-вольная, - в голосе Лыцка улавливались тоска и зависть, - где же ты теперь?

Марена укоризненно взглянула на него и покачала головой, мол, горбатого исправит только могила. Впрочем, мало кто поддерживал её и верил, что господарь делает для них нечто великое.

- Несите добычу на кухню, - распорядилась Ядвига. – Завтра будем пировать!

Сегодня господарь не спустился к ним. Может, оттого за столом было удивительно оживлённо. Зулейка жадно ловила каждый образ и представляла, как сама выйдет из чащи. Реальность постепенно тускнела перед глазами, голоса названных и навязанных братьев-сестёр доносились будто бы сквозь густую пелену тумана. Она сама не заметила, как заснула, не доев ужин. Улетела туда, где даже господарь не может достать её. И там, за пределами колдовских владений, дышалось в разы легче.

6.

Утренние лучи застали Марену на дубе. Она сидела на увесистой ветке и спорила с филином, который упорно утверждал, что в их чащу потихоньку проникает Смерть. Навий мир вынуждал всё живое пятиться в страхе. Марена качала головой: что может знать наивная птица, которая в страхе летит на юг, а потом возвращается и застаёт зелёные травы и тёплое солнце! Филин фыркнул и сорвался с ветки. Наверняка обиделся. Марену это не расстраивало, тем более, что наставал рассвет – а значит, пришло время возвращаться к господарю.

Она спрыгнула и побежала сквозь кусты багровой калины и колючий шиповник. На полпути Марена заметила, что за ней наблюдал ворон. Но стоило ей повернуть голову в его сторону, как птица тут же сорвалась с ветки и полетела к дому, махая огромными смольными крыльями. Конечно же, она узнала господаря, но переживать совсем не собиралась. Чародей позволял Марене выбираться в чащу, чтобы говорить с птицами, собирать их перья и складывать вместе с травами и камнями, создавая нечто удивительное.

Оттого, наверное, и служба была для неё почти не обременительной. Она сама попросила мать отдать её чародею. Марене совершенно не хотелось становиться женой, да и жена вышла бы из неё скверная. Куда это годится, если девица под утро сбегает из дома, а вместо наваристой мясной похлёбки делает травяные отвары? Мать поплакала, а потом смирилась. Марена по ней не скучала – скорее наоборот: радовалась, что так легко сбежала от столь жуткой участи.

О, - почти у самого крыльца она приметила грибной круг, - надо бы рассказать Зулейке.

Через грибные круги можно было попасть в мир иных и достать оттуда что-то. Господарь строго-настрого запрещал им проводить подобные обряды, за исключением Зулейки, судьба которой была крепко связана с миром нави. У названной сестры и впрямь был хороший дар, только та не умела ценить его. Воображала себя пленницей, как и Лыцко. Порой Марене хотелось смеяться с этих двоих. Припеваючи, она пришла на кухню за солью и веточками облепихи. И к собственному удивлению застала там господаря. Уставшего, но всё такого же спокойного.

- Пойди-ка на чердак, - отрезал он. – Позанимайся там.

- Да, - Марена кивнула. – Я только возьму соль и облепиху.

Господарь ничего не ответил. Он отвернулся и начал пить настой. Неведомый и, судя по лицу чародея, удивительно горький. Марена не стала спрашивать. Она верила, что господарь знает своё дело. Не ей указывать ведающему и всевидящему.

Засушенные веточки облепихи нашлись быстро, соль – ещё быстрее. Марена заботливо сложила их в маленький серый мешочек и хотела было перешагнуть порог. Но щемящее чувство, которое ей много раз приходилось подавлять, всё же вырвалось наружу.

- Почему вы отдаёте нам своё? – она с сочувствием взглянула в серые глаза господаря. – Вы ведь не должны. Это всё – всё! – ваше!

И она была тысячу раз права. Господарь вливал в них свои силы, вкладывал свои знания. А чародеи – Марена знала – слишком сильно дорожат и первым, и вторым. Они бы никогда не стали возиться с простым смертным, и неважно, будь у того дар или нет. Он давал им куда больше.

- А ты смышленее остальных, - он неожиданно усмехнулся и сразу переменился в лице. - но твоё паршивое сердце тебя сведёт, Марена-птичница! Никогда не лезь в чужие дела и не навязывай никому ненужное добро!

Марена опустила голову. Да, она была права, но и чародей ведь наверняка знал, что делает.

- Простите, - ей хотелось провалиться под пол от стыда.

- На чердак! – процедил сквозь зубы господарь.

Она полетела по скрипучей лестнице и забралась в самое пыльное и тихое место дома. Здесь обычно запирали наказанных, и не зря. На чердаке находилась целая гора колдовских вещей. Несведущих они пугали, у сведущих пробуждали любопытство. Среди них находился и тайник Марены – огромный ящик перьев, камней и пучков травы.

Свою сокровищницу она предпочитала хранить вдали от любопытных глаз, поскольку давно уже знала, что Лыцко втайне подворовывает у неё: то камни, то перья, то ещё что-нибудь. Однажды стащил зеркальце. Непонятно, зачем ему сдалось оно. Не с русалками же общаться через него собрался!

Но в этот раз Марену ожидало удивительное. В мешочках с перьями она нашла четыре длинных, иссиня-чёрных. Они переливались на солнце и зачаровывали глаза. Сомнений не было – перья принадлежали господарю и сами просились в руки. Оставалось лишь крепко-крепко прижать их к груди и улыбнуться. Потому что чародей заботился о ней. О них всех. Что бы он ни говорил и каким бы строгим ни казался.

Господарский подарок Марена пообещала себе оберегать и хранить, как зеницу ока. Стоило ли говорить, что она начала колдовать с удвоенной силой, призывая на помощь духов ветра? Может, она даже призовёт гончих Жатвы и улетит вместе с ними? О, благодаря чародею Марена могла многое, и сила её с каждым годом крепла.

7.

- Это ж надо было эдак разнести чердак! – Лыцко покосился в сторону названной сестры. – И как тебе только с рук сошло?

Марена смотрела на дотлевающий можжевельник. Она не знала, что ответить брату, ибо любое её слово вызвало бы у него неприятие. А между тем приближался Самхейн, и им следовало бы очиститься от всего дурного.

Багряные свечи господаря горели дольше восковых, создавая в комнате приятный полумрак. Марене они очень нравились – Зулейку пугали до безумия. Оттого последняя и забилась под одеяло и отказывалась вылезать. А Лыцку… Марена чувствовала его обиду и боль на весь мир, но не могла ничего с этим поделать. Она надеялась, что камни соли и тлеющие пучки трав хоть немного согреют его заблудшую душу.

Но и саму Марену не миновали жестокие испытания. В тумане и полумраке ей привиделось до боли родное лицо. От этого видения её сердце затрепетало. Да, при всей своей службе она знала, что такое любовь. Но Юркеш был и остаётся княжичем. Наверняка однажды он станет великим князем и возьмёт себе в жёны княгиню… О, нет, она не удержится от соблазна и непременно изведёт соперницу, потому что Юркеш – её!

«Берегись, Марена-птичница!» - послышался суровый голос господаря, и видение тут же пропало. Она очнулась в комнате посреди ночи, когда багряная свеча догорала на блюдце.

- О, - скривил губы Лыцко, - уж не в Лешка ли наша красавица влюбилась? В брата названного?

- Всё б тебе слабости человеческие отыскивать да высмеивать их, - зло бросила она. – Поберёгся б ты в такое дикое время.

- Лихо какое, - испуганно пролепетала Зулейка. – Наверняка он что-то затеял. Помните, как он однажды уезжал после Самхейна? А каким вернулся потом?

- Маловато палёнки выпила, - буркнул Лыцко. – Вечно голову кошмарами забиваешь, а потом трясёшься.

- Мы прожили уже восемь зим в господарском доме, - Марена зевнула. – Переживём и эту.

Она не стала делиться с Лыцком и Зулейкой своими догадками. Незачем забивать их головы всяким. Но сама видела, что господарь год от года старел не по-чародейски, а с недавнего времени варил разные отвары и выпивал. Даже если и так – у такого хватит сил пережить их всех и удивить мир. Зря она сомневается в нём, повидавшем много дивного и обращавшимся к миру нави.

8.

Четвёртая седмица листопада проходила невероятно быстро. Близилось зимнее время, не оставляя ему никакого выбора. Ни одна живая душа не знала, каким мукам подвергался чародей, раз за разом отрывая от сердца самое дорогое и передавая его тем, кто совершенно не ценит. Порой он ненавидел их, всех девятерых, глупых, не сведущих и не знающих, насколько дорого даётся знание.

Господарь чащи боялся признаться самому себе в простом, но очевидном. Он завидовал. Потому что у девятерых было всё, особенно время. Время, которого смертельно не хватало ему.

- Мне казалось, ты уже принял решение, - послышался знакомый голос. Врали сказочники, абсолютно все: у погибели не было лица худощавой старухи – у неё был вполне себе живой взгляд и румяные щёки.

Молодая пряха смотрела на него с нескрываемым любопытством. Она, как никто другой, знала, что спорить с Судьбой бесполезно. Это та ещё злодейка, которая всё равно получит своё.

- Знаешь, я потратила слишком много времени, чтобы добраться сюда, - ведьма недобро прищурилась.

- Не говори мне о времени! – вспылил чародей. – Просто не говори.

Восемь лет назад пряха, прибывшая из западных земель, помогла ему обмануть саму Смерть. Плата оказалась жестокой, почти невыносимой. Чародей корчился в муках среди многочисленных свитков и книг, но всё же согласился. Он хотел пожить ещё.

Но чем дальше, тем сложнее было убегать. Погибель настигала его. Чародей чувствовал, как костяная рука потихоньку тянется к его горлу. И он не собирался сдаваться. Потому снова обратился к Рэйкен и сделал невероятную жестокость самому себе.

В канун Самхейна ливень хлестал особенно сильно. Так, словно пытался выбить стёкла в доме. Его ученики спали крепким сном – и каждый, сам того не ведая, погружался в липкий и тяжёлый кошмар. Конечно, никто из них не увидел, как два ворона полетели за пределы Пустоши, преодолевая хлёсткую водяную завесу.

9.

Они вскочили одновременно. Перепуганная Зулейка переводила взгляд с удивлённого Лыцка на вспотевшую Марену. В соседних комнатах тоже послышался шум. Остальные, прижимая самодельные фонари со свечами, переглядывались между собой. Каждый из них увидел жуткий кошмар. Зулейке приснился отец, зов которого смешивался со строгим голосом господаря, а затем её затянуло в грибной круг, на границу миров.

Они не знали, что делать. Стоило ли будить чародея? Он наверняка поворчит или накричит на них всех. Зулейка не рискнула бы, чего нельзя сказать о Ядвиге и Марене. Обе решились отправиться к господарю.

Девушки тихо постучали, но никто не ответил. Затем – чуть решительней. И так дошло до грохота. Тщетного, ведь им по-прежнему не открывали. И тогда Ядвига и Марена сделали одну из самых страшных и рисковых вещей – они вошли в господарскую спальню без разрешения. Разбросанные бумаги, неведомые знаки на полу, кучи багряных свечей, фолиантов – всё оставалось таким же. Но господаря в постели не было.

- Ну ясно, - пожала плечами Ядвига, - он опять улетел.

Внизу их ждали. Потерянные, уставшие и сонные ученики снова переглянулись и махнули рукой. Все девять знали, что господарь временами улетал в обличье ворона. Он мог находиться в путешествии несколько дней, а потом неожиданно вернуться и потребовать сытного ужина. Иными словами, ничего примечательного не произошло, а кошмары… Кошмары и впрямь снятся иногда, да и время на дворе лихое – канун Самхейна.

Зулейка, Марена и Лыцко выпили по глотку палёной воды, чтобы крепко уснуть. Они не сомневались в том, что остальные поступят так же. Завтра им предстоит служба, а может, и большая немилость – ведь что скажет чародей, узнав, что в его спальне побывали без позволения?

Ничего хорошего, но и ничего удивляющего. С этой мыслью Зулейка провалилась в другой сон, более спокойный и умиротворяющий.

II. За лихой чащобой

1.

Зулейка подметала порог, то и дело оборачиваясь и смотря на ворота. Они всё такие же, словно ничего и не изменилось. А между тем заканчивалась первая седмица с тех пор, как улетел господарь. Жажда свободы манила её далеко за пределы густой чащи, чтобы выйти к Пустоши, пересечь её и спуститься к степным кочевникам. Людям, которых она не видела очень давно. Настолько, что почти забыла их.

Но страх останавливал Зулейку. Стойкая вера в то, что чародей вот–вот вернётся, держала её, не давая сделать ни шагу. Помесь надежды и страха не давала ей спать по ночам и настолько истощила, что Зулейка всё меньше и меньше внимания уделяла обучению. Она почти не колдовала, не говорила с камнем, не чаровала над пламенем и не связывалась с миром нави. Думалось лишь об одном – вернётся ли господарь и сможет ли она уйти?

Надежда билась в ней и раз за разом напоминала о словах, которые чародей обронил совсем недавно. Он поселял в её сердце семя, и оно потихоньку прорастало, истощая и уговаривая уйти. Оттого она пообещала себе, что на вторую седмицу решится бежать. Даром, что Самхейн, даром, что господарь, если вернётся, не оставит на ней живого места, даром, что Марена уговаривала её остаться.

Когда она ощутит вкус свободы, ни одна сила не удержит её. И это время подступало всё ближе. Конечно, если вернётся господарь… Зулейка в страхе снова посмотрела на ворота, затем – на чистое небо. Никто не приближался к дому, только сороки щебетали недалеко, боясь суровой зимы. И не зря – совсем скоро багряные ветки деревьев станут белоснежными, всё живое замрёт на долгие седмицы. Когда луна начнёт четвёртый круг, тепло вернётся, пробьются сквозь снег первые ростки зелени и начнётся Остэра – великий праздник огня. Но до того времени ещё очень много. Жизнь Зулейки может сильно измениться к весне.

Другие ученики вели себя по–разному. Марена ждала господаря и занималась ещё усерднее, Лыцко тщательно продумывал план побега, собирал запас зерновой каши и трав, Ядвига и Лешко обходили дом несколько раз за день, но не находили ничего необычного. Почти все занимались делами, но последние подходили к концу, а новых не прибавлялось, разве что подготовка к Самхейну и долгой зиме. Кто–то пустил слух, что господарь вернётся в лихую ночь. Зулейку это не пугало. Не сильнее, чем неведомые тропы и бескрайние земли, которые она может увидеть.

Она пугалась и не боялась одновременно. И не знала, что сильнее. Лыцко подкреплял её веру в лучшее, Марена пугала устрашающей реальностью. Из–за последней Зулейка и решила подождать немного, а потом – хоть трава гори–пылай! Если переживёт Самхейн, то бояться будет нечего. Зулейке хотелось верить, что она справится, даже если господарь поймает её. А что, если удастся убежать?...

– До сих пор думаешь? – Марена присела рядом. Говорящая с птицами держала в руках охапку совиных перьев и лунный камень.

– Мне страшно, – призналась Зулейка. – Господаря нет слишком долго.

– Он не обязан держать перед нами ответ, – она пожала плечами. – Но я верю, что он вернётся. Хотя тебе хотелось бы обратного.

Зулейка опустила голову вниз. Она столько лет мечтала уйти – и вот он, долгожданный момент. Или обман? Может, господарь наблюдает за ними сейчас, сидит в тени и ждёт, пока кто–нибудь сделает опрометчивый шаг.

– Он вернётся, – чуть твёрже повторила Марена.

И тогда Зулейка поняла, что птичница сама не знает ответа. Да, она верит, может, ни капли не сомневается, но Марена не знала наверняка. Значит, ей стоит надеяться.

– Но может и не вернуться, – произнесла Зулейка. – Никто из нас не знает этого.

Очевидные и правдивые слова заставили Марену погрустнеть. Она ушла, погружённая в свои мысли, а Зулейка улыбнулась. Господарь может не вернуться. Может забыть о них, об этом доме и глухой чаще. Если так, то ей… Им всем несказанно повезло!

2.

Лыцко знал, что наступит день, когда он выйдет за ворота и побежит далеко–далеко, сквозь заросшие травами тропинки туда, где развеваются золотые колосья, где нашли своё пристанище степные кочевники. Он уйдет к ним, может, даже заведёт жену и будет водить острым мечом по чужой коже.

Господарский дом оставался без хозяина чуть меньше седмицы. Он сразу понял, что у чародея появились важные дела, вынудившие его покинуть эти земли надолго. Когда он вернётся, Лыцко будет уже далеко, на другом краю света. Он наберётся опыта, станет бравым воином и никто, кроме его собственного правителя, не будет ему указывать.

Лыцко спокойно собирался в путь, прикидывал, сколько еды ему пригодится, понадобятся ли исписанные чернилами бумаги со знаками иных. Эта дорога может затянуться и из–за Самхейна, ведь в чаще наверняка полно нечисти. Голодной и жаждущей человеческой плоти. Она боялась чародея, оттого держалась подальше от дома, но легко могла схватить того, кто окажется за воротами. Лыцко ходил и напевал старые детские песни, предвкушая дальнюю дорогу и встречу с вольными кочевниками.

Марена смотрела на него осуждающе, Зулейка – испуганно и заинтересованно. Ни для кого не было секретом, что последняя тоже хотела покинуть господарский дом. Если решится, Лыцко с радостью пойдёт вместе с ней. Вдвоём всяко легче, особенно на Самхейн. Порознь – сложнее, но он справится.

– Скачет милый по дороге, а жена уж на пороге, – он примерял чистую рубаху и мешковатые штаны, которые прятал для особого случая.

Вот будет веселье, если чародей залетит в окно и засмеётся перед ним! Впрочем, старик знал, чего стоило ожидать от Лыцка. Значит, на то и рассчитывал. Или вовсе не подумал об учениках. Или дело оказалось слишком важным, потому пришлось задержаться.

Над чем бы он там вдалеке ни колдовал – пусть. А Лыцко пойдёт своей дорогой, заберёт с собой немного зерна, хлеба, воды, старый кинжал и кусок янтаря. Господарь пару лет назад всем им выдал по медовому камню и наказал беречь сильнее собственного сердца. Лыцко не знал, в чём его сила. Всё время он так и пролежал под подушкой, не принося пользы. Но что–то ему подсказывало: уж здесь–то чародея послушать стоит, зря старик говорить не станет.

Больше у Лыцка ничего не было. Его отдали почти голым и босым. Сейчас у него есть одежда, еда и знания. Более, чем достаточно, чтобы начать путь. И пусть господарь его проклинает всю жизнь, пусть говорит о нём что хочет. Свобода была дороже.

– Ты завтра собираешься? – в голосе Зулейки прозвучала тревога.

– В начале седмицы, – Лыцко усмехнулся в предвкушении. – А что?

– Можно с тобой?

– Да, – он пожал плечами. – Но если будешь плакать и бояться, пойдём порознь.

– Я почти отбоялась, – Зулейка попыталась выдавить улыбку.

Лыцка раздражала её трусость. Она хотела убежать едва ли не сильнее его самого, но вечно слушала предупреждающие речи Марены, которая упорно хранила верность старому чародею. Как будто не грезила тем же и не мечтала оказаться в объятиях кого–то. Всё же правду говорили – глупые эти женщины и нерасторопные. Даже русалки – и те притворялись нелепо. Он–то давно раскусил водяных дев и смеялся с них. А те обижались и не понимали, отчего им не удаётся заполучить его душу, тёплую и вкусную.

Он с удовольствием достал из кармана наливное яблоко и начал грызть. Всё же славная осень, славное время! Кто вообще решил, что в канун Самхейна надо дрожать и прятаться? Ведь и обычный человек может так над нечистью надругаться, что самый опытный чародей завидовать будет. Чего уж говорить о них, вхожих в мир нави?

– Кудри, нож да меч стальной, что мне ветер, что мне зной, – он показал язык проходящей мимо Марене и, подпрыгивая, побежал на кухню, где схватил Ядвигу и закружил её в пляске. Та начала кричать и колотить Лыцка руками. Он, хохоча, отпустил её и, прихватив полупустую бутыль эля, ушёл. Желание провести последние дни в радости и веселье крепло всё сильнее.

3.

В комнате Грицая и Ядвиги пахло яблоками. Наверняка что–то варили или готовили втайне от господаря. Но Марене не было дела до их таинств – она пришла к Грицаю, потому что тот мог заглянуть в будущее и ответить на самый волнующий вопрос. Парень неопределённо пожал плечами.

– Я первым делом разложил карты, – Грицай нахмурился. – И ты знаешь… Ничего.

– Я не понимаю, – Марена прищурено взглянула на него. – Как это – ничего?

– Если хочешь знать, – он зевнул, – не все из нас встретят Самхейн в доме, не все из нас останутся тут после Самхейна. Кто–то будет возвращаться сюда, ведомый колдовскими нитями, кто–то покинет дом навсегда.

– А что господарь? – сердце Марены пропустило удар.

– Его как будто нет, – Грицай посмотрел на колоду карт. – Они не видят его.

– Спасибо, – она кивнула. – Я рада, что ты поделился.

Он не вернётся ни до Самхейна, ни во время, ни после. Ученики разбегутся в разные стороны. Может, даже забудут об этом доме и днях, проведённых здесь. Что делать ей? Искать ответы? Или пойти вместе с Лыцком и Зулейкой к степным кочевникам? Её там даже ждали. Марене хотелось верить Юркешу. Он писал ей, тешил надеждой, несмотря на то, что был княжичем.

Но сперва ей хотелось узнать, что случилось с господарем. Ответ можно было найти в его рукописях. Посмотреть разбросанные листы, полистать книги, изучить каждый незнакомый знак и понять, над чем трудился чародей. Это было хуже, чем побег. Господарь дорожил личными записями и никому не позволял влезать в них. К тому же она могла наткнуться на защиту, и тогда её любопытство обернётся большой бедой.

Марена думала, представляя то одно, то другое. Если бы она бросила всё и побежала к Юркешу, то её служба и ремесло утратили бы цену. Оттого она не могла покинуть дом. Не раньше, чем вернётся и позволит господарь или сама разберётся, докопавшись до истоков. Глубоко внутри себя Марена уже приняла решение – юная чародейка собиралась с силами, чтобы спокойно зайти в господарскую спальню и перерыть там всё, от разбросанных бумаг до запыленных книг. Если на неё падёт кара защитных чар – пусть. Но сидеть спокойно – нет уж, не тогда, когда вокруг творится нечто неясное. Зря радовался дурень Лыцко. Тому лишь бы улизнуть.

А ведь ей даже станет грустно. Марена настолько привыкла к Зулейке и Лыцку, что сама не заметила. Ей не хотелось, чтобы в доме менялись порядки и чтобы кто–то исчезал раз и навсегда. Но господарь улетел, и теперь всё пойдёт другим чередом.

Тоска отозвалась болью и вынудила Марену щелкнуть зубами. Она взмолилась всем богам, прося, чтобы пророчество Грицая не сбылось. Пусть чародей вернётся в ночь Самхейна, гневно сверкнет глазами и начнёт раздавать наказания. Пусть будет старый уклад… Иначе Марене не хотелось чувствовать себя брошенной девчонкой. Сколько раз она со снисхождением смотрела на Зулейку – а теперь сама готова сидеть у ворот и ждать.

Она отказывалась верить, что они все – господарь, Лыцко. Зулейка – находились слишком долго и близко. Почти как Юркеш, письма которого она то и дело перечитывала, а после прятала. Марена лелеяла саму мысль о княжиче. И ей льстило, что он находит время на письма для неё, какой–то девки без рода и крови.

– Надо бы колодезной водой ополоснуться, – хмыкнула она.

Хотя во дворе было хмуро. Холодные дорожки из сухих листьев, почти замершие яблони и тёмная зелёная трава. Последней становилось всё меньше. А ещё вот–вот засохнет старая калина. И филин свалится с неё. И правильно, потому что хорошие филины средь бела дня на деревьях не сидят.

– Смерть ушла, – он принялся чистить перья. – Пируйте! Время пировать!

– Глупая птица, – шикнула на него Марена. – Хочешь сказать, господарь сгинул?

Тот не ответил – слетел с ветки и поднялся высоко, растворившись в туманной зелени, которая окружала чародейский дом. А ведь там, за густой чащей, прятались земли Пустоши, а за ними – владения степных кочевников. Какая–то седмица–две пути – и она сможет увидеть Юркеша, а после обязательно вернётся обратно. Может, и господарь прилетит к тому времени.

Марена умыла лицо холодной водой и зашипела на саму себя. Нет, не ступит она за ворота, пока не узнает, почему господарь покинул их!

4.

Зулейке не спалось. Она тряслась, как осенний лист на ветру. Ещё бы – на рассвете они с Лыцком уйдут. Следующей ночью будет Самхейн и господарь может вернуться до того, как они пересекут дикий лес и окажутся среди Пустоши, которая постепенно перерастёт в степь. А там и появятся люди. Люди! Самые простые, привыкшие жать зерно и крепко держать оружие.

Зулейка не умела ни того, ни другого, но верила, что справится. Всяко лучше, чем виться в ненавистном доме, надеясь, что тебя помилуют. Нет, она уже привыкла к мысли, что господарской ласки не получит, да ей и не надо. Лишь бы только боги позволили им уйти, а дальше всё образуется само.

Она завидовала вере Лыцка и пыталась её перенять. Выходило слабо. Парень спал крепким сном, а до этого ходил веселее обычного, напевал песни и смеялся Марене в лицо. Неужто он, думалось Зулейке, не боится оказаться наедине с разъяренным господарем?

Впрочем, была и другая причина тревог. Иные приходили к ней из мира нави. Они с сожалением смотрели на Зулейку и вечно повторяли, что она, как и остальные восемь, находится в огромнейшей опасности. И это ещё сильнее убеждало: бежать из господарского дома – надо. Чтобы вдохнуть чистого воздуха полной грудью и наконец–то начать жить.

Зулейка ещё не знала, будет ли она прятать свои познания от людей или станет известной чародейкой среди степного племени. Хоть какого–то. Она вообще не думала, что будет после. Какая–то часть её полностью лишилась надежды и верила в неожиданное возвращение чародея, его гнев и злобу. И пусть, но оставаться и постоянно смотреть на ворота со страхом Зулейка не станет.

Ей стоило большого труда не прикасаться к палёной воде. Устав ворочаться, она поднялась, схватила заранее собранную котомку и вышла за порог. Багровые лучи только начали появляться. Ночная мгла будто бы сражалась со светом, уступая последнему. Роса приятно холодила ноги. Зулейка улыбнулась и присела.

А ведь было в этих годах что–то хорошее. Травы, камни, пряные напитки и праздничные ужины вместе с остальными. Конечно, служба тяжело давила, но порой это казалось настолько привычным, что… О нет, она не будет этого признавать! Зулейка слишком долго ждала и решалась. Да и не хватит у неё смелости побежать через чащу самой, особенно в волчье время.

Да, она будет оборачиваться, вспоминать Марену, Ядвигу, Лешка и других. Но не жалеть.

– О, – Лыцко пришёл удивительно вовремя. - А я–то думал, куда ты запропастилась. Идём?

Парень с весёлым свистом зашагал к воротам. Зулейка встала и побежала вслед за ним. Внутри словно переворачивался весь мир, ноги дрожали, на ветках то и дело мерещился огромный ворон. С жутким сердцебиением она вышла за ворота и… Ничего.

Перед ними расстелилась колдовская чаща. Туманная, багряная и пахнущая сыростью. Где–то вдали слышался вой неупокоённых духов, чуть ближе блуждали волки. Лыцко и Зулейка переглянулись, затем бодро зашагали по тропке.

– Заодно и проверим, – усмехнулся парень.

О том, что тропка была блуждающей, ученики узнали случайно и лишь благодаря Лыцку. Пытаясь сбежать, он брёл по ней и каждый раз возвращался к господарскому дому. Иные дороги были опасны. Они могли завести ещё глубже в лес или к границе миров, где блуждало море голодных и мёртвых. Разрешение чародея позволяло спокойно пойти по тропке и выйти к Пустоши. То же самое происходило, если господаря не волновала судьба учеников. По крайней мере, Зулейке отчаянно хотелось верить в это.

В какой–то момент они перешли на бег. И Лыцко тоже не скрывал своего страха – он нёсся с волнением и надеждой, что господарь не выпрыгнет на них из–за очередного поворота и что в конце их ждут земли Пустоши, а не знакомые ворота. Но вскоре пришлось замедлиться. Зулейка устала, да и чаща казалась ей уже не такой жуткой. Она привыкла ко мраку и туману, за которыми прятались солнечные лучи. Даже проходящие мимо умертвия не казались ей чем–то пугающим. Всего лишь бледные тени, которые не могут прикоснуться к человеческой плоти.

Тропка вилась среди кустарников и деревьев. Зулейка поймала себя на мысли, что совсем не против отведать земляники. Она любила её, хотя господарь уверял её: пробовать еду в колдовской чаще опасно, это всё равно что отдать собственную душу иным. Может быть, он врал, а может, и говорил правду – кто теперь разберёт? В его нравоучениях Зулейка уж точно не нуждалась.

– Ты не против? – она остановилась у журчащего ручья, чтобы полюбоваться на собственное отражение, а заодно и попить.

– Заворожена–то водица, – Лыцко покачал головой. – Не вздумай пить.

Зулейка вздохнула и снова опустила взгляд. Её отражение улыбнулось, затем помахало рукой, словно подтверждая слова названого брата.

– Вижу, – и ведь всё равно приятно было опустить ноги. Она настолько привыкла ощущать за плечом иных, что уже не пугалась. Зулейка куда больше боялась господаря. Навий мир не мог ничего с ней сделать без её собственного позволения. Главное – не впускать в душу, ничего не обещать и не просить.

– Мерзость, – бросил Лыцко, поморщившись.

Он знал всё о водах, но не балансировал на грани между мёртвыми и живыми. Оттого не скрывал, что хотел бы перейти лес как можно скорее. Зулейка кивнула своему отражению и перешла через ручей. Что–то ей подсказывало, что идти они будут долго, а ветвистый лес постепенно начнёт подбивать их, вынуждая сойти с тропы. Ей ли не знать, насколько коварны иные? Но Зулейка не отдаст им Лыцка.

Лишь сам чародей мог заставить её трепетать. Он властвовал над её душой, иные же не могли и не смогут.

5.

Марена жевала тёплый хлеб с зёрнами. Сегодня была очередь Бажены и Ярема заниматься на кухне. И эти двое очень любили печь, едва ли не сильнее своего ремесла. Оттого она уплетала мясную похлёбку вместе с лепешками, стараясь не думать о том, что сегодня их уже не восемь, а пять. Лыцко и Зулейка ушли, оставив в её распоряжении целую комнату.

– Интересно, приедет ли наша повозка, – Бажена посмотрела в окно. – Муки хватит, чтобы перезимовать, но к весне ничего не останется.

– Не думаю, что чародея не будет так долго, – хмыкнула Ядвига.

Грицай отмалчивался. По–видимому, он не собирался делиться своими догадками с остальными. И правильно, иначе паники станет больше. Ядвига тоже собиралась уйти – но только после Самхейна. Ей не хотелось злить иных. Ещё бы: ворожившую со светом и теплом мир нави и без того не любил. Что с ней станет в чаще, полной зелени, тумана и неупокоённых духов? Марена предпочитала не знать ответа.

Её в разы больше занимали господарские записи. Там она найдёт много знаний, а ещё поймёт, зачем улетел чародей, куда и как долго его не будет. Конечно же, если господарь вернётся через день–другой, он посмеётся с неё, назвав полной дурой, потому как ему вздумалось полететь к дальней родственнице всего–навсего, а они, его ученики, уже придумали себе невесть что и вообразили себя хозяевами в доме. Дурное воспитание, однако!

Но Грицай учился у чародея славно, а потому не мог ошибаться. И если такова правда, то господарь не вернётся через день–другой. Он вообще может не вернуться, а она потеряет драгоценное время.

Конечно, она не собиралась делиться с остальными задуманным. Вряд ли кто–то из них осмелится на подобную дерзость. А если и так – чего ей терять? Ей не страшно было ни подниматься по лестнице, ни перешагивать порог знакомой спальни. Марена боялась узнать о своём учителе нечто ужасающее и открыть для себя такие тайны, которые разломали бы голову. А ещё – разбудить нечто неизведанное и пасть жертвой проклятия. Потому что любопытство наказуемо.

Она начала с того, что валялось на полу. Собрала бумаги в углу и принялась вчитываться. С виду эта россыпь выглядела бредово: в одних записях говорилось о живой и мёртвой воде, в других – о связи пламени с миром нави, на третьем листке Марена обнаружила выдержку из книги о птичьих перьях и том, где они применяются. Она смотрела на это разношёрстное чтиво и осознавала, насколько всё же их учитель могуществен. По–настоящему.

Каждый из них осваивал лишь одну сторону – их учитель знал больше. Живое и мёртвое, воздух и птицы, воды, умение заглянуть в будущее, ворожба с растениями, сила солнца, дар зачаровывать людей без зелий и варев и, наконец, смена ликов и мгновенные превращения. Насколько же наивным надо быть, чтобы с уверенностью бежать прочь и думать, что такой чародей тебя не поймает?

Их было восемь. Восемь душ, которыми он мог повелевать. Марена порой даже чувствовала его. Она попыталась прикрыть глаза и снова окунуться в мир ощущений, чтобы поймать ту самую нить и узнать, что же происходит с господарем. Но – ничего. Будто бы всё оборвалось.

Чародейка отказывалась верить в смерть учителя. Нет, такой человек не мог умереть, не оставив после себя ни единого следа. Да и Зулейка, Зулейка–проводница, наверняка что–то увидела б. И Грицай–прорицатель. И остальные.

Страшная догадка заставила её метнуться в другую сторону. Марена начала отчаянно искать нужную книгу. И хорошо, если не найдёт. Вот снова записи о пламени и камне, вот эксперименты с разным варевом и засушенные растения, вот старая потёртая тетрадь, наполовину написанная тёмным языком. Она–то и заинтересовала Марену.

Письмена были написаны неровным почерком, отчасти – на языке мёртвых, отчасти – на одном из западных языков. Марена не знала его названия. Но одно было ясно как день: чародей оставил себе тьму. Сила мрака и знания о подлунном мире остались без сосуда. И эта сила наверняка разъедала его душу, плодилась и множилась внутри. Неудивительно, что он всегда был ворчливым, угрюмым и недовольным!

Чем больше Марена погружалась в написанное, тем сильнее поражалась и тем больше понимала господаря. Она хотела изучить их все, но не знала ни тёмного, ни западного языка. Это удручало её. Но, по крайней мере, чародейка могла отложить подобные записи и прочесть остальное, привычное и понятное. Хотя что, если самое важное кроется именно там, в неясном?

Марена смотрела на очередную страницу и недовольно цокала языком. Как же некстати ушла Зулейка! Та могла бы призвать иного и вынудить его прочесть, пересказать. Впрочем… Доверять чародейские записи существу из навьего мира? Нет уж!

Вопреки собственному любопытству она отложила тетрадь и вернулась к собранным на полу листам. Если господарь не вернётся, Марена отправится в западные земли. Сначала повидается с Юркешем, попросит у княжича славного коня и поскачет далеко–далеко, аж за Малахитовые горы, которые лежат на границе – там, где кончаются земли степных племён. Это было настолько далеко, что Марене не хотелось даже воображать и представлять, сколько сил отнимет подобная дорога.

6.

Лыцко с жадностью вгрызался в наливное яблоко. Лес заметно помрачнел, кроны окрасились в багрово–жёлтый. Они и без того были багряными, но сейчас… Прямо–таки отсвечивали кровавым цветом. А ведь впереди – ночь Самхейна, одна из самых лютейших в году. Он не боялся её, хоть и отмечал про себя не раз, что спать придётся чутко, то и дело вскакивая и беспокоясь, не погас ли тлеющий огонёк.

Даже это было лучше господарского дома. Тёплого, но почти безжизненного. Зулейка проявляла удивительное спокойствие, но оно и понятно – навий мир следовал за ней по пятам. Вот уж кто будет крепко спать в лихую ночь и иногда просыпаться, страшась не умертвий, не духов, а разозлённого чародея.

И славно. Если бы они боялись одного, было бы хуже. Лыцко усмехнулся от этой мысли и выкинул тонкий огрызок под куст. Он с аппетитом принялся за второе яблоко. Зулейка предпочла ограничиться хлебом. Мешок с зерновой кашей на первую ночь они решили не открывать. Кто знает, сколько ещё им придётся идти?

– На Охоту в прошлом году мы шли меньше, – он хмыкнул.

– Вы шли с позволения чародея, – подметила Зулейка.

– Посмотрим, – парень пожал плечами.

Ему не хотелось верить, что чародей уже настиг их и решил начать жестокую игру: заговорить тропу и заставить её истощить их, а затем привести–таки к дому. Чтобы неповадно было.

Что–то подсказывало Лыцку, что завтра они будут любоваться выжженной землёй и резвиться среди Пустоши. А ведь когда–то там раскидывались деревья, цвели кустарники и пели птицы. Среди учеников ходил слух, что степные кочевники попытались прогнать чародея и поселиться в чаще – тот же проклял их, да так, что самые плодородные земли охватило пламя. Тлело оно три дня и три ночи, унося с собой всю Жизнь из недр почвы. С тех пор там всё черным–черно, а в чащу никто не суётся. Но верить ли этому рассказу, Лыцко не знал. Может, выжженная земля там была задолго до прихода чародея.

Он вообще не любил россказни о могуществе господаря. Видите ли, так силён, так способен, что ни одна хворь не берёт, а Смерть бегает вокруг ворот, да в сами ворота не заходит. Чушь! Лыцко верил, что всякого живого можно убить. И чародей – такой же. Да, знающий, да, видевший многое, но он по–прежнему оставался человеком, из плоти и крови.

– Слушай, а ты не знаешь, сколько лет–то ему? – задумчиво спросил он Зулейку.

– Господарю–то? – она взглянула на брата. – Да нет, не думала как–то.

– Много, – Лыцко улёгся, опершись о дуб. – Седина сединой. Наверняка уже одной ногой в могиле, а второй упрямо упирается.

– Умрёт он, как же, – она хмыкнула. – Да он всех нас ещё переживёт!

Лыцку очень не хотелось с ней соглашаться. Вот не могло взяться у старого чародея столько времени. Уж кто–кто, а он, Лыцко, застанет его погибель и вдоволь напьётся на поминках.

– Неа, – парень заговорщицки ухмыльнулся. – Не переживёт!

Он собирался вдоволь насладиться долгожданной свободой. Добиться славы, какой–никакой, жениться на красавице, заранее нацеловавшись с разными девицами, и всю жизнь дразнить дурных русалок, которые иногда пытались заманить его ко дну. Нет уж, Лыцко надышится и нагуляется всласть. Может, однажды даже помянет чародея добрым словом, если доживёт до тех лет. Не умрёт он раньше какого–то старика – слишком милой казалась ему жизнь. Милее её была только воля.

– Эх, воля–вольная, – он потянулся, устраиваясь поудобнее, – выйдем из этой проклятой чащи и как заживём!

Зулейка улыбнулась. Она была полностью согласна с ним.

7.

От багряной свечи остался почти огарок, и Марена поймала себя на мысли, что ей придётся использовать восковые. Она уже знала, как создаются господарские, но у неё ничего не получилось бы без Зулейки. Почти всё чародейство упиралось в навий мир. Зато она могла обернуться птицей. Правда, ненадолго. У неё не выходило это так, как у Бажены, которая обучалась перевоплощению в разных зверей. Марена даже не могла раскрывать клюв – настолько слабой были её умения.

Она дождалась, когда погаснет оставшийся кусочек воска и янтаря, затем выскользнула из господарской спальни и крепко закрыла дверь. Уж слишком не хотелось, чтобы другие узнали об этом.

– Ты где пропадала? – на лестнице ей попалась Ядвига. – Мы уже все собрались.

– На чердаке, – невозмутимо ответила Марена. – Будете танцевать с бесами или вызывать умертвие?

– Очень смешно, – фыркнула та. – Можешь встречать Самхейн в одиночестве, мы не настаиваем.

– Я знаю тех, кому сегодня придётся хуже, – она тяжело вздохнула и зашагала в сторону кухни.

Марена мысленно возвращалась к Лыцку и Зулейке. Ей хотелось узнать, каково оно – проводить колдовскую ночь в холодной чаще, среди неведомого зверья, мороков и духов, которые никак не могут найти тепла и покоя. Она же схватила кусок пшеничного хлеба и села в углу стола. Сегодня разговор не клеился – каждый был сосредоточен на своём. Грицай перемешивал колоду, то и дело раскладывая карты. Марена хотела подсмотреть, но вовремя одёрнула себя. Если понадобится, прорицатель сам откроет ей нужное.

– Не ходи к нему, – Грицай посмотрел на Марену так, словно хотел стереть с лица земли. – Пойдёшь – себя потеряешь.

– К кому? – спросила чародейка.

Парень не ответил и принялся снова перетасовывать карты. Совершенно не к делу ей вспомнился Юркеш, но он не писал Марене с тех пор, как закончилось лето. В последних письмах княжич уговаривал её присоединиться к степным племенам, чего она сделать не могла. Ни тогда, ни сейчас. Хотя сердце предательски ныло. Марена утешала себя тем, что их дороги с княжичем всё равно однажды разойдутся, а ремесло останется при ней и ещё теснее вопьётся в душу.

Ярем разливал по чашкам травяной чай с черникой. Бажена доваривала кашу. Ядвига вышивала подсолнухи, Лешко сидел в облике мыши и грыз кусок сыра. Без господаря между ними начал зарождаться холодок, пока ещё маленький. Каждый из них уходил в себя всё глубже и не желал слушать другого. Для Марены это было предсказуемо, но она всё равно грустила.

Как–никак, год назад они наперебой рассказывали о своих достижениях. Лыцко даже умудрился призвать рыбу прямиком посреди стола, а после под всеобщий смех отнёс оную в колодец под суровый взгляд господаря. Он почти молчал, но его присутствие было слишком ощутимым.

– Если мы все – каменья на монисте, то чародей – нитка, – она хмыкнула и сделала глоток. Ягодный запах ударил в нос и заставил Марену улыбнуться. Да, славная смородина, не зря собирали!

– Монисто распадётся, каменья останутся, – отозвалась Бажена. – В этой перемене нет ничего пугающего.

Да – если в самом монисте нет дыхания Жизни, в чём Марена не была уверена. Это ещё одна догадка, которой она не собиралась делиться с остальными. Ей не хотелось плодить слухи, к тому же оставалась надежда, что господарь вернётся. Не после Самхейна, так к Йолю, через другую–третью седмицу.

Она ждала и боялась, зная, что за сделанное её не похвалят. С этим Марена уже смирилась. Если в чародее осталась хоть капля человечности, он поймёт её. Сам ведь не раз твердил, что знания лишними не бывают.

Марена прикрыла глаза. Человеческая часть чувствовала запах хлеба и ягод, иная же – предвидела страшное время. Отчего–то казалось, что грядущая зима станет особенно лютой. Вокруг дома ходили иные. Они хотели тепла, их тепла, но не могли дотянуться. Ученики были отделены чёткой гранью, и она вводила иных в недоумение. Умертвия и неупокоённые духи никак не могли понять, почему у них не выходит зайти.

– Разожги огонь посильнее, Бажена, – чародейка выпрямилась. – У нас намечается и впрямь дикая ночь.

– Я бы достала ещё пряного вина, – Ядвига потянулась.

– С ума сошла? – Ярем скрестил руки. – Нам нельзя пить в Самхейн. Это люди от страха глаза заливают, чтоб ничего не видеть и не слышать.

– Если специй охота, – Бажена зевнула, – могу достать корзинку, побросаете себе в чашки.

– Добротная идея, – улыбнулась Марена. – Доставай!

Ученики оживились, и в кухне стало чуть теплее. Марена слушала рассказы об Охоте, иногда вспоминала что–то сама. С удивлением все заметили, что самое весёлое было связано с Лыцком.

– Вот ведь главная проказа, – Ярем покачал головой. – Удрал, шельмец, в самый разгар лихого времени!

– Этот молодчик и из мёртвой реки сухим выйдет, – усмехнулся Грицай.

– Ещё б ему не выйти, если с русалками спелся, – Ядвига поправила волосы. – Надеюсь, ему там хорошо чихается, в чаще–то.

Марена пила смородиновый чай и не могла скрывать усмешки. Она была уверена, что названный братец тоже вспоминает их добрым словом.

8.

Зулейка ощущала, как дрожала тонкая грань. Перед глазами всё чаще возникал окровавленный серп – символ Жатвы. Охотники закончили своё дело седмицу назад. Они покинули их края, улетев на багровой колеснице, запряжённой двенадцатью псами. Теперь на лунный свет выходили те, кто всё время прятался в тени.

Ветер сливался со звериным воем. Сухие листья кружились и перемешивались. Благо, костёр ещё не погас, но что–то ей подсказывало, что тусклое пламя не согреет их в эту ночь. Лыцко боялся, что тепло привлечёт умертвий. Зулейка тоже, но выбора не оставалось, разве что умереть от лютого холода.

– Когти, – она села поближе к огню. – Звери скребутся.

– И русалки поют, – Лыцку сейчас было не до веселья. – Аж заливаются.

Господарь учил их не бояться мёртвых. Он постоянно повторял, что бесплотные духи не сделают ничего дурного, если человек сам им этого не позволит. Зулейка верила его словам и постоянно напоминала себе, что ни одно умертвие не заденет её.

Но грань колебалась, и её душа дрожала вместе с ней. Среди мрака и холода свободно гуляли бледные тени. Они плыли, стараясь дотянуться до мёртвой земли и срастись с ней. Та не принимала их. Где–то вдали слышался скрежет. Когтистые лапы бежали, перепрыгивая через балки. Непонятно было – то ли заблудший волк искал себе пищу, то ли пробудился некто, жаждущий света и плоти. Неведомого зверья в чаще хватало. Зулейка знала, что здесь водились волки, которых не убить стальным оружием, а ещё совы с чёрными глазами и девы удивительной красоты, дочери Лешего.

Одна из таких сидела на ветке и с медовой улыбкой смотрела на Лыцка. Благо, тот знал, как надо с ними обращаться. Он вообще не беспокоился – ухмылялся в ответ, но не шёл ближе и следил за костром. Поняв, что манить парня бесполезно, лесная дева зашипела и исчезла, оставив после себя полоску тумана.

– Такая же русалка, – зевнул Лыцко, – только с ногами.

– И всё же жутко, – Зулейка вздохнула. Она предпочла бы не знать обитателей чащи и не ощущать, как иные приходят из мира нави, чтобы вдохнуть хоть каплю Жизни.

У ручья зажглось зеленоватое пламя и раздался хохот. Хранительницы вод выходили на лунный свет и с удовольствием нежились среди листвы и кустарников. Кто–то попытался подозвать к себе зверя – тот зарычал, прыгнул и пронёсся совсем рядом с ними.

– Мерзость, – Лыцко покачал головой и спрятал руки. Да, ему тоже хотелось ворожить. Лесной ветер словно просил их разложить у костра травы и сделать нечто дивное, притянув к себе зверьё и незримых гостей.

– Да, – согласилась Зулейка, мысленно возвращаясь в господарский дом. Чародей говорил им, что колдовские ночи как нельзя лучше подходят для сильных обрядов, но осилить такое может лишь человек с волей, ибо он может сколько угодно сопротивляться иным. Но даже Лыцко предпочёл не искушать судьбу.

Желание ощутить в руках мягкую звериную шерсть усиливалось. Зулейка повторяла себе раз за разом, что это не её, что лихая ночь полна искушений и что господарь бы наверняка не одобрил. Да, она ушла из дома и ничуть не жалела, но голос чародея остался в ней и иногда звучал, наставляя и помогая делать самое тяжёлое. Сейчас она использовала его, чтобы не позволить себе пуститься в пляску вместе с иными. Она знала: пьянящий сок и хмельное веселье вынудят человека потеряться, а после он переступит через грань, разменяв собственный дух на одну счастливую ночь.

Рядом ухнул филин. Как будто в ответ. Зулейка не успела разглядеть глаз – птице пронеслась и исчезла в тумане и мраке. Это была не страшно – куда страшнее сила, которая скребла когти о землю, голодную и лишённую семян до самой весны. В Самхейн она хотела лишь одного – напиться крови и вобрать в себя побольше человеческого тепла. Зулейка и Лыцко не давали ей ни первого, ни второго, хотя оба чувствовали, насколько она голодна.

– Всё же мы с тобой не простые смертные, – он попытался подбодрить сестру. – Мы – чары, а значит, они нас не возьмут.

– Если мы сами им того не позволим, – Зулейка повторила одна из главных нравоучений господаря и усмехнулась сама себе: сбежала, называется. Вылетела за ворота, согласилась на выматывающую дорогу и неизвестность – и сама же вечно возвращается в дом.

Холодная ночь растекалась медленно, как дёготь. Луна только начала подниматься, медленно плывя по небу. Рассвет придёт нескоро – а значит, нечисти хватит времени, чтобы вдоволь нагуляться. Зулейка тяжело вздохнула и прижалась к брату.

Бледные тени кружились, путаясь среди ветвей. Лыцко пытался закрывать глаза, но ветер, вой неведомого зверья и стоны заблудших душ вынуждали его всматриваться в темноту и подбрасывать сухие ветки в тлеющий огонёк. Что–то подсказывало Зулейке: единственным, кто насытится за эту ночь, будет их костёр.

9.

Голова шумела так, будто он всю ночь пил палёную воду. Лыцко морщился и не знал, то ли зарываться головой в утреннюю росу, то ли прижиматься к горячему пеплу и отогревать посиневшие костяшки пальцев. Им с Зулейкой посчастливилось уснуть в самый разгар колдовской ночи, и это то самое, о чём он будет рассказывать в старости. Потому что далеко не каждый путник спокойно просыпается в утро Самхейна, да ещё посреди непроглядного леса.

Лыцко вдохнул запах прелых листьев и поднялся на ноги. Зулейка умыла лицо росой. На её лице красовались два больших синяка – верный признак бессонницы.

– Ты как? – он обернулся. – Можешь идти?

– Пошли, – сестра отмахнулась. – Навий мир уже отпировал своё.

Видимо, её сильно перетрясло за ночь. Лыцко предпочёл бы не знать, что происходит с тонкой границей между мирами и уж тем более не чувствовать, как Смерть проходит через врата и касается замёрзшей земли.

Они шли, и тропа потихоньку замыкалась, а деревья редели, становясь тоньше. Лыцко не спешил верить своему счастью, но догадки заставляли его ускорять шаг и почти бежать. Зулейка едва успевала, но не жаловалась. А лес всё редел и редел, всё тише раздавались звонкие голоса русалок, туман казался не таким серым, когтистые звери и вовсе остались далеко позади.

И этот бег, истощающий и без того уставших, того стоил! Когда Лыцко повернул, то едва не закричал от радости – тропка закончилась вместе с мрачными деревьями. Они пересекли колдовскую чащу и оказались перед выжженными полями Пустоши.

– Да! – он не выдержал и подпрыгнул. – О, это ведь не морок, верно?

– Нет, – Зулейка осмотрела бескрайнюю чернь. – Оно всё настоящее.

Им хватило одного дня и ночи – безумной, лихой, но проходящей. Пляска иных осталась позади, как и господарский дом, навязанные братья–сёстры. Они же вступали на дорогу жизни – извилистую, коварную, но такую желанную, что с каждым шагом дышалось свободнее.

Лыцко пошёл вперёд. Теперь уж точно не будет никакого чародея и ворожбы. Он верил в вольную степь, хороших коней и острую сталь. И даже волны живой воды не сравнятся с этим.

III. Семя и свечи

1.

Рассветные лучи застали Марену за господарским столом. Она смотрела на выведенные чернилами лики луны. Неудивительно, что чародей уделял особое внимание жатве – Луна-Охотница, она же Луна крови, требовала, чтобы каждый благодарил богов за добычу. Иначе зима будет лютой и голодной. Другое обличье – Луна прядильщица – оставалось неразгаданным. Марена снова взглянула на картинку: девушка в чёрном балахоне сидела у веретена и держала в своих руках моток нитей. Очевидно, что это была какая-то ворожба. Чародейка различала лишь название – остальные слова писались на языке западных земель. Очередная загадка, которую оставил господарь.

Марена спустилась по дубовой лестнице во двор. Утро после Самхейна отдавало первыми заморозками. На траве расцветал иней. Калина у колодца почти засохла, чего нельзя было сказать о кустарниках. Дикий виноград вился у окон кухни и переливался разными красками, от тёмно-зелёного до малинового. Ученики им редко пользовались, потому созревшие гроздья остались без внимания. До чего серой казалась чаща, которая возвышалась над воротами и манила к себе любопытных. Голые ветви деревьев заволокло пеленой тумана. Марена отметила, что завеса выглядит жутко. Неудивительно, что место было домом для умертвий и неупокоённых духов.

У ворот стрекотала сорока, рассказывая последние новости. Но что могла знать глупая птица? Для неё главное – что хищное зверьё заснуло или готовилось заснуть.

- Дивно-дивно, - вещала она. – Чародейское отродье в чащу подалось, дивно-дивно!

- И что же они там делали? – с интересом спросила Марена, надеясь узнать что-то о Зулейке и Лыцке.

- Над русалками посмеялись, - буркнула птица. – Все ловушки обошли и почти выходили. Дивно-то как!

Значит, им повезло. Господарь и впрямь покинул их, решив, что отныне каждый ученик сам распоряжается своей судьбой. Иного объяснения Марена найти не могла. Она… Могла пойти куда угодно, выбрать любую из троп – но на плечи валилось слишком много груза, и он тянул её в чародейскую спальню, к запискам чародея и книгам, где хватало неведомого и дикого. Ей предстояло многое узнать о господаре.

А ещё морозный ветер говорил Марене, что стоило бы озаботиться обычными делами. Подготовить запас свеч, узнать, будет ли к ним приезжать повозка с запасами, заварить чаю с красной смородиной и спуститься в погреб, чтобы проверить зелья и травяные настои. Между всем этим ещё хотелось бы размять руки, и не только их. Марена хотела бы обернуться птицей и сделать круг-другой над домом. Иначе утонет в бумагах, совсем забыв заклинания и извилистый язык ветра.

Глубоко вдохнув морозный воздух, она улыбнулась и пошла на кухню. Им всем предстояла кропотливая работа, особенно – Грицаю и Лешку. Сегодня настал их черёд стряпать. Благо, они хорошо варили мясную похлёбку, поэтому чародейка могла понадеяться на вкусный и сытный обед. А вот ягодный чай придётся заваривать самой – у Грицая он всегда выходил горьковатый, хоть три ложки мёда в него клади.

Лешко окинул её хмурым взглядом и покачал головой. Он облетал вороном вокруг дома и не увидел ничего хорошего – туманная завеса вокруг леса стала ещё гуще, словно хозяева чащи не хотели выпускать чародейских учеников в мир. Недаром ночью волки выли громче, а неупокоённые духи топтались у ворот. Но Марена твёрдо верила: вся сила и все разгадки находились в самом доме, и бежать из него не надо было.

Далеко не все придерживались того же, и подтверждением тому стала Ядвига, которая выпросила у Грицая ягод и, попрощавшись, накинула утеплённый плащ. На её поясе можно было заметить охапки трав и пару багряных свеч. Предусмотрительное решение – все знали, что мелкая нечисть боится чародейской силы. Марену изнутри грызло чувство, что уходящие делают неправильный выбор и что им никак нельзя покидать избу. Говорить об этом Ядвиге было бесполезно, ещё бесполезнее – Зулейке и Лыцку. Пришлось промолчать.

Вместо этого юная чародейка наскоро похлебала суп, закусила коркой тёплого хлеба и, не забыв поблагодарить Грицая и Лешка, поднялась по тяжёлой деревянной лестнице. После Самхейна дни становятся короче, а ночи – длиннее. Это означало, что ей понадобится больше свечей. И вставать придётся раньше. Она должна проводить улетающих птиц в долгий путь и призвать силы ветра, чтобы те встали на её защиту и помогли укрыться от Морозной Матери до самого Бэлтейна.

Ей предстояла долгая и тяжёлая работа. Чем больше Марена в неё погружалась, тем сильнее понимала, отчего их учитель вечно ходил хмурым и раздавал подзатыльники вместо похвалы.

2.

Зулейка не помнила этой тропы. Ей казалось, что они уже вышли к Пустоши, но нет – впереди раскинулся осенний лес, он же и манил её к себе поближе. И Зулейка шла, не зная иной дороги. Она попыталась окликнуть Лыцка, но крик растворился в морозном воздухе, как будто что-то поглотило его. Эта сторона чащи была удивительно похожа на мир иных – море красок, затянутое туманом и отдающее мхом, казалось слишком притягивающим. Оно зазывало её, заставляло ступать быстрее, почти бежать, забираясь всё гуще и гуще, пока перед глазами не предстало Сердце.

Огромные корни потянулись к ней. Древесные нитки начали вцепливаться в ноги и руки. Зулейка кричала, но лес поглощал звуки, как и прежде. Он с жадностью забирал её жизнь, обнимая сухими корневищами и затягивая в тёмную морозную глубь.

Проснувшись от собственного крика, Зулейка испуганно осмотрелась. Дикая и туманная чаща стояла за спиной. Они с Лыцком уснули посреди Пустоши. Оба никак не могли провалиться в сон – вокруг всё выло и стонало. Когда добрались до выжженной земли, достаточно было хорошо отогреться и поесть. А после их сморило. Но выспаться не удалось – Лыцко с уставшим видом протирал глаза и хмуро смотрел на Зулейку.

- Ты тоже видел? – она перевела дух. – Там было нечто. Ужасное и жуткое.

- Скорее жадное, - отмахнулся парень. – Оно хотело съесть меня. Не самая лучшая участь.

- Ни за что не вернусь туда, - её передёрнуло. – Нам нельзя возвращаться в дом.

- Ещё бы, - хмыкнул Лыцко. – И непонятно, что хуже: странная жуть с корнями или злющий чародей.

Зулейке не хотелось знать ни того, ни другого. Она начала быстро собираться. Башмаки, плащ, мешочек с едой, водой и травами – больше ничего и не было. Лыцко убедился, что костёр полностью погас, и пошёл вперёд. Оставаться посреди неизведанных земель они не собирались, да и не всякий раз удастся согреться – на Пустоши почти не росло деревьев. Не было веток для хорошего костра. В этот раз повезло, потому что недалеко отошли от чащи. Как будет в следующий – кто знает.

Они шли по холодной чёрной земле, которую долго не вспахивали и в которую давно не сажали семян. По поверьям, она принадлежала самой Смерти, как и всякая Жизнь, прошедшая через пламя. Здесь не росли хорошие травы и сюда же ходили ворожить те, кто желал навести дурное, будь то порча или проклятие. Чародей говорил им, что на Пустоши хорошо творить чёрные дела. Худшее, что можно было сделать – рассыпать очищающую соль. Навий мир ненавидел её, и Смерть с отвращением отворачивалась от сверкающих кристалликов. Она могла ответить на подобный жест худшим.

Поэтому Зулейка и Лыцко решили готовить еду без соли, а остатки сушёного хлеба запихивать в рот полностью, чтобы не проронить ни крошки на землю. Им не хотелось злить хозяйку, скорее наоборот – они были бы рады как можно скорее пройти через Пустошь и войти в людской мир.

Лыцко уже предвкушал, мечтая о славе, пенных напитках и девицах, которые будут с интересом расспрашивать его о жизни в господарском доме. Зулейке отчего-то казалось, что он ошибается, хотя она надеялась примкнуть к степным племенам и стать частью… Людей, живых и самых обычных. Ей очень хотелось снова услышать звонкие песни, звуки молотов, бьющих по железу, хохот и крики. Много криков, оповещающих окружающий мир.

Чародей учил их молчать о важном и не только. Порой в доме было настолько тихо, что Зулейка слышала, как где-то в углу скреблась мышь. Эта тишина тонким серпом резала уши и заставляла бояться, нервно оглядываясь каждый миг. В деревне, где росла Зулейка, всё было наоборот: постоянный шум сопровождал Жизнь повсюду. С криком рождались младенцы, с хохотом веселились дети, с песнями жали пшеницу и выпекали горячий хлеб.

От чащи веяло тишиной. Зулейка чувствовала дыхание леса и оборачивалась. Туман, застилавший кровавые листья, словно становился гуще. Деревья замирали. Они не могли дотянуться до её ног и им не суждено достать её. Оттого мир нави колыхался в волнении. Зулейка чувствовала, как древесные девы и русалки тревожно мечутся, как Леший успокаивает свой народ и как нечто наступает из глубин и рвётся наружу, вбирая в себя всё живое. Оно пока ещё не могло себя защитить – Зулейка ощущала зародыша и понимала: надо шагать быстрее, иначе у них ничего не получится. Горе Марене, Ядвиге и остальным. Возвращаться за ними Зулейка не собиралась, как бы сильно ни давило чувство вины. Страх делал своё дело и гнал её по морозной почве.

3.

Лыцко давно мечтал о невероятном подвиге, но никогда не думал, что будет бежать от опасности и клясться, что ни за что не вернётся. Так поступают или трусы, или те, кто впервые столкнулся с малознакомым, но лихим. Он не хотел ступать ближе – сна было вполне достаточно, чтобы поверить: нечто начало пробуждаться после Самхейна. Оно наверняка накапливает силы, чтобы восстать и проглотить всё вокруг. Возможно, скоро и леса самого не будет. Лыцко не знал, чего оно захочет, и не хотел знать.

Как же он радовался, когда они вышли из леса! Тогда ещё он не понимал, насколько им повезло. Возможно, потому и улетел чародей. Сразу понял, что ждёт его дом. Лыцко усмехнулся: а что, если господарь оставил их как откуп? Решил отдать малое, чтобы спасти собственную жизнь. Потому и исчез, ничего не сказав.

Их господарь никогда не отличался благородством и добротой. Он мог накричать, заставить заниматься день и ночь, проскрежетать зубами или заставить их замолчать одним взглядом. Лыцко не ожидал от чародея ничего хорошего и не удивился бы, если бы тот перепродал их кому-то или чему-то. В конце концов, их тоже продали.

И тем лучше, что это всё осталось позади. Ему не хотелось возвращаться к навязанным братьям и сёстрам и заниматься тем, чем велено. Лыцко совсем скоро встретится с Жизнью – там его ждёт и славный топор, и статный конь, и ещё много всего. Осталась самая малость – бескрайняя Пустошь. Зря взывали к нему русалки, умоляя уберечь их от лихой силы. Он не внимал их крикам, хотя отчётливо слышал, как бьётся чаща. Нет, Лыцко не станет прислушиваться к колдовской силе, ему нет до неё дела и не будет больше.

Неважно, что над головой вьются вороны и что он иногда понимает их слова. Если понадобится, Лыцко прикинется слепым, немым и глухим, лишь бы разорвать нитку, сотканную чародеем. Это был не его выбор и не ему суждено шагать по пути говорящего с водами.

- Только представь, - мечтательно произнёс он, - больше никаких наговоров, разговоров с иными и подготовки к праздникам.

- Людские законы не так просты, - отозвалась Зулейка. – Боюсь, мне придётся многое вспоминать из того, что было забыто.

- Пусть так, - согласился Лыцко. – Но это ведь хорошо, что придётся.

Он бодро зашагал вперёд, будто учуял: его примут, пусть не сразу. Лыцку придётся не раз показать зубы, возможно, немного подворожить и использовать чародейскую силу, но лишь самую малость. В господарском доме ему удалось узнать много того, за что обычный человек может дорого заплатить. Колдунство, хоть и отличало их с Зулейкой, не было зазорным, лишь бы только не им одним дышалось.

Лыцко вдохнул морозный воздух и улыбнулся. Уж ему-то не сплоховать – скоро будет скакать по степи на лихом коне да с саблей наперевес, и не русалки будут смотреть на него жадными взглядами, а самые обычные девки, румяные и полные сил. Зулейка и Марена – Лыцко понимал это уже давно – не были такими. Чародейская сила выпивала Жизнь и впивалась в кожу змеёй, а после срасталась с костьми. Оттого от Марены, Зулейки, Ядвиги и даже приветливой Бажены несло за версту чем-то мёртвым, мшистым и травяным. Тайные познания делали их кожу бледнее, а глаза – ярче. Если правильно разглядеть, то можно было увидеть, что это и не девки вовсе, а тени с горящими искрами внутри. И сразу становилось видно: не суждено им рожать воинов и сплетать песни у колыбельной, нет. Потому Лыцко никогда не засматривался на названных сестёр. А может, то была воля чародея, которая впиталась в него настолько глубоко, что он сам не заметил.

Себя Лыцко считал живее остальных. Пламя, бурлящее внутри, не давало ему покоя и сохраняло в нём что-то человеческое. Оно же гнало его прочь из чащи и кричало: «Не слушай чародея, врёт старик!» Думалось ему, что это и есть воля. Она заставляла Лыцка с упоением ощущать вкус свободы и бежать, несмотря на усталость.

Воля – чудодейственная и прекрасная сила, которую он увидел только сейчас. Отныне он был сам по себе, и ничего прекраснее Лыцко не чувствовал, кажется, с рождения. Выжженная земля мягко ложилась под ноги, словно все боги мира благоволили ему. Лыцко мчался и время от времени оглядывался на туманный лес – тот отдалялся с каждым разом, что не могло не радовать.

4.

Дурно спалось княжне Ольшанке в последнее время. Недаром она не хотела покидать отчий дом раньше времени и отправляться к наречённому Юркешу. Молодому княжичу не было дела до своей невесты – он всё скакал по полям и перелескам с верными псами и соколами, бился с топором и ножичком в руке потехи ради и много часов проводил рядом со своим отцом, стареющим князем.

Ольшанке же нравилось вязать. Нити стлались и переплетались в пальцах, складываясь в рисунки. Всего за одно лето ей удалось сделать добротную накидку для молодого княжича, золото-винную, с соколом в самой серединке. Юркеш прислал ей взамен шкатулку самоцветов, а накидку так и не надел ни разу.

Время текло рекой, Ольшанка грустнела. Кому тут нужна чужеземка? Даже служанки – и те шептались за спиной, кривили губы и качали головами. Не от хорошего житья она стала прибегать к ворожбе – и та показывала ей многое. Сквозь стеклянную гладь княжна видела, как светятся глаза Юркеша, когда он читает и пишет письма. Так Ольшанка узнала секрет своего наречённого, о котором догадывались, разве что, близкие друзья.

Полюбилась Юркешу ведьма из дикой чащобы – места, богами и людьми забытого. Лесовик, с которым Ольшанке кое-как удалось переговорить, скривился и признался, что на княжиче уже давно лежит древний приворот. Закружила деревенская девица молодую голову, да так, что не распутаешь узлы. Неудивительно, что Юркеш не смотрел на Ольшанку, а после Самхейна и вовсе переменился, стал угрюмым и грубым.

Не хотелось чужеземной княжне уступать какой-то ведьме без роду и племени. Но ворожить надо было с толком, иначе можно было загубить обе души – и свою, и княжича. К первой бабке ходить нельзя – пришлось пустить слух, будто хочет она новые румяна, чтоб лицо сияло, как наливное яблоко, и пусть лучшие чародеи приходят, собираются и творят. Кроме них, никто тут не справится.

На Ольшанку смотрели ещё кривее, но махнули рукой, мол, что взять с капризной княжны, привыкла купаться в золоте и пахучих мазях. Никому даже в голову не пришло, что вечно тихая Ольшанка может что-то замышлять. Очевидно, что всерьёз её не сильно воспринимали.

Пока чародеи стекались к терему, стоящему прямиком посреди степей, Ольшанка думала и не прекращала следить за Юркешем. Наконец, тот признался ей, что старый князь заболел, а Ягрэн, изгнанный братец, начал созывать войска. Не хотел последний, чтобы степное княжество отошло младшему.

Ольшанка в этом его поддерживала, хоть и не знала, за что князь изгнал Ягрэна. Слухи ходили разные: злые языки болтали, будто Ягрэн никогда не слушался отца и рос скудоумным мальчишкой, наравне бегал с мавками, знавал полуденниц по именам и приглашал за стол лесовиков и прочую нечисть. В общем, путался с лихой силой и всегда спорил со старым князем. Вот и не выдержало отцовское сердце – прогнал он Ягрэна и сделал наследником Юркеша. Только Ольшанке казалось, что оба сына запутались, как в паутине, и не знают, как из неё выбраться.

Княжна погладила пшеничную косу и поправила яркий кокошник. Ей было всё равно, за кого идти, лишь бы княжество процветало и князь не глазел на других девиц. Ягрэна она никогда не видела, но не всё ли равно? Юркеш статен, да душой мал, иначе не позволил бы себя околдовать вот так просто.

Каждый день Ольшанка принимала у себя чародеев и ворожей. Одних в лохмотьях, других в парче, третьих – в плащах из неведомой ткани. И с тех пор ей начала сниться жуть, будто что-то зарождается в лихой чаще и вот-вот норовит перешагнуть сквозь Пустошь, а княжество полыхает пламенем. И лежит её княжич со стрелой в спине, а сверху кружит вороньё.

Сны Ольшанка не рассказывала никому – слишком боялась, что правдивой окажутся видения. Потому на всякий случай написала письмо отцу. Пусть знает, какое безумие творится рядом с молодым княжичем и держит уши востро. В конце концов, она может и вовсе не стать княгиней, но остаться богатой княжной при отце, возжелавшем соединить земли не крепким союзом, а войной.

5.

Марена утепляла господарскую спальню и запасалась свечами, не обращая внимания на снующих братьев и сестру. Одни они остались с Баженой, это правда, но унывать было некогда. Юная чародейка подошла к окну – там кричали улетающие птицы. Вслед за взрослыми пернатыми увязывались совсем молодые. Иной раз Марена махнула бы рукой и сказала, что после Самхейна чащу покидают все, кто не может пережить встречи с Морозной Матерью, но не в этот раз.

Рёбра терзало дурное и страшное чувство. И господарь не желал возвращаться – значит, наверняка что-то знал. Она тяжело вздохнула и снова закопалась в исписанные чернилами листы. Где-то в них находятся ответы. Пока что Марена узнала, как правильно создавать багряные свечи, прогонять чёрную хворь и где искать самых сильных нечестивцев. Не самое полезное, но пригодиться могло. Впрочем, она верила, что среди господарских книг не нашлось бы такой, которая ничему не могла научить.

Непонятный морок сгущался, словно воздух вокруг наливался тяжёлым железом. Отчего-то в её голове всплывал Юркеш. Молодой княжич вспоминался Марене чаще обычного. Возможно, потому, что от него не было писем. А может, посланец заплутал среди диких троп? Нет, вряд ли – Юркеш писал ей долго, с того момента, как она вошла в господарский дом. Марена знала, что никуда он от неё не денется, ибо колдовские чары держат крепче стальных пут. С малолетства она понимала, что не будет дела молодому княжичу до незрелой деревенской девки, а если приворожить крепко-накрепко, то уже ничего им не помешает, даже чародей. Не благородство Юркеша было причиной его верности – одна лишь ворожба, и Марену это устраивало. Без чар он бы даже не взглянул на неё. Не зря в деревнях говорили, что молодые княжичи подобны вольным ветрам.

Марена вспомнила о своём ремесле и усмехнулась: вот она, птичница и чаровница неуловимых крыльев. Оставалось учиться дальше. Чародейка зажгла багряную свечу, без страха и трепета погрузилась в рукописи, жадно поглощая каждую строчку. Господарь рассказывал об обрядах, удачных и не очень. Когда-то он чуть не лишился глаз, попытавшись призвать дочь Водяного прямиком к себе в спальню. Опрометчивый поступок, но толк с него был.

На другой странице он рассказывал о Малахитовых горах, где всё дышало колдовством, вольно гуляли мавки, веселились русалки у рек, иногда выходя к местным. В тех лесах росли крупные ягоды, размером с кулак, моря целебных трав, а по осени – огромные грибы. Чудно было там, но господарь задерживаться долго не стал. Судя по его рассказу, он пересёк границу западных земель и ушёл поближе к степи. Какое-то время ходил среди кочевников и смотрел, как одно племя бьётся с другим, а третье и четвёртое постепенно превращаются в два княжества.

- Интересно, сколько ему лет? – Марена взглянула на пылающую свечу. Мог ли он прожить несколько столетий? Она допускала, что да, но какую цену пришлось бы заплатить за это? О том, что всё чародейство держится на равновесии, господарь им говорил постоянно, словно пытался вбить это в их головы. Если где-то прибыло – значит, где-то убыло. Иначе быть не могло.

Шум снизу заставил её оторваться. Марена тут же взяла в руки свечу и спешно покинула господарскую комнату, даже не удосужившись положить рукопись на место. Она знала, что чародея не будет ещё очень долго.

- Повозка! – на неё чуть ли не прыгнула сияющая Бажена. – Повозка с едой приехала!

Марена улыбнулась и сама побежала к воротам. Старый возница, служивший господарю дольше их, мог знать о многом – не зря ведь ездил тайными тропинками. И Марена тоже узнает, не будь она птичницей.

6.

Лыцко упрямо пытался разжечь костёр, состязаясь с холодным ветром. Им удалось раздобыть немного сухих веток и травы, дело оставалось за малым. Но искра отказывалась проскакивать. Зулейка ласково улыбнулась и дотронулась до палки ладонью.

- Загорелось! – не без восхищения воскликнул он. – Спасибо.

- Пожалуйста, - она как будто порозовела.

Да, стоило им отойти от надоевшего леса, как Зулейка расцвела. Лыцко тоже чувствовал себя лучше, словно проклятые деревья выпивали из людских детей немало сил. Прошёл уже целый день с тех пор, как Зулейка и Лыцко ступили на земли Пустоши, но та не спешила заканчиваться. Жаль, что с ними не было того, кто мог заколдовывать тропы и связывать перекрёстки с друг другом. Это ремесло немного поддавалось Лешку-перевёртышу. Он остался в доме, как и все остальные.

- Что вообще сейчас в мире нави творится? – Лыцко взглянул на сестру с беспокойством и интересом.

- Чудное что-то, - Зулейка пожала плечами. – Не могу я разобрать, но там как будто что-то всколыхнуло его. Не знаю. И не хочу знать.

Они варили пшеничную кашу на костре и впервые были спокойны. Солнце клонилось к закату. Здесь, посреди чёрного поля, было видно всё, что происходит на небе. Лыцко временами щурился, но всё же улыбался. И каша казалась ему вкуснее обычного, намного лучше, чем там, в богами забытом тереме, пусть местами подгоревшая, недоваренная, но горячая и отдающая свободой.

Сам он мечтал о том, как будет летать соколом среди степных княжеств и племён, красоваться на ладном коне и покупать лучшие смарагдовые ожерелья для Зулейки. А Зулейка… Лыцко не знал, что выберет она, но, думалось ему, девка не пропадёт. Если у неё хватило храбрости и сил выбраться из чародейской чащи – значит, не сгинет в каком-нибудь болотце и уж точно не даст себя в обиду.

Её вера, подогреваемая годами, рухнула в одночасье, и Зулейка попрощалась с ней легче, чем представлялось Лыцку. За ней никто не вернётся, да уже и не надо. Теперь их печали были позади. Воля растекалась в крови, заставляла улыбаться и спокойно отдыхать. Как только боль в ногах стихнет, они пойдут дальше. Рано или поздно покажется степь. А там и люди.

- А ты уже думала, как оно будет? – он неожиданно спросил Зулейку.

- Я не знаю, - названная сестрица склонила голову. – Не знаю, Лыцко, но знаю, что хуже не будет.

И в этом она была права. Хуже быть не могло – только лучше. Они молодые, сильные, знающие много тайного и умеющие ходить по неведомым людям тропам. Это стоило немалого. Ни одна русалка не зачарует Лыцка, а за хорошую плату могла и услужить. Зулейка была вхожей в навий мир, хоть и боялась его сильнее всех остальных. Обычные девки многое отдали бы ей за некоторые знания и секреты. Но станет ли Зулейка брать с людей плату за свои знания? Станет ли она вообще ворожить?

Нет, не для того они сбежали из господарского дома. Ворожба почти слилась с их кровью и статью и от неё не отделаться. Придётся прибегать к ней время от времени, хитрить и плутовать, чтобы не только не погибнуть, но и нажить себе доброе имя и крепкого коня. Жить ради неё и прославлять чародейское ремесло Лыцко не собирался.

Наставала ночь и Морозная Мать подкрадывалась поближе. Золотая колесница Осени, запряжённая гончими псами, унеслась вдаль, аж за Малахитовые горы. На смену ей летело нечто иное – седая и лютая Зима, которая заключала в гробницы снега леса и степи. Лыцко не любил Морозную Мать, хоть и знал, что без её прихода не настанет тёплого времени, не оттают льды через двенадцать седьмиц, не расцветут первые цветы. Мёртвое время казалось для него жутким, не зря всякая скотина впадала в сон, а птицы улетали в южные края. Находились и такие чародеи, чья ворожба крепла в это время. И Зулейка была одной из них – навий мир с приходом Морозной Матери, наоборот, оживал и с двойной силой принимался за свою работу.

О её плодах Лыцко предпочёл не думать. Он подкинул немного трав в угасающее пламя и позволил себе полностью расслабиться и провалиться в сон.

7.

Возница пытливо смотрел на Марену, и от его взгляда та хотела провалиться сквозь землю. Сама она не верила ни письму, ни переданному на словах – уж слишком невероятным казалось, что молодой княжич зовёт её к себе, умоляет всеми богами покинуть господарский дом и явиться в его терем.

Марена стояла у ворот и барабанила пальцами по срубу, не зная, как ей быть. Господаревы записи не были прочитаны до конца, да и сам чародей мог вернуться в любой момент, и тогда его расправа будет жестокой. Старик наверняка сживёт молодого княжича со свету. От этой мысли сердце Марены вспыхнуло. Но соблазн был слишком велик. Марена долго думала, застыв, словно камень. В её глазах то и дело вспыхивали огоньки. Тяжёлым был выбор.

- Хорошо, - она кивнула вознице. – Я поеду с тобой. Подождёшь меня, пока вещи захвачу?

Тот кивнул и усмехнулся. Улыбка показалась ей невесёлой, но что решено, то решено. Марена тут же метнулась в избу. Она уже знала, что возьмёт господареву книгу на западном языке, ещё несколько рукописей, охапки трав, багряные свечи и, конечно же, птичьи перья с мешочком камней. Благо, это всё легко помещалось в котомку.

Её беготня не осталась незамеченной – Лешко, Грицай и Бажена вышли во двор и удивлённо смотрели, как Марена укладывает самое дорогое и собирается в дальнюю дорогу. Ещё бы: самая послушная ученица чародея – и та бежит впопыхах, будто боится неведомого зверя или только и ждала случая. Страшен будет господарев гнев, и не сносить им с Юркешем голов, но пусть так. Марена преданно служила ему и продолжила бы, если бы он не исчез невесть куда, не оставив даже нескольких строк.

- На вот, - Бажена протянула ей испечённый хлеб и мешочек с зерном. – Пригодится в дороге-то.

- Благодарю тебя, - она обвела всех троих взглядом. – Я обязательно вернусь. Не оставлю вас тут надолго. Передайте господарю, если прилетит раньше, пусть не злится на меня.

Глупые слова. Чародей будет в ярости. Марена посмотрела в глаза Грицаю – тот оставался невозмутимым. Значит, ничего страшного в будущем не было. Может, и обойдётся.

- Постараемся, - отозвался Лешко.

- Скоро свидимся, - она обернулась и улыбнулась напоследок. – Обязательно свидимся, братья и сестра!

Марена выбежала за ворота, где её ждали. Стоило ей запрыгнуть в повозку, как лошадь тут же тронулась с места. Их понесло по неведомой тропе сквозь воющий лес. Здесь слилось всё: волчьи оскалы, лица лесавок, запахи мха, ели и можжевельника. Где-то поблизости мелькнул звонкий ручей. Марена почти ощутила вкус холодной свежей воды. Под колёсами шуршали сухие листья – ковёр вился и мягко расстилался под ними. Но чаща не спешила заканчиваться. Возница гнал и гнал, тропка словно хохотала, заставляя их поворачивать раз за разом.

- Не переживай, красавица, - он посмотрел на Марену – Не успеешь глазом моргнуть, как будем у перелеска, а там и степь недалеко.

Марена обернулась назад и не увидела знакомых ворот, словно сам лес закрыл их. Деревья сошлись, оставив вокруг царство иных. Люди не ступали в чащу, и правильно делали. Лесовые не любили, когда кто-то тревожил их покой. Они могли закружить, а могли позвать с собой на пир и угостить незнакомцев. Только не знали последние, что отведавший угощения сам становится слугой Лешего, превращаясь в лешачонка или его подобие. Сама Марена редко ступала за ворота. Она не знала, какой договор был у чародея с Лешим, но их не трогали. Даже сбежавшего Лыцка, хотя тогда его заставили долго побродить, чтобы впредь не хотелось покидать избу.

8.

Перед Зулейкой не было зарождающегося чудовища – она оказалась в княжьем тереме. Но любоваться расписными рисунками тоже не хотелось – её понесло дальше, к пирующим. На лицах людей была написана радость, но Зулейка видела иное: их поедали. Чёрные твари прилепились к их душам, вынуждая поглощать всё больше. Больше еды, вина, денег, самоцветов. Так хмельной пир перерос в побоище. Молодые княжичи начали рубить друг друга, не особо разбираясь, кто кому приходился братом-сватом. Каждый хотел одного – усесться на главном стуле и править степным княжеством, ведя свои дела с соседями. Чёрные твари ликовали, а затем понесли их души в лесную чащу. Зулейка сразу поняла: они подкармливали то, что рождалось там. Особенно ей запомнился красивый и статный княжич, который бился сильнее и яростнее остальных. Тёмные кудри и хищный проблеск глаз запал в девичью душу и заставил её трепетать от страха. Жуткий это, стало быть, человек, жуткий и гнилой от плоти до духа.

Когда Зулейка проснулась, то увидела, как Лыцко переговаривается с кем-то. Солнце едва-едва всходило, в шаге от них дотлевал ещё тёплый пепел.

- Я Яремче, - незнакомец развернулся к ней, - слуга княжича Ягрэна, будущего князя этих земель.

- Земли Пустоши никому не принадлежат, - напомнил Лыцко. – Так повелось с древних времён.

- Я не буду спорить, - отозвался тот. – Ягрэн скоро станет князем, он и решит, что как будет.

Зулейка протёрла глаза и внимательнее рассмотрела незнакомца. Лук, колчан со стальными стрелами, кинжал, багряный пояс, рубаха и потёртые штаны. Видно, не самым богатым княжичем был этот Ягрэн – иной бы разрядил своих слуг покраше. Или они встретили далеко не приближённого. Озвучивать свои догадки она, конечно же, не стала.

- Мы пришли издалека, - начал Лыцко. – Из земель, что находятся за колдовским лесом.

- Вы пересекли чащу? – изумился Яремче. – Неужели не слышали о чародее?

- Слышали, - на губах брата выступила самодовольная усмешка. – Он нас пропустил.

- Ну дела, - тот хмыкнул. – И впрямь дивное нынче творится.

- А что ещё творится-то? – спросила Зулейка.

- Да разное, - Яремче махнул рукой. – Вот как придём поближе к людям, сами узнаете. Вдали от дома болтать не стану. Сами-то вы кто такие?

- Дом наш сгорел, - нашёлся Лыцко. – В деревне делать было нечего, решили податься в другое место, других посмотреть, себя показать. Меня ты уже знаешь, а сестру мою Зулейкой звать.

- Страшное время, ты прав, Яремче, - ответила Зулейка. – А как тебя занесло на Пустошь?

- Дык это, - Яремче посмотрел вдаль, - кривотолки пошли, словно в лихом лесу неладно что-то. Князь Ягрэн попросил меня сходить, разузнать да посмотреть, не изменилось ли что.

Лыцко и Зулейка многозначительно переглянулись.

- Дурной лес, да, - согласился брат. – Но мы, как видишь, живы остались, пусть еле ноги унесли.

- Вот и оно, - кивнул Яремче и продолжил шёпотом. – Лихо там крепчает, все чувствуют. Чуют, да говорить вслух боятся.

Зулейка нахмурилась. Значит, и впрямь зреет злое семя, только кто его остановит? Одно лишь радовало – если Яремче добрался до них, значит, и они скоро доберутся к людям, а там и виднее станет. В господарском доме им делать нечего, а в Пустоши оставаться нельзя было.

Навий мир шептал об одном: бежать подальше от чащи, греться у костров или в тёплой избе и встречать зиму рядом с живыми. Может, и лихо их стороной обойдёт, кто знает. С тем, что затаилось глубоко внутри леса, под корнями деревьев, Зулейка не хотела иметь ничего общего. Следовало бы оповестить остальных, только как? Назад она не повернёт. С другой стороны, они неглупы, могли догадаться сами. А если нет?

Как только они с Лыцком найдут пристанище, Зулейка обязательно отправит в господарский дом весточку через духов. Обращаться к служителям нави ей, простой смертной, не следовало бы, но пусть будет так, хотя бы для очистки совести.

Яремче пах потом, сталью и хлебом, и тут-то до Зулейки дошло: вот он, первый встреченный ими человек, из плоти и тёплой крови. Этот незнакомец показался ей таким живым, что чародейка едва не кинулась к нему в объятия. Яремче шёл по морозной и чёрной земле, и Зулейка поневоле залюбовалась им. Да, он некрасив, вряд ли богат, но он всё-таки самый настоящий человек, и это уже многое значило.

- Совсем одичала, сестрица, - тихо цокнул Лыцко. – Будут ещё люди, и немало.

Зулейка улыбнулась, прогнав из головы мрачный сон. Люди – это тепло. Пусть перемешанное с ложью и дёгтем, но всё же тепло, И Жизнь. В разы лучше, чем цепкие руки Морозной Матери и неживой взгляд старого чародея. Прав был Лыцко: мрачные времена остались позади, как и лес с его тайнами и семенем под тяжёлыми корневищами. Впереди у них – вольная степь с кочевниками и княжествами. И в этот мир они пришли сами, на собственных ногах, без всякой чародейской силы.

IV. Ворожба на мёде и крови

1.

Огарок догорал, оставляя после себя капли воска. Ольшанка умыла лицо колодезной водой и прогнала служанку. Пусть говорили о ней недоброе и наговорят ещё много, только Юркеш не лучше. Уже два дня прошло с тех пор, как он привёл в княжеский терем ворожею со страшными болотными глазами. Она словно дразнила Ольшанку злорадной усмешкой, а вместо ярких камней вплетала в волосы птичьи перья. Не нравилось это ни молодой княжне, ни слугам, ни советникам старого князя. Хуже ли безродная дикарка чужеземки? Ольшанка не знала ответа, но на сердце лежала тяжесть. Горечь и обида глодали её тело изнутри.

Не будет этой девки рядом с Юркешем! Сгинет в чародейском пламени, хоть вместе с наречённым, хоть одна. Ольшанка сделала всё так, как ей велели: вышла из терема в полночь и прокралась к ближайшему перекрёстку со свечой в руке. Полевые колосья шумели, морозный ветер холодил кожу. Страшно было княжне. И неуютно в одной нательной рубашке. Вдруг увидит кто? Стыда не оберёшься. Впрочем, с ворожбой шутки плохи: кто знает, что было бы, если бы Ольшанка нарушила указания старой ворожеи.

Она встала посреди перекрёстка, прижала пылающую свечу поближе и принялась нашептывать:

- Вы, бродящие повсюду, заберите Марену-птичницу из княжьего терема, наденьте ей мешок на голову, и пусть катится по всем дорогам, да покоя себе не найдёт. Пусть будет так, и только так. Истинно! – одним движением Ольшанка погасила свечу и поставила на дорогу котомку со снедью.

Ворожея говорила: угощение должно быть щедрым, от сердца. Молодая княжна постаралась на славу – в котомке были куски мяса, квас, хлеб, наливные яблоки и стакан сладкого мёда. Оставив подношение, Ольшанка побрела обратно к терему, не оглядываясь и не разбирая дороги. Сердце колотилось, кожа заледенела. Она была сама не своя то ли от страха, то ли от осознания, что пришлось прикоснуться-таки к миру иных.

Ольшанка не помнила, как добралась до своих покоев, накинула одеяло и уснула. Последующие три дня она провела в бреду. Княжну знобило, холод вился по телу, а перед глазами всплывал то Юркеш, то безродная девка, то страшные и неведомые лица. Её наречённый так и не заглянул к ней – лишь присылал пару раз слугу, чтобы узнать о здоровье. Не было Юркешу дела до неё, и это продолжало колоть Ольшанку.

Зато нашёлся и ещё кое-кто. Сокол Ягрэна влетел к ней прямиком в светлицу, распугав служанок. Второй княжич выражал ей почтение, а ещё писал, что волнуется о ней и спрашивал, не нужна ли помощь. Ягрэна Ольшанка не знала, слышала кривотолки. Она откинула липкую прядь и села в постели. Сокол смотрел на неё прищуренными глазами.

- Спасибо, - княжна, кажется, впервые улыбнулась. Вышло слабо. – Я не забуду.

Она обязательно напишет Ягрэну, как только спадёт жар, а после проведает Юркеша и напомнит ему, что он всё ещё её наречённый. Если, конечно, он останется жив.

2.

Страшную женщину видела Зулейка во сне. Красивую, с пшеничными локонами, белолицую и богатую. Но глаза её сверкали болью и злобой, а на сердце лежала большая печаль. Ясноокая и молодая, она ворожила на перекрёстке, призывая жуткие силы, чтобы сгубить свою соперницу. Имени Зулейка не расслышала, но пожалела обеих. Горько, когда роскошные губят свою душу ради мелочного вместо того, чтобы залечивать боль. Что-то лихое гнало их на перекрёстки и вынуждало обращаться к иным. Те, впрочем, только радовались. Зулейка ощущала, как навий мир потирал руки, хоть и озирался с беспокойством по сторонам, словно боялся чего-то.

Им понадобилось два дня, чтобы достичь степного княжества. Одного из. Здесь всё пело и говорило о жизни. У замерзающей речки носились дети, женщины днём сушили одежду и жаловались друг другу, что зимой придётся чаще убирать дома и делать подношения духам, чтобы оберегали от слуг Морозной Матери.

В перелеске собирали грибы, вынося по несколько корзин. В стороне доспевали самые поздние ягоды. Зулейка улыбалась всякий раз, когда ей на пути попадался ребенок, старик или кто-то в самом соку. Она не без восхищения смотрела на разряженных девушек и коренастых юношей, которые хвастались перед друг другом, перетаскивая толстые брёвна. Откуда-то потянуло запахом железа. Так Зулейка поняла, что в деревушке находится маленькая кузня. Удары молота о сталь манили даже детей. Да, здесь хотелось петь, виться между людьми и впитывать Жизнь.

- А где твой княжич? – поинтересовался Лыцко.

- Так мы ж не дошли ещё, - Яремче пожал плечами. – Он в Липках, а тут деревня, понимаешь ли.

Если это только начало, то что же будет дальше? Зулейка боялась представить более людное место с теремами из резного дерева. Но до чего же было любопытно! Хотелось нестись туда, несмотря на усталость, но Яремче и Лыцко решили отдохнуть, тем более, что нашлись хозяева, готовые предоставить и ночлег, и сытный обед, и даже лошадей. За последних, правда, пришлось приплатить, но Яремче договорился сам.

- Сегодня я вам, а завтра вы мне, - он подмигнул Лыцку. – Мой княжич щедр, в отличие от своего брата.

И сказал это нарочито громко, чтобы окружающие услышали. Зулейка сразу поняла, что между княжичами кто-то посеял раздор. Ей не рассказали деталей, но сердце уже чуяло недоброе. Будь её воля, она бы посмотрела на дивный город и вернулась бы в деревню, чтобы собирать грибы-ягоды в перелесках и слушать собачий лай.

Яремче и Лыцко привели её в избу. Местный господарь распорядился, чтобы им подали мясной похлёбки и по куску хлеба. Зулейку не смутили грязные лавочки, остатки крошек на столах и не стихающий гомон. Похлёбка показалась ей удивительно вкусной, хотя Бажена и Грицай готовили в разы лучше.

- А что, если мы не пойдём к твоему Ягрэну? – Лыцко с интересом взглянул на собеседника. – Осядем тут, а?

- Не хотите – не ходите, - буркнул тот, с охотой оторвавшись от тарелки. – Только не всякого безродного княжич принимает, а вам повезло.

Он уже понял. Зулейка увидела это в глазах Яремча. Он ничего не говорил вслух, но знал, что они с Лыцком не просто так появились на землях Пустоши. Как много ему открылось? Зулейка чувствовала: Яремче был уверен, что ведёт к своему княжичу не простых гостей. И почему-то именно они были нужны ему. В ней было достаточно сил, чтобы почувствовать мягкое касание злого рока, который пытался их втянуть во что-то лихое и нечистое.

- Мы пойдём, - отозвалась Зулейка. – Хотя бы поглядим на твоего княжича.

3.

Лихо сотворила Марена, и поделом ей, если гнев чародея обрушится на плечи и осядет тяжёлым камнем. Она видела, как мучается душа Юркеша, бьётся о клетку, да выйти никак не может. Оттого взгляд княжича делался туманным, а он сам то манил её поближе к себе и сжимал в объятиях, то гнал с проклятиями за дверь. Хотелось, чтобы её заметили, увидели, признали – вот и получай теперь полную чашу.

Сперва Юркеш притянул её к себе и отказывался расставаться, затем прогнал. После менялся, и Марена видела, как дух его протягивал к ней руки и умолял освободить. Да, теперь она видела и сожалела. На душе скребли кошки, а смарагдовый браслет, подаренный княжичем, жёг кожу. Одного ей хотелось – снять чары и убраться поскорее в чащу, там её ждут таинства и там был её дом

Миловались они с Юркешем страстно, только Марене становилось холодно. Было совсем не так, как пелось и говорилось. В девичьих мечтах и рассказах скользила неземная любовь. На деле же… От хмельных напитков и то больше удовольствия. Губами дев говорил голод. Жадным до мужских ласк любая искра казалась огромным пламенем.

Марена наслаждалась пуховой периной. Она никогда не лежала на такой мягкой постели, даже вставать не хотелось. Хорошо было в комнате – тепло, мягко, светло, хоть в мир не выходи. До чего сказочным и жутким виделся ей княжий терем. Резные лестницы, узорчатые двери, всюду рисунки, пёстрые цвета, у входа – оживлённые торговцы, предлагающие каждому петушки на палочках. Как оно было карамельно и медово, если не заглядывать в души.

Внутри же – мрак. Лихие духи наводняли светлицы. Они бродили сквозь кривотолки, косые взгляды, злые сплетни, тайны, заговоры и попытки стравлять тех, кто сидел рядом на пирах. На каждом смарагде алела кровь, и самая чистая вода не могла стереть её. Да, стелилось тут мягко, только спалось жёстче, чем в господарском доме.

- Нет, - она прикрыла глаза. – Пусть ступает с миром, не по пути нам с ним.

Марена обрежет нить. Сегодня Юркеш как раз звал её в баню – лучше и не придумаешь. Она перемешает кровь с кровью и заставит княжича остыть. Она освободит его душу от тяжёлого хомута и позволит ей улететь к молодой княжне.

Стоило подумать об избалованной Ольшанке, как на лице Марены проступил оскал. Не нравилась ей невеста Юркеша, и не потому, что была богатой чужеземкой. Было в ней что-то… Цепкое, злое, мерзкое. Нет, она отпустит княжича, даст ему волю, которой он так жаждет, но Ольшанка… Ольшанка взвоет и прогнёт тонкую шею под давлением лиха, а потом сгинет далеко-далеко отсюда. Пусть ищет себе другую невесту – любую из всех девок на свете, только не эту.

Марена поправила зелёный сарафан и с облегчением скинула его, надев привычное платье. Поношенное, но любимое. Чародей заботился и об этом, хоть неохотно. Он отдавал должное не красоте, а удобству, потому в платье было достаточно карманов. И – никаких украшений и кружев.

Юркешу оно не нравилось, как и всем остальным. В тереме вообще любили наряжаться и соревноваться, кто кого перещеголяет. Марене такое не нравилось. Мужчины в ярких кафтанах казались ей слишком вычурными, почти отвратительными, а знатные девицы и того хуже. Хорошо, что она выросла в чародейском доме.

- Госпожа, - в дверь просунулась служанка, - княжич повелел вам явиться.

- Уже иду, - невозмутимо ответила она.

Приходилось делать вид, что не замечаешь, как косятся и что думают. И кто вообще решил, что жить в княжьем тереме хорошо? Разве что на первый взгляд, да и то туманный.

4.

Лыцко не спешил доверять новому знакомцу. Не поверил он, что Яремче вот так вот взглянул одним глазом на колдовской лес и пошёл вместе с ними. Что правда, вёл он себя вполне обычно: прихлёбывал еду да так, что хлебные крошки застревали в бороде. По запаху тоже было ясно: давно не был в бане, хотя, по его же словам, любил попариться да попить хмельного. Простак, каких много, если не притворяется.

Мягкая постель не прельщала Лыцка. Сон не шёл. Пришлось одеться и выйти на крыльцо. Осень уже перетекала в холодную зиму. Иней отблёскивал на траве, последней, но по-прежнему зелёной. Деревья облетели – жёлтые и багряные листья валялись ковром на земле. Луна светила ярко-ярко, освещая мрачную деревню. Жители спали, где-то в стороне лаяли собаки. Ни в одном доме не было огонька.

- Соскучился, золотой? – нечто мигнуло из ближайшей лужи.

Лыцко узнал знакомый голос. Мажанна смотрела на него мёртвыми глазами и аккуратно причёсывала болотные кудри. Одна из старших дочерей Водяного – ещё бы не узнать!

- Случилось что? – он осмотрел девицу и поневоле залюбовался её точенным лицом.

- А вдруг я соскучилась? – Мажанна подмигнула Лыцку и принялась играть с жемчужным монистом, которое висело у неё на шее.

- Так соскучилась, что рискнула показаться посреди людской деревни? – он усмехнулся. – Не первый год знаемся ведь.

Русалка перестала улыбаться и вмиг посерьёзнела.

- Отец прислал предупредить тебя, - она взглянула на Лыцка так, что у того похолодело на душе. – Держись подальше от чародейского леса, раз уж бежать решил. И сестриц держи, да покрепче.

- И с чего бы мне бояться чародея? – хмыкнул он. – Не властен уже старик над нами.

Мажанна покачала головой и растворилась, нырнув в лужу. Обернулась водой и понеслась в своё царство, оставив Лыцка в недоумении. Старый колдун бродил неведомо где. А если уже вернулся, то опоздал – не достать ему их с Зулейкой. Навьи слуги никогда не говорили прямо – всегда намёками, образами, а ты сиди и думай.

Попросить бы Зулейку разузнать, что там вообще творится, только сперва надо бы засветиться перед княжичем… Лыцко тряхнул головой: нет, чародейские дела долго ждать не могли. На рассвете разбудит сестру и поговорит с ней. Может, с обрядом поможет, а может, она уже всё знает и молчит.

Он вдохнул прохладный воздух полной грудью и ушёл со двора. После разговора с Мажанной сон пришёл быстро, спокойный и полный осенних чудес. Виделось Лыцку, будто несётся он вместе с Осенью в колеснице, кричит гончим псам, чтобы не смели останавливаться, иначе слуги Морозной Матери вот-вот нагонят их.

5.

Марена с болью и жалостью смотрела на Юркеша. Русые кудри прилипли к спине, рот был приоткрыт, шрамы вились по телу маленькими змейками. Княжич тяжело дышал и потихоньку проваливался в сон. И хорошо, пусть спит под действием зелья, пока она будет ворожить и исправлять собственную ошибку.

Ей оставалась самая малость – несколько капель крови, воск багряной свечи и лента, которая должна была их разлучить. Марена уколола сперва ладонь княжича, затем – свой палец. Боль обожгла руку и заставила её сцепить зубы. Нет уж, дорогуша, терпи, иначе хуже будет.

Марена смешала кровь с капающим воском, поднесла красную ленту к пламени и принялась шептать давно известное заклинение.

- Заберите, пришедшие, тьму колдовскую, пусть растает с огнём и кровь с кровью разлучит, не останусь в долгу, одарю вас всех щедро, - и одним дыханием погасила свечу. – Истинно!

Марена верила, что чары подействуют. После сна Юркеш проснётся самим собой, его душа больше не будет взывать к её милости, умолять о свободе – она полетит вольным соколом и запоёт. Слишком долго она держала княжича возле себя, боялась чего-то или хотела, чтобы рядом был хоть кто-то живой. А может, и то, и другое, кто уж теперь разберёт. Только не стоило оно того.

Лента дотлевала вместе с закатом. Красное солнце клонилось к краю. Марена осмотрела Юркеша ещё раз: статный, ладный, с кудрями до плеч, орлиным носом и тонкими губами. Княжич княжичем. Многих девок он ещё погубит, много горя выпьет Ольшанка рядом с таким. Может, и проще было ему оставаться зачарованным, только неправильно.

Она натянула платье и покинула баню, даже не задумавшись о том, что подумают слуги. Ну присылал её к себе княжич и присылал, перед приходом Морозной Матери и не такое бывает. В страхе перед лютой зимой многие берутся ворожить, чтобы отсидеться в тепле и покое и не попасть под колючую вьюгу.

Во дворе пахло хмелем, служанки носились с чашами, подносами, сарафанами, кокошниками, монистами – видно, готовились к очередному пиру. Пока одна смешивала румяна, другая очищала платье с блеском в глазах. Шутка ли – завидовать молодым княжнам, которые томятся в своих светлицах и не знают иной жизни. Марена покачала головой и прошла мимо. Наверняка кто-то её заметил, но ей до того дела не было.

Она знала: очнувшись, Юркеш разозлится. Он захочет вылить свою ярость и будет искать её. Нет, Марена не могла того допустить. Она исчезнет, сольётся с остальными и растворится так же внезапно, как появилась в тереме. Никто не увидит и не узнает лесной девки. Да, кто-то будет её искать. Возможно, сам Юркеш пошлёт людей на поиски. Но никто из них не найдёт её, даже ворожеи Ольшанки здесь не помогут. Их Марена тоже чуяла. Пусть ищут, роют землю носом, а она взлетит на птичьих крыльях и сольётся со степным ветром.

Стоило ухнуть филином, как служанки и служки словно замерли, кто-то дрожащими руками проделал крест и зашептал о недобрых знаках. Птичница ехидно усмехнулась и полетела далеко за пределы княжьего двора. Хорош был приём, только не для неё такая жизнь. Слишком совестливой оказалась. Глупо получилось. Если господарь узнаёт, то засмеёт ей и заставит вычищать горшки с золой две седмицы, а то и больше.

С высоты все дома казались Марене ладными. Сухие листья кружились у холодной земли. Шумели кроны деревьев, провожая осень. Где-то лесовик, прислужник Лешего, зачаровывал кусты в перелесках, чтобы давали побольше поздник ягод. Марена смотрела и улыбалась. Да, славно, когда люд в ладах с иными. На какое-то мгновение ей захотелось опуститься и обратиться девкой, чтобы пожить ещё седмицу-другую в самой простой деревне, вкусить человеческой жизни.

«Сладок плод, да косточки горьки», - вспомнилось неожиданно. И Марене пришлось согласиться с этой мыслью. Расправив крылья, она полетела дальше, туда, откуда вернулась. Она выросла в дикой чащобе, не помня жизнь без ворожбы, а значит, там ей и место. Не в княжеской светлице, не в глухой деревне – лишь в господарском доме, среди багряных свеч, исписанных листов и витающей в воздухе волшбы.

6.

Злая горечь съедала Ольшанку день за днём, даром что позабыл Юркеш лесную девку. Он вообще стал отрешённым, не обращал на неё малейшего внимания, говорил только со своим воеводой и старым князем. Мысль, что её тут не замечают, всё чаще проскальзывала в голове, заставляла кривить губы и царапать зеркала. Да, красива она, ясна, белолица, да толку с той красоты?

Усмешка перекосила лицо Ольшанки. Иная мысль, ещё злее и коварнее, забилась в голове и вынудила её подойти к столу. Зря Юркеш не верил, будто его наречённая потихоньку спевается с Ягрэном, ух зря. Ольшанка покажет им всем, чего она стоит – сама возьмёт предназначенное, а несогласных повесит на ближайших деревьях, чтоб другим неповадно было.

Её размышления прервал стук в дверь.

- Да? – она тут же выпрямилась, приняв величественный вид.

- Доброго дня, госпожа, - служанка поклонилась. – Молодой княжич требует Вас к себе.

- Наконец-то, - едва слышно буркнула Ольшанка.

Она посмотрелась в зеркало, поправила косу, улыбнулась и пошла к выходу. Резная дверь с нарисованным соколом открылась и выпустила молодую княжну. Теперь оставалось подняться наверх и постучаться в покои Юркеша. Служанка следовала за ней и несла свечу. Ольшанка пыталась не спешить. Пусть все думают, что она не несётся по первому зову, а ступает медленно и неохотно, как будто её оторвали от важного дела.

О Ягрэне она вспоминала мельком. Желание написать письмо брату Юркеша исчезло на какое-то время, уступив место любопытству. Неужели княжич решил наконец-то исправиться, назвать её своей и дать вечную клятву? Её долго готовили к этому, и Ольшанка приняла бы свою судьбу, лишь бы только Юркеш был ей верным мужем и унаследовал княжество.

Стоило служанке открыть дверь в спальню, как тут же запахло лесными травами. Пришлось с трудом сдержать злобный рык. Ольшанка скрыла гнев за медовой улыбкой и решительно вошла в светлицу наречённого.

- Давно не виделись, - Юркеш взглянул на неё. – Ты чудно выглядишь, княжна.

- Спасибо, - она попыталась изобразить смущение. – Я тронута Вашими словами.

- Славно, - он улыбнулся, но глаза остались грустными.

Ольшанка видела его будто сквозь болотный туман, пропитанный колдовскими снадобьями. Юркеш, подтверждая её догадки, потянулся к веточкам ели и можжевельника и втянул носом свежий запах. Да, княжич любил их и не брезговал – в углу стояли всевозможные склянки, в которых плескалось что-то мутное. А ещё Ольшанка краем глаза заметила птичье перо, и оно ей очень не понравилось.

- Мой отец умирает, - княжич посерьёзнел. – А брат готов пойти войной и сжечь нас вместе с городом. Ты этого хочешь?

Ольшанка помотала головой. Она не собиралась падать на колени и клясться ему в вечной верности – достаточно было лишь сделать вид.

- Значит, ты со мной? – Юркеш обнял её. – Ты ведь будешь со мной, княжна?

- Отчего ты ведёшь такие речи? – пробурчала она. – Ты знаешь, что я предана тебе, мой будущий князь.

- Да, - он поцеловал её в лоб. – Благодарю тебя.

Ольшанка почувствовала себя так, будто её окатили дёгтем. Она едва сдержалась, чтобы не отпрянуть и не побежать в мыльню, чтобы там тереть кожу до крови. Поймав себя на этой мысли, княжна усмехнулась: сердце уже всё решило, значит. Напишет она Ягрэну, поблагодарит его и попросит поддержки, а Юркеш пусть тонет в болотной тине вместе с пером, зельями и тоской по лесу или лесной девке. Пусть сдыхает, раз ему так угодно, на пару со старым князем.

Княжна с облегчением вышла из комнаты. Запах можжевельника и хвои вился где-то рядом, заставляя Ольшанку решительно шагать прочь. Княжич говорил сладко, обнимал тепло, только в мыслях его плавало нечто нечистое, если не сказать чуждое. И этого Ольшанка не могла простить Юркешу. За любовь к другой он непременно поплатится, и не золотом, а кровью. Так решила она, дочь князя Холмогорского, мудрого и уважаемого правителя. Ни одной безродной девке не сравниться с ней. И обижать себя Ольшанка тоже не позволит.

Она вспомнила, как стояла на перекрёстке с зажженной свечой, и усмехнулась: хорошо, княжна! Княжич ворожит, она – не лучше, в то же болото подалась, только её заклятие хватает цепко. Чувствовала Ольшанка, что сработало – услышали обитатели перекрёстков её просьбу и взялись за дело. И не ей стоило бояться пахучих трав да колючей темноты.

7.

Они покидали деревню верхом на лошадях. Лыцко не нашёл в себе сил встать на рассвете, разбудить Зулейку и рассказать ей о встрече с русалкой. Он смотрел на ковыль, которая вилась вдоль дороги, на лошадиную гриву и спрашивал себя: не о том ли он мечтал в господарском доме? Если да, то почему на душе совершенно невесело? Хотелось оглянуться, посмотреть на густой лес, но он давно уже исчез с горизонта.

Разные мысли крутились в голове. Лыцко вспоминал Мажанну, её взгляд, чешуйки на бледной коже. Вряд ли дочь Водяного решила его проведать от скуки. Может, чародей спохватился? Вернулся, узнал, что они с Зулейкой ушли, пришёл в ярость и захотел напугать, чтоб вернулись в господарский дом. Ему нравилось верить в это, и Лыцко охотно принял свои догадки за правду.

Он пустил коня в галоп и усмехнулся. До чего славной казалась поздняя пшеница! Колосья вились на морозном ветру, окружённые полынью и кустарниками. Иногда возле последних можно было заметить грибы. Большие и рыжие. Ещё попадались яблони, почти опавшие, но ещё не растерявшие остатков красоты. Как же сильно приглянулась Лыцку степь! Словно он родился ради этого. И ведь скачет не абы к кому, а к самому княжичу, если Яремче не врёт.

Далёкий господарский дом почти забылся, словно он вырвался из кошмара и наконец-то проснулся, став собой. Лыцко надеялся остаться при княжиче, сослужить службу, а там и до славы недалеко. Он почти ничего не знал о Ягрэне и его делах, но хотелось верить, что они с Зулейкой попали на нужную сторону. Впрочем, не лыком шит: сам всё разузнает со временем, а после решит. Никто не сдержит его, если Лыцко захочет уйти восвояси. Чародей не сдержал – так смогут ли люди?

Хотелось бы получить с княжеского плеча немало почестей, и хорошо бы прославиться, стать видным воином, отстроить собственный терем посреди города, а после задуматься о семье. И никаких русалок, ворожбы и мрачного холодного леса. Хотя – шутка ли? – если бы не чародейское ремесло, он бы сейчас не ехал к княжичу. Не стал бы Яремче вести к своему господарю обычных крестьян. Мало ли таких попадалось ему на пути?

- Слушай, а каков твой княжич из себя? – поинтересовался вдруг Лыцко.

- О, - протянул тот, - мой господарь не похож на других. Княжич Ягрэн смотрит не столько наружу, сколько внутрь, понимаешь?

- Поглядим, - отозвался парень.

Лыцку стало вдвойне любопытно. Что в нём разглядит этот Ягрэн? Честолюбие или чародейство? А может, и то, и другое сразу. Как примет, захочет ли говорить, что скажет в конце? До этого ему не доводилось сталкиваться с княжичами – он рос в глухой деревеньке, где молились лесным духам и делали подношения лесавкам, мавкам, русалкам и прочей нечисти. Однажды откупом стал он сам, и ни один из знакомых ему людей не бросился за ним вслед – все приняли как должное.

Оттого, может, и хотелось вернуться туда в богатой повозке, посмотреть в глаза соседей и кинуть в них золотом, чтоб хватали, как куры – пшеничные зёрна, дрались друг с другом за одну-единственную монету ему же на потеху. Тернистым был путь к этой цели, но Лыцку казалось, будто ничего труднее уже не будет. Самое страшное осталось далеко за спиной, впереди – люд, самый обычный, со своими тайнами и ножами за пазухами. Простой смертный не мог навредить чародейскому ученику.

- Перестань, - шикнула на него Зулейка. – Не ухмыляйся самодовольно, когда не знаешь, что впереди.

Как колко и точно! На Лыцка будто вылили ведро колодезной воды. Он встряхнул головой и понял, что забрался слишком далеко в мыслях. Если мечтаешь, то мечтай с умом, а не хвались самому себе.

- Спасибо, - ему до жути захотелось поцеловать сестру в щёку. – Я рад, что рядом!

Он погнал коня ещё быстрее и не забыл подмигнуть полуденнице, которая чуть ли не выскочила из-за ближайших кустов. Поняв, что её узнали, дева с шипением спрятала острый серп и исчезла в глубине степи.

8.

Зулейка никогда бы не увидела в этом человека старшего княжича. Пока его люди пировали и делились последними слухами, Ягрэн сидел в стороне и стучал пальцами по столу. В янтарных глазах плескалась усталость, море погасших огоньков. Он напоминал ей старого человека, который жаждет покоя. Зулейка взглянула на Лыцка – тот и вовсе не смотрел на княжича и витал в своих мыслях.

- Ну здравствуйте, гости дорогие, - Ягрэн жестом пригласил их к столу. – Присоединяйтесь и рассказывайте.

Они хотели сесть подальше, но сзади вдруг появились стражники, указывающие, что лучше бы Зулейке и Лыцку находиться рядом с княжичем. В нос ударил резкий запах хмеля и мёда. Да, пировали тут не первый день. Среди разношёрстной компании были воины, купцы, кто-то играл на лютне и иногда выпивал – скоморох, не иначе. Хотя сам терем едва ли отличался от господарского дома.

- Путешественники мы, - ответил Лыцко. – Ходим по белому свету, смотрим на люд, иногда защищаем слабых. Больше и рассказывать-то нечего.

- А вот в этом ты ошибаешься, чародейский сын, - произнёс Ягрэн. – Простому люду можете головы дурачить, только мне врать не смейте. Чародей вас послал, так?

- Нет, - продолжил Лыцко. – И не вру я тебе, княжич. Мы сами ушли из чащи, чтобы с чёрным ремеслом дел не иметь. Если позволишь, останемся при тебе.

Ягрэн свёл брови и хмуро посмотрел на Лыцка. Княжич, как и всякий другой человек, не любил ворожбы и старался держаться от неё подальше. Именно она, лихая, довела его брата до безумия, как рассказывал Яремче. Помешался младший княжич и почти сошёл с ума. Не зря ходили кривотолки и не зря старый князь не торопился передавать своё наследие сыну.

- Оставайтесь, - он махнул рукой. – Но учтите если будете моим людям головы дурить и скотину травить, то обоих вздёрну.

Зулейка отпила хмельного варева и поморщилась. До чего же горько! И за что только любят его? Дурман в голове – лихое дело, особенно для тех, кто пытается сбежать от себя. Она не стала пить – взяла хлебную лепёшку, затем вторую, третью… Вкусно готовили для княжича, лучше, чем мясная похлёбка в деревне и стряпня из господарского дома. Неуютно ей было рядом с Ягрэном, но что-то подсказывало: так должно быть. Он их принял и – больше того – сразу понял, откуда они сбежали, но не стал гнать.

Лыцко уже пил хмельного вместе со скоморохом и рассказывал, что может заставить русалок пустить в пляс. Хвалился и мёл языком столько всего, что Зулейка невольно поморщилась и отвернулась.

- Недурно, а, - усмехнулся Яремче. – Хороший у тебя братец, девка, да и ты сама хороша.

Она ничего не ответила, но инстинктивно взглянула на разрисованную дверь.

- Тебя проводят, если хочешь, - едва слышно прошептал Ягрэн. – Всё же девицам не место на молодецких пирах.

- Благодарю, - кивнула Зулейка и встала из-за стола. Пришлось последовать за слугой и понадеяться на благоразумие Лыцка. Хоть бы не натворил лихого и не рассердил иных.

Стоило двери закрыться, как наступила тишина. Только сейчас Зулейка заметила, что терем почти пуст и тёмен. Она шагала за слугой мимо расписанных стен и лестниц с дивными узорами. Где-то в углу стояла поломанная прялка, на какой-то лавке лежало зеркальце. А в одной из комнат другая служанка чинила монисто, нанизывая сияющие синие бусины на толстую нить.

Зулейка не бывала в богатых домах, но знала: в каждом есть ходы для господарей, и они не должны пересекаться с другими. Здесь же всё было словно вперемешку. То ли княжич не мог похвастаться большим кошелем, то ли не захотел – неизвестно. Что-то тёмное лежало на душе Ягрэна, и говорить о том с чужаками он не собирался.

9.

Тащить в лапах котомку было тяжело. Силы покидали Марену. Всё же она неважно перевоплощалась, иначе бы не рухнула посреди степи. Хорошо хоть платье успела захватить, и не придётся наколдовывать морок.

Голодная и тощая девка посреди полей – не самое благоприятное зрелище. Марена знала, что на неё будут коситься почти так же, как в княжьем тереме. Может, попроситься к поляницам? Полевые русалки могли бы помочь ей, но что-то подсказывало: откажут.

Марена присмотрелась: и впрямь казалось, будто пшеничное поле наливалось кровью. Она почти ощущала острый серп за спиной. Нет, не рады ей поляницы. Не нравилось им, что какая-то чародейка вдруг нарушила покой. Пришлось шагать дальше и не уповать на силу, которой почти не осталось.

Одно радовало – спала тяжесть с совести, не терзали её больше мысли о Юркеше. Зачем только тратила время на приворот? Хотела иметь хоть какую-то ниточку? Марена поморщилась от морозного ветра и тотчас пожалела, что так спешно покинула терем, не прихватив ни еды, ни тёплой одежды. Она даже не знала, сколько ей идти до господарского дома. Скоро ли покажутся земли Пустоши? Нет, так не годится.

Марена присела на траву и воззвала. Господарь учил её: если закончились силы, отдохни, не трать остатки, в крайнем случае – призови Жизнь и возьми чужое. К последнему способу нельзя было прибегать без особой нужды: сегодня берёшь ты, а завтра заберут у тебя и намного больше. Но Марене ничего другого не оставалось, разве что замёрзнуть тут, посреди поздней пшеницы, не дойдя до Пустоши или ближайшего перелеска.

И Жизнь отозвалась – начали слетаться птицы. Одни садились на плечи, царапая одежду когтями, другие топтались рядом, третьи кружили над головой, размахивая крыльями. Галки, вороны, голуби, был даже один сокол – все кружили возле Марены и питали её.

- Спасибо, - она слабо улыбнулась, чувствуя, как под кожу забирается нечто новое. – Спасибо вам, милые!

Голуби курлыкали, вились вокруг, вороны перескакивали, клевали колоски и пытливо смотрели, галки копались в земле, стараясь найти там пищу. И все они отдавали – Жизнь стекала с каждого и передавалась Марене. Самые слабые закрывали глаза, чувствуя усталость и желание погрузиться в глубокий сон. Те, что посильнее, взмахивали крыльями и летали, создавая вихрь, насыщающий и полный тепла. Кто вообще сказал, что жарить и согревать может только пламя? Жаркий ветер обдавал тело Марены, да так, что на щеках выступил румянец. Хорошо, жутко хорошо!

Она пообещала себе не брать много, но как приятно оно было! Хотелось ещё и ещё, чтобы познать блаженство и побыть на его вершине хоть немного. Марена вовремя одёрнула себя, напомнив, чем могут обернуться столь желанные мгновения. Пришлось с трудом отпустить птиц и вытряхнуть из котомки половину вещей, оставив лишь самое нужное.

Крылатые исчезли – большинство улетело, кто-то остался посреди поля, чтобы отдохнуть. Марена чувствовала невероятную благодарность к этим галкам, и её очень радовало, что они остались живы. Ещё немного – и выпила бы досуха вместе с душой. Случись это, она бы вовек не расплатилась с богами. К счастью, все призванные птицы остались живы.

- Спасибо вам! – тихо прошептала Марена прежде, чем снова сменить обличье.

Она взлетела ухающим филином, подхватила лапами полегчавшую котомку и понеслась вдоль всего поля. При попутном ветре до леса оставалось всего ничего, а там и господарский дом. Эх, не стоило ей уезжать с возницей, разве только для того, чтобы снять чары с Юркеша. Остальное виделось ей туманным пятном в памяти. Сладкий сбитень, хмель в голове, пуховая перина, светлица, сам терем – всё оно было каким-то… Ненастоящим, словно выткал кто-то ладный морок и заставил её окунуться в него с головой.

V. Скомороший смех сквозь птичий клёкот

1.

Крылья принесли её в далёкую деревеньку, откуда уже виднелась Пустошь. Марена спряталась в широком дубе, чтобы не пугать людей. Ухающий филин средь бела дня с котомкой в когтях привлёк бы немало народу. Меньше всего ей хотелось создавать шум. Оставалось дождаться, пока деревня покроется мраком, а после пуститься в свободный полёт. Она даже успела сладко придремать, зарывшись в перья. Запах прелых листьев сплетался с дымом, вдали звенели чьи-то голоса. Дети рвались к перелеску, кто-то торговал печёными пирожками. Жизнь текла своим чередом. Большинство обсуждало скоморохов, которые выступали у другого края. Туда же стекались остальные, чтобы увидеть чумазых шутов и посмеяться вместе с ними.

Глаза Марены загорелись любопытством. Она много слышала о бродячих скоморохах, но никогда не видела их воочию. Опасно ей было лететь туда, но как хотелось! Пришлось щёлкнуть клювом и прыгнуть, переворачиваясь в воздухе. На морозный мох Марена рухнула уже человеком. Кости жутко болели, ещё бы – не каждое тело могло перенести такое! Она пообещала себе от души отдохнуть и отоспаться, как только появится возможность. Но сейчас было не до того – Марена слилась с толпой и пошла на представление. Деревенские вряд ли сразу поймут – все взгляды были обращены на маленький подмосток, где криво двигались размазанные шуты.

Музыка неприятно резанула уши. Неритмичная, фальшивая, она пьянила крестьян сильнее браги и заставляла их глаза стекленеть. Сначала начался хаотичный танец: каждый двигался как мог, задевая остальных. Скоморохи в масках, перемазанных дёгтем, закружились вместе с толпой. Марену быстро вынесло вдаль.

Чародейка скрестила руки, зелёные глаза загорелись злобой и праведным гневом: кто-то колдовал, причём нещадно! Она сама сотворила похожее заклинание несколько часов назад, только Марена хорошо владела собой, и потому отпустила птиц, не стала выпивать их, взяв с каждого понемногу. Здесь же кто-то ворожил по-чёрному, выпивая людей без остатков, и ей это очень не нравилось.

Скоморохи виднелись в рядах деревенских, музыка продолжала нести злое и окутывать людей в зыбкий туман. Птичница принялась искать игравшего, но тот никак не попадался на глаза. Стоило пойти на звук, как он стихал и начинал раздаваться с другой стороны, словно кто-то решил сыграть с ней в мерзкую игру. Марена люто зашипела, призывая всех крылатых снова. Да, у неё оставалось мало сил, да, птицы могли не прийти, не услышать или не захотеть – она не была властна над их волей.

И всё же хриплое карканье грачей нарушило ворожбу. Иссиня-чёрная стайка запрыгала вокруг толпы, разбивая движение и соревнуясь с играющей свирелью. Марена не оставляла попыток найти музыканта, чтобы посмотреть в его глаза и самолично переломать пальцы.

- Да что же это творится, братцы? – гаркнул крестьянин совсем рядом. – Нечистая сила нагрянула!

Марена усмехнулась: люди начинали приходить в себя и одёргивать остальных. Скоморохи, учуяв неладное, попытались исчезнуть, но не тут-то было. Ей наконец-то удалось отыскать музыканта – мальчишку в медвежьей маске и грязной латаной рубахе. Чёрная свирель шипела змеёй в его руках и требовала, чтобы хозяин продолжал играть.

- Ну уж нет! – она схватила незатейливого музыканта за плечи и свалила его на землю. – Вот ты мне и попался, голубчик!

Тот принялся отбиваться, благо, подоспели крестьяне. Разъярённые и жаждущие покарать нечистых. Марена не без усилий выбила мерзкую свирель из рук ворожея, решительно приспустила деревянную маску и обомлела, замерев на месте.

Дальше всё понеслось в тумане: вот залитые невесть чем глаза Ядвиги, вот злая толпа, вот деревья и верёвки, вот сдирают маски с остальных скоморохов и с ужасом узнают в них недавно пропавших священников, затем всех пятерых вешают, а те не сопротивляются – переходят из рук в руки, словно неживые тела.

Только Марене было понятно: Ядвига уже мертва, и непонятно, что произошло с ней. Кто мог так надругаться над сестрой, заставить её плясать и высасывать Жизнь из людей? А может, она сама неудачно провела обряд и позволила влить в своё тело что-то иное?

Марена сидела на земле и смотрела на стоптанную траву, не желая поднимать глаз. Одна страшная мысль переплеталась с другой, и все они сливались в жуткий хор. Её дух забился где-то на грани. Сейчас он не хотел ничего понимать. Устав от всех злоключений, птичница рухнула на землю и закрыла глаза. Темнота подхватила и понесла её далеко-далеко.

2.

Смарагдовое монисто вилось змеёй по шее и сдавливало горло. Ольшанке мерещилось, будто оно уже кусает её и яд растекается под тонкой кожей. Не ей предназначался этот подарок, но ничего другого у Юркеша, видимо, не нашлось. Откуда ему было знать, что княжна ненавидела зелёный и улыбалась пирующим из вежливости?

Между тем Войцех, воевода князя, делился последними новостями. Купцы и бояре вторили ему, рассказывая разные сплетни, собранные отовсюду. Болтали о шелках и тонкой пряже, о злобной чаще, где якобы завелось лихо, о деревнях возле Пустоши, в которых люди сходили с ума и резали друг друга. Ольшанка слушала с интересом, хоть и упорно делала вид, будто её слишком сильно интересует мелкая жемчужная россыпь на рукавах.

- Во как, - протянул купец, - говорят, брат на брата пошёл: сперва все как запляшут под скоморошью дудку, а потом – хрясь! – и резанина.

- И какая же это собака набрехала? – буркнул кто-то из бояр. – Где это видано, чтоб крестьяне начали глотать друг друга, как голодные псы?

- В мыльне, небось, наслушался, - хохотнул другой. – Местные девки и не такого расскажут, лишь бы сидел подольше да монет покрупнее отсыпал.

- Не обращай на них внимания, княжич, - махнул рукой Войцех. – Сейчас много всяких кривотолков ходит, только правды в них мало.

- А что отец? – спросил вдруг Юркеш. – Ты один вхож к нему, остальных гонит.

- Иссякает его время, - поморщился воевода. – Но ты не беспокойся, он в ладах с собой, хоть и чувствует, как бродит костяная где-то рядом.

Они разговаривали совсем тихо. Ольшанка сидела рядом со своим женихом, потому слышала каждое слово. Правду говорили: при смерти старый князь, не зря он почти не показывался. Значит, совсем скоро Юркеш займёт место главного, а она станет княгиней. Не будет же он лесную девку под венец тащить! А может, та вообще сгинула – не зря ведь чернавка улыбалась Ольшанке и говорила медовым голосом, что в тереме стало чуть свободнее.

От Юркеша за версту несло можжевельником и еловыми ветвями. Ольшанке это нравилось едва ли не больше подаренного мониста. Княжна охотно вкушала солёное и запивала пряным вином, надеясь перебить ненавистные запахи. Но вместо мясного пирога ей виделся буйный хвойный лес, который расцвёл посреди багряной осени и стал ещё темнее и суровее.

- Не желает ли ясноокая пани земляничного чаю? – Ольашнка так посмотрела на разговорчивую чашницу, что та отскочила, потупив взгляд.

- Желает, - неожиданно для себя сказала княжна. – Заваривай, да послаще и погорячее.

Войцех продолжал говорить о том, что скоро зима, а князь чувствует себя совсем неважно, да и Ягрэн созывает воинов, не желая мириться с тем, что его оттеснили и отняли положенное по наследству. Юркеш слушал и качал головой. Ольшанка с аппетитом пила обжигающий чай, который отдавал спелой земляникой и малиной, и жадно ловила каждое слово воеводы. Есть ли у Ягрэна наречённая? Судя по всему, нет. Если так, то может ли она, Ольшанка, стать ею? В тереме её считали чужачкой и не допускали до важных дел. Ягрэн… О, он вряд ли откажется от сообщницы и завидной невесты.

Ольшанка понимала, что её прислали сюда ради одного – продать себя, да подороже. И с этим она справится так, что Холмогорский князь останется довольным и пришлёт ей щедрые дары на свадьбу.

3.

Рыжий и весёлый Лешко оборачивался то сизей птицей, то пнём посреди поля. Но последнее его обличье совсем не понравилось Зулейке – деревянная скоморошья маска отдавала злобой, а латаный костюм походил на одежды бродяги. Вряд ли этим можно было развеселить люд. Но Лешко-скоморох лишь загадочно улыбнулся и протянул к ней руки-ветви.

Зулейка кричала и пыталась вырваться, но бесполезно – её понесло сквозь Пустошь в колдовскую чащу, к самому сердцу леса, где дозревало нечто, ожидая своего пробуждения. Его сердце медленно билось и жаждало тепла, а ещё – свежей людской крови. Оно хотело расти, потому манило к себе. Того, кто не желал идти, утаскивало против воли. Зулейка попыталась заглянуть, но ветви больно резанули по коже.

Очнулась она уже в светлице, уставшая и не помнящая себя. Гостья княжича Ягрэна, как же. Зулейке не хотелось находиться рядом с такими особами – возле них вечно лилась кровь, сыпались золотые монеты, оборачиваясь грязью и мраком. Она хотела окликнуть Лыцка, но достаточно было пробежаться по коридору и увидеть его среди купцов и княжьих воинов. Его лицо сияло радостью, и Зулейка посчитала, что не вправе говорить ему о лихом. Её пугало зарождавшееся чудовище. Поэтому пришлось обратиться к иным.

Ходящая по грани, Зулейка могла в любой момент приподнять завесу и заговорить с духами нави. Она зажгла три свечи – по одной в каждом углу, сама встала в четвёртый, как было заведено, и позвала их.

Грань зашевелилась не сразу – в первые минуты не происходило ничего. Затем откуда-то потянуло гарью и Зулейка почувствала, как что-то прошло в мир, откликаясь на зов. Один из духов пламени обратился к ней сквозь свечи.

- Ты ждёшь ответов, но ты сама есть ответ, - это была очередная загадка. Зулейка понимала, что иные говорят образами – они никогда не расскажут о происходящем точно.

- А мой учитель? – она облизала пересохшие губы. – Он тоже есть ответ?

На мгновение ей показалось, будто комната колыхнулась. Дух разъярился, но вовремя унял свой гнев и не стал жадно впиваться в древесину, сжигая по кусочку терем.

- Он тот, кто поставил вопрос, - пламя колыхнулось. – Вопрос стоит, кровь питает кроны, и никто не спешит держать ответ, становясь на скомороший путь.

Невольно Зулейке вспомнился Лешко. Во сне он казался ей причудливым, весёлым, но до жути злым и жаждущим разрушения. Именно перевёртыш поволок её обратно в чащу, выбрав самое безобразное из обличий.

Холод прошёлся по коже. Зулейка поняла, что у неё не хватит сил больше удерживать духа. Пришлось закрыть завесу и проводить навьего гостя туда, откуда он явился. Погасив свечи, она рухнула на стул и отрешенно посмотрела в окно. Зима ступала медленно, но твёрдо, заставляя землю покрываться инеем, а траву - погибать. Деревья стояли почти голые, на ветвях сидели вороны. Зулейка совершенно некстати вспомнила о Марене. Как она там, в господарском доме?

Под рёбрами заскребло. Она не знала, догадались ли остальные, поняли, что в чаще зреет лихо? Если да – хорошо, если нет… Зулейка сложила ладони и начала молить всех богов, чтобы те послали кошмарные сны не только ей. Они должны, обязаны узнать, иначе будет много горя.

И тут-то её осенило: она может пройти навьими тропами и пробраться в дом, чтобы предупредить остальных. Но что, если чародей уже вернулся? Тогда ей не избежать гнева. Зулейка схватилась за голову и свернулась в ком. Из глаз полились горькие слёзы. Как же хотелось ничего из этого не знать и быть простой крестьянской дочкой! Она билась об подушку и всхлипывала, отказываясь верить, что ей дана такая жизнь. Слишком тяжело тащить чародейское бремя, которое никак не сбрасывалось с плеч.

4.

Резкий запах хвои вдарил в нос. Лапы мрака отпускали Марену неохотно. Она с трудом открыла глаза и повернула голову. Вокруг стояли всевозможные пузырьки со снадобьями, вверху висели охапки трав, а в соседней комнате кто-то суетился. Видимо, ей повезло. Хорошо, что в деревне нашлась лекарка.

- Очнулась, болезная, - женщина хмуро посмотрела на Марену. – Ты ведь не из здешних, так откуда?

«Из чародейского дома» - хотелось буркнуть в ответ, но она сдержалась. Хлопот и без того хватало. Она ведь даже не знала, что случилось с Ядвигой. И сейчас, и до того, как ей взбрело в голову пить человеческие силы.

- Я путешествую, - туманно отозвалась Марена. – Подходила к деревне, и тут вдруг услышала, как говорят про скоморохов… Любопытство взяло.

Лекарка ничего не сказала – только бросила взгляд на лежавшую в углу котомку и сдвинула брови. По этому взгляду Марена поняла: она или уже знает, или только догадывается, но вряд ли желает ей зла, иначе бы не стала укладывать в постель.

- Скоморохи, - покачала головой лекарка, - а скоморохи ли то были? Разве это потеха – превращать честный люд в абы что?

Марену передёрнуло. Она тоже хотела бы знать правду. Не могла Ядвига перемениться за несколько ночей вот так просто. А что, если её послал господарь? Мог ли он сотворить подобное? В конце концов, чародей подарил им новую жизнь – значит, был вправе отнять её. По крайней мере, попытаться.

- Что с ними стало? – Марена боялась ответа, но понимала: он ей необходим. Она уже представляла, как разъярённая толпа разрывает тела на куски и топчет деревянные маски. Ей даже показалось, будто где-то вдали закричала Ядвига, одна из её названных сестёр.

- Повесили, - лекарка зевнула. – Развеваются на ветру у кладбища, можешь сама посмотреть, как поправишься.

- Да я уже, - Марена попыталась встать и пошатнулась – ноги внезапно стали слишком тяжёлыми. Тело отказывалось слушаться.

- Конечно, - та усмехнулась. – Вот что, девочка: не видь во мне дурной. Как придёшь в себя, потолкуем, а пока лежи и не думай о лихом.

Марена хмыкнула. Лекарка растворилась в травяном тумане. Комнату окуривали не первый раз – густой дым вился, принимая причудливые формы, почти как скоморошья пляска. Тепло и хвойный запах полностью обволокли постель. Из соседней комнаты потянуло ягодами и яблоками. Видимо, лекарка пила чай. Или готовила пирог.

Чародейка взглянула на свои руки: бледные, слабые. Её тело, кажется, измоталось окончательно и просило долгого отдыха, а ещё – мыльни. Марена невесело улыбнулась, прикидывая, во сколько ей обойдётся это. Впрочем, где-то там, совсем рядом, висит мёртвая Ядвига, которая уже никогда не искупается и не вкусит яблочного пирога.

Её снова унесло в скомороший танец. Вот кружится целая деревне, выгибается, извивается, словно ивовое дерево на ветру. Иногда в толпе мелькают деревянные маски. Марена пытается угнаться за ними, но спотыкается. Мешает ей что-то или кто-то, не даёт подобраться поближе, а отовсюду так и норовят закружить. Крестьяне с мутными глазами тянут к ней мозолистые пальцы – она чертыхается и пытается сбежать.

Капли холодного пота стекали по шее. Марена откинулась на подушку и попыталась зарыться в тонкое покрывало. Её жутко морозило. Казалось, будто она вот-вот замёрзнет посреди тёплой травяной завесы и её похоронят аккурат под висячими скоморохами. С этими мыслями она провалилась в кошмарный и беспокойный сон.

5.

Лыцко никогда не считал себя благородным – с детства скалился по-волчьи, а в господарском доме и вовсе вёл себя дико. Среди княжеской стражи ему было более уютно и привычно. Он смотрел, как ладно стреляет из лука Кажимер, как командует местный воевода, и улыбался. Именно с этими людьми ему хотелось остаться. Хотя учить его воинскому делу никто не спешил. На его просьбу воевода лишь загадочно усмехнулся и подкрутил усы.

- Не для того тебя княжич Ягрэн при себе оставил, - отозвался Яремче. – Ученику ворожея принято ворожить, иного не положено.

Был ли он разочарован? Скорее нет, ведь Лыцко находился не абы где, а при княжиче, который в будущем станет князем, а он – его ворожеем, первым среди остальных. Лыцку это льстило. Пусть душа требовала чистого поля и острой сабли. Однажды он сможет заняться тем, чем захочет, и никто не будет ему указывать. Сейчас стоило оставаться здесь.

Лыцко смотрел, как упражняются стрельцы, и ему тоже хотелось попробовать. Тонкие луки, звонкая тетива и стальные стрелы. Чуть поодаль дрались между собой воины, скорее ради потехи и разминки. Он же жевал пирожок и пытался понять, для чего княжичу может понадобиться ворожей. Лечить раны? Допустим. Проклинать? И это можно было, хотя Лыцку не нравились чёрные чары. Носиться по кладбищам и читать обряды на пару с проповедями для живых? Тоже дело, хоть и почти бесполезное.

- Эй, - Кажимер встал рядом с ним, - ты ведь наш ворожей, да?

- Ну да, - пожал плечами Лыцко. – А что, дело какое есть?

- А снадобья варить можешь? – резко оживился тот.

- Могу, - он всё ещё не понимал, к чему клонит Кажимер.

Тот восхищённо воскликнул и неожиданно хлопнул Лыцка по плечу.

- Эх, повезло тебе! – мечтательно протянул старший из стрельцов. – Я бы тоже хотел, только мне не дано.

Лыцко улыбнулся. Да, Яремче не ошибся, когда привёл их с Зулейкой к Ягрэну. Они нужны были здесь, при дворе княжича. Ходили, конечно, слухи, будто Юркеш, младший брат Ягрэна, скоро займёт престол и станет княжить, только кто ж ему позволит? На стороне старшего было немало людей – стрелецкие отряды в нарядных красных кафтанах, воины, теперь вот они с сестрой, два чародейских отпрыска. Мало ли было этого? Лыцко был уверен, что нет. Они непременно одержат победу, если княжич Юркеш не пожелает добровольно отступиться и уйти восвояси.

Сам он настолько проникся духом, что решил во что бы то ни стало всегда поддерживать Ягрэна и гордой поступью шагать вслед за старшим. Может, скоро он будет биться на равных вместе с Кажимером или закуёт вражеские войска в корку льда.

В тереме пахло мёдом, брагой и потом. Воины постоянно упражнялись, и Лыцко решил не отставать от них. Он тихо проскользнул между стрелецкими отрядами, поднялся по дубовой лестнице и оказался в своей светлице. На двери был нарисован цветастый петушок. Он улыбался, глядя на Лыцка. Последний усмехнулся в ответ. Знал бы кто, что он сам, по доброй воле, захочет ворожить дальше! Ох и смеялась бы Зулейка! Но ничего не поделаешь – если княжич ценит его за это, придётся показать и постараться.

В глазах Лыцка полыхнуло смарагдовое пламя. Он почувствовал, как бурлит сила в глубинах сердца и начал звать её, заставлять капли воды отплясывать на кончиках пальцев, виться, то теплея, то замерзая. Сила сочилась так, будто только и ждала приказа. На душе внезапно стало тепло и весело, а после его унесло в вязкую темноту.

6.

Господарь никогда не заставлял её ступать на страшную дорогу, но всегда смотрел так, что Зулейке самой хотелось побежать сквозь неведомые леса, полные беспокойных духов и служителей нави. Она ела хлеб с пахучим мёдом и думала о тёмном. Что, если она попытается сделать всего пару шагов? Среди братьев и сестёр Зулейка была единственной, кто мог долго поддерживать связь с навьим миром. Может, у неё получится и духи пощадят её? Голодные и жадные до человечьего тепла, они тянули лапы к душам и кружили их, вынуждая людей оставаться в нижнем мире.

Её не радовали ни светлица, ни сладкий мёд, ни чистое платье с бисерной вышивкой. Неважно, что они в милости княжича Ягрэна – он даже не подозревает, какое зло затаилось неподалёку и наращивает силы. И это совсем не его младший брат. Зулейка вообще не понимала, как смеют они, вышедшие из одной утробы, идти друг против друга, кровь против крови. Дурное дело они оба задумали, и ничего хорошего из того не выйдет. Неважно, кто сядет на место князя – братоубийство не смыть ничем, справедливое правление тоже не поможет.

Из мыслей её вырвал топот и мужской крик. Зулейка выскочила из комнаты и быстро сбежала вниз по лестнице. Увиденное ужаснуло её – Лыцко, не помня себя, раскидывал княжьих воинов и рычал совершенно не по-людски и даже не по-чародейски. Кто-то – кажется, Кажимер – умолял его опомниться, но Зулейке стало ясно: что-то овладело им. И жаждало оно лишь одного – крови, больше людской крови и уничтожения. До чего же это напоминало ей оживший кошмар!

В её глазах заиграли искорки. Она призывала чародейское пламя. Зулейка, как никто другой, умела обращаться с благодатным огнём и направлять его в других. Не зря господарь учил её хорошо ворожить и общаться с навями.

- Пламень к пламени, кровь к крови, - слова срывались с губ. – Пусть моя кровь сольётся с кровью моего брата и освободит его.

Сила начала пульсировать и растекаться по жилам. Зулейка напряглась и направила её в Лыцка. Глаза застилал туман, но она отчётливо видела мшистую зелёную сущность, которая с хохотом вилась вокруг души Лыцка и сковывала её ветвями. Нет, она так просто не отдаст брата этой твари.

- Отпусти его, - это просила не столько она, сколько весь навий мир. – От-пус-ти, мы ска-за-ли.

Зулейка чувствовала: за её спиной море иных. Они не её служители, но стоит ей попросить – тут же перейдут грань и набросятся на неведомое существо. Навий мир отзывался многочисленными рыками. Он хотел и её саму, и Лыцка.

- Да как ты смеешь? – сущность взвилась и попыталась дотянуться ветвями до Зулейки. Нави пустились в пляску и понеслись навстречу. Зелёно-чёрный ураган разнёсся со страшными звуками: нечто с шипением отступало, отпуская Лыцка, нави же брали своё, вгрызаясь в смарагдовые стебли.

Безумный танец до того захватил Зулейку, что та даже не помнила, как очнулась рядом с Лыцком. Они оба тяжело дышали, не зная, что сказать. Нечто жуткое и в то же время великое пронеслось между ними за считанные секунды, но Зулейка помнила каждый миг: как трепетала сила внутри, как нави пересекли грань, как образовавшийся вихрь подхватил её саму.

- Нам надо в терем, - прохрипел Лыцко и тут же закашлялся, схватившись за горло.

Да, он был прав. Они должны вернуться, причём поскорее, хоть навьими тропами, хоть пешком. Предупредить братьев и сестёр, а после бежать как можно дальше, за Малахитовые горы, в западные земли или в сухую ветреную степь, где живут дикие и кочующие племена. Не надо было останавливаться у княжича. Ничего хорошего рядом с Ягрэном быть не могло, и Зулейке стоило понять это сразу.

7.

Одна злая сила набрасывалась на другую, ещё более злую. Лыцко отрешённо смотрел, как нави вгрызаются в тонкие ветви и заставляют нечто неведомое шипеть. Что-то напевало ему сладкую песнь о мшистом лесе и его Матери, о мёртвой земле, которая погрузилась в сон до весны, о голых деревьях и вьюжных ветрах. Лыцко слушал её – и его наполняло тепло. Он погружался всё глубже и глубже, позволяя мягкому голосу уводить себя вдаль. В сердце билось желание стать частью той песни, свернуться комом и уснуть в материнской утробе навеки, чтобы наслаждаться покоем.

В какой-то момент прекрасная песня прервалась – её заменило жуткое шипение. У Лыцка пошли мурашки по коже. Он стиснул зубы и сам начал вырываться, скидывая ветви. Нечто сопротивлялось, ему не нравилось и хотелось продолжать, но нави были сильнее. Они зажгли огонь Жизни в глазах Лыцка, и твари пришлось отступить. Она исчезла вместе со своими стеблями так же внезапно, как появилась.

Нави хотели вгрызться и в самого Лыцка, но Зулейка начала переманивать их к себе и загонять за грань. Иные не желали уходить. Им пришлось подчиниться пламени и спрятать свои клыки. Грань задрожала. Как только нави растворились в воздухе, Зулейка закрыла глаза и рухнула на пол. Лыцко присел рядом с ней и попытался осознать происходившее.

Где-то в стороне вертелся Кажимер. Княжьи стрельцы с ворчанием прикладывали травы к небольшим порезам. Сам Лыцко ничего не понимал – он помнил лишь смарагдовое пламя, мрак и тонкий девичий голос, рассказывавший о несбыточном и светлом. Сейчас до него доходило, что тварь зазывала его так же, как русалки зазывают молодых парней. Она пела – и он слушал.

Но как, как неведомая тварь смогла подобраться к нему, господарскому ученику? Почему вообще она выбрала его? На ум приходили слова Мажанны и её взгляд. Да, русалка знала о чём-то, и ему стоит её спросить. Он разыщет дочерей Водяного и заставит их дать внятный ответ.

- Нам надо в терем, - в горле заплясала боль. Лыцко обхватил его руками и согнулся пополам, борясь с диким чувством.

«Позволь мне, я сделаю тебе хорошо», - зазвучал в голове сладкий голос. Ему пришлось сжать пальцы так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладонь. Нет, он не мог разрешить этой твари снова завладеть собой. Просто не мог, не было у него такого права.

Он гнал её, угрожал, что снова попросит Зулейку призвать иных. Голос проскрипел что-то невнятное по-старушачьи и исчез. Лыцку хотелось верить, что навсегда. Каким же честолюбивым глупцом он был, когда думал лишь о княжиче! Нет, в этом мире есть дела поважнее братоубийственных войн. Чародейское ремесло звало его, и не откликнуться он не мог. Иначе погибнет. Лыцко слишком остро чувствовал это.

Зулейка устало посмотрела на него. Кажется, им обоим стоило посидеть в мыльне, выпить по травяному настою и хорошо отдохнуть. Не быть ему княжеским ворожеем. По крайней мере, пока.

8.

Хвойный дурман казался уже несносным. Марена отчаянно искала в себе силы, чтобы встать и впустить морозный воздух, чтобы свежесть наполнила комнату и прогнала запах тлеющих веточек. Вместе с ним… Вместе с ним она впустит Смерть. Ту, которая забрала жизни Ядвиги и неизвестных скоморохов.

Марена усмехнулась: а ведь она считала себя лучше остальных! Хороша господарская ученица, нечего сказать. Сбежала из дома, прыгнула в постель к завороженному княжичу, пока за окном творилось невесть что, петляла по дороге без сил, а после чудом выжила. Повезло, что рядом оказалась щедрая лекарка. Оставалось гадать, что она захочет в ответ.

А самое паршивое – её тянуло в лес. Марена всем сердцем желала прикоснуться к холодным ветвям, ощутить древесную кору кожей и посмотрела на замерзающую реку и русалок, которые подплывают к берегу в последний раз, чтобы попрощаться перед долгим сном. Она хотела бы увидеть, как бродит по чаще Морозная Мать, украшая голые кроны пушистым снегом и разгоняя непослушное зверьё, которое не уснуло вместе со всеми. Что-то заскреблось под рёбрами. Её тянуло домой с неистовой силой, даже если там – гневный господарь. Она хотела сесть на тёплой кухне, прямо возле печи, и выплакаться Бажене, а ещё спросить у чародея, что произошло с Ядвигой и почему.

- Какое же мерзкое дело, - лекарка присела рядом. – Тебе когда-нибудь приходилось отрезать пальцы?

Марена помотала головой.

- А мне вот пришлось, - она невесело усмехнулась. – Иначе бы хворь пошла гулять по всему телу, а дальше сама знаешь. Знаешь ведь, как оно бывает?

- Жуть какая, - выдохнула Марена. – А как… Можно узнать ваше имя, пани?

- Так себе из меня пани, - выдохнула она. – Лойца я. Ты, небось, голодная?

Лойца почти не говорила, но глядела так, что Марене пришлось рассказывать. Она поведала лекарке самую малость: что ушла из господарского дома по собственной воле, скиталась, после услышала про скоморохов и решила посмотреть поближе. О Юркеше ей знать не следовало.

Лекарка выслушала её внимательно, в её взгляде ничего не изменилось. Марена продолжила пить брусничный чай. Что она ей сделает, в конце-то концов? Лойца не ворожея, не чародейка – знает травы, может опоить зельем. Если бы хотела сгубить, давно сгубила бы.

- Мой долг перед тобой всё растёт, - Марена хмыкнула. – Что попросишь, пани?

- Пока не знаю, - лекарка окинула её взглядом. – А что с тебя взять-то можно, особенно сейчас?

Лойца была права: ослабевшая Марена могла, разве что, наворожить небольшой морок. А что ещё? Трав в доме лекарки было достаточно, зелий – тоже, а самоцветов в котомке чародейки не водилось. Жаль, не прихватила ничего чужого, когда сбегала из княжьего терема. Сейчас очень пригодилось бы. Взять хотя бы смарагдовый браслет или отливающее багровым монисто.

- И я тоже не знаю, - вздохнула Марена. – Но долг есть долг.

- Скажу так, - прищурилась Лойца, - если мне что-то понадобится, я дам знать.

- Это было бы прекрасно, - она улыбнулась. – Спасибо.

Разговор получался недружелюбным, хотя вражды к друг другу у них не было. Марена понимала: труд лекарки нелёгок. Слишком много всего приходилось видеть и делать. Оттого люди боялись лекарок, как и ворожей. Попробуй зашить кожу нитями или положить травы внутрь. Ещё хуже – прижигание ран или отрезание. Не каждый мог выдержать.

Вряд ли Лойца хотела, чтобы кто-то залезал ей в душу. Потому Марена молча доедала пироги и запивала мягкое тесто чаем. Травяная завеса уже не казалась такой дурманящей. Лойца убедилась, что с гостьей всё в порядке, а после снова куда-то ушла.

Марена встала и попробовала пройтись по комнате, заставленной всевозможными пузырьками. Ноги держали ровно, но передвигаться быстро ей не следовало. Колдовская сила и вовсе не отзывалась – значит, недостаточно отдохнула. Злоупотреблять гостеприимством тоже не хотелось. Придётся хотя бы день перевести дух, а заодно… Марена поморщилась. От одной мысли ей становилось плохо, но она должна была отправиться на другой край деревни и увидеть тела скоморохов собственными глазами.

Паршивое это дело – смотреть на ушедших, только выбора не оставалось. Её ждали морозные могильники, а затем – долгая дорога через Пустошь и чащу. Если снова встретит возницу, повезёт. Вряд ли удача будет настолько благосклонной. Марена тяжело вздохнула. Запах можжевельника и ели защекотал грудь.

Будь что будет, она справится, как только восстановит силы и снова сможет ворожить.

9.

«В первую очередь я хочу поблагодарить Вас, ясный пан, за удивительную заботу, которая тронула моё сердце. Вынуждена признать, Ваше письмо застало меня совершенно неожиданно, к моему собственному стыду. Надеюсь, Вы тоже в порядке и полны сил, ибо я искренне волнуюсь за Вас и молю всех богов, чтобы княжич Ягрэн чувствовал себя хорошо и спокойно.

Да-да, и мне совершенно не стыдно признаваться в этом, ведь Вы – родной брат моего наречённого, старший брат, между прочим. Я очень скорблю из-за Вашей ссоры и надеюсь, что в будущем Вы и княжич Юркеш заключите мир между собой, став сильными союзниками назло всем врагам.

Вы спрашивали, как я себя чувствую… Как может чувствовать себя пленница в чужом тереме? Нет, княжич Юркеш хорошо заботится обо мне, он даже поселил подальше свою новую… Советницу, которая явилась к нему, словно ангел, прямиком из леса. Также он подарил мне замечательное смарагдовое монисто. О, не сомневайтесь, мои чувства к княжичу Юркешу довольно пылки и сильны. Я уверена, он ощущает то же самое.

Наверное, Вы так же хотите узнать, что я намерена предпринять и предприняла ли уже. Княжич – мой наречённый, и я не могу пойти против него. Конечно же, я буду его поддерживать, как всякая любящая невеста. Я буду молить всех богов также и о том, чтобы его глаза всегда сияли ярко и были чисты. Что ещё может сделать любящая женщина? Или не сделать? Я не знаю, признаюсь честно.

С лаской и уважением,

княжна О.»

Письмо было шито белыми нитками. Ольшанка поджала губы и свернула бумагу. Оставалось лишь передать его верному посланцу и подождать.

VI. Чем дальше в лес, тем громче крики

1.

Одежда повешенных развевалась на ветру. Марена поморщилась. Она заглянула в посеревшее лицо Ядвиги, но не нашла там ничего необычного. Жизнь ушла из её тела несколько дней назад – осталась оболочка, которая рано или поздно иссохнет. Рядом с Ядвигой висел Лешко-перевёртыш, он же заклинатель дорог. Его рыжая копна превратилась в коричневую, отливая жиром и грязью. Других она не знала – то были совсем молодые мальчишки с лицами, перемазанными чёрной сажей. Казалось, в их глазах навсегда застыл предсмертный ужас.

«Уж не в Лешка ли влюбилась, брата названного?» - скалился Лыцко.

«Таких уток поймали!» - Лешко хвастался после осенней охоты.

Кто же заставил их нарядиться в грязные скоморошьи тряпки, надеть маски и пойти по деревням? Господарь не мог, Марена отказывалась верить, что это его ворожба. В той толпе нашлось немало погибших. Оттого воздух вокруг могильников отдавал гарью и сыростью. Вокруг насыпей со всевозможными цветами и записками замёрзла земля. Марена опёрлась о ближайшее дерево и в последний раз взглянула на повешенных горе-шутов.

На душе было удивительно мерзко. Хотелось зайти в кабак и напиться браги, горькой и кружащей голову. Марена завидовала простым деревенским людям – они топили своё горе в огромных кружках, а наутро просыпались в беспамятстве. Брага помогала унимать острую боль. Но ей надо было идти. Если она хочет найти ответы, то должна отправиться домой как можно скорее.

- Эй, - её окликнул рослый детина, - ты на Пустошь собираешься?

- Ага, - хмыкнула Марена. – А тебе какое дело?

- Дык это, - он почесал затылок, - Лойца тебе подсобить просила, а у неё ко мне должок, знаешь ли.

- Надо же, - она развернулась. – Ну пойдём.

Ехать в телеге всяко лучше, чем идти пешком. Удача отчего-то любила Марену, либо же лекарке хотелось получить в ответ хорошую услугу. Кто их разберёт, да и она сама не сильно хотела разбираться. Подвезут – и славно, остального ей знать не надо было.

Гнедая кобыла неохотно тронулась с места и зацокала подкованными копытами. Марена посмотрела на исчезающую деревню и вздохнула. Теперь в этом месте навсегда останутся двое господарских учеников. На плечо опустилась снежинка. Первые заморозки принесли с собой маленькую вьюгу, которая потихоньку нарастала. Кристальные снежинки кружились на ветру и оседали повсюду – на голых кронах, чёрной земле и пыльной тропке. Кобыла морщилась. Ей не нравился снег. Очевидно, она хотела вернуться в родное стойло. Марена прижала к себе котомку и прикрыла глаза. Слабость брала свою, вынуждая её провалиться в дрёму.

Крыло Морозной Матери ударило по деревне. Снег стелился слоями и не спешил таять. Белый ковёр сливался с оранжевым. Он же заставлял всех прятаться: если летом люди охотно выходили на улицы, то теперь сидели по тёплым углам. Марена тоже забилась в угол скрипящей телеги и молила богов о том, чтобы они скоро добрались до Пустоши.

В княжьем тереме, наверное, продавали леденцы на палочках и вовсю топили мыльни, чтобы дружина согревалась вместе со старшими. Осталась бы там – наслаждалась бы тёплой водой вместе с Юркешем. Зачарованным Юркешем, конечно. Марена горько усмехнулась и покачала головой: нет уж, морозная дорога и холодные деревянные доски лучше ласк заколдованного княжича и карамельных петушков. Сладкой кажется жизнь рядом с княжичем, если выглядывать из господарского дома. Но спать в тереме спокойно может только самый бессовестный человек – иного просто задушат собственные муки. Честных – Марена была уверена – там не водилось, разве что чернавки, работающие с утра до глубокой ночи.

2.

Тяжело идти навьей тропой: всё сливается воедино, кто-то то и дело норовит схватить за руки или сбить с ног. Лыцко поддерживал Зулейку, а она вела его по тонкой дорожке. Та причудливо вилась, заставляя их то резко поворачивать, то удивительно долго идти прямо. Оба чувствовали себя неуютно один неверный шаг – и можно было навсегда провалиться в нижний мир. Зулейка не позволяла себе отвлекаться. Её глаза видели только дорогу. На жителей нави, прыгающих и вьющихся вокруг тёплых душ, нельзя было обращать внимание.

В ушах звенело. Их звали по именам, наплясывали, напевали, рычали, угрожали и толкали – чего только не придумывали навьи жители, лишь бы сбить их с толку.

- Мониста, девочка, смотри, мониста!

- Хочешь, сыграю славно, а? Подойди сюда?

- Возьми у меня яблоко, милая.

- Эхехе, парень, иди гуляй к нам, да не сам, а с подружкой!

За плечом мелькнула расписная поляна со всякой снедью. Вокруг сверкали всевозможные ягодные кустарники, вился горох. Где-то рвались струны лютни. Неожиданно запахло мёдом и сладкими пирожками. Зулейка аж облизнулась, но даже не взглянула, чтобы узнать, откуда идёт дымок. Это всё был умелый морок. Нави прибегали к разным хитростям, но по их недовольному шипению она понимала: почти пришли.

Тропка в очередной раз вильнула, стихла весёлая песня, а запах сладостей пропал – вместо него Зулейка почувствовала хвою, под ногами захрустели осенние листья, а ещё – пушистый снег. Как только морозный ветер прошёлся по коже, они с Лыцком радостно переглянулись: вот и пришли!

И впрямь – за поворотом выросли до боли знакомые ворота. Зулейка громко постучала. Ей до жути хотелось обнять братьев и сестёр, узнать, как поживает Марена, вернулся ли чародей… При мысли о господаре её передёрнуло. Что, если он уже прилетел? Тогда им с Лыцком грозит страшное. Возможно, они больше никогда не выберутся из дома и не увидят княжича Ягрэна. Отчего-то эта мысль не бросала её в дрожь. Казалось, будто её дух больше не находится в руках господаря. Если он вернулся и начнёт грозить, Зулейка найдёт слова для ответа.

Она расправила плечи и застучала в бревенчатые ворота более уверенно. Наконец, по ту сторону послышались шаги.

- И кого это принесло в лихой час? – Бажена отворила дверь и удивлённо уставилась на Лыцка и Зулейку. – Живые! Вернулись!

- Тише ты, - буркнул Лыцко. – Чародей в доме?

- Господаря нет, - Бажена развернулась. – Грицай, Ярем, живее накрывайте на стол! Лыцко и Зулейка вернулись!

Сама она поправила янтарные косы и побежала в дом. Зулейка вошла вслед за братом и заперла дверь на засов. Внутренний двор был удивительно пустым. Снег лежал вперемешку с листьями, в кухне горели свечи – остальные комнаты стояли в темноте. На старой калине созрели последние ягоды, но и их укрыло белоснежными комьями.

- Скорее, скорее, - торопила Бажена, - идите в дом, там и согреетесь, замёрзли небось.

Никогда ранее ученики господаря не заботились о друг друге с таким жаром. Зулейка сразу поняла: в доме тоже что-то случилось. Она бросила взгляд на окно их комнаты. Темнота. Интересно, куда подевалась Марена? Пропадает на чердаке? Или сидит на какой-нибудь ветке в обличье вороны и наблюдает за ними. Старшая из сестёр могла бы о многом рассказать Зулейке.

А в доме пахло травами и ягодным варевом. На стенах по-прежнему висели охапки вперемешку с разными оберегами из ниток, камней, птичьих перьев, багряного воска и еловых веток. Они с Лыцком прошли сразу на кухню – там их уже ждали. Бажена, Грицай и Ярем разливали смородиновый чай и бросали на них взгляды, полные любопытства.

Лыцко сел за стол и принялся уплетать хлеб со специями. Зулейка скривилась: уж слишком солёным и перчённым было для неё это угощение, хотя Грицаю нравилось иногда приправлять тесто горечью. Она предпочла вгрызться зубами в медовый пряник, вкуснющий и тёплый, словно час назад достали из печи.

- А где Марена? – спросила Зулейка, прожевав кусок. – Что-то её не видно.

- Ещё бы, - хмыкнул Ярем, - она ведь ушла почти следом за вами. Побежала к своему княжичу.

- Княжичу? – Лыцко побледнел. – Это какому ещё княжичу?

- Да откуда ж мне звать? – буркнул он. – Получила письмо и полетела соколицей.

Зулейка и Лыцко переглянулись. Страшная догадка проскользнула змеёй. Что, если Марену угораздило связаться с младшим братом Ягрэна, Юркешем? Ведь не было её при Ягрэне – значит, понеслась к другому княжичу.

- А я-то думал, что хуже уже некуда, - прошептал Лыцко.

Зулейка согласно кивнула. Пряник уже не вызывал такого аппетита, но живот требовал пищи. Она продолжала отправлять в рот кусок за куском, а сама представляла жуткое. Как хорошо, что они не остались при Ягрэне и не столкнулись с Мареной в одном из боёв! Вот бы встреча была б! Жуть на жути, да и только.

3.

Комната встретила их тоской и печалью. Лыцко провёл ладонью по пыльной полке и покачал головой что же случилось с Мареной, какими тропами она заплутала? Он-то надеялся стать ворожеем при Ягрэне, как только разберётся с непонятной нечистью, которая возникла невесть откуда.

Рассказывать об этом Бажене и остальным было тяжело. Грицаю пришлось перетасовать карты и разложить часть колоды на столе. Ничего утешительного они не показали – дальнюю дорогу, чудовище в лесу и гибель. Лыцко надеялся, что до Марены оно не доберётся, а в остальном…

- Надо держаться вместе, - Зулейка присела на кровать. – Иначе оно нас всех перебьёт.

- Понять бы ещё, что это и как его побороть, - вздохнул Лыцко.

- Грицай сказал, что нам надо быть вместе, - она неопределённо пожала плечами. – Что же до происхождения…

Зулейка не хотела этого обсуждать, но они оба знали: карты указали на чародея. Видимо, его волшба породила нечто. Оно так испугало их господаря, что тот обернулся птицей и улетел, оставив дом и их самих. А им оставалось либо сгинуть, либо найти сердце чудовища и побороть его. Но сделать это они должны были непременно вместе, собравшись и соединив все силы. Иначе чудовище их перебьёт, если уже не перебило.

Расклад был не самым утешительным. Лыцко вспоминал слова русалки и горько улыбался: вот о чём пыталась сказать дочь Водяного! Недаром она просила его беречь сестёр. Сестёр, всех четверых – Марену, Зулейку, Бажену и Ядвигу. И если Зулейка и Бажена находились рядом, то где же пропадали другие две? И куда запропастился Лешко?

Лыцко помнил то чувство, когда он вышел к Пустоши из колдовской чащи. Да, ему казалось, что весь мир расстелился у его ног. Возможно, Лешко и Ядвига тоже ощутили это. Марена… Лыцко боялся представить, что с ней могло случиться! Если она действительно связалась с братом Ягрэна, горе ей! Он сам сидел на пиру, пил медовые напитки и слушал, как княжич собирался поквитаться с младшим братом и отобрать у него столицу. Что же он сделает с Мареной тогда?

Зулейка задумчиво вертела в руках вороньи перья. Сокровище птичницы оставалось лежать у её постели так, словно та отошла поворожить ненадолго.

- Что, если спросить навей? – сестра посмотрела на Лыцка, в её глазах зажёгся огонёк.

- Нельзя слишком часто обращаться к навям, - он покачал головой. – Забыла, что ли?

Он сам чувствовал, как ворожба просилась наружу. Жилы буквально разрывались, сила хотела растечься по рукам и вылиться во что-то. То же самое ощущали остальные. Только не к добру оно. Лыцко сопротивлялся, призывая всю свою волю и подавляя нечто, жаждущее прийти в этот мир через него.

- Нави боятся, - сказала Зулейка. – Их страшит то, что зреет в лесу.

- Ты чувствуешь? – он решил удостовериться.

- Да, - сестра нахмурилась. – Если это… существо страшит навей и чародея, справимся ли мы?

- А у нас есть выбор? – Лыцко усмехнулся.

Они сидели в пыльной, но до боли знакомой комнате. Рядом лежали багряные свечи и недавние записи о ворожбе. Почти ничего не изменилось – и в то же время дом словно опустел. Мёртвая тишина давила. Не было слышно криков чародея, во дворе не возились ученики. Грицай, Ярем и Бажена заботились о доме, но все трое решили обосноваться на кухне, у жаркой печи. В остальных частях потихоньку нарастала паутина.

Лыцко дотронулся до багряной свечи. Ему захотелось тут же зажечь её, развеять мрак и показать всем, что в доме всё ещё осталась жизнь. Та загорелась сразу, первые капли горячего воска упали на пол. Он по-детски порадовался. Да, так намного лучше, теплее и уютнее.

Зулейка листала старые записи. На бумаге прятались чары и чародейские пометки. Раньше Лыцко скривился бы – сейчас ему сильно не хватало того времени, когда господарь размахивал посохом и кричал на весь дом, заставляя учеников ворожить ещё усерднее. Он не любил их, но без чародея дом казался осиротевшим. И это чувство не нравилось никому.

4.

Плохо дышалось княжне Ольшанке. Стены сдавливали её. Иногда ей снилось, что спина сгибается от боли, а после из неё вырастают крылья и летит на них Ольшанка далеко-далеко. Противен ей стал Юркеш. Сердце пекло, стоило лишь увидеть кудрявого княжича. Он тянул к ней руки и улыбался по-медовому, но Ольшанка чувствовала, как во всех прикосновениях проскальзывают тонкие нити лжи. Ягрэн же… Она никогда его не видела, но в письмах старший княжич был вежливым и учтивым. Он рассказывал Ольшанке о полевых цветах и медовых пряниках, которые продавались на ярмарках, а ещё – о том, как ярко расцветало их княжество раньше и каким оно может стать в будущем.

Ягрэн просил княжну принимать эти земли так, будто они все – её ребёнок, жаждущий заботы и ласки. Он уверял Ольшанку в том, что она может стать превосходной княгиней, и она соглашалась с ним, не забывая добавить, что из Ягрэна тоже вышел бы прекрасный князь. Разумеется, намёками.

Они поняли друг друга. С очередным письмом старший княжич прислал ей мешочек с травами. Он уверял княжну, что Юркешу просто необходимо выпить хорошего отвара. Ольшанка, конечно же, знала, на что намекал Ягрэн. Но она не торопилась – всё-таки Юркеш приходился Ягрэну родным братом. Что мешало последнему объявить отравительницей её, чужачку, изгнать, а самому занять место старого князя и взять в жёны ту, которая полюбится?

Лишь поэтому Юркеш спокойно дышал и жил в тереме. Ольшанка улыбалась и обнимала его в ответ, делая вид, будто не чувствует елового запаха. Она гладила его кудри, делила с ним медовые варева и иногда рассказывала ему о Холмогорском княжестве. Временами ей казалось, что жизнь Юркеша бурной рекой утекает сама по себе, будто что-то забирает её.

Свои сомнения она рассказала ворожнее. Той самой, которая поведала ей о любовном обряде. Старуха покачала головой и буркнула:

- Умирает твой княжич, потому как душа его разрывается между вами. Обе вы наделали дел, разделив его дух на две стороны.

Ольшанка с трудом скрыла злорадную усмешку и отсыпала ворожее несколько золотых. Пусть знает, насколько щедра княжна. А Юркеш… Если всё сложится, то и сон-трава не понадобится. Не быть ей отравительницей – Юркешу и без того осталось недолго ходить по земле и портить других девок.

Княжна поправила ажурный кокошник и гордо вышла к пирующим купцам. Пусть видят величие будущей княгини. Она ею станет, уж в этом-то Ольшанка не сомневалась. Да, неведомый яд постепенно разъедал её душу. Чем сильнее боль сдавливала сердце, тем шире улыбалась молодая княжна.

Её тут не любили и не собирались, но ей и не надо было. Едва старый князь отойдёт к богам, Ольшанка станет княгиней и первым делом повесит чернавок, пускающих разные слухи за её спиной. По её приказу выложат целую улицу из голов, чтобы остальные видели и понимали: вот она, великая княгиня, и перечить ей нельзя.

- Свет мой, - Юркеш потянулся к ней, - я рад, что мы вместе. Выпьешь со мной вина?

- Разумеется, - Ольшанка попыталась изобразить скромность. – Это честь для меня, мой княжич.

Она разделит с ним очередной кубок и, если понадобится, постель. И каждый, кто пустит об этом постыдный слух, однажды заболтается в тугой петле. Хорошо, что Юркеш со своей тоской по лесу и лесной девке не видит, как полыхает пламя в глазах княжны, иначе бы он наверняка испугался и отослал её к отцу.

Но мыслями Юркеш был далеко. Он представлял, будто несётся по лиственному лесу и веселится с мавками, выпивая лучший хмель. Ольшанка слишком остро чувствовала это, оттого её жестокость и уверенность в своих силах крепла с каждым днём. Ни один мужчина, будь он хоть пастухом, хоть княжичем, не мог обмануть женское сердце. Оно всегда чувствовало правду, хоть порой и не хотело её признавать.

Рёбра сдавило болью. Княжна хлебнула сладко-горького вина и передала серебристый кубок, украшенный рубином, своему наречённому. Тот отпил и улыбнулся Ольшанке. Ей даже стало грустно от того, что княжич не знает ничего. Иной раз хотелось ему открыться, показать, что она видит его насквозь. Но Ольшанка подавляла это своей волей. Не снести ей головы, если Юркеш обо всём узнает. Она должна величественно улыбаться и стоять рядом с ним, вся в смарагдах, шелках, расшитых бисером, и с жемчужным кокошником. И княжня прекрасно справлялась с этим.

Придёт время – и она покажет своё истинное лицо. А пока что Ольшанка притворится, что не слышит слов Войцеха и будет искать, что бы такого злого противопоставить Ягрэну, который может в любой момент объявить её предательницей и соединиться с Юркешем. Хорошо бы заиметь надёжное оружие против обоих княжичей и прибрать их к рукам.

5.

Марена неохотно слезла с телеги и ступила на морозную землю. Снег стелился огромным белоснежным ковром. Морозная Мать брала своё, закрывая листья и колосья от чужих глаз. Впрочем, здесь, на Пустоши, не росли даже самые стойкие сорняки – выжженная земля была чёрной, словно уголь, которым иногда топят печи крестьяне. Она чувствовала её, мёртвую, позабытую и проклятую. Эта земля не могла давать урожая – по ней однажды прогулялась Смерть и поселилась в глубинах почвы навеки.

Марене неприятно было ступать по ней, но пришлось. Падающий снег заставлял идти быстро, не рассматривая бескрайнее поле и не оглядываясь на телегу, которая со скрипом ехала назад. Она возвращалась в мир людей, в то время как Марена шла к колдовской чаще. Стоит только добраться до леса, и ей помогут согреться. Лесовики ещё не ложились спать – только готовились. Значит, она успеет.

Ей хотелось обернуться птицей, подхватить когтями котомку и взмахнуть крыльями. Лететь по воздуху лучше и быстрее, чем шагать сквозь снег и мечтать о тёплой печи. Черпать снова из живых она не могла, да и кто рискнёт прилететь на Пустошь? Ни одно живое существо не ступало на эти земли, кроме тех, кому позарез надо было в колдовской лес.

Марена похлопала себя по замерзающим щекам и выдохнула, думая, стоит ли останавливаться и разжигать костёр. Да и где брать дрова, если вокруг – голая земля? Она покачала головой и прикрыла глаза, ища силу. Та, к удивлению Марены, отозвалась. Не веря собственному счастью, чародейка впопыхах сбросила платье и призвала её. Тело прожгла острая боль. Кости начали изменяться, волосы исчезали – вместо них сквозь кожу прорезались мягкие перья.

Она никому не пожелала бы застать такое. Наверняка со стороны это выглядело ужасающе: девичье лицо перетекало в птичье, вместо человеческих ног вырастали когтистые лапы. Марена-филин приходила в себя несколько минут, после же осмотрелась и, подхватив в лапы котомку, расправила крылья.

Что-то ей подсказывало, что не стоило долго задерживаться в птичьем теле. Чародейка истратила весь запас, и он не успел ещё восстановиться. Откуда взялась сила, Марена не знала. Но она была… Несколько иной, непривычной. Чувствовалось, что это не её. А значит, ей придётся отдавать. Сколько же она уже должна? Марена боялась узнать ответ.

Коричневые крылья с серым переливом быстро несли её сквозь Пустошь. Она летела на пару с ветром и почти не ощущала холода. С высоты голые поля казались совсем маленькими, а вдали уже мелькала родная чаща. Мысли об иной силе не выходили из головы. Что-то чёрное текло в её жилах, и Марене это не нравилось, не говоря уже о том, что случилось с Ядвигой и Лешком.

Страшная догадка заставила её ухнуть, выдыхая тёплый воздух. Что, если Ядвига и Лешко пользовались иной силой и много черпали из непонятного источника? И он, этот источник, заставляет терять человеческий облик и превращаться в неведомо что, жаждать чужого пламени и хаотично носиться от одной деревне к другой, мучаясь и неся с собой Смерть? О, Марена предпочла бы не знать этого. Сейчас главное – добраться до господарского дома, а дальше будет яснее.

Морозная Мать подняла страшную бурю. Лес исчез в туманной вьюге. Снег сыпал отовсюду, вынуждая Марену хмурить брови. В полёте нельзя отряхиваться – остаётся только терпеть и лететь дальше, сливаясь с ветром и ни в коем случае не переча ему. Пусть Пустошь заметает добела – она же продолжит лететь дальше.

6.

Какие мысли блуждали в голове Юркеша, Войцех не знал. Не понимал он и старого князя, который прогнал Ягрэна якобы за ворожбу и объявил наследником младшего, который точно так же баловался чародейством и знался с лесной девкой. Воевода исправно служил князю Стратичу третий десяток. Стратич был неглупым, в молодость раздобыл для княжества новые земли, а после помирился с соседями. Но в последние пять лет в тереме творилось что-то непонятное: сперва князь отдалил от себя Ягрэна, после – слёг в горячке и с тех пор не покидал постели.

Юркеш не годился в наследники, как ни пытался в него верить Войцех. Легкомысленный, мечтающий о чем-то далёком, княжич даже на пирах был словно не в себе. Он делал вид, что слушал воеводу, а сам сидел со стеклянными глазами и почти не ел. Что за болезнь забирала Юркеша, воевода тоже не знал. И старому князю о том он не спешил говорить – не хотел добивать и без того слабого Стратича.

Войцех вошёл в княжескую спальню. Резкий запах трав защекотал нос. Сюда почти не проникало солнце – шторы всегда были задёрнуты по приказу самого князя. Дым от постоянных окуриваний вился вокруг тонкими клубнями. На столах стояли всевозможные снадобья. Как же эта травяная завеса была похожа на ту, которая в опочивальне Юркеша! Как будто и его сваливала с ног слабость.

Лекарки, суетившиеся у постели Стратича, отступили. Стратич привстал. Воевода низко поклонился:

- Здравствуй, мой пан.

- Оставь, - тот повёл рукой. – Рассказывай.

- Ничего нового, - воевода пожал плечами. – Юркеш принимает у себя невесту и ладно говорит с послами. Сегодня обсуждали, что делать с кочевниками. Те иногда совершают набеги на наши границы. Парни из заставы их гоняют, но степняков это ничему не учит.

- А что, - Стратич недобро сощурился, - мой старший?

- Ягрэн собирает войска, - Войцех попытался сохранить безразличие. – Княжич всё ещё недоволен твоим решением. Он собирается пойти против Юркеша и люди к нему тянутся.

- Темнота, - буркнул князь. – Что они могут знать о настоящей жизни?

- Мой пан, - воевода решил вступиться за Ягрэна, - нужно ли княжеству братоубийство? В Юркеше нет жажды власти..

- Потому именно он и станет князем! – Стратич гневно взглянул на Войцеха. – Если тебе нечего больше рассказать, ступай.

- Как скажешь, мой пан, - он низко поклонился. – Как скажешь…

И куда делся боевой дух Стратича? Войцех стоял горой за великого князя – в постели же лежал полубезумный старик, которого, казалось, уже не волновала судьба княжества и сыновей. Княгиня Млешица умерла при родах Юркеша. Любил её Стратич на самом деле или нет, воевода не знал, только после её смерти князь никого не брал в жёны.

Воевода вышел во внутренний двор и вдохнул зимнего воздуха. Да, прилетела Морозная Мать в их земли и теперь водила хороводы, создавая вокруг вьюги. Снег заметал багровые листья и остатки зелёной травы. Он смешивался с дорожной пылью и оседал на застывших лужах.

- Сбитень! Сбитень! Кому свежего сбитня? – надо же, совсем ещё мальчишка, а уже зазывала. Войцех улыбнулся и бросил ему серебряную монетку.

Стратич не любил этого, но торговцы иногда просачивались в терем и продавали всякую снедь у порога. Войцеху нравилось оживление: если торгуют – значит, есть жизнь, кипящая и льющаяся вокруг. Воевода повидал всякое, потому любил находиться среди людей. Он не знал, что будет с Юркешем и Ягрэном, но был уверен: терем выстоит и будет стоять на этой земле, а в нём по-прежнему будут бегать чернавки, выполняя просьбы белолицых панночек.

7.

Кусок яблочного пирога не лез в горло. Зулейка изо всех сил пыталась запить его ягодным чаем, но тот лез наружу. Её мутило по-страшному и трясло, как будто над головой нависало нечто такое, отчего всё живое превращалось в пепел. Она присела на крыльцо и всмотрелась в зелёно-снежные ели. Лес казался спокойным, словно ничего не происходило. Но чутьё говорило Зулейке: внутри творится что-то необъяснимое и страшное. Она поморщилась и выплюнула остатки завтрака в ближайший сугроб. В животе полегчало.

У неё не было сил идти в чащу и бороться с неведомым. Зулейка прикрыла глаза и почувствовала тёплую руку Грицая. Он, Бажена, Лыцко и Ярем вышли следом за ней. Они смотрели на чащу, и в их глазах разгорались колдовские огоньки.

- Что-то происходит, - Ярем и Грицай переглянулись. – Что-то лютое.

Ели зашумели так, словно услышали слова прорицателя. Бажена поморщилась. Зулейка сплюнула на снег сгусток крови и посмотрела вдаль. Лучше бы она этого не делала – увиденное заставило её вздрогнуть.

Леший, господарь чащи, злобно смотрел на чародейских учеников. К его дубовому телу жались лешачата и мавки. А на земле – жуткое дело! – лежало тело Марены. Он с отвращением перевёл взгляд на Марену и закружил её в морозном вихре. Зулейка ахнула вместе с остальными.

- В последний раз предупреждаю, - повелительно произнёс он, - ещё раз навредите моим детям – всех прокляну вместе с домом.

Леший исчез вместе со своей свитой. Они долго стояли на ветру, не в силах пошевелиться. Первой пришла в себя Бажена – тут же побежала к воротам, чтобы забрать тело Марены, едва живое и дышащее с трудом. Зулейка вместе с Лыцком, Грицаем пошли на кухню. Все трое в могильной тишине заваривали зелёный чай из мяты и пили его удивительно долго. Печь всё ещё жарила, наполняя комнату теплом. Огарки багряных свечей догорали по углам.

Где-то в стороне послышался топот. Бажена вернулась, чтобы прихватить несколько охапок с можжевельником. Зулейка поймала себя на мысли, что хотела бы ей помочь, но она никак не могла выйти из оцепенения. Перед ней по-прежнему стояли смарагдовые глаза Лешего, который мог испепелить их всех разом. Низ живота непривычно ныл. Бажена убежала и, кажется, сказала, что Марене стало лучше, но работы слишком много. Грицай отставил кружку чая и принялся снова тасовать карты. Лыцко водил кинжалом по столу, оставляя отметины.

- Ну дела, - Грицай нахмурился. – Вот и погуляла с княжичем.

- Что там? – спросил Лыцко.

- Проклятие на крови, - прорицатель поморщился. – Поставлено хорошо, снять… Наверное, можно.

Зулейка и Лыцко переглянулись. Они сразу подумали о Ягрэне. Если Марена действительно встретила Юркеша, то дело плохо. Только как оно было связано с Лешим? С чего вдруг навьему господарю нападать на них, чародейских учеников?

- Вот ведь кашица заварилась, - Грицай сложил карты. – Неведомо что в лесу творится, да ещё и проклятие, тьфу!

Ярем зажёг новую свечу, в этот раз обычную восковую. За окнами пела вьюга. Морозная Мать разгулялась вовсю вместе со своими детьми. Снег хлопьями летел по ветру и оседал на голых ветвях. Лыцко оторвался от ножа и начал подкидывать дров в печь, чтобы пламя горело ярче. Несмотря на вечер, спать никому не хотелось, как и покидать кухню. Каждый словно боялся ступить за порог, туда, где суетится Бажена вокруг Марены.

Зулейка боялась не меньше остальных. Если лес ополчился против них, то что будет дальше?...

8.

До боли знакомая постель заставила Марену резко открыть глаза. Она удивлённо уставилась в деревянный потолок и резко осознала, что всё-таки жива. Всё остальное виделось ей как во сне: вот она летит, размахивая большими крыльями, вот видятся знакомые ели, а дальше её глаза застилает пелена, когти сами разжимаются и набрасываются на мавку, которая сидела у опушки чащи. Она терзала её и долго гоняла по лесу, страшно ухая и почти скалясь. Молодая мавка убегала и кричала, зовя на помощь.

Марена царапала её когтями, пыталась клевать волосы, а потом что-то неведомое отбросило её и превратило обратно в человека. Что случилось дальше, она не знала и не хотела знать. Посреди горла встал больной ком. Марена даже не представляла себе, как будет объяснять произошедшее остальным, а после… О, ей безумно не хотелось ступать за ворота, но она чувствовала, что будет ещё хуже, если не пойти к Лешему с извинениями и дарами. Что только нашло на неё? Какое лихо впилось в грудь и заставило излить всю ярость на несчастную мавку?

- Наворотила ты дел, сестрица, - вошедшая Бажена тихо прикрыла дверь. – Хорошо хоть очнулась.

- Лучше б я сгинула, - Марена вжалась в подушку. – Чародей в доме?

- Нет. И не залетал, - она поправила косу и тряхнула головой. – Тут и без него лиха хватает.

- Знаю, - пришлось сесть в постели. – В лесу что-то… завелось.

- Рассказывай, - Бажена присела рядом. – И лучше с самого начала.

Марена не любила откровенничать. Пришлось умолчать о Юркеше и рассказать – о неведомом. О Ядвиге, Лешке и скоморохах, о непонятной и безумной пляске, о Лойце, деревенской лекарке, о первом снеге и колдовской силе.

- Это была не я, понимаешь? – она боялась взглянуть в лицо Бажены. – Что-то забралось в мою голову, а я как будто смотрела на себя со стороны и не могла сделать с этим ровно ничего.

- Прикопать бы у ворот пару охранных камней, - задумчиво хмыкнула сестра.

Помрачневшая Бажена ушла, оставив Марену в одиночестве. Весть о гибели Ядвиги и Лешка выбила её из себя. Складывалось ощущение, будто силы хаоса плясали вокруг них и пытались их закружить в безумии, заморочив головы. По-другому не скажешь. Уж слишком много странностей произошло и происходило. И она сама… Второй раз просыпается в постели и лежит без сил, словно чумная. Это меньше всего нравилось Марене.

Хлебнуть бы сейчас палёной водицы или смородиновой браги, чтобы на время затуманить мозг. Впрочем, тумана и без того хватало. Лес заметало снегом. Леший с детьми готовился к долгому сну. Птицы уже улетели, а оставшиеся спрятались. Непонятно, чего они боялись больше: Морозной Матери или непонятного существа?

На душе заскребли кошки, причём самые противные. Марена встала и прошлась по комнате. Ей жутко не хотелось спускаться по лестнице и идти к остальным, но отсиживаться в стороне она тоже не могла. Пришлось выбрать меньшее из двух зол и, набравшись смелости, толкнуть дубовую дверь.

Да, это не княжеский терем. Здесь не было ни расписных стен, ни резных украшений, во дворе не толпились торговцы и торговки со всевозможными вкусностями и тканями, по углам не сновали чернавки. В господарском доме даже двери были тяжёлыми, а лестницы – толстыми и скрипучими. Тут хватало тёмных закоулков, где ученики могли спрятаться от господаря. Раньше на каждом шагу слышался шорох, где-то кто-то ворожил или убирался, в одной из сторон стоял суровый чародей – сейчас же царило мёртвое затишье. Марене это нравилось едва ли не больше, чем неведомое лихо и паршивые скоморохи. Она тяжело вздохнула, предвкушая долгую и трудную беседу с остальными, и решительно зашагала к пылающей ворожбой кухне.

VII. Яшмовые бусины

1.

Сбитень с пряностями не радовал Войцеха. Воевода хмурил брови, внимательно наблюдая за людьми. Конечно, неповадно ему вот так вот выбираться и бродить среди черни, но Войцех знал: так делать надо, чтобы понимать происходящее и видеть дальше княжеского терема. Говорили о разном, в основном спорили о княжичах: одни поддерживали Юркеша, другие усмехались и отвечали, что старший убьёт младшего и сядет княжить сам. Порой доходило до драк. Все знали, что быть братоубийственной войне и как будто сорвались с цепи. Дети проклинали родителей, братья – сестёр, жёны – мужей. Кровь шла против крови.

Войцех мог бы достучаться до Стратича, если бы тот не впадал в безумие. Старый князь никого не слушал и не приближал к себе. Юркеш тоже недалеко ушёл – княжич витал в облаках и тосковал по лесам, а надо бы с дружиной говорить почаще, проверять, хорошо ли в седле держатся воины, и вострить уши. Воевода говорил об этом Юркешу, но чувствовал, что слова его пролетали мимо ушей наследника.

- Вам посланьице, - паренёк сунул ему в руки письма, а сам быстро растворился в шумной толпе, словно его и не было вовсе. Войцех в иной раз похвалил бы шельмеца за шустрость – сейчас же он сосредоточился на письме.

«Говорят, пан Войцех – единственный в княжеском тереме, кто сохранил здоровый дух и здравый ум. Если так, то пан Войцех должен понять меня, ибо намерения мои исключительно благие.

Скажите же, пан воевода, справедливо ли это, когда князь лишает старшего сына наследства и передаёт его младшему? И ладно бы, если бы Юркеш был славным воином, только слышал я совсем иное. Голова моего несчастного брата забита колдовскими делами: он тоскует по неведомому и не берется за княжеские дела, доверяя их совершенно чужим людям. Его войска постепенно тают, как и верные люди, мои же – множатся.

Впрочем, зачем я говорю это, если пан Войцех сам растил нас обоих и он должен знать, кому больше подойдёт княжеская шапка. Если станется так, что наш мир расколится на две части, я хотел бы, чтобы пан воевода не находился на противоположной стороне. Повторюсь: мои намерения самые благие, а потому я не хотел бы причинять вред тому, кого продолжаю считать своим вторым отцом. Надеюсь, что я не ошибся».

Подписи не было, но соколиная печать говорила сама за себя. Вот значит как. Ягрэн не собирается щадить младшего брата, да и стоит ли Юркеш пощады? Воевода хлебнул необычного сбитня. Варево с чёрным перцем слегка обожгло горло.

Заснеженное княжество, где люди идут против друг друга, напоминало Войцеху старый могильник, кишащий червями. И это сравнение ему очень не нравилось. Он чувствовал, как под ногами хрипит мёртвая земля, как жмутся по углам ворожеи, злобно сверкая глазами и как честные люди кусают губы и прячутся по церквям, надеясь на кого-то далёкого.

Войцех сплюнул и зло клацнул зубами. Как Стратич мог допустить такое? Зачем он выгнал Ягрэна с позором? Все видели, что наследник из Юркеша никакой, да и сам Юркеш, казалось, совершенно не хочет княжить, но не уступает старшему брату из упрямства. Он сбросил коричневый плащ и пошёл сквозь заметающий снег. Люди косились на него, тут же подскочили мальчишки, начав выпрашивать милостыню, но воевода не обращал на них внимания.

Как бы ни хотелось этого признавать, но Ягрэн был прав. Если Юркеш вовремя не образумится, у Войцеха попросту не останется иного выбора.

2.

Запах мяты резал нос, а угрюмое молчание – уши. Лыцко не знал, что говорить. Сочувствовать Ядвиге и Лешку? Размышлять о том, насколько опасно нечто, зревшее рядом с их домом? Думать, куда делся чародей и не испугался ли он? Мысли вертелись по кругу, но ничего дельного не приходило на ум. После рассказа Марены все дружно заварили по второй (или третьей?) кружке успокаивающего чая и сидели, боясь нарушить тишину.

В углу слышался шорох карт. Грицай в очередной раз требовал ответа. Но ничего нового, судя по его выражению лица, они не говорили. Опасность, проклятие на Марене, усиливающееся чародейство – всё то же самое. Сама проклятая сидела рядом с Зулейкой и поджимала губы.

- Хорошо, что мы встретились здесь, а не в княжеском тереме, - буркнул Лыцко. – Было бы ещё хуже.

- Юркеш не заслуживает гибели, - Марена дёрнулась. – Ему нужна… Защита. Он слишком слаб.

- Вряд ли княжич будет рад тебя видеть, - он нахмурился. – Да и у нас дела поважнее есть. Кто что думает делать, а?

- Можем сидеть здесь до самой старости, - Бажена зевнула. – Пока мы вместе, оно нас не возьмёт, мне кажется.

- Покреститься не забудь, - съехидничал Ярем. – Мы заперты здесь, как крысы в клетке.

- Надо поговорить с Лешим и его лесавками, - голос Марены дрогнул. – Они должны что-то знать.

Соваться к Лешему без гостинца себе дороже – это знали все. Поэтому решили собирать корзину со всякой снедью. Лыцко сам положил в неё лучшего вина, Бажена добавила пахучих трав, Зулейка сложила пышные булки в ряд, Грицай и Ярем где-то раздобыли пару монист, одно смарагдовое, второе яшмовое. Славная корзина вышла, Лыцко и сам бы от такой не отказался.

В этот раз Зулейка решила остаться в доме, сославшись на усталость и туман в голове. Марена тоже хотела, но не могла. Лыцко не держал на неё зла. Все девки влюбляются в кого попало, обходя стороной ладных парней. Неудивительно, что ей приглянулся Юркеш. Но о княжичах надо было думать в последнюю очередь. Ни один воин или стрелок не спасёт твою спину от чар лесного царя. Мавки вообще могли так задурить голову, что забудешь самого себя и испустишь дух.

Бажена заперла ворота и кивнула им. Лыцко, Марена, Грицай и Ярем переглянулись, затем пошли вперёд. Белоснежный ковёр холодил ноги. Мороз забирался под воротник и щекотал кожу, заставляя её бледнеть. Лыцко сразу пожалел, что оставил тёплые рукавицы, но возвращаться было поздно – ворота скрылись за заснеженными деревьями, оставив их наедине с диким лесом.

Здесь не было протоптанных тропинок – одни лишь залежи снега, а вокруг – деревья. Даже зелёные ели нарядились в белое и отсвечивали на солнце. Морозная Мать успокоилась и не летала на крыльях, неся с собой вьюгу. Должно быть, она тоже ходила по чаще и иногда осыпала снегом сухую листву.

- Лесной царь-господарь, лесной царь-господарь, лесной царь-господарь, - Бажена деловито топнула левой ногой, - покажись нам и поговори с нами!

Поначалу ничего не происходило. Лыцко даже засомневался в том, услышала ли их чаща. А через минуту дунуло зимним ветром, тяжёлые кроны закачались, словно приветствуя своего господаря. Лыцко поёжился от холода, и не он один – остальные тоже жались друг к другу и подрагивали. Леший, насупив брови, вышел из-за деревьев и уставился на них.

- Чего звали? – он тряхнул ветвистой головой, смарагдовые глаза на минуту сверкнули колдовским пламенем.

- Мы к тебе с миром, - Бажена подалась вперёд и поставила корзину на сугроб. – Гостинцев вот принесли.

Из-за дубового тела выглянула мавка. Она с любопытством уставилась на сладости и яркие мониста. Леший сурово посмотрел на неё, затем перевел взгляд на чародейских учеников и задумчиво произнёс:

- За гостинцы благодарю. Постарались.

- Мы хотели бы узнать, - начал Лыцко, - что за лихо появилось в лесу?

Леший выдохнул тёплый пар и покачал головой. Лесной господарь погрустнел и начал напоминать скорее старое дерево, чем царя неживых.

- Уж не знаю я, чего там ваш чародей наворотил, - буркнул он, - только с Самхейна завелась сама Смерть. Ходит вокруг вашего дома, глумится над живыми и неживыми, иногда воет так, что уши хочется себе отрезать.

- А совладать-то с ней как? – поинтересовался Лыцко.

- Знал бы, уже б давно справился, - Леший встал. – Ладно, засиделся я тут с вами. Некогда мне про древнее зло рассказывать.

Прежде, чем Лыцко успел возразить, лесной господарь растворился в воздухе, оставив после себя вьюжное колесо. Снежинки вращались в вихре и оседали на плечах. Исчезла и мавка вместе с корзиной. Ученики переглянулись и побрели к дому. Лешего умаслили – и то хорошо.

На ум приходили не самые утешные мысли. Если Леший, видавший виды, боится, то куда уж им? Разве можно совладать против самой Смерти? Нет, правильно они с Зулейкой думали изначально бежать отсюда надо, причём как можно дальше. Бросать дом и идти, куда глядят глаза. Вряд ли лихо последует за ними – скорее сгинет глубоко в лесу или превратится в очередной кошмарный слух.

Отчего-то Лыцку вспомнились княжичи. Какой мелочной выглядела их вражда, если смотреть из колдовской чащи! Встреть он Марену при Юркеше, непременно набросился бы. Сейчас ему это казалось диким и неправильным. Нельзя было бросаться на сестру, особенно, когда вокруг них ходит непонятно что и скалит зубы.

От внезапной мысли Лыцко чуть не вскрикнул. Так ведь вот оно, лежащее на поверхности! Вот где лежит корень всей той ворожбы, которая сгубила немало жизней! Догадка показалась настолько удачной, что он вприпрыжку побежал к воротам, не обращая внимания на колючие еловые ветки, торчащие отовсюду.

Зло черпало силу из людского зла. Оставалось понять, как это связано и связано ли вообще с княжичами, ими всеми и самим чародеем.

3.

Ольшанка летала горлицей и жалась к Юркешу-соколу во снах. Наваждения быстро спадали, на смену им приходило отвращение, ставшее уже обычным. Старуха-Мать, третья и самая мерзкая пряха, разошлась вовсю. Она рассыпала снежное кружево вокруг терема и сковывала морозом город. Печи в тереме топили от души, чернавки постоянно бегали, поднося тёплый квас или горячительную брагу, чтобы панночки и господари не мёрзли. Ей тоже принесли дымящегося напитка. Ольшанка поджала губы и сказала чернавке идти прочь.

Сегодня молодая княжна хотела прогуляться по зимнему городу одна. Она поднесла зубчатый гребень к пшеничным волосам и принялась расчёсывать. Никто не знал, что Ольшанка умела ухаживать за собой сама – молодых панночек этому не учили. Она же с детства просила чернавок в отцовском тереме. Те поначалу боялись, но мало-помалу начали рассказывать княжне, как правильно зачёсывать волосы, выплетать косу, румянить щёки и одеваться.

И хорошо, пригодилось же. За Ольшанкой наверняка следили, как и за всеми остальными. Собрав волосы в тугую косу, она нашла самое неприметное платье, выменянное у одной из служанок, и надела его. Грубая ткань прошлась по коже. Молодая княжна поморщилась. Да, не царское одеяние. Как только в этом ходили другие люди? Она посмотрела на себя в зеркало: хороша и смешна! Белолицая, румяная, с алыми губами и в бедняцкой одежде. Если кто узнает, её поднимут на смех. Благо, Ольшанке не впервой уходить – в Холмогорском княжестве она часто сбегала из терема, чтобы спокойно посидеть в тёплом и людном месте или тайком забраться в ароматную мыльню.

Ольшанка тихонько выскользнула из двери с огарком свечи и побежала к ходу для чернавок. Конечно же, ей не впервой было видеть, как бегают чумазые девки по скрипучим лестницам вместе с мальчишками. В суете её никто не заметил – лишь одна служанка, несясь с платьем какой-то панночки, обернулись, но повертела головой, мол, привиделось. Ольшанка усмехнулась и, закутавшись в толстый плащ, выскользнула к заднему входу. Деревянные доски сменились пушистым снегом. Как же хорошо ходить по нему в тёплых сапогах! Только вот лучше бы ей прятать их за плащом – дорогая обувь быстро выдаст её.

Стражники у ворот восхищались сугробами и почти не осматривали служанок. Те лились чёрным потоком среди белоснежных улиц: одни возвращались в терем, другие, наоборот, выходили. Ольшанка спокойно прошла в череде чернавок и, наконец, смогла свободно вздохнуть.

Ну здравствуй, Яшевиц-град, какой же ты славный, если смотреть не из княжеского терема! Дома из резного дерева украшали по-разному: кто-то оставлял величественных птиц, кто-то – будто соседям в насмешку – петушков, кто-то предпочитал ажурные калачи. Места, где жили ворожеи, помечали елью: те, кто победнее, вырисовывал её углём, люд побогаче предпочитал тонкий железный знак. Все крыши укрыл снежный ковёр, на улицах было пустее обычного. Ещё бы – люди прятались и грелись. Даже торговки стояли не поперёк улиц, а возле крыльцов. Мальчишки-зазывалы сновали туда-сюда, норовя схватить прохожих за руку и повести к прилавкам.

- Калачи, калачи, тёплые калачи!

- Красавица, возьми петушок на палочке, сладкий-сладкий!

- Покатаю на породистом скакуне! Кто хочет прокатиться на царской лошади?

- Тёплый квас, подогретый квас. Панночки-панночки, отведайте свежего квасу!

- Заговорённые мониста и браслеты! Обережные кружева. Что смотришь, ясная панночка?

Ольшанка окинула взглядом прилавок. Она знала, что это обман, но как же ярко сияли смарагдовые камни! Истинные ворожеи не кричат о себе на каждом углу. Поневоле ей вспомнился перекрёсток. Княжна побледнела и поспешила затеряться в толпе. Злые воспоминания не давали ей покоя даже здесь, на светлой городской улице.

Она купила себе горячего сбитня и отхлебнула. Медово-травяной напиток потёк по горлу. Тепло наполнило её изнутри и прогнало ужасающие мысли. Ольшанка порозовела и улыбнулась. Княжна порхала по заснеженным улицам и смотрела, как живут люди, почти её люди. Больше всего народу толпилось у харчевней. Постоялые дворы были заполнены лошадьми разных мастей. Немало людей окружало и кузницы, где огромные, вдвое больше её самой, детины ударяли тяжёлым молотом по раскалённому железу. Запах стали и пота ударил в нос. Интересно, сколько оружия создаётся в день? Ольшанке думалось, что много. Стрелы, кинжалы, мечи, ножны – и всё из лучшей стали, потому как для княжеского терема.

Княжна свернула за угол и вынырнула из толпы, чтобы перевести дух. Щёки разрумянились, коса растрепалась, а рукавицы пропахли мёдом и специями. Она была не похожа на себя саму, словно там, рядом с Юркешем, сидела эдакая важная и напыщенная птица, а тут – обычная уличная девка, каких много.

Дорога вывела её к полуразбитой избе. На двери кто-то углём вывел еловую ветку. Значит, здесь ворожили. Ольшанка фыркнула. Нет уж, хватит с неё колдовства. Она хотела было повернуть назад, как вдруг невесть откуда подул зимний ветер. Вьюга закружила её в своих объятиях и позволила увидеть славный Яшевиц-град совсем другим.

Бесчисленные могильники восстали вместо домов, всюду бегали лекарки, вокруг улиц кружили клубы травяного дурмана. В самом центре, где Ольшанка покупала сбитень, плясали скоморохи в изорванной одежде. Их танец был совершенно невесёлым, а на разукрашенных лицах застыли злорадные гримасы. Не было там ни лоточниц, ни живого люда. Избы заросли мхом, вокруг некоторых взвилась волчья ягода. Дикий виноград оплёлся вокруг княжеского терема. Ольшанка ахнула – там, в пахучем дыму, стояла лесная девка, и глаза её были наполнены чернотой. Она встряхнула лохматой головой и посмотрела на княжну. От этого взгляда сердце Ольшанки пропустило удар.

Очнувшись, она обнаружила себя посреди людной улицы. Не осознавая ничего происходящего, княжна побежала со всего духу, перебирая ногами хрустящий снежный покров. Первым делом Ольшанка прикажет натопить мыльню и будет долго тереть кожу, пытаясь очиститься от кошмара.

4.

К медовой панночке Войцех не испытывал тёплых чувств, да и не должен был. Он прекрасно понимал, почему Юркеш почти не смотрит в сторону белолицей княжны – уж слишком приторной казалась её улыбка. У такой девки может найти и острый нож под сарафаном, и яд в серебристом перстне. Все они, молодые и старые, были змеями. Каждая панночка, попавшая в княжий терем, прошла тернистый путь. Чего только не творили девки, чтобы оказаться тут – отравляли одежду друг дружке, подкладывали пауков в ночные сорочки, иногда прибегали к ворожбе. И лишь та, которая сможет сжить соперниц со свету, окажется рядом с княжичем. Так было всегда и будет дальше.

Сам Войцех обзавёлся парой детишек, но не женился никогда. Он выбрал девку, работающую в ближайшей мыльне. А что? Ладная, статная, да и почестнее всяких панночек будет. Она прекрасно понимала, что ей не занять места жены и довольствовалась щедрыми украшениями, а после получила место старшей среди чернавок в его доме. Войцех не интересовался её делами, но и не пренебрегал ею, не забывая после ночей оставлять подарки. Конечно, о нём ходили всякие слухи. В княжьем тереме ничего не утаишь. Здесь не болтают, разве что, о мёртвых.

Когда медовая панночка слегла с горячкой, Войцех намекнул Юркешу, что ему стоит ожидать худшего, а после присмотреться к другим княжнам. Говорили, будто… Как её зовут-то хоть? Ольшанка, кажется? Говорили, будто Ольшанка ходила в город к ворожее, а та предсказала ей что-то страшное, отчего панночка стала сама не своя и, вернувшись в терем, легла в постель и не вставала с неё.

Войцех её не знал, но чувствовал, что маленькая змейка получает своё. Его занимали другие дела, и самым главным был Стратич, который не спешил умирать и не приходил в себя. Да уж, хорошие нынче времена пошли! У Юркеша в голове – травяной дурман, его невеста лежит сама не своя, а старый князь находится при смерти! Войцех чувствовал себя старым псом, на которого то и дело набрасываются крысиные стаи. Впрочем, пока что он успешно отбивается от них. Надолго ли его хватит? Воевода не мог ответить.

Он прошёл в баню, надеясь застать там Юркеша и как следует встряхнуть его, заставить княжича прийти в себя и взяться за дела. Увиденное заставило Войцеха ахнуть: наследник лежал в тёплой багровой воде. На груди чернела ранка, она же сочилась кровью. Плохи дела! Мало отвели боги времени Юркешу, удивительно мало.

- Войцех, - княжич слабым голосом позвал воеводу, - отвези меня в лес, Войцех.

- Нет уж, - он насупился. – Довольно с вас ворожбы, господарь. Если надо, я позову лекарку, она поможет.

- Не стоит, - Юркеш улыбнулся. – Это… Не лечится травами. Передай остальным, что я скоро приду.

Воевода быстро удалился. Вылетев на крыльцо, он ударил кулаком по столбу.

- Да что ж это такое творится-то?! – тихо прошипел Войцех, затем глубоко вдохнул морозный воздух и прикрыл глаза. Почему-то перед ним возникла медовая панночка. Змеюка наворожила? Да нет, вряд ли. С чего бы ей губить жениха?

Воевода окинул взглядом высокий терем. С виду он казался спокойным, внутри же кипела жизнь. И ему, старому волку, придётся побороться за то, чтобы всё в нём оставалось как прежде.

5.

Зулейка не любила прижигать чужие раны, но это было необходимо. Иначе – смерть. Взяв у Марены несколько капель крови для ворожбы, она тут же призвала пламя и обработала кожу. Сестра поморщилась и спросила:

- А это точно сработает?

- Точнее некуда, - фыркнул Грицай. – Проклятие завязано на крови и снимется только кровью.

Чем больше Зулейка наблюдала за Мареной, тем сильнее убеждалась, что последней стоило вернуться в княжество. Она чувствовала, как птичница тоскует по Юркешу и мечтает повидаться с ним. Но поехать туда означало впутаться в братоубийственную войну. Зулейка надеялась на благоразумие Марены. Саму её волновали нави. Мир теней колыхался и перешёптывался. Она отчетливо чувствовала, как что-то происходило на той стороне. Хотелось бы расспросить навей, не сейчас, потом, когда восстановятся силы. Проводить один ритуал сразу за другим себе дороже.

Грицай говорил, что оно пока находится в зародыше. Чем бы ни было лесное чудище, оно спало и не собиралось просыпаться в ближайшую седмицу. Хорошо бы найти сердцевину и… Зулейка задумалась: а дальше-то что? Расколоть? А если они не умертвят его, а, наоборот, выпустят наружу, помогут проснуться?

За столом всё чаще говорилось о бегстве. Лыцко, Ярем и Бажена раздумывали, куда можно податься. Да, чаща выпустила бы их, только бежать никому не хотелось. Все оставались в доме, и каждый размышлял о том, как побороть нагрянувшее лихо.

- Нам ни в коем случае нельзя ссориться, - отметил Лыцко. – Оно черпает силу из зла и насильно пролитой крови.

- И оно не будет расти, - подытожила Марена. – Но как можно победить саму Смерть? И можно ли вообще?

- Победить – нет, - задумчиво произнёс Грицай, - договориться – можно.

- И как ты предлагаешь с ним заговорить? – насмешливо спросил Лыцко. – Прийти к зародышу, низко поклониться и сказать, мол, будь здоров, ясный пан, мы пришли к тебе договариваться?

- Или найти чародея, - подал голос Ярем. – Он бы наверняка придумал способ.

- Чародея, как же! – Бажена закатила глаза. – Он сам сбежал, не дурак же. И я советую бежать, да подальше.

Круг замкнулся. Зулейка устало вздохнула и покосилась на остатки ужина. Хлеб с кунжутом и лёном стоял посреди стола. Каждый ощипывал его как мог, отрывая смачные куски и окуная их в похлёбку. Да, не пир у княжича Ягрэна, но тоже хорошо.

Пока остальные препирались, она быстро опустошила свою тарелку и тихо выскользнула, захватив огарок багряной свечи. Старая добрая лестница по-прежнему поскрипывала, а на стенах отсвечивали старые надписи – обережные заговоры и заклинания. Господарю не нравилось, что они разукрашивали стены – можно было просто зарыть в землю охранные камни. Но Лыцко как всегда сделал назло: взял у Марены самое большое перо, обмакнул его в чернила и нарисовал череду защитных знаков. Потом его примеру последовали другие, и чародею пришлось махнуть рукой.

В их комнате было удивительно сыро. Зулейка поставила огарок у изголовья, а сама улеглась в кровать и укрылась двумя покрывалами. На щеках проступил слабый румянец. Она наконец-то почувствовала, что может расслабиться и полежать в полумраке. Никакой суеты и разговоров о плохом – только покой и свист ветра за окном. Морозная Мать снова летала по воздуху, пугая всё живое. Нави копошились и скреблись, даже о чём-то перешёптывались, но Зулейка не стала прислушиваться. Она прикрыла глаза и вознеслась к звёздному господарю.

Временами одиночество – это хорошо. Пусть вдали горит пламя, братья и сёстры спорят, кто-то несётся по дому – она же свернётся комом и будет спать в тишине и покое. Волны тепла прошлись по телу. Где-то в стороне полилась сладкая колыбельная, погружая Зулейку в беспамятство.

6.

Марена прочувствовала её сквозь ритуал. Спесивая, ревнивая и ни на что негодная девка! Страшно представить, что будет с княжеством, если вот такие панночки начнут плодиться всё больше и больше. Мерзость. Но нашлось и кое-что хорошее – теперь настал черёд Марены злорадствовать и потирать руки, потому что нечего было проклинать ворожею. Получи, девка, сполна!

Зулейке удалось снять проклятие – сестра попросила навей забрать лихую силу и вернуть её хозяйке. Те согласились в обмен на гостинцы. Конечно, как же тут без откупа? Марена преподнесла им щедрый дар – несколько яшмовых бусин, охапку вороньих перьев и пирог с яблоками. Оставила всё на ближайшем перекрёстке, как издавна водилось. Когда они вернулись домой, у Марены будто с плеч спал огромный груз. Вот что значит – проклятие!

Спесивой княжне придётся несладко. Повезёт, если выживет и сможет рожать детей. Если не повезёт… Что ж, Юркеш – видный княжич, найдёт себе другую невесту. Сердце предательски закололо, но Марена поджала губы. Нет уж, в княжий терем она не вернётся – её ворожба нужна здесь, в господарском доме, вокруг которого бродит непонятно что.

Пока Лыцко с Яремом, Грицаем и Баженой обсуждали больной вопрос, Марена со свечой в руках поднялась по лестнице и прокралась в господарскую комнату. Книги и бумажные листы валялись так, как и раньше. Никто не входил сюда до неё. Марена облегчённо вздохнула, поставила свечу на стол и начала перебирать чародейские рукописи, ища что-то, что могло бы им всем помочь.

Птичница могла бы спросить у своих посланцев – но те ответили бы ровно то же, что и Леший: «В лесу завелась Смерть». Откуда пернатым знать способы борьбы с ней? Лучше уж обратиться к навям, но уже завтра, когда Зулейка отоспится и придёт в себя после ритуала. Пока что все надежды Марена возлагала на записи господаря. Возможно, ей удастся найти хоть что-то, маленький-маленький ключ, способный отпереть обширные ворота.

Всё, что ей попадалось на глаза, касалось простых заклинаний, обрядов разной сложности, трав и камней, оберегов… Марена не заметила, как летело время. Свеча постепенно превращалась в маленький огарок. Оторвавшись от очередной страницы, где говорилось о важности лунных циклов, птичница поймала себя на мысли, что было бы неплохо зажечь новую. За окном разыгралась вьюга. Ветер хохотал, перемешивая снежинки под покровом звёзд. Марена задумалась: лечь спать и продолжить завтра или не сдаваться, не прерываться даже на сон?

Она перевернула страницу, решив дочитать до конца хотя бы главу. После лунных циклов шёл раздел о прядильщицах. На листе была изображена худощавая женщина, укутанная в чёрный плащ. Лицо затёрлось, зато нити в её пальцах отсвечивали серебром. Рядом с женщиной находилось веретено, тоже угольное, украшенное звериными черепами и непонятными знаками. Марена внимательно вчиталась:

«Пряхи, они же прядильщицы – великие жрицы Луны и посланницы Смерти. В их руках находятся судьбы человеческие. Пряхи ткут серебряными нитями, сплетая жизни многих людей. В их силах создавать Жизнь и обрывать её. На возрастающую луну ткётся доброе, на убывающую – злое. В полнолуние сила прядильщиц находится на пике.

Считается, что ремесло пряхи – верх чародейства и ему нельзя научиться, сколько ни пытайся. Прядильщицами рождаются. Девочки, отмеченные Луной, получают великий Дар и начинают прясть с самого детства.

Прядильщицы обитают в западных землях. Они могут находиться среди простого люда или селиться в диких лесах. Ведающий человек обязательно узнает пряху, едва увидев её».

Марена ещё раз осмотрела картинку. Она чётко понимала: им нужно найти прядильщицу. Через навьи тропы или воронов, но надо. Только пряха могла совладать со Смертью, если, конечно, книга не лгала. Марена никогда не слышала о такой страшной ворожбе. Ей стоило обсудить это с остальными… Она уже знала, что скажет им, будто услышала однажды от господаря историю о пряхах. Не будет же птичница признаваться, что проводит ночи, копаясь в записях чародея! Но это будет завтра днём – сейчас Марене слишком сильно хотелось спать.

7.

Что-то волокло Зулейку по земле. Страх сковал её тело – она замерла, боясь сделать лишнее движение. Чем дальше, тем кошмарнее становилось. Зулейка чувствовала, как царапающие ветви впиваются в кожу с разных сторон, как насекомые отползают подальше, как тёмная чаща впивается в душу и смотрит на неё угольными глазами.

Она предстала перед Сердцем – величественным дубом, чьи корневища покрывала смола. Её было не так много, но Зулейка чувствовала, как чёрная смесь с шипением разрасталась, выпивая соки из дерева. Рядом стоял Леший. Он с болью смотрел на своё детище и не знал, как ему помочь.

Смола зашипела. Из тёмного потока брызнули капли, которые обернулись в змей и набросились на Зулейку. Она зажмурилась, но не почувствовала боли. Открыв глаза, чародейка увидела Его – зародыша, детёныша Смерти, в чьих зрачках плескалось пугающее золото, а улыбка на тонких губах казалась медовой, почти ядовитой. Дух поманил Зулейку к себе. Она сопротивлялась как могла, впивалась ногтями в древесную кору, но дрожащие ноги всё равно делали шаги. Как будто её тело больше не принадлежало ей.

Кровь прилила к вискам, на лбу выступил пот. Зулейка вдохнула тяжёлый воздух и закричала со всей мочи.

Она села в постели и задышала. Руки дрожали. Тело болело так, будто его и впрямь тащили сквозь морозные кустарники и ели. В растрёпанных волосах Зулейка нашла маленькую веточку. Да уж, хороши у них дела, нечего сказать. С тяжёлым вздохом она встала с постели и принялась расчёсывать пряди. Хорошо бы натопить мыльню и выкупаться, не всё ж ходить да думать о лихом. И другие обрадуются, она была уверена. А потом… Потом Зулейка обратится к навям и попросит у них помощи. Если понадобится, она пройдёт сквозь грань и прикоснётся к иным.

На кухне по-прежнему было шумно. Такое ощущение, будто остальные просидели у печи всю ночь. На сей раз Марена что-то объясняла, активно жестикулируя. Зулейка не хотела даже вслушиваться – наверняка очередная задумка, как справиться с лихом. Нет уж, потом узнает.

- Хватит! – она нарочитее громко поставила глиняную кружку на стол. – Сколько можно о лесе да о лесе?! Вы хоть спать пробовали, м?

- Что ты хочешь сказать? – Марена развернулась к сестре.

- Я хочу сказать, - Зулейка зевнула, - что мы слишком давно не проводили время по-обычному. Давайте натопим мыльню и хоть на день забудем об этом всем.

- Поддерживаю! – усмехнулся Лыцко. – Давно пора было.

Марена хотела возразить, но к ней не стали прислушиваться. Бажена с радостным криком понеслась заговаривать домашних духов, чтобы те поддали жару и сделали воду в мыльне горячей-горячей, как кипяток. Банник усмехнулся и потёр лапы. Он был рад приняться за свою работу, тем более, что на него не так уж часто обращали внимание.

Наконец-то в доме началась живая суета, не связанная с чудовищем и княжескими распрями. Банник уплетал пирожки с яблоками за обе щеки, не забывая добавлять жару в мыльню. Зулейка сидела на ступенях и, расслабившись, смотрела, как кружатся снежинки. Интересно, знает ли Морозная Мать о чудовище? Что она бы посоветовала им всем?

- Помнишь, как мы сидели во дворе перед Самхейном? – усмехнулась Марена.

- Да, - вздохнула Зулейка. – Кажется, что это было целую жизнь назад.

- И из трудностей всего-то ворчащий чародей, - Марена присела рядом и опёрлась спиной о следующую ступеньку. – Что ты знаешь о ворожеях из западных земель?

- Ничего, - она пожала плечами. – А ты?

Марена начала говорить. Птичница поведала Зулейке о пряхах, сплетающих людские судьбы. Они считались посланницами Смерти. Их боялись и гнали отовсюду, поэтому пряхи научились быть незаметными. Только чародейки да ворожеи могли понять, кто они на самом деле.

- Это чёрная ворожба, - Зулейка покачала головой.

- А ты спроси навей, - Марена прищурилась.

- Спрошу.

Зулейка встала и пошла в мыльню. Ей слишком сильно хотелось отдохнуть, хоть немного отвлечься и перевести дух. Да, судьба обычной деревенской девки пришлась бы ей по вкусу… Уж не пряха ли постаралась? Чтобы было горше, горше и горше – и так до самой погибели.

- Жуть какая! – она тряхнула головой, прогоняя кошмарные мысли.

Нет, Зулейка будет наслаждаться тёплой водой и тереть кожу мылом. В конце концов, она заслужила небольшой отдых. Никакого навьего шёпотка, никакой вязкой смолы из снов – только горячий пар и звонкий хохот Бажены.

8.

Лыцка никогда не привлекали названные сёстры, но не подсмотреть за купающимися девками – всё равно что не уважить себя. Он заговорщицки подмигнул Ярему и принялся ждать, пока Зулейка, Бажена и Марена не уйдут в мыльню. Ожидание растянулось – Марена всё сидела и сидела на пороге, будто и не собиралась мыться.

- Наконец-то! – Лыцко улыбнулся, когда увидел, как птичница разворачивается и уходит вслед за остальными сёстрами.

- Лучше бы вам не мешать им, - покачал головой Грицай. – Злая ворожея хуже самой лютой хвори.

-Лучше бы вам не мешать, - передразнил его Ярем. – Да ладно тебе, целый век не развлекались!

Грицай остался в доме. Лыцко и Ярем с тихим хихиканьем подобрались к окнам мыльни. Много ли заметят купающиеся девки? В травяном тёплом тумане, небось, собственного локтя не видно. Они почти вытянули шеи со страхом и предвкушением, как вдруг их спины обожгло огнём.

- Попались, голубчики! – у ног Марены стоял Банник с крапивным веником. – Мы самый пышный выбрали, специально для вас!

Сестра топнула ногой, Банник замахнулся и хлестанул их ещё раз. Лыцко попятился назад. Веник прошёлся аккурат по ноге. Заговорённый, не иначе – обычная крапива через одежду так не жжёт. Пришлось отползать по снегу, а после – подниматься на ноги и бежать изо всех сил в терем. Ярем последовал его примеру.

Марена, чтоб её, цокнула языком и ушла в мыльню вместе с Банником. Лыцко и Ярем едва доползли до кухни и начали искать целебные настои. Кожа горела огнём, вынуждая морщиться и шипеть. Наверняка останутся следы.

- Я же говорил, - Грицай зевнул как ни в чём не бывало. – Это вы ещё легко отделались.

- Лучше бы предупредил, - фыркнул Лыцко. – Прорицатель ты или кто?

Грицай помог им смазать раны заживляющим настоем и наложить повязки. Ну Марена, ну ведьмовка! Нет, Лыцко этого так не оставит – непременно подсолит ей ужин так, что та будет есть и кривиться. Или сыпанет чего-нибудь эдакого, чтобы у неё всю ночь кожа чесалась.

Он внезапно поймал себя на мысли, что улыбается впервые за долгое время. Да, раны жгли и болели, но каково же оно – думать не о чуде-юде в лесу, а о девках и мыльнях! Лыцко обязательно вернётся к княжичу Ягрэну, уж при нём-то девок полно, причём вполне сговорчивых. Расправится с лихом и сразу отправится в город. Но сперва всё же добротно насолит Марене. Эта мысль согревала его настолько сильно, что не пришлось прижиматься всем телом к печи или кружке с чаем.

VIII. Звенят-звенят колокола

1.

Тревожные трели разливались вокруг, заставляя кривиться и зажимать уши. Войцех в очередной раз пожалел о своём решении. Он сам посоветовал Стратичу впустить нововерцев и не гонять их, мол, пусть живут себе и строят, лишь бы простой люд не трогали. Если прогнать, то оно разрастётся ещё сильнее и понесётся с ветрами Морозной Матери. Вот и получай, называется.

Молельни, чтоб их лесавки побрали, стояли на каждом углу и привлекали внимание, звоня по три раза в день. Вместо Триединой Богини-Луны у них был Триединый Бог. Не шутка ли? Тот, кто это придумал, наверное, считался тем ещё шельмой. Это ж надо было перемешать несколько вер и добавить кроху вымысла! И всё же люди шли. Хотя бы потому, что там раздавали еду и наливали по чарке доброго сбитня. Правда, называли его почему-то вином. А, пёс их разберёт!

Войцех всмотрелся в медный колокол и фыркнул. Уже стекалась стайка бедняков, и кто-то из них потихоньку начинал верить, что в захудалой молельне есть какое-то высшее существо. Это не Леший, который мог вырастить ягоды у деревень поспелее, а мог и дунуть на человека, обратив его в лесовичка или лесавку. И даже не Водяной – родитель всех русалок и рыб.

Богиня-Луна, небось, смотрела на это как на представление скоморохов и хохотала от всей своей нечеловеческой души. Чего только не придумают люди, чтобы прогнать скуку! Что правда, играть с ворожбой нельзя – это каждый честный человек знает. Чего нельзя сказать о молодом княжиче. Разыскать бы лесную девку, может, помогла бы, да только где её теперь найдёшь? Пропала, как будто и не бывало. Вдруг помог кто? Не зря же медовая панночка слегла в горячке. Тьфу! Всё об одном и том же!

Войцех любил и княжество, и Яшевиц, его столицу. Рассветные лучи отблёскивали на залежах снега, медных куполах церквушек и колоколах. К терему только начали стекаться торговцы со своими лотками. Внутри пахло мясом. Видно, на кухне вовсю кипела работа.

Встававшее солнце не обошло стороной и светлицу воеводы, окрасив золотистые узоры в кроваво-жёлтое. Войцеху показалось, что даже морозный воздух налился золотом и стал чуть тяжелее обычного. Мимо его комнаты проскочил Домовой. Воевода усмехнулся, узнав хранителя по шуршанию. В чём-то они были похожи – оба трудились, чтобы сохранять покой в тереме и чтобы сам терем стоял на зависть врагам.

- Пан воевода, - вбежавший мальчонка низко поклонился, - князь требует Вас к себе в светлицу.

Войцех чертыхнулся про себя и поблагодарил слугу, отсыпав ему несколько медяков. Тот исчез так же быстро, как появился. Что в такую рань понадобилось Стратичу? Неужели передумал насчёт Юркеша? Или… Нет, Войцех предпочёл бы не думать о худшем. Он натянул старые потёртые сапоги, встал, расправил плечи и зашагал. Служба звала его.

Раньше Стратич жил совсем рядом – покои старого князя находились в соседстве от его собственных. Когда он слёг, то приказал переселить себя в самую дальнюю часть терема, чтобы посторонние глаза не видели и не слышали лишнего. Немудрено – за версту от княжеской спальни несло всевозможными травами. У Войцеха защипало нос. Стоило кивнуть знакомым стражникам и открыть дверь, как глаза начали слезиться – туманная завеса в опочивальне была слишком густой. Пришлось прищуриться, чтобы увидеть лицо Стратича.

Воевода ахнул – огонь Жизни в глазах князя почти погас. Неведомая хворь вцепилась в него когтями и упорно тащила на ту сторону. Кажется, ей почти удалось. Ещё пара-тройка дней – и Юркеш или Ягрэн займут место Стратича.

- Я иссох, - хрипло произнёс последний и тут же закашлялся. – Славное было время. Теперь…

- Какова твоя воля, князь? – спросил Войцех.

- Сожги моё тело, Войцех, - Стратич с болью взглянул на него. – Во имя старой дружбы, сожги его! И… передай Юркешу, - новый приступ кашля сдавил горло, - пусть держится подальше от волшбы. Там – смерть.

Сам догадался или подсказал кто? Воевода согласно кивнул и низко поклонился. Отчего-то ему казалось, что это их последний разговор. Несносный, печальный и жестокий. Войцеху было больно и страшно видеть князя таким. Вместо могучего воина перед ним лежал иссохший старик с коричневыми пятнами на лице и впалыми щёками. Так выглядела Смерть, и её лик был противен Войцеху. Потому уходил он быстро и не оборачиваясь.

Если князь заговорил о Юркеше, значит, быть ему наследником. Стратич уже не передумает, это наверняка. Только что с того, если люди тянулись к Ягрэну, а младший княжич не делал ничего, чтобы их удержать. Все его мысли занимал непроходимый лес, а не родное степное княжество, и этого Войцех не мог простить Юркешу.

2.

После мыльни Зулейку знатно разморило. Она полулежала на тёплом полу, прижимаясь к печи, и пила травяной отвар, закусывая вареньем из еловых шишек. На душе было радостно и уютно, словно вокруг дома не бегала Смерть. Зулейка задумалась: а если пройти навьей тропой и вернуться в родную деревню? Вот удивятся отец да мать, продавшие её много лет назад! Хотела ли она их видеть? Наверное, всё же нет – слишком болела старая рана. Ей было стыдно за глупую надежду. Зря спорила с Лыцком. Но как ещё держаться, когда на тебя срываются с криками, могут лишить сна или еды в любой момент или, того хуже, отправить в навий мир. Она помнила, как скребла землю ногтями, как боялась просто закрыть глаза и уснуть. Теперь же… Всё было иначе. Зулейка сидела на кухне и ощущала покой.

Грицай за столом снова тасовал карты. Интересно, что он хотел узнать? Судя по нахмуренному лицу, они не показывали ничего хорошего.

- Марена права, - он вздохнул. – Пряхи обитают только в западных землях. До Малахитовых гор – ни одной ворожеи, способной на нечто подобное.

Пряхи. Зулейка насупилась. Она считала их ворожбу, если такая вообще существовала, слишком кощунственной. Разве мог кто-то перекраивать канву мира на свой лад, кроме Луны? Триединая Богиня ткала по спирали, создавая Колесо веков. Пока оно крутилось, люди жили и умирали своим чередом.

- Почему именно в западных землях? – поинтересовалась Зулейка.

- Не знаю, - прорицатель задумчиво почесал затылок. – Ходят легенды, будто они произошли от людей с костяными рогами, которые жили в древние времени и познали первую ворожбу.

Одна сказка на другой. Зулейка не представляла, как вообще можно было перейти через Малахитовые горы, лежавшие на самом краю. Говорили, будто они отделяют живой мир от мёртвого, но господарь уверял, что за ними тянутся западные земли, где тоже дышат и ворожат, но иначе.

Даже навьи тропы обрывались там. Служители нижнего мира отказывались вести людей сквозь Малахитовые горы. Причину они не раскрывали. Зулейка догадывалась, что там тоже обитает Смерть или что-то пострашнее.

Она проглотила ложку сладкого варенья и задумалась. Стоило ли спрашивать навей о Малахитовых горах? А может, попросить Марену, чтобы та послала ворона? Эти птицы могли пересекать разные грани. Сама Триединая Богиня отметила их знаком. Люди их боялись, не зная, чего ожидать, и не зря. Вороны могли принести радость, а могли одним взмахом крыла погубить человеческую жизнь.

Сама птичница вплыла в комнату. Вокруг Марены скопился тёмный сгусток. Зулейка почувствовала, что от сестры исходят уныние и злоба.

- Мне снился Юркеш, - она выдохнула. – У лесного чудовища были его взгляд, его кудри и его глаза.

- Тебе нужен мятный чай, - отметил Грицай, - и нормальный отдых.

- И как, изволь тебя спросить, тут отдохнёшь? – в глазах Марены вспыхнула молния.

- А как ты собралась бороться с лихом, если и так на пределе? – он ответил нарочито холодно.

Сестра сдулась. Она рухнула головой на стол. Грицай продолжил раскладывать карты. Зулейка предпочла не вмешиваться. Ясное дело, что их всех манило поглубже в чащу – каждого по-разному. Был ли связан настоящий Юркеш с чудовищем? Вряд ли. Да и в тереме княжича Ягрэна тоже ворожбой не отдавало.

Зулейка знала, что Марена разрывается между двумя мирами, но не могла помочь. Выступить самой против непонятного? Нет уж, она не была уверена, что у неё хватит сил. Зулейку иногда слушали нави, пускали к себе, помогали в обмен на всякое, она могла ворожить с огнём и камнями, но и только.

Сейчас она понимала: господарь пытался научить её превращать нежизнь в жизнь, вдыхать огонь в мёртвый и холодный гранит. Зулейка не научилась даже этому. Что уж говорить о чудовище, которого испугался сам господарь?

Марена мрачно смотрела из-под взлохмаченных волос. Сердце сестры рвалось к Юркешу. Рвалось – и одновременно страшилось встречи.

- Думаю, тебе стоит к нему пойти, - она отставила глиняную чашку в сторону и поднялась. – Ты надеешься справиться с лихом, но никак не можешь набраться мужества, чтобы поговорить с человеком.

Кажется, Зулейка её оскорбила. Хотя – к лучшему: горькая правда настолько резанула, что Марена оживилась и вскочила.

- Проводишь? – спросила она.

- Конечно, - Зулейка пожала плечами.

Ещё несколько седмиц назад она и представить не могла, что будет спокойно ходить через нижний мир. Кажется, что-то и впрямь изменилось. Грицай проводил их задумчивым взглядом и вернулся к своим картам.

3.

Ольшанка таяла, как первый морозный снег. Горячие угли в ногах казались холодными, еда – песком. Что-то прижимало тело княжны к постели, не давая подняться на ноги. Она едва находила силы, чтобы открыть глаза и осмотреть комнату. У её постели постоянно суетились лекарки. Они бежали к ней по первому зову. Но ни одна из них не могла помочь Ольшанке. Старая ворожея, осмотрев её, покачала головой и досадливо фыркнула:

- Лесная девка сильнее тебя, панночка.

Морщинистая ведьма не сказала этого, но княжна догадалась сама: её проклятие перешло на неё саму, вгрызлось в тело, как голодная собака – в мясную кость, и сжирало. Не быть ей княгиней, не стоять у колыбельной вместе с нянюшками и не рассказывать младенцу-княжичу о том, каким великим он станет, когда вырастет. От этого становилось горько. Ольшанка плакала и не находила в себе сил вытирать слёзы.

- Ну, ну, панночка, - старуха с сожалением взглянула на неё, - если повезёт, Триединая Богиня окажется милосердной и не возьмёт тебя в свою свиту раньше срока.

- Что для этого нужно? – спросила княжна слабым голосом.

- Не могу сказать, - та поджала губы. – Но не твой ребёнок, не беспокойся. Если согласишься, можешь выжить.

- Делай что знаешь, - Ольшанка прикрыла глаза.

Острая боль пронзила мизинец. Ворожея взяла у неё несколько капель крови, прочла очищающий заговор над ранкой и ушла. Княжна мало что понимала. Золотистые узоры на стенах заколыхались, и её снова унесло в кошмар. В очередной раз Ольшанка оказалась посреди непроглядной чащи. Деревья наступали на неё, кололи своими ветвями и выворачивали руки. Ели, дубы, клёны скалились и шипели, пытаясь разорвать её тело на мелкие кусочки. Княжна кричала, новые волны ужаса поглощали её. Но никто не слышал этого.

Для всех Ольшанка крепко спала, и лекарки не осмеливались нарушать её сны. Они могли бы окурить светлицу травами, но княжна сама запретила им, пригрозив смертной казнью. Ольшанка не переносила всего, что хоть на миг напоминало ей о лесе.

Между тем Юркеш так ни разу и не проведал её. Может, боялся неведомой хвори, а может, не знал, о чём говорить. А может, молодому княжичу и вовсе не было дела до невесты-иноземки. Неудивительно, что в кошмаре Ольшанка видела и его – у неведомого лесного чудища была голова младшего княжича, а ещё – до боли знакомый голос.

Княжна пыталась ущипнуть себя за руку, но ей не удавалось. Меж тем смолисто-зелёное чудовище подступало к ней, норовя схватить. Она упала на землю, усыпанную сухими еловыми иглами, и принялась молиться Триединой Богине. Пусть забирает её, несчастную, если хочет. Слабый дух едва держался в измученном теле, так что дело оставалось за малым.

Чудище с головой Юркеша приблизилось вплотную и взглянуло ей в самую душу. Ольашнка оцепенела от страха. Ещё совсем чуть-чуть – и вот она, смерть.

4.

Липкий ужас постепенно закрадывался в душу, заставлял царапать кожу и недосыпать. Марена ощущала собственное бессилие, и ей это жутко не нравилось. Синяки под глазами, царапины на руках, погрызанные ногти – все следы налицо. Грицай и Зулейка были тысячу раз правы. Оба. Ей следовало перевести дух вдали от чащи, а заодно и поговорить с княжичем. Марена исчезла из его жизни и решила позабыть всё, как один странный сон, только это было неправильно.

Птицы вокруг дома молчали. Ничего необычного – зимой пернатые либо улетают, либо прячутся. Но в этот раз тишина казалась особенно зловещей, даром что вокруг было бело и мягко – Морозная Мать не скупилась.

Даже горячая мыльня не могла заставить Марену прийти в себя и перестать думать о наболевшем. Она раз за разом возвращалась в господарскую комнату и смотрела на изображение прядильщицы. Так ли эти ворожеи могущественны, как говорилось в книге? И что будет, если она всё же попытается пересечь Малахитовые горы? Надо бы расспросить воронов, когда те вернутся.

Зулейка согласилась провести её по навьей тропке. Марене не хотелось покидать чародейский дом, но оставаться и сидеть без дела было нестерпимо. Что-то жгло её душу и заставляло бежать вперёд. Злоба расползалась по душе, отчего Марена чернела и мрачнела. А самое худшее: птичница чувствовала, что это не её, оно не принадлежало ей.

На ум пришли пляшущие скоморохи. Они тянулись за недостающим теплом и пили Жизнь. Марена отчасти их понимала. Холод и мрак могли свести с ума любого. Если внутри что-то чернеет и разрастается – значит, скоро сляжешь в гроб или проживёшь остаток дней в мучениях. Она не жаждала ни первого, ни второго. Смерть ходила рядом с ней, может, даже стояла, касаясь плеч, но ещё не взяла своё.

Марена протянула Зулейке кинжал. Та непонимающе уставилась на сестру.

- Если я вдруг сойду с ума, - птичница поджала губы. – Пообещай не щадить.

- Не стану, - кивнула та.

Зулейка, при все её мягкости знала, что лучше убить обезумевшую ворожею сразу, чем смотреть, как она цепляется за жизнь из последних сил и пытается вытягивать тепло из других. Впрочем, вдвоём они смогут пройти, навей ей бояться не стоит. Это не неизвестное чудовище с головой Юркеша, в конце концов.

Они вышли за ворота. Снег мягко ложился под ноги. Главное – обходить кустарники и ветки деревьев, иначе вся голова станет мокрой. Леший со своими лесавками, мавками и прочими уже провалился в глубокий сон. По чаще бродили, разве что, волки и неупокоённые духи, которых не принимали ни Триединая Богиня, ни Багряный Отец. Но им ли бояться умертвий? Марена покачала головой и взяла Зулейку за руку, чтобы не потеряться.

Сестра резанула ладонь ножом. Горячая кровь пролилась и зашипела на снегу. Капли указали на тонкую змеиную тропку, которая появилась невесть откуда. Они пошли вперёд, надеясь на лучшее. Может быть, всё сладится и сгладится, кто знает.

Марена шагнула в лесной мрак и тут же почувствовала, как тело обволокло что-то жуткое. Нави вились совсем рядом. Они сверкали смарагдово-угольными глазницами и пытались вцепиться в неё когтями. Птичница усмехнулась. Что может быть хуже? Она не была против – пусть забирают, если смогут. Отчего-то казалось, что ещё сильнее Марена не испугается, как будто чудище с головой княжича выпило из неё весь ужас.

Зулейка тоже не трепетала. А ведь птичница помнила её совсем другой. Когда-то эта перепуганная девочка боялась шелохнуться при виде чародея и никак не могла встать на одну тропу с нечистыми – теперь Зулейка спокойно шла по дороге и не обращала внимание на существ, окруживших их. Время беспощадно летело, забирая их наивность и веру в кого-то другого. Было ли это страшно? Вряд ли. Раньше Марена испугалась бы – сейчас её не беспокоили даже нави, которые запросто могли схватить за ноги и утащить в глубину нижнего мира.

Неожиданно духи исчезли, растворившись. Вместо заросшей и морозной чащи перед ними представали расписные поляны с огромными теремами и садами. Откуда-то несло пирогами с земляникой. Марена повернула голову и взглянула на дом. Ажурный, чистый, тёплый и до того приторный, что становилось гадко. Нави показывали им несбыточную красоту и манили за собой, обещая горячую печь и свежие обеды. Птичнице захотелось закатить глаза и фыркнуть. Кто только согласится на такое? Даже самые неопытные ворожеи знают, что в нижнем мире царят холод и мрак.

В какой-то миг всё снова переменилось. Теперь перед Мареной и Зулейкой находился расписной княжий терем, а на его пороге стоял Юркеш, румяный и счастливый.

- Неплохо, - выдохнула Зулейка. – Это и есть твой княжич?

- Он самый, - Марена поморщилась. – Только морок же.

Юркеш после всего не стал бы её приветствовать, он вообще не вышел бы к ней. Где это видано, чтобы видные княжичи бегали за девками из глухого леса? У них целые толпы самых видных невест, родовитых и румяных. Если бы не ворожба, он бы никогда не посмотрел в её сторону и не пригласил бы в терем. Но именно она губила княжича, поглощая его душу. Хорошо, что Марена вовремя одумалась, иначе бы проснулась лихой княгиней среди мёртвых стражников и окоченевшего княжича. Ничего славного не выходит из неравной любви. А в её случае даже последней толком не было – сплошные сожаления, разочарования и совсем капля милосердия.

5.

Пряный мёд стоял посреди цветущего вереска. Это зрелище иной раз заворожило бы Зулейку. Сейчас же она спокойно смотрела, как цветущая трава переливается на солнце, как сияют бочки со сбитнем и как кружат вокруг девы удивительной красоты, прямо-таки нечеловеческой. Сладкий вихрь кружил и пытался схватить их, как будто не знал, что они – ворожеи, как и любой другой, кто ступит на навью тропу. Обычные люди не могли явиться к грани и пересечь её на время. Разве что дводушники.

Зулейка фыркнула. Несчастные люди! Их с самого детства тянуло к другой стороне грани – вселившийся демон тащил человеческую душу в жуткие дебри. И человеку приходилось мириться. В её деревне тоже жили дводушники, и с виду их никак не отличить. Вроде бы глянешь – человек человеком, окинешь колдовским взором – увидишь совершенно другое. Дводушники мучились всю жизнь и иногда забредали на навьи тропы. Что с ними становилось после, Зулейка могла только догадываться.

Устав идти, она присела посреди дороги. В зимней шубе было жарко. Волосы прилипли к коже. Пришлось снять её и взять в руки. Где-то рядом пели птицы, разливаясь дивными голосами, в стороне стучал дятел. Зелёные деревья словно склонялись к ним и призывали остаться, свернуть с тропы и разлечься посреди шёлковой травы. Зулейка безразлично смотрела на фальшь вокруг. Её не интересовала напускная ласка навей – хотелось просто выдохнуть, а после пойти дальше.

- Жуть какая, - Марена взглянула на сокола, который кружил над ними. – Оно всегда так?

- Ага, - Зулейка убрала выбившуюся прядь за ухо. – Стелет как можно сахарнее.

- Чтобы слиплось, - птичница поморщилась.

Зулейке самой не нравился навий мир. Тем более, что она чувствовала, как он выпивает силы. Им нельзя долго задерживаться. Поэтому пришлось встать и зашагать ещё быстрее, не обращая внимания на кружащих духов. Сонм сладких голосов почти умолял их присоединиться. Сбоку даже появился раненный солдат, просящий о помощи. Очередной морок. Зулейка и Марена прошли мимо, в спину доносились крики – и пусть. Нави могут кричать сколько угодно на разный лад. Присоединяться к ним никто не станет в здравом уме.

Чего они только не видели. И ладные парни с похабными намёками, и всевозможная снедь, и красивые ярмарки с лентами, бубенцами, монистами, пирогами, перьями, и грибные, ягодные поляны, и расписные терема, ждущие будто бы хозяек. Чем дольше они шли, тем сильнее становился морок. Зулейка знала, что нави их так просто не отпустят. Они пытались давить на жалость, подкупать сокровищами, угрожающе шипеть. Но ничего не помогло – Зулейка и Марена, сцепив руки, сделали последний рывок. Обе почувствовали, как что-то вцеплялось в локти и тянуло назад. Реагировать было нельзя, даже оглядываться запрещено, потому ворожеи молча побежали вперёд.

Дивные поляны исчезли и перетекли в тёмный лес, что-то ухало, охало и хохотало, то ли лапы, то ли руки касались плеч, впереди выскочил чёрный призрак, клацнув зубами. Казалось, ещё миг – и он двинется прям на них.

- Морок, - шикнула Зулейка. – Идём.

- Знаю, - отозвалась Марена.

Тень шла на них и не собиралась сворачивать. Они же бежали навстречу ей. Стоило соприкоснуться, как чернота исчезла, а тропка вильнула и закончилась, как и непроглядный лес. Зулейка и Марена оказались на одной из улиц Яшевиц-града. Люди сновали туда-сюда, словно не замечая появившихся ворожей.

- Добрались, - птичница выдохнула и присела. – Жуть какая.

- Да, - обессилевшая Зулейка рухнула рядом. Она только сейчас прочувствовала, чего им далось путешествие. Не зря ей не хотелось пользоваться навьими тропами, ой не зря.

Зулейке вспомнился её первый раз. Она досадливо усмехнулась. Тогда ей безумно хотелось сбежать от господаря. Зулейка встала на неведомую тропку и побежала. Только та вывела её обратно к дому, и у его крыльца её ждал гневный чародей. Сбежать не вышло. Господарь чувствовал все их души и мог вытащить каждую из любого уголка.

Но то… Дела давнишние. Отчего-то Зулейке казалось, что чародей не вернётся. А если и да, то она всё равно будет поступать так, как велит собственная воля.

- Он потерял власть над нашими душами, - её внезапно осенило. – С чего бы вдруг?

- И впрямь, - Марена осмотрела свои ладони. – Я перестала его ощущать. Это странно.

- Надо будет обсудить с остальными, - Зулейка тряхнула головой. – Когда вернёмся.

Сестра согласно кивнула. Её мысли сейчас занимало другое – Юркеш находился совсем рядом. Обрадуется ли он их встрече? Зулейка не знала точно, что происходило между ними, но отчётливо чувствовала страх Марены. Она боялась княжича едва ли не сильнее лесного чудовища. Но отступать было поздно.

6.

На улицах Яшевиц-града говорили о жутком. Ходили слухи, будто князь Стратич вот-вот умрёт, а его место займёт Ягрэн, потому как Юркеш, наследный княжич, тяжело болен. Не обошла хворь и его невесту, словно кто-то проклял их терем или они сами наделали дел и разозлили Трёхликую Богиню. Может, последняя впала в гнев из-за того, что всё больше людей молились другому богу и посещали церкви с медными куполами? Кто знает.

Звон колоколов ударял по ушам. Толпы стекались к молельням, где монахи в чёрных плащах раздавали хлеб и просили прославлять Триединого Бога. Что ещё оставалось голодным и замёрзшим горожанам? Одна лишь вера. Кто-то предпочитал и вовсе забываться, утопая разум в палёной воде, кто-то шёл к продажным девкам, а кто-то – в новые храмы. Свежие брёвна ещё пахли лесом, и в них слышались отголоски древних духов. Им не нравилась эта вера, но разве их кто-то спрашивал?

Марену угнетал вид Яшевиц-града. Он напоминал нищего в лохмотьях и с грязными руками. Видел ли всё это княжич? Вряд ли, ведь у его терема стояли лучшие торговцы снедью, а могучие воины сами отгоняли чернь. Для белолицых панночек этих людей как будто бы не существовало, господарей же заботили другие дела – соседи-кочевники, умирающий князь, запасы зерна на зиму и, конечно же, Пустошь, откуда к княжеству подползало что-то неведомое и жуткое.

Она узнала об этом, когда подходила к терему. Их с Зулейкой никто бы не пропустил просто так. Пришлось призвать дурман и заставить стражников поверить, будто они – самые обычные чернавки, которые бегают с раннего утра до поздней ночи. Внутри никто не обратил внимания – в тереме у каждого была целая куча своих занятий.

Теперь Марена вела Зулейку, а та осматривалась и иногда замирала в восхищении. Ещё бы – вряд ли в деревнях находились настолько искусные мастера. Каждая стена отливала золотисто-багровыми узорами. Они вились вокруг дверей из резного дерева. В тереме было непривычно светло и тепло. Несмотря на удивительное сияние отовсюду, Марене тут не нравилось. Она предпочла бы господарский дом, насквозь пропахший травами. Более грубый, тёмный, холодный, но зато без белолицых змеек и чернавок с крысиными глазками.

А ещё… Марена и Зулейка переглянулись. Обе почувствовали, как по удивительно чистым ступеням расхаживала Смерть. Похожая на ту, что наворачивала круги у их дома. Птичница, не сказав ни слова, побежала по ступеням вверх, к покоям наследного княжича. Она не знала, что скажет Юркешу, но понимала, что умрёт от тревоги на месте, если не узнает, что с ним творится.

Марена бежала, не зная себя и сбивая с ног чернавок, которые оборачивались. Зулейка пыталась успеть за ней, чтобы не потеряться среди светлиц. Дверь, ещё одна, вторая, третья… Деревянный петушок, а вот и сокол. Да, Марена узнала покои Юркеша. Стражи не было (кажется, им повезло). Она тяжело вздохнула и, набравшись мужества, распахнула дверь. Пусть её изобьют плетьми тысячу раз или повесят на дереве потехи ради, лишь бы не оказалось слишком поздно.

И, судя по тому, как вытянулось лицо вполне живого княжича, Марена успела.

7.

Ну надо же! Только недавно вспоминал лесную девку, как вот она, родимая, словно и не пропадала невесть куда. Войцех не знал, о чём они говорили с Юркешем, но после девица осталась с ним, ещё и подружку прихватила. Обеих поселили между комнатами для чернавок и господарскими покоями, чтобы те не смущали белолицых панночек и честных дружинников. Воевода сам отводил девиц и показывал им комнаты. От них за версту веяло лесом и ворожбой, даром что улыбались и благодарили.

Войцех чувствовал себя так, будто его окунули в бочку с грязью. И это чувство не смывалось талым снегом. Воевода закашлялся и решительно вышел на улицу. Он покинул княжий терем и двинулся в сторону новой молельни. Кажется, её только-только строили. Крепкие детины укладывали доски, а человек в чёрной рясе бегал между ними и зачем-то клал картины аккурат под дерево.

Воевода почесал макушку. Он хотел было двинуться туда, но услышал, как чертыхается подружка лесной девки.

- Вот ведь, - в её глазах полыхнул гнев. – И как вы им позволяете это?!

- А что? – Войцех прищурился. Ему не хотелось признаваться, что он сам не знал о новой вере почти ничего.

- Я Зулейка, - девка представилась. – Вы ведь старший среди воинов князя, да?

- Да, - кивнул воевода.

- Они, - она указала на мужиков, - хотят подселить беса в новый храм. Монах в рясе подкладывает под доски иконы, чтобы люди шли и, сами того не зная, топтались по ликам святых и тем самым хулили их. Понимаете?

Войцех фыркнул. Ему не хотелось верить какой-то лесной девке, но проверить этих тоже не помешало бы. Он подался вперёд всем телом. Зулейка осторожно двинулась за ним. Под ногами захрустел снег.

Войцех подозвал караульного и приказал ему осторожно расспросить мужиков, а заодно и монаха. Если девка говорилось правду, то дело было плохо. Новая вера растекалась по столице, а её жители даже не подозревали о гнили внутри. Если последняя и впрямь найдётся, воевода самолично повесит нескольких монахов, чтобы остальным неповадно было.

Эх, а ведь он хотел отвести душу и найти покой хотя бы в молельне. Может, эта вера помогла бы. Но теперь у Войцеха были сомнения. Если девка соврала, он прикажет отвесить ей десяток ударов плетьми. А что? Княжич не давал никаких распоряжений, которые запрещали бы это. Да и посмеет ли Юркеш возражать воеводе, который годами служит его отцу?

Что-то подсказывало Войцеху своей головы у княжича не было, иначе бы он не пропадал в своих покоях, перекладывая обязанности на других. Ему, воеводе, предстояло уболтать послов и умаслить торговцев, которые жаловались на непомерные подати. А ещё… Ещё надо было проверить состояние дружины и поинтересоваться, как чувствуют себя верные стрельцы. И обязательно узнать, что творится у княжича Ягрэна, изгнанного, но непоколебимого. Меньше всего Войцеху хотелось думать о Стратиче. Старый князь почти отдал богам душу, а Юркеш по-прежнему был не в себе.

Воевода, не обращая внимания на Зулейку, набрал в руки снега и протёр лицо. Где-то вдали сверкнул медный купол очередного храма, словно говоря: что-то грядёт. Княжеский терем уцелеет, может, станет ещё пышнее, но выживут ли сами княжичи? Войцех не хотел знать ответа.

8.

Марена приглаживала кучерявые кудри Юркеша. Ей было больно от того, что сделала её ворожба с душой княжича.

- Я тосковал по тебе, - он тяжело выдохнул. – И ещё больше – по хвойному лесу.

- Это неправильно, - до жути хотелось плакать, но слёзы не лились из глаз. – Ты ведь понимаешь?

Юркеш кивнул. Княжич не держал на неё зла. Он вообще не был в себе – слишком долго находился под ворожбой, и она перекроила его изнутри. Измученная душа княжича доживала остатки лет и хотела только покоя и свободы. Оттого его тело слабело не по дням, а по часам, а сердце гнило, всё больше обрастая корнями. Последние скреблись в рёбрах и причиняли боль.

Он находился одной ногой в могиле, и только сила Марены могла ненадолго продлить ему жизнь, заставить княжича занять место отца и прожить ещё пару лет. Она прекрасно понимала с такой раной ему будет не до княжества. Слабый и уставший правитель станет лёгкой добычей.

Поэтому Марена не понимала, почему Юркеш не хотел уступать старшему. Не проще ли отдать совершенно ненужное другому человеку, а самому проводить время у лесной опушки и наслаждаться последними спокойными минутами? Видимо, сказывалось мальчишеское упрямство.

- Я помогу тебе, - пообещала она.

- Но тебе меня не спасти, я знаю, - Юркеш горько усмехнулся. – Ты выбрала самого слабовольного из княжичей.

- Пусть так, - Марена согласилась. – Но это мой выбор.

Кто бы мог подумать, что Юркеш однажды остановится посреди глухой деревни и что там же окажется неопытная ворожея? Марена уже знала, что уйдёт в господарский дом и никто не будет о ней сожалеть. Ей нужна была хоть какая-то ниточка, да и любопытство взяло своё. Удастся ли ей очаровать княжича? Связать их души так, чтобы никто не смог разрубить узел, будь то белолицые панночки или сам чародей.

Кощунственная мысль забилась в голове. Что, если ей привести Юркеша в их дом? Княжич согласится, о том не было и речи. Другое дело – кривотолки. Стоит Юркешу исчезнуть, как его место тут же займёт Ягрэн. Впрочем, так будет лучше для княжества, даже она, девка из глуши, понимала это.

- Давай вместе уйдём, - она взглянула в янтарные глаза Юркеша. – Я могу забрать тебя с собой.

- Я не пойду, - княжич прикрыл глаза. – Знаю, что вы все думаете, будто я слаб и совсем не думаю о княжестве, но я не могу вот так его оставить.

Марена не стала спорить. Ей придётся задержаться здесь, иначе Юркеш погибнет. Но как быть с лесным лихом? Птичница задумалась. Она помнила, что невеста Юркеша созывала к себе ворожей. Наверняка среди них найдётся хотя бы одна, знающая о пряхах. Захочет ли кто-то помогать лесной девке, забравшейся в покои наследного княжича? Нет.

Ей придётся положиться на сестёр и братьев, а ещё – признаться им в том, что ответы лежат в чародейских записях. Марена подошла к окну и позвала грача. Сидевшая на колокольне птица сорвалась и полетела в её сторону. Юркеш остался лежать – его не волновали колдовские дела, и правильно. Птичница взяла первое попавшееся перо, обмакнула его в подсохшие чернила и принялась писать.

Записка вышла короткой, но тяжёлой. Марена аккуратно привязала бумагу к лапе и приказала грачу лететь через степь и Пустошь прямиком в лес. Последний выругался. Ему было страшно.

- Придётся, милый, - она вздохнула и передала часть своих сил птице. Грач с карканьем пустился в полёт.

Марена посмотрела на уснувшего Юркеша и тихо выскользнула из его покоев. Стражники поджимали губы и смотрели исподлобья. Да, Марена прямо-таки ощущала их неприязнь. «Ведьма!», «Лихое семя!»

Они так хотели, чтобы эта девка исчезла. Конечно, стражники не знали всего, и тем лучше. Марена пошла к лестницам для слуг. Ей хотелось знать, что говорят чернавки. Маленькие и незаметные служанки могли рассказать многое, а ещё – посоветовать хорошую ворожею или лекарку. Отчего-то Марене вспомнилась Лойца, поставившая её на ноги. Скомороший смех и безумная пляска преследовали её в кошмарах и раз за разом напоминали о сгинувших.

Птичница слишком отчётливо понимала: она здесь не только для того, чтобы делиться силой с Юркешем. Нужно было обойти весь Яшевиц-град и отыскать всех, кто знает о прядильщицах судеб. Их нити могли бы окутать лес и спасти его, справившись с чудовищем.

9.

- Схватить и вздёрнуть! – хмуро произнёс Войцех. Ему не нравилась смерть, но провинившиеся должны были понести наказание.

Не тут-то было: из-под монашеских ряс на стражников бросились чёрные змеи. Плащи упали на снег. Хорошо, что воевода носил при себе оружие! Войцех, не растерявшись, достал топор и принялся рубить тварей. Две ускользнули, исчезнув в сугробах, ещё двух удалось зарубить. Снежная тропка окрасилась в красный.

- Ну и дела, - выдохнула Зулейка. – И часто у вас такое происходит?

- Тебе не положено знать, - фыркнул воевода.

Девка оказалась права, но сути это не меняло. Войцех по-прежнему считал, что этим двум не место в княжьем тереме. Зулейка покачала головой и взглянула на порубленных змей.

- Никогда ещё не видела подобного, - она склонилась над шкурками. – Это даже не нави. Одним богам известно, из чего оно было создано.

Войцех приказал стражникам подобрать монашеские плащи и сложить их. Мало ли, вдруг понадобятся. Когда девкины догадки подтвердились, воеводу охватила досада. Да уж, хороша новая вера! В каждой второй молельне невесть что сидит и кормится людской силой. Пришлось схватить несколько монахов, только кто ж знал?..

Воевода думал лишь об одном – надо поспешить к княжичу и рассказать о произошедшем. Пусть сам решает, что делать с этими молельнями, храмами и нововерцами. Прикажет разогнать этот балаган – Войцех с дружиной разгонит, прикажет ничего не делать – Войцех приставит своих людей и будет наблюдать.

В терем они возвращались вместе, даже девка вилась рядом, словно чего-то боялась. Воевода хотел было сразу поспешить к княжичу, но навстречу ему выбежали чернавки.

- Горе, горе-то какое! – одна из них рухнула на колени. – Умер наш князь Стратич, наш пан и господарь!

Пришло лихо, когда не ждали! Меньше всего Войцеху хотелось встревать в распри между княжичами, но кто его спрашивал?

- Когда? – вырвалось у воеводы.

- Несколько минут назад, - ответила всхлипывающая чернавка.

Как назло, зазвонили медные колокола. Кажется, у нововерцев это означало начало вечерней молитвы. Воевода зло клацнул зубами и прошёл в терем. Теперь у Юркеша не осталось выхода: или приходит в себя, или воевода сам бросит его в темницу и распахнёт ворота людям Ягрэна. Но сперва он напьётся вересковой браги.

- Передай княжичу всё, что увидела, - шепнул Войцех девке. – И поживее, не стой столбом.

Та вышла из оцепенения и побежала. Воевода же поднялся в свои покои и приказал мальчонку принести как можно больше хмельного. Прощай, друг Стратич, бывший когда-то славным князем. Откняжевал своё. Жаль, что утратил рассудок и впал в безумство. Случилось как случилось. Серебряная Мать доплела его нить и перерезала её звёздным кинжалом. Воевода тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Перед ним сразу предстали монахи со змеиными головами. Да, теперь ничего не будет как прежде. Главное – сохранить княжество и покой в нём любой ценой.

IX. Смола на снегу

1.

Ольшанка вплыла в комнату лебедицей и со сладкой усмешкой взглянула на Юркеша. Княжна смаковала победу. Старый князь умер – значит, княжич должен занять его место и в день благословения жениться на Ольшанке. Иначе князь Холмогоский пойдёт войной или сговорится с Ягрэном, и тогда Юркешу не сдобровать. Они оба знали это, и наследный княжич дал ей обещание в последний день седмицы жениться и вступить в свои права. Княжна сияла, представляя, каково придётся лесной девке. Пусть знает, что ей место среди самых бедных чернавок, а не рядом с Юркешем.

Она мазалась лучшими маслами и напевала весёлые песни, несмотря на то, что весь терем погрузился в скорбь. Как только над Яшевиц–градом развеяли останки мёртвого Стратича, все начали охать, ахать и ронять слёзы. Ольшанка тоже кривила губы и изображала скорбь. Тяжелее было не засмеяться, ведь теперь она – наследная княжна, невеста почти князя.

Она уже думала, что отдаст богам душу, как он, но Триединая Богиня решила сохранить ей жизнь. Горячка исчезла после липкого лесного кошмара, и княжна ощутила резкий приступ голода. Еду ей принесли прямиком в светлицу, и Ольшанка кушала совершенно не по–княжески: хватала куриные ноги руками, закусывая горячими жирными пирогами и запечённой рыбой. Удовлетворившись, она полежала немного, затем принялась разгуливать по терему румяная и довольная. А потом ей сообщили о смерти Стратича. Пришлось нарядиться в чёрный бисерный сарафан и скорбно хмыкать.

Хотя по чему там скорбеть? Сам князь давно уже ушёл – оставалась оболочка, сухая и жалкая, судя по разговорам чернавок. Ольшанка, вставшая на ноги, кривила губы. На душе царил праздник, и она требовала пира, которого не видал ещё терем. Княжна цвела и с нетерпением ждала конца седмицы, когда они с княжичем примут благословение советников и поклонятся богам.

Первым делом Ольшанка повесит лесную девку. Или отравит, она ещё не решила. После заставит чернавок следить за каждым в тереме, и особенно – за Юркешем. Самых непреданных, конечно, разгонит или казнит. Княжна мечтала об этом с первого дня, как только узнала, какие порядки в тереме.

Сейчас ей следовало подготовиться к поминальному пиру. Она решила украсить себя смарагдами, а на голову надеть бледный кокошник, не самый роскошный среди остальных. Косы будут спереди, чтоб все видели их толщину и любовались. Нужны ли белила и румяна? Да!

Ольшанка позвала служанок и повелела им натопить мыльню, а после подготовить украшения. Она любила купаться, окунаясь в горячую воду и с наслаждением вдыхая тёплый пар. Обычно чернавки умоляли Банника добавить пахучих трав, но княжна не любила их. Ольшанка надеялась сиять и искриться, не под стать всяким девкам.

Она с девичьим хохотом сбежала по лестнице и обустроенную купальню. Сюда не ходили мужчины – только чернавки. Последние обслуживали панночек, помогая им раздеваться и одеваться. Ольшанка сняла посеревшее платье и повелела принести ей другое. Сама же нырнула в тёплую воду. Да, прямо–таки парное молоко!

Княжна раскраснелась и радостно улыбалась. Кровь побежала сильнее по молодому телу, кожа разогрелась и уже не зудела. Пшеничные косы расплелись и намокли. Вода придавала Ольшанке сил и забирала вместе с грязью усталость. Исчезло желание раздавать суровые приказы и хмурить брови, словно она превратилась в девчонку, которую не заботило княжество.

Её добротно разморило. Княжна закрыла глаза, проваливаясь в блаженство. Оно окутало её, а потом понесло куда–то далеко. В какой–то момент Ольшанка обнаружила вокруг себя непроглядный лес, посреди которого стоял огромный дуб. В его сердце зрело что–то.

Княжна побежала вперёд и протянула руку, желая узнать, перед чем оказалась, но тут же пожалела о своём решении – нечто взглянула на неё многочисленными угольными глазами и зашипело. Ольшанка закричала.

Очнулась она уже в мыльне. Вода остыла, сердце дико стучало. Княжна тряхнула головой, прогоняя кошмар, и встала. Да, с лесной девкой надо расправиться, и побыстрее.

2.

Хоронили Стратича как следует. Войцех сам помогал сооружать погребальный костёр. Горожане стекались, кто–то тащил детишек, кто–то смотрел исподлобья, а кто–то падал на колени и плакал. Воевода в последний раз взглянул на иссохшее лицо старого друга и спрыгнул на морозную землю. Княжич Юркеш, княжна Ольшанка, советники, послы, богатые торговцы и почётные гости – все стояли на скамье и смотрели. Войцех кивнул княжичу и дал знак стражнику, чтобы тот поднёс горящий факел к соломе.

Старухи ахнули, дети подались вперёд с любопытством, лицо Юркеша не переменилось. Костёр вышел добротным, по воздуху разошёлся дым, а вместе с ним и запах трав. Кажется, наследная княжна поморщилась. Впрочем, неудивительно: зрелище было малоприятным. Стратич сгорал под рыдания, и воевода не понимал то ли сам Юркеш пригласил плакальщиц, то ли это старухи и впрямь горевали по князю.

Взгляд княжича оставался мутным, как будто тот находился где–то далеко. Войцех хмыкнул: мог бы и проявить уважение к отцу, благодаря которому получил в наследство целое княжество. Но куда там – все мысли Юркеша, небось, стремились к лесной девке. Её воевода не видел. И хорошо – этой не место среди них. Если бы и появилась, то должна была бы стоять среди черни и не подавать никаких знаков внимания.

О змеях и злых монахах Войцех решил рассказать княжичу на пиру. Конечно, он был уверен, что подруга девки (как её там зовут?) уже разнесла весть по терему. Но одно дело – слухи, другое – разговор со своим воеводой. Сам он тайно приказал отловить всех, проверить, виновных – перевесить, остальных – отпустить с миром. Войцех не имел ничего против новой веры, хоть медные колокола дико раздражали его по утрам, если только во главе стоят люди, а не какая–то нечистая сила.

Травяной туман повис в воздухе и не давал нормально дышать. Наверняка лекарки постарались, надо будет им щедро заплатить. Впервые за долгое время в степном княжестве запахло хвоей и можжевельником. Войцех слышал подобные запахи всего несколько раз в жизни, когда выбирался поохотиться далеко в леса, которые находились по ту сторону княжества. Там, где пролегала граница с Холмогорским, хватало крупной дичи. Славные места, но слишком дикие. Войцеху больше нравились родные заросли ковыли. Впрочем, сейчас не было видно даже снега – дымовая завеса заволокла всё.

Воевода не сразу понял, что толпа потихоньку исчезает. Половина оборачивается и смотрит в другую сторону, половина – куда–то бежит.

– Скоморохи!

– Да это же скоморохи!

Люди переглядывались и удивлялись. Войцех присмотрелся – и впрямь вдали кружилась какая–то кучка людей. Неритмично, словно в безумии. Два чумазых паренька и девчонка, перемазанная смолой, улыбалась по–звериному и отплясывала что–то непонятное. Воевода насупился. Где же это видано, чтобы шуты выступали на похоронах князя? Совсем старших уважать разучились?

Он хотел было податься вперёд, но чьи–то руки оттолкнули его. Войцех обернулся и с недоумением уставился на лесную девку.

– Морок, – шикнула та. – Чистой воды морок. Не ходите, а то сгинете.

– И что это за тварь? – он окинул её взглядом. – Ты наворожила.

– Нет, – она помотала головой. – Если б я знала, кто… Оно питается Жизнью.

– Смотри мне, – Войцех пригрозил ей. – Узнаю, что твоих рук дело – головы не снесёшь.

– Лучше людей разгоните, – девка пожала плечами. – Иначе к утру будет гора трупов.

Воевода удивился сам себе. Они стояли посреди густого хвойного тумана, рядом догорал погребальный костёр. Ворожейка смотрела на него слишком спокойно, как будто вовсе не боялась. Сам он… А, пёс с ним! Войцех прокашлялся и произнёс нарочито громко:

– А ну прекратить балаган!

Стражники как будто оживились и принялись разгонять людей по домам. Те упирались и неохотно уходили. Княжича с его невестой тоже проводили в светлицы. Послам и торговцам воевода пообещал устроить вечером славный пир, чтобы каждый выпил за покойного князя и помянул его добрым словом.

Лесная девка и её подружка сидели в стороне. Войцех не знал, стоило ли им доверять, потому на всякий случай попросил стрельцом следить за этими двумя и обо всём докладывать. Чувство, что он борется с чем–то неведомым, закрадывалось в душу и обострялось временами. Войцех не знал, насколько безнадежна эта борьба, хотя выбора у него не было.

3.

Марена редко позволяла себе напиваться, но в последние дни её губы почти не отлипали от глиняных кружек с горячительными напитками. Смородиновая брага сменялась земляничной, земляничная – малиновой – и так по кругу. В Яшевиц–граде воняло, и не только грязью.

Марена уловила запах недоброй ворожбы и шла по его следу. Монахи–чудовища, проклятые молельни, которые питаются Жизнью, теперь ещё и неведомый морок. Кто–то или что–то нагрянуло в город и собиралось выпить его до дна, каждого жителя, будь то сам княжич или пьяница, валяющийся на снегу. То тут, то там появлялись новые следы, злые, мрачные. Всё чаще находили людей в сугробах, которые просто уснули. Не от хвори, не от палёной воды.

Птичница выдохнула. Сил у неё почти не осталось – Юркеш тоже требовал немало, иначе сойдёт с ума и сгорит за пару седмиц. Конечно, княжич хотел было отказаться, но Марена настаивала. Всё же это её вина. Пусть княжич обещан другой, пусть женится хоть триста раз – она понимала, что так надо, и ничуть не ревновала. В конце концов, между ними не было любви, а от всех долгов она сама освободила его душу.

– Что думаешь? – она хмуро взглянула на Зулейку.

Той не нравился ни Яшевиц–град, ни происходящее. Если поначалу сестра с нескрываемым восхищением смотрела на расписные стены, боялась касаться ажурных лестниц, обращаться за помощью к чернавкам и долго каталась по мягкой постели, то теперь сидела, насупившись. Видимо, разглядела истинный облик княжьего терема. Самой Марене поначалу потребовалось меньше времени, и в каком–то смысле она завидовала Зулейке до этого момента.

– Чудовище пробудилось, – она вздохнула. – Навий мир недавно так всколыхнулся, что меня аж подкосило.

– Паршивые у нас дела, если так.

Успеют ли они найти пряху? Марена боялась отвечать на этот вопрос. Каждый день происходило что–то лихое, как будто и впрямь кто–то обрушил проклятье на терем и княжий род. Птичница барабанила по столу пальцами и думала. Что творилось в лесу? Выстоял ли господарский дом? А может, все их братья и сестра обернулись в нежить и понеслись по деревням?

Навьими тропами часто ходить нельзя. Остаётся сидеть в тереме и ждать, пока не вернётся ворон. Это утомляло. Марена рухнула на мягкую перину и всмотрелась в потолок с позолоченными узорами. Сокол, петух, рыбий глаз и русалка. Видно, выводили тщательно.

Зулейка ушла. То ли захотелось побродить по терему, то ли решила поискать кого–то. Марена находилась в растерянности и не знала, чем заниматься. Юркешем? Княжич скоро женится, и вообще она сама решила ему помочь. Змеиными монахами? А какое ей до них дело? Марена боялась ввязаться во что–то вязкое – ей хватало и одного чудища. Одного большого чудища, одна лишь тень которого сводит людей с ума. Всего–то.

Не прошло и нескольких минут, как встревоженная Зулейка вернулась – вбежала в комнату и закрыла дверь, убедившись, что их никто не подслушивает.

– Одно другого хуже, – фыркнула она. – Княжич Ягрэн собирает армию и вот–вот пойдёт на брата, если тот не сдастся.

– Он не сдастся, – тяжело выдохнула Марена. – Значит, будет война.

Удивительно вовремя, чтоб её! Не успел погребальный костёр ещё остыть, как старший брат Юркеша решил пойти на брата с оружием и силой отобрать место правителя. Марена знала: последний слаб и он проиграет. Что сделает с ним Ягрэн? Повесит? Ослепит? Посадит на кол?

Марена нахмурилась. Нет, нельзя было, чтобы война разразилась именно сейчас. Они обе знали, что чудище питается людскими бедами и с каждой загубленной душой его сила растёт.

– Я поеду к Ягрэну, – решительно произнесла Зулейка. – Он меня знает.

– Да, – она не стала спорить. – Поезжай. Нужно переубедить княжича хотя бы на время, пока мы не расправимся с… этим.

Зулейка кивнула и вышла из спальни. Как только дверь захлопнулась, Марена сползла на пол и зарылась в собственные кудри. Что ни день, то ещё тяжелее! Всё валилось на её плечи, и как расправляться с таким ярмом – непонятно. Птичница хлебнула ещё браги. Будь что будет. В крайнем случае она просто напьётся ещё сильнее.

4.

Войцех смачно выругался. Мальчишка–посланец отпрянул в сторону, испугавшись. Конечно, последний не был виноват. Воевода бросил ему два медяка и повелел уходить. Тот исчез, бесшумно закрыв за собой дверь. Конечно, никто не был виноват в том, что полученное письмо заставило Войцеха мгновенно протрезветь и отряхнуться. Он развернул скомканный лист и перечитал ещё раз:

«Доброго дня, пан Войцех Надеюсь, пан ещё не забыл мой почерк и моё последнее послание. Также пан может помнить, что я по–прежнему уважаю его, его службу и всё, что он делает для процветания княжества. Я также не сомневаюсь в том, что пан Войцех продолжит выполнять свой долг и прекрасно справится с ним даже после смерти старого друга.

Отдельно хочу поблагодарить пана воеводу за прекрасный погребальный костёр. Мои люди доложили мне, что он пылал на весь Яшевиц–град! Славно, пан Войцех, очень славно. Помните, я любил своего отца, хоть это чувство и не было взаимным. Я тоже скорблю по князю Стратичу, великому князю, который, увы, отдал богам душу. И я нахожу позорным то, что я, его старший сын, не смог уважить отца и проводить его в последний путь. Насколько это справедливо, пан Войцех?

Нет, я ни в коем случае не обвиняю Юркеша и не умаляю его достоинств, в числе которых находится его верность нашему степному княжеству и его наречённой, молодой и славной княжне Ольшанке. Мой младший брат не виноват в том, что встал между мной и княжеством по воле отца. Мне лишь прискорбно от того, что дорогой Юркеш взвалил на себя ношу, которая ему явно не по плечам и не предназначена для него. Моя цель – донести это до него разными способами.

Разумеется, я не обижу ни пана Войцеха, ни его людей, если он встанет на мою сторону и поможет мне в этом благородном деле».

Печать была той же, до боли знакомой. Соколий клюв всё так же алел поверх письма. Войцех прикусил нижнюю губу. Он не знал, что ответить. Предать Юркеша, младшего княжича? Зубы клацнули. Воевода уже понял, что у него не хватит духу совершить подобное. Обороняться от Ягрэна, которого он лет двадцать назад таскал за уши и катал на плечах? Воевода и это находил крайне нелепым.

Нет, он не станет принимать ничью сторону, но предупредит наследного княжича. Воевода встал и решительно вышел из своей светлицы. Хорошо, что покои Юркеша находились совсем рядом. Кивнув стражникам, он постучал в резную дверь, и ему отворили.

В нос ударил еловый запах. Войцех не любил ни трав, ни окуриваний в последнее время, но пришлось терпеть. Туман в комнате Юркеша чем–то напоминал ему тот, в котором умирал Стратич. Как удивительно сплетаются судьбы! Может, ему и не придётся предавать младшего?...

– А, это ты, Войцех, – полулежавший княжич усмехнулся. – Не ожидал.

– У меня срочные новости, – воевода вздохнул. – Ваш брат собирает армию, чтобы двинуться на Яшевиц–град.

На губах Юркеша застыла улыбка. С виду добрая, но отчего–то она показалась Войцеху крайне зловещей.

– Не беспокойся о моём братце и его людях, – он беззаботно посмотрел на воеводу. – Лучше займись другими делами. Что там с монахами–змеями?

– Я отправил своих людей, – Войцех пожал плечами. – Они ищут и наказывают виновных.

– Зря, – княжич нахмурился. – Из виновных сделают мучеников, которых будут воспевать поколениями. Если убиваете, то убивайте незаметно.

Воевода удивился, насколько ясен был ум Юркеша. Может, и впрямь готовится стать настоящим князем? Неужели лесная девка больше не морочит его голову? Или, наоборот, помогает?... Да, Войцех не забыл, что она вытянула его из дурмана, но сути это не меняло. Лесная девка оставалась лесной девкой, пусть и не лихой. Может, она хотела подлизаться к воеводе, чтобы тот поддерживал её? Нет уж, не выйдет – Войцех знал порядки и не любил, когда кто–то их нарушал.

– Постараемся, – воевода поклонился, – мой пан, постараемся.

Он не стал называть Юркеша князем, рано ещё. Рано и неизвестно. Войцеху хотелось верить, что княжичи договорятся между собой и заключат мир. Он развернулся и пошёл в другую часть терема, где его ждала дружина. Между воинами воевода чувствовал себя намного лучше, чем на пирах. Медовые улыбки, злобный хохот и сладкие речи были не для него – Войцех больше ценил вовремя подставленное плечо, меткие стрелы и острые мечи. Среди его лучших дружинников не находилось тех, кто напрасно треплет языком и стелется шелками по снегу, и Войцех очень гордился этим.

Сейчас его ребята тешились друг с другом, стараясь бить точнее. Те, кто не дрался, поддакивали и усмехались в усы. Подошедшего воеводу встретили поклонами. Он дал им знак не отвлекаться и продолжать. И те начали с новой силой валять друг друга в сугробы. Победителей награждали кружкой медовой браги, проигравшим давали воду. Да, здесь было его место. Воевода любил каждого из них и ни за что не хотел бы, чтобы головы его дружины полетели из–за гордыни двух братьев.

5.

«Мне известно горе ясноокой пани, как и её радость. И моё сердце радуется вместе с ней. Лучшей княгини для нашего дорогого княжества не сыскать, не так ли, пани Ольшинка Холмогорская? Мне известно также и то, через какие испытания пришлось пройти ясноокой пани. Моё сердце скорбит от этого. Мне больно, и я от всей души прошу пани Ольшанку простить моего глупого брата, который по–прежнему не ведает, что творит.

Я вынужден попросить прощения ещё и за следующую свою просьбу. Не поймите меня дурно, но было бы хорошо, если бы пани Ольшанка не торопилась пойти под венец с моим дорогим братом. Разумеется, если пани любит наше степное княжество и мечтает им править. Я намерен биться не только за него, но и за сердце ясноокой пани. Я не могу простить моему брату, что он так пренебрегает красотой княжны. Прошу прощения за столь горячее откровение, но пани должна понять, что во мне говорит молодая кровь.

Также я слышал, что ясноокая княжна начала посещать новые молельни. Не ожидал, что вера в Триединого Бога придётся по вкусу пани. Если так, то я хотел бы выстроить храм в честь ясноокой Ольшанки. Я хотел бы, чтобы он украшал наш Яшевиц–град. Да, пани прочла верно. Я верю в наш Яшевиц–град и в нас. Надеюсь, пани того же мнения».

Сладко. Слаще, чем вересковый мёд и горячие пряники. Ольшанка поморщилась. Княжич Ягрэн отдавал ей должное, а заодно и пытался подстелить немного соломки. Что ж, так тому и быть. Она собиралась делать ровным счётом ничего. Станет князем Юркеш – выйдет замуж за Юркеша, придёт к власти Ягрэн – пойдёт с ним под венец. Чего ей терять–то? Она оставалась Ольшанкой Холмогорской, дочерью князя Кажимера Холмогорского. Здесь, в тереме, к ней относились с должным почётом и уважением, хоть и смотрели криво и за спиной называли чужачкой.

Она пережила безумную горячку, прошла через перекрёсток со свечой и у неё в рукавах хватало кинжалов, а в перстнях содержался наилучший яд. Ольшанка с детства умела плести клубки интриг и губить со свету тех, кто ей не нравился. Впрочем, из–за этого отец её и выдворил. Не хотел стареющий князь видеть рядом с собой змейку. Ей самое место – здесь, в чужом тереме и с чужими людьми. Их не жалко и с ними можно играть как вздумается.

Ольшанка улыбнулась и обмакнула пышное перо в чернила. Она собиралась написать Ягрэну о том, как тронута его заботой и как наслышана о его красоте. На мёд отвечают мёдом. Посланец был проверенным не раз, так что письмо непременно попадёт в нужные руки. Княжна уже пообещала себе: она будет сидеть на месте и вышивать разные рисунки, но если Ягрэн окажется у порога… Почему бы ей не распахнуть ворота и не впустить его? Эти мысли радовали Ольшанку куда больше, чем приближающаяся свадьба.

Сердце подсказывало: что–то должно было случиться и оно непременно случится в нужный момент. А если нет? Тогда быть ей княгиней Юркеша, и уж она–то позаботится о том, чтобы её князю спалось спокойно и сладко. Долго ли он проживёт, если вливать в его тело по крупице яда в день? Княжна сомневалась, что его хватит на несколько седмиц. От змеек не спасают даже лесные девки.

6.

В тереме пахло пряностями и травами. Зулейка поначалу бегала от светлице к светлице, любовалась на ярких панночек, слушала рассказы чернавок о жизни Яшевиц–града, и ей казалось, что она всё больше влюбляется в терем. Расписные стены зачаровывали её, и им удавалось обманывать Зулейку, но сладковатый туман рассеялся, оставив её наедине с жестокостью и лицемерием.

В тереме нельзя было говорить громко, а свободно шагать могли только воины и сам воевода – громадный детина с сединой у висков. Зулейка вилась рядом с ним, потому что он – единственный, от кого не исходила опасность. Этот бравый и простодушный вояка не плёл интриги, не устраивал заговоров и не болтал за спиной всякое. Пану Войцеху, конечно, не нравилось, что рядом с ним бродила ворожея, поэтому Зулейка старалась скрывать своё присутствие. Со временем она научилась так делать всегда, даже во время пиров. Её не заметили и на похоронах князя Стратича.

Это придавало ей смелости. Зулейка могла делить мыльню с белолицыми панночками или слышать то, о чём другие не ведали. Так она узнала, что к княжне Ольшанке прилетал сокол – посланец княжича Ягрэна. Сама княжна ей совсем не нравилась. Да, красивая, статная – одно загляденье! Но душа у неё была чернее дёгтя. Зулейка знала, что Ольшанка вынашивает злые замыслы. Если Юркеша ей не прибрать к рукам, то остаётся Ягрэн. Первого Зулейка смело могла доверить Марене, а вторым займётся сама. Она отправится в дом старшего княжича и расскажет ему обо всём – о лихе в лесу, о злых мыслях, о добродушном брате, который оставался почти без сил и сам отдаст богам душу через седмицу–другую.

Зулейка знала, что Ягрэн не собирается наступать сейчас – он собирает людей и выжидает. Если ей удастся убедить его помедлить хоть немного, будет хорошо. Иначе чудовище получит громадную силу. Она сама не понимала, через что перетекает чернота и кормит семя, но чуяла: то, что родилось посреди леса, питается кровью и злом. Братоубийственная война станет для него настоящим пиром, прямо–таки княжеским.

Она нахмурилась. Ей не нравились подобные мысли, но нави шептали о страшном и мешали спокойно стоять на месте. Пришлось идти сквозь сугробы в конюшню и выбирать жеребца.

– О, молодая панночка, – конюх криво усмехнулся, – собирается на прогулку?

– Да, – приветливо ответила Зулейка. – Мне нужен конь побыстрее и половчее.

– Берите серого, – он указал на стойло у края. – Яблоневик скачет быстрее ветра.

Яблоневик, значит. Что ж, пусть будет так. Конь с виду был добротный и ласковый. Зулейке он понравился куда больше, чем многие жители княжьего терема. И что только пытался сберечь воевода? Его воины собрались проливать кровь за то, чтобы маленький змеиный комок жил по–прежнему и пировал в залах. Зулейке это казалось неправильным, но она не собиралась встревать в распри – ей хватало и своих дел. Если Ягрэн её примет и выслушает, если согласится – она победит. Если нет… Зулейка предложит ему весь навий мир. В конце концов, она обучалась у хорошего господаря, многое знает и может.

Она не стала прощаться с Мареной. Не на вечность расстаются. Не пройдёт и месяца, как они снова встретятся и отправятся в дом чародея. А пока что надо сжимать покрепче поводья и держаться в седле. Зулейка их страшно не любила – после скачек по всей спине были синяки, но пришлось. Навьей тропой не пройдёшь – подумают, что позабыла про уважение, раз стала заглядывать всякий раз, и непременно сгубят. Те, кто часто гуляют по ним, быстро сходят с ума и остаются в нижнем мире. Зулейка не хотела такой участи, потому предпочитала езду или ходьбу по мёрзлой, но самой обычной земле.

Яблоневик помчался вместе с ней, прорезая воздух. Дороги стелились перед ним так, будто конь не скакал, а летел на крыльях Морозной Матери. Холодный ветер бил в лицо, отчего приходилось жмуриться. Сумасшедшая скачка закружила Зулейку. В стороне мелькали купеческие дома, резные и цветастые, высокие деревянные молельни и торговые лавки со всевозможной снедью. Откуда–то повеяло жаром. Зулейка услышала, как тяжёлый молот бьётся о раскалённое железо. Но жар быстро исчез, сменившись запахом мёда и пряностей. Кто–то продавал горячий сбитень, и вполне удачно – очереди выстраивали знатные. Море цветастых юбок пестрело сбоку. Яблоневик не обращал на них внимания и шёл вперёд. Зулейка вдохнула лошадиный запах и вздохнула. Придётся привыкать – не всё же время сидеть в тепле и любоваться из окна на беспощадную зиму.

7.

Что–то неладное творилось в Яшевиц–граде, словно людские души вывернулись наизнанку после сожжения Стратича. Войцех вдыхал морозный воздух и чувствовал в нём бурю, тяжёлую, прямо–таки свинцовую. Воеводе не нравилось, что народ криво щурился, а братья и сватья спорили между собой, едва ли не хватаясь за оружие. Единственные места, где не бывало драк и распрей, – молельни, но и в тех поселилось непонятное. После змеиных монахов Войцех не рисковал ходить туда. Он издалека смотрел на толпящихся людей и думал: неужели ласки нового бога лучше? Разве плохо ли Домовые следили за домами, а Лешие помогали добывать крупные ягоды? Разве плохо относилась к ним Трёхликая Богиня, дающая урожай каждый год? Видимо, этого было недостаточно.

Войцех слишком поздно понял, что простым людям нужно было Слово. Кто–то должен говорить, «проповедовать» и выслушивать чернь в ответ. Триединый Бог слушал и что–то обещал. Это придавало сил многим, и неважно, что обещания могут не сбыться – важной была лишь вера. Что Стратич, что Юркеш не слышали их и не хотели слушать, оттого люди и забыли про людских князей. Конечно, многие из них знали Войцеха в лицо и благословляли его, но что мог сделать воевода? Он – не князь, только его рука.

Его люди находились среди змеиных монахов. Воевода не поскупился и послал лучших шпионов, чтобы те посмотрели на новую веру изнутри. Его глаза и уши находились всюду, и услышанное не нравилось Войцеху. Люди не просто ждали войны – они жаждали её, словно чья–то невидимая рука превратила их в злых и голодных псов.

Утолить эту жажду могла кровь, реки крови. Недаром в его дружине становилось больше воинов – многие приходили сами, желая научиться ратному делу. Не сидел зря и княжич Ягрэн – у него было несколько отрядов умелых стрельцов и ещё столько же – мечников. Войцех не знал, откуда старший доставал деньги, но тот сорил золотом и серебром, не скупясь на щедрые подарки для самых выдающихся.

Надо бы приказать своим, чтобы больше говорили о милосердии и всепрощении. Шутка ли – воеводе заниматься этим? Но что делать, если на улицах Яшевиц–града бродили не простые торговцы, а целая собачья свора. Войцех видел, как они рвали друг друга из–за пары медяков, а ещё он заметил безразличие остальных и чей–то звонкий хохот.

– Княжич, – воевода почти взбежал по лестнице, завидев идущего Юркеша, – лихое время настало, княжич.

– Люди молятся новому богу и бросаются друг на друга? – тот склонил голову. Войцех удивился, но его изумление тут же исчезло – рядом с княжичем стояла лесная девка. Принаряженная, искрящаяся смарагдами. Этот облик ей настолько не подходил, что воевода с трудом не скривился.

– Да, – он хмуро кивнул.

– Не переживай, – Юркеш улыбнулся. – Всё будет славно.

Девка поправила лазурный кокошник и помахала Войцеху рукой. Глаза у ворожеи были ясными, но отдавали злобой. Воевода не удивился. В тереме эта змеица могла бы прижиться и даже научиться кое–чему у местных панночек, но от неё всё так же несло хвоей и свежей землёй.

Юркеш позволил ему уйти, и Войцех побрёл дальше. Сбросить бы с себя это бремя и уйти восвояси, да кто ж ему позволит?! Что станет с княжеством, если он сложит руки? Одни панночки в тереме чего стоят, не говоря уже о Ягрэне. Нет, пан Войцех, оставайся и смотри в оба, а лучше – действуй.

Войцех зашагал прочь. Ему хотелось посмотреть на своих людей. Среди стрельцов и воинов тоже случались расколы. Воевода сам усмирял самых горячих и постоянно твердил, что рать должна быть единой, иначе её снесут. Не зря беспокоился – его люди дрались с друг другом так, будто хотели разорвать глотки.

– Живо прекратить! – прогремел он, насупившись.

Придётся и им рассказать немного о милосердии и единстве, иначе взорвутся. Накипевший гнев булькал и жаждал вылиться. Войцех чувствовал чужую злобу, хоть и не понимал, откуда в них столько.

8.

Марене не нравилось, что задумал Юркеш. Перечить княжичу она не осмелилась. Да, её нарядили в красивое платье, но она прекрасно помнила, что в конце седмицы Юркеш женится на другой и станет князем. Марена – тень, ворона, сидящая в стороне. Она не должна вмешиваться.

И всё же сердце кололо. До безумия не хотелось отдавать Юркеша другой. Марена уже подумывала отравить соперницу, но толку с того? На место этой княжны придёт вторая – и так будет до женитьбы. Княжичу нужен наследник от такой же княжны, а землям – мать. Ею должна стать не ворожея – у ворожеи другие дела и заботы.

Марена почти смирилась. Ей хватало того, что Юркеш находился рядом, иногда приходил спросить совета или попросить помощи. Он всё так же питался её силой. Птичница чувствовала постоянный отток. Что будет, если она исчезнет? Скорее всего, Юркеш снова сляжет, а после его заберёт безумие. Не самая лучшая участь. Но надолго ли её хватит? Марена не знала.

В окно постучал крылатый знакомец. Она улыбнулась и отворила, впустив измотанного ворона. Тот, выпучив глаза, рухнул без сил. Сердце пропустило удар. Марена с любопытством и страхом схватила прикреплённую к лапе записку и раскрыла её, принявшись читать:

«Не приходи в господарский дом, если жизнь дорога. Маски и злые смешинки поглощюет нас, оно поглощает нас, ха–ха–ха, как весело!…»

Дальше следовал чернильный росчерк. Очевидно, Бажену – а это был её почерк – кто–то напугал или всполошил. Марена открыла от удивления рот и сползла на пол, отказываясь верить. Нет, чудовище просто не могло забраться в чародейский дом, этого не могло быть! Где же Леший, господарь земель? Как он мог допустить такое?

Птичница согнулась пополам и глухо заплакала. Одна потеря следовала за другой, и, кажется, Смерть на этом не собиралась останавливаться.

X. Колодцы, колья и княжеская милость

1.

Мрак подступал к дому, обращая всё живое в пыль. Он не боялся ни морозов, ни ветров, ни пламени. От одного его касанья умирали деревья. Мрак ухмыльнулся, завидев Бажену.

«Вот и третья».

Он не был виноват в том, что боги отправили его в этот мир за долгом. Чародей многое задолжал им, а после скрылся, перекинув всё бремя на своих учеников. Поэтому мрак пришёл за ними и воззвал к Смерти. Та повела косой у самого горла Бажены, и ясные глаза последней померкли.

Лыцко видел подступающую гибель и отказывался мириться с ней. Господарский дом постепенно рассыпался, обращаясь в щепки. На кухне закричали Ярем и Грицай. Он прищурился. Да, братьев уже не спасти – их души погасли. Лыцко ненавидел смерть и не хотел встречаться с ней лицом к лицу.

– Пожалуйста, – он резанул ладонь, капли крови упали в сырой и замёрзший колодец. – Услышь меня, даже если спишь.

Кажется, не услышали. Тьма уже вовсе хозяйничала в доме, разрушая его. Покосилась крыша, треснули доски, погас огонь в печи. Больше не будет всякой стряпни. Тень подступала к колодцу, чтобы забрать последнюю душу. Лыцко зажмурился. Сердце трепетало, сам он молился богам, потому не сразу услышал, как в колодце прорезалась затвердевшая корка льда. Мёртвые болотные глаза Мажанны взглянули наверх. Русалка ужаснулась, ощутив Смерть, и вильнула хвостом.

Лыцко оцепенел, когда его потянули за шиворот и втиснули в колодец. Тень зашипела и набросилась, но было поздно – Мажанна утащила Лыцка в воды. Они слились воедино с каплями и вскоре оказались на дне реки. Русалка потащила парня вверх – тот задыхался и не осознавал происходящего. Лыцко всплыл и забарахтался в мёрзлой воде. Мажанна снова вильнула хвостом, призывая силы вод. Река словно оживилась после долгого сна. Переливчатые волны поволокли Лыцка поближе к берегу, а затем отпустили. Вода успокоилась и снова начала замерзать, впадая в зимнюю спячку. Мажанна с интересом взглянула на Лыцка. Он отряхивался и сбрасывал с себя мокрую одежду.

– Весной сочтёмся, – усмехнулась русалка. – Сейчас мне пора. Если не вернусь вскоре, отец взбесится. Береги себя.

Смарагдово–травяные кудри исчезли глубоко в реке. Лыцко был невероятно благодарен Мажанне за спасение и пообещал на Остару щедро вознаградить русалку. Но это будет нескоро – сейчас предстояло отряхнуться и привести себя в порядок.

Он осмотрелся. Рядом горели огни, купеческие домики стояли рядами, а хмурые стражники осматривали обозы у ворот. Сомнений не оставалось – Мажанна вынесла Лыцка аккурат к городу. Деревни выглядели иначе. Он надеялся, что это столица, та самая, где можно отыскать Марену и рассказать ей скорбные новости.

Лыцко остался в одной рубахе (не раздеваться же полностью) и пошёл вперёд, к красочным резным домикам. Сила поддерживала какую–никакую искорку тепла в теле и не позволяла ему замёрзнуть насмерть, но лучше бы поскорее согреться – внутренние запасы не вечные.

И каким же было его удивление, когда на него, посиневшего и уставшего, чуть не наехала Зулейка на статном жеребце! Лыцко протёр глаза: ан–нет, не морок, и впрямь сестрица, живая и румяная.

– Лыцко! – она ощупала парня. – Ты откуда взялся?! И как?!

– Сначала обогрей, – фыркнул он, – а потом расспрашивай. Забыла, что ли?

– И верно!

Зулейка помогла ему забраться на коня и дёрнула поводья, развернув жеребца. Они помчались по улицам с дикой скоростью, минуя зазывающих торговцев и дерущихся в стороне ратников. Зулейка выжимала из животного все силы, беспокоясь за брата. Лыцко прочувствовал это и улыбнулся. Её лицо заметно побелело – видать, жизнь в княжеском тереме не проходила даром, но душа Зулейки оставалась всё такой же. Лыцко радовался. Никогда ещё он так не благодарил богов за то, что переплели их нити и позволили встретиться.

2.

Марена повелела чернавке принести мятного чаю всем троим. Разговор был не самым лёгким. Поначалу она со слезами на глазах обнимала брата и целовала его в лоб. Даже боялась отпустить. Казалось, что он растает и исчезнет. Зулейке и Лыцку пришлось успокаивать её и повторять, что они живы и никуда не денутся с этого света в ближайшие годы.

Удивительное тепло окутало Лыцка. В комнате пахло хвоей, полынью и лошадьми. На окнах красовались рисунки Морозной Матери. Её крылья продолжали нести снег, заметая дороги и крыши. Лыцко не видел печи, но чувствовал, что о тереме заботились особые силы.

Он рассказывал сёстрам о Смерти. Это была жуткая и скорбная история. Бажена, Ярем и Грицай погибли, прикоснувшись к лесному чудовищу, которое совсем недавно увидело первые лучи и жаждало одного – крови. Первым делом оно прибрало к рукам господарский дом, оставив их всех без крова и убив остальных. Лыцку повезло. Он даже не хотел представлять, что случилось бы, не явись Мажанна на зов и не окажись он у колодца. Да, он выжил и хотел разобраться с чудищем.

– Нельзя выступать против того, чью природу ты не понимаешь, – Зулейка помрачнела. – Откуда оно вообще появилось?

– Боюсь, что ответы на этот вопрос нам уже не найти, – Марена покачала головой. – Все записи чародея остались в доме.

– Но мы точно знаем, что он над чем–то работал и где–то сделал большую ошибку, – сказал Лыцко.

– «Над чем–то», «где–то», – птичница отпила из глиняной кружки немного чаю и выдохнула. – Ничего точного.

Марена почувствовала, как в тереме поднялся шум. Видимо, что–то происходило. Она вспомнила, ради чего остаётся в этой светлице, и вздохнула. Кроме лесного чуда–юда были ещё и княжичи.

– И вообще, – она прикрыла глаза, – у нас тут свои беды и печали.

Теперь настал их черёд рассказывать. Вышло спутано. Марена и Зулейка говорили наперебой о Юркеше, его невесте, Ягрэне, смерти старого князя, змеиных монахах и войне, которая вот–вот начнётся. Конечно, Марена уже поняла, что где–то тут была связующая нить, но никак не могла её нащупать. Вчера умер Стратич, вчера Смерть пришла в господарский дом и вчера Зулейка с воеводой узнали о злых монахах. А уж что творилось у погребального костра, и вовсе тяжело передать словами. Всё оно где–то переплеталось.

Чутьё шептало одно: если начнётся война, они пропадут, а вместе с ними – и всё княжество.

– Тебе надо в дорогу, – Марена привстала. – Мы проводим.

Зулейка кивнула. В этот раз они прощались слишком тепло. На всех троих обрушилось осознание, что они – единственные, кто выжил. Больше не было других чародейских учеников. И им надо было держаться друг за друга, а ещё – предотвратить братоубийственную войну, а потом разобраться с чудищем, уничтожившим их дом.

Зулейка помахала им рукавицей и взмахнула поводьями. Конь фыркнул и понёсся, исчезая вдалеке. Лыцко и Марена почти обнялись и тяжело вздохнули.

– Никому не говори, что был у старшего княжича, – прошептала она. – Юркеш тебе этого не простит.

– Не скажу, – Лыцко совсем недавно понял, насколько важно беречь себя и свою голову. – Я не собираюсь впадать в опалу.

Это успокоило Марену. Они вернулись в терем. Да, их видели ратники и чернавки. Наверняка пойдут слухи о том, что она завела себе любовника, но Марене было слишком всё равно. Юркеш ей не жених и клятвами они с ним тоже не связаны. Пусть болтают, что заблагорассудится. Обычно у тех, кто разносит самые паршивые слухи, была самая грязная душа, и сплетни об обитателях княжьего терема её совсем не украшали.

3.

Ольшанка кусала губы и пыталась испепелить взглядом лесную девку, которая сидела почти рядом. Неслыханная дерзость! Княжич сделал её своей советницей и держал, даже приютил её братца, взлохмаченного мальчишку с пылающими жаром глазами. Прямо–таки маленький нечистивец, а не человек. Ему самое место – в саже, чтобы подогревать огонь в печи и трудиться на пару с чернавками, а не возле княжеского стола. Но Юркеш решил иначе. Молодая княжна сжала кружевную ткань рукавов и уверила себя в том, что её наречённый непременно поплатится.

Она с нетерпением ждала конца седмицы. Ольшанка была уверена: Ягрэн поймёт, если княжна выйдет замуж за Юркеша, а после его гибели поклонится старшему княжичу и упадёт в его объятия. Ягрэн от неё не откажется, иначе придётся ссориться с князем Холмогорским. Зачем это юному княжичу? Нет, все в тереме знали, что Ольшанка – видная невеста. Чужачка, но зато – дочь князя Холмогорского. Ей суждено прибрать к рукам степное княжество и родить наследника.

И рядом с ней сидела эта девка! Сверкала смарагдовым монистом и пила пряный сбитень, переговариваясь с братцем–нечестивцем. Юркеш почти не ел и не пил – делал пару глотков из кубка и отставлял его в сторону. Ольшанка взглянула в мутные глаза княжича и не увидела там ничего. В них не было ни искрящейся жизни, ни скорой гибели, ни тревоги. Складывалось ощущение, будто ледяное спокойствие связано Юркеша по рукам и ногам.

Войцех пытался мягко напомнить княжичу о порядках в тереме, но тот его словно не услышал. Сам Юркеш расспрашивал воеводу о змеиных монахах. Надо же, подумать только – монахи–змеи! Это чудо так забавило Ольшанку, что она подумывала пойти в молельню и узнать больше о новом Боге и Триединстве. Было бы неплохо спеться с этими змеями, приручить их и держать под подолом. В новом оружии она не нуждалась, но кто знает, вдруг ей однажды пригодится помощь со стороны?

Она бы не стала писать отцу из гордости. Её проигрыш здесь означал бы позор Холмогорского рода. Если Ольшанку отправили одну – значит, отец был уверен, что она справится без посторонних. Он не ошибался. Пока что всё шло как надо. Последний день этой седмицы приближался, кто–то даже начал украшать терем и молельни. Юркешу не нравилось, мол, слишком мало времени прошло после гибели отца, но Ольшанка думала иначе.

– В тереме должно быть весело, мой княжич, – она стрельнула глазами. – Люди не любят печаль, они любят праздник. Если хочешь расположить людей, покажи, что можешь праздновать, несмотря на горе.

– Княжна верно говорит, – согласился Войцех. – Моё сердце горюет по Стратичу, но оно радуется, когда я смотрю на тебя.

– Ваше здоровье, пан воевода, – Ольшанка поднесла к губам позолоченный кубок и пригубила смородиновой браги.

– За здоровье пана воеводы! – выкрикнул кто–то со стороны. – За здоровье княжича Юркеша и его княжны!

Ольшанка украдкой взглянула на лесную дикарку. Та с безразличием продолжала пить сбитень и словно не обращала внимания на происходящее. Пусть изображает всё, что захочет, но княжна–то знала: девке горько, ох как горько! От этого улыбка Ольшанки становилась слаще и ядовитее. То ли ещё будет, милая чернавочка!

4.

Марена смотрела, как Лыцко уплетает орехи и ягоды в мёде, и радовалась за брата. Она была счастлива видеть его живым и невредимым. Птичница делала вид, что не замечает косых взглядов и видит, как из наследной княжны льётся злоба. Её не волновал княжич. Марена отдавала ему долг и не могла требовать большего. Юркеш позволял ей оставаться в тереме на пару с Лыцком и не замечал её на людях. Вполне разумно для того, кто скоро станет князем.

– Как думаешь, посвящение состоится? – Лыцко спросил шёпотом. Да, на пиру было шумно, но им не стоило расслабляться – в тереме всегда находились огромные уши.

– Состоится, – хмыкнула Марена. – Чтобы добраться до Яшевиц–града из Пшелицы, нужно две седмицы, и это если ехать быстро и без остановок.

Если бы Ягрэн хотел переправить собранное войско, он бы уже отправился в путь и подступал к столице. Но в ближайших деревнях царила тишина. Морозная Мать убаюкивала людей и вынуждала их сидеть у печей, не высовываясь на холод без особой нужды.

Марена пригубила горячего сбитня и попросила чашника добавить в следующий раз поменьше мёда и побольше – трав. Ей нравилась сытая жизнь в тереме. Здесь подавали вкуснейшие вина, сбитни и самую лучшую брагу. О яствах и говорить нечего – перед ними с Лыцком стелились несколько видов мяса, запеченная рыба, похлебка с овощами и смородиновое варенье. Служанки обещали принести ещё заморского сыра и ягод.

Расписные панночки тоже радовали глаза, если не всматриваться в их души. Все они – как одна – были пропитаны чёрным ядом. Чем румянее панночка, тем больше отравы. И наоборот. Даже чернавки, прислуживающие им, наполнялись злом. Эти служанки первыми разносили злые слухи по комнатам и переглядывались маленькими крысиными глазками в поисках чего–то интересного.

Господари тоже были не из простых. Марена украдкой окинула взглядом место, где сидели торговцы, воевода и бояре. Все, кроме Войцеха, прятали глаза и выискивали что–то. Птичницу окутала брезгливость. В один миг терем показался ей настолько грязным, что захотелось призвать соколов и ястребов. Пусть растерзают всех пирующих, не знающих голода и настоящих забот! Она бы вскрыла их животы, а терем отдала бы простым людям, чтобы каждому досталось хотя бы по монисту и золотистому кружеву. Этого хватило бы надолго.

– Ты чего? – одёрнул её Лыцко. – Не ворожи тут!

– А? – Марена тряхнула головой.

– Вокруг тебя смарагдовое пламя заиграло, – фыркнул он. – Я уж думал – всё, сейчас завоешь и затянешь всех нас в колдовской вихрь.

Марена хлебнула ещё сбитня, чтобы прийти в себя. Хорошенькое дельце! И откуда в ней только такие мысли и такая злая сила?

– Кто–нибудь ещё заметил? – прошептала птичница.

– Не думаю, – Лыцко пожал плечами. – Наследная княжна с тебя глаз не сводит, но вряд ли она что–то видит. Девка девкой же, хоть и панночка.

– Спасибо, – она окончательно успокоилась и выдохнула, согнув спину. Опять пополз неприятный шёпот. Оно и немудрено – молодые панночки сидели прямо, как берёзки. Марена не привыкла вечно держать хребет приподнятым. Не до того ей было в господарском доме.

Пусть болтают, что вздумается. Юркешу всё равно до того, как она сидит, а остальные и без того сочинят море сплетен и расскажут такие небылицы, о которых остаётся только догадываться.

5.

За время, проведённое в тереме, Зулейка совсем забыла, как выглядит обычная харчевня. К хорошему привыкалось быстро. Сперва она поморщилась от вида грязи и запахов, но после одёрнула себя, мол, засиделась ты, девка, в тепле, почти стала неженкой. На засаленном столе была посуда из дешёвой глины, в стороне пили мужики и хохотали – девки. Запах браги и пота щекотал нос. Зулейка вздохнула и присела на холодную и почерневшую лавку. К ней сразу подскочила подавальщица.

– Чего изволит госпожа?

Надо же, «госпожа». Зулейка сама могла бы бегать вот такой вот девчонкой, если бы не чародей. А дальше завертелось, как зимний вихрь.

– Горячего сбитня, – она выдохнула морозный воздух и поморщилась. – И мясной похлёбки.

Подавальщица унеслась. Зулейка не без опасения присела за стол. Да, не княжеский терем – тот уже не виднелся вдали, спрятался за купеческими домиками и ярмаркой на площади. Здесь, на окраине Яшевиц–града, было не так людно и светло, а народец попадался хмурый и голодный. Кто–то выпрашивал медные монеты, кто–то отряхивал карманы и с ужасом осознавал, что его обворовали. Многие прятались по углам, пытаясь утопить горе в паршивой браге.

Хорошо, что у Зулейки хватило ума не одеваться богато. Она знала, что за время, проведённое в дороге, тёплые белоснежные шубы истрепаются и знатно посереют, поэтому выбрала коричневый плащ с мехом внутри. Подобную одежду носили купцы. Зулейка и близко не была похожа на панночек из терема, но вполне могла сойти за дочку богатого торговца. От этой мысли она звонко расхохоталась. Да уж, прямо–таки девка на выданье! Только кто ведьму замуж–то возьмёт?

Принесли сбитень и похлёбку. Зулейка сдержалась, чтобы не скривиться. Напиток отдавал горчицей и лопухом, а в еде плавали хлебные крошки вперемешку с подозрительным мясом. Оставалось надеяться, что это хотя бы не городские собаки, которых на улицах водилось прилично. Впрочем, какая разница? Главное – чтобы горячий перекус согрел её изнутри и разрумянил щёки. А потом можно снова в дорогу.

Конечно, её заметили. Нечасто сюда заходили румяные девки в меховых плащах. Зулейка слышала, как перешёптываются люди и знала, что у них на уме. Бородатые мужики с сальными глазками рассуждали, не раздеть ли одинокую путницу и не скрасить ли вечер славным делом. Она фыркнула – пусть попробуют, и тогда Морозная Мать крепко обхватит их своими руками и понесёт далеко–далеко сквозь вьюжные ветра.

Она быстро расправилась с едой и, оставив монеты, собралась уходить. Нечего тут задерживаться, тем более, что солнце вот–вот начнёт клониться вниз.

– Далеко ли собралась милая панночка? – послышался сзади голос.

Зулейка обернулась. Да, те самые, решились–таки на свою беду. Она покачала головой и пошла на улицу. Толпа мужиков последовала за ней. Зря они это сделали. Как и предсказывала Зулейка, морозный вихрь сначала сбил их с ног, затем подхватил и закружил. Она слышала крики, но не собиралась приходить на помощь. Очнутся завтра в каком–нибудь сугробе, почешут затылки и пойдут заниматься другими делами, а не грабить одиноких девок.

Во дворе её ждал накормленный Яблоневик. Коню пришёлся по вкусу местный овёс. Зулейка понадеялась, что он успел перекусить, потому как путь им предстоит неблизкий. От Яшевиц–града до Пшелицы, где обитал старший княжич, скакать и скакать до глубоких синяков внизу спины.

6.

Обычно панночек мыли и одевали служанки, но Ольшанка не любила, когда руки девок прикасались к её телу. Потому княжна научилась сама купаться в горячей мыльне, надевать сарафаны или вычурные платья и мазаться всевозможными маслами, втирая в кожу пахучие ароматы. Но при подготовке к долгожданной свадьбе без чернавок не обойтись. Княжну уже ждало серебристое платье, расшитое хрустальными самоцветами, тяжёлый свадебный кокошник тех же оттенков, лёгкие туфельки с двумя крупными камнями и море всевозможных румян и белил.

Отчего–то Ольшанка вспомнила свои первые смотрины, когда её нарядили в багряное платье, расшитое золотистыми нитями. Тогда княжна ещё не понимала, насколько коварен мир белолицых панночек. Она помнила, как какой–то хан долго выбирал и сводил тонкие брови, как он наконец определился, а его избранница рухнула на пол, задев подол Ольшанки. Изо рта несостоявшейся невесты пошла пена. Отравили. Виновных так и не нашли, а хану выплатили щедрую дань и предложили другую.

Это была ещё одна причина, по которой княжна не доверяла чернавкам. Любую одежду можно пропитать ядом. Или незаметно уколоть белолицую панночку тонкой иголкой, пока та готовится и путается в юбках заморского платья. Нет уж, Ольшанка была не лыком шита и знала, как коварен этот удивительно прекрасный цветник. И ей предстояло им править, а ещё – показать, что она главная среди них, иначе уважать не будут.

Ольшанка знала: лучшее средство – страх. Ни одна панночка не рискнёт приказать чернавке поднести яд княжне, если будет знать, что та легка на месть и расправу. Её будут бояться, но вместе с тем и уважать. Княжна собиралась почистить терем и повесить несколько служанок, чтобы другие смотрели и понимали: с новой княгиней шутить нельзя, если ты не скоморох.

Княжна всё сделала так, как её учила мать. Она нюхала свадебное платье, всматривалась в расшитый бусинами кокошник, пытаясь найти в нём следы яда или хитрой ловушки, не касалась руками ночных сорочек, пока не убеждалась, что те безопасны. Да, Ольшанка была предусмотрительной и преуспевшей в коварстве.

Она сама свела со свету пару девиц. Княжна усмехнулась, вспоминая былое. Ей пришлось подкупать чернавок лестью, лаской и монетами. Это окупилось с лихвой – те донесли ей, что две панночки планируют избавиться от неё на очередных смотринах. И тогда Ольшанка использовала их же оружие и приговорила обеих к смерти. Настойка белладонны не подвела – лица панночек посерели, а руки быстро заледенели. Никто не подал виду, но после сразу прошёл по терему слух, что с Ольшанкой связываться не стоит.

От лесной девки так не избавишься – та знала все травы и могла ворожить. Что оставалось княжне? Лишь идти к власти, высоко подняв голову, мол, смотри, смотри и завидуй, потому что тебе никогда этого всего не достичь. Ольшанка переиграла и её, несмотря на то, что та по–прежнему оставалась при Юркеше и не собиралась уходить. Но не ей быть княгиней и не ей воспитывать будущих княжичей. Не ей предавать Юркеша, если тот проиграет, а после бросаться в объятия его брата Ягрэна. Ольшанка прекрасно понимала, что значит быть княгиней, и была готова как никто другой.

Она собиралась бросить девку в темницу. Разумеется, втайне от Юркеша. Пусть поволнуется, пусть поищет, только не найти ему этой твари. Пока он упивался лесными запахами, молодая княжна сыпала золотом и подкупала ратников, чернавок, чашниц и даже придворного шута. Кто–то отказывался, кто–то щедро принимал её дары и обещал верно служить. Чем больше времени проходило, тем сильнее становилась её власть в тереме, а Юркеш пусть развлекается дальше и ничего не видит. Ей же лучше.

7.

Войцех с печалью смотрел на княжича. На пиру Юркеш был веселее обычного и даже рассуждал о том, что будет, когда он поклонится богам и займёт место князя.

– Мои ратники присягнут тебе на верность, – усмехнулся воевода.

Выбора у них не оставалось. Ягрэн не собирался мешать младшему, и вовсе не потому, что не хотел. Гонцы доносили, что старший княжич набрал мало людей. Их было недостаточно, чтобы брать Яшевиц–град и вести долгую войну. Не хватало резервов. Но Ягрэн не останавливался на достигнутом и продолжал поиски. Войцех знал, что он планирует сговориться со степным ханом, а также просить помощи у князя Холмогорского под предлогом, что младший княжич обидел его дочь и поставил последнюю вровень с ворожеей из глухого леса.

При самом лучшем раскладе Ягрэн через месяц возьмёт Яшевиц–град и усядется на место отца, при худшем будет долгая и затяжная война, которая выльется в голод и мор. Воевода на всякий случай приказал своим людям проверить запасы зерна и восполнить их, забив амбары. Войска не должны ни в чём нуждаться, даже если им придётся долго сидеть в осаде и смотреть, как умирают горожане.

От этой мысли сердце воеводы обливалось кровью. Вот уж чего он не хотел! Не такой ценой надо было брать Яшевиц–град, ведь это всё – люди покойного князя Стратича, ради которых и существует княжество. Он надеялся, что Ягрэн понимает и не станет жертвовать простым народом. Иначе зачем такой князь?

Но как тогда захватить власть? Что оставалось Ягрэну? Войцех надеялся, что тот прочтёт его последнее письмо и внемлет советам. Воеводе было неприятно писать подобное, но выбора не было. Он предлагал княжичу вызвать Юркеша на поединок. Все в тереме знали, что Ягрэн сильнее и ловчее. Старший победит, а младший проиграет, и тогда победа станет почти бескровной.

Войцех отхлебнул ягодной браги и взглянул в глаза Юркеша. В них воевода увидел смарагдово–ледяной лес с огромными елями до самого неба, Лешего с ветвистыми рогами и когтистую черноту, которая подкрадывалась со спины и царапала плечи. Воевода вздрогнул – уж слишком напугал его этот морок. Не стал ли Юркеш сам ворожить?...

Пришлось закусить губу и стиснуть глиняную кружку изо всех сил. Мысль, что княжич не так прост, как кажется, поразила Войцеха слишком внезапно. Он знал Юркеша с самого детства. Был ли последний способен на коварство? Вряд ли – княжич всегда был тихим, скромным и не отличался лихим нравом. Ягрэн же прослыл жутким шельмецом, за что его и выдворили подальше, приказав не показываться в столице.

– Померещится же всякое, тьфу, – Войцех скривился и отпил хмельного напитка. – Твоё здоровье, мой княжич!

– Благодарю, – Юркеш посмотрел на воеводу с теплотой. На какую–то минуту Войцех увидел в нём мальчика, того самого, который кружился по терему и ел на кухне сладкую пастилу.

Нянюшки любили младшего княжича и всячески старались его баловать. Юркешу доставалось самое лучшее, он засыпал под убаюкивающее «ай–люли–лю» и уплетал свежие пряники с мёдом и яблоками, пока Ягрэн бился на мечах и гонял молодцев во дворе. Да, из старшего вышел бы лучший князь, но на что он готов и не готов пойти ради этого?

8.

Вечер застал Зулейку в пригородной деревушке. Каменные стены Яшевиц–града серели совсем рядом, словно она почти не отъехала от города. В Липцах (если она правильно прочитала) народ толпился у приказной избы и кабаков. Пришлось отдать ещё пару серебряных монет за тёплый кров и овёс для коня. От еды Зулейка отказалась, но попросила принести крепкого чаю с малиновым вареньем.

– Только хорошего, – подчеркнула она, дав подавальщице ещё три медяка. Та улыбнулась и, согласно кивнув, убежала.

На улице послышался шум. Зулейка от любопытства взглянула в окно и ужаснулась. Ратники волокли проповедников в истрёпанных рясах по улицам и грозились заколоть их осиновыми кольями до смерти, если те не признаются в сговоре с нечистой силой.

– Схватили–таки, – хмуро отозвался господарь, сидевший за соседним столом. – Интересно, казнят или нет?

– Совсем княжья дружина с ума посходила, – фыркнула подавальщица. – Неужто теперь каждого, кто о милосердии заговорит, будут вешать?

Толпа бежала и шипела. Женщины кричали, дети плакали. Зулейка хмуро отметила, что в столице на казни народ, наоборот, сбегался и глазел с интересом. Здесь же было что–то другое – люд горел праведным пламенем, но не осмеливался пойти против вооружённых ратников.

Шум приближался вместе с толпой. Зулейка вместе с остальными выскочила к порогу.

– Твари, – сплюнул господарь. – Чтоб им в жизни этой покоя не было!

Ратники передумали. Если поначалу они хотели прилюдно пытать монахов, то теперь, опасаясь гневной и непредсказуемой толпы, решили быстро повесить их всех и ускакать подальше от мрачной деревни. Зулейка смотрела, как воины натягивали верёвку, как обвивали петли вокруг посеревших шей. Монахи что–то кричали о Божьем гневе и о том, что каждому воздастся по его заслугам. Толпа подхватывала это и разносила по всей деревне. Зажглись огни в домах, проснулись те, которые уже давно легли спать.

Зулейка смотрела на невесёлое представление и думала, что стоило бы отправить письмо Марене. Если такое творилось по деревням, то скоро где–то вспыхнет мятеж, а за ним потянется ещё один – а там и до полноценной войны недалеко. Она даже знала, кто возглавит восстание и станет народным героем.

Пришлось вернуться в трактир и молча пить остывающий чай. Вкусным он уже не казался. За окном раздавались крики и плачи, слышалось ржание лошадей, которым явно не нравилось происходящее.

– На кол! На кол убийц!

Сердце Зулейки пропустило удар. Она протёрла запотевшее стекло и всмотрелась. Что–то плясало вокруг толпы, кружилось и ликовало. Оно смеялось по–скоморошьи и подначивало людей, распаляя их гнев.

Колдовскую ворожбу Зулейка распознала сразу. Она питалась чёрной злобой и требовала ещё и ещё, застилая глаза людей пеленой ярости. Нет, так не пойдёт. Деревенские вот–вот набросятся на ратников – и прольётся много крови. Крови, которая придаст чудовищу сил.

Зулейка взмолилась Морозной Матери и попросила навей навлечь огромный буран, чтобы отделить людей друг от друга и загнать их в тёплые дома. Она согласилась пропустить своих знакомцев через грань, лишь бы те помогли. Толпа шипела и пульсировала, сливаясь в чёрный змеиный ком. На лбу Зулейки выступили капли пота. Она видела, как вьётся зло и пытается пустить корни в людских сердцах.

К счастью, её услышали. Морозная Матерь взмахнула огромными крыльями и подняла вьюгу. Снег закружился на ветру и принялся сбивать людей с ног и разгонять их по разным сторонам, охлаждая горячие головы. Братья–сватья, готовые подраться, резко вспомнили о том, что давно не пили браги вместе, и ринулись в первые попавшиеся избы, лишь бы спрятаться от снежной бури. Вьюга плясала, перекрывая безумный танец Смерти.

«Это мои владения, дорогуша!» – шипела Морозная Матерь, и Зулейка соглашалась с ней.

Выдохнув, она рухнула головой на стол. Да, тяжела ворожба, но ещё тяжелее сдерживаться, когда происходит такое. Зулейка не знала, что станет с ратниками и деревенскими, но надеялась: станет лучше. К рассвету сердца остынут, люди вернутся к обычным делам, а княжьи воины скроются и ускачут в город.

– Во буря разыгралась, а, – покачала головой подавальщица. – Придётся посильнее разжечь печь.

– Жуть, – согласно кивнула Зулейка. Она не стала откровенничать с девкой и признаваться ей, что могло быть гораздо хуже.

9.

«Помнишь ли ты, мой милый братец, васильковые поля и багровые маки среди золотистых колосков? Ты должен знать, что пшеница – настоящее сокровище наших земель. Нас кормят её семена, они спасают наш народ зимой от большого голода. А знаешь ли ты, что такое голод и пустые амбары? Приходилось ли тебе видеть, как люди отдают всю свою кровь за кусок хлеба, чтобы прокормить своих детей?

Пока ты смотришь из Яшевиц–града прямиком на дикий лес, мои глаза видят народ и степные поля, которые приходят в упадок. Моё сердце чувствует, как враги потихоньку едят нашу пшеницу и откусывают от княжества куски земли, пока незначительные. А что чувствуешь ты, Юркеш? Шевеление лесных корней в рёбрах?

Ты не любишь эти земли так, как люблю их я. Ты не хочешь лучшего для нашего княжества. Ты позволяешь степным племенам во главе с ханами нападать на приграничные заставы, убивать твоих людей и уводить девок в плен. Я знаю это всё, потому что нахожусь в Пшелице, приграничном городке. Я своими глазами видел последствия набегов. Хан Колмыцкий, если знаешь такого, сжёг дотла четыре деревни и прогулялся по заставе. К счастью, теперь он больше нигде не прогуляется.

С этим письмом ты получишь его голову. Прими этот подарок от мятежного княжича, своего брата, и знай: я гряду. Я не хочу вступать с тобой в битву, но мне придётся это сделать ради нашего княжества, если ты продолжишь упорствовать. Поэтому прошу по–доброму: отступись, Юркеш, пока не поздно. Не присягай богам и не бери на себя бремя, которое тебе не предназначено».

– Хорош братец, – цокнул княжич с досадой.

Марена положила письмо на стол. Ратники держали в руках круглый мешок, насквозь пропахший гнилью и пропитавшийся кровью. Ей пришлось отойти к окну, чтобы не вдыхать мерзкий воздух.

– Что будешь делать? – лесные девки не должны спрашивать княжичей, но у них с Юркешом всё далеко не просто.

Он пожал плечами и тяжело вздохнул.

– Все ждут, что я отдам княжество, – Юркеш печально улыбнулся. – Ждут, что я проявлю слабость и мягкотелость, проиграю старшему брату, как проигрывал раньше, – в глазах младшего княжича промелькнули злые искорки. – Но этого не будет.

Марена отвернулась. Надежда на чудо, что всё разрешится миром, почти угасла. Если Юркеш не уступит – быть войне. Значит, придётся готовиться и запасать зерно вместе с оружием. За войной пойдёт голод, а там и до восстания недалеко. От мысли, что княжича повесят, птичницу бросало в дрожь. Она хотела, чтобы он умер своей смертью и в тёплой постели или в поединке, но никак не с позором и на глазах у смеющейся черни.

Чутьё подсказывало, что скоро ей придётся ворожить долго и много. Вдали тревожно зазвенели медные колокола, зазывая людей в молельни. Шумный и безрадостный день подходил к концу, голова трещала от разных мыслей. Марена вспомнила, что давно не пила мятный чай. Придётся выпить сегодня, иначе снова проворочается в постели всю ночь, а наутро будет замазывать синяки белилами. Интересно, что будет с посеревшей кожей, если её набелить?

Марена усмехнулась, представив, как её пугаются ратники, думая, что это колдовской морок, а не живая девица. А что, надо же хоть как–то веселиться, даже если на дворе – лихой час?

XI. Княжий пир

1.

– Мне казалось, ты ненавидишь меня, – Марена печально усмехнулась. – Я такое с тобой сделала, что словами не описать.

– Я не могу тебя ненавидеть, – Юркеш пожал плечами. – Ты как будто освободила меня от незримых оков и показала, что этот мир гораздо шире. Он больше, чем степное княжество со всеми его прелестями.

– Но ты мучался, – на глазах птичницы выступили слёзы. – Ты горько страдал много лет, а я ничего не замечала и радовалась, что мне пишет сам княжич.

– Большинство ворожей не снимают свои чары, – Юркеш притянул Марену к себе. – Они хвалятся этим на каждом углу, а ты услышала меня и отказалась от всего, зная, что это может обернуться диким гневом. Ты не испугалась.

– И всё же ты слишком долго пробыл под заклятьем, – птичница тяжело вздохнула. Холодные объятия княжича ей не нравились, каждое его прикосновение словно кололо кожу. – Мне больно за тебя, Юркеш, и я не могу избавиться от этой боли. Я слышу и чувствую её.

– А это уже твоё наказание, – княжич погладил её по щеке. – Мне нравится смотреть, как ты раскаиваешься. Я рад, что всё закончилось именно так и я не держу на тебя зла. Боги уже покарали тебя.

Марена отстранилась. Юркеш говорил с ней как самый обычный человек. Значит, он окончательно пришёл в себя. Княжич отпустил её на волю, а она – его. Несмотря на это, кое–что продолжало связывать их души. Марена задолжала княжичу. Всё же приворот выпил из него почти все жизненные силы, и ей следовало восполнить хотя бы часть и позволить Юркешу прожить ещё хотя бы год, пока не появится законный наследник. Змеиный наследник, если вспомнить, из какого теста состояла его невеста.

Птичница кивнула княжичу и покинула его покои, закрыв дверь. Ратники провожали её хмурыми взглядами. Видимо, думали, что они там ели леденцы на палочках и миловались вовсю. Все ведь знали, что они те ещё полюбовнички, только о правде никто даже не догадывался.

«Боги уже наказали тебя, Марена–птичница»

Она свернула за угол и ойкнула, едва не столкнувшись нос к носу с наследной княжной. Марена не стала кланяться Ольшанке и проплыла мимо тенью. Ворожеи никогда не склоняли спин перед князьями, княжичами, их жёнами и дочерьми. Чародеи, колдуны, колдуньи и разные ведьмы служили только богам и выполняли волю последних. Иногда сговаривались с иными.

– Позор тебе, неразумная девка, коль не узнала великую княжну Ольшанку Холмогорскую! – кричали ей вслед чернавки, сопровождавшие невесту Юркеша, но Марена сделала вид, что не услышала их.

Птичница знала, что после свадьбы ей предстоит сменить облик и снова ухать сизым филином. Иначе головы не сносить – Ольшанка собиралась бросить её в темницу сразу во время пира. Разумеется, тихо и тайно. Но такого удовольствия она не получит, как ни постарается. Княжна Холмогорская создана из плоти и крови, в её сердце не скребутся колючие ветви, от неё не пахнет еловыми ветвями и она не тоскует по бескрайним смарагдовым соснам и сокольему клёкоту.

Ольшанка будет править в тереме. Она имела на это право. Но души Юркеша молодая княжна не получит. Слишком мало в последнем сил и слишком много – усталости и горя. Слабая искра билась в его сердце. Марена поддерживала её как могла. Она не знала, как долго проживёт Юркеш. Больше года – вряд ли. Как только эта искорка погаснет, Марена исчезнет из терема и отправится разбираться с чудовищем в лесу, пронесётся через чёрную Пустошь и столкнется лицом к лицу с чем–то, что в разы страшнее белолицых змеек.

… Ей ли бояться последних, учитывая всё предстоящее?...

2.

Ольшанку начали готовить за несколько дней. Княжну сопровождали в ароматную мыльню и удивлялись, когда она захлопывала деревянную горячую дверь и говорила, что справится сама.

– Да где же это видано, ясная пани, – хотела было возразить старшая из чернавок, но Ольшанка взглянула на неё так, что та осеклась и молча вышла.

Княжна прекрасно знала, что вместе с целебными травами ей могли втереть в кожу жгучеяд, а в можжевеловые веники легонько вплести ароматную белладонну. Вдохнула бы панночка – и всё, пришлось бы княжичу Юркешу искать другую невесту. Ольшанка знала все хитрости, потому не позволяла служанкам даже и близко приближаться к своему телу. Пусть намыливают других панночек, а заодно и травят, только не её.

Она распустила пшеничную косу и осознала, что скоро ей не будут заплетать волосы по–девичьи. Ольшанке нравилось, когда её причёсывали. Она почти мурлыкала, прикрывая глаза. Но даже во время этого княжна не позволяла себе полностью расслабиться, следя из–под длинных ресниц за рукой служанки. Волосы с серебристого гребня Ольшанка тоже уносить не давала – сжигала их сама, потому что знала, какие чародейства можно сделать, имея при себе нечто подобное.

Три дня она намыливала своё тело, втирая в распаренную кожу ароматные масла и заморские мази, поливала волосы колдовскими отварами, а по вечерам ходила вокруг свадебного платья и роскошного кокошника, проверяя, не всунул ли кто в подол по мешочку ядовитых трав.

За день перед свадьбой Ольшанка сделалась особенно подозрительной. Всюду ей мерещились кривые взгляды и предательницы. Да, княжна знала, что девиц, которым повезло пройти смотрины, губили чаще всего в самый долгожданный день. Потому княжна созвала самых доверенных чернавок и дала каждой по три золотых монеты, наказав, чтоб все глядели в оба и доносили ей обо всяком.

– Если будете мне верно служить, – она прищурилась, – озолочу так, что работать на старости лет не придётся. Но если задумали иное, – голос её похолодел, – отправитесь к богам раньше, чем думаете.

– Будем служить тебе, ясная пани, – чернавки низко поклонились. – Благодарим тебя, ясная пани.

– Смотрите мне, – шикнула Ольшанка и повелела им ступать.

Засыпала она с тревогой. Казалось, будто в последний миг заржёт лихой конь княжича Ягрэна у ворот – и всё, возьмут её под белые рученьки и понесут. Она не стала врать себе: Ольшанке хотелось, чтобы старший княжич похитил её, как похищали невест колдуны, очаровал буйным нравом и взял её в жёны перед всем Яшевиц–градом. А Юркеш со своей лесной девкой отправились бы на виселицу, и колыхались бы их тела рядом друг с другом. Проходили бы чёрные люди, кидая в них яблочные огрызки и ругаясь. Сладко было молодой княжне от тех мыслей. Ольшанка до последнего надеялась и мечтала.

Но нет – никто не пришёл за княжной даже под утро. Она сама повелела служанкам не ступать в комнату, а с плачем разносить «скорбную» весть о свадьбе по терему и охать, мол, перестанет молодая панночка заплетать косу по–девичьи, покинет покои для молодых девок, начнёт жить в комнате будущего князя и станет безвольной женой, как становились многие.

Сама Ольшанка собиралась спокойно и тихо. Кожа её пропахла мёдом и яблоками, лицо сияло. Княжна сняла ночную рубашку и подошла к серебристому платью и лёгким туфелькам. Да, настал её час!

Она тихо отворила дверь и знаком повелела чернавке, сидевшей у покоев, войти. Та прошмыгнула.

– Заплети меня, – Ольшанка уселась на стуле и сама просунула служанке гребель. Да, не доверяла другим княжна, но что было делать – не хотелось ей возиться с длинными пшеничными волосами самой, слишком много времени и сил ушло бы.

Ловкая чернавка принялась делать нехитрую причёску из нескольких косиц, вплетая в волосы багряные и золотые ленты. Обычно в такие моменты сидевшие рядом нянюшки плакали и рассказывали молодым девицам о тяжкой женской доле, о том, что придётся им, несчастным, сидеть в покоях, не видеть белого света и рожать детей одного за другим, корчась от боли целыми днями. Ольшанка это всё прекрасно знала. Она видела, как уходили из отцовского терема другие панночки и как старухи со слезами валялись на земле и поднимали руки к небу, умоляя богов, чтобы те поскорее забрали несчастливицу.

Ольшанка проводила последний девичий час в тишине. Светлица искрилась солнечными лучами. Бури за окном тоже не было. Добрый знак для панночки. Морозная Мать благоволила ей. Княжна улыбалась, но ни на минуту не ослабляла бдительности. Служанка уложила её волосы в тяжёлые косы. Из–за вплетённых лент они отливали мёдом и кровью. Ольшанка знаком повелела чернавке идти прочь. Та низко поклонилась и поспешила оставить княжну.

Одеваться пришлось самой. В отцовском тереме княжна доверяла своим нянюшкам, здесь же считалась чужачкой. Пока не станет княгиней и не покажет свой норов, будет сменять ночные сорочки на сарафаны и платья белыми руками. Иначе отравят или заколют тонким кинжалом. Ольшанка знала немало способов, как сжить со свету панночку, даже если та находилась под стражей и не покидала своей светлицы. И не только она.

Княжна застегнула тяжёлое платье и посмотрела на серебристые рукава, которые струились вдоль локтей, мягко обволакивая кожу шёлком. Хороша, диво как хороша! Ольшанка покрутилась перед тяжёлым зеркалом и усмехнулась. Оставалось надеть туфельки и тяжёлый сияющий кокошник с жемчужными подвесками. Княжна подняла его и внимательно осмотрела. Да, прекрасен и совершенно не отравлен.

Нарядившись, она царственно вышла из светлицы. Чернавки тут же поклонились ей. Теперь надо было накинуть шубу и сесть в серебристые сани, которые стояли во дворе. Она должна объехать весь Яшевиц–град, а после остановиться на площади. С другой стороны на багровых санях подъедет Юркеш в расшитом алом кафтане и подаст ей руку. Вместе они взмолятся богам и трижды поклонятся, прося Трёхликую Богиню о благосклонности, обменяются клятвами в вечной любви и верности до погибели, а затем она пересядет в его сани и они въедут в терем как муж и жена. Юркеш будет называться князем, а Ольшанка – княгией Кадзимежской, первой пани степного княжества Кадзимежского. И тогда никто не посмеет ей перечить, а у Юркеша не хватит духа и сил что–либо сделать.

3.

Войцех смотрел, как наряжается молодой князь. Багряный бархатный кафтан смотрелся красиво. Но несмотря на всевозможные ухищрения, Юркеш выглядел, как умертвие, которое по ошибке нарядили в красивую одежду. Бледная кожа, мёртвые глаза и спутанные кудри – хорош будущий князь, нечего сказать!

Воевода знал, что пару дней назад княжич получил письмо от брата. Ягрэн просил Юркеша отказаться от Кадзимежского княжества, сохранить за собой право проживать в тереме и довольствоваться всем, что нужно младшему сыну князя Стратича для сытой и тёплой жизни. Но нет – младший не стал уступать. Войцех надеялся, что он станет надёжным князем и сможет принимать торговцев, ладно говорить и отдавать разумные приказы в нужное время.

– Пора! – Юркеш уселся в багрово–золотистые сани и дал знак возничему.

Воевода забрался на коня и последовал за княжичем. Вслед за Войцехом понеслись дружинники. Он отобрал лучших ратников и стрельцов, чтобы защищали Юркеша от напастей и не давали никому постороннему приблизиться к будущему князю.

На улицах было полно народу. Люди смотрели по–разному. Кто–то хмуро косился, кто–то приветствовал будущего князя и бросал высушенные цветы на снег. Яшевиц–град проносился перед ними: вот торговые ряды сменяют друг друга, вот купеческие домики стоят в стороне, вот главные ворота с толпами нищих. Воевода цокнул языком. Не зря он выставил своих людей на дорогах – те провожали княжеские сани и следили за порядком. Войцех опасался, что среди черни найдётся какой–нибудь добрый глазастый молодец, который подстрелит княжича, как охотник – летящую птицу.

Они остановились у ворот Яшевиц–града. Юркеш решил привстать и поприветствовать ратников, несущих службу. Те низко поклонились княжичу и поздравили его, пожелав счастья, верной жены и долгих праздных лет. Какой–то мальчишка хотел было дёрнуть Юркеша за руку, но стража не пропустила. Тот насупился. Воевода усмехнулся и приказал дать мальцу пару серебрушек для успокоения.

– Славно как! – улыбнулся Юркеш. – Зима в самом разгаре.

Он смотрел, как кружатся снежинки в сером небе, и смеялся. Вот чудак! Нашёл, когда любоваться природой. Засмеют же. И так кривотолки ходят, будто княжич безумен, а тут ещё такое.

– Не опаздываем ли мы, мой княжич? – спросил Войцех.

– Ты прав, – Юркеш тяжело вздохнул и сел обратно в сани. – Поехали! Не будем заставлять мою невесту долго ждать.

Они понеслись дальше, в глубины Яшевиц–града. Войцех смотрел на заснеженную дорогу и мельком поглядывал на сани. Ратники окружили их хорошо – половина отряда спереди, половина – сзади и ещё четверо всадников, включая воеводу, по бокам. И хорошо. Войцех знал своё дело и прекрасно слышал, как гудят городские улицы. Кто–то освистывал и ругался, кто–то, наоборот, подпрыгивал от радости. Как будто весь Яшевиц–град разделился: одни ликовали, другие – шипели, считая, что настоящий князь находится в Пшелице. Самое ужасное, что Войцех сам не знал, на чьей он стороне. Да и не мог он выбирать между родными братьями – обоих в детстве таскал на плечах и любил почти как собственных сыновей. Он надеялся, что Юркеш образумился, и пытался не думать о том, что Ягрэн набирает людей.

Наконец–то показалась площадь. Городничий хорошо постарался – везде пестрели золотисто–багряные ленты, народ глазел, сбиваясь в толпы. Войцех смотрел, как радуются люди, и у него теплело на душе. Всё же Юркеш – наследный княжич, а это что–то значило в их глазах.

С другой стороны площади стояли серебристые сани. Княжну Ольшанку Холмогорскую сложно было заметить за морем ратников, но Войцех высмотрел серебристый силуэт и улыбнулся. Юркеш в сопровождении дружины прошёл по площади. Снег захрустел под чистыми сапогами княжича. Последний подал руку Ольшанке, и та приподнялась и вышла из своих саней.

Народ ахнул, и было от чего! Багряный княжич брал в жёны серебристую княжну. Вдвоём они встали посреди площади, окружённые стражниками со всех сторон, и принялись низко кланяться богам и простым людям.

– Пусть видят все! – тонким голоском произнёс Юркеш. – Я, Юркеш Кадзимежский, беру в жёны княжну Ольшанку Холмогорскую и клянусь быть ей верным, надёжным мужем отныне и навеки, пока погибель не разлучит нас.

Люди начали радостно кричать, кто–то принялся бросать в воздухе колпаки, кто–то начал петь весёлые перепевки, зазвенели струны. Войцех нахмурился и приказал ратникам успокоить толпу.

– А ну тихо! – гаркнул воевода на всю площадь, и его услышали. Толпа мгновенно замерла.

– Благодарю, пан воевода, – медово произнесла княжна. – Пусть знают все: я, Ольшанка Холмогорская, беру в мужья княжича Юркеша Кадзимежского и клянусь быть ему верной, надёжной женой отныне и навеки, пока погибель не разлучит нас!

Юркеш и Ольшанка взялись за руки. Войцех улыбнулся – до чего же красивые! Княжич… Точнее, теперь уже князь, вёл молодую княгиню к своим саням. Народ снова ахнул. Волна ликования понеслась по снежному Яшевиц–граду. Опять понеслись песни с разных сторон, весёлые и похабные, торговцы наливали всем пряного сбитня. Зазвенели даже медные колокола в молельнях. Они тоже возвещали весь город о радости. Зря Войцех боялся, что начнутся беспорядки.

Юркеш накинул на Ольшанку алую шубу, усадил в сани и приказал двигаться к терему. Княжеская дружина слилась в единое целое. Воевода дёрнул поводья и поскакал рядом, посматривая то на заснеженную дорогу, то на сани.

В тереме их встречали ещё радостнее. Нянюшка княжича Юркеша вынесла румяный каравай с солью и низко поклонилась молодым. К крыльцу их провожали все, от ратников, чернавок до простых людей, которые бегали вдоль терема и выкрикивали поздравления. Здесь же нашлись и торговцы, с напитками, снедью и игрушками из дерева. Войцех даже не стал выгонять последних с крыльца, мол, пусть поторгуют в такой–то праздник.

Радость разливалась по воздуху травяным мёдом, и ничто не могло её остановить, даже вьюжные крылья Морозной Матери.

4.

Марена не стала резать себе душу острым ножом и глазеть на свадьбу, как все остальные. Терем, казалось, сошёл с ума – все бегали, сталкивались друг с другом, обнимались, братались, целовались и вытирали слёзы радости со щёк. Она не знала, куда деться от подобного веселья, поэтому заперлась в комнате и думала. Смарагдовые искры сыпались с ладоней. Сила текла по телу и требовала выхода. Злоба и тревога лишь подначивали колдовскую мощь.

Марена думала совсем не о свадьбе и не о всенародном безумии. Она знала, что завтра княгиня прикажет повесить некоторых чернавок, а её, птичницу, бросить в холодную темницу. Завтра весь Яшевиц–град вздрогнет, а потом замрёт от страха, осознав, какова их новая княгиня на самом деле.

Ей предстояло выбрать птичье тело и сидеть в нём, перебирая перья клювом, пока ратники вместе с подкупленными служанками будут носиться по терему и искать лесную девку. Ворожить надо было осторожно. Любая искра могла всколыхнуть неведомое чудовище, которое слышало чародейских детей даже в Яшевиц–граде, а ещё Юркешу по–прежнему нужны были её силы.

Марена хотела просидеть филином или синицей пару дней, а потом навести лёгкий морок и стать одной из чернавок, самой незаметной, чтобы господари и панночки её не видели и не слышали. Все, кроме Юркеша. Сейчас морок вряд ли ей поможет – уж слишком тщательно будут искать, может, даже городских ворожей приплетут. А потом успокоятся, подумав, что хитрая девка сбежала. Возможно, отправятся в погоню. Марена усмехнулась – всё же молодой княгине до неё далеко! Пусть птичница не блистала родовитым происхождением, но у неё была ворожба. И хороший учитель. Не самый ответственный, конечно, но достойный.

Она вспоминала, каким был их учитель в последний год. Чародей сильно поседел, на щеках появились морщины. Господарю не нравилась старость. Он не хотел умирать в немощи. Может, оттого и улетел? Понял, что время пришло и что ученикам лучше этого не видеть? Но почему не оставил даже записки? Не рассказал ничего о чудовище, о том, что им стоило покинуть дом?

Птичница терялась в догадках. Да что таить – даже нави не могли дать внятного ответа. Всё, что им с Лыцком удалось узнать – это то, что их господарь «не жив, но и не мёртв». А может… Марена замерла. Она боялась допускать подобную мысль, но догадка приходила на ум раз за разом. Что, если их чародей стал этим чудовищем? Лес забрал его и сделал своим оружием. Без Грицая ей этого не узнать. Где она найдёт верного прорицателя? В Яшевиц–граде что ни ворожея – то хорошая врунья или лекарка. Иногда достаточно было знать травы и прибаутки.

Настоящее колдовство никогда не прыгало в руки само – это ремесло требовало много жертв и отречься от него нельзя. Марена тяжело вздохнула. Если лесное чудовище – их господарь, то как же им справиться? Оставалось продолжать поиски пряхи. Может, явится хоть какая–то на пиру. Птичница уже спрашивала городских ворожей, но все они, как одна, пожимали плечами. Марена догадывалась, что о прядильщицах судеб не болтают на каждом углу, о них не рассказывают даже тем, кто только начинает колдовской путь.

Но надежда ещё была. Сегодня на пиру будет немало гостей. Возможно, среди них отыщется тот, кто слышал о таких ворожеях. Марена покачала головой. Придётся наводить–таки морок и идти туда, смотреть на румяного Юркеша и белолицую княгиню–змею. Птичница поморщилась – неприятное чувство резануло рёбро.

– Надо бы сказать, чтоб принесли мятного чаю, – буркнула она.

Успокоиться не помешало бы. Привести свой дух в порядок и не смотреть на раздражающие багряно–золотые ленты, развешенные по всему терему. Не вслушиваться, не глазеть по сторонам и медленно размешивать ложкой сахар в терпком горячем напитке.

Желание вырвать новой княгине её пшеничные косицы крепло. Глаза Марены полыхнули смарагдовым пламенем. На мгновение она увидела Смерть: мох и дикая лоза покрыли все дома Яшевиц–града, ядовитая зелень расцвела на снегу вопреки всем законам, и среди её зарослей веселились Ядвига, Грицай, Бажена, Лешко и Ярем, чумазые и переодетые в нищенствующих скороморохов.

Видение пропало, и Марена очнулась. Злоба ушла, тревога разрослась. Если это – не морок, а будущее, то им с Зулейкой и Лыцком следовало как можно скорее найти пряху и убедить её переткать всё. Иначе горе Яшевиц–граду!

5.

Срубленное дерево пахло свежестью и мхом. Зулейка прижалась к нему и села на пол, холодный, но чистый. В маленькой молельне с колоколом наверху горела пара свечек. Люди ходили туда–сюда, кто–то склонялся перед маленьким алтариком, кто–то говорил с монахами о высшем замысле. Сама Зулейка грызла яблоко и радовалась, что нашла тихое и чистое местечко, где можно было переждать разыгравшуюся бурю. Её не интересовал Триединый Бог, который, судя по разговорам, мало чем отличался от их Трёхликой Богини.

– Не желает ли молодая пани послушать немного о высшем благе? – монах откинул капюшон. Под рясой прятался самый обычный седой человек, из плоти и крови.

– Пани хочет просто переночевать в чистом месте и не умереть от холода, – фыркнула Зулейка. – А ещё узнать, почему милосердные не боятся ратников и княжьего гнева.

– Милосердные не боятся мук земной жизни, – монах пожал плечами. – Пани может оставаться в Божьем доме столько, сколько она пожелает. Наши двери открыты для всех.

Люди толпились вокруг. Надо же – среди них были даже старцы. Видимо, в конце жизни они решили отказаться от старых богов и принять новую веру. Зулейке не нравилось это, но она прекрасно понимала, что люди пойдут за тем, кто будет давать им кусок хлеба. Монахи же кормили нищенствующих трижды в день. Они давали им немного еды и обогрева, утешали милосердным словом, а некоторых даже лечили. Зулейка не знала, откуда у этих людей столько денег. Видимо, создатель этого всего не поскупился и щедро платил им.

Отчасти она была благодарна монахам за такую работу, но чувствовала нутром, что новая вера таит в себе опасность. Не каждый милосердный по–настоящему милосерден, а за рясой может прятаться змея. Впрочем, и дружина Войцеха не лучше – те вешали самых громких проповедников и не особо разбирались, на чьей стороне правда.

– Я бы хочела попольще узнаць о фгеликом Боге, – произнесла какая–то женщина.

Зулейка высунулась из угла, чтобы посмотреть на чужеземку. Последняя отличалась ото всех характерной чернотой – угольные волосы, тёмный плащ, наверняка подбитый мехом изнутри, и высокие острые сапоги. Она могла бы сойти за воительницу, только Войцех никогда не брал на службу женщин, да и сила в ней… Прямо–таки нечеловеческая.

– О, пани, – монах подхватил её под руку, – слушайте же внимательно…

Остальное утонуло в шуме. Монах и женщина беседовали о новой вере. Зулейка подумала, что эта ворожея наверняка проделала долгий путь, только ради чего? Скорее всего, она направлялась в Яшевиц–град. Через него пролегала целая торговая сеть, да и в самом княжеском тереме можно было неплохо поживиться, если хорошо продать товар.

Зулейка хотела было приблизиться к женщине, но та посмотрела на неё змеиным взглядом. Чёрная сила взвилась вокруг и почти выволокла первую из молельни. Зулейка зашипела. Никто никогда так с ней не обращался, кроме господаря! Чутьё подсказывало ей, что с чужеземкой лучше не пересекаться. Пришлось отправиться подальше и искать более тёплое место.

Совершенно кстати подвернулась полупустая харчевня. Зулейка ахнула как это она не заметила её раньше? Она шагнула внутрь, в нос ударил запах жаренного мяса и пива. Яблоневик оставался на другом постоялом дворе. Там нашлось место для коня, но в сам трактир набилось столько народу, что пришлось уйти. Не пить же ей, в конце концов, стоя и не спать на холодном сене рядом с Яблоневиком.

– О, пани, – из–под прилавка высунулся, очевидно, местный господарь, – как я рад, что вы зашли к нам!

Харчевня была обставлена скромно – всего пара лавочек. За одной разместилась семья с детьми, другая оставалась свободной. Её и заняла Зулейка. Господарь сам принёс ей сытный ужин, а ещё с радостью сообщил, что наверху есть несколько свободных комнат. Ай да чужеземка, ай да удружила!

Зулейка принялась уплетать удивительно вкусную курицу. Да, хуже, чем в тереме, но намного лучше того, что ей приходилось есть в последние дни. Зато она проскакала уже треть пути – до Пшелицы оставалась целая седмица, если ехать по деревням, а после повернуть к серебристому перелеску и оставить посреди одной из полян корзину с угощением, чтобы задобрить Лешего и умаслить его детей. Тогда лес позволит ей выйти на правильной дороге, и она окажется на другой стороне Кадзимежского княжества.

Наверное, можно было рискнуть и попробовать пройти навьей тропкой мимо всех земных дорог. Но нави не любили, когда люди захаживали к ним слишком часто. Зулейка не хотела рисковать своей жизнью, тем более, что ясно слышала за гранью происходило что–то неладное, как будто среди навей кто–то посеял смуту и они косились друг на друга и сдерживали себя изо всех сил. Что–то не давало покоя тому миру, и это была совсем не ворожба Морозной Матери.

Зулейка доела ужин, заплатила за уютную ночь тройкой серебряных монет и отправилась в комнату, маленькую, но вполне аккуратную. Кровать пахла хвойными травами, жёсткая, холодная, но лучше, чем пол в молельне или засаленная коморка в трактире. Зулейка зарылась под покрывало и свернулась в комок, стараясь уснуть. Завтра предстояла сумасшедшая скачка. Чем раньше доберётся до Пшелицы, тем скорее помоется, приведёт себя в порядок и предстанет перед Ягрэном. Боги–боги, помнил ли её старший княжич? Зулейка сомневалась. Но если он уважал ворожей, то обязательно выслушает её и внемлет совету. По крайней мере, ей хотелось в это верить.

6.

Сегодня Лыцко искренне завидовал новому князю. Хороша была Ольашнка, удивительно хороша! Белолицая княгиня сияла, подобно настоящей Трёхликой Богине. Жемчужно–самоцветный кокошник отливал радугой, сливаясь с пшеничными волосами и багрово–золотистыми лентами. Все восхваляли её красоту, и Лыцку было трудно не согласиться с остальными. Он пил за её здоровье и мечтал, что однажды он тоже возьмёт в жёны красавицу не хуже. Эх, завидна иногда княжеская доля!

Лыцко быстро влился в поток пирующих и поздравлявших, даже подружился со стрельцами воеводы. Те хлопали его по плечам, как давнего друга, и улыбались, рассказывая весёлые истории о своей службе. Лыцко благоразумно умолчал о том, что когда–то ему доводилось делить стол и кров с людьми княжича Ягрэна и что они вели себя точно так же. Одного он не понимал – если с обеих сторон находились добрые люди, то почему бы им не сесть и не поговорить друг с другом, придя к общему? Неужели братья не могли договориться между собой?

Он сам, когда жил в чародейском доме, не очень жаловал остальных, но господарь всегда учил их держаться вместе и ни в коем случае не идти против друг друга. За подобное чародей наказывал строго, лишая обоих проказников пищи на весь день. Господарь повторял раз за разом, что они все – названные братья и сёстры и что кровь не может и не должна идти против крови, иначе будет беда. Видимо, в княжеских теремах водились свои порядки.

Лыцко пил ягодную брагу и смотрел на сияющую княгиню, моля богов о том, чтобы однажды он тоже отстроил свой терем и привёл туда верную и послушную жену.

– Я вот тоже скоро на дочке одного кмета женюсь, – похвалился один из стрельцов.

– Вот когда женишься, тогда и за тебя будем пить, – фыркнул ратник, сидящий рядом с ним.

Лыцко улыбнулся. Да, дочка кмета – тоже неплохо, только руки её не будут белыми, да и в каменьях цветных ходить не станет. Не такая птица. Отчего–то вспомнилась птичница. Горько, наверное, было Марене от того, что её княжич вёл в терем другую. Неудивительно, что она не показывалась на пиру. Небось, сидит сейчас в своей комнате и льёт слёзы, сожалея, что не родилась княжной.

Он прогнал невёселые мысли из головы и принялся за брагу снова, только вместо горячительного напитка в кружке оказалась простая студёная вода. Лыцко тихо выругался и всмотрелся. Пришлось изо всех сил сдержать крик – с той стороны на него глазела Мажанна.

«Он готовит всем вам жуткую погибель – пролепетала русалка едва слышно. – Берегись, береги сестёр, береги тепло».

Неживые смарагдовые глаза исчезли, а в чашке снова появилась ароматная брага. Пить уже не хотелось – Лыцко нахмурился. Опять непонятные слова! То, что им смерть грозила, ясно, только от кого? От Юркеша, что ли? Или от чародея? А может, Ягрэн решил–таки взять город измором? Лыцко не знал, что думать и о ком.

Он осмотрел всех пирующих, но не увидел ничего, что выбивалось бы из общего веселья. Румяная княгиня улыбалась и говорила о чём–то с воеводой, князь пил из кубка вино, вся дружина обменивалась прибаутками и слушала выступавшего скомороха в цветастой одежде. Нет, в тереме кипело веселье, здесь не было места для скорби и смерти.

Лыцко тихонько выскользнул за дверь и побрёл к комнате Марены. Нужно было найти сестру, рассказать ей о Мажанне и расспросить. Может, птичница что–то знала? Зулейка была далеко – оставалась лишь Марена.

Он прошёл по лестнице и чуть не споткнулся. Свечи не горели – весь шум и вся жизнь кипели только в зале. В остальной части терема спали уставшие чернавки, а остальные суетились на кухне. Кое–где проскальзывали бледные лучи луны. Они–то и помогли Лыцку найти в темноте комнату Марены. Он постучал, но дверь никто не открыл.

– Марена! – позвал Лыцко. – Отвори же!

Зря старался – с той стороны ничего не раздалось. Он нахмурился и призвал силу. Дверь скрипнула и поддалась ему, открывшись. Лыцко вошёл. Лунный свет заливал комнату Марены. Застланная постель, пустой стол без использованных перьев и абсолютный порядок, совершенно недопустимый для ворожеи – всё говорило о том, что его сестра здесь больше не жила.

Лыцко прикрыл ладонью рот и побежал прочь. Она ушла, никому не сказав и не предупредив даже его, точно как чародей. И это ему совершенно не нравилось. На душе стало до того мерзко, что захотелось напиться самой паршивой браги. Лыцко от злости топнул ногой и побрёл прочь. Где–то за окном громко ухнул филин, напоминая, что прошла половина ночи. Лыцку захотелось бросить камень в птицу, но под рукой ничего не нашлось. Пришлось идти, куда глядят глаза, и думать, думать, думать.

7.

Неуютно было Марене в птичьем теле. Перья как будто давили на хрупкие кости и мешались повсюду. Но самое страшное – ощущения. Марена чувствовала, что кто–то смотрит на неё и ухмыляется. Ждёт, пока она начнёт ворожить или пустится в дикий полёт, запляшет на равных с Морозной Матерью – и тогда оно подхватит её, зажжёт смарагдовое пламя в глазах и заставит потерять остатки ума.

Не погасшие огни Яшевиц–града пугали её, не монахи, которые под покровом ночи сбивались в толпы и творили что–то лихое, не хмельная дружина Войцеха, которая разгулялась вовсю и хватала посторонних девок. В зимнем воздухе витало что–то страшное, о чём не ведал простой люд.

Марена осмотрела пустые улицы. Сияющие сугробы снега, стаи голодных собак, маленькие помойные свалки, где обосновались каркающие грачи – ничего необычного, город по–своему переживал лихое время и ждал, когда наступит утро и первые торговцы выйдут на улицы, чтобы зазывать людей. В дома последних не случалось лихо, их не искало неведомое чудовище, которое взялось невесть откуда. Нет, оно гналось за Мареной. Птичница вскрикнула – неведомая сила закружилась и понесла её крылья. И она увидела.

В Яшевиц–граде не жгли огней, на площадь не выходили с товарами, не звенели монеты и мониста девок, не звонили колокольни. Весь город зарос диким лесом, покрылся мхом и волчьими ягодами. Смарагдовые листья, черные стебли и багряная калина обвивали купеческие домики от самой земли до крыш. В дорогой камень забивался мох, изнутри рвались на волю кустарники. Складывалось ощущение, будто сама Природа–Мать взбунтовалась против людского своеволия и взяла весь город под свою опеку.

Зелень словно смеялась над Морозной Матерью. Ягоды расцветали среди травы прямиком на снегу, хотя в воздухе чувствовался лютый холод. Шипастые кустарники вились по улицам, на них алели бутоны. Но самым страшным было не это чудо, поправшее все законы, а люди. Грязные, замёрзшие, посеревшие и сошедшие с ума, они набрасывались друг на друга, грызли плоть, пытались откусить куски чужой кожи. Голодные своры бродили среди зарослей, брызгая слюнями, подобно псам. Они жаждали Жизни и злились от того, что не могли никак согреться.

Но Леший не правил этими местами. Яшевиц–град ждал другого господаря, истинного и пробудившегося ото сна совсем недавно. Князь сам отдал ему свои владения, отрёкся и поклялся кровью в обмен на защиту от старшего брата и его войск. И он, Юркеш Кадзимежский, получил, чего желал. Разумеется, чудовище не до конца рассказало князю о цене.

Видение пропало, и Марена снова очутилась на знакомых улицах. По щеке скатилась жгучая слеза. До чего ей стало жаль несчастный Яшевиц–град! Впрочем, сейчас не всё было потеряно. Юркеш ещё не клялся навьим силам и не призывал их в город. Значит, она могла предотвратить беду. Главное – оставаться рядом с новым князем и смотреть в оба. К счастью, в птичьем теле сделать это легче. Никто из ратников не узнает её. Учуять птичницу мог, разве что, Лыцко, но он будет молчать. В брате Марена была уверена. Лыцко не так глуп. Он промолчит, а остальные и не поймут. Если понадобится, она вмешается и поможет Юркешу не наделать глупостей.

Сейчас бы выпить малинового чаю и подумать хорошенько! Но не могла она себе этого позволить. Марена вцепилась в крепкую дубовую ветку когтями и затаилась во внутреннем дворике. Она видела, как дружинники ругают друг друга, как суетятся чернавки, сбиваясь с ног. В крыле для служанок горели одинокие огоньки. Видимо, девки бродили по лестницам и спрашивали. Да, сомнений не оставалось: искали её, лесную чужачку, по приказу молодой княгини. Искали – и не находили. Исчезла, как морок. Если бы Марена могла, она бы наверняка захохотала, держась за живот. Ищите, ищите хорошенько, бегайте, не жалея сил и собственных ног! Только не совладать даже самой хитрой княгине с ворожеей. Марена знала каждый её шаг и всегда находилась впереди.

Пока лучшие и родовитые пировали и заливали горло хмельными напитками, их слуги и служанки носились и не знали, что делать, как сказать великой княгине, что девка сбежала. Найти замену? Так ведь сразу поймёт, увидит обман и непременно прикажет наказать виновных. Дружинники допрашивали стражников у ворот – те божились и клялись, что не видели девки, мол, не выходила она из терема.

– Как будто в колодец провалилась, будь она неладна! – ратник от досады сплюнул на снег.

– Так, может, и провалилась, – второй пожал плечами. – Ворожея, как есть.

Марена принялась перебирать перья клювом. Лёгкий пух попадал в зубы. Ей казалось это настолько нормальным, что становилось страшно. Вдруг она не сможет вернуться в человеческое тело? Останется в птичьем, а через седмицу сойдёт с ума и превратится в самого обычного филина. Нет уж, пара дней – не больше. Подождёт, пока княгиня успокоится, а потом явится под мороком и будет ходить под самым носом Ольшанки.

Стража у ворот досадно фыркала. Дружинник пошёл к чернавке – та недовольно скривилась и понеслась в терем. Видимо, неприятная весть вот–вот долетит до княгини и её радость прекратится. Марена многое отдала бы, чтобы взглянуть сейчас в её светлые глаза. Время шло, снег оседал по всему двору, нарастающая луна гуляла по звёздному небу. Тишина затянулась настолько, что птичница почти придремала на ветке. Разбуди её быстрый топот. Знакомая ей чернавка вылетела на крыльцо терема с пылающей багрянцем щекой и растрёпанной косой. Хороша ласка новой княгини, ничего не скажешь!

– Марве! – дружинник подошёл к служанке. – Что случилось, Марве? Что она тебе сказала?

– Она, – чернавка сплюнула на снег кровь, – приказала дать по 10 плетей тем, кто стоял у ворот. Если девку не найдём до завтра, получим и мы.

Марена покачала головой. Жалко было несчастных, но ничего не поделать. Она не могла явиться перед ясным лицом Ольшанки и позволить увести себя в темницу. Горький вечер постепенно перетекал в печальную ночь. Если княгиня мстительна и жестока на расправу, то вскоре весь терем вздрогнет, а после замолчит в страхе. И непонятно было, что хуже – новые порядки, войска Ягрэна или её собственное видение.

8.

Слишком долгим был радостный день. Ольшанка поняла это, когда начала откровенно скучать на пиру. Яства уже не радовали, а от вина клонило в сон. Юркеш, муж её, не обращал внимания на свою жену и говорил с боярами и кметами, которые явились на пир с щедрыми подарками. Князь не проявлял интереса к Ольшанке и, казалось, не собирался идти с ней под руку в свои покои. Как будто она была украшением, незатейливым, но не имевшим своей воли. Впрочем, очень скоро Юркешу предстояло узнать об обратном.

Служанка с подносом в руках прошла к княгине и сказала, что лесная девка пропала. Весь терем бегал, дружинники допрашивали друг друга, но никто ничего не знал, как будто та сгинула на дне колодца сама собой.

– Стоявших у ворот, – Ольшанка медово улыбнулась и отпила терпкого вина из кубка, – отхлестать десять раз.

– Хорошо, госпожа, – чернавка покорно склонила голову.

– Это ещё не всё, – прошептала княгиня. – Ступай за мной.

Ольшанка улыбнулась Юркешу и сказала, что ей надо поправить прическу. Князь улыбнулся и позволил своей жене отойти ненадолго. Та грациозно выплыла из зала под любопытные взгляды и возгласы, полные восхищения. Княгиня улыбалась, но, стоило служанке запереть дверь, тут же проявила истинное лицо.

Ольшанка схватила чернавку за косу и всыпала ей смачную пощёчину.

– Повешу! – прошипела княгиня Кадзимежская. – Не найдёте девку – всех перевешаю на деревьях!

– Госпожа! – взмолилась служанка.

Ольшанка взглянула на затравленную девку и фыркнула. Да уж, хороши они все: низко кланяются, монеты берут, а работу свою толком не делают. И зачем только служат в тереме?! Самое место таким – на скотном дворе, а не рядом с княгиней!

– Ладно, – выдохнула Ольшанка. – Отделаетесь плетью, если не найдёте девку к полудню. Но чтоб каждый колодец перерыли!

– Слушаюсь, – чернавка низко поклонилась и убежала, потирая побагровевшую щёку.

Ольшанка выпрямила спину и величаво вплыла в зал, полный гостей. Она снова улыбалась и изображала скромность, опуская глаза в пол. Княгиня плавно подошла к Юркешу и поцеловала своего князя в щёку. Тот вздрогнул так, будто его ужалила огромная пчела.

– О, вот и ясноокая красавица! – произнёс князь. – За пани Ольшанку Кадзимежскую!

– За пани Ольшанку Кадзимежскую! – дружно подхватили остальные.

Юркеш отпил в очередной раз из кубка. Ольшанка заняла своё место, сделав вид, будто ниего не почувствовала. Да, ей было обидно и злобно. Она слышала, как в сердце Юркеша копошится любовь к дикарке, и кривила губы. Да, лучше бы служанкам найти её, иначе им всем придётся познать гнев княгини и понять, что с ней шутки плохи.

Ольшанка помнила, как шептались о ней в тереме, как называли чужачкой и косились с неодобрением. Теперь они же улыбаются по–медовому и приветствуют её как родную дочь. Ничего! Княгиня покажет им, чего он стоит на самом деле. Она вспомнит всё, вплоть до слухов. Ольшанка не станет прятаться за спину Юркеша, да и кого может прикрыть эта самая спина? Он же беззащитнее младенца! От такого сравнения Ольшанка залилась хохотом. Глаза её зло сверкнули.

– Я так рада, что мы проведём эту ночь вместе, мой князь, – как можно нежнее проворковала она.

– И я тоже несказанно рад, – с улыбкой, но очень сухо. Да, Юркеш плохо притворялся. То ли не умел, то ли вино делало своё дело.

Она хмыкнула и приказала налить земляничной браги. Сегодня её день, и Ольшанка насладится им от всей своей змеиной души. Завтра весь терем вздрогнет, и все пирующие, от торговцев до дружинников, будут смотреть на неё с уважением и страхом. А сегодня… Сегодня пусть радуются и думают, что княгиня до сумасшествия мила и красива. Пусть восхищаются ею и мечтают о ней. Ольшанка ослепительно улыбнулась в который раз и откинулась на спинку высокого серебристого кресла, поправив шёлковые рукава платья. Да, это и впрямь дивный вечер! Ей предстояла ещё более дивная ночь в княжеской постели. Ольшанка надеялась, что она пройдёт так, как стоило бы, иначе придётся опоить Юркеша заготовленным зельем раньше времени, а самой заняться другими делами.

XII. Песня леса, хруст зеркал

1.

Нет, всё же не зря Войцех не доверял бабам! Что безродная девка из глуши, что родовитая княгиня – все таят в душе такую злобу, что лучше не ведать и даже не пытаться. Ещё вчера Ольшанка Кадзимежская улыбалась и ворковала рядом с Юркешем, а сегодня приказала повесить трёх чернавок и одного чашника, остальных… Кому-то повезло остаться, кого-то по приказу княгини отправили восвояси, кто-то пропал без вести, как лесная девка.

Воевода не успел толком проснуться, как вести налетели одна веселее другой. Весь терем дрожал и тихонько шумел, суетились слуги, пересказывая друг друге дурное и охая. Что будет дальше? Отравит Юркеша? Войцеха мало волновала судьба девок, но если княгиня сунет нос в его дружину или поднимет руку на князя, воевода самолично достанет острую саблю и отсечёт ей белые рученьки. Своим людям он приказал наблюдать за молодой пани, но не попадаться на глаза и не слушать её медовые речи.

Войцех оделся наспех, плеснул в лицо холодной водой, поморщился, вытерся полотенцем и пошёл к Юркешу. В голове всё ещё шумел хмель, но не могло ведь целое княжество остановиться и замереть из-за того, что пан воевода чувствовал себя хуже обычного? Дела не ждали, да и на княгиню хотелось взглянуть, посмотреть в её ясные очи и выпить глоток-другой кваса за её здоровье, чтоб рожала детишек, да поскорее. Тогда и ума прибавится.

В нос ударил запах свежего леса. Опять Юркеш за своё! Полумрак, задёрнутые шторы и облака из дыма. Князь жёг охапки засушенных трав и наслаждался мягким туманом. Жены его рядом не было, как и её вещей. Видимо, молодая княгиня решила оставаться в своих покоях. Мда, не видать воеводе молодых княжичей, если так пойдёт.

- Мой князь, - Войцех низко поклонился, - отец гордился бы вами.

- Перестань, - Юркеш улыбнулся. – Оставь этот тон для купцов и послов.

- Они как раз ждут, - усмехнулся воевода. – К тебе целое море писем, да и хан один поговорить хочет.

- Что за хан? – зевнул князь.

- Кажется, дядя того, - Войцех прищурился, - чью голову тебе прислали совсем недавно.

Юркеш поморщился. Он не любил вспоминать о старшем брате, но иногда приходилось.

- А скажи мне, Войцех, хороша ли наша дружина?

Воевода прекрасно понимал, к чему клонил его князь. Да, возможно, им скоро придётся воевать, и этим наверняка воспользуются степные ханы. Прольётся много крови. Хорошо, если их княжество не потеряет ни кусочка земли.

- Хороша, - протянул воевода. – Подготовлена и хороша.

- Славно, - кивнул Юркеш. – Можешь ступать, я тоже скоро спущусь.

Войцех низко поклонился и с облегчённым вздохом покинул покои, затянутые травяным дурманом. Видимо, князь не стал менять привычки даже ради красивой княгини. Неудивительно, что та разозлилась. Женщина, которую откровенно не любят, способна на ужасные вещи. Воевода надеялся, что Юркеш послушается его советов и не станет пренебрегать женой, иначе… О, не хватало им ещё и князя Холмогорского! Этот, если узнать, что его дочь обижают, непременно заявится вместе со своими людьми.

Тучи постепенно сгущались над Яшевиц-градом. Войцех по-прежнему надеялся на благоразумие Юркеша и думал о Ягрэне. Да, «пан воевода» откроет ворота старшему, если младший продолжит совершать одну глупость за другой. И самой большой ошибкой будет подписание договора с ханом. Если князь откажется иметь дело с дикарями – значит, Войцех надеется не зря.

2.

- Могла бы предупредить, - фыркнул недовольно Лыцко. Марена-филин в ответ отвернулась и принялась перебирать перья.

Лыцко испугался, когда началась суматоха. Он видел, как слуги волокли чернавок в истрёпанных ночных сорочках, как те плакали и кричали, требуя справедливого суда, как остальные провожали их с сожалением и облегчением. Никому не хотелось бы оказаться на месте тех несчастливиц. Лыцко догадался, какой приказ они не выполнили. А в полдень прилетел до боли знакомый филин с запиской на лапе. Да, Марена хорошо постаралась. И проследила за тем, чтобы коротенькое письмецо попало к Лыцку. Надо ж было умудриться прикрепить его к собственному тельцу!

- Ладно, - он взъерошил непослушные кудри. – Финики будешь?

Марена-филин покачала головой и присела в угол комнаты. Она собиралась вздремнуть, и Лыцко не стал ей мешать. Самого его тоже допрашивали. Интересовались несколько раз, где сестра и не видал ли он её. И комнату обыскали, аж под простыню заглянули, но ничего не нашли.

Лыцко зарылся в покрывало и принялся думать о чудище в лесу. Он много раз вспоминал пережитое в господарском доме, перебирал один образ за другим, пытаясь найти хоть какую-то ниточку. Переговорить с Мажанной? Нет, русалка ему тут не помощник.

Марена-филин встрепенулась и принялась расхаживать по комнате, раскрыв крылья. Выглядело это до того забавно, что Лыцко усмехнулся.

- Знаешь, а ты в птичьем теле даже симпатичнее!

Птица (или птичница?) остановилась и смерила его презрительным взглядом. Лыцко покачал головой, мол, пусть думает, что хочет. Чем больше он перебирал свои собственные мысли, тем сильнее понимал: им не справиться без Зулейки. Но она находилась далеко. Навья ворожея могла бы позвать хоть кого-то, кто мог бы справиться с чудовищем. Цена – вопрос другой. Разумеется, он делился своими догадками с Мареной. Та то согласно кивала, то качала головой, то втягивала маленькую головку в перья и думала.

Внезапно дверь распахнулась, и в проходе показалась чернавка. Лыцко нахмурился и вскочил с постели.

- Ой, - ахнула служанка, - простите, мне показалось, что пан меня звал.

- Пан никого не звал, - холодно отрезал Лыцко. – Пан занят, не видишь?

- Вижу, - чернавка взглянула на птицу и закрыла дверь. За стеной послышались отдаляющиеся шаги.

Марена вздохнула. Да, за ним следили и его проверяли. Интересно, догадаются они, что за птица сидела в его комнате? Вряд ли. Хороших ворожей при Юркеше не водилось, а самые обычные могли, разве что, разбираться в травах чуть лучше лекарок и читать небольшие заговоры.

Лыцко устало зевнул. Голова болела после шумного и хмельного пира, да и появление Мажанны добавляло больше загадочности. Что он мог сделать сам, без сестёр? Заговорить зубы князю? Или пойти в ученики к одному из ратников? Лыцку не хотелось бегать в младших. Наверняка воины и стрельцы будут над ним потешаться. А между тем никто из этих храбрецов не догадывался, что в паре седмиц езды находилась Смерть. И ему предстояло справиться с этой поганью. Как – он пока не знал.

Лыцко снова завернулся в покрывало и прикрыл глаза. Марена тоже затихла. Видимо, всё же уснула. Удивительно, что княгиня не послала за ним – он ведь ворожей не хуже сестры. Забыла про него, что ли? Если так, то к лучшему.

3.

Зулейка не любила вставать по утрам и вылезать из тёплой постели, одеваясь на ходу. Снаружи её ждал Яблоневик. А ещё – морозный ветер и дорога по заснеженному лесу. Время постепенно подкрадывалось к Иолю – первому зимнему празднику, но настроение у Зулейки было совсем не праздное. Она слышала, о чём перешёптывались нави, и ей это не нравилось. На той стороне говорили о грядущей Смерти и большом безумии, которое съест целое княжество и не подавится.

Зулейке оставалось только вздыхать и собираться в путь. Она наспех ополоснула лицо водицей, надела нехитрое платье и закуталась в плащ, ставший почти родным. Яблоневик неохотно покинул конюшню и со ржанием отправился в дорогу. Да, ему тоже не хотелось покидать уютное и тёплое местечко. Никто не любил вылезать зимой из дома, только вот дома у них больше не было. А если Зулейка не уговорит старшего княжича, то не будет и Яшевиц-града.

Она уже не раз думала о том, что скажет Ягрэну. «Здравствуй, княжич, давно не виделись»? «Извини, но не мог бы ты подождать со своей войной, пока мы не найдём способ убить неведомое чудовище»? Всё звучало бы нелепо. Зулейка самой себе не поверила бы и подумала, что Юркеш нарочно прислал знакомую ворожею, мол, разубеди братца моего, а я пока насобираю людей и укреплю стены столицы. Нет, не с того надо было начинать.

А может, обворожить княжича? Опоить его зельем и заставить думать так, как угодно было ей? Верный способ, но Зулейка себя удавила бы от бескрайней вины перед человеком, который ей ничего не сделал. Нельзя лишать душу воли, вот никак нельзя, даже ради благой цели.

Пока Зулейка думала, редкий серебристый перелесок сменился величавым морозным лесом. Кустарники мешались под копытами коня, еловые ветки били по щекам, а сами ели возвышались как будто до небес. Как сильно этот лес напоминал Зулейке почти родную чащу! Густой, почти непроходимый, он обступал её с разных сторон и грозился оборвать тонкую тропку. В глазах Зулейки забилось яхонтовое пламя.

- Пусти меня, лесной царь-господарь! – закричала она. – Я тебя дарами не обделю и сокровищ твоих не возьму!

Яблоневик испуганно заржал и встал на дыбы. Зулейка изо всех сил вцепилась в гриву коня, стараясь не выпасть из седла. Хороша она, наверное, сейчас – раскрасневшаяся, волнующаяся и испуганная от того, что лес и впрямь может не пропустить их.

Но нет – трока не заканчивалась, а, наоборот, начала постепенно расширяться, как будто снежные деревья расступились и любезно позволили гостям пройти.

- Благодарю! – Зулейка остановила коня и бросила на снег гранатовое монисто. – Подари лучшей дочке, лесной царь-господарь, и не забывай меня и моего коня!

Лес зашумел. Вьюжный ветер закружил Яблоневика и понёс их по тропке. Конь бежал так, будто на его спине прорезались невидимые крылья. А может, испугался неведомых существ? Зулейка крепко держалась за гриву и по-девичьи хохотала. До чего же славно было в самом сердце Морозной Матери! Снег продолжал оседать на иглистых ветках – те клонились, пытаясь выдержать тяжёлую ношу. Колючая и хвойная зелень просматривалась сквозь белоснежный блестящий покров, как будто говорила, что зима ещё не до конца вступила в свои права.

Мимо Зулейки проносились увесистые кроны деревьев, бесчисленные густые кустарники и удивительно огромные поляны в сугробах. Люди не забредали в подобные места даже летом, боясь, что нечисть утащит их в свой мир и не выпустит. Зулейка не страшилась Лешего и всей его родни. Что мог сделать лесной господарь ворожее? Погрозить пальцем или дунуть в лицо жутким холодом, но никак не проклясть и не убить. Так действовал негласный договор между всеми ведунами, чародеями, ворожеями и ведьмами и нечистой силой.

В стороне Зулейка заметила поток незнакомой силы. Пришлось приостановить Яблоневика, потянув за поводья, и всмотреться в лесную глушь. Среди сосен плясали мавки и маленькие лешачонки с мшистыми кудрями. Они то водили хоровод, то разбивались, и каждый кружился в своём ритме. Зулейка усмехнулась и повелела Яблоневику бежать дальше. Дети Лешего могли закружить в безумной пляске до самой смерти.

Лес продолжал стелиться перед ними. Деревья то расходились, то сходились, тропка виляла, круто поворачивала и вилась не хуже навьей. Зулейка подумала, что она заплутала и что лесные духи дурачили её. Пришлось пообещать себе, что ещё два поворота – и придётся делать привал, иначе она совсем замёрзнет.

Но спрыгивать с коня раньше времени не пришлось. Зулейка почувствовала, как воздух начал теплеть. Исчезли вьюжные крылья, как будто их и не бывало, сосны уже не казались такими высокими и широкими. Лес постепенно перетекал в перелесок.

- Надо же! – выдохнула она, потрепав Яблоневика по гриве. – Выплутали! Ай да лесной царь, ай да господарь!

На радостях Зулейка натянула поводья изо всех сил, и конь понёсся дальше. Скоро она убедилась в своей правоте. Исчезла дикая серебристая чаща со своими тайнами и обитателями, а на смену ей пришли редкие кустарники и маленькие сосенки. Зулейка посильнее куталась в плащ. Всё же ветер неприятно колол горло. Хотелось бы поскорее проскакать остаток пути и найти тёплое жилище.

Ещё немного – и перелесок сменился бескрайним полем. Зулейка тяжело вздохнула о снова подумала о горячем костре. Пришлось уговорить саму себя на ещё один час пути. И не зря – совсем скоро показались и первые домики, маленькие, тёмные и дымящиеся. Надежда на уютный кров забилась внутри с новой силой, и Зулейка с радостной улыбкой поскакала к ним. Сейчас она была готова заплатить хоть двойную цену, лишь бы только у одного из хозяев нашёлся угол для чужачки, а ещё сытный ужин и пряный сбитень. Зулейка чувствовала: не выпьет сейчас горячего напитка со специями – тут же сляжет с горячкой. Всё же тело у неё человеческое, и вьюжный ветер оно переносило плохо, не говоря уже о занемевших от холода ногах.

Она усмехнулась. Забавно будет, если её примут за умертвие или зимнюю ведьму, которая спит до весны, а после просыпается и начинает красть младенцев. Кем же ещё матери пугают непослушных мальчишек? Но ничего – она-то была из плоти и крови, и людям предстояло убедиться в этом.

4.

Зеркало с золотистой оправой треснуло, осколки разлетелись по полу. Ольшанка зло шикнула и метнулась в другую сторону комнаты. Первая любовная ночь прошла так, что стыдно было рассказывать. Юркеш попросту не явился – прислал вместо себя мальчика-служку и сказал, что княгиня может поменять свои покои, но в его светлице жить не будет. В качестве почестей ей принесли целый ларь с разными украшениями и несколько бархатных платьев. Хорош князь, который от собственной жены откупается!

Княгиня поблагодарила мальчонку, а сама принялась хозяйничать. Верные люди вовсю выполняли жестокие приказы: выворачивали спальни девок в поисках нужной, схватили трёх чернавок и потащили на морозную площадь прямиком в ночных сорочках. А наутро все слуги низко кланялись молодой княгине, некоторые даже дрожали от страха. Неподдельный ужас и раболепие настолько пришлись по вкусу Ольшанке, что та перестала злиться и сменила гнев на милость, наградив стражников и раздав чернавкам пряники с пира.

Не зная, чего ждать от переменчивой княгини, многие сами покинули терем и решили, что лучше служить купцам и сохранять голову на плечах, чем кушать пряники, а завтра болтаться в петле. И пусть! Ольшанка с нетерпением ждала, когда вести дойдут до Юркеша. Пусть слышит и знает, на что способна его жена.

Но поведение князя не изменилось. Он не только не проведал её, но и не прислал короткой записки или очередного подарка. Как будто она продолжала быть пустым местом! И тогда гнев забурлил внутри молодой княгини с новой силой. Ольшанка приказала пригласить на вечерний пир проповедников, чтобы те рассказали ей и её мужу о новой вере и медных колоколах.

- Мы всегда слышим их звон, - ответила княгиня, - но не знаем, что он означает. Мне это не нравится. Я хотела бы узнать побольше.

Монах низко поклонился и сказал, что пришлёт своего настоятеля и учителя, мол, пусть лучший расскажет светлой княгине и её князю о Триедином Боге. Эта затея могла бы всколыхнуть сердце Юркеша, подсказать ему, что совсем рядом находится та, кем пренебрегать точно не стоит. А если он продолжит, то в следующий раз она позовёт на пир не монахов, не скоморохов, а старшего княжича Ягрэна вместе со своим войском. В отличие от её мужа, этот прислал сокола с поздравлением и маленький жемчужный браслет. Да, подарок княжича не отличался щедростью, но он находился в далёкой Пшелице, почти в изгнании и вообще не должен был вспоминать про Ольшанку.

Княгине льстило его внимание и – что уж таить – она надеялась, что Юркеш недолго продержится на месте князя и уступит его старшему брату вместе со своей женой. Иначе Ягрэну придётся отобрать всё насильно, и Ольшанка охотно ему поможет. Конечно, она не знала, как выглядит старший, может, он был в разы страшнее Юркеша, не мылся седмицами, но учтивость княжича покорила её сердце уже давно.

Ольшанка надеялась, что хотя бы после долгожданного дня сможет хоть немного завоевать сердце князя, но чуда не случилось. Ничего не изменилось, кроме одного – служанка заплетала ей косы не по-девичьи, а укладывала волосы в хитрую причёску так, чтобы пшеничные локоны свисали сзади. Тонких шпилек княгиня по-прежнему боялась – один маленький укол в шею мог убить её. Виноватых Юркеш искать не станет – казнит пару солдат для виду, и только.

Она отдала приказ следить в оба и схватить лесную девку, если та появится. Последняя и впрямь исчезла – нигде не было видно угольной косицы и смарагдовых глазищ. Брат её остался, но что до него Ольшанке? Схватить его вместо сестры и сразу повесить? Это успеется. Бросать в темницу шельмеца бесполезно – ворожей выберется, так что или убивать мигом, или держать на короткой цепочке и следить. Княгиня пока предпочитала последнее. Личной страсти она к ворожею не питала – сестрицу бы сразу придушила.

- А вдруг он знает, где она прячется? – сверкнула крысиными глазками чернавка.

- Думаешь, ты умнее меня? – прищурилась Ольшанка.

- Что вы, пани! Помилуйте! – та тут же упала в ноги.

Ольшанка повелела ей ступать прочь. Конечно, ворожей знал. Потому она ещё утром приказала следить за ним и не спускать глаз. Слушать, как дышит, видеть, куда ходит и с кем разговаривает – чтобы всё знала! Иначе не получится – пытки не разговорят этот лихой народец, а злить навьих родственничков, пускай и дальних, княгиня боялась. Её тело помнило жуткую горячку, холодный перекрёсток и свечу.

Нет, Ольшанка не будет хватать мальчишку. Тем более, ей уже сказали про его питомца. Всегда можно было поймать птицу, посадить её в клетку и заставить вшивого ворожея говорить. А если откажется – свернуть горлышко, покрытое пухом и перьями. Отчего-то княгине эта мысль показалась до того сладкой, что она улыбнулась и позвала чернавку назад – осколки зеркала надо было всё-таки убрать.

5.

В избе было черным-черно. Обвешенную всевозможными травами комнату освещала пылающая печь и две свечи – одна у окна, другая на столе. Зулейка облюбовала себе угол и хотела попросить покрывало – уж слишком не хотелось ложиться на пыльный и сальный пол в меховом плаще.

- Где ж я тоби його найду, ясная пани? – покачала головой господарка. – Вся одежа на улице сохне, только-только с утреца простирнула.

- И на том спасибо, - вздохнула Зулейка. – Ужин-то найдётся?

- А шо ему бы и не найтися? – господарка усмехнулась. – М`ясо недавно отварилось, да и мэд закипае, пожжа буде сбытень. Да такой добрий, шо аж горло обпечёт!

- Сбитень – это славно, - улыбнулась Зулейка. Господарка Зофья нравилась ей. Статная, полная жизни, с огоньком в глазах и любопытством. Она согласилась приютить путешественницу на ночь в обмен на рассказы о Яшевиц-граде.

Зулейка уже знала, что говорить. Она собиралась заворожить Зофью рассказами о купцах, что торгуют мехами, пряниками, пряностями, тканями, посещают княжий терем и живут в дивных каменных домиках. А на купеческих дочек, пышных и кареглазых, заглядываются даже столичные бояре, что неудивительно: розовощёкие панночки, разодетые в цветастые платья, - не под стать худым дочерям кметей и ещё более захудалым чернавкам и всевозможным служанкам, чья кожа серела и чернела от тяжёлой работы.

А вот на пол пришлось стелить плащ. Стульев в доме не было – разве что скамейка, но выглядела та ещё хуже. Зулейка закуталась и прижалась к печке спиной. Над головой висели охапки трав. Нос уловил запах мяты, можжевельника, хвои и полевых соцветий. Зофья суетилась у стола, разливая по мискам готовую похлёбку и добавляя перца в медовый сбитень.

- Пий, ясна пани, - с улыбкой сказала Зофья. – Якщо зараз горло не промочиш добре, то завтра будеш лежать тут та помирать.

- Знаю, - Зулейка подхватила глиняную кружку. Дешёвая посуда не радовала глаз, но гостеприимность господарки сглаживала всё. Она бы многое отдала за то, чтобы такие люди, как Зофья, встречались на дорогах как можно чаще и никогда не бедствовали.

- Так а шо там, у гради-то? – в глазах Зофьи зажёгся огонёк любопытства. – Шо воно?

Зулейка отпила сбитень. Да, не подвела господарка – готовила она едва ли не хуже служанок в княжьем тереме. Славный сбитень! За такой в Яшевиц-граде можно было отдать целую золотую монету с чеканным сокольим клювом. Запах трав отдавал хорошо, смешиваясь с сахарным мёдом и печёным перцем. Согревающий напиток потёк по телу. Разрумянились бледные щёки, загорелось что-то внутри – и Зулейка, наполнившись жизненной силой, принялась рассказывать о дивном и огромном Яшевиц-граде. Тени от свечных огоньков играли на стенах так, будто пламя вторило её речам и привносило в них тонкий запашок ворожбы.

Зофья слушала её с интересом. Она никогда не была в столице – летом выезжала в Пшелицу на ярмарки, но что такое далёкая Пшелица, отрезанная густым лесом от остального княжества? Другое дело – большой расписной город посреди ковыльных степей и быстрых ветров.

Зулейка рассказывала ей о резном дереве, кованом железе – дивной столичной редкости – и не забывала про карамальных петушков на палочках, всевозможных шатрах и кибитках, которые рассыпались по всему Яшевиц-граду, больших цветастых домах, где жили богатые купцы со своими семьями, мыльнях и харчевнях. Конечно, пришлось упомянуть и о княжьем тереме. Торговцев пускали во внутренний двор – и как же там было красиво! Стены были сотканы из ажурного дерева, как будто сама Трёхликая Боги-Пряха спустилась с небес и создала это диво.

Так они просидели до позднего вечера. Зулейка сплетала рассказ за рассказом, на ходу придумывая всякое. Она веселила Зофью историями о том, как ратники врывались к девкам в мыльню, а те стыдили воинов и выгоняли их с тряпками и можжевеловыми вениками. Было и печальное – о том, как одна девица повесилась на дереве, когда узнала, что у княжича уже есть наречённая.

- А ты видела её? – спросила Зофья.

- Нет, - Зулейка покачала головой. – Но говорили, что красивая: пшеничные косы до пояса, а щёки горят, как спелые яблоки.

Она умолчала о многом. Сожаление вгрызлось ей в душу, ведь Зофья – честная и щедрая господарка, а Зулейка откровенно врала ей и говорила небылицы. Пришлось успокаивать себя тем, что она славно развлекла добрую господарку и удовлетворила её любопытство. Остального Зофье знать не надо было.

Когда Зофья подкинула дров в печь и отправилась к себе, была уже ночь. Снег блестел под яркой и полной луной, где-то вдалеке выли волки. Зулейка тесно прижалась к тёплой печке и закуталась в меховой плащ, свернувшись комком. Зофья разрешила ей подкидывать дров, чтоб пламя не угасало. Конечно, добрая господарка не знала, что Зулейка – ворожея и что огонь послушается её и будет гореть безо всякого дерева, поддерживаемый колдовской силой. Поэтому в доме будет тепло и уютно целую ночь и утро, пока Зулейка не отправится дальше, покинув приветливую деревеньку. Если верить Зофье, до Пшелицы было полтора дня пути. Не так уж и много.

Зулейка засыпала спокойно, хотя чутьё било тревогу. Она чувствовала, как копошились нави, но не хотела снова ворошить змеиное гнездо и ломать себе голову мыслями о лесном чудовище. Всё решится потом, когда настанет пора. А может, и решать ничего не понадобится – появится чародей и разберётся сам, кто знает.

6.

Новый князь – новые порядки. Войцех знал это написанное правило, но даже ему было тяжело смириться с причудами Юркеша. Жена гнал прочь, на всех смотрел мутными глазами, отвечал уклончиво и думал о чём-то своём. Как понять такого князя?

- Ты мне самое главное скажи, - воевода повернулся к нему, - что будем делать с твоим братом? Княжич-то войска собирает.

- Пока ничего, я ведь говорил уже, - Юркеш пожал плечами. – Оставь моего брата в покое, я с Ягрэном сам разберусь.

Разберётся он, как же. Юркеш уже не уступил и не собирался, а старший княжич собирал людей, скупа орудия и готовился к длинному зимнему походу. А может, он надеялся на ворожею? Только девка-то пропала, об этом все в тереме болтали. Оставалась только княгиня Ольшанка и её отец, с собственным войском. Но поможет ли старый князь, узнав, как обращается Юркеш с женой? Войцех не стал бы надеяться на его помощь. Что ещё оставалось? Степной хан со своим племенем? Этого только впусти в княжество – сразу начнёт бесчинствовать, разобьёт шатёр у крыльца и начнёт гулять по-молодецки, насилуя девок и воруя чужое добро.

Воеводу не радовали и монахи на пиру. Нет, подумать только: его молодцы, его соколики гоняли этих тварей по всему княжеству, а княгиня пригласила змеюк в тереме и решила послушать, что они говорят! Совсем девка ума лишилась, да простят его, Войцеха, боги!

- А вот с этим лучше тебе разобраться, воевода, - отметил князь. – Ты за ними охотишься, тебе и волю даю.

Войцех фыркнул. Он не собирался ссориться с княгиней, поэтому уже приказал схватить монахов тихо и без шума, когда те будут возвращаться к своей молельне. Чисто, аккуратно и безо всяких следов, чтобы не злить дочку князя Холмогорского.

- Мои люди уже схватили многих, - воевода отпил крепкого вина из кубка. – Некоторых повесили, некоторых – отпустили.

- Зачем повесили – понятно, - усмехнулся Юркеш. – А отпускали-то зачем?

- Э, князь, - хитро прищурился Войцех, - чтобы люди твоё милосердие видели и говорили, что Юркеш Кадзимежский не каждого убивает, а даже милует.

Князь вздохнул, но не проронил больше ни слова. Его жена с интересом слушала, как монахи рассказывают о Триедином Боге, о том, что все люди родились из одного рода и все они братья и сёстры, несчастные мученики, полные зла.

- А чтобы очиститься нам всем, - трепетно говорил монах, - надо покаяться, признать свои ошибки, раздать всё добро простым людям и нарядиться в самую бедную одежду.

- И много ли так проживёшь, а? – ехидно усмехнулся воевода. – Пойди поживи без крова и пищи зимой.

- Многие люди так живут, - отрезал тот. – У них нет ни еды, ни дома. Наша вера согревает их. Мы даём им тёплый хлеб и угол в молельне, не прося ничего. Мы не просим их даже славить нашего Бога, ибо вера должна сама прийти в сердце.

Войцех закатил глаза. Безумец, и только. Люди, не желавшие работать, часто попадали в нищету и проводили остаток дней, питаясь одним хлебом и студёной водой. Воевода видел их, злых и голодных. В глазах бедняков загоралась такая ярость, что Войцеху иной раз пробирало душу. Если дать этим людям оружие, они тут же набросятся на его дружину и будут нещадно бить, не жалея ни других, ни себя. Таким было настоящее лицо тех, о ком говорил монах. Но воевода не стал рассказывать об очевидном. Князь не слушал лицемерных речей, а это главное. Юркешу с его любовью к лесам и ворожеям было далеко до веры в Триединого Бога.

Княгиня же… Воевода покосился на Ольшанку Кадзимежскую и покачал головой. Видать, и впрямь увлеклась новой верой.

- Вот что, - её губы изогнулись, - я пожертвую вам те бесценные дары, которые получила от князя недавно. Пусть это будет мой вклад. Я хочу, чтобы люди нашего княжества, даже худшие из них, находили себе тёплый угол посреди больших сугробов.

- О, - монах низко поклонился, - милосердие ясной пани не знает границ!

- Усмири свою жену, - шикнул Войцех. – Или это придётся сделать мне.

- Забываешься, - фыркнул Юркеш в ответ. – Но ты прав, мне определённо стоит поговорить с Ольшанкой.

Ещё как стоит! Войцех едва сдерживался – так хотелось схватить за ворот этого проповедничка и выволочь на морозную улицу, вытрясти из него всю фальшь и заставить показать своё истинное лицо. Монахи-змеи положили немало его ребят, и воеводе это не нравилось. Да, ратники перевесили многих, но разве можно было выловить всех?

А при покровительстве княгини наглость в них расцветёт, ой как расцветёт. Появятся новые молельни, монахи начнут проповедовать с двойной силой, не боясь его воинов, а после… После будут сносить статуи Трёхликой Богини-Матери и ставить вместо них что-то другое, пугающее и мерзкое.

Войцех знал, что новая вера могла развязать большую войну, и хотел этого меньше всего.

7.

Марена-филин клевала пшеничные зёрна. В птичьем теле было удобнее и теплее, она почти привыкла к пуху и перьям. Оставалось только смириться с когтями и не царапать ими пол, покрывало и Лыцка. Под мороком тоже жилось бы неплохо, но менять обличие сейчас не хотелось, да и опасно – не успокоился терем до конца после произошедшего, прошёл всего один день, не седмица и не две.

Она была согласна с Лыцком. Им не обойтись без Зулейки, если они хотят выжить. Да, нави по-своему опасны, но с ними легко договориться, в отличие от Смерти. Могли ли они разыскать пряху? Да. Жаль, Марена не додумалась раньше. Навьи тропы выведут их к прядильщице, а дальше оставалось уговорить последнюю – и дело, считай, решено. Не будет чудища и того, что его создало, они вернутся в свой лес и восстановят дом. Или, наоборот, разбредутся по разным тропкам.

Но говорить с навями должна была Зулейка. Ни Марену, ни Лыцка они не послушают – скорее закружат в смертоносном хороводе и выпьют все силы. Потому Марена попросила брата отправить письмо сестре вместе со знакомым вороном. Правда, последний чертыхнулся, когда увидел птичницу в птичьем теле.

- Ты чего, мать? – хрипло каркнул ворон.

- Колдую, - ухнула Марена-филин в ответ.

- Ох уж эти птичьи говоры, - покачал головой Лыцко. Он не понимал их, но прекрасно видел, как они разглядывали друг друга.

Марена спрыгнула на стол, намекая брату, что лучше бы ему поторопиться. Тот быстро обмакнул перо в чернила и продолжил писать. Хорошо, что чародей их всех обучил, хотя Марена помнила, как Лыцко сопротивлялся и отказывался учиться чтению и письму. К счастью, всё же научился.

Изумлённый ворон не отрывал глаз от Марены. Та жадно наблюдала за тем, как скачет перо по бумаге, не свежей, но пригодной для писем. Лыцко закончил на четвёртой строке, аккуратно засыпал песком чернила и принялся складывать. Ворон подставил лапу, и брат прикрепил сложенную записку.

- Хорррошего колдовства вам! – ворон расправил крылья и полетел далеко за пределы Яшевиц-града.

Не зря говорилось, что эти птицы – первые помощники чародеев и ворожей. Вороны могли чуять колдовской след и лететь за ним. Так этот отправился на поиски Зулейки. Марена надеялась, что его не собьёт какой-нибудь незатейливый лучник и их сестра получит маленькое письмо. Понравится ли Зулейке их план? Скорее нет, чем да, но лучшей идеи у Марены не находилось.

Постепенно её птичьи глаза начинали видеть лучше, а внутри появлялась неведомая сила, явно не колдовская. Она не сразу поняла, что так наступала ночь – время филинов и сов. Не зря захотелось пуститься в долгий полёт и громко заухать, распугав людей. Марена вскочила на окно и кивнула Лыцку.

- Ты куда? – спросил он, а потом понял, что не получит внятного ответа. – Ладно. Вернись только к утру?

Марена кивнула. затем отвернулась и сорвалась с карниза, отправившись в ночной Яшевиц-град. Последний кипел многочисленными огнями, где-то гуляли девки, где-то пили и кутили ратники со стрельцами, где-то торговали купцы, а где-то дрались и грабили. Птичьи глаза видели многое, но эти зрелища не прогоняли едкой тревоги, которая проедала грудь и набрасывалась на Марену с новой силой. Так, что аж захотелось забиться в укромный угол и грызть ногти, дрожа от страха.

Всё чаще перед ней представал Яшевиц-град, захваченный колдовским лесом и его неведомым предводителем, всё чаще ясные глаза покрывала пелена. Марена трепетала и боялась однажды не прийти в себя после очередного видения, но не могла ничего поделать. Как будто она снова не была властна над собой и её душа принадлежала кому-то постороннему, но не чародею.

Мерзкая тревога заставила её встрепенуться и полететь ещё быстрее, резче, направить все силы в крылья и ухать как можно громче. Лишь бы не думать, не знать, не чувствовать и не вспоминать, представить, что ты – самый обычный филин.

Марена прикрыла глаза и понеслась навстречу ветру, полностью отдаваясь стихии. Будь что будет, ей не страшно, она примирится с возможной гибелью и перестанет бояться. По крайней мере, птичнице до жути хотелось верить в это.

XIII. Перекрёстки, перепутья, птичий плач

1.

Пшелица – не Яшевиц-град. Расписных теремов здесь почти не было – вместо них чернели избы, снизу заросшие мхом. С виду город казался заброшенным, но это было не так – Зулейке то и дело попадались прохожие. Кто-то шёл за водой к колодцу, кто-то покупал хлеб у мельника, кто-то сидел у маленькой покосившейся молельни и просил денег на кусок хлеба. Здесь не пахло карамельными петушками, новыми тканями и заморскими пряностями. Пшелица вообще казалась большой деревней, а не городом.

Люди как будто бы боялись чего-то, испуганно озираясь. Ратники сурово хмурили лица и держались возле друг друга. Если верить слухам, именно у Пшелицы княжьи воины отбивались от степняков. Зулейка не удивилась бы, если бы у проходящей мимо девицы под подолом обнаружился острый топор. Дикий город, дикие взгляды и страх. Последний витал в воздухе, не давая нормально дышать. И как Зулейка не замечала раньше, когда находилась в доме Ягрэна? Впрочем, она тогда о многом не ведала. Прошло около месяца с тех пор (или больше?), а казалось, что целая жизнь.

В Пшелице не пахло пирогами, торговцы не зазывали людей, не трясли перед лицами прохожих дорогими тканями, и немудрено. Здесь легко могли вырвать кусок шёлка вместе с руками – до того злыми показались Зулейке глаза прохожих. Как же ей отыскать княжича? Не спрашивать же людей – те будут коситься ещё сильнее. Она в своём плаще, пусть и потрёпанном, явно выделялась среди толпы. И за купеческую дочку уже не сойдёшь – они сидят по теремам, а не носятся вдоль трактов, ища непроходимые тропы. Грязный, но дорогой плащ выдавал в ней путешественницу. Может, посланница с важным письмом, а может, уши самого князя Юркеша. В Пшелице её могли принять за кого угодно.

Золотистые искорки заиграли в глазах Зулейки. Сила потекла по венам быстрее. Нюх обострился, слух тоже. Она принялась искать – так, как ищут добычу верные псы, вслушиваясь в каждый шорох и в слова прохожих.

- Совсем вода паршивой стала, надо бы над колодцем поворожить.

- Говорят, недавно скоморохи заезжали..

- Ух, какой огромный пёс! Берегись, а то порвёт. Голодный, небось.

- Погляди-ка, опять наши воины к княжьему дому идут! Ох и затевает он что-то, говорю тебе, Кзана!

Зулейка взглянула на двух девиц, одну из которых звали Кзаной. Те смотрели на дальние ворота, стоявшие между тёмными теремами из массивных дубовых досок. Пришлось аккуратно натянуть поводья и приказать Яблоневику, чтобы скакал рысью туда. Конь быстро преодолел полупустую улицу, и Зулейка оказалась рядом с широкими воротами. Возле них стояли стражники. Очевидно, стерегли княжича. Что ж, попробовать стоило, сперва по-честному, а если не удастся, то с помощью ворожбы.

- Эй, - Зулейка спрыгнула с седла на пушистый снег, - кто-нибудь из вас может доложить княжичу, что к нему приехала ворожея из чародейской чащи?

- Не до ведьм нашему княжичу! – нахмурил брови ратник. – Ступай прочь, ведьма.

- Погоди, - второй присмотрелся. – Давай доложим, прогнать всегда успеем.

Зулейка улыбнулась. Ратники подозвали к себе мальчика-служку и повелели ему передать весть в дом. Тот побежал по снегу во внутренний двор. Да, пока расскажет чернавкам, пока те оббегут весь терем и доложат княжичу… Пожалуй, Зулейка успеет пообедать в харчевне и оставить Яблоневика на постоялом дворе. Но ратники смерили её такими взглядами, что разворачивать коня перехотелось. Лучше переждать у ворот, чем явиться в потом в кандалах.

Холод потихоньку подбирался к рёбрам, до жути захотелось хорошего чаю и таза с тёплой водой, чтобы отогреться после долгой дороги. Зулейка сперва топталась и расхаживала возле коня. Она уже перестала чувствовать ноги и начала терять счёт времени, как вдруг ворота открылись и из них выглянула служанка.

- Ишь ты, какая, - процедила чернавка. – Ну пошли, раз приехала.

Зулейка с радостью последовала за ней. Она прекрасно помнила внутренний двор. Мальчишка-слуга подхватил у неё поводья и увёл Яблоневика. Конь действительно заслужил хороший отдых в тепле. Саму Зулейку провели в терем по резной лестнице. Служанка зажгла свечу и схватила её за руку. Да, здесь ей явно не были рады, но другого выхода не находилось.

Её провели мимо тёмных комнат. В доме старшего княжича не пахло пирогами и теплом – скорее кованым железом и брагой. Зулейка поморщилась от горького воздуха. Чернавка распахнула нужную дверь, и в глаза ударил свет. Перед ними находился не стол с пирующими купцами, а самая настоящая оружейная – всюду валялись тяжёлые мечи, кинжалы, в стороне стояли бочки, набитые порохом. Ягрэн стоял рядом с кузнецом и внимательно осматривал запасы. Лицо княжича словно постарело с того времени – на лбу проступили морщины, а кудри спутались и загрязнились. На улице его приняли бы за уставшего купца – уж слишком сильно Ягрэн не походил на ясного княжича.

Но удивительным было другое – рядом с ним Зулейка увидела вороную женщину. Ту самую, с которой они столкнулись в монашьей обители и которая своей ворожбой выгнала её прочь из молельни. Ведьма ни капли не изменилась – всё то же худое лицо, угольные глаза и волосы того же цвета.

- О, вот и наша пропажа, - произнесла она. – Ну здравствуй, чародейская ученица.

В её речи не было иноязычного звучания. Чужеземка говорила на языке Кадзимежского княжества так, будто родилась в этих землях. Ворожба, не иначе. Только вот какая? Зулейка не знала такой магии, да и… Как их пути не пересеклись до Пшелицы? Как чужеземка оказалась в городе раньше её, хотя Зулейка гнала Яблоневика тайными тропами, в обход длинного тракта?

- И это она поможет нам победить? – княжич осмотрел Зулейку. – Что-то сомнительные у тебя методы.

- Мы не договаривались о победе, - ведьма прищурилась. – Я пообещала, что ты войдёшь в столицу без единого боя, но я не говорила, что Яшевиц-град достанется тебе вот так просто.

- Ай да ворожея! – захохотал Ягрэн, но тут же посерьёзнел. – Смотри: если я не займу положенного места, вы вместе отправитесь на виселицу.

- О, не сомневайся, княжич, - усмехнулась ведьма. – Ты определённо займёшь место, которое тебе положено.

Зулейка не понимала, о чём они говорили, но ей становилось страшно. Тревога забилась внутри, умоляя её сорваться с ног и побежать прочь. Но куда? Она проделала долгий путь, прибыла в Пшелицу, чтобы отговорить Ягрэна. Теперь Зулейка сомневалась, что сможет отсрочить наступление. Она вообще не знала, что делать. Эта ведьма… Спутала все пути и заставила её сомневаться.

- Кто ты? – Зулейка взглянула в угольные глаза и увидела сущую пустоту.

- Рэйхен, - ведьма пожала плечами. – Просто Рэйхен.

- Рэй… ген, - попыталась произнести она. – Рэйген? Ты из западных земель?

- Чуть позже расскажу, - та улыбнулась. – Но не сейчас.

Тревога сменилась небывалой надеждой. Если перед Зулейкой находилась ведьма из западных земель, то она могла знать пряху и даже провести её к ней. Но станет ли эта странная женщина помогать незнакомке? Вопросы разрывали голову. Зулейка стояла посреди оружейной в полной растерянности и пыталась осознать происходящее. Слишком много странностей вилось вокруг, и этот клубок ей предстояло распутать.

2.

Запах птичьих перьев защекотал нос. Лыцко проснулся в постели и взглянул на Марену-филина. Та раскрыла глаза и сонно посмотрела на брата.

- У меня дурное предчувствие, - он вздохнул. – Может, прекратишь уже? Я устал говорить сам с собой.

Марена шумно вздохнула и помотала головой. Что ж, пусть так. Лыцко не собирался настаивать, но что-то грызло рёбра изнутри. Нарастающая тревога нашептывала, что им стоило бы убраться из терема и затаиться где-то. Но где? Да и Марена вряд ли захочет бросить Юркеша. Сам Лыцко думал переехать в деревню у Яшевиц-града, чтобы жить возле реки, пережидать зиму и краем глаза наблюдать за происходящим.

- Поехали отсюда, а? – он тяжело вздохнул. – Что-то назревает.

Марена помотала головой. Дело ясное, она оставалась ради князя.

- А если я сам поеду? – Лыцко посмотрел на птицу. – Не обидишься?

Марена снова качнула клювом, мол, нет, не обижусь, можешь отправляться, куда захочешь.

Лыцку было бы безопаснее у реки. Там всегда можно спрятаться, схватить за руку русаку и выплыть на другом краю княжества. Конечно, это не означало, что ему позволялось играть с дочерьми Водяного когда угодно и как угодно. Русалки могли как спасти от гибели, так и завлечь его в хоровод и утопить. Даже Мажанна не отличалась благородством. Доверять свою жизнь нежити ему хотелось меньше всего.

Но русалки – дело известное, неведомое чудовище и заговоры в тереме – совершенно иное. Плясать с иными – всё равно что кружить в паре с самой Смертью. Да, слуги князя делали лучший сбитень, подавали блюда с пряностями, а на скамейках не было даже следов грязи. Обратная сторона терема не радовала Лыцка и влияла на него всё больше – всевозможные заговоры и слежка (наверняка люди княгини, больше некому) заставляли до боли сжимать зубы и выдавливать улыбку.

Лыцко сам от себя не ожидал, что он вот так сломается. Он горько усмехнулся и покачал головой. Да уж, хорош воин! Был при обоих княжичах, теперь при князе, а ничего нового так и не узнал, да и слава о нём шла не лучшая. Парнишка-ворожей, шутка ли? А ведь он совсем недавно мечтал о воинстве, о том, как будет хвастаться перед девками мечом и ярким багровым поясом, который носили ратники. Ан-нет – сила внутри вилась и шипела, требуя иного пути и иных целей.

Марена взлетела на стол и с интересом посмотрела на Лыцка. Видимо, чувствовала, как мечется его душа. Но что она могла ему сказать? Что им надо держаться вместе, пока не одолеют лихо?

- Я не стану уезжать далеко, - пообещал ей Лыцко. – Я просто устал от этого всего, понимаешь?

Птица склонила голову вниз. Да, понимала. Его плечи не могли вынести подобной ноши. Крысиные чернавки следили за каждым его шагом, чудовище в лесу заставляло душу трепетать, а чародейскую силу – клокотать и жаждать разрушения. Лыцко только сейчас почувствовал, как сильно он разрывался в последнее время и чего ему это стоило. Хватит. Впрочем, уже хватило по самое горло.

Он решил наложить на себя морок и выйти под видом мальчишки-служки. Никто его не станет останавливать. Ратникам не было дела до всевозможных оборванцев, которые зарабатывали на жизнь тем, что помогали чернавкам и разносили записки с мелкими поручениями. Одно время их даже перехватывали, но не находили ничего важного – только разговоры о посуде, вениках, хлебах, полотенцах. В конце концов, на мальчишек махнули рукой, мол, пусть себе носятся, всё равно никто ничего важного ребёнку не доверит.

Лыцко благоразумно решил захватить с собой монеты. Каменья, ожерелья, всякие мониста и дорогие кокошники легко узнали бы. Каждый меняла умел складывать и сопоставлять обстоятельства, поэтому не сносить Лыцку головы, если сунется с украшениями к торговцам. Только чеканные монеты: золотистые, серебряные и медяки. Для сытой зимы надо не так много, а там и река растает, и Яшевиц-град оживёт, а может, и в тереме станет спокойнее. Лыцко тяжело вздохнул, напустил на себя морок и, попрощавшись с Мареной, вышел из комнаты. Птица ухнула и тоже вылетела из окна. Видимо, решила не оставаться в тереме. И правильно. Княгиня всё равно не даст ей спокойно жить. Наверняка её слуги уже заприметили птицу и решили схватить.

Лыцко взял в конюшне худую и жилистую лошадь, поправил тёплый полушубок, выбрал неприметное, но удобное седло, уздцы, поводья, затем вышел в снежный внутренний двор и выдохнул. Да, засиделся он в золотистой клетке. Попробовал княжеской ласки – и хватит. Не по карману была цена.

Яркое солнце играло на сугробах. У крыльца торговали карамельными петушками. Рядом с богатыми купцами стояли их дочки. Каждая вдвое шире самого Лыцка. Говорили они о монистах и мехах. Лыцко легко проскользнул мимо и прошёл к воротам.

- Э какой, - фыркнул ратник, - совсем мальчонка, а уже лошадь таскает.

Ворожей предпочёл не отвечать. Морок – дело тонкое. Он мог легко развеяться, надо было лишь внимательнее присмотреться. Но ратникам до Лыцка дела не было – осмотрели бурую лошадь, похохотали и пропустили.

За теремом дышалось спокойнее и свободнее. Всё же воля – лучшая любовница! Не зря он задыхался в чародейском доме, а сейчас сбегал из княжеского терема. В последнем сперва было весело, медово, тепло, чисто, уютно – славно так, что словами не описать, а диковинок-то сколько! Но то была неволя. На его шею попытались накинуть петлю – Лыцко же, почуяв неладное, сбежал.

Улыбнувшись, он запрыгнул в седло и натянул поводья. Лошадь заржала и застучала копытами, побежав по мягкому снегу. Да здравствует воля! Она – единственная, ради чего и впрямь стоит проливать кровь. Не монеты, не княжеская милость, не улыбки продажных панночек, а только великая и необъятная воля.

3.

Шипастые и холодные ветви оплетали белую кожу. Голые ноги пытались вцепиться хоть во что-то, но тщетно – неведомая сила тащила Ольшанку. Перед ней мелькал зачарованный Яшевиц-град. Те же дома, только никакой радости и жизни – всё заросло густыми кустарниками, как будто чаща начала захватывать степь и превращать царство ковыли в дикие заросли. Княгиня пыталась кричать, но её никто не слышал.

По заколдованной столице расхаживали чумазые и нищие скоморохи в грязной одежде. Они смеялись над княгиней, Ольшанка слышала хохот из-под деревянных масок, и ей становилось ещё страшнее. Её волокли в ночной сорочке по улицам жуткого города, холод и страх заставляли княгиню то замирать, то цепляться о коряги, то звать на помощь.

- Вы заплатите, вы дорого заплатите! – повторяла Ольшанка раз за разом, но скоморохи продолжали смеяться, шелест кустарников как будто вторил им.

Некому было вступиться за Ольшанку, и неведомое чудовище с рыком утащило её к себе в логово, явив костяное лицо с мутными, но знакомыми глазами. Маленькие синие колокольчики, вплетённые в пряди, громко зазвенели, оповещая окружающих о прибытии самой Смерти.

Княгиня вздрогнула и села в постели, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Кошмары вернулись, травяной отвар ворожеи перестал действовать. Ольшанка рухнула обратно на подушку.

Ничего хорошего не сулили такие сны. Ей следовало бы поскорее найти лесную девку. Наверняка то были её козни. А может, какая-то чернавка подговорила столичную ворожею? Ольшанка знала, что её недолюбливали в тереме, но боялись и терпели. Наверняка кто-то решил запугать княгиню, только вот не выйдет, не из того теста сделана.

Вчерашний пир удался на славу. Стоило видеть глаза воеводы, чьи люди отлавливали монахов по всему княжеству! Да, пану Войцеху хорошо досталось, ведь его унизили при всех. Княгиня была уверена, что он захочет отомстить. Наверняка воевода отдал приказ схватить монахов, но княгиня его перехитрила, приказав своим людям сопровождать проповедников аж до молельни, а там предупредить о готовящемся нападении. Она была уверена, что пан Войцех упустил эту добычу и злился. А ещё – почти умолял Юркеша сделать хоть что-то со своей женой. Но что ей может сделать Юркеш?

Ольшанка усмехнулась. В дверь постучали.

- Входите, - повелительным тоном произнесла княгиня.

- Пани? – на пороге показалась Лацве, старшая среди чернавок. – Ясная пани проснулась и готова одеваться?

- Да, - Ольшанка уселась на мягкий стул и начала внимательно наблюдать за руками служанки.

Лацве знала своё дело. Люди княгини пригласили её работать в княжий терем совсем недавно – до тех времён Лацве зарабатывала на жизнь слежкой за купцами. Она узнавала всё о людях, а ещё воровала нужные бумаги – вытаскивала прямиком из карманов, обыскивала дома, притворялась простой чернавкой. Иными словами, Лацве была идеальной служанкой, лучше глупой Марве, которая не понимала, чего от неё ожидают.

Лацве раскладывала приготовленное платье на постели, затем взяла серебристый гребень и принялась расчёсывать пшеничные волосы своей хозяйки. Да, ей многому предстояло научиться.

- Запомни, Лацве, - произнесла Ольшанка, - сначала ты должна принести мне таз с тёплой водой, чтобы я ополоснула руки и умыла лицо. Тебе разве не говорили это?

- Простите, ясная пани, - поклонилась чернавка. – Я совсем недавно в тереме и не знаю порядков.

- Ничего, - княгиня прикрыла глаза, - просто запомни.

Служанка кивнула. Она продолжила бережно расчёсывать густые пряди. Обычно Ольшанка не церемонилась с чернавками, ведь многие были готовы занять их места. На улицах хватало людей, готовых взяться за самую тяжёлую работу, лишь бы находиться рядом с князем и княгиней. Но таких, как Лацве надо было долго искать и отлавливать. А ещё – уговаривать, потому как к лихому народцу всегда прилагался дикий нрав. Запросто могли развернуться и пойти восвояси, отказавшись от подобной работы. Приходилось ценить, иначе никак.

Ольшанке нужны были верные и проворные люди. При старом князе таких почти не водилось – одни лишь слуги, не умеющие соображать. За это и поплатились головами. Интересно, что делала мать Юркеша, оказавшись на месте Ольшанки? Надо бы расспросить при случае. Хорошие и милосердные княгини жили недолго – их убивали более ловкие и сильные. Последние оставались в теремах десятилетиями и благополучно доживали свой век. Разумеется, если само княжество цвело, а не разрывалось от войн и прочих бед.

Княгиня отозвала Лацве, приказав той наблюдать за ворожеем и следить за тем, что и как говорят остальные. Служанка низко поклонилась и ушла, оставив нарядную и причёсанную Ольшанку в одиночестве.

Солнце ярко освещало комнату, его лучи падали прямиком на кружевное смарагдовое платье, расшитое маленькими прозрачными каменьями. Княгиня покрутилась и радостно улыбнулась. Хороша, невероятно хороша! Не стоило ей, молодой и румяной, сидеть весь день в тереме. Ольшанка собиралась отправиться в Яшевиц-град на расписных санях, посмотреть на людей, отведать пряного сбитня на ярмарке, а после написать пару ласковых строчек Ягрэну. Что до Юркеша… А что ей до Юркеша? Пусть сидит в своей спальне и мечтает о несбыточном, пока сама Смерть не постучится в дверь!

4.

Зулейка пыталась поговорить с ведьмой, но та как будто избегала её. Княжич тоже. В отличие от Юркеша, Ягрэн не тратил время на пиры, не окуривал комнаты засушенными травами, а проводил время с ратниками и стрельцами, проверял, хорошо ли делается оружие, закапывался в разные карты и метался из одной части дома в другую. Дружина воспринимала своего предводителя как друга. Княжич никогда не ставил себя выше опытных ратников, то и дело спрашивая их совета и не забывая повторять, что ему всё же учиться и учиться.

Зулейка бегала вслед за Ягрэном, но княжич как будто бы терялся в мрачных комнатах и шуме оружия. При этом служанка показала ей комнату, которую подготовили заранее для неё, Зулейки. Значит, княжич ждал её! Он знал, что она приедет.

- Ещё бы ты не приехала, - за спиной появился знакомый силуэт.

- Рэйген! – вскрикнула от удивления Зулейка.

- Она самая, - ведьма уселась на свободный стул и с интересом посмотрела на неё. – Так вот ты такая, навья ворожея.

- Откуда ты меня знаешь? – настороженно спросила она. – Откуда тебе известно про чародея? И как ты поняла, что я приеду в Пшелицу? Как опередила меня? Мы ведь виделись тогда в храме, и ты..

- Я знала Витольда дольше, чем ты, - Рэйхен улыбнулась. – Я так давно живу на этом свете, что почти разучилась удивляться.

Витольд. Лесной господарь. Да, так звали чародея, но он не любил, когда кто-то произносил его имя вслух. Настолько, что мог легко лишить еды на весь день. Зулейка не знала причин, но предпочитала не рисковать.

- Что у тебя за ворожба? – она прищурилась. От Рэйхен несло смертью за версту. Стоило взглянуть этой ведьме в глаза, как Зулейка тут же переносилась на бескрайнее степное поле, усеянное трупами ратников. Над мёртвыми кружили десятки ворон. Птицы каркали, предвкушая пир, и радостно размахивали чёрными крыльями. Это зрелище так сильно не нравилось Зулейке, что по коже шли мурашки.

- Да немного всякого, - та отмахнулась. – Колдую помаленьку.

- С чего ты взяла, что я пригожусь тут? – Зулейка продолжала рассматривать чужеземку. – Почему?

- Ты хочешь отговорить Ягрэну, - Рэйхен усмехнулась. – Но у меня есть более интересное предложение.

- Говори, - Зулейка насторожилась ещё больше.

- Витольд, - начала ведьма, - сделал одну ошибку. Я хочу её исправить. Я помогу тебе справиться со злом в лесу, а ты не станешь мне перечить и влезать в наши с княжичем дела, понимаешь? Ягрэн должен отправиться в поход.

Страшное чувство забилось внутри. В глазах заиграли золотистые искорки. Зулейке до жути захотелось сдавить горло ведьмы и уничтожить её. До того гнусно прозвучали слова Рэйхен! Но… Благоразумие взяло своё.

- Что ты знаешь о пряхах? – едва слышно проговорила Зулейка.

- Многое, - отрезала Рэйхен. – Я знаю достаточно, чтобы помочь тебе.

Стоило ли доверять незнакомке? Вдруг именно она убила чародея? Сомнения разрывали голову. Чужеземка знала столько, что Зулейка не переставала поражаться. Она считала себя хорошей ворожеей, но рядом с Рэйхен выглядела совсем ребёнком. Эта ведьма могла запросто обмануть её и исчезнуть.

- Поклянись, - хрипло сказала Зулейка.

- Хорошо, - прищурилась Рэйхен. – Я обещаю помочь тебе, твоей сестре и твоему брату справиться с лесным злом. Теперь твоя очередь, навья ворожея.

- Я, - она сглотнула, - обещаю не мешать княжичу Ягрэну.

- Славно, - произнесла чужеземка и тут же встала. – До встречи.

Рэйхен покинула комнату, оставив тонкий гнилой запашок. Надо бы купить охапку хвойных трава и окурить спальню. Слишком сильно несло смертью и вороньими перьями. На ум отчего-то пришла Марена. Да, птичница обрадовалась бы перьям, но где она сейчас? А ведь именно Марена попросила Зулейку отправиться в Пшелицу и разубедить Ягрэна. Что теперь? Война, жестокая и братоубийственная.

Слёзы выступили на глазах Зулейки. Она представила, как дивный Яшевиц-град берут в осаду, как летят отрезанные руки и головы ратников, как Ягрэн входит в окровавленную и холодную столицу, где ему никто не рад. Вина и страх захлестнули душу, вдарив в самое сердце. Зулейка растерялась, не зная, что правильно, а что – нет, но война точно не была хорошим решением.

Если Рэйхен – сама Смерть или её посланница, то становилось понятно, зачем ей это. Она напьётся крови, славно попирует вместе с могильными птицами, а после поможет им расправиться с чудовищем. Зулейка чувствовала, что ввязалась во что-то липкое и грязное, словно густая кровь, и ей это совершенно не нравилось.

5.

Юркеш с наслаждением вдыхал мятно-хвойный дым. Марена поцеловала его в лоб и поблагодарила богов за то, что сохранили княжичу жизнь, пока она жила в птичьем теле и наблюдала, как бегают по терему чернавки и ратники, ища лесную чужачку.

- Княгиня приказала бросить меня в темницу тайком от всех, - мягко произнесла она. – Мне пришлось спрятаться.

- Ты молодец, - улыбнулся Юркеш. – Я не могу никак повлиять на свою жену. Видишь ли, она – дочь великого князя. Если я её обижу, он пойдёт на меня войной.

Так говорили трусы. Но Марена была готова простить князю всё, даже собственную погибель. Она верила: действие приворота сделало его слабым, отняло волю и стремление жить, пылать и с жаром бросаться в любое дело. Недостаток сил превратил его в подобие человека, и вины Юркеша в том не было.

- Я понимаю, - кивнула Марена. – Но знай: если я вдруг исчезну, виновата будет твоя жена.

- Ты ведь найдёшь способ спрятаться? – спросил он с тревогой.

- Да, - птичница взяла его за руку. – Я буду рядом в самый лихой час.

Марена чувствовала, что Юркеш держится из последних сил. Время его уходило даже при её поддержке. Ему оставалось недолго княжить. Может, и не будет никакой войны – Ягрэн с войском войдёт в столицу и застанет там мёртвого брата. А что? Славно сложилось бы.

Конечно, птичнице не хотелось, чтобы нынешний князь умирал, но она не могла пойти против воли богов. Да и – что лиха таить – была в том и её вина. Ворожба выпила Юркеша, забрала почти всего. Ещё немного – и он растает, сойдёт с ума от тоски по неведомому и обретёт покой одним мигом.

Марене было крайне важно проводить его в последний путь, находиться за плечом до самого конца. Когда Смерть заберёт душу Юркеша, она покинет Яшевиц-град, разыщет Лыцка и Зулейку, и вместе они будут искать пряху. Но то будет потом – сейчас птичница вдыхала тонкий дым, в котором переплетались запахи разных трав, и держала Юркеша, потихоньку распаляя почти погасшую искорку в его рёбрах. Однажды она догорит, только не теперь.

Дурман кружил голову, на ум приходили шальные и мрачные мысли. Невесёлой казалась судьба Яшевиц-града. Если в видениях Марены – правда, то князю следовало бы вывести всех людей из столицы в другой город. Но птичница больше верила в обратное: ей привиделся бред, полусон, в котором отразилась её тоска по лесу. Она же не Грицай, в конце концов, чтобы видеть будущее и рассказывать о том, что грядёт большое горе.

Грицай, Лешко, Ядвига, Бажена, Ярем – образы мелькали один за другим. Все восемь попали в господарский дом и служили чародею несколько лет, обучаясь тяжёлому ремеслу. Теперь их осталось трое. То ли судьба пошутила, то ли нити сами так сплелись, но они, делившие одну комнату, выжили.

Марена невесело усмехнулась. Хотели же Лыцко и Зулейка покинуть дом, обрести свободу и избавиться от господаря – и вот оно, случилось, когда не ждали. Исчез чародей без следа, даже нави не могли ничего толком сказать.

- Благодарю, - тихо сказал Юркеш, - за всё.

- Прости, - Марена склонила голову вниз.

- Уже давно, - князь откинулся на мягкую перину. – Пожалуй, мне стоит вдремнуть.

Птичница улыбнулась и встала. Когда Юркеш закрыл глаза, она тихонько выскользнула за дверь. Ратники видели в ней маленькую девочку-чашницу, потому не стали останавливать. Морок Марена накладывала тщательно, так, чтобы никто не мог и подумать. Поиски почти прекратились. Княгиня приказала чернавкам следить за всеми в тереме и докладывать о переменах. По комнатам служанки перестали бегать. Поняли, что бесполезно – пропала девка.

Что правда, и в этом мороке оставаться долго нельзя было. Как только узнают, что пропал Лыцко, снова начнут выворачивать все комнаты и заглядывать в каждый угол. Наверняка и псов пустят, дадут понюхать последним птичьи перья, только бесполезно – ничего они не найдут. Охотиться за ворожеями – дело гиблое. Княгиня опять повесит несколько слуг, и тем всё закончится.

Марена тяжело вздохнула и пошла по ходу для чернавок, мрачному и непроглядному. Она надеялась, что ворон уже добрался до Зулейки, и та скоро вернётся, проложит им навью тропку к прядильщице, а потом… Птичница замерла. Она боялась представить, что будет, когда Юркеш умрёт, лихо исчезнет, а чародей так и не появится.

6.

Войцех барабанил пальцами по столу. Ему всё меньше нравилось в тереме, а в последнее время стало совсем невыносимо. Да, у него был свой дом, но воевода предпочитал находиться рядом с князем. Видимо, теперь пора бы переселиться, иначе покоя не будет. Он даже знал виновницу, но не собирался тыкать пальцем в княгиню.

Что мог сделать Войцех со змейкой, которая забралась в терем и постепенно наводила свои порядки? Да и негоже воеводе тягаться с бабой, только досаждала Ольшанка слишком сильно. На пиру даже вино с трудом лезло в глотку, а уж что началось после – и вовсе вспоминать мерзко. Приказал он схватить монахов – так тех сопровождала вооружённая охрана аж до самой молельни. Его люди прошли внутрь, но никого не застали – по углам лежали бедняки, кто-то пил дешевый сбитень, кто-то охал и ахал, прося денег. Но проповедников не было, словно те провалились под землю.

Дальше стало ещё хуже. Вместо миловидных слуг в терем пришли работать другие. И Войцех к собственному удивлению увидел среди них немало своих знакомцев! Одних его соколики вылавливали и на время сажали в темницы, других долго искали, да никак не могли найти. Да уж, хорошенько постаралась княгиня! Теперь княжий терем кишел ворами и разбойниками. Интересно, какую награду им пообещали и за что.

Нет, жить с такими, видеть их наглые лица каждый день воевода не мог. Потому приказал своим людям собрать его вещи и отвезти к дому. Там его ждала статная любовница. Всяко лучше, чем змеиное гнёздышко, которое свила пани Ольшанка Кадзимежская. А какой медовой поначалу казалась – глаз было не отвести!

- Пан, - в дверь просунулась голова ратника, - там снова роют все комнаты, копаются, как в землянках.

- Опять? – нахмурился Войцех. – Что снова случилось?

- Говорят, ворожей сбежал, - воин покачал головой. – Весь терем кверху полом стоит, а ясноокая пани искры мечет.

Войцех сплюнул на пол. Ну баба! Чтоб ей, окаянной, вышиванием заниматься всю оставшуюся жизнь, а не пылать гневом и казнить простой люд! А ведь непременно кого-то повесит, с неё станется.

- Уезжаю! – в сердцах воскликнул Войцех. – Хватит с меня княжеских хором!

Воевода выскочил во внутренний двор и принялся расхаживать от одного крыльца к другому, ожидая, пока слуги приготовят сани. Пусть Юркеш сам справляется с этой гадиной, а он, Войцех, терпеть её не станет. Его удел – война, рать, стрельцы и мечники. И дружина воеводы своё дело хорошо знает. А с бабами соревноваться в плетении всяких заговоров – нет уж, ни за какие монеты на свете.

А ведь как славно жилось при Стратиче, когда тот был полон сил! В те времена бабы и слова поперёк сказать не могли – сидели в своих светлицах, рукодельничали и смотрели в пол, как положено. Юркеш же наглядно показал всем, что этим гадинам спуску давать не стоило. Ослабишь хватку, упадёшь духом – и пропадёт медовая улыбка, а вместо неё появится морозный, пробирающий до косточек взгляд.

Войцех уселся в багряные сани, хорошо закутался и приказал возничему ехать. Они понеслись по снежной столице. Воевода смотрел на ладных купеческих девок, торговцев, кланявшихся ратников, детишек, которые носились по улицам, вдыхал запах мёда, пряников, кованого железа и мыльной воды. Да, хорош их Яшевиц-град, несмотря ни на что. Меньше всего воевода хотел, чтобы вся эти жизнь стихла, улицы опустели, а люди разбежались от страха перед войной. Но что делать? Если Юркеш не мог справиться с одной бабой, то как он будет управлять целым княжеством? Или на его место усядется Ольшанка, дочь князя Холмогорского?

Воевода цокнул зубами. Нет, не бывать тому! Войцех не позволит чужачке занять место Стратича и править. А ведь хороша, хороша змеюка! Сначала в терем своих людей позвала, сделала себе глаза и уши на каждом углу, а теперь, небось, собирается всю столицу к рукам прибрать, а там и целое княжество сможет.

Мысли закипели в голове. Воевода кусал губы и думал, как помешать княгине и не обидеть её отца. Последний только обрадуется, узнав, что дочка строит всех и правит вместо князя. А что, если… О, Войцеху противно было коварство. Как всякий вояка, он не любил выплетать интриги, но страшная мысль никак не хотела уходить и просилась наружу. Ему придётся пожертвовать одним из ратников. Да, жалко, но таковой была служба. Если всё получится, Ольшанку сошлют в чёрный терем, где издавна сидели провинившиеся жёны, не видя белого света и не зная настоящей жизни.

Оставалось дело за малым – доказать вину княгини, показать всей столице, что у неё есть полюбовничек, опозорить так, чтобы не отмылась. Хитра была змеюка, но выхода не оставалось. Если продолжит в том же духе, придётся прибегнуть к хитрости. Да, казнят его воина, верного человека, и от того на душе стало гадко. Войцех любил своих ратников, как отец – детей. Не мог он взять и повести одного на верную смерть, причём самую бесчестную и позорную.

Сани скрипели по снегу, возничий что-то кричал, бегающие дети с интересом смотрели на пана воеводу. И никто из них даже не подозревал, как металась его душа и как сильно билось сердце.

XIV. Письма, соколы и рать

1.

Дом княжича как будто преобразился. Служанки вычистили всё, сложили оружие ровными рядами, между комнат витал запах свежего хлеба. По всеобщей суете Зулейка поняла – время пришло.

- А ты чего стоишь? – её толкнул какой-то ратник. – Наш господарь такой пир устроил!

- Пир? – внутри заклокотало что-то нехорошее. Зулейка побежала, ища самую шумную комнату. Под ноги стелились лестницы и ровные древесные доски. Вот и опустевшая кузница, а за ней… Она ахнула – в широкой комнате чернавки поставили огромный стол с белой скатертью. За ним сидели все – от княжича до знакомой ведьмы. Последняя, завидев Зулейку, поманила её к себе.

Ворожея пошла, попутно любуясь всевозможными яствами. Да, накрыли не хуже, чем в тереме Юркеша запечённое мясо, рыба, овощи в глубоких глиняных тарелках, пряники, солёные и сладкие пироги, пастила, орехи, засахаренные ягоды – только хватай и ешь досыта, запивая сладковатым вином, сбитнем с травами или ягодной брагой.

Ягрэн ел наравне со своими воинами. Он не смотрел ни на Рэйхен, ни на Зулейку. Княжич переговаривался с воеводой и заедал мясную похлёбку зелёным луком. По тому, как жадно ели ратники, Зулейка поняла: они празднуют и прощаются. Да, Ягрэн собрал людей и подготовил достаточно оружия. Теперь княжич собирался на войну.

- Это наша последняя ночь? – она мрачно взглянула на Рэйхен.

- Не кисли, - усмехнулась та. – Всё только начинается.

Вот уж кто радовался! Воронью ведьму хлебом не корми, сбитнем не пои, а дай только человеческой крови. Тёплые пшеничные булки не лезли в горло, сбитень непривычно обжигал. Не радовало даже киноварное вино. Зулейка положила голову на стол, пытаясь скрыть слёзы. Осознание, что многие погибнут, отдавалось внутри болью. Она плакала, пока другие смеялись и рассказывали весёлые истории. Это было слишком сильно и жестоко.

Рэйхен протянула ей тёмную глиняную кружку, доверху заполненную горькой брагой. Зулейка протёрла покрасневшие глаза и принялась пить залпом. Крепкий горячительный напиток потёк внутрь и сразу вдарил в голову. На душе стало тепло. Зулейка улыбнулась и повелела маленькой девчушке-чашнице налить ещё. Кто-то, кажется, пустился в пляс, замелькали шёлковые юбки, скоморох в расшитом цветастом кафтане дёрнул за струны, полилась странная и совершенно неритмичная песня.

В глазах Зулейки всё смешивалось. Застольный гомон превращался в шум хвойного леса, ветви деревьев хватали её за худые плечи и тащили куда-то в чёрную глубь, а она звонко хохотала, мол, бери мою душу, чудовище, всё равно не стоит и медяка! Зулейка смеялась, даже когда мелькал мёртвый и разрушенный Яшевиц-град, на площади которого кружилась Смерть, плакали дети и вдовы, всюду лежали головы воинов, а дикий морозный лес шумел и радовался вместе с вороньём.

Отчего-то вспомнилось, как они с Мареной сидели на пороге чародейского дома и слушали шорох осенних листьев. Давно это было, целую жизнь назад. Тогда господарь хмурил брови и гонял их, заставляя трудиться и познавать жуткое ремесло. Безмятежное время, только и знай, что учись усердно, старайся и живи себе в доме, где тихо, мирно и нет никаких чудовищ. Жаль, что Зулейка не понимала этого раньше, повернуть бы время на месяц!

Веселье исчезло, сменившись омерзением. Стало настолько противно, что захотелось повеситься на берёзке. Зулейка посмотрела на заснеженное окно мутными глазами. Кажется, там мелькнул ветвистый получеловек с мёртвым взглядом, покрытый серой корой. Если чудовище и впрямь явилось за ней, пусть забирает. Она раскинулась на стуле и расслабленно выдохнула. Вдруг всё сейчас закончится и её жизнь оборвётся? А что, было бы неплохо. Зулейка горько усмехнулась и провалилась в густой туман.

2.

Лыцко зажёг огонь в печи и начал класть мелкие брёвнышки так, чтобы искорка разгорелась ещё сильнее и не потухла. Мрачная и полуразбитая изба подвернулась ему случайно. Добрые люди подсказали, что здесь когда-то жил старик. Пару лет назад его похоронили, а дом так и остался стоять на месте. Их хватало по пригородным деревням – все стремились в Яшевиц-град, никто надолго не задерживался, да и земли Пустоши находились рядом. Говорили, будто там неспокойно стало в последний месяц. В общем, разбегались люди.

Он раздобыл гору дров, немного овощей и зерна. На первое время этого хватит, дальше можно будет разжиться добром: купить пару куриц, кусок мыла с хорошим травяным веником, а по весне наловить рыбы и обменять её на пшеницу или тёплый хлеб. Чем не господарство?

О славе и княжьем тереме он больше не думал – наглотался по самую глотку. Он не боялся воров и наёмников, которые обычно грабили простой народ. Его ворожбы хватило бы, чтобы испугать их всех и даже победить пару ратников. Остальное не волновало Лыцка. Слишком сильно душа жаждала покоя. Усталость от интриг накатывала волнами.

Он радовался, как ребёнок, глядя, как разгоралось пламя в печи, пожирая брёвна. Сейчас в избе потеплеет, и можно будет расстелить купленное одеяло, закутаться и спокойно заснуть, не беспокоясь о Марене, князе, слухах и всевозможных клубках интриг. Самая простая жизнь казалась ему сладкой, как мёд. Лыцко прижался к печи и блаженно улыбнулся. Да, вот ведь счастье. Не купеческий дом, не карамельные петушки, не чародейское ремесло, а самый простой дом из грубых досок, тепло и какая-никакая, но всё же еда.

Лыцко уже подумывал сдружиться с местным мельником. Всем было известно, что жернова крутит Водяной и его прислужники в обмен на дары. Он же мог ворожить с водой и заставлять мельницу работать. Простому человеку договариваться с ворожеем всяко лучше, чем с нечистой силой.

Но это успеется – сейчас он расстилал покрывало и готовился ко сну. Печь пылала, наполняя дом теплом. Лыцко укутался в одеяло. Только теперь он понял, насколько сильно устал от вечной беготни. В тёмной спокойной избе ему удалось найти то, чего так хотелось. Ради этого чувства Лыцко сбежал из чародейской чащи, вырвался из господарских рук.

Лыцко – сам себе господарь, при нём его воля. Он чувствовал небывалое облегчение после всех приключений, как будто с плеч сбросили тяжёлую ношу. Несмотря на то, что на улице светило солнце, ему до жути хотелось крепко заснуть – сказывалась накопившаяся усталость. Лыцко натянул одеяло по самый нос и закрыл глаза, вслушиваясь в свист морозного ветра за окнами. Да, Морозная Мать лютовала, призывая вьюгу. Ничего, пусть летает, у Лыцка теперь была жаркая печь и добрый запас брёвен.

Сначала он хорошенько отоспится, а после умаслит своего Домового, чтобы тот приглядывал за печкой и остальным господарством. И жизнь потечёт по-новому – спокойно и тихо, не как в столице, которая только и делала, что выпивала силы. Чёрная изба казалась ему уютной, не хватало хвойных веточек и засушенных трав. Как обживётся, купит всякого, будет заваривать чаи, есть засахаренные ягоды и смотреть на бушующую метель, лёжа на нагретой подушке. С этими мыслями Лыцко провалился в глубокий сон.

3.

- И как мне по-твоему переправить целое войско через всё княжество быстро и незаметно?

- Я тебе уже сказала, - прищурилась Рэйхен. – Тебе не понадобится целое войско для победы, хватит и одного отряда.

- Смеяться вздумала, ведьма? – фыркнул Ягрэн.

- Я совершенно серьёзно, - продолжила она. – Могу поручиться своей головой, что ты возьмёшь Яшевиц-град с десятью людьми.

- Толку мне с тебя мёртвой, если я сам полягу, - княжич покачал головой. – Я отправлюсь из Пшелицы только с войском.

Рэйхен закатила глаза. Зулейка хмыкнула. Она лежала на стуле и смотрела помутнёнными глазами на это подобие военного совета. Суматошный и шумный пир как-то незаметно перетёк в обсуждение – и понеслась. Зулейка опустила вниз тяжёлую голову. Казалось, что последнюю набили свинцом. Сколько она провалялась тут? Часа два? А может, три? Впрочем, до неё никому не было дела – все пытались найти ответ на главный вопрос.

Никто не мог переместить вооружённую до зубов рать к воротам столицы так, чтобы ни один посторонний глаз не увидел. Тут к любому колдовству прибегать было бесполезно, даже морок недолго продержался бы. Оставалось выступать торжественно и шумно, чтобы все видели и провожали. Но тогда и враг обо всём узнает, подготовится и встретит на полпути.

- Ладно, - Рэйхен махнула рукой. – Иди в поход так, всё равно ведь шила в мешке не утаишь. Потратишь больше времени, но войдёшь в столицу, не встретив сопротивления.

- Если тебе что-то известно, говори, - невозмутимо произнёс Ягрэн.

Ведьма хмыкнула и помотала головой. Да, она определённо знала, но не спешила делиться с княжичем. Скорее всего, здесь были замешаны какие-то чародейские тайны, иначе бы проговорилась. Зулейка чуяла, что все они чем-то связаны – Рэйхен, чародей Витольд, Ягрэн, Юркеш, Марена, Лыцко, сама она. Какая-то невидимая нитка вилась, подсказывая: что-то между ними есть.

Дикое уныние охватило Зулейку. Она проделала долгий путь из столицы, чтобы заключать сделку с незнакомой ведьмой и слушать её указания. А ведь изначально хотела всеми правдами и неправдами уговорить Ягрэна не начинать войну – и что теперь? Будет голод, пламя охватит Яшевиц-град, старший княжич будет биться с братом под хохот Рэйхен и хриплое карканье ворон. Она не желала ничего знать – Зулейка будет пить и витать где-то вдали, в звёздной тишине и мраке, и ни одна беда не тронёт её. Уже отплакалась и отбоялась.

- Тебе бы в баню сходить, - шепнула ей Рэйхен. – Лошади не любят хмельных.

В баню так в баню. Ей было всё равно – хоть на закланье потопает. Какая разница, если все нити всё равно сплетутся так, как надо богам? Зачем стараться, куда-то лезть, нестись из последних сил. Это как спасать мёртвых. Зулейка усмехнулась: до чего же славное сравнение!

- Послезавтра на рассвете отправляемся, - ведьма снова посмотрела на неё. – Будь готова.

Пришлось едва заметно кивнуть, чтобы Рэйхен оставила её в покое. Зулейка повернула голову в сторону, к деревянной стене. Чем дольше она смотрела на него, тем сильнее казалось, что через доски прорастают шипастые стебли кустарников, вьются и захватывают весь дом. А что? Было бы славно, если бы все эти братоубийственные войны, извечные семейные передряги и проклятия заросли зеленью и рассыпались в пыль. Чтобы осталась только Жизнь – и ничего больше.

Зулейка криво улыбнулась. Мысль ей понравилась, но воплотить… Наверное не получится. Она слабо представляла себе это, да и люди – сколько бы их ни было – продолжат лаять друг на друга, как голодные псы. Мира без войн не бывает, как не бывает солнц без лун, а подсолнухов – без теней. А жаль, очень даже жаль.

4.

Ольшанка медленно пережёвывала ягодную пастилу. Мысль, что ворожей ускользнул, заставляла её впиваться ногтями в деревянный стол. Упустили! Весь терем забит глазами и ушами княгини – и всё равно мальчишка ускользнул. Толку тогда с них всех? Служить не умеют, деньги гребут и не спешат на поклон.

- Лацве! – шикнула Ольшанка.

- Пани? – чернавка показалась у порога.

- Вот как так выходит, а? – княгиня прищурилась. – Я дала вам кров, хорошие монеты, а вы справляетесь не лучше обычных слуг?

- Что до крова, то мы не просили, пани, - Лацве взглянула на Ольшанку. – Я ни в коем случае не хочу оскорбить ясноокую пани. Я рада служить, но если пани решит меня выгнать, я уйду.

- Не торопись, - Ольшанка тряхнула головой. – Я пока не собираюсь прогонять тебя и остальных. Но я не просто так пригласила вас в терем, понимаешь?

- Да, пани, - Лацве наклонилась. – Но с ворожеем состязаться могут только другие ворожеи. Простым людям того не дано.

Княгиня хмыкнула и знаком повелела служанке ступать прочь. Лацве тут же исчезла. Ольшанка отметила, что чернавка шагала незаметно. Если не прислушаешься, то и не услышишь шагов. Не хотелось признавать, но воры и разбойники и впрямь были не под стать ворожеям. Не зря последних нанимали, чтобы охранять караваны и обозы. Чародеи, ведьмы и всевозможные колдуны умелить морочить головы не хуже заморских послов. Жаль, что мальчишку упустили, но девка не ушла. Княгиня чувствовала, что она прячется где-то рядом, ходит по терему, теряясь в толпе, и тихонько смеётся над Ольшанкой. А может, девка приняла облик Лацве и явилась перед ней?

Княгиня прикрыла глаза. Голова гудела так, будто там перемешивали раскалённый свинец. Не здоровилось ей в последнее время, словно кто-то травил Ольшанку колдовским варевом. Но не могло того быть: она внимательно проверяла одежду, иногда заглядывала под кровать, пила те вина и чаи, которые уже попробовал кто-то из пирующих. И мылась княгиня тоже сама, не давалась в серые руки служанок.

И всё же что-то витало в воздухе, крутилось, вилось, как злобный хохот лесной дикарки, и оплетало Ольшанку, лишая покоя. С этими мыслями княгиня заснула, провалившись в липкий угольно-смарагдовый кошмар. Голые ноги скреблись о землю, пытались зацепиться хоть за что-то – бесполезно. Княгиню опять тащило неведомое чудовище сквозь мёртвый, захваченный навьими служками Яшевиц-град.

- Гниль! Гниль! Гниль! – вопили беззубые скоморохи, перемазанные золой. – Ты – гниль, твоё дить – гниль, твой род – гниль!

Толпа протягивала к ней грязные руки, пыталась отхватить кусок белой плоти. Княгиня кричала, звала на помощь, и чем сильнее, тем громче хохотали оборванцы в лохмотьях. Шипастый плющ ещё сильнее впился в кожу, и чудовище потащило Ольшанку дальше, мимо нищих, пляшущих навей и скрипучих деревьев, которые раскачивались на ветру и рушили резные дома.

Кошмар не выпускал княгиню из своих сетей и заставлял её сердце трепетать ещё сильнее. Никто не мог помочь Ольшанке Кадзимежской. Не ведала она, что сама отвернулась от светлого пути, позволив затянуть свою душу в тёмные сети ворожбы. И последняя забирала своё.

Ольшанка сказала слова на перекрёстке – и её услышали сильнее, чем хотелось бы.

5.

Покои Юркеша – самое надёжное место в тереме. Сюда не заглядывали слуги, не приходили без надобности добрые люди, да и княгиня не горела желанием посещать мужа. Поэтому Марена облюбовала тёплый угол на постели и с облегчением сняла морок. Князя тоже не было, но он и не стал бы возражать.

Птичница зажгла свечу и начала есть пряники из корзины. Свежая еда придавала чуть больше сил, но нехорошее предчувствие продолжало грызть её душу. Сегодня уехал Лыцко, а после стало известно, что и воевода отправился в свой терем. А что будет завтра? Разбежится дружина? Или перед покоями Юркеша выставят охрану? Причуды княгини делали только хуже.

В окно постучал знакомый ворон. Марена улыбнулась: дошло-таки письмецо до Зулейки! Она приоткрыла маленькую створку, впустив морозный воздух, а заодно и старого посланца. Ворон спрыгнул на стол в ожидании. Птичница наклонилась и отвязала письмо. С волнением она развернула бумагу и принялась читать:

«Скверно, мне жаль. Бери своего Юркеша за шиворот – и бегите из Яшевиц-града, куда глядят глаза. Войско послезавтра покинет Пшелицу. Мне не удалось переубедить старшего княжича, но есть и хорошая весть. При Ягрэне находится ведьма из западных земель. Она называет себя Рэйген, хотя я уверена, что это сама пани Смерть. Я не знаю, как и над чем она ворожит, но от неё пахнет жутью и гнилью. Ты поймёшь, о чём я говорю, когда встретишь её.

Рэйген… Прости! Рэйген согласилась помочь нам, она знала… Витольда. Она сказала, что поможет нам справиться с лесным чудовищем, если я не буду мешать Ягрэну. Ты наверняка разозлишься, но я решила ухватиться за эту нить. Прости!»

Сбивчивые строчки говорили о многом. Марена прочувствовала, как Зулейку давит вина и та мечется между болью и отчаянием. От бумаги отдавало смородиновой брагой. Птичница покачала головой: хороши дела, нечего сказать! От Пшелицы до Яшевиц-града – седмица, с войском… Полторы-две, не больше. Хватит ли этого для подготовки целой столицы? И что будет с деревнями?

- Лети, - Марена кивнула ворону. – Спасибо за службу, ты сделал своё.

Ворон кивнул и с громким карканьем покинул комнату. Птичница тут же закрыла окно и присела на постель. Зулейка пошла другим путём, спелась с неизвестной ведьмой и… О, она придёт в Яшевиц-град вместе с людьми Ягрэна. Это будет жуткая и печальная встреча.

Дверь открылась. Марена подняла голову и увидела князя. Юркеш кивнул ей и спокойно прошёл в свои покои.

- Войско Ягрэна скоро покинет Пшелицу, - безрадостно сказала она.

- Уже покинули, - хмыкнул князь.

- Что будешь делать? – этот вопрос волновал Марену едва ли не сильнее чащобного лиха.

- Ничего, - Юркеш рухнул на мягкую постель. – Пусть приходит. Как дойдёт, тогда и встречу.

- То есть, - она сглотнула, - ты не собираешься готовить людей?

- Марена, - мягко обратился к ней князь, - я знаю, как одолеть моего брата. Мне не понадобится ни целое войско, ни даже отряд.

- Что ты затеваешь? – птичница прищурилась.

- Не могу сказать, - Юркеш улыбнулся. – Извини, но это тайна.

Марена тяжело вздохнула. Надо бы предупредить Лыцка, чтобы перебирался обратно в город. Она прекрасно знала, что ратники не пощадят деревни. Что такое пара домиков на пути к целому княжеству? Пустяк, и только. Будет много костров, крови, полетят головы, настанет голод… А Юркеш ничего не собирался делать – он просто поднёс к носу веточку хвои и лежал, с удовольствием вдыхая запах леса. Не было князю дела до того, что надвигается страшное время.

Птичница никак не могла понять, что задумал Юркеш, но ей это уже не нравилось. Лучший способ закончить вражду – бросить вызов на поединок. Может, именно это и собирался сделать князь? Решил, пусть боги их рассудят и направят мечи, куда нужно. Если так, то хорошо. Но почему тогда Юркеш не послал вызов заранее, вместе с соколом и фамильной печатью? Не складывались нити одна к одной, словно невидимая рука спутывала их. Марена нахмурилась.

- Не думай об этом, - сказал князь. – Я справлюсь со своим братом.

Птичница взглянула в мутные глаза Юркеша. Какая-то пелена застилала его ум. Может, князь уже давно погрузился в пучину безумия и не ведал, что творил? Или он медленно, но верно сходил с ума, подобно отцу? Марена не знала, что думать, поэтому благоразумно последовала совету. Она приобняла Юркеша, ощутив кожей тёплый бархатный кафтан, и задремала.

6.

Недобрый вечер постепенно накрывал княжество. Летающие снежинки напоминали Войцеху чёрный дёготь. Близился Иоль – самая длинная ночь в году, когда матери клали детей на печь и крепко запирали ставни, а когтистая нечисть разгуливала посреди суровой вьюги и искала горячей крови. Но до него ещё целых две седмицы. Может быть, всё обойдётся и нечистая сила перебьёт войско Ягрэна?

Воевода горько улыбнулся. Было бы хорошо, да не в сказке жили. Войцех уже приказал своим людям быть наготове, спать с мечами и луками в руках, не спускать глаз с прохожих и ждать худшее. Конечно, узнав о том, что войско княжича покинуло Пшелицу, воевода тотчас помчался обратно в терем, но Юркеш отмахнулся, мол, всё будет в порядке. Ага, как же!

Войцех не недооценивал силу всяких ворожей, но очень сомневался, что лесная девка одолеет целое войско, да и та пропала без вести. Говорили, что люди княгини убили её, а тело утопили в реке. Воевода не знал, врали или рассказывали правду, да и не хотел знать. Бабьи разборки его не касались.

- Пан, - пышнотелая Млешка низко поклонилась и поставила на стол глиняный кувшин с квасом.

- Благодарю, - воевода проводил её усмешкой.

Да, Млешка была хорошей господаркой, всегда жаловала Войцеха и никогда не говорила слова поперёк. Он уже знал, что после смерти оставит ей добрую половину денег и часть своего терема, но девке говорить не собирался, иначе отправится к богам раньше времени. Баба, даже самая милая и покорная, легко могла достать из-под подола кинжал и перерезать глотку.

Войцех выпил квас и принялся уплетать румяные пироги с мясом. Да, еда тоже немало заботила воеводу. Не зря отправил часть ратников, чтобы проследили, наполнены ли амбары и хватит ли зерна, чтобы пережить лютую и военную зиму. Уж кто-кто, а войско голодать не должно, иначе свои против своих восстанут.

На ум приходили самые разные мысли. Он представлял, как Ягрэн входит в город, как его приветствуют люди и как Юркеш обнимает брата и отрекается от княжества. Такого не будет. А что тогда? Приказать своим воинам открыть ворота? Предать Юркеша, который всё равно не удержится больше года? Войцех склонялся к этому решению, но что-то мешало ему так поступить. Совесть грызла воеводу. Стыдно было перед покойным Стратичем. Пусть старик выжил из ума, но Войцех-то обеща ему хранить обоих сыновей.

Нет, он ведь тоже человек, хоть и служивый! Не мог Войцех подставить Юркеша под удар, а тот и не думал бежать, он вообще не собирался что-либо делать. А может, князь уже знал, что воевода предаст его? Узнал, принял и смирился? Решил сам дождаться верной смерти? Спросить бы, да не признается.

Не годится. Всё совершенно не годится. Войцех позвал Млешку и приказал ей привести мальчишку-посыльного вместе с крылатым соколом. Сам он тем временем подвинул к себе бумагу, обмакнул пышное перо в чернила и начал писать:

«Не в моей власти просить того, но пан Войцех был бы очень признателен, если бы светлейший княжич Ягрэн пощадил своего брата и отдал должное своему отцу, покойному князю Стратичу Кадзимежскому. Я могу дать своих людей, открыть ворота, но только с условием, что старший княжич поступит мудро и не станет перед своим братом с мечом в руках».

Поставив точку, он посыпал немного песка на лист, затем свернул его и скрепил печатью. Если Ягрэн окажется хоть немного умнее брата, то всё закончится тихо и мирно. Длинной ночью в Яшевиц-граде сменится князь, и никто не пострадает. В худшем случае – голод и муки.

Войцех сам подвязал письмо к лапе сокола и приказал мальчишке, чтобы пустил птицу и повелел ей нестись со всей мочи, несмотря на вьюжный ветер. Служка прошептал что-то на ухо соколу, и тот как будто бы кивнул.

7.

Они покинули Пшелицу на день раньше. Сонная Зулейка поглаживала Яблоневика по гриве. Копыта скакали по заледеневшей земле. Единственное, что пугало – туман, густой, как парное молоко. Яблоневику тоже не нравилось, но приходилось скакать наравне с остальными.

- Лес нас не пропустит, - послышался голос Рэйхен. – Придётся ехать в обход.

Ягрэн смачно выругался. Восйко и без того не пылало радостью. Никому не хотелось покидать тёплую постель и отправляться на бойню, но княжич хорошо платил им за службу. Слишком хорошо, чтобы отказываться. Они бились под его предводительством с людьми хана, защищая заставу от кочевников, и уже победили. Этого было достаточно, чтобы верить в Ягрэна. Не надеяться же им всем на Юркеша, который не видел ничего дальше своего Яшевиц-града.

Пшелица с печалью провожала княжича. Кто-то просто выглядывал, кто-то обещал молиться, кто-то громко гричал, желая скорой и бескровной победы. Эх, если бы! Зулейка склонила голову вниз, боясь смотреть на ратников и провожающих людей. Стыд и страх разрывали рёбра. Да, она отправила Марене ворона, надеясь, что птица быстро долетит, но вряд ли сестра поймёт, насколько ужасна грядущая война. В том, что Ягрэн со своим войском нёс гибель и голод, Зулейка ни капли не сомневалась.

На душе было скользко и паршиво, в голове – хмельной дурман. Зулейка мечтала, чтобы хоть какой-то нечистый дух запутал их, не дал приблизиться к столице, водил кругами до изнеможения, а после заставил бы вернуться обратно в Пшелицу. Но нет, не бывать тому – рядом с Ягрэном ехала Рэйхен, неведомая ворожея. Она изредка поглядывала на Зулейку и злобно ухмылялась, мол, смотри, скоро будет вороний пир и весь Яшевиц-град опустится на колени перед старшим княжичем.

Низ живота скрутило. Пришлость наклониться вбок и раскрыть рот. Зулейка выплюнула остатки ужина и вдохнула свежий воздух. Рэйхен приотстала, чтобы поравняться с ней.

- Не следовало тебе вчера напиваться, - ведьма покачала головой, затем полезла свободной рукой в карман угольного бархатного плаща и вытащила оттуда какой-то мешочек. – На вот, завари на привале и выпей.

- Спасибо, - пробормотала Зулейка. И зачем она сдалась этой… пани Смерть? Неужели из-за связи с чародеем? А может, Рэйхен планировала держать её при себе как заложницу? Нет, было что-то другое.

- Ты понадобишься чуть позже, - та как будто угадала её мысли. – Не ломай больную голову зря.

Ведьма натянула поводья и понеслась вперёд, догоняя княжича. Яблоневик медленно поплёлся, постепенно отставая. Мимо ехали вооружённые до зубов ратники и стрельцы, кто в доспехах, кто в лёгкой броне, а кто предпочёл тканевый наряд. За войском тянулись обозы с едой, травами и белой тканью. Видимо, уже готовились перематывать раны.

Зулейка осознала, как тяжело им придётся, и пожалела, что не взяла с собой ещё браги. Уж слишком хотелось напиться, чтобы всё затянуло хмельно-весёлым дурманом и грядущая война не казалась такой гнилой, кровавой и костлявой. Плечи сжимались так, будто на них постепенно опускалась тяжёлая медная решётка. Зулейку ломало, разные чувства вгрызались в сердце.

Она остановила Яблоневика, спрыгнула с седла и, уткнувшись в коня, глухо зарыдала. Руки впились в густые волосы. Кажется, она вырвала себе целую прядь, но эта боль – пустышка, лишь отголосок того, что будет, когда они доберутся до столицы. Безумие, бессилие и потерянность разбивали Зулейку на кусочки мяса. И только нави внутри нашёптывали ей, что всё идёт так, как надо, но ворожея их почти не слышала.

8.

Лыцко сидел на крыльце и задумчиво смотрел на блистающие сугробы. Замовцы – славная и тихая деревушка. Местных волновала, разве что, брага. Кто не пил, тот разносил слухи о мёртвой воде, которая якобы появилась неподалёку. Лыцко вспоминал рассказы в харчевне. Говорили, будто на дне речки валяется огромный кувшин с мёртвой водицей. Спрятал её туда какой-то ворожей много лет назад. И хранится она у Водяного, а достать может лишь тот, кто сумеет договориться с нечистым властителем вод.

Что могла сделать мёртвая вода? О, из неё выходили славные зелья, редкие и опасные. Для кого-то – смертоносный яд, для кого-то – чудесное спасение. Заговорить мёртвую воду – всё равно что заострить невидимое копьё. Он уже думал о том, чтобы позвать Мажанну, но не до конца понимал, зачем ему сдалась эта водица? Супа из неё не сваришь, зелья… Зачем Лыцку колдовские отвары? Продавать, что ли?

Он усмехнулся, представив, будто торгует на ярмарке всевозможными травами и зельями с водицей. Сперва, конечно, примут за обманщика, а когда поймут, то будут смотреть косо и бояться. Ещё бы – где это видано, чтобы по городу ходил самый настоящий ворожей, не плут и не вор! Бросят в темницу, казнят или ограбят. Нет, Лыцко хотел спокойной жизни, а мёртвой водой пусть занимается Марена.

За спиной послышались шаги. Его Домовой посмотрел на нового господаря и улыбнулся. Не зря Лыцко оставлял у печи немного хлеба и молока. Умаслил, уважил, как положено.

- А что, - спросил он, - правду ли говорят местные, будто в реке мёртвая вода лежит?

- Может, и правду, - нахмурился Домовой. – Я тех дел не знаю, господарь. С тех пор, как умерла господарыня, я уснул, а проснулся, когда ты вошёл в избу. Расспроси лучше Лешего или Овиныча. Банник ещё может знать, но за него не ручаюсь.

- Благодарю.

Лыцко прошёл внутрь. На морозе долго не посидишь, да и ужин ждал. Он не умел ладно готовить, но похлёбка с зерном и луком пришлась по вкусу. Да, не княжеский пир, мёда и ягодной браги не было. Он не нуждался в обилии яств, главное – чтобы живот не урчал.

Самый животрепещущий вопрос не давал покоя. Чем ему заниматься здесь, среди глуши? Зимой, разве что, греться и тратить монеты, можно ещё ворожить понемногу, да и к мельнику пойти. Летом… Лыцко не был уверен, доживёт ли он до лета. Нехорошее чувство скручивало низ живота. Причину он знал, но убрать не мог. Не идти же ему в одиночку против неведомого чудовища, которого даже сам чародей Витольд испугался!

Вот ведь дожился… Лыцко усмехнулся. Раньше он бы никогда не назвал старика по имени. Слишком не любил их господарь этого. А теперь что? Ни чародея, ни сестёр – одна лишь Морозная Мать со своими сыновьями и дочерьми.

Он надеялся, что в Замовцах найдётся хотя бы одна мыльня. Кожа зудела, требуя травяного веника и жаркого пара. Если Домовой заговорил про Банника – значит, будет ему купание. Попарится, купит у местных господарок трав, заварит чаю – и потечёт жизнь, полная домашних забот. Только мысль о мёртвой воде всё время лезла в голову, как будто тот проклятый кувшин кричал ему с речного дна. Лыцко тяжело вздохнул и пообещал себе, что подождёт до весны. Лезть в замёрзшую реку себе дороже, даже если ты – водяной ворожей.

9.

Ольшанка прижалась щекой к мягкой подушке. Глаза жутко болели из-за долгого плача. Горечь и обида сжигали сердце княгини. Она не знала, отчего, но что-то подсказывало – виноват Юркеш и его дикарка. Из-за них Ольшанка не знала покоя во сне, проваливалась в липкие кошмары и просыпаласт с жуткой болью в сердце. Она чувствовала, как кто-то или что-то выжимает все жизненные силы, заставляет душу таять, а кожу – сереть. Нечеловеческое существо сжирало княгиню. Может, девка натравила на неё навью тварь? Прислала нечистого духа и приказала грызть душу Ольшанки, пока та не сгинет.

Хриплый кашель вырывался изнутри. Княгиня зажимала белоснежным ажурным платочком рот и с ужасом смотрела, как на белой ткани проступают капельки крови. Неведомая хворь сдавливала её шею, а нутро подсказывало – бродила где-то рядом лесная девка, смотрела, как корчится в муках Ольшанка, и злорадно улыбалась.

Княгиня уже приказала Лацве обыскать весь терем, обнюхать носом каждую щель между досками, разбиться в щепки, но найти хотя бы след, отголосок, ниточку, за которую можно было ухватиться. Вестей от служанки не было – значит, не поймали ещё дикарку. Где, где она пряталась? Ольшанка ведь чувствовала, что лесная девка осталась в тереме, не могло же родное сердце ей врать.

Мысли её прервал стук в окно. Княгиня привстала, увидела знакомые крылья и тут же подскочила, чтобы распахнуть створку и впустить птицу. Сокол старшего княжича влетел в комнату и выставил когтистую лапу. Ольшанка аккуратно перерезала верёвку и выхватила бумажное письмо.

«Надеюсь, светлая пани княгиня чувствует себя хорошо. Ольшанке Кадзимежской понадобится много сил, потому как я – гряду. Я иду, чтобы взять то, что мне полагается по закону. Если пани решит разделить судьбу своего мужа, я всё пойму, но если Ольшанка Кадзимежская осмелится, она продолжит оставаться княгиней и не покинет самого лучшего терема в Яшевиц-граде».

Наконец-то! Боги услышали её молитвы, и княжич Ягрэн собрал войско. Княгиня тут же схватила бумагу, обмакнула перо в свежие чернила и села писать. Слабость всё ещё сковывала тело, но глаза горели пламенем, а сердце предвкушало долгожданную месть. Юркеш получит всё, что ему полагалось! А она, Ольшанка, останется княгиней и будет сидеть рядом с новым князем, как и мечтала. Главное – повесить девку, пусть болтается рядом со своим драгоценным князем на потеху простому люду.

Эти мысли согрели княгиню, придав ей сил. На щеках выступил румянец, жар растёкся внутри, оживляя Ольшанку и возвращая почти из навьего мира. Да здравствует долгожданная месть! Да здравствует князь Ягрэн Кадзимежский!

XV. Смута и змеиный шёпот

1.

Марена пила медовый отвар и кусала губы. Юркеш позволил ей брать всё, чего захочется, но с одним условием – завтра её не будет в Яшевиц-граде.

- Так надо, - отрезал князь. – Ты сейчас нужна брату, а не мне.

- Ты, - она вздохнула, - справишься? У тебя меньше сил, чем ты думаешь.

- Поверь, у меня больше сил, чем ты думаешь, - в глазах Юркеша заиграли смарагдовые отблески. – Просто поверь мне, Марена.

Она чувствовала: князь задумал что-то дурное и тёмное. Решил поджечь столицу? Или сдаться в руки родного брата? А может, убить себя, жену и всех остальных в тереме? Гадать было бесполезно – Марена всё же не Грицай.

Птичница сжала в руках глиняную кружку и выпила горячий напиток почти залпом, ощутив привкус ягод и полевых трав. Сам князь взял кольцо с изображением сокола и ушёл. Марена догадывалась, что Юркеш хотел снять тяжёлый золотой обруч с рубином посередине, но не мог этого сделать. Зачем только надевал? Хотел брата позлить или всем доказать, что может?

- Хорошо, - она сглотнула. – Я уеду.

Ком в горле мешал говорить. Марена едва сдерживала слёзы. Горечь рвала душу. Да, сама виновата, и хорошо, если Юркеш не нуждался в её силах, но она хотела бы оставаться рядом с князем. Чего таить – Марена была бы рада стать его щитом, защищать от напастей и беречь маленькую искорку в его рёбрах. Умом птичница понимала, что так нельзя – сердце требовало.

Она рухнула лицом в подушку и начала рыдать, не жалея слёз. Вроде бы ворожея, а на деле самая обычная девка, простецкая до жути. Захотела однажды княжичевой ласки – и получила с лихвой, теперь искупай, плати болью и кричи на весь свет, как раненный ворон.

Не было сил заваривать зелёного чаю, звать слугу не хотелось – оставалось только лежать и вздрагивать, выплёвывая остатки горечи. Она бы отдала Юркешу всё и проводила его в последний путь так, как жёны проводят своих мужей. Но князь не хотел, чтобы Марена видела его погибель. Птичница чувствовала: они больше не встретятся, Трёхликая Богиня-Пряха вот-вот возьмёт свои серебряные ножницы и обрежет его нить.

Дрожащими руками Марена начала собирать корзинку в дорогу. Пришлось наколдовать морок, чтобы стражники не обращали особого внимания. А смотреть было на что – птичница цеплялась руками за стены и шла, спотыкаясь на каждом шагу. Уж слишком сильно Марена жаждала срастись с теремом, стать единым целым с этими стенами, лишь бы только не покидать князя. Что-то обрывалось в ней, как будто спадала кожа, заставляя выть и хрипеть от дикой боли.

Теперь птичница понимала, почему девки голосили настолько громко. Эта жуткая горечь не могла выходить по-другому, от души отрывали кусок за куском, беспощадно и холодно.

Марена вспомнила чародея. Что бы он сказал ей? Господарь не был таким жестким, каким его представляли другие. Он бы… Сперва он бы дал ей выпить успокаивающего чаю, а потом отправил ворожить до изнеможения, чтобы все силы, вся боль вышла, и осталась сплошная усталость. Да, вот что ей надо! В глазах птичницы полыхнуло смарагдовое пламя, и она взвилась, как колдовской вихрь, отдавая себя чувствам без остатков.

2.

Зулейка грелась у кострища и посматривала на кметов, которые пришли на поклон к княжичу и привели с собой лучших людей. Старосты деревень отдавали сыновей, чтобы те остались среди войска и завоевали себе славу. Ягрэн брал всех, провожал целые отряды мужиков к кузнецу с приказом вооружить и приодеть. И откуда только у княжича столько денег? Не могла же Рэйхен наворожить ему несметные сокровища? А может, люди настолько невзлюбили Юркеша, что шли сами, готовые служить за кусок тёплого хлеба?

Они остановились между Пшелицей и Дубжевом. Княжичу не нравился привал, но люди не могли ехать целый день по морозу. Пришлось разбить небольшой лагерь, поделить еду, а после принять новых воинов и проследить, чтобы их достойно вооружили. Не зря Рэйхен бегала от одного шатра к другому, что-то говорила воеводе.

Зулейка не хотела вслушиваться. Она прижимала к себе кружку с горячим чаем и пыталась улыбаться. Рядом сидели ратники и рассказывали всякие прибаутки. Воины совершенно не грустили – напротив, веселились и хохотали так, словно никто из них не относился к походу серьёзно. Зулейка понимала, что так надо, но не могла смотреть в лица ратников без слёз, потому предпочитала склонять голову вниз, рассматривать языки костра и морозную чёрную землю под ногами.

За спиной стояли кметы. Они благодарили княжича и надеялись на скорую победу. Ягрэн тепло прощался и обещал, что будет беречь каждого человека. Зулейка обернулась, чтобы взглянуть на это. Да, лицо княжича было абсолютно серьёзным, а вот Рэйхен едва сдержала смешок. Ведьма что-то знала. Нет, даже не так – она наверняка знала, что будет дальше, но не спешила никому рассказывать.

- Пани Смерть, - тихо фыркнула Зулейка.

Морозный воздух плясал вокруг, на холмах сверкали снежные сугробы, но у привала царило тепло. Через каждые десять шагов попадался костёр, вокруг которого сидели ратники и стрельцы. Отовсюду пахло пшеничной кашей и травами. За серыми шатрами стояли обозы, там расположилась маленькая кузница. Возле неё грелись торговцы и лекарки. Ягрэн не хотел тащить с собой девок, но без лекарок на войне никак не обойтись. Впрочем, они не жаловались – скорее наоборот: хохотали, обнимали ратников и целовали их в щёки. Казалось, все смеялись над грядущей бедой, кроме Зулейки. Она пряталась в плащ, чтобы никто не видел её слёз.

Ворожея не понимала, как можно нести войну с такой беспечностью. Это как водить хоровод Жизни со Смертью. Не укладывалось оно в голове. Зулейка понимала, что войско ловило последние крупицы живого мира, старалось насладиться теплом, а не готовиться к погибели раньше времени, и всё же не могла принять.

Думала она и о побеге. Что ей мешало отправиться через морозный колдовской лес мимо Дубжева, попасть прямиком в Яшевиц-град и подготовить столицу к осаде? Рэйхен. Пани Смерть обещала помочь Зулейке, Марене и Лыцку, она могла привести к ним пряху или расправиться с чудовищем сама – но только если Зулейка не станет ей мешать, будет покорно идти вместе с войском и ждать неизвестно чего. Она едва знала эту ведьму, но чувствовала, что та легка на расправу и откажется от своего слова, если что-то пойдёт не так.

Зулейка тяжело вздохнула и отправилась к Яблоневику. Конь стоял в стороне. Его не обедлили овсом, но он всё равно недовольно фырчал. Да, ему тоже хотелось вернуться в тёплое стойло, а не скакать по морозному ветру. Она погладила его по голове и прижалась лицом. Яблоневик не стал возражать. Видимо, слишком привык к Зулейке.

- Мы оба тут как в невидимой клетке, - она тяжело вздохнула. – Но ты держись, ты ведь хороший.

Конь помогал ей переживать самые тяжёлые моменты, сам того не зная. Зулейка не знала, сколько она простояла рядом с ним. Час? Или больше? Холодный ветер заставил её отстраниться и вернуться к костру.

- Не скучай, - Зулейка провела рукой по гриве. – Я обязательно вернусь.

На рассвете они собирались снова отправляться в путь. Княжич собирался добраться до Яшевиц-града через полторы седмицы, в канун Иоля. Самая длинная ночь обещала стать самой кровавой за последний год. Подумать только – осталось совсем немного, совсем скоро княжество Кадзимежское вздрогнет. Зулейка не могла ничего сделать, поэтому молила богов, чтобы война закончилась как можно скорее, без потерь и кровавых луж.

3.

Княгиня сидела в постели и смотрела на монахов. Те выводили мелом треугольники в кругах, чертили непонятные знаки и шептали слова на непонятном наречии. Ольшанка не до конца понимала, но верила: ворожба ворожбе рознь, и монахи непременно помогут ей справиться с лесной девкой. Догорали свечи, шуршали тонкие тёмные рясы, шёпот начинал казаться княгине зловещим, но она терпела.

- Выпейте, пани, - морщинистая рука протянула ей медовый отвар. – До дна.

Ольшанка поднесла к губам глиняную кружку. Медовая горечь растеклась по горлу вместе с теплом. Княгиня почувствовала, как неведомое проклятие отступало, но не уходило насовсем.

- Что мне делать? – едва слышно прошептала она.

- То была сильная ворожба, пани, - хрипло ответил монах. – Придётся много молиться, начитывать священные тексты и, - он посмотрел на выведенные мелом знаки, - рисовать защитный круг.

Ольшанка рухнула на постель. Знаком она повелела проповедникам уходить прочь. Стоявшая у двери Лацве протянула каждому из них мешочек с монетами и указала на тёмную скрипучую лестницу – ход для слуг. Так было безопаснее.

Княгиня не просто так обратилась к монахам. Она чувствовала, что есть у них средство против злой ворожбы, и за него Ольшанка была готова заплатить двойную цену. Господарь ближайшей молельни прислал к ней лучших людей, чтобы те почитали молитвы и наложили защитную печать, изгнав тёмное проклятие. Если это поможет, княгиня сама пойдёт к Войцеху и прикажет прекратить гонения, а заодно пожертвует немалые деньги на строительство новых молелен. Если нет… Что ж, она ничего не потеряет.

Ольшанка чувствовала облегчение. В комнате пахло калёным серебром и ладаном, выведенные знаки забавно смотрелись в пламени свеч. Чем больше княгиня всматривалась в них, тем сильнее ей казалось, что за всеми этими молитвами стоит некто могущественный, ворожей ворожеев, способный на многое. И он, этот некто, был жутко обижет на всё колдовское братство, потому создал собственное.

Княгине не было дела до разборок между чародеями, ведьмами и всевозможными ворожеями – она хотела лишь избавиться от хвори и убить лесную девку. И, конечно, собиралась покровительствовать монахам, выступить против старых богов назло Юркешу. Интересно, а во что верил Ягрэн?

Ольшанка усмехнулась: скоро узнает, спросит у него сама, как только встретится с княжичем. Весть о том, что его войско движется к Яшевиц-граду, уже облетела весь терем. Многие сразу пустились в бега, прыгали на телеги и уносили ноги. Столица постепенно опустевала. Но ещё больше напрягало бездействие князя. Юркеш не собирал войско, не заботился о вооружении, а вёл себя так, как будто ничего не происходило. Не зря начали говорить, будто князь помутился умом и ходил по терему так, словно он – навий гость, а не господарь Яшевиц-града.

Так было даже лучше. Люди бежали от Юркеша и примыкали к Ягрэну. Победа последнего стала почти очевидной, и Ольшанка уже готовилась снова надевать свадебный кокошник. Было бы неплохо подготовить ещё и вдвовье платье, но горевать по горе-мужу княгине совсем не хотелось.

На всю столицу зазвонили медные колокола – монахи снова раздавали еду бедным и призывали молиться Триединому Богу. Ольшанка почти не знала о нём, но радовалась: всё больше людей отрекается от Трёхликой Богини и ворожбы, ещё год-другой – и не останется хороших ведьм в княжестве. А значит, не будет и всевозможных проклятий, которые выпивали душу.

Ольшанка усмехнулась. Мысль устроить гонения на колдовское братство показалась ей слаще самого вкусного мёда. Выжечь все капища в лесах, запретить говорить с разными Лешими и их братьями под страхом смертной казни и обратить в новую веру самых богатых, чтобы бедные смотрели и подражали им. О, как же славно это выглядело!

Месть и злоба пробуждали жизнь внутри Ольшанки лучше всяких молитв. Ей нравилось упиваться властью и смотреть на молчание остальных. Кто скажет слово против дочери князя Холмогорского? Разве что сам отец, но он находился далеко.

4.

Лыцко ожидал увидеть кого угодно, но только не Марену. Когда птичница почти рухнула с бурой лошади, он тут же подхватил её и помог забраться на тёплую печь. Сестру знатно знобило, напала жуткая горячка. Лыцко даже не понимал, как ей удалось проехать от Яшевиц-града, найти богами забытые Замовцы среди остальных деревень и отыскать его.

- Потратила последние силы, - покачал головой Домовой. – Видать, сильно спешила.

Чтобы Марена по доброй воле оставила Юркеша? Лыцко не знал, что произошло, но, судя по болезни сестры, ничего хорошего. Время переваливало за полночь. Если бы не ржание лошади в ночной тишине, он бы ничего и не понял, продолжив думать о мёртвой воде и долгой зиме.

- Растопишь печь? – Лыцко натягивал полушубок. – А я побегу за лекаркой.

- Ага, - Домовой кивнул.

Он переступил через крыльцо и побежал по протоптанной дорожке к самому центру деревни. Там, среди маленьких тусклых огоньков, жила лекарка. Её дом выделялся среди остальных – большой, с мёрзлыми кустарниками и деревянным забором. Лыцко постучал изо всех сил. Ответом ему стал собычий лай.

- Но! – высунулась лекарка. – Тише!

- У меня сестра, - выдохнул Лыцко, - слегла с горячкой. Поможете?

Лекарка тяжело вздохнула, поправила шубу и заперла ворота. Он пошёл вперёд, указывая ей путь. Вообще она, судя по слухам, приехала в Замовцы совсем недавно, поэтому Лыцку очень повезло. Раньше приходилось бегать по соседним деревням и искать, не остановилась ли у кого травница. Иные же и вовсе ехали в Яшевиц-град. Летом дорога занимала всего пару часов скачки, зимой – полдня, если не было вьюги.

- Хорошую избу облюбовал, - она усмехнулась кривыми зубами, осмотрев дом. – Где твоя болезная?

- Там, - Лыцко указал на печь.

Лекарка прошла к Марене и фыркнула.

- Надо же! – она покачала головой. – Только недавно эту девицу на ноги ставила, почти с того света вытягивала, как вот она, родная, снова на тот свет попросилась. У вас, ворожеев, что, каждый день принято пляски со Смертью устраивать?

- Я заплачу, - ответил Лыцко. – Если поможете.

- Куда я денусь, - лекарка пожала плечами.

Хорошо, что Лыцко умудрился купить днём несколько охапок с травами. Как будто знал. Что правда, он собирался варить пряный сбитень с мёдом, но придётся отложить – сейчас надо было прогнать горячку и оживить сестру. Лекарка с руганью начала кромсать травяные охапки.

- Да кто ж такие вялые берёт-то, - бурчала она. – И ступки нет, ой горе-горькое.

Но дело своё она знала. Сперва поставила вариться отвар с рябиной и мёдом, а затем подержала руки у печи и начала растирать тело Марены так, будто пыталась передать ей пламя.

- Вставай, красна девица, - приговаривала лекарка. – Оживай, не время по тому свету бегать.

На посеревшей коже проступила лёгкая краснота. Лыцко заговорил воду и заставил её кипеть быстрее, чтобы отвар варился и наполнялся целебной силой. Лекарка подносила его к губам Марены. Влила глоток – убрала, начала снова растирать кожу несколько минут. Он же вертелся рядом, подавал травы, наводил порядок, а заодно возился с пшеничной кашой, уж слишком сильно хотелось есть.

Изба очень быстро наполнилась жаром. Пламя свеч играло на стенах, отражая их совместную ворожбу, иначе это и не назовёшь. Старая лекарка почти всё время сыпала ругательствами, а Лыцко задорно усмехался и спрашивал себя, где пани нахваталась таких слов. Сердцем он чувствовал – подобными речами приманивается Жизнь, уходит зло, жадное до нежности и ласки.

- Нет, ну надо, а! – продолжала лекарка. – Она у вас что, совсем бедовая, или как?

Лыцко не стал отвечать. О ворожбе абы кому не болтали. Он не собирался рассказывать лекарке об их лесной беде, о Юркеше и его жене. Когда лекарка закончила, в окна прорезались первые солнечные лучи. Она облегчённо вздохнула, накинула шубу и взяла у Лыцка пару серебрушек.

- Очнётся твоя красавица днём, - сказала напоследок. – Передавай ей доброго здоровья от пани Лойцы.

Лойца, вот как значит. Он кивнул и распрощался с лекаркой. Домовой с оханьем выкатился из-под печки и начал наводить порядок, убирая разбросанные травы, несколько разных отваров и остатки мёда. Лыцко устало вздохнул и сел на пол, прижавшись спиной к печке. Надо бы купить кровать и ещё пару одеял, но то уже будет потом. Сейчас он с удовольствием схватил тарелку с остывшей кашей. Хотелось большего – пряной рыбы, запечённой курицы или овощей с жирным куском свинины, но и об этом он подумает, когда Марена придёт в себя.

Интересно, какими ветрами её занесло в Замовцы? Сейчас дорога занимала целый вечер. Неужели Юркеш выдворил больную сестру из терема? А зачем? Натворила что-то? Ничего, когда птичница придёт в себя, он обязательно спросит – и пусть только попробует не рассказать!

- Вот тебе и спокойная жизнь в глухой деревушке, - усмехнулся Лыцко. – То мёртвая вода, то ворожеи в дом стучатся.

- Подобное тянется к подобному, - покачал косматой головой Домовой.

И ведь не поспоришь.

5.

Рэйхен умела подбирать травы. Зулейка пила горячий отвар и чувствовала, как в сердце постепенно нарастал покой. Пани Смерть помогла ей прогнать тревогу, но сон всё равно не приходил. В багрово-чёрном небе мелькали снежинки, сбоку горел костёр, совсем рядом храпели ратники. Она сидела, сгорбившись, и всматривалась в пламя.

Что думали нави? С тех пор, как Зулейка добралась до Пшелицы и встретила Рэйхен, они как будто бы замолкли. Если прислушаться, то грань дрожала и колебалась. Что-то происходило. Но Зулейку как будто бы отгородили от них. Она почти перестала переживать о лесном лихе – куда больше волновало Кадзимежское княжество. Ещё бы – ведь грядущая война ужасала. Зулейка ожидала, что их встретит войско Юркеша на полпути, что начнётся битва, будет много раненых и мертвецов… Уверенность Рэйхен в легкой победе пугала её. Пани Смерть выглядела одержимой и безумной.

Стоило ли доверять ведьме? Зулейка думала, что нет, но идти против неё не смела. Марену бы сюда. Или Лыцка. Они потвёрже духом. Птичница наверняка бы нашла, что сказать, а Лыцко сторговался бы получше, может, выведал что-то о Витольде.

- Рэйхен, - Зулейка едва слышно окликнула ведьму.

- Да? – та повернулась к ней, тряхнув смольными прядями.

- А что случилось с нашим господарем? – она боялась этого вопроса, но не могла не задать.

- Ничего, - выдохнула Рэйхен. – Ничего необычного.

- А мы, - её голос задрожал, - увидим его снова?

- Не уверена, - та пожала плечами. – Я правда не знаю, где сейчас Витольд, но вам его искать точно не стоит.

- Почему? – Зулейка не стала скрывать интереса. – Он испугался лиха?

- Нет, - неохотно произнесла Рэйхен. – Он знал о чудовище задолго до того, как оно пробудилось. Ваш господарь… создал его.

- Что? – она ахнула.

- Не спрашивай меня об этом, - ведьма склонила голову вниз. – Когда придёт время, я сама всё расскажу. А пока не спрашивай.

Чародей породил чудовище, а потом сбежал, испугавшись последствий? Но почему он ничего не сказал им? Зулейку терзало любопытство, и она не знала, что думать, за что хвататься и как найти верное решение. Если Рэйхен знала о чащобном лихе больше их всех, то наверняка могла помочь. Но почему отказывалась говорить? И почему помогала Ягрэну?

Зулейка заснула под утро, когда солнце только начало подниматься. Сквозь дрёму она слышала, как суетились ратники, бегали лекарки, мальчишки-служки собирали продукты. Её растокали позже всех, когда Ягрэн уже отправился в путь, а остальные подтягивались. Пришлось протереть глаза снегом и вскочить на Яблоневика, толком не проснувшись. Зулейка одним глазом глядела на дорогу, а другим – досыпала. Конь спокойно ехал в ряду с другими. Воины княжича посматривали на неё. Кто-то косился недовольно, кто-то – с интересом.

- Что, жену себе присматриваешь? – хохотнул какой-то стрелок сзади.

Ратник, разглядывавший Зулейку, тут же покраснел и начал внимательно рассматривать морозную землю под копытами лошади. Сама она улыбнулась. Замуж – это, конечно, неплохо, а если за ратника, то даже хорошо – будет дом в городе с резными лестницами, несколько детишек и даже нянюшка. Воинам платили прилично. Но ворожейкам нельзя было под венец, да и какой муж стерпит такую жену? Охапки с травами, зелья, заговоры, нечистивцы вместо обычных гостей, подношения Лешему, Трёхликой Богине, разговоры с навями – и это лишь самое основное.

Зулейка тяжело вздохнула. Она смирилась. Оставалось довольствоваться короткой любовью, которая длилась пару ночей, а после таяла, как снег у печи. Тоже неплохо, если совсем делать нечего. Главное – отвары пить, иначе можно принести в подоле дитя. А где его растить, особенно сейчас?

- Присмотрела бы ты себе кого, - усмехнулась Рэйхен. – Ну так, забавы ради.

- Я с человеческими сердцами не играю, - отрезала Зулейка и натянула поводья. Яблоневик поскакал вперёд. За спиной послышался звонкий хохот ведьмы. Ничего, пусть думает, что хочет. Пани Смерти, может, и всё равно на людей и их души, Зулейне – нет.

Она слишком хорошо помнила, что случилось с Мареной. Птичница думала, что может не считаться с сердцами других – и попалась в ловушку. А ведь господарь… Витольд хвалил её, временами ставил в пример другим. И где сейчас они все? В лапах лесного лиха, мертвее мёртвых. Больно вышло. Зулейка того не видела, поэтому не до конца осознавала и верила. Казалось, будто их дом цел и невредим, и они вернутся туда после.

6.

Войцех ожидал чего угодно, но Юркеш отмалчивался. Воевода напрямую спрашивал князя – тот качал головой и говорил, что ничего не нужно делать. Его люди были наготове – вся дружина стекалась к столице и ждала приказа. Последнего как раз не хватало. Войцех не мог ослушаться князя. Юркеш дал понять, что не собирался вести дружину на войну. Неужели собирался сдаться? Зачем тогда принимал княжество? Не проще ли было сразу уступить старшему?

Недаром говорили, что чужая душа – те ещё потёмки. Войцех не мог понять бездействия Юркеша. Единственное разумное объяснение – хитросплетения интриг. Может, князь за спиной всех спелся с ханом или отцом жены? Может, чужие войска уже встретились с Ягрэном? Он не знал, что думать. Всё, что оставалось воеводе – держать своих людей рядом, в доспехах и при оружии. Амбары трещали от запасов пшеницы. Их хватит на две зимы. Яшевиц-граду не страшна осада. Они продержатся.

Воевода нервно кусал губы, думая, а нужна ли вообще осада и нужен ли столице такой князь? Кадзимежское княжество нуждалось в сильной и твёрдой руке, а не мягкой, почти бабьей, ладони. Что мог знать Юркеш, которого с детства ласкали нянюшки? Война должна была показать, кто из сыновей Стратича действительно достоин степных земель. Войцех надеялся, что выживут оба, всё же негоже проливать княжескую кровь.

За окном звенели колокола, перекликаясь с метелицей, словно Морозная Мать показывала своё недовольство и требовала снести все молельни. Но куда там – княгиня ясно дала понять, что монахов трогать нельзя. Войцех приказал всем своим людям возвращаться в столицу, не столько в угоду Ольшанке, сколько ради Юркеша. Войско могло понадобиться князю в любой миг.

- Пан грустит? – Млешка обняла Войцеха со спины.

- Пан думает, - воевода вздохнул. Млешка чем-то напоминала ему Млешицу, покойную жену Стратича. Княгиня была иной. Она с почтением относилась к старым богам и не смела перечить своему мужу. Не под стать новой. Зря, конечно, Стратич женился на худощавой девке – всем было известно, что пышнотелые лучше рожали детей и реже болели. Впрочем, не ему осуждать почившего князя.

Войцех смотрел на заснеженный Яшевиц-град. Серые и багровые крыши прятались под пушистым снегом, по улицам катались дети и разъезжали молодые панночки с весёлым хохотом. Столице не знала бед, хотя людей стало поменьше. Уже не толпились торговцы, не приезжали новые обозы на ярмарку, не мелькали пёстрые плащи скоморохов. Всё больше людей шли в молельни, выстраивались в длинные очереди, чтобы послушать монахов и зажечь свечу в честь Триединого Бога.

Войцех чувствовал, как запах тлена становится всё сильнее, отравляя воздух у Яшевиц-града. Да, он слышал Смерть, её гнилостное дыхание, и это очень сильно не нравилось воеводе. Войцех привык быстро расправляться с врагами, а не сидеть и ждать, пока те подойдут к его дому и начнут грабить. Весь его дух протестовал, но он подавлял его усилием воли и верил, что у князя было что-то на уме, хитрое и тайное.

Воевода прикрыл глаза и позволил увлечь себя Млешке. Покладистая и хозяйственная девка устраивала его всем. Может, однажды он на ней даже женится, но не в ближайшее время. Он расслабился и прогнал дурные мысли, забыв о княжестве и его бедах. В конце концов, в канун Иоля всё раскроется. Никогда не поздно переменить сторону, тем более, что Ягрэн получал его письма и знал, что воевода любит обоих сыновей Стратича.

7.

Нави копошились в купеческом домике. Они карабкались сквозь кустарники, грызли волчьи ягоды и хохотали. Были среди них и такие, которые нарядились в скоморошьи костюмы и приплясывали, праздную Иоль в самом сердце Яшевиц-града.

Марена брела по пустым улицам и смотрела, как дикие силы хватали тяжёлые медные колокола и обмазывали их грязью, словно насмехаясь над Триединым Богом. Нави кружились в хороводе и подбрасывали вверх ветки омелы. Это было их время, их ночь, которая может продлиться на целую вечность, если молодой княжич отдаст им своё кровное право и отречётся от Яшевиц-града.

Юркеш… Марена пыталась искать терем, но того не было – на месте резных ворот стояла смольная стена. Где же князь? Птичница побежала. Она то спускалась по ступенькам вниз, то поднималась, оглядывая лесные улицы. Ей казалось, что Веховный Леший взбунтовался и пошёл войной против всех людей, захватив город. Но кто же тогда впустил навей и зачем?

Зелёные листья кружились во вьюжном ветре. Так не должно быть, нельзя, чтобы Жизнь приходила в царство Морозной Матери, поправ все законы. Но оно было, словно насмехаясь над всеми. Многочисленные кустарники, плющи, россыпи земляники, почти чёрные розы, маки, сухоцветы и ромашки – всё расцветало и угрожающе шипело, захватывая каждый кусок земли.

- Юркеш! – Марена увидела вдали знакомый силуэт и понеслась ещё быстрее, не боясь ступать по густой траве. – Юркеш!

Подбежав к князю, она ахнула и раскрыла рот – все его тело почти заросло мхом, из кудрей торчали ветвистые рога, а глаза… Глаза залила болотная зелень. Сердце птичницы пропустило удар. Не было в этом теле её князя, как не было знакомого и людного Яшевиц-града.

Юркеш повернул голову и взглянул на неё со страшной ухмылкой. Липкий ужас охватил Марену и понёс её далеко-далеко, в черноту и забытье.

Сначала она не поняла, где находилась. Увидев обеспокоенное лицо Лыцка, птичница с трудом припомнила, как неслась верхом на лошади сквозь неведомый туман, по одному только чародейскому следу – ниточке, которая могла привести её к брату. Но то… То была не она, вот что самое страшное. Что-то вселилось в неё и выпило силы.

Господарь не учил их работать с подселенцами, но Марена знала об их существовании. Нави могли прицепиться к любой душе. Что с этим делать – каждый решал сам. Кто-то прогонял с помощью обряда, кто-то договаривался и оставался двоедушником. Жили последние не очень много, зато всегда ярче и веселее остальных.

- Мы далеко от столицы? – первым делом спросила она.

- Скучаешь по своему ненаглядному? – ехидно фыркнул Лыцко. – Нет, часа четыре сумасшедшей скачки – и ты уже в Яшевиц-граде.

- Угу, - Марена откинула одеяло и слезла с печи. – Ну, показывай свой дом, господарь. И рассказывай.

- Да что рассказывать-то? – он почесал затылок. – Ты вчера свалилась на меня, точнее, с лошади прямо возле моего порога, пришлось бежать за лекаркой, да и… Повезло, она тебя знала. Назвалась Лойцей. Выходила тебя, прогнала горячку и сказала, чтобы ты больше не лезла во всякое.

- Хорошенько сплелось, - Марена тяжело вздохнула.

Луна-Ткачиха снова свела их вместе. Видимо, решила напомнить птичнице о старом долге. Лойца уже однажды спасла её. Теперь на душе у птичницы был двойной долг. Это успеется. Если справится с чудовищем и останется жива, отдаст.

Лыцко начал рассказывать о своём доме и Замовцах, но Марена слушала вполуха – куда больше её волновал странный и страшный сон о Юркеше, который и Юркешем-то не был. Что это могло значить? Что-то вселилось в князя? А может, Леший и впрямь объявил войну Кадзимежскому княжеству? Каждая мысль казалась смешной и нелепой.

- Есть чем горло промочить? – она вздохнула. – Или сходим в трактир?

- Палёной воды захотелось? – буркнул Лыцко. – Нет, я не покупал.

- Значит, в трактир, - решила Марена.

- Негоже, пани, средь бела дня напиваться, - лохматый Домовой покачал головой. – Если на сердце плохо, лучше травок заварить.

Птичница взглянула на него так, что тот мигом закрыл рот и забился под печку. Опять заиграло смарагдовое пламя, и Марене до жути захотелось разнести весь этот дом, а после натравить десяток соколов на деревню, чтобы грызли и терзали каждого попавшегося. Не нравились ей сны, грядущая война, невозмутимый Лыцко, беззаботный, как малое дитя, Юркеш и весь Яшевиц-град, который и не думал готовиться к тяжёлому времени. Только некоторые купцы со своими толстощёкими дочками уезжали подальше – и всё. Вот что действительно негоже – петь, пить и плясать, не зная бед, когда в окна стучится нечто ужасающее.

Марена молча натянула зимние сапоги, шубу и поплелась вслед за Лыцком. Сегодня она от души нахлебается ягодной браги, попляшет назло Смерти и расскажет всем о том, какой же князь Юркеш на самом деле… Дурак! Не лучше самого бедного и калечного скомороха!

- Ну, сестра, в тебя как будто нечисть вселилась, - угрюмо пробурчал Лыцко.

Марена тут же обернулась, подскочила к нему и схватила за шиворот.

- Никто. В меня. Не. Вселился, - нарочито медленно прошипела она. – Не хочешь со мной идти – разворачивайся и катись комом в свою избу!

Птичница отпустила брата и тряхнула смольными прядями. Да, волосы совсем слиплись, не мешало бы сходить в жаркую мыльню. Но потом – сначала она от души повеселится, напившись крепкой браги по самую глотку.

XVI. Жили-были два брата

1.

- Ты старше его, - насупились бояре. – Войско уже на подходе, а наш князь пьёт и веселится. Это никуда не годится.

- А я что, - хмуро отозвался Войцех, - пойду против княжьей воли?

- Ты ведь потом героем станешь! – выкрикнул кто-то. – А героев не судят!

- Поведи войско, Войцех, - продолжил самый старый из бояр. – Люди тебя послушают.

- Я услышал, - кивнул воевода. – А теперь ступайте.

В Яшевиц-граде говорили только о войске Ягрэна, войне, бездействии князя и смутьянах, которые примыкали к старшему княжичу. Кметы отдавали своих людей, дружина росла и множилась, чего нельзя сказать о ратниках, которые оставались в столице. Войцех уже понял, что им не устоять против Ягрэна, так зачем зря губить людей? Неудивительно, что Юркеш бездействовал – видимо, решил взять хитростью, но какой?

Воевода устал задаваться одним и тем же вопросом, но он постоянно не давал покоя. Тревожило Войцеха состояние князя, дико тревожило. Если Юркеш и впрямь обезумел от тоски по лесу, то туда ему и дорога, в непроглядную чащу, где живут мёртвые век от века! Ягрэн не станет губить людей воеводы, если те перейдут на его сторону и присягнут новому князю Кадзимежскому.

Отчего-то Войцеху вспомнилась Млешица. А ведь Юркеш – это, считай, почти она, покойная княгиня. Ягрэна от Млешицы оторвали в раннем возрасте, мол, негоже мальцу расти при девках и нянюшках, а вот Юркеш… Умирая, Млешица попросила Стратича, чтобы тот отдал Юркеша на воспитание её кормилице, старой, но ладной. Оттого младший княжич рос при бабах, обласканный и разодетый в пёстрые кафтаны. Никто в тереме не воспринимал его как будущего князя, поэтому и внимания не обращали, а когда Стратич прогнал Ягрэна… Вот тогда весь терем вздрогнул! Да и он, Войцех, смотрел на женоподобного мальчишку и думал: неужели этот будет княжить и править землями после отца?!

Была надежда, что Юркеш позврослеет. Войцеху хотелось, чтобы война превратила его из юноши в настоящего мужчину, крепкого и могучего, как каменная скала. Видимо, не бывать тому – князь пил вино и слушал медовые речи купеческих дочек, которые хотели попасть в терем и остаться при молодой княгине. Не знали дуры, что Ольшанка быстра на расправу: сегодня может обласкать, а завтра утром – повесить.

Войцех тяжело вздохнул, обмакнул перо в чернила и начал писать:

«Я не знаю, что в голове у Юркеша – быть может, там гуляет сплошной хмель, но Яшевиц-град совершенно не готовится к войне. Вполне возможно, что всё закончится без крови. В любом случае умоляю тебя, ясный пан: пощади своего брата, во имя покойного отца Стратича и покойной пани Млешицы. Почти своих родителей и не проливай княжескую кровь! Тем самым пан уважит и меня. Я обещаю: если мы встретимся на поле боя, будет честный бой, если нет, то в Яшевиц-граде появится новый князь. Пан не прислал ответа в прошлый раз – но ничего, главное – получи это письмо, внимательно прочти и запомни мои слова. Больше я ни о чём не смею просить ясного пана Ягрэна Кадзимежского».

И это письмо отправилось с соколом. Княжич не отвечал, но Войцех был уверен: он получил, прочёл, просто не нашёл времени написать ответ. Оба сына княгини Млешицы заслуживали лучшей участи. А если оба полягут? Нет, не должны. Воевода боялся этого больше всего, ведь тогда он станет следующим князем. А какой из него, воина, князь? Самый худший. Войцех не умалял своих достоинств, но точно знал: на первом же пиру он разобьёт головы сразу нескольким послам, а потом разгонит шайку из льстивых купцов и превратит терем в боевую крепость. Глупости это – не будет он княжить, из сил выбьется, но сохранит жизнь хотя бы одному сыну Стратича и заставит его грамотно управлять землями, не уступать ни куска даже за сто мешков чистого золота и рубить топором всякого, кто посмеет сунуться близко к заставам с оружием в руках. Надо будет – силой заставит Юркеша учиться, догонять упущенное.

Войцех смотрел, как улетал сокол. До чего же красиво! Крылья Морозной Матери помогут ему добраться поскорее, а там и седмица пройдёт, и Ягрэн с Юркешем разберутся полюбовно.

2.

Зулейка старалась не упускать Рэйхен с виду. Ведьма либо говорила о чём-то с княжичем, либо сидела у костра рядом с ратниками и молча жевала кашу. Осознание, что она – та самая нить, не давала ворожее покоя. Рэйхен могла многое рассказать о чародее, о чудовище в лесу, а самое главное – она знала, что надо делать. Но на вопросы Зулейки отвечала:

- Придёт время – узнаешь.

Может, это был такой хитрый способ удержать её? Пока Зулейка горела интересом, то продолжала оставаться при Ягрэне и никуда не девалась. Она знала, что спрашивать ведьму третий или четвёртый раз бесполезно, но нарастающая тревожность словно говорила: не упускай из виду.

Будь её воля, Зулейка отошла бы на другой конец лагеря, лишь бы не видеть пани Смерть. От неё по-прежнему веяло кровью, даже когда та скакала в строю. Ведьма отличалась от остальных не только невероятной бледностью, но и пугающей силой. А ведь Зулейка даже не видела, как она колдует! Может, Рэйхен и вовсе не знала ни одного заговора? Вот потеха будет! Напустила на себя пугающий морок, а сама – человек человеком!

Только если она знала чародея… Витольда, то наверняка водилась с нежитью. Значит, Рэйхен была ведьмой. Но в чём же заключалась её сила? Она не лечила воинов травами, не разговаривала с птицами и лошадьми и вела себя отрешённо. Навий мир? Зулейка взглянула на пани Смерть: посеревшая кожа, синяки под глазами, смольные волосы и жуткая усталость в глазах – да, именно так могла выглядеть самая обычная двоедушница! Интересно, какую сущность приручила ведьма и что получала в обмен?

- Не косись так, - буркнула пани Смерть, - а то ведь испепелишь.

Зулейка уставилась в другую сторону. Сидевший рядом мечник приобнял её за плечи и улыбнулся.

- Не обращай внимания, - сказал ратник, - ведьма, что с неё взять?

- Я тоже, - Зулейка горько усмехнулась.

- Ты хорошая ведьма! – он подмигнул. – Не боись, не обижу, если не приворожишь.

- Вот ещё, - она покраснела. – Я любовными чарами не балуюсь!

Среди людей княжича хватало разных. Находились откровенные нелюди, хуже навей, но были в войске и хорошие, как этот ратник. Мечники вообще любили много шутить и тешить друг друга весёлыми и нелепыми рассказами. Зулейка поймала себя на мысли, что ей нравилось находиться среди них, слушать шуршание шатров, ржание лошадей, прятать холодный нос в плащ и подносить заледевшие ладони к пламени.

Полюбила она и прогулки от шатра княжича до самых обозов, которые стояли в конце. Однажды Зулейка весь вечер просидела возле маленькой кузницы и смотрела, как из раскалённого железа создавались огромные мечи и тонкие стрелы. Кузнец со своими многочисленными подмастерьями гордился проделанной работой, но не расслаблялся. К ним примыкали новые отряды, а значит, надо было ещё больше оружия.

Как только они прошли мимо Дубжева и остановились возле маленькой деревушки, к ним из города прискакал целый отряд, а ещё – купцы с мехами, чтобы воины и лекарки не мёрзли во время вьюги. Княжич любезно принял подарки и приказал своим людям приодеть новоприбывших. Вечная военная суета закружила всех, в том числе и Зулейку.

После кузницы она заглядывала к лекаркам. Возле них вечно пахло разными зельями и травами. У каждой при себе было около десятка разных сухоцветов и ещё столько же охапок для всевозможных отваров. Лекарки, в отличие от ратников, хмурились и поджимали губы. Им не нравилась грядущая война – она тащила за собой целую гору работы.

- Половина этих дружочков лишится конечностей, - хмуро сказала одна из них. – А другая – умрёт.

То ли отвар Рэйхен действовал, то ли Зулейка и впрямь привыкла, но мысли о войне, голоде и многочисленных смертях больше не внушали ей ужас. Она перестала плакать, а ещё почти не ворожила – лишь заговаривала пламя, чтобы горело дольше, и иногда прислушивалась к навям. Но у последних ничего не менялось – тишина. Зулейка не радовалась – напротив. Если нави молчали – значит, боялись чего-то худшего или готовились к большой буре. А ведь канун Иоля не так уж и далеко – через седмицу начнётся самая долгая ночь в году.

Тут-то Зулейка вспомнила слова Рэйхен о том, что княжичу понадобится всего один отряд, чтобы взять столицу. Ведьма что-то знала и если была права, то и войны никакой не будет. Зря она переживала, проливала горькие слёзы и представляла пики с мёртвыми головами. А вдруг и впрямь всё обойдётся? Но зачем тогда Рэйхен держала её, Зулейку, при княжиче?

Опять сплошные вопросы и загадки. Нет, так не пойдёт. Ворожея тряхнула головой, прогоняя тревожные мысли, и прижалась всем телом к ратнику. В конце концов, перед лицом Смерти можно немного помиловаться, даже если ты – навья девка.

3.

От сестры за версту несло хвоей. Лыцко ломал голову, пытаясь понять, почему Марена искрится силой и жаждет убить хоть кого-нибудь. Повздорила со своим князем, и тот выдворил её подальше? Похоже на то. Птичница то злилась, то горевала, изо всех сил сдерживая плач.

- Ты не представляешь, что будет, - шептала она, выпивая одну кружку браги за другой. – Ягрэн с войском идёт к столице, а Юркеш… Юркеш глупец!

Её слова смешивались с общим гомоном. В трактир набилось столько людей, что полненькая подавальщица едва протискивалась, разнося выпивку и еду. О бездействии князя в Замовцах говорили все, кому не лень. Многие думали, что Юркеш сдастся и отречётся от княжества, сохранив голову и хоть какое-то положение. Только Марена знала, что ему и без того осталось немного.

- Он мог бы подготовиться, мог бы встретить брата в чистом поле, как положено, - щебетала птичница, - но он ничего не стал делать, понимаешь? Ни-че-го.

- Может, что-то задумал, - Лыцко пожал плечами.- Уж извини, но князья даже жёнам мало что говорят.

- Умереть он задумал, - буркнула Марена и сделала ещё глоток. – Он уже умирает!

Сердце Лыцка оставалось свободным, поэтому он не мог понять чувств сестры, но искренне верил: ей горько, больно и обидно. Она смирилась с необходимой свадьбой, а вот со смертью было сложнее и тяжелее. Если Юркеш умирал, то не будет никакой войны – Ягрэн войдёт в столицу и займёт свободное место. Так было даже лучше. Лыцко не стал говорить это вслух.

А ведь все будут думать о том же, будто гибель молодого князя пришлась очень кстати и спасла целое княжество от жуткой братоубийственной войны. Найдутся люди, которые увидят в этом тонкое кружево Трёхликой Богини-Пряхи и удивятся, осознав, насколько оно красивое.

Для Марены смерть Юркеша – жуткая боль, как будто чужая рука отрывает от неё кусок души. Не зря она пила горячительное варево и не особо думала о том, что будет завтра.

- Горе-горькое, - птичница качала головой и криво ухмылялась. Брага вдарила в голову.

Лыцко сделал глоток кваса и поморщился. Кислятина! Те ещё помои. Другое дело – квас, который им подавали в княжеском тереме. Сейчас он бы не отказался снова оказаться на пире и наесться вдоволь печёного мяса. То, что подавали в трактире, сложно было назвать едой – скорее так, объедки. А напитки и того хуже. Лыцко не понимал, как Марена могла пить паршивую брагу и не морщиться.

- Что мне делать? – птичница склонила голову вниз. – Как пережить это, Лыцко?

- Успокойся, - он вздохнул. – Успокойся и займи себя делом. Можешь заняться господарством или ворожить, чтобы голова была забита другим.

- А ведь ты прав, - Марена усмехнулась. – Только страшно отвлекаться. Вся моя душа трясётся и несётся в Яшевиц-град.

Он не стал говорить про волю и силу, что нужно подавлять свои порывы и душить себя, заставляя голову думать о неважном. Да, так можно было сойти с ума или сорваться однажды, превратиться в буйный вихрь и понестись в столицу изо всех сил, а там будь что будет. Они – ворожеи, но по-прежнему люди. Вся их ворожба держалась на чувствах, сила текла от сердца. А что будет, если сердечное дыхание подавлять? Лыцко боялся этого.

- Надо бы сыскать мяты, - он прикрыл глаза. Трактирный гомон изводил. Мужики пили, гремели дешёвой посудой и хваились перед друг другом, бабы обсуждали войну и охали, некоторые миловались по углам. Пахло потом, пойлом, куревом, грязью и салом. Не самое лучшее сочетание.

- Знаешь что? – пробурчала Марена. – А пошли-ка домой.

Это было удивительно вовремя. Они закутались в плотные шубы и вышли из жаркого и прокуренного трактира. В носу защипало от морозного воздуха. Лыцко подхватил пьяную птичницу под руку, чтобы не свалилась в сугроб. Марена – надо отдать ей должное – шагала почти ровно и иногда вздыхала. Грусть и тоска внутри неё никуда не делись, просто улеглись где-то между сном и явью.

Лыцко шёл мимо сверкающих сугробов. Солнце клонилось вниз, оттого и белоснежные залежи снега казались липкими и кровавыми. Он не хотел, чтобы война пришла в Замовцы и докатилась до Яшевиц-града. Было бы славно, если бы войска встретились где-нибудь в чистом поле и понеслись друг на друга, но так не бывало уже очень давно. Он не знал, что делать, поэтому занимался тем, что было по душе – следил за господарством, топил избу, кашеварил и ждал тёплой весны, чтобы пойти к речке и наловить рыбы. О большем Лыцко не думал, да и Марене оно было бы полезно, но девка – что с неё взять? – не могла не вспоминать Юркеша. Чем тяжелее ей становилось, тем больше вспоминала. Глупо, но зато по сердцу.

4.

В последнее время Ольшанка редко вставала с постели и посещала пиры. На неё напала какая-то жуткая хандра. Сначала, конечно, была горячка, после молитв и пахучего ладана стало легче, исчез жар, захотелось есть, а ещё – посетить мыльню и очистить тело. Княгиня сделалась замкнутой и отрешённой, ничего её не волновало. Она сидела с потухшими глазами в меловом круге и не обращала внимания на шум вокруг. По терему носились чернавки, расхаживали ратники, купцы с румяными дочками, бояре – иными словами, все, кто был хоть немного важен для Кадзимежского княжества.

Ольшанка смотрела на них с лёгкой завистью. До чего живые, простые и лёгкие! Они не задумывались о том, насколько тяжела жизнь и как сложно держаться и держать остальных. Ослабевшая княгиня уже не могла. Потухла в ней и злоба – не было желания мстить Юркешу, искать лесную девку и вешать ленивых слуг. Всё в один миг стало таким неважным, мелочным и паршивым.

Она не хотела ни любви, ни ненависти, ни тепла, ни холода – ничего, одного только покоя, чтобы вся эта суета стихла и в тереме воцарилась тишина. Лацве иногда расспрашивала свою пани, но та отвечала коротко или отмалчивалась – незачем служанке знать лишнего.

- Уж не заболела ли снова ясная пани? – чернавка обеспокоенно посмотрела на бледное лицо княгини.

- Нет, - отозвалась та. – Я в порядке, ступай.

Иногда слабость брала верх, и Ольшанка выпивала кружку ягодного вина, а после ложилась в постель, засыпала долгим крепким сном и вставала поутру. Тогда она первым делом звала Лацве и приказывала натопить мыльню – её тело жаждало очищения.

А ещё Ольшанке нравилось сидеть возле окна и слушать, как звенят медные колокола. Молельни казались ей славным местом. Жаль, что в столице ещё не было хороших храмов. У неё не было сил показываться беднякам, но так хотелось прийти в обитель Триединого Бога и зажечь свечу! Временами княгиня делала это у себя в спальне. Она всматривалась в пламя и просила Бога о помощи и благодати. Пожалуй, это были единственные моменты, когда княгиня ощущала радость, маленькую и почти детскую.

Её не беспокоили ни судьба Яшевиц-града, ни война, ни комки интриг – всё виделось Ольшанке пустым и мелочным. Пусть грызутся, если хотят, лишь бы её не впутывали больше. Поварилась в этом проклятом зелье – и хватит. Больше ни одна крыска не достанет её, не получит ни кусочка сил княгини. Ольшанка прикрыла глаза и представила, будто она стоит посреди пустой молельни и возносится к Триединому Богу, покидая грязный мир. Да, там, среди пушистых облаков и бледных звёзд, находилось её счастье. Однажды княгиня встретится с Ним и улыбнётся.

- Не нравится мне поведение пани, - шептала за дверью Лацве. – Она какая-то… ненастоящая.

Чернавки кивали. Они укладывали пшеничные волосы княгини в разные причёски и между делом заглядывали в её глаза. Им не нравились пустота и отрешённость – лучше бы Ольшанка кричала, топтала ногами украшения вместе с платьями и грозилась всех перевесить, чем так, когда человек будто дышит, но ведёт себя как неживой.

Княгиня не обращала на них внимания. Она знала: служанки не примут Триединого Бога, а её речи сочтут безумными. Так зачем говорить? Пусть всё уляжется, стихнут толки о войне – и тогда она попросит Юркеша выстроить храм у терема. Ольшанка мечтала о маленькой часовне, где она будет проводить время, беседуя с монахами и ощущая кожей прикосновения Триединого Бога.

Так начиналась новая жизнь княгини Кадзимежской, без крови, казней и прочих жестокостей, пустая и одновременно спокойная, как озёрная гладь.

5.

Горечь обжигала горло. Бедняцкая брага отдавала кислятиной, но Марена пила не ради вкуса. Она вливала в себя кружку за кружкой, чтобы не чувствовать жуткой боли и чтобы смарагдовое пламя не пылало внутри. Жажда сжечь весь Яшевиц-град ужасала её, но как же хотелось крушить, рвать, метать и обращать всё в колдовской огонь! Птичница не знала, что делать с этой силой.

- Что мне делать? – она вцепилась руками в волосы. – Как пережить это, Лыцко?

Брат не мог понять её, по его телу не растекалась разрушительная сила, он не любил и не ведал этой боли, когда хотелось пить и не просыпаться поутру.

- Успокойся, - послышался тяжёлый вздох. – Успокойся и займи себя делом. Можешь заняться господарством или ворожить, чтобы голова была забита другим.

Марена с трудом подавила желание схватить его за шиворот и стукнуть головой о стол. Какое господарство, когда у неё руки искрятся ворожбой?! Когда хочется сметать сугроб за сугробом?! Она не могла вернуться к Юркешу, не могла смотреть, как он умирает и подставляет шею под чужой топор. Князь – при всём том, что было между ними – оставался для неё кем-то очень дорогим и близким.

Тяжесть сдавливала плечи и горло. Марена осмотрела прокуренный и засаленный трактир. Люди пили, веселились и обсуждали войну. Вряд ли они сейчас воспринимали это всерьёз, как будто войско двигалось не к столице, не к деревне, а куда-то далеко.

- А ведь ты прав, - она невесело усмехнулась. – Только страшно отвлекаться. Вся моя душа трясётся и несётся в Яшевиц-град.

Признаваться в этом Лыцку неприятно и больно. Она ведь считала себя умнее его и Зулейки. Как же Марена ошибалась! Птичница была до жути глупой и сама не ведала этого. Не зря господарь ругал её, заставлял постоянно заниматься и побольше читать, не забивая голову дуростями. И правильно делал! Стоило ему исчезнуть, как вот она, сидит в деревенском захудалом трактире и лакает паршивую брагу, чтобы не чувствовать того, что чувствовали глупые девки, когда их суженые уходили к другим.

- Знаешь что? – Марена тряхнула угольными спутанными волосами, пытаясь разогнать дурман в голове. – А пошли-ка домой.

Она шла по заснеженной тропке в полусне, опираясь на Лыцка. Сквозь хмель и зеленоватую дымку тумана перед глазами Марена увидела силуэт худощавой женщины. Яхонты в косах, серебристый обруч со смарагдом и жемчужный сияющий сарафан – всё кричало о том, что перед ней находилась княгиня. Только на лице её отражалась печаль.

- Бедные они, бедные, – пробормотал призрак. – Нет покоя моим сыновьем, да и не будет!

А потом её скрыла метелица. Вьюжный ветер налетел на Марену и Лыцка и заставил их посильнее закутаться в шубы и ускорить шаг.

Юркеш почти не говорил о княгине Млешице, хотя Марена видела в его сердце огромную тоску по ней. Нянюшки и многочисленные служанки не могли заменить князю мать, тёплую и родную. Он даже завидовал Ягрэну, которого с малолетства воспитывал Войцех, а Ягрэн смотрел на обласканного Юркеша и злился. Да, старший тоже завидовал младшему, потому что был лишён женской ласки и оторван от матери, которую так и не узнал. Из-за этого братья холодно относились друг к другу, пытались добавить побольше соли и смешать её с кровью. А когда Стратич отобрал у Ягрэна ещё и наследство, тот обозлился больше прежнего и поклялся, что княжество не достанется Юркешу, уж слишком сильно обласкала его судьба.

Впервые услышав эту историю, Марена ощутила жуткую грусть и обиду. Ну и натворил дел покойный князь! А ведь Ягрэн и Юркеш могли бы поддерживать друг друга – но нет, не вышло. Бедная княгиня Млешица! Она даже представить себе не могла, что оба её сына начнут войну и будут терзать друг друга.

Марена уткнулась в плечо Лыцка. Да, в чём-то брат был прав, ей действительно следовало забыть о князе, его брате и пить травяные отвары у жаркой печи. Были женщины, которым пришлось хуже – та же Млешица вон. И хорошо, что ей повезло чуть больше.

Вьюга убаюкала её, и до дома птичница дошла почти сонная. Лыцко повелел Домовому растопить печь, а сам помог сестре забраться в самое тёплое место и крепко заснуть. Марена вспоминала несчастное лицо княгини Млешицы, и её злоба потихоньку сменялась сочувствием. Стихло смарагдовое пламя – осталась только маленькая искорка. И хорошо.

6.

Войцех налил себе вина. Вечер был памятный – ровно 23 года назад умерла княгиня Млешица, чей призрак всё больше беспокоил его. Перед глазами воеводы мелькали старые воспоминания.

- Почему? – Ягрэн злился и сдерживал слёзы обиды. – Почему мой брат ест сладкую пастилу, а я здесь, с мечом в руках?!

Войцех не знал, что ответить маленькому княжичу, который валился с ног от усталости, но раз за разом поднимал тяжёлое оружие и дрался со взрослыми ратниками на равных. Он погладил Ягрэна по голове.

- Если хочешь, - воевода попытался улыбнуться, - завтра сходим на ярмарку. Я куплю тебе несколько леденцов на палочке. Такие, какие захочешь.

Воеводе было стыдно. Ягрэн не был глупцом – он видел и понимал, как относились к нему и как сейчас баюкают Юркеша. За младшим братом бегали целых три нянюшки и ещё десяток чернавок. Они расчёсывали его кудри, наряжали в цветастые кафтаны, как молодую панночку, и рассказывали волшебные сказки о прекрасных княгинях и князьях на белоснежных лошадях. Ягрэна же гоняли, как последнего скакуна, заставляя драться – и он сражался, как волчонок, который пытался выжить из последних сил. Старший княжич кусался, бился, вгрызался в военную науку как мог. И чем больше, тем сильнее было его негодование.

Войцех и сейчас не нашёл бы ответа. Не мог же он сказать, что то была последняя воля его матери. Он заранее знал, что Ягрэн спросит, почему Млешица не позаботилась о нём, не поинтересовалась, как чувствует себя старший сын. Только не ведал молодой княжич, что его мать пролила немало слёз и много раз умоляла Стратича, чтобы тот отдал сына ей – но князь не уступал, раз за разом повторяя, мол, женское сердце слишком мягкое, а наследнику стоило быть твёрдым и жёстким.

- Пошёл вон! – воскликнул Стратич. – Не будет в моём доме ворожеев и тех, кто с ними знается!

- Очнись, князь, - попытался его образумить воевода, - он же сын твой.

- И тем более! – фыркнул тот. – Не бывать ему моим наследником!

- Как будто я просил, - Ягрэн беспечно пожал плечами. – Нянькайся со своим Юркешем сколько угодно!

Войцех до последнего не верил в это, но нет – старший княжич молча вскочил на коня и понёсся в далёкую Пшелицу. Неважно, что обвинения – лишь слухи, что Стратич уже был болен и понемногу сходил с ума, что весь народ видел в Ягрэне будущего князя. Всё повернулось в обратную сторону.

Воевода взглянул на Юркеша. Тот стоял и молчал. Младший княжич совсем растерялся, не зная, чего ждать. Его никогда не обучали ратному делу, он не умел биться на мечах и позволял себе много вольностей. Юркеш путешествовал по разным ярмаркам, собирал диковинки, ел сладости и краснел, болтая с румяными купеческими дочками. Войцех заранее знал, что из такого… не выйдет ничего путного.

Каким стал Ягрэн сейчас? Наверняка одичал в своей Пшелице. Войцех в какой-то мере гордился им. Старший княжич смог собрать войско и повести его. Воевода догадывался, что деньги на это великолепие ему доставались от семьи матери. Князь и княгиня Черногорные не пожалели золота для сына Млешицы, да и он не остался в долгу – не зря Ягрэн бился с ханами. Степные племена мешали всем княжествам.

Княжич показал себя бравым полководцем и воякой – теперь дело оставалось за малым: прийти в Яшевиц-град с войском и сказать своё слово. Неужели Юркеш до сих пор не понял, что золотистый обруч с рубином не для него?

Млешица бродила по терему, как бледный призрак. Она носила уже второе дитя под сердцем, но её слабое тело не могло смириться с этой ношей. Неудивительно, что княгиня всё чаще замыкалась в себе и ни с кем не говорила. Млешица больше не просилась к Ягрэну и делала вид, словно старшего сына вовсе не существвало. Всю свою любовь она решила отдать другому – младшему, ещё не родившемуся ребёнку.

Конечно, она хотела бы дочь. Второго сына Стратич отобрал бы столь же безжалостно. Княгиня сутками мечтала о том, как будет наряжать девочку в кружевные платья и баловать её сладким вареньем. О том, что малютку однажды придётся отдать в чужой терем, она предпочитала не думать. Млешица решила: она ни за что не расстанется со вторым дитём, не позволит его унести, даже когда её свалит с ног родильная горячка.

Войцех смотрел на княгиню с жалостью. Она не была виновата в том, что пылала чрезмерной любовью, но мальчик действительно нуждался в твёрдой руке. Что могла ему дать до жути заботливая мать? Заласкать так, чтобы тот вырос мягкотелым и щуплым? Горе тогда Кадзимежскому княжеству!

- Мы не принадлежим себе, Млешица, - он тяжело вздохнул. – Но я понимаю твоё горе. Ты имеешь право скорбеть.

- Я, - она тепло улыбнулась и положила руку на живот, - ни за что не расстанусь с ним. Слышишь, Войцех? Ни за что!

Крик покойной княгини до сих пор звенел в ушах воеводы. Он помог Стратичу смириться со смертью Млешицы и исполнить её последнюю волю. Пришлось переступить через собственные убеждения и оставить младшего княжича в покое. Стратич не был доволен этим решением, но со временем смирился. А потом между ним и Ягрэном образовалась колдовская трещина.

Кто-то пустил слух, что наследник ворожит по ночам, а из его меча выползают чёрные змеи. Вскоре об этом начали болтать на каждом углу, и Стратич впал в жуткий гнев. Ягрэн же обиделся на отца за то, что тот поверил чужим людям, а не собственному сыну. Последствия были налицо.

Войцех допил кружку вина и тяжело вздохнул. День сменялся ночью, и близился Иоль. Он подползал к столице так же, как и войско Ягрэна. Скоро всё закончится. Если боги проявят милосердие, то никто не пострадает.

7.

Бледные звёзды освещали сугробы. Зулейка допивала остывший чай и смотрела на спящих ратников. Те удивительно спокойно сопели. Она не понимала, почему они не видели кошмаров и не переживали из-за бойни. Стоило ей самой закрыть глаза, как тут же всё представлялось в самых ярких красках: и горы трупов, и отрезанные руки в латных перчатках, и море голодных людей, и безлюдный кровавый Яшевиц-град. Всё видела Зулейка как наяву, потому предпочитала не закрывать глаз.

- Не спишь? – рядом присела Рэйхен. Отозвалась наконец-то.

- И тебе доброй ночи, - фыркнула она, - пани Смерть.

- Не обижайся, - ведьма вздохнула. – Я просто решила немного удовлетворить твоё любопытство.

- М? – Зулейка мигом оживилась. Неужели сейчас возьмёт и всё расскажет?

- Никогда не угадаешь, - Рэйхен улыбнулась. – Даже Витольд не мог такого предсказать. Он не знал, что одна из его учениц связала свою судьбу с княжичем… Уже вот князем.

- И? – ворожея внимательно смотрела на пани Смерть.

- Если кратко, то у вас в крови проклятье. Передалось от Витольда, - она пожала плечами. – В свою очередь, ваша эта… Та, что говорит с птицами, передала часть того проклятья младшему княжичу, и он слегка заболел.

- Ты хочешь сказать, - тихо произнесла Зулейка, - что князь Юркеш уже мёртв и не будет никакой войны?

- Не совсем, - Рэйхен помотала головой. – Князь Юркеш уже неживой, да. Я чувствую это.

- И мы помогаем Ягрэну, - продолжила она, - потому что ему надо занять своё место как можно скорее?

- Правильно, - кивнула пани Смерть. – Витольд с моей помощью допустил одну ошибку, а я исправляю её последствия.

- Что за ошибка? – Зулейка сглотнула.

- А вот этого я тебе не скажу, - ведьма нахмурилась. – Будешь много знать – поседеешь рано.

На душе немного полегчало, как будто с плеч свалился тяжёлый груз. Надежда, что всё обойдётся, забилась внутри с новой силой. Видимо, Рэйхен намекала об этом княжичу, но Ягрэн не поверил ей и решил отправиться в Яшевиц-град вместе с войском. Да, Зулейка тоже не поверила бы. Но чувствовала: пани Смерть не врёт, да и зачем ей врать-то? Её же голова первой полетит, если что-то пойдёт не так.

Но какую ошибку допустил их господарь? Зулейка задумалась. Скорее всего, ворожил как-то так, что случайно породил чудовище в лесу, потом осознал последствия и подался в бега. Ещё одна загвоздка – проклятье в крови. Что имела в виду Рэйхен? Уж не хотела ли она сказать, что им троим стоило отречься от своего ремесла и зажить нормальной жизнью? Легко на словах, конечно. Ворожбу-то не выкинешь из крови, если уже въелась и слилась с душой.

А ещё – Зулейка сама заметила – пани Смерть не ложилась спать. Ночами она ходила от одного шатра к другому, проверяла, как чувствовали себя люди, осматривала оружие, травы, белую ткань для перевязки ран, иногда могла сварить зелья или зелёного отвара, но никогда не ложилась рядом с остальными, не закрывала угольных глаз. Одним словом – пани Смерть, как есть. Даже нави затихали, стоило Рэйхен оказаться рядом с Зулейкой. Боялись.

Но раз уж она пани Смерть, то могла и чудовище остановить. Если в колдовской чаще тоже поселилась живая погибель, Зулейке следовало бы после всего проводить туда Рэйхен и встать за её спиной. Она справится, а потом всё встанет на свои места, вернутся Лыцко и Марена, восстановят дом или, наоборот, посмотрят на руины и разойдутся.

Зулейка встала и, закутавшись в потускневший плащ, пошла к лекаркам. Наверняка у них найдётся снадобье для крепкого и спокойного сна. Рэйхен сидела в соседнем шатре и смотрела на раскиданные карты.

- Ягрэн гадает, - произнесла она шёпотом, - как лучше подступиться к столице и каким строем идти на вражеское войско?

- Он тебе не верит, - пожала плечами Зулейка. – И я его понимаю.

Теперь они обе знали, что всё закончится намного раньше. Не будет крови, голода, осады и кипящей смолы – войско просто войдёт в Яшевиц-град и останется там. Но сон всё равно не шёл. Тревога заставляла Зулейку вздрагивать от малейшего шороха и постоянно оборачиваться. Она осмотрела спящих ратников и осознала: какие же они все беззащитные, когда закрывают глаза! Рэйхен могла легко перерезать глотки всем мечникам и стрельцам – и никто бы не шевельнулся. Да, где-то рядом бродила бодрстувающая стража, но два человека не могли защитить всех, особенно под ночным покровом.

Будь Зулейка врагом Ягрэна, то первым делом послала бы своего человека, чтобы тот служил при княжиче, а в нужный момент показал истинное лицо. Могли ли здесь, среди холода и железа, найтись люди Юркеша или его жены? Да – и даже несколько! Это мог быть и верный человек, следовавший за княжичем из далёкой Пшелицы, и сын кмета, и даже вон та лекарка, которая спокойно посапывала среди человеческих тел.

Зулейка побежала по хрустящему снегу обратно к шатру Рэйхен, чтобы рассказать ведьме о своей догадке и предупредить. Но, приблизившись, она поняла, что та спит, склонив голову на плечо какого-то мечника. Рядом с ведьмой валялись всё те же карты с чернильными отметками в разных местах. Знак Яшевиц-града был обведён кругом.

Значит, тело у пани Смерть было человеческое. Это не могло не обрадовать. Зулейка улыбнулась и, развернувшись, пошла к ближайшему костру. Может, в очередной раз получится унестись далеко-далеко, закружиться в морозном воздухе вместе с невесомыми снежинками и забыть о военно-чародейских делах на какое-то время.

XVII. Еловые лапы

1.

Марена скучающе перебирала охапки трав. Вестей от Зулейки не было, Юркеш сидел в своём Яшевиц-граде, а лесное лихо как будто уснуло, но чутьё подсказывало: чудовище лишь притаилось и задумало что-то жуткое. Птичница последовала совету Лыцка. Отплакавшись, отревевшись, она протёрла красные глаза, выпила мятного чаю и начала господарствовать вместе с Домовым.

Лыцко протирал пыльный подоконник и любовался узорами Морозной Матери на стекле. Он тоже старался не загадывать ничего – делал, что делалось. Одно было досадно – пропали птичьи перья и чародейские записи вместе с домом. А ведь столько книг, столько знаний! Как мог их господарь бросить это всё?

Оставалась надежда на Зулейку. Навья ворожея могла привести их к прядильщице, а последняя владела такими силами, о которых страшно было подумать.

- Восстановим мы дом, не переживай, - Лыцко усмехнулся. – Не зря ведь мы трое остались живы.

- Завидую я тебе, - вздохнула птичница. – Ты всегда был беспечным и уверенным.

Сердце леса пело о злом и чёрном. Марена чувствовала его так, будто была одной из жил. Страх птиц, вьюжный ветер, замеревшие остатки травы – вся гамма ощущений наполняла её душу. В Замовцах жилось славно, но она не могла спокойно сидеть на месте и делать вид, будто за окном ничего не происходило.

- Давай поворожим, - внезапно предложил Лыцко. – Как тогда, помнишь?

Да, господарь иногда соединял их в пары, чтобы их ворожба становилась одним целым. С Лыцком Марена почти не имела дел – чародей всегда говорил, что вода и ветер – плохое сочетание, лучше уж с Зулейкой, чтобы сделать огненный вихрь. Однажды они попробовали – вышло неплохо. Марена и Лыцко наколдовали кусочки льда, и те быстро растаяли.

- А давай, - птичница села на пол.

Они взялись за руки и направили потоки сил в тонкое, но ощутимое сцепление. Марена почувствовала запах хвои и болота, словно за окном светило жаркое солнце, а в лесу прыгали мавки с огромными венками, готовясь к Лийте. Вспыхнуло посреди избы смарагдовое сияние, а затем ладонь сковало таким лютым холодом, что птичница с силой отдёрнула руку. Их разбросило по углам. Марена ударилась плечом о печь, Лыцко – спиной о скамейку.

- Поглядите-ка! – вскрикнул Домовой.

Птичница проследила за его взглядом и ахнула: на месте их ворожбы расцвели голубые первоцветы, самые нежные и пахучие.

- Морозная Мать будет негодовать, - Лыцко поднялся на ноги. – Надо бы их убрать.

- Ага, - кивнула Марена. – Негоже им цвести в канун Иоля.

Нитки себе купить, что ли? Уж слишком чесались руки – хотели за что-то взяться, да подходящей работы не было. Птичница ещё раз посмотрела на первоцветы и вздохнула. Зря призвали весну – лишь богов разозлят. Пойти против их законов означало навлечь на себя гнев навей. Рухнет царство природы, откроются врата теней, порвётся тонкая ткань, разделяющая миры, - и грянут к ним в гости нечистивцы всех пород. Не зря Трёхликая Богиня-Пряха выткала из серебристых нитей щит, отделявший их от иных. И держался он на четырёх Вестниках – девочке по имени Весна-Красна, молодой девушке Лето, зрелой женщине с серпом в руках, которую звали Осень-Охотница, и старухе Морозной Матери, чьи крылья сейчас летали за окном, создавая вихри сверкающих снежинок.

Никто не знал, что будет, если разозлить Морозную Матерь и чудом избежать справедливого наказания. Марена предпочла бы не проверять – и без того хватало забот.

- Ты ведь знаешь, что войска Ягрэна покинули Пшелицу? – спросила она вдруг Лыцка.

- Слышал, - ответил он.

- Давай вернёмся в Яшевиц-град, - птичница опустила голову, - когда они будут подходить.

- Я бы не советовал, - брат вздохнул. – Лучше после.

- Опоздаем.

После Юркеш будет мёртв, и у неё не останется никого живого. Марена боялась признаться себе в том, что ей страшно потерять последнюю нить, связывающую её с чем-то человеческим, вот так просто и легко, без прощальных слов и последних вздохов.

Да, она уже приняла решение вернуться, как только вдали покажутся чужие воины, и даже крылья Морозной Матери не удержат её.

2.

Окрестности Дубжева остались позади. Кони резво несли их к Богдару. При хорошей погоде они к вечеру окажутся у его ворот, дальше предстояло проехать через Мятичев, Горцел и Пшедув, оттуда – прямиком в Яшевиц-град. Зулейка ждала и боялась этого одновременно. Она молила богов, чтобы те поскорее послали смерть молодому князю, а Ягрэну – радостную весть о том, что его ожидает свободное место. Но Луна-Пряха сплетала нити по-своему, не суждено было старшему княжичу узнать о смерти брата из письма, потому что тот по-прежнему оставался в столице, как будто живой и невредимый, но если поверить словам Рэйхен…

- Очнись, красавица! – её толкнули вбок. – А то скинет тебя твой конь – и затопчут, не успеешь опомниться.

Зулейка дёрнула поводья, Яблоневик с фырчанием поскакал ещё быстрее. Это был первый день, когда дорога стелилась ровно, а в лицо не бил морозный ветер. Воины воспринимали это как добрый знак, потому гнали лошадей с довольным видом и верили в победу княжича Ягрэна.

Уныние Зулейки тоже рассеялось. Она не знала, как будет смотреть в лицо Марене, но верила: так будет лучше. Не будет битвы, голода и смертей, не поляжут ратники, не напьётся людской крови пани Смерть. Стало быть, и не Смерть вовсе, раз не несла разрушения.

Но кем же тогда была Рэйхен? Явно не простой травницей. Может, прорицательницей? Видела будущее, как Грицай? А что – вполне могла, да и мешочек с картами у неё при себе имелся, Зулейка сама видела. Тогда становилось понятно, почему Рэйхен заранее знала, что будет дальше и отказывалась давать ответы. Исходившая от ведьмы сила всё ещё пугала Зулейку. Как ни ворожи, а прозвище пани Смерть подходило Рэйхен, как ладный башмачок – на ногу молодой панночки.

С обеих сторон мелькали снежные кустарники и морозные поля, за ними чернели избы. Клубни дыма ползли вверх. От деревень веяло теплом и уютом, но останавливаться было рано – солнце только-только засияло, прогоняя мрак. Ягрэн нёсся на чёрном коне, в глазах княжича горело страшное пламя. Зулейка вгляделась и ужаснулась: он жаждал мести, которую лелеял долгие годы. На сердце Ягрэна лежала большая обида, оттого ему хотелось как можно скорее добраться до Яшевиц-града и надеть на свою голову золотой обруч.

Среди ратников никто не сомневался в победе – все знали, что войско превосходило столичных стражников числом. Да, Юркеш мог их встретить на полпути к столице, но не было похоже, чтобы князь вообще собирался что-либо делать. Верные люди доносили Ягрэну, что его брат пирует в столице и не торопится покидать её. Зулейке это казалось странным – воины же думали, что Юркеш попросту боялся, мол, испугался настолько, что страшно было пошевелиться лишний раз. А самое жуткое – к ним продолжали примыкать люди местных кметов, как будто все только и ждали, пока явится старший княжич и пробудет ото сна бравых людей.

Зулейка тяжело вздохнула. Она ждала окончания похода ещё и потому, что спина жутко болела. Каждодневная скачка выматывала её. В нижней части хребта уже появились синяки. Придётся на следующем привале сходить к лекаркам и попросить у них целебную мазь, иначе её кожа сотрётся, а кости – перемелются. По крайней мере, так казалось Зулейке. Она не представляла, как держались остальные. То ли привыкли, то ли тоже терпели.

А женщины? Что они делали, когда наставали самые тяжёлые дни месяца? Наверное, справлялись с помощью заговоров, а может, и Рэйхен помогала в этом деле, иначе просто никак. Не дело ведь – скакать на коне, когда и живот, и спина разрываются от дикой боли. Зато не оставалось места для душевных мук – тоже хорошо. Поскорей бы Богдар показался вблизи, хотя бы промелькнул на миг, иначе она свалится с седла, согнувшись пополам.

3.

Медовый пряник отдавал перцем. Ольшанка поморщилась. Княгине принесли травяной сбитень, сладости, пироги с мясом и жирную похлёбку с огромным куском свинины. Но есть совершенно не хотелось – она смотрела на яства так, будто перед ней находился самый мерзкий кисель, который подавали беднякам. Ольшанка с трепетом в сердце вслушивалась в колокольные перезвоны. Она приказала Лацве привести к себе монахов после утренней службы, чтобы те почитали ей молитвы и рассказали больше о Триедином Боге. Новая вера придавала ей сил.

Та жизнь, которой княгиня жила раньше, казалась ей жалкой и полной разной жути. Ради чего она карала, мстила и злилась? Хотела показать свою власть? Кому и зачем? Все и так знали, что она – жена Юркеша, Ольшанка Кадзимежская, дочь князя Холмогорского. Зачем лишний раз заносить нож над кем-то посторонним?

Слухи о её новых причудах уже облетели весь терем. Некоторые бояре заинтересовались Триединым Богом, подобно княгине, остальные – качали головами, мол, совсем с ума посходили, что неудивительно при безумном князе. Но Ольшанке было всё равно – ей казалось, что на её хрупкой спине вырастают крылья и она возносится в серое небо, сливаясь с миром. Вот где находилось истинное счастье.

- Открой створку пошире, Лацве, - приказала княгиня. – Я хочу слышать, как просыпается город.

- Да, пани, - хмуро ответила служанка.

Она собиралась поговорить с Юркешем. Если понадобится, Ольшанка смиренно опустится на колени перед мужем и будет так стоять до тех пор, пока он не позволит ей построить храм у терема и не прикажет Войцеху прекратить гонения на монахов. О, от них веяло теплом и ладаном. Ольшанка и сама задумывалась о том, чтобы надеть рясу и принять обеты, но не позволял долг: ей надо было непременно родить ребёнка князю, а лучше нескольких.

В Яшевиц-граде пахло железом и лошадьми. Люди сбивались в толпы. Кто-то уезжал подальше, кто-то оставался и прятался в молельнях, надеясь на милость Триединого Бога. Пустели купеческие домики, торговля шла на улицах вяло. Народ бежал от войны и голода. Ольшанка не осуждала их. Она не могла бросить мужа и уехать из столицы, да и незачем было. Княгиня верила, что Ягрэн проявит благоразумие и не станет убивать родного брата, а её – тем более. Старший княжич не хотел ссориться с князем Холмогорским и начинать своё правление с новой войны.

Ольшанка с наслаждением вдохнула морозный воздух и закуталась в тёплое одеяло. Она чувствовала, как столица потихоньку оживала и готовилась встречать новый день, как люди становились на колени и взывали к Триединому Богу, как монахи окуривали молельни и дома, как маленькие дети крестились, отрекаясь от старых богов, которые не могли защитить их от голода и войны.

В дверь постучали. Лацве тут же отворила. На пороге стояли двое монахов. Ольшанка знаком повелела чернавке уйти. Та покачала головой и покинула свою пани.

- Я так рада! – воскликнула княгиня. – Вы не представляете, как я ждала вашего прихода, господари.

- Не называйте нас так, - они вздохнули. – Мы не господари, а лишь слуги Триединого Бога, самые маленькие среди народа.

- Да будет так, - кивнула Ольшанка. – Присаживайтесь же поскорее и расскажите мне всё о нашем Великом Отце.

На её щеках пылал неестественнй румянец. Только слепой не заметил бы, что княгиня больна. Рассудок постепенно покидал несчастную Ольшанку, уступая место жуткому помешательству. Было ли это следствием ворожбы? Наверное, на этот вопрос могла бы ответить какая-нибудь ведьма или ворожея, но таковой рядом с княгиней не находилось. Она с упоением вслушивалась в хриплый змеиный шёпот и согласно кивала.

Так умирала Ольшанка Кадзимежская, совсем недавно ставшая княгиней.

4.

Войцех устало смотрел в окно. Силы покидали воеводу. Он не знал, что будет дальше с Яшевиц-градом, да и не хотел уже знать. Какая война в его годы? Пришло время, видимо, дать волю младшим, а самому уйти на покой. На всякий случай Войцех отдал приказ выдвигаться без него. Защищать князя или переходить на сторону Ягрэна – решать людям, не ему. Они платили жизнями и собственной кровью. Он тоже мог поплатиться головой, но разве можно напугать смертью того, кто уже давно готов к погибели?

Костяная шла по его следам, и воевода прекрасно чувствовал это. Ничего страшного – пусть заходит и забирает. Он всегда жил по совести, старался поступать справедливо – значит, бояться нечего. Войцех снял тяжёлую кольчугу и закутался в одеяло. Тело пробивало морозом. Может, духи Иоля потешались над ним, пугали воеводу, насылая хворь, которая уйдёт после самой длинной ночи? Войцех не знал, но чувствовал: он уже не красный молодец, чтобы бросаться в бой, несмотря на болячку.

- Может, баньки натопить, пан? – показалась в дверях Млешка.

- Нет, - хрипло произнёс он. – Оставь меня и накажи, чтобы никто не тревожил.

Млешка поклонилась и вышла. Да, хорошая баба, служила ему верой и правдой. Такой и терем оставить не страшно – пусть держит его в своих руках и следит, чтобы везде было чисто, а на столе всегда находилась тёплая еда для дорогих гостей.

Всё же не зря он прожил свою жизнь. Вырастил молодца Ягрэна, погулял со Стратичем в молодости по землям степняков, нажил всякого понемногу. Одно тревожила воеводу – кто останется при Юркеше, когда он окончательно замолчит? Жена – чужачка и змея, полюбовница – ведьма из глуши, а купцы и бояре всегда думали больше о себе, чем о княжестве. Кто скажет князю, что он неправ и сохранит при этом голову? Нет уж, лучше бы Юркешу умереть, а Ягрэну – занять своё законное место, обнять терем ежовыми рукавицами и следить за каждой крысой.

Воевода проваливался в жаркий и глубокий сон, надеясь, что проснётся при новом князе или не проснётся вообще. Метель выла за окном, морозный туман окутывал столицу. Сегодня люди не шли торговать, матери не выпускали детей, а купцы не готовили сани для долгой дороги. Страшная вьюга сваливала тонкие берёзки. По городу пошёл слух, будто Иоль настал раньше времени, прорезалась серебристая ткань миров – и полезли нечистивцы, желая нагуляться вдоволь и напиться людской крови.

Ничего, Яшевиц-град переживал и худшие времена. Полтора века назад столицу и вовсе сожгли дотла. То было жуткое время, когда по их землям гуляли степные ханы, уводили девок в плен, а молодцев рубили острыми саблями. Отец Стратича объединился с дедом нынешнего князя Холмогорского – и два войска резали степняков, не щадя даже их сыновей. Земли Кадзимежского княжества были липкими от крови, и чужой, и своей. А что делалось с полукровками, которых народилось великое множество! Одни их гнали, другие – прятали, третьи – вырезали, чтобы и духа ханского на земле не было.

А потом переменилось время, окрепло Кадзимежской княжество, и молодой Стратич вместе с Войцехом начали гулять по ковыльным степям и вырезать ханских выродков так, как те вырезали их молодцев. С горем пополам закрепили мир. Воевода до сих пор помнил поджатые губы ханов и лихую ухмылку Стратича, мол, запомните надолго этот день и не суйтесь больше на наши земли.

Кто же теперь защитит княжество? Разве что Ягрэн. Войцех знал, что старший княжич уже показал себя и приказал ханским людям не соваться на заставы. Жаль, Юркеш не уступил брату даже тогда, когда тот прислал ему окровавленную вражью голову.

Войцех не знал, что будет дальше, но верил: не позволит молодецкая кровь прибрать их земли к чужим рукам. Что бы ни творилось между обоими братьями, они обязательно объединятся, когда придёт настоящая беда. Воевода засыпал и видел, как Юркеш и Ягрэн идут по Яшевиц-граду в обнимку. Хорошо, если будет так!

5.

В воздухе пахло лесом и ворожбой. Лыцку это очень не нравилось. Он выскочил на крыльцо и начал обнюхивать всё вокруг, как пёс, ищущий чужой след. Чутьё говорило ему, что вокруг – чародейская чаща, колдовской непроглядный лес, где бродят неупокоённые духи, а мавки прячутся в толстых деревьях и вылезают только для того, чтобы повеселиться со случайным прохожим.

Лыцко помотал головой. Да нет же, вот дом в Замовцах, вот деревня с чёрными домиками, а за ней – ещё рядок таких же, а чуть дальше сам Яшевиц-град. Он зашёл обратно в избу и запер дверь. Марена сидела у печи и игралась со смарагдовыми искорками, в её ладонях то и дело вспыхивало холодное болотное пламя.

- Ты тоже, - она взглянула на Лыцка, - чувствуешь?

- Как будто мы вернулись домой? – он прищурился.

- Да, - птичница начала ходить по комнате. Ей тоже хотелось ворожить и выплетать заклинания, зазывая крылатых помощников. Что-то скребло их души и не давало покоя.

- Может, где-то рядом чародей? – предположил Лыцко.

- Может, - отозвалась Марена. – Это очень похоже на правду.

Они не знали, чем занять руки. Всё внутри взывало к колдовству, сильному и чёрному, как будто глубоко в них пробуждалось нечто лихое. Оба знали: прислушиваться к этому чувству не стоило. Если не можешь держать чары в руках, лучше не начинай, иначе в любой миг потеряешь голову и превратишься в нечто.

Но кто-то как будто подталкивал их к дурному решению. Марене и Лыцку не нравилось это. Каждый из них думал: стоило ли пойти на зов, посмотреть на это чудо и поговорить с ним или, наоборот, бежать ещё дальше, подавлять жажду всей своей волей? Внутри билось и ломалось что-то неописуемое. В душе у Лыцка кружили вихри. Буйный ветер пытался вытеснить всё остальное, отчего ворожей крепко сжал зубы. Да, это было похоже на тяжёлую схватку, когда душа и жаждала, и отчаянно сопротивлялась. Марену преследовали те же ощущения.

Их разламывало пополам. Птичница схватилась за низ живота руками и застонала. Она боролась не хуже бравого ратника. Лыцко чувствовал, как сугробы обращались к нему и просили, чтобы он поднял их вверх и закружил по воздуху, создавая морозно-водяной вихрь. Это было не его желание, не его воля. Неужели и впрямь вернулся господарь? Больше никто не мог так действовать на их души.

- Марена, - он выдохнул, - что будем делать?

- Нам надо вернуться, - пробормотала сестра, - в Яшевиц-град.

Лыцко прикрыл глаза и попытался проследить за источником ворожбы. Да, колдовские чары исходили откуда-то из столицы. А может, из деревни поблизости? След терялся вдалеке, и ворожей не мог понять, чего хотело это… существо. Не могла же какая-то нечисть прорваться сквозь грань миров раньше Иоля и разгуляться? Или могла?

Он не знал, о чём думать. Эта жажда мучила его, но вместе с тем сердце Лыцка прогрызал страх. Не для того ведь бежал из чащи, чтобы теперь столкнуться с чародеем нос к носу или сражаться с витающим нечистивцем, которому вздумалось прогуляться по белому свету раньше времени.

Дверь с шумом распахнулась, и на пороге застыла бледная девица со спутанными болотными кудрями.

- Мажаннна! – от удивления воскликнул Лыцко. – Ну и дела!

Русалка прошла в избу, села возле Марены, обнажив белые колени с чешуйками, и с шумом поставила на пол глиняный кувшин.

- Отец велел передать, - сказала она. – Тебе, Марена-птичница, понадобится мёртвая вода, но смотри, береги её и не потрать зазря.

Лыцко от удивления присел на скамейку. И впрямь что-то дикое происходило, раз русалки приходили в дом посреди зимы! Мажанна осмотрела тёмную избу и хмыкнула.

- Что, даже квасу не нальёте?

- Да ты чего? - буркнул ворожей и посмотрел на Домового, который прятался под скамейкой. – Ну-ка уважь пани Мажанну.

Тот выкатился и сразу засуетился, начав скакать по комнате и наводить порядок на столе. Горячая печь запылала пуще прежнего. Русалка с интересом наблюдала, как появлялись и квас, и сбитень, и несколько пряников. Не пожадничал Домовой – и правильно. Дочка Водяного всё же.

Марена, словно очнувшись от жуткого кошмара, заглянула в кувшин и ужаснулась. Птичница мигом отсела подальше и прищурено посмотрела на Мажанну.

- Мёртвая вода! – ахнула сестра.

Русалка взяла кружку с квасом и принялать прихлёбывать, закусывая пряником. Лыцко смотрел на это безумие и начал думать, что пора бы закупаться мятой и варить успокаивающие чаи, иначе сумасшествие схватит его своими цепкими руками раньше времени.

- Мертвее не бывает, - фыркнула Мажанна. – Я уж думала, она у нас пролежит до скончанья всех веков – ан-нет, отец приказал взять и принести вам прям посреди зимы. С чего вдруг – сама не знаю.

А вот про это уже врала. Лыцко чувствовал: русалка что-то знала, но отмалчивалась. Спрашивать было бесполезно – увильнёт и повернёт разговор в нужную ей сторону. Если нечисть не хочет говорить, то и не скажет.

Марена сидела как неживая. Птичница знала не хуже Лыцка, что мёртвая вода могла обратить нечисть в человека, и наоборот. Её редко использовали при ворожбе, разве что добавляли пару капель в разные зелья. Но чтобы целый кувшин найти!... Это было сродни чуду, как будто сама Луна-Пряха распорядилась. Кто же ещё мог так бесцеремонно играть с людскими судьбами?

Мажанна тем временем с аппетитом съела все пряники, допила квас и, поблагодарив щедрых господарей, поспешила откланяться и уйти, мол, негоже русалке расхаживать по земле в канун Иоля. И верно! Лыцко с облегчением захлопнул дверь и выдохнул. Бледная птичница по-прежнему не могла прийти в себя, как будто её душа замерла и покрылась коркой льда.

Зачем им нужна мёртвая вода? Вот ведь новая загадка! Кувшин был весь в тине и водорослях – явно пролежал на речном дне не один век. Ясно было одно: теперь Лыку и Марене предстояло путешествие обратно в столицу. Что они там найдут и увидят – непонятно, но ничего хорошего ждать не приходилось.

Ладони вспотели, сердце быстро билось в груди. Да, липкий страх обволакивал их души и предупреждал, что дальше будет ещё хуже, больше жути, тревог и лютой ворожбы. Марена съежилась в комок, Лыцко прижался к печи спиной. Тяжело тут не сойти с ума, но ещё тяжелее – подняться на ноги и заставить себя сесть в седло.

- Вам бы выспаться поначалу, - сказал Домовой. – А то совсем измотанные.

Лыцко ничего не ответил. Не было сил шевелить языком и выдавливать из себя хоть какие-то слова. Ворожей прикрыл глаза и позволил неведомым существам закружить душу в вихре чувств и воспоминаний. Так его унесло в беспокойный, но длинный сон.

6.

Ольшанка шла к Юркешу, уверенная в том, что князь не откажет ей. Она никогда ничего не просила у мужа, всегда сопровождала его на пирах. Да, плела интриги, но то было в прошлом. Княгиня собиралась расскажать Юркешу о своём дивном преображении, о том, что из её сердца ушла гнилая злоба, а её место заняло милосердие. Она хотела бы раздать свои украшения бедным, надеть самое простое платье и покровительствовать всем, кто приходил бы в её храм.

В тереме было пусто и холодно, как будто Морозная Мать бродила вокруг и лютовала, хлопая огромными крыльями. Не бегали румяные купеческие дочки, не ходили мимо молодые панночки, исчезли даже торговцы с карамельными петушками на палочках. Умом княгиня понимала, что все бежали из Яшевиц-града, боясь осады, но сердце её чувствовало: в молитве – благо, и люди, которые будут сидеть у молелен, одержат победу, станут сильнее остальных.

Ольшанка шла к Юркешу, чтобы попросить его прекратить гонения на несчастных монахов и позволить выстроить храм Триединого Бога, чтобы простые люди приходили туда и получали немного тепла и света. Но мужа нигде не было – внизу суетились слуги, убирая разбитые кружки после долгого пира. Видимо, Юркеш сегодня не выходил из спальни. Княгиня развернулась и пошла по дубовой лестнице, надеясь застать своего ненаглядного в тишине и покое.

Они почти никогда не разговаривали друг с другом. Ольшанка понимала: Юркешу не было дела до навязанной жены. Он подавал ей холодную тонкую руку на пирах, оказывал необходимое внимание, от его имени слуги присылали ей украшения – но каким же чужим оставался этот человек! Ольшанка совсем не знала, что любил князь, чем увлекался, о чём думал и как собирался поступать со своим братом и его войском.

Княгиня ступала вдоль поледеневших стен. Сердце, согретое верой, не чувствовало морозного воздуха вокруг, а глаза не видели тонких хвойных веточек, которые торчали по углам. Одурманенная Ольшанка не знала, что весь терем зарастал кустарниками и колючили елями. Ветви обвивались вокруг лестниц, создавая трещины между досками. Оттого и люди сбежали из терема, а оставшимся приказали не обращать внимания и делать свою работу.

А самое страшное – Ольшанка всё ещё не видела настоящего лица князя. Стоило ей зайти в снежную спальню, как Юркеш открыл смарагдовые глаза и посмотрел на свою жену так, словно видел её впервые. Он тряхнул ветвистой головой, пытаясь понять, зачем эта женщина пришла к нему.

- Муж мой, - пролепетала Ольшанка, - я бы хотела попросить тебя кое о чём.

- Муж? – князь ехидно усмехнулся. – Ну пусть так.

- Ты не представляешь, какой свет источает вера в Триединого Бога, - продолжила она. – Она исцеляет сердца и наполняет души теплом. Поэтому я бы хотела, чтобы твои люди больше не казнили невинных проповедников.

- Как интересно, - Юркеш осмотрел Ольшанку и убедился: перед ним явно находилась сумасшедшая. – Продолжай же.

- Если мой пан позволит, - заговорила княгиня, - я бы хотела построить храм неподалёку от нашего терема. Чтобы все люди могли приходить туда и…

- И дарить свои силы паршивым монахам, - фыркнул князь. – Ладно, я подумаю об этом. А сейчас ступай в свои покои и не выходи пока.

- Да, мой пан, - она кивнула и поклонилась своему мужу.

Ольшанка не знала, что перед ней находился уже не Юркеш – то, что забрало его душу, никак не могло быть князем Кадзимежским. Но помешанная княгиня словно не замечала ветвистых рогов, болотного пламени в глазах и когтей, которые прорезались совсем недавно.

Очнувшись ото сна, чёрное чащобное чудовище сперва попыталось добраться до господарских учеников и забртаь то, что ему полагалось по праву. Но трое сбежали. Тогда оно пошло по их следу и нашло слабовольного Юркеша, чьё сердце уже было заражено злой ворожбой. Через последнюю чудище проникло в душу князя и постепенно поедало её. Теперь оно обрело полную власть над человеческим телом, дальше оставалось создать себе уютное морозное логово с огромными соснами и можжевельником.

Когда Ягрэн покинул Пшелицу, Юркеш растерялся и не знал, что делать. Тогда чудовище отозвалось внутри и пообещало защитить князя и весь Яшевиц-град. Сам того не ведая, последний подписал себе приговор и призвал неведомую силу, дав ей полное право распоряжаться собой и своей столицей.

- А что, забавная идея, - хохотнул князь. – Нарядимся-ка скоморохами, надеем красные кафтаны, древесные маски и будем жечь молельни и веселиться среди огня!

В когтистых руках заиграли огоньки. Да, он собирался расправиться с чёрными, как смоль, проповедниками и уничтожить это змеиное логово, которое крало часть сил. Подумать только – люди отворачивались от старых богов и проверенной временем ворожбы, поддаваясь новому и неизведанному! Так не должно быть. Разбаловал столицу мягкотелый князь, но он-то быстро исправит всё.

7.

Зулейку пробрало от неприятных ощущений. Сердце с болью пропустило удар. Она хотела развернуть Яблоневика и приблизиться к Рэйхен, но та сама догнала её.

- Вот и оно, - вздохнула пани Смерть. – Держи голову в холоде, а я попытаюсь уговорить Ягрэна, чтобы мы не останавливались у Богдара.

А ведь почти добрались! Город находился совсем рядом – оставалось только найти подходящее место и разбить лагерь. Но какая-то тяжесть рухнула на душу Зулейки. Нарастающая тревога требовала ехать, забыв о боли в спине, гнать коня изо всех сил днём и ночью, хоть через молочный туман, хоть через снежный буран.

Со стороны послышалось недовольное ворчание. Княжич спорил с ведьмой и повторял, что его людям нужен отдых.

- Да пойми ты! – кричала Рэйхен. – Если мы сейчас не помчимся в Яшевиц-град, как сумасшедшие, то и не будет никакого Яшевиц-града!

- И что ты предлагаешь? – хмуро спросил Ягрэн.

- Я предлагаю тебе взять с собой самых верных и стойких людей и проскакать навьими тропами, - пани Смерть покосилась на Зулейку. – Она поможет нам пройти, а остальные дойдут позже.

- Если что пойдёт не так, - сурово произнёс княжич, - твоя голова полетит первой.

- Конечно, - Рэйхен согласно кивнула.

Зулейку никто не спрашивал, да и она сама чувствовала, что ей просто необходимо оказаться в Яшевиц-граде как можно скорее. Неведомая сила манила её туда и одновременно пугала. Отчего-то захотелось развернуть Яблоневика и поскакать обратно в Пшелицу. Но что она будет делать там? Сидеть и дрожать? Нет, у Зулейки не было выбора – она согласилась помочь пани Смерть. Рэйхен была нужна всем троим. Ведьма из западных земель что-то знала о чудовище и чародее. А может, она и могла преодолеть его? Прогнать лихо?

Пока Зулейка рассуждала, Ягрэн отдавал последние приказы и рассказывал, что делать, если вдруг он не вернётся. Ратники хлопали своего господаря по плечам и жалели хорошей дороги, только навьи тропки хорошими не бывают.

- Ну, - Рэйхен подъехала к ней, - показывай путь.

Зулейка повела пани Смерть, княжича и ещё десяток вооружённых ратников в сторону. Они отъехаи от тракта и понеслись в пустоту. Исчез с виду Богдар, чёрные избы – остались одни сугробы. А через десяток лошадиных шагов не стало и их – всё заволокло пеленой тумана. Зулейка услышала тонкие голоса и поняла: да, они нашли тропку. Навий мир потихоньку раскрывался перед путниками, стараясь завлечь их и заставить остаться.

Когда туман рассеялся, стало жарко. Ещё бы – вечная зелень манила каждого, кто забрёл на эту дорогу. Зулейка и Рэйхен не обращали внимания на певчик пташек, расписные поляны со всевозможными сладостями и мясом, звонкую речку и дивные водопады – всё то был уже знакомый морок.

- Медово стелят, - усмехнулась пани Смерть.

- Голодные же, - Зулейка пожала плечами.

Ягрэн не торопился – его завлекли заморские чудеса. Княжичу пришлась по душе огромная городская ярмарка, где раздавали разные диковинки. Там было всё – от редкого малахита до больших яхонтов и тонких резных фигурок из чародейской древесины. А какая музыка! Свирель околдовывала путников и пела им о сказках и чудесах, которых не было на белом свете и которые могли существовать только здесь.

Рэйхен шикнула и дёрнула лошадь княжича за поводья, заставив ту скакать быстрее. Ягрэн начал возмущаться, но ведьма не обращала внимания на его ругань. Чем дольше они гнали коней, тем больше сокровищ предлагал им навий мир. Чего только стоили пещеры, доверху заполненные смарагдами всех цветов! Даже Зулейка залюбовалась – она никогда не видела подобного и вряд ли снова увидит.

Внутри дружины – ворожея чувствовала – полыхала жадность. Им до жути хотелось остановиться и взять хоть камушек, но нельзя было. Четверо всадников не выдержали – отстали и свернули с пути, поддавшись соблазну.

- Глупые! – закричала Рэйхен. – Вернитесь!

- Сейчас, - кивнули ратники, - мы только возьмём немного.

- Не оборачивайтесь, пан, - шепнула Зулейка Ягрэну.

Они тащили княжича чуть ли не силком. Его люди всё отставали и отставали, за четырьмя последовали и остальные. Все хотели взять немного дивных сокровищ и вернуться с карманами камней, но тому не суждено было сбыться. Пропали их несчастные души!

- Они будут богаче меня, - нахмурился княжич.

- Богаче – вряд ли, - ответила Рэйхен. – Глупее – точно.

Зулейка и Рэйхен окружили Ягрэна с обеих сторон, не давая ему сойти с тропки. Пани Смерть то и дело подгоняла его лошадь. Княжич ругался и просил отпустить его, но нельзя, никак нельзя было, иначе сгинет он, станет кормом для голодных навей и растворится в пустои и безжизненном мире.

Впрочем, нави остались довольны добычей. Сладкий морок ослабел. Теперь вместо ярмарок и пахучей еды их окружал зелёный лес, ягодный, хвойный и непроглядный. Испуганный Яблоневик скакал изо всех сил. Коню не нравилось это место и он хотел поскорее покинуть его. Зулейка не знала, где заканчивалась тропка, но надеялась, что осталось немного. Даже пани Смерть не сможет долго сдерживать буйного княжича.

Когда ворожея подумала, что её спина сейчас лопнет от жуткой боли, тёплые еловые лапы начали исчезать, уступая место морозноу ветру. Их вынесло в стороне от глухой деревни. Зулейка с облегчением вздохнула и почти вывалилась из седла на мягкий снег. Чернеющие домики казались настолько неприветливыми и грязными, что она обрадовалась. Нет, это не могло быть очередным мороком.

- Это не похоже на Яшевиц-град, - недовольно пробурчал Ягрэн.

- Но мы где-то рядом, - сказала пани Смерть.

Зулейка тоже чувствовала, что они находились совсем недалеко от столицы. Оставалось добраться до деревушки и расспросить местных, а там и дорога найдётся.

- Предлагаю немного отдохнуть, - выдохнула ворожея. – Прости, Рэйген, но я слишком устала.

- Да, - кивнула она. – Передохнём немного.

О том, что их осталось всего трое, Зулейка и Рэйхен предпочитали молчать. Ягрэн и без того был мрачнее тучи, незачем злить княжича лишний раз. Верные люди сгинули – остались две чаровницы. Конечно, он им не доверял и хотел как можно скорее добраться до столицы, прекратить это всё безобразие и навести порядок.

XVIII. Вьётся зелень по воротам

1.

Иногда Марена ощущала жуткое желание расцеловать Лыцка. Он додумался купить травяное мыло, а ещё растопить снег, превратить его в воду и закипятить. Птичница с удовольствием кинулась за печь. Зудевшее тело и сальные волосы давно просились в баню, но постоянно было не до того. А тут вышло как-то само собой – посидели после ухода Мажанны, осознали и решили сперва заняться господарством. Марена пожаловалась, что давно не была в мыльне. Лыцко с усмешкой взял пустое ведро и вышел за дверь.

Горячий пар витал по избе. Домовой то и дело пытался подсмотреть, но птичница наложила лёгкий морок. Лыцко ел похлёбку с мясом и морковкой, Марена купалась за печью. Если бы ещё чей-то хриплый голос не нашёптывал злые мысли, было бы вообще замечательно. Страх, тревога и жажда сотворить нечто ужасное никуда не пропали – просто Марена сосредоточилась на теле и пыталась не обращать внимания.

Когда чистая и умытая птичница вышла из-за печи, дверь неожиданно распахнулась.

- Сегодня что, день нежданных гостей? – недовольно проворчала она и обернулась. – Боги навьи и правьи, да неужели?!

- Марена?! – Зулейка удивлённо уставилась на сестру.

- Какими тропами вас сюда вывело? – присвистнул Лыцко.

- А ты попробуй догадаться, - съехидничала птичница.

- Я так понимаю, - неизвестная девка тряхнула смольными кудрями, - все выжившие дети Витольда собрались вместе?

- О, - брат взглянул на незнакомку, - та самая пани Смерть?

- И что с того? – пожал плечами разодетый ратник. – Нам надо в Яшевиц-град. Ты обещала.

- И ты даже не хочешь отогреться? – фыркнула чужеземка. – Не глупи, княжич, отсюда до столицы – пара часов. Перекусим немного, потолкуем – и отправимся в путь.

- Княжич Ягрэн? – едва слышно пролепетала птичница.

- Он самый, - бородатый ратник взглянул на Марену. – Ну веди в дом, господарыня.

Разговор вышел долгим и интересным. Домовой изумлённо бродил между гостями и смотрел то на пани Смерть, то на княжича, то на Марену и Лыцка. До чего же Ягрэн был непохож на брата! Бородатый, высокий и крепкий, словно огромная каменная скала. Он скорее походил на бравого вояку, чем на княжича. В суровом взгляде не было никакого шутовства. Такой, если захочет, сразу убьёт, не станет готовить удар за спиной или выжидать. Одним словом – ратник, не под стать румяному Юркешу, чьи пальцы казались птичнице невероятно тонкими.

Оказалось, навья тропа вывела Ягрэна, Зулейку и ведьму Рэйхен к Замовцам. Они хотели проехать мимо, но ворожея почувствовала знакомый след и понеслась к одному из домов. Так Зулейка нашла Марену и Лыцка, и чародейские ученики воссоединились. Чёрная ведьма молча пила квас. Пани Смерть не задавала вопросов и сама ничего не рассказывала, только как-то странно косилась на Зулейку.

О своей связи с Юркешем Марена благоразумно не упоминала. Вряд ли Ягрэну понравилось бы, что лесная чужачка жила в княжьем тереме. Пришлось соврать сестре, что она сама уехала из Яшевиц-града, мол, устала от шумного города и решила немного отдохнуть.

- К слову, - Зулейка опустила голову вниз, - у вас не будет случайно целебной мази?

- Надо бы сходить к Лойце, - сказал Лыцко. – Я могу проводить.

Они засобирались к лекарке. Интересно, что та скажет, завидев ещё одну ворожею? Удивительное дело – обычно их не сыскать. Даже в Яшевиц-граде не было хороших ведьм, так, сплошные травницы, жадные до денег. А тут – целых две вместе с Лыцком и изгнанным княжичем.

Ягрнэн, отведав мяса, подобрел. Видимо, решил, что они и впрямь не замышляли ничего дурного. Угощение ему явно понравилось, но всё равно княжич время от времени смотрел на дверь.

- Сейчас Лыцко с Зулейкой вернутся, - сказала птичница, - и можно будет собираться в дорогу. Что думаете?

- А кувшинчик-то, - пани Смерть указала на сосуд с мёртвой водой, - возьмёшь или как?

- Конечно, - Марена прищурилась.

Она не знала, как ворожит Рэйхен, но чувствовала, что дорогу этой девке лучше не переходить – съест, не оставив и косточек. Не зря Зулейка называла её пани Смерть. Сила, исходившая от чужачка, была странной и страшной. Если Рэйхен знала Витольда задолго до них, то… Сколько ей лет-то? Выглядела так, будто совсем недавно встретила двадцатую весну. А если закрыть глаза и прочувствовать сердцем, то что? Марена попробовала – погрузилась глубоко внутрь и попыталась увидеть сущность Рэйхен.

Вот плащ, чёрный, как уголь, вот пыающие пламенем глаза и тонкие пальцы. Не хватало лишь огромной и острой косы. Пани Смерть. Неужели и впрямь эта ведьма связывала и развязывала клубки из душ?... Страх заставил Марену прекратить и вернуться за обеденный стол.

Ведьма сидела так, будто ничего не почувствовала. Рэйхен по-прежнему пила квас, кажется, вторую или третью кружку, и почти не вмешивалась в происходящее.

- Смотри, - усмехнулась пани Смерть, - не забудь кувшинчик, он очень пригодится.

Сплошной комок непонятных секретов! Одна приносит кувшин с мёртвой водой средь бела дня, другая просит взять его с собой и отправиться в Яшевиц-град. Это было похоже на издёвку или глупую шутку. Как бы там ни было, Марена хотела вернуться к Юркешу и остаться рядом в самую трудную минуту.

2.

- Вот же тянет тебя к калечным, - ругалась Лойца.

Лекарка заканчивала делать тугую повязку из грубой ткани. От мази Зулейке становилось легче, но хребет продолжал болеть. Всё же не привыкла она к такой бурной скачке.

- Значит так, милка, - обратилась она к ворожее, - чтоб в ближайшие пару дней в седло не садилась, иначе кости заболят ещё сильнее.

- Угу, - кивнула Зулейка.

Она откровенно врала. Придётся доскакать до Яшевиц-града, а там можно и передышку сделать. Что-то подсказывало Зулейке: эти два часа пути покажутся ей очень долгими, но другого выхода не было. Приходилось держать своё слово и не злить лишний раз пани Смерть.

Лыцко оставил лекарке мешочек монет, и они покинули избу Лойцы. Сколько времени Зулейка не видела брата? Его кожа посерела, под глазами появились синяки. Он выглядел так, будто долго не спал и мучительно работал, выбиваясь из последних сил. Впрочем, Зулейка была не лучше.

А ведь совсем недавно они бежали из колдовской чащи, пересекали земли Пустоши, где встретили Яремча, потом попали к Ягрэну и оказались в Пшелице. Она помнила травяной сбитень, румяных ратников и самого княжича. А как их занесло к Юркешу! Княжьи пиры, улыбки дивных разряженных панночек, перезвоны колоколов, шуршание платьев, стук глиняной посуды… Всё мелькало перед глазами Зулейки.

Теперь они попали в Замовцы вместе с Ягрэном, которому не терпелось отправиться в Яшевиц-град и увидеть брата. Но бояться стоило не Юркеша. Зулейка чувствовала, как играло непонятное смарагдовое кострище в столице, как звало оно её и требовало. Чтобы она превратилась в сплошной колдовской вихрь. Что-то страшное затаилось в столице. Оно напоминало ей чародея. Неужели это господарь Витольд звал их к себе?! Надо обязательно расспросить Рэйхен. Пусть хотя бы намекнёт, чего им ждать.

Подходя к избе, Зулейка увидела, как Марена и Рэйхен готовили лошадей. Яблоневик встретил её с недовольным фырчанием. Да, ему не хотелось снова отправляться в заснеженную дорогу.

- Потерпи. – мягко сказала она. – Скоро будешь стоять в тёплом стойле и есть овёс.

- До Яшевиц-града рукой подать, - Рэйхен застёгивала плащ. – Но нам надо проявить особую осторожность.

- Если бы мой брат хотел воевать, - Ягрэн погладил свою лошадь, - он бы уже давно вывел войско.

- Бояться надо не ратников, - покачала головой пани Смерть. – Боюсь, княжич, не узнаешь ты Яшевиц-град.

- Что ты хочешь сказать? – нахмурился тот.

- Я хочу сказать, - ведьма запрыгнула в седло, - что нам надо в дорогу, и побыстрее.

Зулейка неохотно последовала её примеру. Марена и Лыцко переглянулись и, плотно закутавшись в шубы, уселись на лошадей. Натянулись поводья, началась сумасшедшая скачка по морозному ветру. В воздухе витали запахи хвои и можжевельника. Зулейке даже показалось, что они несутся по лесу, но нет – совсем рядом дымились чёрные избы, а вокруг лежали сугробы. Откуда же тогда несло чащей?

Она не хотела думать о самом дурном. Не мог же лес вырасти посреди столицы! Нет, скорее ей мерещилось это в канун Иоля. Нави могли так шутить, чтобы запутывать людей и мешать им. Мало ли было случаев, когда мужики топились на болотах, думая, что там – их дом? Или когда лесавки уводили детей, обещая им чудесные карамельные леденцы и медовые пряники?

Зулейка неслась рядом с княжичем и пани Смерть. Она смотрела на морозную дорогу и пыталась не думать о еловом запахе. Морок! Морок, и только – никакого леса рядом не находилось. Страх заставлял её кусать губы, низ живота болел из-за жуткой тревоги. Дурные мысли лезли в голову и шептали, что лучше бы ей развернуть Яблоневика, но Зулейка гнала их прочь. Бывало и пострашнее, подумаешь.

3.

Лыцко косился на кувшин с мёртвой водой и постоянно думал, зачем он им. Мажанна сказала ясно: пригодится. Когда и как – непонятно. Можно было выстроить рой догадок, но его куда больше заботила собственная наивность. Совсем недавно он мечтал стать ворожеем при княжиче Ягрэне. Глупец! Теперь он нёсся вместе с ним и не ощущал ничего, кроме страха и нарастающей тревоги. Не хотелось ему ни славы, ни румяных панночек, ни бархатного кошеля с золотыми монетами. Душа его жаждала покоя. Лыцко слишком устал от круговорота вестей, случайных встреч и суеты. Всё это ложилось на душу тяжёлым грузом и не давало свободно вздохнуть.

Запах хвои неприятно щекотал нос и напоминал о чародее. Уж не к нему ли в руки они скакали? Что-то неладное творилось в Яшевиц-граде, без ворожбы не обойтись. Придётся напрячь все силы. А если столкнутся нос к носу с господарем? Что он ему скажет? Лыцко мог много и долго ругаться, говоря, что он не выбирал себе ремесло, кричать на чародея Витольда сколько угодно и даже называть его по имени. Чувство, что его душа находилась в чужих лапах, давно исчезло, но потихоньку появлялось и нарастало. Оттого иногда возникало желание повернуть назад, спрятаться в избе и заколотить дверь.

Лыцко смотрел на заснеженную дорогу. То ли ему казалось, то ли и впрямь сквозь сугробы пробивалась зелёная трава. Шутка ли? Наверняка духи смеялись над ними. Всё же канун Иоля, всякое могло мерещиться. Вряд ли она была настоящей – самый обычный навий морок. Можно слышать запахи, видеть глазами, но лучше прислушиваться к чутью. Оно не обманывало.

Вот и теперь руки дрожали, сердце билось вдвое быстрее, капли холодного пота выступили на лбу – всё в нем кричало, что надо поворачивать назад. Но Лыцко никогда не был трусом, он не станет бояться неизвестности. Однажды избежал самой Смерти – значит, сбежит снова. Глупо прятаться, когда его сёстры неслись впереди вместе с Рэйхен и даже не думали о том, чтобы бежать назад.

Он стиснул зубы и натянул поводья посильнее, чтобы лошадь скакала быстрее. Лыцко не любил беспричинную тревогу, поэтому хотел как можно скорее добраться до столицы и убедиться, что там всё в порядке, город стоит по-прежнему, а в сердце его – княжий терем. Может, в каком-то из домов и впрямь обосновался чародей, но кто сказал, что они пересекутся с господарем? Нет, всё может быть легче и проще.

Хвойный запах окутал Лыцка, а вдали показались городские ворота. Да, стоял Яшевиц-град, как прежде, только вот… Он пригляделся и ахнул: каменные стены заросли зеленью!

- Ох ты ж, - он остановил лошадь. – Поглядите!

- Это ещё что?! – Ягрэн нахмурился ещё сильнее.

- Догадываешься? – Рэйхен с интересом взглянула на Марену. Та опустила голову вниз и прикусила нижнюю губу.

- Там, - Зулейка побледнела, - я слышу, как пляшут нави.

- Ещё бы они не плясали, - съехидничала пани Смерть. – Им, считай, целый город достался! Видишь, княжич, не зря спешили.

Ягрэн ничего не ответил – только погнал лошадь к городским воротам. Лыцко, Рэйхен, Марена и Зулейка погнались следом. Чем быстрее приближался Яшевиц-град, тем сильнее ворожей понимал, что перед ними не столица с расписными домиками, а самая настоящая колдовская чаща. Всё заросло густой зеленью, за воротами высились дивные и широкие ели, под копытами коней проступал мох.

Как попасть в это дивное место – непонятно. За запертыми воротами не было стражников, да и колючий плющ не спешил разрастаться, чтобы пропустить всадников внутрь.

- Ну что, навья ворожея, - обратилась пани Смерть к Зулейке, - проведёшь нас тропкой снова?

- Опасное дело мы затеяли, - хмуро отозвалась та. – Но поворачивать назад бесполезно.

Никто не хотел прослыть трусом, хотя жуткая и мрачная чаща пугала даже Ягрэна. Лыцко мог поспорить на что угодно, что княжич и представить себе не мог такого возвращения.

4.

«Догадываешься?»

Ехидный голос ведьмы звенел в ушах. Марена смотрела на густой лес и не верила своим глазам. Как Яшевиц-град мог превратиться в это?! И что случилось с Юркешем? Птичница смотрела, как появляется тонкая дорожка среди кустарников. Ворожба Зулейки не подвела – она и впрямь могла провести их в город. Наверняка среди колючек, кустарников и широких сосен находился князь.

Неужели он… Марена замерла. Мысль о том, что Юркеш отдал свою душу добровольно, была слишком безумной и страшной. Но неужели он для этого отправил её из столицы прочь?! Поэтому князь бездействовал и отмалчивался, не желая рассказывать боярам и купцам, что он собирался превратить чудесный расписной Яшевиц-град в дикую непроходимую чащу!

Навья тропка позволила им войти в город и тут же пропала. Отказывались нечистые провожать их дальше.

- Они шипят, - подметила Зулейка. – Им страшно.

- Дрянное дело, - хмыкнула Рэйхен.

Всадники осматривали заросшие дома. Всё покрыла густая листва. Дикий ядовитый виноград обнимал крыши, деревянные доски и подвалы, даже каменные купеческие избы покрылись толстым мхом. Шипастый плющ вился даже по земле. Лошади ржали и просились назад. Нет уж, поздно поворачивать. Марена дёрнула поводья и силой заставила скакуна идти дальше.

Это был ненастоящий лес. Здесь не пели птицы, не водились белки, не говоря уже о Лешем и всевозможных мавках. Тут царила Смерть. Марена чувствовала гнилое дыхание погибели в воздухе. Всё внутри сжималось, руки то и дело вздрагивали. Не её одну терзал страх – и Зулейка, и Лыцко, и даже Ягрэн с опаской озирались по сторонам и не знали, чего ожидать.

- Зачем ему это? – выкрикнула Марена.

- Зайди в княжий терем и спроси сама, - Рэйхен пожала плечами.

Если бы это было так просто! Прямой путь загораживали огромные ели – оставалось ехать в сторону и искать другую дорогу. Запахи хвои, крови и можжевельника резали нос. Птичнице казалось, будто она шла по колдовской чащобе и зажимала рану в груди. Сердце билось с болью, на глаза наворачивались слёзы. Птичница захлюпала носом.

- Быстрее промёрзнешь, - хмыкнула пани Смерть.

Марене так захотелось её ударить, что зазудела рука. Она еле сдержалась, понимая, что Рэйхен – единственная, кого не одолевал жуткий страх. Тропка вела их мимо лиственной зелени и еловых веток. Некоторые дома настолько обросли, что не видно было даже стен – лишь кусок крыши чернел издалека. Рядом появилась высокая колокольня. Птичница с трудом узнала в ней молельню. Сам колококол валялся на земле, полуразбитый и покрытый паутиной.

- Это ж кто так постарался?! – удивлённо воскликнула Зулейка.

- Лучше тебе не знать, - вздохнул Лыцко.

Марена на всякий случай проверила, на месте ли кувшин с мёртвой водой. Глиняный сосуд торчал из мешка и никуда не делся. Чутьё подсказывало, что скоро придётся его приоткрыть. Теперь птичница понимала, зачем Мажанна отдала им столь ценный скарб. Мёртвая вода могла легко расправиться с нечистью. Если кто-то встанет на их пути, хватит и пары брызгов.

Птичница всматривалась в черноту, пытаясь понять, куда их вела дорога. Колючие ветви полностью заслонили небо. На землю не проникао даже лучика. Ягрэн пожалел, что не взял с собой хотя бы один факел.

- Хех, - Зулейка усмехнулась и облизнула губы. На её пальцах заплясали маленькие огоньки. Этого было достаточно, чтобы разобрать путь.

- Благодарю, - учтиво сказал княжич.

- Толку-то, если дорога тут одна, - Лыцко не переставал оглядываться.

Землисто-шипастый путь вёл их к площади. Сейчас она напоминала широкую лесную поляну, окружённую огромными столбами деревьев со всех сторон. Там горел небольшой костерок. Марена позволила лошади понестись как можно быстрее. За ней следовали остальные всадники. Мимо пролетали чернеющие ягоды среди огромных листьев, колючие плющи и маленькие сосенки, не под стать елям.

У котра кружились люди, перемезанные сажей и разодетые по-скоморошьи. Раньше птичница подумала бы, что они пьяны.

- Дурман, - презрительно сплюнула Зулейка на землю. – Их заморочили.

- Думаю, они нам ничем не помогут, - вздохнула Рэйхен.

- Хорошо хоть до площади добрались, - отметил Ягрэн. – Отсюда до терема рукой подать.

Марена хотела вмешаться, но пани Смерть знаком повелела ей не доставать кувшин и уж тем более не ворожить.

- Мы не знаем наверняка, - объяснила Рэйхен. – Пока лучше не трожь, иначе можешь причинить им вред.

- Куда уж хуже, - птичница насупилась, но спорить не стала. Она сама была не против поскорее добраться до терема и понять, что творилось с Юркешем. Какое лихо заставило его спеться с навями и обратить Яшевиц-град в чащу.

Лихо.

Марена ахнула от ужасающей догадки. Нет, быть того не могло. Она не стала додумывать – лучше зайти в терем и разузнать всё и сразу, чем предполагать неведомое и тревожиться.

5.

Нави налетели на них вместе с туманом. Клыкастые существа пытались схватить хоть кого-то. Зулейка, Марена, Рэйхен и Лыцко, не сговариваясь, окружили княжича. В их глазах играл колдовской огонь. Да, они не боялись навей – знали, что те не могут причинить вреда, если сам человек не позволит, впустив в свою душу липкий страх. Нельзя их бояться, нельзя допускать саму мысль о проигрыше.

- Пустите! – закричал Ягрэн. – Там моя мать!

Зулейка всмотрелась. Одна из тварей приняла облик бледной девицы в жемчужном платье. Она протягивала худые руки, пытаясь дотянуться до княжича, и что-то шептала.

- Не слушай! – крикнула Рэйхен. – Это морок.

Ведьма держала Ягрэна изо всех сил. Она перепрыгнула на его лощадь и вцепилась руками в тело. Княжич вырывался, но пани Смерть не отпускала.

А нави продолжали завывать, начав тоскливую и мерзкую песню. До жути захотелось плакать. На глазах Зулейки выступили слёзы, неведомая горечь обхватила сердце. Отчего-то стало так печально и обидно. Ворожея вспомнила отца, далёкую мать и то, как ждала возвращения каждое утро, пока чародей не сказал ей правду.

- Ну всё! – шикнула Марена и одним движением открыла кувшин. Мёртвая вода полетела в шипящих навей. Те завыли ещё больше и взвились чёрным дымом к густым кронам деревьев. Ещё миг – и не осталось никого, кроме них. Исчезли проклятые существа.

Рэйхен отстранилась от Ягрэна. Тот тяжело дышал, волосы слиплись от холодного пота, лицо побледнело. Зулейка подозревала, что она сама выглядела не лучше.

- Благодарю, - выдавил из себя княжич.

- Поехали, - пани Смерть запрыгнула в своё седло. – Хорошо бы нам добраться к терему.

Марена закрыла кувшин. Её лошадь поскакала вслед за Рэйхен. Зулейка, Лыцко и Ягрэн погнались за ними. Землистая тропка виляла, словно не желая подводить их к княжьему дому. За плечами что-то ухало и гремело, только птиц тут не водилось. Видимо, неупокоённые духи бродили или какая-то нечисть ходила среди деревьев и искала пищи. Путники предпочли не обращать внимания.

Зулейка прислушалась. Кто-то всё же приоткрыл грань, проделал тонкую дырочку в лунной ткани. Одни нави протекали сквозь неё и разносились по чаще, другие, наоборот, забивались подальше в страхе. Ворожея не знала причин, но радовалась, что Марена додумалась взять с собой мёртвую воду. Откуда взяла – оставалось только догадываться. Даже у чародея не было такой редкой вещи. Витольд мечтал раздобыть её, но случая не представлялось. Интересно, что бы он сказа, узнав, что у одной из его учениц появился столь ценный сосуд?

Проезжая по тропке, они не сразу заметили знакомые ворота. Мох полностью скрыл древесные доски. Зулейка поняла, что что-то не так, когда почувствовала жуткий запах гнили, перемешанный с хвоей. Она обернулась и свернула с тропки, направив Яблоневика вбок.

- Ты чего? – спросил Лыцко.

- Ворота, - хмыкнула Зулейка. – Они здесь.

Ягрэн подъехал к ней и осмотрел толстую стену мха и листьев. Нигде не было видно щели. Складывалось ощущение, что за смарагдовой стеной находились непроглядные сосны. Зулейка задумалась. Она не знала, как быть. Поджечь мох? Заговорить листья? Попросить навей провести их снова?

Княжим тем временем обнажил тяжёлый железный меч и вдарил по зелени. Древесные доски протяжно заскрипели. Ягрэн ударил снова, разрубая листву и ворота. За ними – Зулейка ахнула – высился терем, окружённый волчьей ягодой и хвойными ветвями. На резных лестницах расвёл шиповник. Что-то подсказывало Зулейке: эти ягоды лучше не пробовать, хорошего чаю с них не сваришь.

- Ну что, княжич, - выдохнула пани Смерть, - с возвращением домой?

Ягрэн поскакал ещё быстрее. Ему не терпелось отыскать брата и спросить его обо всём, что творилось в Яшевиц-граде.

6.

Он непременно убьёт его. Марена слезла с лошади, наспех привязала ту к ближайшей ветке и побежала по лиственным ступенькам, не обращая внимания на острые колючки. Птичница почувствовала, как билось сердце Юркеша, едва они прошли через ворота. Князь был ещё жив, но если Ягрэн найдёт его, то… Нет, он не должен успеть раньше Марены.

Она, не помня себя, неслась по холодным зелёным коридорам, отодвигала мешающие ветки, чтобы обнаружить нужную лестницу и взбежать вверх, наступая на чёрные ягоды. Те пускали багряный сок, наверняка отравленный. С обеих сторон мелькали шишки, цветастые кусты, хвоя, даже можжевельник. Вход в спальню Юркеша Марена узнала с большим трудом – расписные рисунки с петушками и соколами едва-едва угадывались под плотной стеной из зелени и ягод. Она распахнула дверь и вошла в комнату, готовясь увидеть самое худшее.

Тело князя, её несчастного князя, тоже изменилось: две огромных ветви в кудрях, смарагдовые глаза, посеревшая кожа, как у мертвеца, и длинные острые когти. Юркеш взглянул на Марену и хищно улыбнулся.

- Я знал, что ты придёшь, птичница, - князь встал. – Ступай ко мне.

Неведомая сила потянула её к Юркешу. Будь что будет! Марена не стала сопротивляться. Сейчас она больше всего хотела обнять князя и прижаться к нему всем телом, чтобы услышать, как бьётся столь дорогое сердце.

- Стой! – послышался страшный крик Рэйхен. – Остановись, я прошу тебя!

Пани Смерть закричала до хрипа, а спустя миг влетела в княжескую спальню и с облегчённым вдохом обняла Марену. Птичница замерла, не зная, чего ожидать.

- Я, - ведьма пыталась отдышаться, - отдам тебе… Витольда. Только не трожь их, умоляю!

Юркеш с шипением отскочил в угол и страшно посмотрел на Рэйхен.

- Прочь! – выдохнул он. – Вон из моих владений, господарка судеб!

Ведьма, не отпуская Марены, решительно взглянула на Юркеша. В этот миг птичница почувствовала силу. Не её, чародейскую, - совершенно иную. Она ощущала, как тысячи пауков плели серебристые нити, как вертелись сотни разных прялок со скрипом, как резали ножницы, обрывая множеством жизней.

То была Рэйхен. Паучиха, прядильщица судеб. Её ворожба могла перешагнуть дорогу самой Смерти, оттого чудовище, поселившемя внутри Юркеша, боялось и не хотело связываться с ведьмой.

- Я отдам тебе Витольда, - твёрдо повторила она. – Своим именем я сниму с него защиту, а ты не тронешь этих детей и город.

- Как скажешь, - спокойно произнёс Юркеш.

- Ступай за чародеем, - произнесла Рэйхен. – Уходи прочь и отправляйся делать, что суждено.

Поселившаяся в Яшевиц-граде Смерть выдохнула. Наконец-то она получила то, чего давно желала! Чародей, бегавший от неё много лет, теперь попадёт в её лапы и отправится за пределы этого мира. Чудовище, жаждавшее его, покинуло тело князя и полетело на поиски Витольда. Оно знало, где прятался господарь чащи, - исчез ведьмин знак, скрывавший старого чародея до сих пор.

Юркеш рухнул на пол без сознания. Марена со слезами подбежала к нему, послушала мёртвое сердце и начала бить ладонями по щекам, надеясь привести князя в чувство. Она отказывалась понимать, что Жизнь покинула его уже очень давно. За спиной птичницы стояла пряха. Рэйхен печально смотрела на холодного Юркеша и думала о том, что этого всего могло бы не быть, если бы она выдала Витольда сразу.

Птичница разрывалась от боли. Марена билась в припадке, тряслась всем телом и держалась за князя. К ней подбежал Ягрэн. Он взглянул на мёртвого брата и тяжело вздохнул. Да, победа оказалась почти бескровной, но легче от этого не стало.

- Оставь их, - печально сказала Рэйхен. – Дай ей выплакаться.

- Неужели она так сильно любила Юркеша? – княжич удивлённо смотрел на Марену.

- Их связывало нечто большее, чем простая любовь, - прядильщица покачала головой.

Птичницу унесло в вихрь бесконечной боли. Она никак не могла отползти от мёртвого князя. Когда Ягрэн решил положить тело брата на кровать, Марена с рыком бросилась в сторону, а затем упала на грудь Юркеша и продолжила всхипывать. Багряный кафтан князя промок от её слёз.

Но разорванную нить уже не вернёшь.

7.

- Стой! – прогремело на весь терем. – Остановись, я прошу тебя!

Лыцко и Ягрэн находились по другую сторону. Княжич решил проверить остальные части терема прежде, чем идти прямиком в спальню Юркеша. Оказалось, зря. Пришлось нестись в противоположную сторону. Путь им загородил огромный кустарник. Ягрэн торопливо взмахнул мечом. Брызнул багровый сок. Ветки сочились, почти кровотичили, но это не помешало им протиснуться и пойти дальше, наступая на колючки, шишки и листья.

Сейчас княжий терем напоминал Лыцку огромный тёмный лабиринт. Они с Ягрэном спотыкались, ругались, наступали на что-то едкое (опять волчьи ягоды?) и липкое, пробегали мимо заросших и пыльных дверей. Ворожей сбился со счёту – слишком много их было. Наконец, забравшись по очередной лестнице, княжич нашёл нужную спальню. Оттуда исходил смарагдовый свет. Когда они вошли, Лыцко обомлел.

Среди многочисленных еловых веток и мха лежал бледный князь Юркеш, точнее, то, что от него осталось. Человеческое тело, сломанные ветвистые рога и пылающий пламенем рубин в обруче. Марена лежала на его груди и не переставала вздрагивать от плача. Рэйхен стояла сбоку и печально смотрела.

- Оставь их, - пани Смерть взглянула на княжича. – Дай ей выплакаться.

- Неужели она так сильно любила Юркеша? – тот удивлённо смотрел на Марену. Да, он даже представить себе не мог, насколько сильно птичница была связана с князем. Никто не сказал Ягрэну, почему Марена так стремилась попасть в Яшевиц-град и отправилась вместе с ними.

- Их связывало нечто большее, чем простая любовь, - Рэйхен вздохнула.

Крики Марены ужасали. Она была явно не в себе. Птичница тряслась всем тело и отказывалась отрываться от мёртвого князя. Ягрэн подошёл, чтобы переложить Юркеша на постель. Что тут началось! Княжичу пришлось насильно отрывать Марену. Та почти не сопротивлялась – лишь отползла чуть дальше, а когда поняла, что Юркеша не забирают насовсем, то снова прильнула к нему и зарыдала с новой силой.

Лыцку казалось, что рассудок сестры окончательно помутился. Ей бы сейчас выпить палёной воды, да где же её найдёшь?

- Что будем делать? – растерянно спросил он.

- Провозглашать нового князя, - мрачно отозвалась Рэйхен и указала на окно. – Чудовище ушло, колдовской морок вот-вот рассеится. Город начнёт оживать, и все будут спрашивать друг друга, что происходит.

Пани Смерть вывела Ягрэна из спальни. Лыцко пошёл следом, не желая оставаться наедине с убитой горем Мареной. В тереме и впрямь будто бы посветлело. Кустарники потихоньку начали таять. Исчезали еловые лапы, сочные ягоды, шипастые плющи. Растворялись в воздухе огромные деревья вместе с покровом из мха и травы. Дикий лес уходил, а одурманенные люди возвращались из глубокого сна.

Яшевиц-град преображался, возвращая своё истинное обличие. Пока они мрачно брели к площади, едва ли не половина домиков освободилась от травяного плена. Что-то превращалось в пыль и улетало с ветром, что-то исчезало, а что-то сыпалось на землю песком.

- Твоего брата убило чудовище, - объяснила Рэйхен. – Оно заняло его тело, захватило столицу, но мы с Мареной провели колдовской обряд. Теперь чудища нет, а ты станешь князем.

На лице Ягрэна не было ни капли радости. Он скорбил по брату и печалился от того, что так и не смог поговорить с ним, узнать, каким вырос Юркеш, как жил после его ухода и как проводил их отца в последний путь. Княжич хотел победить его в честном бою и сохранить жизнь. Так действовали воины.

- Надо бы похоронить его, - мрачно сказал Ягрэн.

- Похороним, - кивнула пани Смерть. – Пусть только Марена отплачется, да и людей следовало бы в себя привести.

Они стояли посреди столицы и чувствовали, как под ногами замерзала земля. Морозная Мать возвращалась в Яшевиц-град и несла с собой волшебную россыпь снежинок. Никогда ещё в жизни Лыцко так не радовался её приходу. Хорошо, когда всё шло своим чередом.

8.

Зулейка бродила по тёмному терему. Отстав от других, она не знала, куда пойти. Сердце трепетало, подсказывая, что что-то страшное творилось наверху. Сперва послышался страшный крик, потом как будто бы упал шкаф или тело, а после забилась в плаче Марена. Ворожея расправила мешающие ветви и побрела к спальне князя. Из темноты выбежали Лыцко и Ягрэн. Последний казался удивлённым, хотя куда уж.

Она отрешённо смотрела на скорбь Марены. Стоило им ступить в княжий терем, как что-то человеческое оборвалось внутри. Зулейка вслушивалась в хриплый шёпот навей и понимала: птичница сама выбрала такую судьбу. Её ворожба выпила Юркеша, через неё, родную, чудовище прокралось в душу князя и съело, оставив пустое серое тело. Конечно, Марена даже не представляла, что делала, когда читала приворот и связывала ленты над племенем свечи.

Теперь ниточка, связывающая души, оборвалась, оторвав от птичницы целый кусок собственной души. Марене очень повезёт, если она не помутится рассудком и останется в себе, хотя Зулейка в этом сильно сомневалась. Оставив сестру скорбеть, она вышла из спальни. Куда дальше? Следом за Лыцком и пани Смерть? Являть княжича народу?

Ворожея неторопливо вышла из терема. Следы растоптанных ягод постепенно исчезали. Спадал морок, наложенный чудовищем. Видимо, Рэйхен постаралась – больше некому. Пани Смерть явилась и забрала душу чудища своей косой. Если так, то лес совсем скоро исчезнет, проснутся люди, зазвенят медные колокола. Оживёт Яшивец-град, как ещё не оживал прежде.

Зулейка уселась на крыльце и закуталась в плащ по самый нос. Морозная Мать со своими детьми уже летела к столице, собираясь отыграться. Солнечные лучи прорезались сквозь исчезающую зелень. Выглядело жутко, но красиво. Смарагдовые листья и смольные ягоды рассыпались, превращаясь в пыль. Ещё немного – и на чёрную землю упадут снежинкие, не колдовские, а самые настоящие. Закружится вихрь, дунет зимний ветер – и станет столица белой, как лунное полотно.

Объявят ли их героями, спасителями Яшевиц-града? Зулейка сомневалась. Ягрэн станет князем, может, сделает Рэйхен советницей, а на их присутствие закроет глаза. Не станет же он признаваться людям, что ворожба спасла столицу. Впрочем, она же её и сгубила, превратив в непроглядную чащу.

Позади послышались шаги. Зулейка обернулась и увидела заплаканную Марену. Та напоминала мертвеца, вставшего из могилы.

- Пани Смерть, оказывается, и есть пряха, - птичница печально улыбнулась.

- И она спряла погибель нашему чудовищу? – спокойно спросила навья ворожея.

Это укололо Марену. Она со слезами на глазах убежала обратно в терем, обнимать Юркеша и выплакивать остатки горя. Радовало, что хоть в себя пришла. Надо будет напоить её палёной водой, иначе натворит всякого… Чародей Витольд рассказывал много историй о ворожеях, сошедших с ума из-за чувств. Их горе давало им невероятную, убийственную силу, которая сметала города и целые страны. Зулейка не хотела, чтобы её сестра превратилась в чёрный ком боли, подминающий под себя всё живое.

Кровавые лучи падали сквозь деревья. Удивительно длинный и тяжёлый день подходил к концу. Совсем скоро настанет ночь, почти самая долгая. Канун Иоля обещал быть морозным и скорбным. Но они остались живы, и это радовало Зулейку больше всего. Бажена, Ярем, Грицай, Ядвига могли бы гордиться. Да и Витольд тоже мог.

Ворожея улыбнулась. Её страх таял вместе с зелёным мороком. Окажись перед ней чародей со всеми его премудростями и хистростями, Зулейка гордо расправила бы плечи и нашла, что ответить. И обязательно назвала бы его по имени.

«С возвращением, пан Витольд. Мне не жаль, что вы больше не мой господарь».

XIX. Прядильщица судеб

1.

В эту ночь по всему Яшевиц-граду горели костры. Первым делом княжич хотел соорудить погребальный, чтобы похоронить Юркеша со всеми почестями, но пришлось отложить – слишком многие ходили вокруг Ягрэна, спрашивали, что случилось, а ещё собирали ветви, чтобы погреться у жаркого пламени. Самые ушлые уже затопили печи, прогоняя холод из изб. Где-то слышались удары молотков – мужики заделывали разбитые окна, вставляя доски вместо стёкол.

Князь Юркеш Кадзимежский умер для всех от неизвестной болезни. Конечно, злые языки говорили, что его брат спелся с ворожеей, и та умертвила врага, опоив неизвестным зельем. Скорбел Ягрэн молча. В пустых глазах замерла печаль, даром что он отдавал приказы, собирал людей, направлял каждого к нужному месту: мужиков – в кузни, баб и молодых девок – к печам, а детей заставлял собирать хворост. Он быстро влился в городскую жизнь. Впрочем, княжич занимался привычным делом – отдавал верные приказы и дарил людям надежду, что совсем скоро станет лучше.

О неизвесном чудовище вслух не говорили ни слова. Люди болтали, будто Ягрэн принёс лихо в столицу, но возразить княжичу не смели, тем более, что ему поклонился сам воевода. А Войцеха в Яшевиц-граде уважали не хуже, чем покойного князя Стратича.

Рэйхен грелась у пламени и жевала пшеничную кашу. Сегодня еду раздавали всем поголовно. Даже монахи не скупились и не воротили носы от горячего сбитня на травах. Не те времена настали, чтобы клыки друг другу показывать.

Лыцко, увидев пани Смерть, присел рядом. Туда же подтянулись Зулейка и бледная Марена с опухшими щеками. Вокруг бегали люди, копались в пушистом снегу, ища толстые палки, протягивали замёрзшие ладони к огню, закутывались в одеяла, шубы, платки, меха. Молодые панночки уже парились в мыльне на пару с румяными купеческими девицами, простой люд слаженно работал, чтобы встретить ближайшие дни в тепле и спастись от холода, пронизывавшего каждый дом.

Стражники убирали разбитые стёкла, чтобы снова сделать их цельными и раздать остальным. Дети весело кричали и копались в сугробах, ища осколки покрасивее, за что получали подзатыльники от матерей. Среди этой шумной и костровой ночи никто словно не замечал чёрную ведьму и чародейских учеников, которые сидели у жаркого пламени и говорили о своём и страшном.

- Ну что, - спросить навья ворожея, - теперь-то ты нам всё расскажешь?

- Теперь – расскажу. – хмыкнула Рэйхен. – Больше скрывать незачем. Слушайте и запоминайте.

Витольд отличался даже среди чародеев. Он был жадным до знаний, потому цеплялся за каждую книгу, каждую нить, которая могла сделать его сильнее. Чародей знал многое, но чувствовал, что этого было недостаточно. Любопытство Витольда заставило его перейти через Малахитовые горы, побывать в западных землях, пересечь владения степных кочевников и обосноваться за Пустошью. Он был у лучших ханских ведьм, набирался знаний в таких тёмных местах, что и представлять страшно. Оттого глаза Витольда быстро потускнели, а взгляд сделался мрачным.

Чародей чародеев, ведающий и знающий много всего, Витольд мог вскружить голову даже самому хитрому хану или стать советником князя и нажить себе несметные богатства. Но драгоценные каменья не имели ценности в глазах чародея. Ему были интересны лишь книги и древние рукописи со всевозможными заклинаниями и заговорами. Его знания и дар были бесценны.

Но даже самый ловкий ведун, колдун или ворожей не мог ускользнуть от Смерти. Она забирала каждого в свою обитель. Витольд почувствовал её за несколько лет вперёд. Костяная пани шла по его следу и держала наготове свою косу. Мысль о погибели ужасала Витольда. Он никак не мог расстаться со своим даром и разными свитками, которые собирал по всему свету.

Отчаяние настолько поглотило чародея, что он обратился к прядильщице судеб. Единственной, которую удалось найти. В отличие от своих сестёр по ремеслу, Рэйхен не сидела в далёкой избе, не пряталась в колдовском месте, а спокойно ездила по разным городам и иногда сплетала нити, помня о своём священном долге.

- Ещё никому из чародеев не удавалось убежать от Смерти, - пряха покачала головой. – Я подумаю, что можно сделать, но ничего обещать тебе не могу.

- Придумай хоть что-то! – воскликнул Витольд. – Есть же какой-то способ, какой-то договор с высшими силами. Надо лишь найти его, подобрать условия.

Рэйхен раскидывала карты и долго перебирала, пытаясь понять, можно ли обмануть костяную пани и продлить чародею жизнь на какое-то время. В конце концов, она нашла способ, не самый приятный и полный неподдельного ужаса.

- От Смерти просто так не откупиться, - отрезала прядильщица. – Но есть один метод. Я не знаю, сработает ли он, но это может помочь.

- Что ты предлагаешь? – Витольд сглотнул. Чародей весь дрожал от нетерпения и жажды узнать секрет. Сам он долго бился над этой загадной, но так и не разгадал её.

- Ты должен, - начала Рэйхен, - избавиться от своего дара, отречься от всего, чем ты так дорожишь. Бросить в огонь свои книги и никогда больше не заниматься чародейством.

- Ты издеваешься надо мной! – воскликнул он.

- Это договор с самой Смертью! – зашипела ведьма. – Он не может быть простым. Или ты думал отделаться чем-то лёгким?!

Витольд замолчал. Он соизмерял свои возможности и пытался смириться с нестерпимой мыслью. Чародей просидел целый час, поджав губы, а после тяжело вздохнул, склонил голову вниз и сказал:

- Ты права. Мне придётся… Умереть, чтобы сохранить остатки жизни. Стоит ли оно того, Рэйхен?

- Я не знаю, - ведьма пожала плечами. – Тебе решать.

Пряха не хотела нести ответственность за чужой выбор, и Витольд понял это. Чародей не мог лишиться всего и сразу, но иначе быть не могло. Решение далось ему нелегко. Он несколько дней не мог нормально уснуть, пока наконец не определился, что жизнь, какая-никакая, всё же дороже. Тогда он снова посетил Рэйхен, и они вместе сделали то, что не мог сделать ни один живущий чародей.

Ведьма помогла Витольду отыскать восьмерых детей – Ядвигу, Бажену, Марену, Лыцка, Лешка, Грицая, Ярема, Зулейку – и связать их души невидимыми нитями, чтобы с помощью них чародейская сила перетекала в другие тела. Витольд же лишался всего. Его знания исчезали, сила таяла, а книги покрывались пылью. Он жил дальше, чувствуя, что костяная не торопилась в гости, но полностью лишился радости. Чародей потерял себя, своё сердце и свои сокровища. Мог ли он быть счастлив? Вряд ли.

Через пятнадцать лет Рэйхен посетила его сама. Она прилетела к Витольду, чтобы предупредить его: Смерть шла за ним, и чародей уже не мог почувствовать её шагов. Костяная пани хотела забрать его душу.

- Возможно, ты вложил недостаточно сил, - тяжело вздохнула прядильщица. Ей не нравились ни эта затея, ни то, чем стал поседевший чародей. Хмурый, безрадостный и лишённый жизненно важного пламени, он сам отдалённо напоминал Смерть.

- Недостаточно?! – вскричал Витольд. – Я сделал более, чем достаточно!

- Тебе надо спрятаться, - продолжала Рэйхен. – Я проведу тебя к Малахитовым горам, и там ты найдёшь покой.

Она вернулась за ним через пару дней. Чародею нужно было время, чтобы сделать последние приготовления и попрощаться с домом навсегда. А после Рэйхен забрала его и спрятала от костяной пани среди горных склонов и диковинных каменьев.

Но не знал Витольд, что одна из его учениц втайне привязала к себе княжича, открыв дар раньше времени. Марена-птичница приворожила Юркеша Кадзимежского и поделилась с ним частью своих сил. Так душа княжича оказалась связана с чародеем.

Когда Смерть пришла в чащу, то очень разгневалась. Костяной пани не понравилось, что кто-то оказался хитрее её. Тогда она пошла по следам чародейской ворожбы и принялась косить души учеников, принимая их за чародея. Так в колдовской чаще зародилось лихое чудовище. Оно было вскормлено Смертью и жаждало одного – убить, уничтожить всех, в ком тлели остатки чародейского духа, причём самым изощрённым способом.

Чудовище проникало в души учеников, окунало их в липкие кошмары и постепенно захватывало тела. Развлечения ради оно разрядило юных ворожеев в жуткие костимы и заставило их, полностью лишённых рассудка, выпивать Жизнь из простого люда.

Но самым лакомым кусочком ему показался княжич. Юркеша он обхаживал особенно долго, уплетая силу с аппетитом. Будучи князем, тот услышал о грядущей войне и спросил себя: что же делать? Тогда чудовище подсказало ему: избавься от птичницы и обратись ко мне – и всё решится, не войдут чужие войска в столицу.

Так умер самый молодой князь из рода Кадзимежских.

2.

Рэйхен не сразу поняла, как чудовищно они поступили. Витольд оказался попросту трусливым стариком. Его душа должна была отправиться дальше, продолжить свой путь, а не застревать в этом мире, даже если сам чародей был против. Но самое мерзное – подставить под удар детей – будущее всех людей. Восемь ведающих ворожеев с лихвой заменили бы Витольда и принесли этому миру больше добра.

Прядильщица снова раскинула карты, пытаясь узнать, насколько возможно перезаключить договор. Было немного поздно: в качестве залога костяная пани уже забрала пять жизней. Господарский дом был разрушен, умирал и Юркеш Кадзимежский – оставались только Марена-птичница, Лыцко и, кажется, Зулейка.

- Что мне делать? – спрашивала у карт прядильщица. – Как спрясти нити и спасти всех остальных?

Ответ был прямым – столкнуться с чудовищем лицом к лицу и отдать ему Витольда. Но как, если оно уже покинуло чащу? Веря собственному чутью, Рэйхен обратилась в ворону и полетела к брату Юркеша, княжичу Ягрэну, который как раз собирал войско. Она пообещала ему почти бесровную победу и благословение богов (как же иначе?). Ягрэн не доверял ей и правильно делал: Рэйхен знала, что к нему вот-вот прибудет один из чародейских детей. Она ждала – хотела вместе отправиться в Яшевиц-град, прямиком в лапы чудовища, и заставить его отказаться от учеников в обмен на Витольда.

Дальше всё закрутилось снежным комом, и Рэйхен призвала ворона и повелела ему указать злому духу Смерти путь к чародею, в Малахитовые горы. Лихая сила покинула Яшевиц-град и отправилась за нужной ей душой.

На этом и закончилась история о чародее, который пытался избежать Смерти и отдал костяной пани больше, чем хотел.

- Возможно, - произнесла охрипшим голосом Рэйхен, - он уже мёртв.

Марена, Лыцко и Зулейка сидели молча. Рассказ получился долгим, местами шокирующим. Прядильщица выдохнула с облегчеием и тут же начала пить остывший, но ещё тёплый сбитень. Горло жутко болело. Стоило дождаться, пока протопят избы, и говорить в тепле – теперь наверняка простудится и будет хрипеть ещё пару дней.

- Всегда знал, что он та ещё гадина, - подытожил Лыцко. – Он всегда смотрел на нас так, будто мы сами отбираем у него жизнь.

- Так ведь и было, - печально отозвалась Марена. – Выходит, Юркеш пострадал из-за меня. И весь Яшевиц-град.

- Что сплетено, то не переплетёшь, - Рэйхен взглянула на птичницу. – Но ты ещё жива. И, мне кажется, это был очень неплохой урок.

Та опустила голову и всхлипнула. Сердечная рана ещё не зажила – только-только перестала кровоточить, но причиняла жуткую боль. Конечно, никто не говорил ей о последствиях приворота, о том, что наказание будет жестоким и беспощадным. Судьба-Пряха найдёт иглу для каждого.

- Спасибо, что рассказала, - Зулейка попыталась улыбнуться, - пани Пряха.

- Так намного лучше, - Рэйхен тряхнула головой и встала. – Я уже опаздываю, мне надо в дорогу.

- Куда пойдёшь? – спросила Марена.

- Меня ждут за Малахитовыми горами, - прядильщица погладила коня по гриве.

- Мы ещё встретимся? – Лыцко с интересом взглянул на неё.

- Кто знает, - усмехнулась Рэйхен. – Может, Трёхликая Богиня однажды переплетёт наши нити.

Она исчезала с первыми солнечными лучами. Морозное утро наставало в Яшевиц-граде. Подуставшие люди ложились спать: кто в натопленных избах, кто – прямиком у костров. Зулейка, Марена и Лыцко смотрела, как одинокая всадница уносилась вдаль. Оставалось лишь догадываться, что за дивные люди и сущности ждали её в далёких землях, устланных горными хребтами.

3.

Войцех смотрел, как люди водили хоровод вокруг пламенеющего костра, и не переставал удивляться. Воевода очнулся в холодном доме с выбитыми стёклами. Млешка и чернавки ещё спали. Поначалу он подумал, что его ограбили, но позже оказалось, что по Яшевиц-граду пролетело непонятное чудовище. Оно усыпило людей, чуть не превратило город в заковыристый и густой лес, но княжич Ягрэн вовремя подоспел и одолел зверя. То была одна байка. Другая говорила, что Ягрэн вовсе не герой, скорее наоборот – именно он привёл зверя, чуть не погубил весь город, убил собственного брата, а после попыталс сделаться героев.

- Что на самом деле случилось? – нахмурился воевода. – Уж мне-то не ври.

- Мой брат стал чудовищем, - Ягрэн поморщился. – Пришлось убить его.

- Интересно, какая нечисть вселилась в… князя, - Войцех не стал кривить душой. Всё же Юркеш княжил, хоть и недолго.

- Не знаю, - тот пожал плечами. – Можешь спросить у ворожеев из колдовской чащи. Думаю, им есть что рассказать.

- А ты, - произнёс воевода, - не желаешь знать, что убило твоего брата и почему?

- Войцех, - тяжело вздохнул Ягрэн, - я целые сутки ехал в седле, затем плёлся по жуткому лесу, а сейчас, как видишь, постоянно направляю людей и делаю так, чтобы весь наш город не впал в жуткую панике и все делали свою работу. Думаешь, мне сейчас есть дело до покойного брата? И да, - он улыбнулся, - я доверяю тебе. Можешь узнать подробности, а после рассказать мне.

Войцех чуть было не пустил слезу. Эх, славного мальчонку они со Стратичем вырастили! Он хотел кинуться к княжичу и обнять его, как довольный отец – родного сына, но вовремя остановился. Ягрэн устал, он был жутко вымотан и, скорее всего, мечтал о чистой и тёплой постели. Сальные волосы, грязная борода, перемезанный ягодным соком кафтан – одним словом, князь! Он не бросил людей, пришёл в нужную минуту и сразу принялся за дело, не боясь вымазать рук.

- Иди выспись, княже, - усмехнулся воевода. – А я со всем разберусь.

- Страшно вас тут бросать, - Ягрэн протяжно зевнул. – Но ты прав, голова у меня действительно свинцом набита.

Он совершенно спокойно отправился в натопленный терем. Войцех проследил за княжичем – тот перешагнул через разбитый порог и устроился на тёплой кухне, приказав стряпухам и остальным служанкам, чтобы продолжали готовить и не обращали на него внимания. Да, с таким человечищем княжество Кадзимежское не пропадёт!

Сам воевода не успел выдохнуть, как к нему тут же подбежали мужики.

- Пан, мы заколотили окна, дальше-то что?

- Когда будут готовые стёкла?

- Что делать с тяжёлыми колоколами, пан? – затерялся в толпе один из монахов. – Лежат прямиком посреди чужого огорода.

- А курицы, курицы-то мои все померли! Как тут быть-то, пан воевода?!

Войцех осмотрел растерянных людей и понял: скучать ему в эту ночь точно не придётся. Нет, всё же держать целое княжество – не в его силах. Он никогда не горел желанием занять место Стратича, особенно сейчас, когда приходилось чувствовать на своей шкуре все «прелести» правления.

Больше всего Войцех боялся, что ворожеи сбегут в свою чащу, и не останется никого, кто смог бы объяснить произошедшее и расскаать правду. Но нет – всё та же лесная девка со своими братом и подружкой никуда не делась. Они попивали сбитень у костра и иногда вставали, бродили вокруг, разминая ноги. Да, на морозе долго не засидишься, даже если у плеча пылает огонь.

Воевода первым делом отправился к стекольщикам – у тех кипела работа, дым стоял коромыслом, море осколков собирались воедино. Но даже за одну ночь не справиться – придётся потерпеть седмицы две, а то и три. Войцех тяжело вдохнул. Надо будет обязательно сказать княжичу. Может, через торговцев будет быстрее. Что правда, довести стёкла целыми через их земли сумеет только самый настоящий ворожей.

К слову, об этом. Войцех зашагал к костру – чародейские ученички сидели всё там же. Их словно не беспокоило, что долгая ночь заканчивалась и начинался день. Даже здоровенные мужики – и те вымотались, устав закалачивать досками дома, а этим что вьюга, что жаркое лето – всё одно.

- Ну-с, - воевода грозко осмотрел троицу, - а вот теперь поговорим и с вами, добрые люди.

Лесная девка смерила его таким взглядом, что Войцеху стало не по себе. Испепелит ещё, если силёнок хватит.

- А чего рассказывать-то, ясный пан? – буркнул мальчонка. – Мы всё время с вашим господарем были, княжичу Ягрэну помогли добраться до столицы, а дальше как завыло, как заухало!...

- Ты эти песни для любопытных девок прибереги, - сказал Войцех. – А мне говори как есть. Кто навлёк проклятье на нашего князя? Я ведь не первый год живу и знаю, что всякая нечисть просто так человека не берёт, если тот ей сильно не присолил.

- Если человек позволит – возьмёт, - продолжила лесная девка. – Юркеш добровольно отдался, хотел войско брата остановить и город уберечь от войны. Он это давно задумал, - её губы дрогнули, - почти сразу, как услышал, что Ягрэн отправился к столице.

- Вот же шут ярмарочный! – вырвалось у Войцеха. – Кто ж против родного брата с нечистью сговаривается?!

- Сговариваются из-за меньшего, - хмыкнула навья ворожея. – Мы ваше княжество прибрать к рукам не собираемся, не беспокойтесь, пан воевода. И без того забот хватает.

Тут Войцех не мог поспорить. Забот и впрямь хватало по самый лоб – успевай только хватать поручения и перепоручать их нужным людям. И не вздумай запутаться, иначе потом не распутаешь, как ни старайся.

- Шли бы вы в свою чащу, - махнул рукой воевода. – Спокойнее было бы.

4.

Юркеша готовили к погребению. Днём княжич приказал натаскать много хвороста, положить среди палок засушенные разнотравья и ждать. Марена попросилась помогать. Ягрэн согласился. Конечно же, он не знал, что её ворожба уничтожила князя. Он видел её скорбь, потому относился с какой-то толикой уважения, несмотря на возражения других.

Птичница омывала мёртвое тело мыльной водой, убирала грязь и мох. Чернавки помогали ей поворачивать Юркеша, проходиться полотенцем по груди, спине, ногам. Марена даже толком не осознавала, что творила, как будто перед глазами стояла густая пелена тумана. Вместе со служанками она надевала багряный чистый кафтан на князя, застёгивала яркие пуговицы, украшала его шею тонкой золотистой цепочкой.

Когда всё было готово, в комнату зашёл Ягрэн. Служанки и Марена поклонились. Княжич приказал мужикам положить тело Юркеша на заранее заготовленные носилки из смарагдовых каменьев. Они понесли покойного князя через весь Яшевиц-град. Люди толпами бежали вслед и с интересом смотрели на похороны. Кто-то заливался слезами, кто-то свистел, кто-то ругал Ягрэна за то, что тот сгубил собственного брата, кто-то радостно приветствовал – но ни княжичу, ни Марене не было дела до шума. Они шагали с каменными лицами, а по сердце разливалась жуткая боль. Горе встало комом в горле птичницы.

Марена еле сдерживала солёные слёзы, да и то только потому, что от долгого плача уже жгло глаза. Когда Юркеша положили на кучу хвороста, она до боли стиснула зубы. Княжич сам поднёс пылающий факел к ветвям, и всё загорелось. Пламя забирало измученное и уставшее тело. Птичница рухнула на колени и заголосила не хуже невесты, у которой отобрали любимого жениха. Зулейка сжала её в объятиях. Марена уткнулась в сестру головой и продолжала всхлипывать.

- Княжич, - обратился вдруг Лыцко к Ягрэну, - позволишь нам погостить у тебя ещё какое-то время?

- Оставайтесь, - кивнул тот. – Но больше никакой ворожбы. И носы не суйте, куда не надо.

- Не первый день живём, - ворожей пожал плечами. – Благодарствую.

Устав от боли и слёз, птичница поднялась и взглянула на догорающий костёр. Боги забрали тело Юркеша, оставив серый пепел. В стороне мелькнул знакомый силуэт. То была Ольшанка. Обезумевшая княгиня не понимала происходящего. Она вертела головой, затем начала просить леденец на палочке у какого-то ребёнка.

Ягрэн тяжело вздохнул и знаком приказал страже схватить Ольшанку и проводить её в терем. Марена не стала говорить ему, что та помутилась рассудком из-за ворожбы. Незачем княжичу знать лишнего. Да, ей не нравилась княгиня, но птичница не чувствовала никакой радости. Ну обезумел человек, что поделать, могло быть намного хуже.

Марена тоже ощущала, что горе повредило её ум. До окончательного сумасшествия было далеко, но лёгкое помутнение не давало ей спокойно вздохнуть. Выплакавшись, она отрешённо смотрела на тлеющие угольки и думала о том, как прекрасно быть мёртвым и совершенно бесчувственным.

- Больше никакой любви, - решила для себя птичница. – Через седмицу-другую я возвращаюсь домой.

- Интересно, что там, - спросил Лыцко, - в господарском доме-то?

- Как приедем – узнаем, - отозвалась Зулейка.

Не стоило им злоупотреблять гостеприимством княжича и оставаться в тереме надолго, да они и не собирались – их ждал чародейский дом в далёком лесу, где уже не господствовала Смерть. Всевозможных мавок, лесавок, русалок, неупокоённых духов и Лешего они никогда не пугались.

Погибель ушла, закончилась долгая ночь – только лёгкий пепел напоминал о произошедшем. Люди начинали расходиться, постепенно теряя интерес. Остались только приближённые княжича, сам Ягрэн, Марена, Лыцко и Зулейка. В этих четырёх сердцах что-то отрывалось с дикой болью и улетало далеко-далеко.

5.

Зулейка доплелась до ближайшей спальни и уснула. Жуткая скачка по навьему пути, наколдованный лес и беспокойная ночь вымотали её. Поначалу она держалась благодаря чародейской силе – та не позволяла заснуть. Уж очень хотелось дослушать рассказ про Витольда и узнать всё. Теперь Зулейка могла с чистой совестью отоспаться. Вряд ли в этой суматохе кто-то станет её тревожить. Ворожее было всё равно, чья это спальня, кто в ней жил. В конце концов, Ягрэн не уточнял, какие комнаты они могли занять, а какие – нет.

Впервые за долгое время её не утягивало в липкие кошмары. В своих снах она бегала по знакомой чаще, выпекала хлеб с Баженой и Грицаем, топила мыльню и просила Банника постеречь, чтобы парни не подсматривали. Это были самые обычные воспоминания из жизни в господарском доме.

Зулейка даже не поняла, что уснула в крыле для слуг. Ей не мешали громкие шаги, всрики, охи, ахи, вздохи и прочая суета. Ворожея слишком сильно мечтала о тёплой и мягкой постели. Когда она вынырнула из мира снов, в Яшевиц-граде догорали ночные костры. Уставшее и зудевшее тело требовало мытья. Но станет ли кто-то топить мыльню ради одной девки? Нет уж, потом разыщет Лыцка и попросит у него помощи. Ворожей мог бы призвать воду, а Зулейка – нагреть её.

В тереме по-прежнему царил шум. Удивительно, что никто не вломился к ней в комнату. Ворожея прошла мимо бегающих чернавок прямиком к господской части терема. Там пахло хлебом, мёдом и травами. Желудок предательски заурчал. Пришлось пойти на запах. Чем дальше она шла, тем больше нарастал шум, и неудивительно – многие ратники пировали вместе с Ягрэном, там же находились Лыцко и Марена, которые выглядели едва отдохнувшими. Нашлось свободное место и для Зулейки.

Она взглянула на стол и с удивлением заметила, что княжич не баловал ни себя, ни своих людей. Здесь не было ароматных пряников, огромных запечённых рыб и обилия мяса – сегодня Ягрэн приказал подавать только пироги и кашу с мясной подливой, а вдобавок к ним – сбитень с травами, излюбленный целебный напиток многих.

Сегодня ели безрадостно и говорили о делах. Сам Ягрэн жевал кусок пирога и внимательно слушал Войцеха. Зулейка вспомнила, что самое время попросить воеводу прекратить гонения на монахов.

- О, ещё одна, - фыркнул тот. – Надеюсь, ты, девка, хоть не помешалась, как наша княгиня?

- А что с ней? – удивлённо спросила навья ворожея. – Разве ясноокая пани не в своих покоях?

- В своих покоях, да не в своём уме, - хохотнул какой-то ратник. – Иной раз бродит по терему, как потерянное привидение, и бормочет что-то себе под нос.

- Во дела, - почесал затылок Лыцко.

- Да пусть себе проповедуют, - Войцех пожал плечами. – Если наш князь разрешит.

- Пока ещё не князь, - поправил его Ягрэн. – Но я не против. Главное, чтобы вовремя платили, иначе порядка не будет.

- Скромничаешь, - усмехнулся воевода.

Старший княжич явно нравился Войцеху больше Юркеша. Зулейка не была удивлена – мужчины вообще редко жаловали изнеженных мальчиков, склонных больше к хитростям и интригам, чем к ратному делу. Может, если бы воевода принял его и наставил на путь истинный, младший не спелся бы с чудовищем? Кто знает. Зулейка не стала гадать – её куда больше волновало собственное тело, которым она жестоко пренебрегала в последнее время.

- А что, княже, - обратилась к нему Зулейка, - позволишь нам, лесавкам, помыться? А то, уж прости, тело просит мыла и можжевелового веника.

Ратники захохотали. Экая дерзость! Даже Войцех – и тот улыбнулся аж до ушей. Княжич с любопытством взглянул на навью ворожею, прищурился и произнёс:

- А мы чем хуже-то, а? Раз уж топить, то топить на всех! Мои воины тоже вон давно не мылись.

Кто-то чуть ли не сполз под стол от смеха. Чернавки мигом засуетились и убежали. Видимо, принялись натапливать, нагоняя побольше жару. Как они будут мыться вместе с мужчинами – Зулейка не понимала, но была уверена, что видела вещи и похуже. Теперь-то её мало что пугало.

Печальный пир постепенно перетёк в весёлый. Ратники расшумелись, да и сам Ягрэн оживился, аж щёки заалели. До того княжич сидел бледный, как сама Смерть. Марена была не лучше. Птичница по-прежнему скорбела по мёртвому князю – рядилась в чёрное, не вплетала в волосы никаких украшений, не хохотала, не улыбалась – сидела среди остальных и тихонько пила вино со специями, надеясь, что горячительный напиток убаюкает её и унесёт как можно дальше.

Зулейка не знала, чем помочь сестре, поэтому решила просто не обращать внимания. Чутьё подсказывало ей, что тут лучшим лекарством станет время, беспощадное для одних и целебное для других.

Навья ворожея вздохнула. Она ещё не познала плод любви, но надеялась, что он не причинит ей такой боли. Иначе лучше вообще не познавать. Зулейка меньше всего хотела потерять рассудок и окунуться в омут безумных чувств, отдавая всю себя на растерзание навям. Мерзкое дельце. Хорошо, что ей никто не нравился! Все эти добрые молодцы казались ей грубыми. С такими славно путешествовать, греться у костра, искать приключения, но никак не миловаться под покровом Трёхликой Богини-Пряхи.

Глядя на полуживую Марену, Зулейка понимала: оно того действительно не стоило.

6.

Любопытство не давало птичнице покоя. Она не могла не прокрасться в спальню обезумевшей княгини. Воспользовавшись ходом для слуг, Марена открыла дверь и прошла внутрь. Здесь не было ни чудных нарядов, ни столиков с каменьями и многочисленными мазями, которыми обычно пользовались панночки. Вся комната была исписана числами и знаками, почти колдовскими, но незнакомыми. Видимо, ворожба монахов.

Ольшанка зажигала толстые свечи у выведенных мелом крестиков. Поклонялась Триединому Богу? Похоже на то. Марене захотелось взглянуть в глаза княгини, но той на месте не оказалось. Птичница вышла из комнаты. Хорошо, что княжич не догадался поставить стражников у её дверей. Она прошла к лестнице и чуть не столкнулась с Ольшанкой.

Марена застыла на месте, разглядывая княгиню. Как же изменилась ясная пани! Никаких каменьев и вычурных причёсок – одна сальная коса, простое платье и помутнённый взгляд. Ольшанка посмотрела на неё и пошла мимо, нашептывая что-то о великих муках и посланцах с небес. От неё веяло ладаном и гнилью. Не самая приятная смесь.

А может, княгиню забрал какой-то дух? Присмотрел себе душу и решил взять, пока Юркеш сходил с ума и отдавал себя на растерзание Смерти. Марена догадывалась, что Ольшанка ворожила, наверняка хотела свести кого-то со свету. Может, её саму, может, других панночек – кто уж теперь узнает. Никто не сказал княгине Кадзимежской, что у всякой ворожбы бывают свои последствия. Иной раз расплата оказывалась достаточно жестокой. Марена прочувствовала это всей душой. Настолько, что больше не собиралась играть с духами и прибегать к чародейству всякий раз, когда хотелось.

Интересно, что скажет Ягрэн князю Холмогорскому? Можно было написать правду, можно было и соврать, добавив, что его дочь сошла с ума от горя. Скорее всего, второе. Ладно выходило: Юркеш умер, а его жена обезумела и превратилась в бледную тень. Теперь старший княжич мог выбрать себе любую панночку или острочить женитьбу и развлекаться с молодцами. Князь Холмогорский не останется в обиде, если его дочери будут оказывать должное уважение.

Поднимаясь по лестнице, Марена осознала, что запах хвои исчез. Весь терем пропитался деревом, тёплым хлебом и мёдом. Испарились остатки ворожбы. Птичница печально покачала головой – она болезненно воспринимала любое напоминание о Юркеше. Любила ли она князя той самой любовью? Марена горько усмехнулась. Она сломала голову, когда искала ответ на этот вопрос – и до сих пор не нашла. Но ей было больно. Так, будто кто-то грязными ногтями отрывал кусок её сердца, впиваясь в живую плоть.

Даже мыльня не осчастливила птичницу. Пока остальные девки краснели и забивались в углы, она с безразличием сняла своё затасканное платье и принялась ополаскиваться водой. Марена не обращала внимания на ратников, которые сперва с любопытством разглядывали её тело, а после отворачивались из вежливости.

- Ты что творишь, сестрица? – воскликнул Лыцко.

- Моюсь, - спокойно отозвалась птичница. – Не видишь, что ли?

Лыцко зашипел и тоже развернулся к стене. Марена покачала головой и продолжила смывать грязь. Она даже прошлась по смольным волосам, втирая в их корни россыпь целебных трав. Так делали богатые панночки, веря, что смогут сохранить их крепкими до самой старости. Но Марену больше привлекал запах – собранная смесь пахла можжевельником и напоминала о князе.

Как она жила раньше, почти не думая о нём и занимаясь совершенно другими делами? Сейчас птичница не могла этого понять. Что-то сломалось в ней после отъезда из господарского дома, как будто весь мир встал с ног на голову и завертелся.

Да, в тереме никто не любил Юркеша. Точнее, не так: никому не нравилось то, чем становился князь с каждым днём, как будто чутьё подсказывало людям, что перед ними находился уже не человек. А раньше… Никто не верил в него, Марена чувствовала это много раз. Все с самого начала думали, что из занеженного мальчика выйдет никудышний князь, слабый и не ведающий о жестокости этого мира. Юркеш же стремился доказать обратное, но у него не выходило. Он не знал, с чего начинать и как браться за целое княжество, в то время как Ягрэн уже руководил целым войском.

С Ягрэном Кадзимежское княжество расцветёт. Он уже смог сделать самое сложное – хоть немного восстановить жуткий Яшевиц-град, вдохнуть надежду в перепуганных людей и заставить их помогать друг другу, а не прятаться в поисках верного решения. Как ни печально это осознавать, но погибель Юркеша была необходима.

Слёзы выступили на щеках. Птичница всхлипнула и начала быстро промывать волосы, чтобы поскорее одеться и выскочить из переполненной мыльни. Плакать голой среди потных ратников? Хуже просто не придумаешь.

Во внутреннем дворе торговали карамельными леденцами, пряниками и заморскими сладостями. Марена проскочила мимо, не обращая внимания на голосистых купцов и румяных панночек, которые стояли у входа и перебирали в руках волосы, беседуя с воинами. Расписной и резной терем казался ей каким-то потускневшим, как будто кто-то пролил чёрную краску на все узоры. Птичница свернула за угол и, наконец, позволила себе хорошенько расплакаться. Она ощущала себя большим смольным пятном среди падающего снега и весёлого люда. Нет, не место ей, лесной девке, в княжьем тереме. Нечего тут делать. Давно пора было это понять.

Марена вздохнула и протёрла щёки. Надо бы спросить у Зулейки и Лыцка, когда они собираются в дорогу. Ей хотелось вернуться домой на лошади или санях. Если тот лежал в руинах – побегать, посмотреть, поискать хоть что-то ценное и понять, можно ли восстановить. Она собиралась делать то же, что и раньше – погрузиться в книги и узнавать: разучивать заклинания, читать о пугающих обрядах, жутких духах, собирать птичьи перья весной и летом, болтать с русалками и кружиться в цветочном хороводе, хватаясь за тонкие смарагдовые руки мавок. Да, в ней погасла искра жизни, но Марена надеялась зажечь её снова. Или ей придётся сойти с ума и пойти по стопам Ольшанки Кадзимежской. Это тоже был вполне сносный путь.

Боль превратила её во что-то бледное и пустое. Если она стихнет, Марена смирится и сможет жить дальше, если продолжит вгрзаться в дущу… Что ж, значит, такова судьба. Из этой паутины выпутываться бесполезно – только запутаешься ещё сильнее и будешь биться о тонкие стенки кокона.

- Славная мысль, - задумчиво произнесла птичница. – Надо будет записать.

XX. Метель, медь и дорога домой

1.

Несмотря на непогоду, лютый холод и нехватку стекла, в Яшевиц-граде готовились праздновать Иоль. Самые смелые украшали дома еловыми ветками, остальные ограничились яблоками и пряным сбитнем. В тереме чернавки раскладывали древесные снежинки и вешали травяные пучки, надеясь, что княжич не разозлится. Хвою Ягрэн с некоторых пор не любил, и Зулейка его прекрасно понимала.

После выходки Марены навья ворожея твёрдо решила: самую длинную ночь в году они встретят уже дома. Птичница не стала возражать, Лыцко – тоже. Сестре стоило прийти в себя вдали от терема, где каждый угол напоминал о Юркеше.

- Мы уезжаем, княже, - Зулейка улыбнулась, глядя, как Ягрэн примеряет золотистый обруч. – Хорошего тебе княжения!

- И вам не хворать, - отозвался он. – Заезжайте, буду рад.

- Мне хочется верить, - продолжила ворожея, - что мы расстаёмся друзьями.

- Пусть будет так, - Ягрэн сдержанно улыбнулся. – В любом случае – не врагами.

Что ещё мог сказать суровый вояка, не привыкший возиться с чародейством и ворожбой? Зулейка не ждала ни тёплых объятий, ни обещаний, да и княжич, почти князь уже, не был обязан им. Помогая ему, они исправили несколько ошибок и расставили всё по местам. Теперь все нити сплетались ровно, без ненужных узелков и резких обрывов.

Зулейка вывела из конюшни отдохнувшего Яблоневика, который стал ей почти родным. Лыцко напоследок решил выделиться и выбрал себе смольного скакуна, посеревшая от горя Марена взяла первую попавшуюся кобылу. Птичница по-прежнему напоминала тень и, казалось, не собиралась оживать. Зулейка надеялась, что это пройдёт со временем.

Тело всё ещё болело, но уже меньше. Целебные мази делали своё дело: синяки почти исчезли. Осталось сделать последний рывок – и они окажутся дома. Степное княжество сменится колдовской чащобой, и тогда уже не придётся куда-то скакать, суетиться, кого-то искать и недосыпать ночами, разгадывая удивительные загадки.

Конечно же, их никто не провожал. Никому не было дела до ворожеев, разве что румяные купеческие дочки воротили носы, мол, повылезала нечисть, когда не просили. Зулейка приказала Яблоневику мчаться изо всех сил. Конь понёсся по заснеженным тропкам. Сбоку проносились звонкие сани, дети, одинокие всадники, затем показались ряды с каменными домиками. Некоторые были заколочены, а из остальных выглядывали любопытные девки, надеясь увидеть что-то интересное.

На каждом шагу попадались торговцы, расхваливавшие разные диковинки, а ещё оживились сказочники, которые бродили по округе и радовали народ небылицами, мол, обратился в крылатого змея старший княжич и убил своего брата. Да уж, хороший повод для слухов! Но ничего страшного – пусть выдумывают вволю, слава о княжиче пойдёт знатная и наверняка дойдёт до степных племён.

Зулейка прощалась с Яшевиц-градом. Временами она скучала по тихой чаще, где не было шума, толп, медных колоколов – теперь будет вспоминать столицу Кадзимежского княжества с теплотой, несмотря на всё произошедшее. А может, махнуть рукой на всё и отправиться в ханские владения? Или отыскать портовой город и напроситься в плавание к неведомым землям? Пани Пряха зацепила Зулейку своей свободой. Рэйхен повидала столько всего! Она добралась из западных земель в далёкое княжество, пройдя через опасные Малахитовые горы, которые, между прочим, считались едва ли не краем их света. Навья ворожея не знала, как ей это удалось, но чувствовала небольшую зависть.

- Нет, - решила для себя Зулейка. – Сначала перезимую дома, а потом куда-нибудь поеду.

Ей не нужно ничего загадывать – дорога сама ляжет под копыта Яблоневика и приведёт туда, куда надо.

2.

Лыцко был не против повидать старую добрую чащу и даже провести там Иоль, но задерживаться надолго он не собирался – его ждала облюбованная в Замовцах изба и Домовой. Ворожею хотелось узнать, что случилось с домом, уцелел ли он перед лицом Смерти, да и… Он поморщился, представив, какой там запах. Его в чародейской избе несколько седмиц валялись мёртвые, то придётся долго окуривать их и изгонять зловония ворожбой.

А может, там остались одни щепки да старый колодец? Он не мог этого знать. Хотя какая разница? После всего пережитого Лыцко не собирался много ворожить – так, читать помаленьку заговоры, подлечивать больных, петь с русалками летом, ловить крупную рыбу и помогать мельнику в Замовцах. Ничего особенного и опасного.

Лыцко научился ценить самый простой покой. Его больше не терзали мысли о славе и тяжёлом мече. Все ратники заканчивали плохо, умирая или в бою, или от пьянства и безделья. Ворожей видел, как спивались лучшие мечники Ягрэна и уступали дорогу другим – те приходили с горящими глазами и постепенно привыкали к невесёлой службе. Идти по их стопам хотелось меньше всего.

Впрочем, он и так был доволен. Хорошая изба в Замовцах – уже славно, добавить к ней немного ворожбы – и заживёт он через несколько лет не хуже статного столичного купца. А что? Да, Витольд говорил, что им нельзя заводить семью и плодитья, но кто ж мешает попробовать? Лыцко не понимал, почему, да и полноценным ворожеем он себя не считал – так, что-то знает, что-то умеет, но не дышит этим ремеслом.

Что правда, случай с Мареной показывал: не стоило влюбляться. Завести девку – можно, наделать детишек – тоже, а вот влюбляться так, чтобы аж душа пылала, - нельзя. Иначе будет плохо и больно до зубного скрежета. Лыцко того не желал, да и горечь любви считал какой-то бабьей. Сам же он не видел особой разницы между ясноокой панночкой из княжьего терема и толстой купеческой дочкой. Все девки ладные, красивые – выбирай любую. Главное – не говорить им об этом, иначе так по щекам отлупят, что потом лицо будет гореть несколько дней.

Он гнал коня по Яшевиц-граду, рассматривал по пути дивных панночек, которые выглядывали из окон или саней, и думал, можно ли какой-нибудь из них заморочить голову. Конечно, без чар, заговоров и приворотов – так, медовыми речами, славной похлёбкой и квасом. Наверное, нет, ведь за такими расписными девками гонялись толпы молодцев покрасивее и побогаче. Он хмыкнул и дёрнул поводья Смольника. Скакун быстро побежал, колючий ветер обжёг лицо, снежинки начали залетать за ворот, но Лыцку стало так весело, что не хотелось останавливаться. Крылья Морозной Матери порхали высоко в небе и несли с собой метель. Не зря люди прятались по харчевнм и толпились у кузницы, а матери то и дело поглядывали на бегающих детишек с беспокойством.

Интересно, что же творилось в их чаще? Наверняка все мавки попрятались в свои деревья, забились на самую глубину и уснули, обняв корни мшистыми руками. Дочери Лешего не дружили с Морозной Матерью – они обожали тёплое лето и ненавидели пушистый снег. Сам лесной господарь мог заснуть, а мог и проснуться посреди Иоля, чтобы навести порядок или напугать случайно забредших путников.

Лыцко в последний раз осмотрел торговую оживлённую улицу, вдохнул запахи мёда и раскалённого железа и повелел Смольнику нестись к воротам Яшевиц-града. Резвый конь не подводил. Ещё бы! Такого попробуй поищи – не сыщещь даже на ярмарках. Ворожей выбрал себе одного из лучших. Если конюх не соврал, Смольник попал к княжичу через ханских головорезов, но Ягрэн предпочитал лошадей попроще, не желая выделяться среди остальных.

Хоть он и не прощался с Яшевиц-градом навсегда, тоска понемногу начинала поедать душу. Привык Лыцко к живым людям за это короткое время, к шуму и гомону, к удобным, пусть и грязным харчевням, к расписным саням на каждом шагу и толстым панночкам, которые кутались в меховые шубы по нос.

- Что, нравятся? – подколола его Зулейка. – Не твои то птицы, братец.

- Ты посмотри на неё! – засмеялся он. – Была запуганной-запуганной, а теперь дерзит.

- Всё меняется со временем, - навья ворожея пожала плечами.

А он сам-то? Лыцко задумался. Когда шёл по мёртвой Пустоши, мечтал о славе, весёлой службе, пирах и славных панночках. Теперь же вспоминались Замовцы. В княжий терем уже не тянуло – нахлебался с лишним, сыт по самые уши. Неудивительно, что княгини не жили долго – одни сходили с ума, других травили, третьи таяли на глазах и умирали от неведомых болезней. Были ещё и те, кто отдавал души богам после родов. Князья же гибли в войнах или доживали до старости, скудной или сытой – зависело от княжения. Невесело было там. Совсем невесело.

Лыцко, Зулейка и Марена пересекли городские ворота и погнали коней по заснеженным полям. Сегодня-завтра доберутся до края Пустоши, а там и чаща покажется. Иоль – чутьё подсказывало – встретят уже дома.

3.

Птичница покидала столицу с тяжёлым сердцем. Крылья Морозной Матери уносили её подальше от Яшевиц-града. Вдали чернели деревенские домики. Знали ли их господари о том, какое лихо постигло город? Может быть, по слухам. Наверняка всякий человек болтал в харчевне, что столицу заколдовал княжич Ягрэн, убил своего брата, а после ходил, как победитель и настоящий князь. Другого ожидать от людей было бы странно.

Марена утешала себя мыслью, что всё могло быть намного хуже: войско Ягрэна дошло бы до столицы, началась долгая и мучительная осада, следом – голод и холод, безумие, болезни – и так продолжалось бы, пока последнее зёрнышко из княжеских амбаров не отправилось на кухню. Бескровная победа, да и с чудищем разобрались. Всё сплелось чудно. И прядильщица вовремя подоспела.

А что было бы, если бы птичница когда-то давно не приворожила Юркеша? Не опоила его зельем, сваренным при убывающей луне? Или призналась в том чародею Витольду и он снял бы приворот, освободив душу княжича. Тогда сплелось бы по-другому. Но если Смерть решила забрать Юркеша с самого начала, она забрала бы, несмотря ни на что.

Это не умаляло вины Марены. Она чувствовала её и хотела убиваться о землю, как несчастная девка, но что это принесло бы ей, кроме расшибленной головы? Ей бы не стало легче. Оставалось лишь пить успокаивающие зелья, иногда – мятный чай, читать очищающие душу заговоры и мечтать о тёплом лете. Марене мерещилось, будто оно будет особенно зелёным и сияющим. В их доме наконец-то зацветут огромные венки, зазвучит смех мавок. Птичница мечтала вырастить во дворе плакучую иву, чтобы делать из её ветвей обереги на русальную седмицу.

Пан Витольд был суровым господарем, оттого в избе никогда не звучал смех и каждая комната напоминала место для скорби и старадний. Да, чародею пришлось нелегко, но зачем он перекинул свою ношу на них? Даже ребёнок, лежащий в колыбели, знал, что от судьбы не сбежишь, и чем сильнее попытаешься, тем больше с тебя возьмут. Неприятие такой простой истины сгубило удивительно способного ворожея.

- Я больше не могу, - призналась Зулейка, остановив Яблоневика. – Давайте доскачем до ближайшей деревни и отогреемся. Иначе моя спина треснет пополам.

- А что, - улыбнулся Лыцко, - перекус – это всегда славно.

Они свернули с тракта. Кони недовольно зафырчали. Ещё бы: вместо удобной дороги под их копытами появились сугробы. Но оно того стоило – через десяток шагов показались дымящиеся крыши. Зулейка ускорилась, Марена и Лыцко последовали её примеру. Птичница не успела моргнуть глазом, как они спешились у трактира, набитого людьми.

- Грязь, пыль, пот и сало, - подытожила Марена. – Ничего удивительного.

Свободное место нашлось в самом углу. Там было настолько не убрано, что даже деревенские мужики брезговали, предпочитая толпиться и делить широкие столы с остальными. Зулейка поморщилась и покачала головой. Выбора у них всё равно не оставалось, разве что есть и пить стоя.

- Зря не захватили сменной одежды, - Лыцко уселся на засаленную лавку. – Но ничего, отмоемся потом.

Приветливая подавальщица тут же подскочила. Зулейка попросила сбитня и щей, Марена – зелёного крепкого чаю, а Лыцко – мясную похлёбку. Девка удивилась и даже спросила, не собираются ли добрые господари выпивать.

- Куда там, - сказала птичница, - в дальнюю дорогу пьяными не собираются.

Она не собиралась добавлять, что травить себя дешёвой брагой просто верх самоуничижения. Разбаловал её княжий терем со своими карамельными сладостями и ягодными винами. Теперь на простецкую еду не хотелось смотреть, но Марене – как ни переплетай нити – не быть ни княгиней, ни белорукой панночкой. Зато теперь хоть свобода – делай, что вздумается, хоть обереги на ярмарке продавай.

- Зря вы так, господари, - защебетала подавальщица, расставляя треснутые миски с едой. – Нынче ездить опасно, всякая нечисть бродит. Не спится ей, проклятой.

- Умается, если всеми будет закусывать, - хохотнул Лыцко, подмигнув девке.

Птичница покачала головой, мол, что возьмёшь с него, молодецкая кровь бурлит и покоя не даёт. Она ему даже завидовала – Лыцку всегда дышалось легче и жилось проще, никаких горестей и слёз. Да, брат ненавидел чародея всей душой, как будто уже знал, что тот замыслил недоброе и подставлял их всех под удар.

А самое мерзкое – Марена не знала, стоило ли доверять Лыцку и Зулейке, как и прежде. После рассказа Рэйхен они могли обвинить её в смерти Бажены, Ядвиги, Лешка, Грицая и Ярема. Да, лихо свело их с ума, идя по следам чародея, но она… Птичнице казалось, что в том была и её вина. Она сбежала в Яшевиц-град к Юркешу и отсиживалась в тепле, пока чудовище косило жизни её братьев и сестёр, наряжало их в скоморошьи наряды и отправляло в деревни, чтобы дразнить и убивать людей.

А ещё она верила чародею. Думала, что Витольд втайне любил их, иначе не стал бы брать под своё крыло. Теперь от этой веры не осталось и следа – всё унеслось вместе с ветром, который кружил над ночным костром и вслушивался в хриплый шёпот прядильщицы.

4.

Жизнь в Яшевиц-граде потихоньку шла на лад. Всё больше изб протапливались, всё меньше костров пылало сутками. Но не обошлось без неприятностей – в суматохе никто не предупредил войско Ягрэна, что воевать уже не с кем. Когда ратники приблизились к столице, Войцеху пришлось забраться на коня и самолично отвезти княжеский приказ.

- Э, - разочарованно вздохнул воевода, прибывший из далёкой Пшелицы, - правду, видать, говорили, что наш княжич уже занял столицу. Зря неслись.

- А вот и не зря, - усмехнулся Войцех. – Ты в приказ-то вчитайся. Нам сейчас молодецкие руки ой как нужны.

Ягрэн Кадзимежский распорядился, чтобы войско вошло в Яшевиц-град и помогало отстраивать город. И правильно – в столице уже все с ног сбивались, устав заделывать дыры и таскать древесину.

- А что? – Пшелицкий воевода подкрутил пышные усы. – Возьмёмся за дело, братцы!

Войцех усмехнулся. Да, ладно оно складывалось: Ягрэн получил своё, столица выдыхала после колдовского проклятия. Стратич мог бы гордиться старшим сыном – не зря отобрал у матери! Иначе вырос бы изнеженным, под стать младшему братцу, да помилуют боги его несчастную душу.

Скольких бед можно было бы избежать, если бы покойный князь не упрямился и помирился со старшим сыном. Но нет, обиделся на Ягрэна, прогнал, а судьба-злодейка сделала по-своему: взяла и превратила Юркеша в чародейского отпрыска, чтобы неповадно было.

Войцех нахмурился. Жаль младшенького, да что тут поделаешь? Сам виноват – полез в ворожбу с головой, а надо было в ратное дело погружаться и ему отдавать душу. Тогда был бы толк, и какой! Даже из самого тоненького мальчонки можно сделать знатного молодца. Это воевода как раз умел.

Вернувшись в родной город, Войцех первым делом поскакал не к князю, а домой. Там его ждала пузатая Млешка, носившая под сердцем дитя. Пришлось нанимать ещё чернавок, чтобы та отдыхала и не хлопотала по хозяйству лишний раз.

- Только не забирай его, пан - она положила ладонь на живот. – Слышала я тот рассказ о княжичах Кадзимежских. Своего ребёнка никому не отдам.

- Во баба-выдумщица! - фыркнул Войцех. – Ты ж при нём всё время будешь, куда он от тебя денется? Но нянькаться много не дам, так и знай.

Млешка радостно улыбнулась и обняла воеводу. Надо бы жениться, чтобы потом никто не мог отобрать у его дитяти всё положенное. Как отстроят Яшевиц-град, Войцех сразу принесёт прилюдную клятву – и пусть хоть один злой язык сболтнёт лишнего!

Запахло мясом. Млешка принесла ему толстую баранью ногу и похлёбку с сухарями и луком. Воевода с аппетитом начал есть. Да, в тереме так не готовили, не было в тех сластях и пряностях души. Его господарка вкладывала сердце в своё дело, оттого выходило удивительно вкусно и сытно. Одно лишь печалило Войцеха – что брюхо торчит и растёт от таких обедов, а голодать ему не хотелось и, к радости, не приходилось.

Воевода с удовольствием положил на стол голую кость и запил перчёное мясо похлёбкой. Млешка весело прыгала рядом – любила смотреть, как Войцех ел и нахваливал её стряпню.

- Вот что, - деловито сказал он, доев остатки. – Ты с этим заканчивай, а то не дело это, чтобы баба на сносях господарством занималась.

- Да, - пролепетала Млешка. Так она его и послушает! Знал Войцех, что всё равно будет бегать и помогать чернавкам, даже если он наймёт ещё десяток-другой девок. Впрочем, за это Млешка ему и нравилась. Озорная баба, хоть и упрямая иногда.

Зазвонили колокола. Воеводе новая вера по-прежнему не нравилась, но приходилось мириться. Приставил свох молодцев к нескольким храмам, чтобы монахи совсем не шкодили – и хватит. Его устраивало, что проповедники кормили бедных, а те не выпрашивали милостыню, а шли работать. Не все, конечно, но находились мужики, которые брались за любое дело с охотой – надо было лишь подтолкнуть. Старые боги… Войцех призадумался. Морозная Мать не защитила их столицу, Трёхликая Луна-Пряха не спустисась с небес, чтобы покарать лихо. А может, Юркеш стал жертвой и умер, чтобы сделать войну бескровной, и то всё было по велению Луны-Пряхи? Нет, пан воевода, совсем устал, раз всякий бред в голову лез.

- Вздремну я, пожалуй, - сказал Войцех. – Если ничего срочного, скажи, чтобы не беспокоили.

- Как скажете, пан, - поклонилась Млешка.

Стоило ему встать, как девка начала убирать стол. Экая господарка, себя не щадит! Но да ладно, ругаться с бабой себе дороже. Войцех не стал ворчать и молча пошёл в спальню. Голова и впрямь как будто налилась свинцом. Не молодец уже – раньше мог по двое суток на ногах бегать и не падать без сил, а теперь вот приходилось иногда ложиться в постель и ходить к лекаркам за травяными настоями.

Воевода улёгся на мягкую постель и с удовольствием провалился в сон. В этот раз обошлось без удивительных видений – тихо, спокойно и с разными небылицами, о которых можно было только мечтать.

5.

В прокуренном трактире было грязно и тесно, зато подавали вкусный сбитень. Зулейка допила кружку и с сожалением заметила, что солнце за окном клонилось вниз. Пришлось срочно убегать. Они расплатились и с облегчением вышли во двор.

- Как же здесь хорошо и свободно! – выдохнула навья ворожея.

- Это ты предложила остановиться, - напомнил ей Лыцко.

- Да, иначе пришлось бы сложнее, - она улыбнулась и побежала к Яблоневику. Конь зафыркал в ответ.

Снова пошли по сугробам, оставляя следы. Лошади недовольно плелись сквозь снег, но стоило выйти к широкому тракту, как их тут же понесло. Попутный ветер подгонял в спину, словно сама Морозная Мать заботилась о чародейских учениках. Мимо мелькали одинокие всадники, расписные сани и купеческая стража. Люди торопились попасть в Яшевиц-град до ночи. Никому не хотелось оставаться посреди холодной и тёмной дороги.

Зулейка даже подумала о навьей тропке, короткой, но опасной. Она могла бы провести Лыцка и Марену прямиком в чащу. Сердце пропустило удар. Ворожея прикусила нижнюю губу, кляня себя за глупую мысль. Ишь, до чего дошла! Даже Витольд – и тот предупреждал её, что ходить по ней себе дороже, но можно использовать, когда за тобой гонится сама Смерть. А она так привыкла, что вспоминала её. Совсем одурела! Сначала навья тропка, а потом и до чёрной ворожбы дело дойдёт – и покатится вся её жизнь по угольной нити.

Ещё и луна нынче была убывающей. Зулейка редко ворожила в это время. Все знали, что на убывающую луну читаются только лихие заговоры и варятся самые ядовитые зелья. Не зря ворожейки собирали летом крапиву, когда полный лик Богини-Пряхи постепенно превращался в тонкий месяц. Опасное дело – любое неосторожное слово могло призвать навей или саму Смерть, что уж говорить о ворожбе.

Когда они проезжали Замовцы, Лыцко вздохнул. Видимо, хотел вернуться в натопленную избу. Где-то была и умелая лекарка, которая спасла Зулейку от лютой боли. А ещё – погибшая сестра и брат. Ворожея поймала себя на мысли, что боялась увидеть их дом пустым и холодным. Не будет больше собраний на кухне и ворчания господаря, не приедет к воротам возница с обозом, не придётся постоянно трудиться над собственным ремеслом и собирать диковинки по лесу. Стоила ли того их свобода? Как ни странно, но Зулейка думала, что да. Она мечтала сбросить путы – пожалуйста, всё исполнила Трёхликая Богиня-Пряха и обрезала нитку Витольда, только вместе с его погибелью задвигалась почва под ногами, закружился вихрь событий и, казалось, не стих до сих пор.

- Мне страшно, - призналась Зулейка. – Я не знаю, что будет дальше.

- Будет то, что ты себе наворожишь, - мрачно отозвалась Марена.

Кажется, птичница поняла это совсем недавно. Жестокий урок преподнесла ей судьба, но Марена постепенно приходила в себя. То ли Зулейка привыкла к её виду, то ли она и впрямь не казалась такой мёртвой, как прежде, хотя не прошло и дня.

Отчего-то вспомнились нави. Ворожея прислушалась: тонкая грань колебалась, неведомые звери скребли когтями и хотели пройти через неё. Они предвкушали самую долгую ночь в году, желая нагуляться по мёрзлой земле и наесться человеческого тепла. Всякий человек знал, что на Иоль надо крепко запирать двери, зажигать яркие свечи и держаться поближе к другим. Нельзя было выходить за ворота. Бедняки без крова разводили костры и дико плясали возле пламени, чтобы согреться и распугать мрачных духов. В чаще выло вовсю, у ворот слышался сумасшедший топот, как будто табун лошадей нёсся совсем рядом. Чародей Витольд говорил им сидеть дома, собираться на кухне и держаться друг за друга. Никто не должен был спать далеко в углу. Лыцко однажды попробовал, потом еле выходили. Братец целую седмицу не приходил в себя и бормотал что-то.

Зулейка тоже предвкушала Иоль. В эту ночь её ворожба становилась невероятно сильной, жар шёл из ладоней, успевай только выпускать. Если дом и впрямь уцелел, попросит Банника натопить комнату и попарится от души. Тело мечтало о тепле. Мысль о том, что они найдут руины, ужасала Зулейку. Придётся скакать обратно, к Замовцам, и ждать весны. Она не была уверена, что Лыцко и Марена захотят долго восстанавливать разрушенное. Один уже облюбовал избу в Замовцах, вторая была не в себе.

Яблоневик нёсся по тракту. Домики редели. Одни исчезали, другие появлялись вдали, но их становилось всё меньше. Зулейка уловила неестественный ветер, который нёс песню мёртвых и рассказывал историю Пустоши. Проклятые земли приближались, но пересекать их в ночь никто не желал. Когда совсем стемнело, Зулейка, Лыцко и Марена свернули с широкой дороги и побрели по сугробам к светящимся домикам, надеясь переночевать в тепле.

6.

Шутка ли? Марена впервые окажется на проклятых землях. Сколько рассказов слышала от других, а сама никогда не ступала. Чародей несколько раз отпускал её с остальными на Охоту, но птичница гуляла по чаще и не ступала за её пределы. Теперь она понимала, что ей просто не нравился тонкий холодок, проникаюший в самую душу.

- Эй, господарь! – крикнула птичница. – Приютишь добрых всадников?

Дверь распахнулась. Хмурый мужик в старой шубе выглянул во двор.

- А добрых ли? – фыркнул он и тут же бросил на снег короткий ножик. – Ну посмотрим, какие вы добрые.

Зулейка поморщилась, Лыцко скривился. Марена вздохнула, молча спрыгнула на снег и дотронулась до лезвия. И как таким тупым, спрашивается, можно было резать, особенно человеческую кожу? Иного птичница не ожидала – недоверчивые господари всегда проверяли гостей с помощью крови. Все знали, что у нечистивцев она была прозрачной или смарагдовой, в редких случаях – смольной.

Марена неохотно сделала нескоько надрезов. Багровые капли выступили не сразу – до того тупым был нож. После птичница передала лезвие Зулейке. Они с Лыцком проделали то же самое и показали хмурому мужику порезы.

- Добро пожаловать, - буркнул тот, распахивая дверь пошире. – Сами понимаете, канун Иоля.

Привязав лошадей, они пошли внутрь тёплой тесной избы. Запахло салом, луком и хлебом. Видимо, успели к ужину.

- Меня называют Михлаем, - представился господарь. – Жена моя Вьюнка.

- Марена, - отозвалась птичница. – Брата зовут Лыцком, сестру – Зулейкой.

Михлай кивнул и знаком приказал жене накрывать на стол. Белой ткани на нём не было, как и глиняных статуэток, которые обычно стояли в избах и радовали глаза. Здесь, в самой глубинке, жили хмуро и бедно – сказывалась близость проклятых земель. Люди не доверяли друг другу, а брат пытался обобрать брата. О последнем Марена узнала от Михлая, который окунул краюшку хлеба в тёплый свиной жир и принялся рассказывать о местных обычаях.

Деревня Лешта стояла на самом краю, соседстувя с Пустошью. Сюда редко заезжали богатые купцы, зато часто захаживали нечистивцы. Почти все в Леште были дводушниками, разделяя тело с нечистым духом. Иначе быть и не могло. Сам Михлай мог заставить пламя печи гореть подольше, а ещё умел вылавливать рыбу пожирнее из далёкой реки. Нечистая сила помогала ему держать господарство, но он знал: долго ему не дано прожить, как и всем дводушникам. Время Михлая и Вьюнки подходило к концу.

- Но я даже рад, - сказал он. – Плохо, когда приходится доживать в немощи и всё твоё тело разваливается по кускам, а так уйдёшь в расцвете лет и молча, безо всяких там криков.

- А дети, - оживилась Зулейка. – Вы не думали обзавестись детьми?

- Чтобы они мучались от нечистецкой силы, как мы? – Михлай горько улыбнулся. – Поверь, они не обрадуются. Многие у нас часто жалели, что родились на свет.

Зато пламя свечи горела-горела, да никак не могло сгореть. Марена чувствовала: это не было ворожбой Зулейки.

- Ну а ты, Мара, - неожиданно обратился к ней господарь, - говоришь с птицами, так?

- Как понял-то? – она прищурилась.

- Не первый день живу, - Михлай махнул рукой. – Я сразу понял, кто вы. Рыбаль рыбаля, как говорится.

- Мы просто едем домой, - сказал Лыцко. – Ничего незатейливого.

- И это я тоже понял, - усмехнулся мужик. – Не на Пустошь же собрались. А кто ещё захочет сунуться в чащу, если не чародейские дети?

- Пошла слава о Витольде, - хмуро подметила Марена.

- Приметный чародей, - согласился Михлай.

Дводушник не задавал лишних вопросов. Птичница одного не могла понять: если сразу всё понял, то зачем проверял? Хотел убедиться наверняка? Марена не трусила, но лишний раз прорезать кожу ей не нравилось. И больно, и заразу какую легко подцепить, стоило только прислониться к трактирному столу. Не зря добрые господарки бегали к лекаркам при малейших порезах – боялись, что через кровь попадёт какая-то хворь. От такого умирали даже панночки и купеческие дочки, чего уж там говорить о простых людях.

«Как будто тебе так сильно хочется жить», - промелькнула мысль. Марене сложно было с ней не согласиться. Она не пугалась быстрой погибели, другое дело – умирать долго и мучительно, вот уж чего птичнице не хотелось. Страшно сходить с ума, проживать год за годом с разбитым сердцем и стирать ногти о древесные доски, пытаясь вскарабкаться на стену. Витольд пугал их рассказами о том, что чёрные ведьмы, ворожившие только на убывающую луну, заканчивали свой век в ужасающих мучениях. Мог ли один приворот перечеркнуть всё? Только если больше не ворожить.

Марена с удовольствием доела похлёбку с салом, закусила луковым хлебом и похвалила стряпню Вьюнки. Пышная господарка ей понравилась. Она улыбнулась и кивнула птичнице, убирая посуду. Михлай вышел – решил покурить трубку с примесью пахучих трав. Это занятие нравилось ему, хоть и потихоньку забирало остатки жизни. Вьюнка тем временем предложила Марене и Зулейке уснуть на печи, Лыцку же досталась лавка, стоявшая сбоку. Брат возражать не стал.

- Вам свечу оставить? – спросила Вьюнка прежде, чем уйти в другую комнату.

- Нет, добрая пани, - ответила Зулейка. – Погаси.

Господарка кивнула и дунула на пламя. Стало настолько темно, что Марена поневоле ощутила себя так, будто находилась посреди родной чащи летом. Тепло, жутко и совершенно не видно. Впрочем, это не помешало им с Зулейкой вскарабкаться на жаркую печь и закутаться в дорожные плащи. После бурной дороги и сытного обеда их быстро сморило.

7.

Зулейка бежала по заснеженным узким тропкам, теряясь между голых деревьев. Тревога подталкивала её вперёд и заставляла не останавливаться надолго. Навья ворожея едва успевала переводить дух. Родная чаща окружала её. Впервые Зулейка не ощущала давления. Она могла пойти куда угодно, хоть выйти из леса и отправиться к переливчатым горам.

Маленькая тропка вывела её к ледяной реке. У берега стояла мёрзлая ива, а на её ветвях висели медные ключики. Зулейка протянула руку и схватила один, холодный и железный, но до чего же красивый! Кованое кружево завораживало её. Внезапно он выпрыгнул из ладоней. Ключики зазвенели и понеслись над льдом, превращаясь в звонких пташек – первых вестников весны.

- Далеко ещё до неё, - грустно покачал головой Леший. – Она обещается прийти после Мабона.

- Но обязательно придёт! – воскликнула Зулейка.

Морозная Мать закружила её и понесла вниз. Белоснежные сугробы сменились чернотой, и ворожея прочувствовала, как падает куда-то далеко.

Багряные тени отплясывали в комнате. Рассвет был в самом разгаре. Интересно, можно ли?... Зулейка задумалась: она всегда работала с пламенем и камнем, вслушивалась в шепоток навей, но ещё никогда не имела дел с медью. Интересно, можно ли заворожить железо и сплести кружево из него, не ударяя тяжёлым молотом? Она бы сплела десяток-другой ключиков, украсила бы их каменьями и выставила на какой-нибудь ярмарке.

Вот тебе и работа. Зулейка сонно протёрла глаза и поняла, чем будет заниматься, когда уедет из чародейского дома. Медных дел мастер! А звучит, звучи-то как! Она улыбнулась и спрыгнула с тёплой печки. Маренна сонно застонала и перевернулась на другой бок. Лыцко похрапывал на лавке. Вьюнка тихо очищала морковь в углу. Видимо, собиралась готовить завтрак.

- Доброе утро, - поздоровалась Зулейка.

- Доброе, - ответила господарка. – Только не все нынче проснутся.

- Вы о чём, пани? – нахмурилась ворожея.

- Михлай умер во сне, - сказала Вьюнка. – Сегодня соорудим погребальный костёр.

- Помочь? – вырвалось у Зулейки.

Господарка усмехнулась и покачала головой:

- Скачите, вам в дорогу надо. Мы сами справимся.

Спокойствие Вьюнки поражало Зулейку. Она не лила горьких слёз, не билась над телом мужа – только сидела и очищала овощи. Может, заранее смирилась и приучила себя к этой мысли? Навья ворожея не могла её понять. Зулейка видела, как убивалась Марена и как смерть Юркеша изменила её. Вьюнка же… Была другой. И действовала по-другому: холодно, жёстко, но верно. Можно сплести и так, если у человека в груди билось твёрдое сердце, почти землянистое, но не пламенное, не горячее, как раскалённая сталь.

- Не смотри так, - Вьюнка словно угадала её мысли. – Я была хорошей женой. Хорошей, но не любящей. Никто не учил меня любить, да и не надо было.

- Главное, - сглотнула Зулейка, - чтобы без сожаления.

Господарка кивнула и вернулась к своей моркови. Хорошим ли мужем был Михлай? Она не знала, да и не ей судить его. Господарь ушёл правильно и достойно. Именно так должны уходить честные люди: тихо, мирно и без боли. Или в честном бою, если человек был ратником и служил у князя.

Зулейка вышла во двор. Сияние снега сплеталось с багрянцем лучей. В стороне кудахтала одинокая курица. Лёгкий ветер нашёптывал ворожее, что до Пустоши осталось совсем немного. В тот раз они с Лыцком шли около двух дней, без лошадей. Сейчас наверняка получится быстрее. Навья ворожея надеялась, что им придётся ночевать посреди бесплодной проклятой земли.

Кто-то зашагал за спиной. Зулейка повернула голову и увидела заспанную птичницу.

- Слышала? – спросила Марена. – Михлай ночью умер.

- Ага, - она кивнула. – Вьюнка отказалась от нашей помощи.

- Позавтракаем – и в дорогу.

Хлопнула дверь. Зулейка облегчённо вздохнула. В последнее время рядом с Мареной было тяжело, как будто воздух рядом с ней наливался свинцом. Она отчасти понимала, что птичница переживала горе и находилась на грани безумия, но постоянно видеть бледное полумёртвое лицо тоже не хотелось. Зулейку это очень угнетало. Порой казалось, будто это не Марена, а она потеряла близкого человека.

Ворожея не желала теряться в переживаниях, особенно чужих. Она прикрыла глаза и взмолилась к богам, чтобы те послали птичнице скорое выздоровление. Праздновать Иоль рядом с такой сестрой... Нет уж, спасибо. Как прекрасно, что рядом находился Лыцко. Брат был живее их обеих и почти никогда не тревожился. С самого начала он не плакал – только пакостил, грозился убить Витольда и принимал одно наказание за другим. Счастливый человек!

Зулейка почувствовала, как холод пробирается под меховой плащ. Она ушла обратно в избу и с удивлением увидела, что Марена и Лыцко уже помогали накрывать на стол. Никого не смущало, что в соседней комнате лежал мёртвый Михлай. Дикость – но иначе в этой деревне нельзя было.

8.

Лыцко рахваливал стряпню Вьюнки, пытаясь её подбодрить. Господарка не выглядела расстроенной, но ворожей был уверен, что смерть Михлая подкосила её. Да, она не плакала, не заламывала рук, и тем страшнее это выглядело со стороны. Лыцко знал, что горе – как зверь, притавшийся глубоко внутри. Оно могло не вылезать годами, накапливать силы, а потом, в самый неожиданный момент, вдарить и разбить человека на маленькие кусочки.

Он надеялся, что Вьюнка быстро оправится и не будет тосковать по мужу. В конце концов, она могла найти себе другого и дожить век в спокойствии и тепле. Ни один простой мужик не отказался бы от доброй и расторопной господарки. Лыцко не знал Вьюнку, поэтому верил в лучшее.

Сам ворожей испытывал подобное лишь однажды, когда родители продали его чародею Витольду и получили мешочек серебряных монет. Лыцко не сразу понял, а потом уже стало поздно – выхода из колдовской чащи не было. Сначала он горько плакал и звал мать, потом жутко разозлился на родителей и проклял их, искренне надеясь, что свою старость они встретят в нищете и одиночестве. Сейчас он мог бы навестить их и позлорадствовать, но со временем это желание пропало. О, как много раз Лыцко только и делал, что мечтал о мести!

Ему мерещилось, будто он – богатый купец – приезжает в родную деревню и смотрит на всех свысока, затем рассыпает перед родителями мешок серебряных монет и с радостью смотрит, как они собирают их, ползая по чёрной земле. Какими сладкими казались ему эти видения!

Теперь же он понимал: находясь на грани голода, человек мог и не такое. Витольд рассказывал им истории, когда матери зарезали своих детей, чтобы хоть как-то прокормиться. Подобное творилось в самых далёких и глухих деревнях, где не росла пшеница, а коровы давали слишком мало молока. А что же Лешта? Лыцко не знал. Всякое могло бывать. Вьюнка вряд ли скажет им правду, если спросить.

Он с трудом доел щи и засобирался в дорогу. Марена протянула Вьюнке мешочек с монетами. То было негласное правило: всякий гость должен отдавать господарю должное.

- Не надо, - женщина покачала головой. – Оставь себе. Ты молодая, захочешь ещё купить себе всякого на ярмарках.

- Это от сердца, - растерянно сказала птичница, но господарка покачала головой. Не брала денег – значит, не нуждалась. Уж кто-кто, но Вьюнка вряд ли питалась человечиной и страдала от жуткого голода.

Лыцко погладил отдохнувшего Смольника и запрыгнул на коня. Он не видел, чтобы господарка куда-то отлучалась. Видимо, о лошадях позаботился Домовой. Кто же ещё мог приласкать и накормить скотину, пока Вьюнка и Михлай обхаживали гостей?

Глухая и забытая богами Лешта осталась позади. Близилась бескрайняя Пустошь, где гуляли мёртвые ветра. Повезёт, если не попадут под жуткую метель. Лыцко понял, что они ступили на проклятые земли, когда дорогу затянуло молочным туманом, а лошади недовольно зафырчали и пошли медленнее. Выбора не было. Не просить же Зулейку провести их навьей тропкой. Это всё равно что менять дивные резные сани на дохлую кобылу.

Лыцко натянул поводья, мысленно прося прощения у Смольника. Откуда же конь знал, что им надо было пересечь Пустошь и оказаться в лесу до наступления темноты? В канун Иоля здесь наверняка кружились духи, голодные и жадные до человеческого тепла. Нет уж, милостивые нечистивцы, не получите вы и кусочка души!

Сёстры неслись рядом. Лыцко слышал цокот копыт и женские вздохи. Он не мог сказать, где находилась Марена, а где – Зулейка, но точно знал, что они продолжали ехать. Удивительно, как Яремче не побоялся забрести сюда, да ещё сразу после Самхейна! Лыцко видел слугу Ягрэна в тереме – тот по-прежнему оставался при своём княжиче. Может, осенью Пустошь не выглядела такой устрашающей? Одно дело – иней, другое – сугробы и морозный ветер.

- Славно, что мы перекусили с утра! – воскликнул он. Горячий жирный завтрак так согрел тело, что Лыцка не пугал холод, забиравшийся под меховой плащ и щекотавший рёбра.

- Ещё лучше будет, если поскорее окажемся в лесу! – послышался голос Зулейки. – Не хочу замёрзнуть тут насмерть.

Ворожей снова ускорился. Смольник пошёл ещё быстрее, несмотря на страх. Густая пелена тумана не рассеивалась. Чутьё подсказывало, что они находились в самом сердце Пустоши и надо было просто ехать дальше. Где-то в стороне выли то ли неупокоённые духи, то ли нави. Протяжная тоскливая песня потихоньку переходила в плач. Складывалось ощущение, что совсем рядом висела колыбельная с ребёнком, брошенным и забытым обоими родителями. Лыцко тряхнул головой. Морок! Мерзкий, жуткий и самый обычный.

- Но! – вскричал он. – Давай же, Смольник!

Если конь не возненавидит Лыцка к концу пути, это будет самое настоящее чудо.

9.

Кто-то усиленно дёргал Марену за плечо. Птичница обернулась и замерла. Оживший Юркеш улыбался и махал ей рукой.

- Идём со мной, - ласково защебетал дух. – Я дам тебе то, чего ты желаешь больше всего на свете.

Марена вздохнула. Сильный морок. От настоящего Юркеша там было только лицо. Вопрос был в другом: хотела ли птичница жить дальше, выскребая из себя собственное горе вместе с остатками огненного сердца, надо ли ей оставаться, проживать день за днём в страшных мучениях, а потом однажды проснуться с холодом в рёбрах и осознать, что всё исчезло, как затянувшийся кошмар.

Она не знала ответа, оттого замедлилась. Зулейка и Лыцко поскакали вперёд. Дух, прикидывавшийся Юркешом, кружил рядом и зазывал к себе, обещая несметные богатства, море света, цветных каменьев и счастье. Марена закатила глаза.

- Помолчи, - мрачно сказала птичница. – Помешаешь думать, я поскачу за ними сразу.

Дух замерцал и растворился в тумане. Марена знала: он по-прежнему оставался рядом и терпеливо ждал. Хотела ли она встретить Иоль, зажечь багряную свечу и вдохнуть запах хвои? А может, господарский дом давно уже лежал в руинах, и они зря проделывали такой долгий путь. Её покой был совсем рядом – надо было только протянуть руку и позволить закружить себя. Тогда чудовище Пустоши заберёт её душу. И не станет больше Марены-птичницы.

А что, если она передумает в последний миг? Обратного пути у неё не будет. Уйти на ту сторону можно было всегда – эта дорога оставалась открытой каждому. А вот жизнь… Жизнь не вернёшь. По крайней мере, такую. Марена верила в круговорот душ. Витольд говорил, что все они приходят в мир ради жизни и чего-то нового, а после уходят, отдыхают на той стороне и возвращаются. Так было, есть и будет ещё много веков, аж до скончанья мира. Но один и тот же путь дважды пройти нельзя.

Марена прикрыла глаза и натянула поводья, заставив лошадь идти быстрее. Дух злобно зашипел, не желая упускать добычу. Он пытался воззвать к ней медовым голоском, но птичница не верила, постоянно повторяя про себя, что перед ней находился лишь голодный нечистивец. Последний превратился из Юркеша в чёрного волка. Он пытался запугать лошадь, делал вид, что собирается запрыгнуть к ней, дёргал за волосы и едва-едва касался когтями лица. Это выглядело настолько забавно, что Марена не выдержала и залилась звонким смехом. Нашёл, чем пугать! Её, носившую в сердце медное горе! Прямо-таки не страшный дух, а чудак, иначе не скажешь.

- Ты чего? – спросил Лыцко. – Что смешного?

- Меня тут соблазняют жуткой погибелью, - усмехнулась птичница.

- И что? – отозвалась Зулейка. – Думаешь уйти на ту сторону?

- Не сейчас, - Марена вздохнула. – Пока хотелось бы пожить, хотя предложение очень даже заманчивое.

Духи легко могли вскружить голову ворожее, но только если она сама того захотела. У Витольда находились и такие истории. За ужином он рассказывал, будто его старая знакомая по доброй воле ушла с нечистивцем, устав от удивительно долгой жизни. С тех пор чародей ничего о ней не слышал. Видимо, сгинула. Марена могла бы повторить её путь, но сначала – встретить Иоль, закопаться с головой в книги и напиться мятного чаю. С тех пор, как они покинули Яшевиц-град, она скучала по хорошим варевам из разных трав и сладкому мёду.

А ещё руки чесались от желания напечь сладких сдобных булок, смазать их земляничным вареньем и наесться так, чтобы лезло наружу. Птичница улыбнулась, осознав, что это и была самая настоящая Жизнь. Когда дух отцепился и пропал, внутри немного полегчало, как будто медный колокол рухнул и безвозвратно улетел. И пусть!

XXI. Веселье костяных

1.

Налетевшая вьюга понесла их так, что Зулейке приходилось закрывать глаза и изо всех сил сжимать поводья, надеясь на Яблоневика. Конь с фырчанием бежал сквозь ветер и туман. Сумасшедшая скачка продолжалась долго. Зулейка уже потеряла последний осколок надежды, как Яблоневик вдруг остановился, обнюхивая дерево. Дерево! Значит, они пролетели Пустошь.

- Дома, - выдохнула ворожея. – Мы дома!

- Ещё бы, - нагнала её Марена. – Совсе скоро стемнеет.

Солнечные лучи отплясывали на голых кронах, словно подтверждая слова птичницы. Они подъеали к чаще под самый вечер. Ночевать в родном лесу лучше, чем оставаться посреди проклятых земель. Здесь их хотя бы знали. Местная нечисть никогда не вредила чародейским ученикам. Иной раз у ворот даже цвели кусты с крупной смородиной, а под ноги попадалась земляника, настолько сладкая, что становилось ясно: лесной господарь постарался угодить.

Зимой было хуже. Звери спали, русалки и мавки прятались в глубинах, деревья стояли посреди тропок, а их ветки били по лицам. Яблоневик растерянно топтался на одном месте, не понимая, куда идти. Прямого пути не находилось – остальные вились по-змеиному и заворачивали к кустарникам.

- Петлять и петлять, - тяжело вздохнул Лыцко.

Марена спрыгнула на снег, топнула трижды ногой и воскликнула:

- Лесной царь-господарь, отзовись!

В стороне каркнул ворон, слетев с ветки. Леший не показался. Видимо, крепко спал или не хотел связываться с ними.

- Придётся идти так, - Зулейка вздохнула и медленно повела Яблоневика. Коню не нравился лес, и ворожея его понимала. Неведомый и зачарованный лес отпугивал многих, не зря купцы объезжали чащу и ехали вдвое медленней.

Марена и Лыцко неохотно поплелись сзади. Приходилось постоянно наклонять голову вниз, избегая колючих ветвей, и чем дальше, тем чаще: лес сгущался, деревья становились шире, а воздух – холоднее. В носу защипало от жуткого мороза. До зубного скрежета захотелось пожевать горячей пищи и отогреться у костра, но останавливаться было рано – ещё не показалось лицо Богини-Пряхи на небе, не засияли её слуги-звёзды.

Яблоневик погрустнел. Ему не нравилась такая дорога. Зулейка ободряюще потрепала коня по гриве.

- Потерпи, - вздохнула ворожея. – Скоро будем дома.

Уцелел ли сам дом? Скоро узнают. С лошадьми дорога займёт не так много, да и лес зимой не казался таким дремучим – не было густой зелени, заслоняющей солнце, да нечистивцы спали, не желая бродить по сугробам и злить Морозную Мать.

- Нет, - Марена неожиданно остановилась. – Так дело не пойдёт. Мы можем ходить кругами целую седмицу, пока не замёрзнем окончательно.

- Что ты предлагаешь? – спросил Лыцко.

Птичница выпрыгнула из седла, взяла лошадь за поводья и привязала их к крепкой ветке, затем скинула дорожный плащ и прикрыла глаза. Тонкий слух Зулейки уловил шепоток Марены. Платье последней зашуршало, а тело выгнулось. Девичье лицо исчезало, перетекая в птичье. Не самое великолепное зрелище, но захватывающее. Зулейка не умела обращаться, поэтому немного завидовала.

Марена-филин выбралась из тканевых складок платье, заскакала по снегу, смотря то на Лыцка, то на навью ворожею, а после расправила крылья и полетела высоко вверх с громким уханьем.

- Во даёт, - восхищённо сказал брат. – Я тоже мог бы заставить воду пошептать…

- Уже не надо, - улыбнулась Зулейка. – Скоро узнаем верную дорогу.

Уханье всё отдалялось и отдалялось. Навья ворожея задумалась: что делать с лошадью Марены? Не оставлять же на месте. Сама птичница не обратится назад до следующего дня. Хоть сестра и не подавала виду, Зулейка знала: когда кости лопались, а всё внутри сжималось и менялось, человек-перевёртыш чувствовал невероятную боль, почти безумную. Поэтому менять облик раз за разом было невероятно тяжело даже для опытного ворожея или чародея.

- Придётся повести её лошадь, - она вздохнула. – Ты умеешь заколдовывать животных?

- Откуда? – тряхнул головой Лыцко. – Я водяник, русалий ворожей. Могу заговор на воду почитать или зелье сварить.

Зулейка посмотрела на растерянную лошадь. Привяать, что ли, её поводья к хвосту Яблоневика? Последний так обидится, что потом не подпустит. Придётся по-старому. Навья ворожея спрыгнула и начала откреплять поводья. Знакомое уханье приближалось. Совсем скоро Марена-филин опустилась на плечо Лыцка и начала дёргать клювом, указывая дорогу.

Зулейка взяла поводья чужой лошади и запрыгнула в седло сестры. Яблоневик ревниво заржал.

- Спасибо, - она взглянула на коня. – Надеюсь, ты сам побежишь следом за нами.

Всё же её конь был смышлёным. Стоило двинуться за Лыцком, как Яблоневик понёсся за ними с недовольным фырчанием. Да уж, долго Зулейка будет откупаться от него яблоками за такое путешествие, но ничего страшного – рано или поздно конь её простит.

2.

Войцех счёл бы это глупой шуткой, если бы не видел сам. Надо же – посреди столицы цветастые скоморохи передрались с проповедниками! Шутам захотелось высмеять новую веру, и кто-то подумал, что будет веселее, если позвать монахов из ближайшей молельни. Итог налицо – почти разнесённый в щепки трактир, побитые скоморохи, раненные проповедники и разорванные рясы. Одного чуть не убило гуслями!

Не успел Яшевиц-град толком выдохнуть после колдовской напасти, как дел тут же прибавилось. Люди быстро забыли, что работали друг с другом сообща и снова вернулись к привычной жизни, то есть строили козни, дрались, выпивали, разносили слухи о соседях и выискивали общего противника. Тьфу, и только!

Воевода зашёл перекусить и послушать, о чём нынче рассказывали ряженые. Не успел Войцех выпить кружку-другую кваса, как мигом завязалась драка. Полетело всё – от колпаков до лопнутых струн и монашеских крестов. Хорошенькое выступление, ничего не скажешь. Воевода уже представлял, как будет хохотать князь Ягрэн, когда узнает, где пропадал его ненаглядный пан Войцех.

- Значится так, - он набрал побольше воздуха в грудь, - если я ещё раз увижу, как скоморохи дерутся с монахами, и наоборот, не стану толком разбираться, а обе стаи перевешаю вон на том дубе, поняли?!

Перемазанные белилами и румянами шуты дружно закивали, проповедники начали кляться и божиться, что они несли исключительно мир и никогда не встревали в драки.

- Перевешаю, - рыкнул Войцех. – Лучше бы работали как нормальные мужики, а не устраивали тут невесть что!

Воевода хлопнул дверью и вышел на улицу, направившись к княжескому терему. Теперь он ночевал то при Ягрэне, то у себя дома – всё зависело от важности дел. Иной раз князь брал на себя столько, что не справлялся, а Войцеха не звал из природной гордости. Последний смахивал пальцем одинокую слезу и качал головой, мол, доведёшь ты себя, княже, до погибели раньше времени. Ягрэн лишь усмехался, понимая, что воевода им гордится.

- Князь Холмогорский не имеет к нам претензий, - сказал он. – Я веду с ним переговоры. Хочу, чтобы он забрал Ольшанку к себе. Негоже иметь двух княгинь в одном тереме.

- Если не заберёт, - Войцех махнул рукой, - всё равно женись. Если кто лишний раз рот откроет, я ему самолично язык укорочу.

- Будут болтать, Войцех, - грустно улыбнулся князь. – И без того болтают. Думают, что я сам убил брата и навёл колдовской туман на столицу.

- Перевешаю, - повторился воевода.

- И тогда никого не останется, - Ягрэн встал и прошёлся к окну. – Нет, пан воевода, силой тут не справишься. Говорить надо, именно что говорить, и чтобы складно.

Войцех с трудом сдержал свой порыв. До чего же захотелось сжать князя в объятиях и сказать, что о лучшем правителе их земли не могли и мечтать! Толковый и ладный молодец, а самое главное – любивший родные степи с колыбели. Этого воевода в обиду не даст, пусть только попробует какая-нибудь змеюка хоть косо посмотреть в сторону Ягрэна Кадзимежского!

В тереме всё было, как и раньше. Незаметно бегали чернавки по углам, неторопливо и важно ступали молодые панночки, а за ними – купеческие дочки, пытавшиеся подражать дочерям бояр. Бывшая княгиня бродила вместе со стражниками. Войцех менял их как можно чаще – уж слишком жалобно выглядели его молодцы, и воевода понимал почему. Никто не выдерживал бредового лепета о крестах и мучениках. Ягрэн пробовал запереть её в комнате, но та выла не хуже дворовой девки, у которой уводили жениха. Легче было махнуть рукой и позволить безумной княгине гулять по терему, но не ступать за ворота. Она и не пыталась – Ольшанка проделывала круг-другой по ближайшим лестницам и возвращалась к себе.

Войцех надеялся, что князь Холмогорский проявит благородство и заберёт дочь в родной дом. Должен же он понять, в конце концов, что Ягрэну нужна ладная жена, а брать замуж сумасшедшую панночку никуда не годилось. Что он ещё мог сделать? Воевода и так перевешал кучу монахов и закрыл много молелен. Остальным повезло. После большого колдовства было уже не до проповедников и новой веры, да и Ягрэн просил Войцеха поумерить пыл.

В общем, за несчастную княгиню Ольшанку уже отомстили. Чутьё подсказывало воеводе, что Холмогорский господарь будет доволен и охотно пойдёт на уступки, заключив с Ягрэном долгий мир. А может, даже сосватает другую панночку, и горе ей, если окажется подколодной змеюкой и будет плести что-то тёмное за спиной у всех.

3.

Вечерело. Замёрзший Лыцко срывал сухие ветки, собираясь разжечь огромный костёр и кое-как отварить пшено. Желудок не просто ныл – он завывал, требуя хоть какой-то еды. Зулейка поднесла руки к собранной охапке и подожгла. Искра пламени поглощала маленькие веточки, разгораясь и вырастая. Вскоре костёр ярко пылал посреди сугробов. Лыцко достал из сумки вовремя взятый котелок (не зря он гулял по княжеской кухне), бросил в него хрустящий снег и поставил на пылающие ветки. Зулейка следила за огнём, чтобы тот не угасал и не разгорался слишком сильно.

Марена-филин топталась рядом. Хорошо ей – могла клевать сухие зёрна, зарываться в пуховую перину и не беспокоиться, что через час-другой за плечо схватят нави или неупокоённые души, которым не спалось под крыльями Морозной Матери. Лыцко отсыпал ей немного зёрна, а остальное высыпал в талую воду и не забыл посолить. Вот что-что, а соль он держал всегда при себе. Даже Витольд говорил, что она, родимая, могла отпугнуть саму Смерть, а ещё очищала отравленную воду и прогоняла мрак из души. Мешочек соли мог спасти душу, которой не посчастливилось ступить на перекрёсток в полночь. Главное – не класть её в погребальные костры. Смерть не любила соль, потому могла затаить страшную обиду и напасть на человека в самый нежданный час.

Лыцко смотрел на закипающую воду и думал о том, когда он вернётся в Замовцы. Вылезать из леса до весны ворожей не желал. Придётся подождать, пока расцветут нежные первоцветы, а следом за ними подснежники, и весь лес станет огромной пахучей поляной. В первый месяц весны запахи были настолько сильными, что чародей запрещал им соваться за ворота и вдыхать сладковатый дурман. Последний мог легко вскружить голову – и всё, прощай, воля-вольная. Простой человек проснулся бы среди смеющихся мавок и пустился в долгий смертельный хоровод, ворожеев нечисть отпускала, прекрасно зная, что предназначенных богам нельзя уводить с собой. Но не без последствий – от жуткого дурмана голова болела целых три дня, Лыцко знал это не понаслышке. Кто же ещё мог ослушаться Витольда?

Ворожей поневоле улыбнулся. Всё тогда было легче и проще, мир делился на светлое и господарский дом с хмурым чародеем. Хочешь, не хочешь – приходилось обучаться, звать рыб и русалок, обмениваться колкостями с Мажанной и мечтать о простой ратной службе в шумном городе с дивными домиками и толстыми панночками.

- Холодно, - Зулейка съёжилась и закуталась в меховой плащ. – Как поедим, тут же отправимся в дорогу.

Ночной мрак не пугал её так, как мороз. Лыцко знал: даже у костра опасно засыпать. Это всё равно что танцевать вместе с пани Смертью. Помимо голодной и жадной нечисти, был самый обычный холод, который вгрызался в кожу с неистовой силой, отчего та белела и синела, и румяный человек постепенно превращался в мертвяка.

- Да, - согласился ворожей.

Подкипающая каша сварилась не до конца, но Лыцко был согласен и на это. Он отковырял кусок древесной коры у ближайшего дерева и зачерпнул. Зулейка с улыбкой последовала его примеру. Не в княжьем тереме находились, в конце концов. Горячая еда настолько обрадовала их, что они мигом съели всё, оставив только гарь на дне. Марена-филин, доклевав зёрна, сидела на ветке и терпеливо ждала.

Лыцко слизал остатки каши с куска коры, затем отбросил его в сугроб и принялся прятать котелок обратно. Зулейка следила за тем, чтобы пламя костра потихоньку угасало. Огненные языки жадно уплетали остатки палок, вспыхивая всё реже и реже. Ворожей отвязал поводья Смольника и запрыгнул на своего коня. Марена-филин с уханьем уселась на его плечо. Он поморщился. Всё же ощущать холодные когти было неприятно даже сквозь толстую ткань плаща.

Лыцко и Зулейка поскакали, проявляя чудеса ловкости и уклоняясь от колючих веток, которые, казалось, лезли со всех сторон, как будто колдовская чаща пыталась схватить их и больно сжать. Чудовища уже не было, исчезло присутствие страшной силы, отчего лес напоминал самые обычные заросли. Да, выли умертвия где-то в стороне, скреблось что-то по ветвям, выглядывали любопытные мавки из тёмных древесных глубин, но это как раз было привычным.

- Долго ещё ехать-то? – спросил Лыцко у Марены. Та покачала головой, мол, потерпи, осталось чуть-чуть. Что ж, это радовало, лишь бы только не врала в попытках обнадёжить.

Смольник резко бежал по тропкам, сзади скакала Зулейка, чуть дальше – её верный Яблоневик, не желавший расставаться со своей хозяйкой посреди непроглядной чащи. Когда Марена радостно ухнула, Лыцко не поверил. Пришлось всмотреться в темноту, чтобы увидеть знакомые ворота. Побитые, открытые, но не разрушенные до основания.

- Ну наконец-то, - облегчённо выдохнул он. – Сам не могу поверить, что я рад сюда вернуться.

4.

Марена оставила Лыцка и Зулейку. Она подпрыгнула и раскрыла крылья, перелетев через ворота. Если кто-то говорил, что их дом разрушила Смерть, то он несколько ошибался. Да, погибель прошлась по внутреннему двору, задела колодец, отколов от него пару досок, и разнесла всё внутри. Марена надеялась, что самое главное уцелело. Она перепрыгнула через разбитое окно, минуя осколки. Запах гнили так вдарил в нос, что ворожея поневоле попятилась и вылетела во двор, неуклюже захлопав крыльями.

Конечно! Никто ведь не убирал тела. Да, мёртвые, обездушенные и успевшие разложиться даже при морозе. Холод поспособствовал тому, чтобы они не распались полностью. Марена взглянула издали, чтобы подтвердить свою догадку. Побледневшая рука Бажены лежала у самого подоконника. На лице замер неподдельный ужас, как будто само её сердце разорвалось от страха. Марена осела на снег и сложила крылья. Не будь она птицей, завыла и залилась слезами. Но филины не плакали – птицы либо нахохливались, либо ухали.

- Ну и запах, - Лыцко скривился.

- Это, - Зулейка сглотнула, - то, что я думаю, верно?

Марена промолчала. Гнилостный воздух говорил сам за себя. Навья ворожея осела на землю и закрыла лицо ладонями. Лыцко держался на ногах, но глаза его потускнели. В пути они не задумывались об… Этом. И не говорили о больном, чтобы не ворошить отвратительное прошлое.

Мертвецы в полуразрушенном снежно-пыльном доме выглядели до того естественно, что Марена поневоле фыркнула.

- Я сделаю погребальный костёр за воротами, - сказал Лыцко. – А ты заставишь огонь разгореться посильнее.

Зулейка кивнула. Плеснуть бы ей в лицо палёной воды, но птичница меньше всего хотела копаться в воняющем доме и тревожить мёртвых. Придётся им справляться вдвоём, а она позаботится о том, чтобы крылья Морозной Матери не мешали пламени пылать. Это всё, на что была способна Марена в птичьем теле, а превращаться себе дороже. Кости до сих пор жутко болели от быстрой перемены. Страшно представить, что будет, если она перевоплотится ещё раз. Лыцко и Зулейка поймут её. Должны понять.

Марена забралась на самый верх дуба и наблюдала за тем, как брат и сестра заматывали лица платкам, а потом вытаскивали бледные тела, тащили по снегу и оставляли за воротами. Зулейка раскраснелась и вспотела, Лыцко выглядел не лучше. Марена спрыгнула с дерева и перелетела к воротам, принявшись собирать хворост. Хорошо хоть сухих веток хватало – успевай только поддевать клювом и класть в кучу.

Всё творилось как в тумане. Они работали слаженно и не особо задумывались, не желая отдаваться боли. Последняя царапала рёбра и жаждала вырваться вместе с протяжным воем, но Зулейка, Лыцка и сама Марена держались, понимая, что сейчас не время. Потом, когда всё будет сделано, отплачутся и отголосят на всю округу.

Когда Зулейка заговорила пламя и запахло палёной кожей, птичница отлетела подальше. Она с сожалением смотрела, как огонь поглощал тела, превращая бледные лица в пепел. Марена не выдержала и заухала, путаясь в ветвях деревьев. Навья ворожея и Лыцко стояли, обнявшись. Даже вечно жизнерадостный брат корчился и плакал, выплёвывая вместе с хрипом боль. Не будет больше хлебных лепёшек Бажены и мрачных предсказаний Грицая.

Вместе с гарью и гнилью по воздуху витала тяжесть. Она навевала мысли о смерти и Витольде, который пытался обмануть Судьбу-Пряху и отдал больше, чем желал. Сейчас Марена клялась, что не забудет простых истин, а как на самом деле могло быть? Она не знала, что с ней станется через десяток-другой лет. Может, будет лежать на таком вот кострище и смотреть пустыми глазницами в пустое холодное небо.

Зулейка кричала, Лыцко плакал тише, Марена-филин сидела рядом, опустив голову. Возвращаются ли умершие ворожеи с того света? Она не знала. Если нет тела, уже лучше, бесплотный дух не мог нанести вреда. Другое дело – когда оно бродило по округе и царапало двери самыми настоящими когтями. Марена с таким не сталкивалась и надеялась, что их мёртвые братья найдут покой и не станут возвращаться к живым.

Ночная мгла покрывала спящий лес. Кострище переходил в костерок и понемногу догорал. Гнилостно-жжённый запах всё ещё резал нос. Марена пересела на дерево и спрятала клюв в еловой ветке. Так было лучше. На душе скребли мелкие чудовища, ехидно напоминая, что птичница отсиживалась в княжьем тереме, пока Смерть бродила вокруг братьев и сестёр, а сейчас не придумала ничего лучше, кроме как перевоплотиться в филина и молча смотреть, как Зулейка и Лыцко хоронили останки. Хитра девка, ничего не скажешь!

Марена села рядом с Зулейкой и потрепала ту крыльями по ноге, словно давая понять, что она разделяла её переживания. Навья ворожея внезапно подхватила птицу и зарылась носом в перья. Пришлось потерпеть. Душа Зулейки трескалась, надламывалась и билась с болью, и Марена слишком отчётливо ощущала это.

5.

Боги могли его убить, но спасли. Лыцко никогда ещё не чувствовал подобной благодарности. Он понимал: если бы не Мажанна, его тело валляось среди остальных и так же сгорало, источая дикую вонь. Зулейку переломало – сестра билась о ближайшую берёзу и рыдала. Марена сперва путалась в кронах и ухала, затем замерла как неживая.

Сам Лыцко тихонько отплакался, примирился с колющим рёбра горем и задумался о том, что делать дальше. Узнай об этом сёстры, наверняка упрекнули бы и назвали его бесчувственным, но всё было намного проще – Лыцку после долгой скачки по морозу хотелось провести остаток ночи в тепле и покое. А где тут взяться и первому, и второму, когда почти все окна чародейского дома разрушены, печь стояла непротопленной много дней, а на столах снег смешался с пылью и паутиной. Лыцка смущало и то, что в кухне провалялись мёртвые тела. Витольд рассказывал о яде, который зарождался внутри пустых оболочек. Что, если Бажена и Грицай уже отравили весь дом?

К полночи о костре напоминали дотлевающие ветки, чёрное тряпье и останки, которые не прогорели. Лыцко тяжело вздохнул и пошёл в дом за лопатой. Хорошо хоть знал, где искать. Придётся снова напрячь Зулейку, чтобы растопила снег и подогрела промёрзшую землю. Очередное вопиющее нарушение. Они рисковали сильно разозлить Морозную Мать, но оставлять остывающие кости и тряпки за воротами было как-то совершенно не по-людски и даже не по-чародейски.

Вытащив из заросшей пылью коморки самую большую и увесистую лопату, Лыцко направился обратно. Марена-филин бегала рядом, не зная, как помочь. От птицы за версту веяло чувством вины.

- Успокойся, - сказал ей ворожей. – Сваришь хорошей похлёбки, как перевоплотишься обратно. И сбитня.

Она закивала и с уханьем полетела назад к Зулейке. Не стоило упоминать еду. Лыцку до жути хотелось чего-нибудь мясного и наваристого. Да и в целом… Немытая кожа люто чесалась, а глаза то и дело закрывались. Хотелось поспать, поесть и помыться в жаркой бане. Вместо этого приходилось копать размороженную мокрую землю и, отбросив брезгливость, бросать в яму то, что осталось от сожжённых тел и зарывать обратно. Напоследок стоило оставить пометку, как будто и так неясно. Шутка ли – одна чёрная яма среди сугробов!

Зулейка начертила колдовскую метку. Это лучше, чем вставлять приметную палку или делать маленький резной домик, показывая всем, что тут покоились важные господари. Так делали в городах и больших деревнях, если у семьи хватало денег. Ворожеи поступали иначе, оставляя знаки для своих же. Простым людям нечего было знать – наверняка захотят покопаться из любопытства и потревожить покой усопших. Лыцко ещё не видел ни одной чародейской могилы и не ожидал увидеть до этого момента.

Вымотанные от горя и мороза, уставшие и сонные, они с Зулейкой доплелись до кухни. Навья ворожея из последних сил растопила замёрзшую печь. Та поначалу не поддавалась, но спустя какое-то время уже вовсю пылала, разгоняя жар по комнате. Если бы не побитые окна и тонкий гнилостный запашок, Лыцко почувствовал бы долгожданный покой. Он прикрыл глаза. Мороз, проникавший в кухню, боролся с жаром печки. Мерзость.

Ворожей тяжело вздохнул и поднялся на ноги. Одно окно уцелело, другое треснуло, а третье распалось на куски. Последние валялись на полу. Лыцко напрягся и воззвал к силе, которая текла внутри. Знакомое тепло запульсировало на кончиках пальцев. Не тратя времени даром, он начал медленно соединять осколки в одно целое. Слабость прокрадывалась в тело и потихоньку грызла, но Лыцко не сдавался. Стекло потихоньку сливалось и переплеталось с древесными досками, становями на отведённое место. Когда дело было сделано, ворожей вытер со лба холодный пот, прошёл к печи и заснул прямиком на полу. Эта работа выдавила из него всё.

Зулейка задремала наверху, забившись в самое жаркое место. Рядом с ней лежала Марена-филин. Сейчас их не заботила ни грязь, ни пыль с паутиной, ни отрава мёртвых, которая могла убить их всех разом. Чародейские ученики слишком устали и вымотались, чтобы переживать о чём-либо.

В ту ночь Морозная Матерь яростно носилась по лесу. Вихри снежинок кружились над кронами деревьев. Ветер бился о стёкла и залетал в комнаты сквозь немаленькие щели. Он проходился по заросшим снегом столам, разбитым горшкам и ледяным вёдрам. В господарском доме даже багряные свечи покрылись тонкой коркой льда. Но лютая метель никак не могла добраться до тёплой кухни. Горячая печь пылала всю ночь, не подпуская прислужников Морозной Матери к чародейским ученикам. Это был маленький и ощутимый проигрыш смольной печальной пани по имени Смерть.

6.

Когда Зулейка открыла глаза, в комнате было уже светло. Настало позднее хмурое утро среди огромного беспорядка. Она не чувствовала, что способна на такое чудо. По крайней мере, сегодня. То, что творилось вчера ночью… Зулейка сжала губы, стараясь не расплакаться. Навья ворожея до сих пор не могла поверить, что они с Лыцком действительно сожгли мёртвые тела, закопали останки неподалёку от ворот, а затем заснули.

Горе сжимало грудь и не давало подняться на ноги. Зато Марена спокойно подметала, как будто ничего и не бывало. Зулейка не стала упрекать сестру. Она прекрасно видела, как птичница убивалась по Юркешу. Скорее всего, Марена отплакала своё и немного огрубела. Сработала внутренняя защита, и это было на руку. Хорошо, когда хоть кто-то в доме мог заниматься господарством, а не лежать без сил и смотреть на тёмный пыльный потолок.

Марена спокойно вынесла кучу сора вперемешку с паутиной, а затем принялась мыть пыльные горшки, опуская в воду. Зулейка вздохнула. Совесть грызла, требуя немедленно слезть с печи и помочь сестре, но сил двигаться по-прежнему не находилось.

- Не вставай, - отозвалась птичница. – Я понимаю. Продолжай поддерживать жар в печи. Справишься?

- Ага, - растерянно кивнула Зулейка.

Во деловитая пани! Когда только успела переварить всё, перестрадать, да ещё сменить облик? Ворожея помнила, как Марена ругалась после первого превращения и стонала от боли, не вставая с постели целые сутки. Кости ломило до жгучих слёз. А теперь – экое чудо! – скачет по кухне, убирает самую грязную посуду подальше, чтобы помыть потом, таскает овощи, даже кусок свинины где-то нашла.

- В тебя что, нечистивец вселился? – поинтересовалась Зулейка. А может, нежичкой какой стала? Кто уж там знал!

Марена угрюмо посмотрела на сестру, присела на очищенный стул и склонила голову вниз. Да, это было на неё похоже. Всё ещё горевала, пока естество плавало где-то в глубинах чёрного покоя. Такого, который накрывает душу после долгого плача, как умершего человека – огромный саван.

- Уж лучше бы вселился, - буркнула она и тут же встала, продолжив уборку.

Птичница всё ещё находилась между жизнью и смертью, не зная, что лучше. Пока душа колебалась, она предпочитала не сидеть на месте и хоть что-то делать. Зулейка прочувствовала всё и пожалела. Легче было оставаться в неведении, чем понимать, что её сестра убивалась от тоски и вины. Да, ворожея думала немного обидеться на Марену за то, что та оставалась в обличии птицы и почти не помогала им вчера, но Зулейка прекрасно помнила, чего стоило обратное превращение.

Птичница захлопотала возле печи, нарезая ломти мяса. Повезло, что на дворе царила зима, иначе пропали бы все запасы. Весной, летом и ранней осенью чародей Витольд приказывал ученикам ворожить и хорошенько следить, чтобы ни один кусочек не пропал. Особенно легко это удавалось делать Лыцку, который погружал большие куски в воду и замораживал её, пряча как можно дальше от пекучего солнца.

Только сейчас Зулейка с облегчением осознала, что гнилостный запах выветрился. Исчезла погибель, а её место занимала жизнь. Марена с удовольствием наблюдала, как запекалось мясо, пуская жир, как овощи пропитывались им, и похлёбка превращалась в съедобную и наваристую.

- О, - проснувшийся Лыцко инстинктивно сглотнул слюну, - неужели у нас будет человеческий обед?

- Самый настоящий, - довольно усмехнулась птичница. – Раз уж проснулся, попроси Банника натопить комнату. Жуть как охота ополоснуться!

- Ага, - буркнул ворожей и поднялся на ноги.

Лыцко выглядел до жути уставшим. Зулейка подозревала, что он ещё не пришёл в себя и не до конца осознал произошедшего. Что-то делали, что-то закапывали, с чем-то возились. Навья ворожея сама никак не могла примириться с мыслью, что то были знакомые тела. Одно дело – смотреть, как умирали совершенно посторонние люди, другое – видеть и хоронить братьев и сестёр. Такого не пожелаешь многим, даже трусливому Витольду. Чародей заслужил собачьей смерти, хотя Зулейка его не проклинала. Всё же он дал им многое, неохотно, со скрипом в зубах, но дал ведь.

Она вспомнила свою недавнюю мечту и невесело усмехнулась. Выйти замуж за страшного мужика и всю свою жизнь прозябать в глухом месте, не зная и не видя целого света? Нет уж – чародейское ремесло намного лучше. Оно не было лишено недостатков, но позволялало свободно разъезжать на коне и заглядывать в разные уголки необъятного мира. О большем Зулейка просто не могла мечтать.

7.

Марена смотрела, как Лыцко и Зулейка поедали похлёбку. Не зря уговаривала Домового помочь. Последний сделался хмурым и недоверчивым после всего. Птичнице пришлось пообещать, что она позаботится о доме. Марена не представляла, с чего начать. Дальние комнаты не пострадали, но покрылись пылью от пола до потолка, кухня отдалённо напоминала заброшенную, и то благодаря Лыцку и Зулейке, которые постарались вчера, а потом крепко уснули.

Марена подскочила ранним утром. Вина и горе раздирали её изнутри и буквально кричали о том, чтобы птичница сделала хоть что-то, а не лежала возле печки большим перьевым комом. Пришлось соскочить и пойти к лошадям. Там находились её вещи. Славно, что Зулейка позаботилась – могла бы бросить посреди леса, а не складывать в седло. Марена перевоплотилась. Страшная боль настолько пронзила тело, что ворожея почувствовала себя ослеплённой. Она чуть не потеряла сознание от сильного удара.

Упав на холодный снег, Марена тут же начала одеваться, наспех натягивая платье. Дальше – больше: уборка, поиск овощей и мяса, проверка запасов. Первым делом она наполнила огромные деревянные вёдра снегом и поставила у печи. Чем больше воды, тем легче убирать и готовить. В старой кладной комнате нашлись заросшие луковицы, неплохие бульбы и какая-никакая, а всё же морковь. Чуть дальше хранилось мясо, прямигом в снегу.

- Это я позаботился, пани, - заискивающе пролепетал Домовой. – Не мог позволить, чтобы всё пропало.

- Благодарю, - сказала Марена. – Как будет похлёбка, угощу и тебя, заслужил.

Пока она бегала из кладной в кухню и между делом очищала горшки, окуная их в талую воду, то успела трижды вспотеть. Зачем греться у печи, когда можно было похлопотать по господарству?

Когда Марена дочищала посуду, проснулась Зулейка. Птичница взглянула на сестру и покачала головой. Выглядела она так, будто не спала, а целую ночь бегала по погосту, ища невесть что: синяки под глазами, спутанные волосы, дрожащее тело. Навья ворожея, как есть.

- Не вставай, - сказала Марена. – Я понимаю. Продолжай поддерживать жар в печи. Справишься?

Зулейка сонно кивнула. Птичница на большее не рассчитывала. Пусть отсыпаетс, вчера они с Лыцком перетрудились. Последнему она была особенно благодарна за окно. Чудо, когда не чувствуешь морозного ветра и спишь в тепле! Марена уже подзабыла это ощущение, как будто целый век прошёл с того момента, как они покинули Яшевиц-град.

После сытного и вкусного перекуса они вышли во внутренний двор. Работы – жуть, чего только стоили окна, пыль и снег, покрывавший отдельные комнаты изнутри. Марена тяжело вздохнула.

- Летом займёмся, - махнул рукой Лыцко. – Дальнее крыло может подождать. Главное – печь и баня.

- Ты разве не собираешься уезжать в свои Замовцы? – с удивлением спросила Зулейка.

- Как уеду, так и приеду погостить, - он невозмутимо пожал плечами. – Не так уж и далеко.

- Ага, два дня и ещё два – через Пустошь, - съехидничала Марена. – Осторожнее, а то так и к иным уйти можно.

- Как скажете, пани чародейка, - шутливо отозвался брат. – Ты у нас теперь господарка, стало быть?

- Если больше некому, то я, - она вздохнула. – Но здесь по-прежнему ваш дом.

- Конечно, - согласился Лыцко. – Только в отдельную комнату я не перейду, так и знай.

Марена улыбнулась. Как пройдут жуткие морозы, они вернутся в спальню, наведут там порядок и заживут, встречая пахучую и цветочную весну. Возможно, над могилой тоже что-нибудь, да зацветёт, вереск, чертополох или самые обычные подснежники. Завтра будет Иоль, и птичница на пару с Зулейкой приготовит что-нибудь из муки. Совсем скоро родится новая луна. Марене хотелось, чтобы прежний год унёс с собой все худшие беды и горести. Она не могла представить что-то хуже Смерти, холодной и беспощадной. Костяная пани забрала у неё сердце и оставила Марену на краю погибели. Птичнице верилось, что она потихоньку отползала в сторону и начинала дышать, как простой человек.

В какой-то степени Марена завидовала обычным людям, не знавшим истинного горя. Они ругались из-за разбитой кружки, куска ткани или медной монетки, не понимая, что могут потерять больше, что вся их жизнь могла рухнуть одним мигом и разбить всё на мелкие кусочки. Ведь когда в дверь стучала война, женщины прекращали ругаться из-за пряжи и начинали слаженно трудиться, прятать детей и набирать побольше запасов. Но до того никто не понимал, да и не мог понять, насколько счастливо и славно жил.

Тот же Яшевиц-град цвёл и гудел, как пчелиный улей. На его площади всегда отплясывала Жизнь, несмотря на голод, нищету, гонения и хитросплетения интриг. Ядовито-елейный терем тоже пел свою песнь, и лучше бы ему продолжать.

Марена задумалась: увидит ли она снова чудные лестницы и расписные стены с багряными петушками, сокольими клювами и дивными цветами? Возвращаться туда в ближайшие годы она не собиралась. Скорее всего, пройдёт много времени, состарится и умрёт Ягрэн, вместе с ним – Ольшанка и другая княгиня, что-то изменится, что-то останется. Марена могла бы поспорить, что через пару веков у порога по-прежнему будут торговать купцы, а их дочки – бегать за панночками и нелепо подражать им. Станут совершенно другими платья, кокошники, расширится сам терем, а люди останутся те же, с такой же природой. Иной раз лучше подзабыть её и вспомнить после, когда захочется выйти из чащи.

8.

Желание провести Иоль в тепле и чистоте было настолько сильным, что Лыцко после сытного обеда набрал талого снега в вёдра и начал вычищать кухню, убирая грязь из каждого уголка. Домовой тем временем протирал горшки и наводил порядок на полках, расставляя посуду, травы и разный перец ровными рядами. Пауки, мошки и прочая живность тут же сбежали, испугавшись быстрой смерти.

Пока сёстры парились в бане, Лыцко и Домовой перемыли всё. К полудню кухня сияла от чистоты. Конечно, не обошлось без ворожбы – они оба с заговорщицким подмигиванием заговаривали воду, чтобы та становилась смертельной для ползающих мошек и тараканов. О том, что творилось в спальнях, Лыцко предпочитал не задумываться – зимой с них хватит и кухни. Витольд мёртв – значит, они могли по-своему вести господарство и спать где угодно.

- Последняя просьба, - ворожей умоляюще посмотрел на Домового. – Надо выстирать одежду и несколько одеял, а затем натаскать их к печи.

- Ну ты, пан, совсем разошёлся, - беззлобно пробурчал тот. – Чтобы я – и стирал?

- Сбитня и жирного мяса хочешь? – усмехнулся Лыцко. – Ты же знаешь, мы с сёстрами в долгу не останемся. Дел в доме столько, что мы втроём не осилим.

Домовой кивнул и с тихим руганием укатился в соседнюю комнату. Видимо, пошёл искать тёплые одеяла. Лыцко знал, что он справится. Чародей заставлял его трудиться днями, а порой и ночами, не давая лишнего отдыха. Витольд любил чистоту и порядок и ненавидел, когда в углах появлялась тонкая паутина. Лыцко помнил, как господарь носился с ивовыми ветками за Домовым, который отказывался выполнять работу без хорошего угощения. Неудивительно, что дух дома сделался хмурым, недовольным и жадным до всякой снеди. А ведь именно Лыцко баловал Домового, давая ему то сбитня, то кусок мяса, то кружку молока, за что тот выпускал его из чердака по ночам и позволял спать у жаркой печи, пока не видел чародей.

Будет ли хоть кто-то вспоминать Витольда добрым словом? Лыцко не знал. Может, у господаря были давние друзья или приятели, которые точно не стали бы осуждать его за такой ужасный выбор. Никто из них не видел чародея в расцвете лет, а ведь он наверняка совершил много всякого – и удивительного, и пугающего. Стоило бы расспросить пани Пряху, но Лыцко не хотел показывать, что господарь его интересовал хоть немного. Витольд того не заслужил. Он, если честно, поступил с ними совершенно по-скотски, и ворожей надеялся, что чародей умрёт так же, как старая скотина, чьё время давно уже пришло.

Даже пани Пряха – и та отвернулась от их господаря в последний миг.

- Может, чародеем он был хорошим, - Лыко вздохнул. – Но какой же паршивый вышел человек.

Домовой, тащивший огромную гору одежды, закивал. Может, потому Витольд и боялся смерти? Сделал много дурного и не хотел отвечать за свои поступки перед Трёхликой Богиней и её мужем – Красным Солнцем. Недаром чёрные ведьмы, которые ворожили на убывающую луну, умирали в страшных мучениях и с трудом находили покой. Некоторые возвращались в виде бесплотных духов и пугали простой люд, завывая в степях и лесах. Неупокоённых, злых и с кривой душой не принимали ни Богиня-Пряха, ни Красное Солнце, ни навий мир, вот они и скитались по белому свету.

Лыцко задумался. А мог ли хоть один такой найти долгожданный покой и заснуть? Надо бы покопаться в чародейских записях и поспрашивать сестёр, особенно Зулейку. Навья ворожея наверняка что-то знала о беспокойных духах. Если не от Витольда, то от гостей из той стороны.

- Ты уж прости, - Лыцко взглянул на Домового. – Мы с сёстрами тебя не обидим, так и знай.

- А я и знаю, - улыбнулся тот. – Пан был добрым ещё когда учился у… него, - дух скривился. – Старый Домовой всё-всё помнит.

- Это хорошо, - ворожей кивнул ему. – Вот переживём Иоль, восстановим дом – и сможем выдохнуть.

Интересно, а как там Зулейка с Мареной? Лыцку тоже хотелось помыться и сменить одежду, но подходить близко к бане он боялся. В прошлый раз птичница вместе с Банником такое устроили, что мигом отбили охоту подглядывать. Да и чего он там не видел, особенно у Марены-то? Убитая горем сестрица чуть не сошла с ума и разделась прямиком при мужиках, вогнав в краску добрую часть княжеской дружины. Весь интерес у Лыцка тут же пропал, другое дело – самые обычные девки, которые визжали и краснели, прикрывая тела. Но где возьмёшь? Разве что в Замовцах.

Ворожей вышел во двор, направившись к дымящейся бане. Будь что будет. В конце концов, он тоже заслужил горячей воды и травяного веника.

9.

- О, братец идёт, - хохотнула Зулейка, взглянув в окно. – Снова окунёшь его в снег?

- Да нет, - Марена пожала плечами. – Пусть заходит. Мне уже стесняться нечего.

Навья ворожея покраснела. Лыцко хорошо помогал им обеим, но это не означало, что он мог намывать своё тело вместе с ними. Зулейка попросила Банника задержать брата, а сама принялась быстро натягивать одежду. Птичница пожала плечами и продолжила лежать, вдыхая травяной пар.

Иногда Зулейка совершенно не понимала сестру. Видимо, горе слишком изменило её, сделав отрешённой и безразличной к некоторым вещам. Как бы с ума не сошла. Не зря говорили, что безумная ворожея была хуже вражьей напасти, потому как не ведала, что творила и какое зло несла с собой.

Зулейка вышла, закутавшись в шубу. Лыцко раздевался у порога, скидывая не в меру большие сапоги. Она не стала спрашивать, где он их нашёл. Наверняка завалялись среди вещей Витольда. Чародей любил тепло, оттого в доме всегда хватало разных шуб. Грубых, мужских, но славных. Главное, что они спасали от напастей Морозной Матери.

Зулейка не выдержала и взглянула в окно краем глаза. Марена тоже одевалась, Лыцко, наоборот, снимал рубаху. Ворожея с облегчением выдохнула, подумав, что в ином случае не знала, как смотреть им обоим в глаза. Экий срам – брат с сестрой купались вместе и не краснели!

- Жуть какая, - она тряхнула головой.

- Где? – спросила вышедшая во двор Марена.

- Да вы с Лыцком, - хмыкнула Зулейка.

- А ты не завидуй, - подколола её птичница. – Хотя Лыцко… Уверяю тебя, смотреть там совершенно не на что.

- Я и не собиралась! – вспыхнула навья ворожея.

Нет, Лыцко ей не нравился. Ни он, ни княжичи, ни крепкая дружина, от которой за несколько вёрст несло брагой и солёной рыбой. Раньше она хотела замуж, а теперь и сама не понимала, как собиралась жить с каким-нибудь статным мужиком, а самое главное – зачем?

Может, в западных землях найдутся молодцы получше? Зулейка не знала, но ей было любопытно. Стыдно признавать, но ей до жути нравились навьи духи, точнее те, кем они пытались казаться – жилистые и высокие, но вместе с тем могущественные, с пылающими мудростью глазами и дивными кудрями. На белом свете ворожея ещё не встречала таких, но втайне надеялась.

К слову, о навях. Те расшумелись, чувствуя, что грань вот-вот приоткроется и можно будет разгуляться на заснеженной земле, помиловаться с румяными девками, а потом увести их к себе, забрав горячую душу в холодное господарство. В Иоль Витольд запрещал им выходить за ворота, говоря, что нави коварны и могут увести с собой даже проворного ворожея, надавив на свежую рану в его груди. Они заманивали людей, являя им самое сокровенное. Вроде бы и знаешь, что морок, но как же хочется поверить и пойти следом!

Зулейка так однажды чуть не покинула дом, кинувшись за призраком отца. Какая-то часть внутри неё и впрямь поверила, что тот вернулся за ней, проехав по Пустоши и пугающей чаще. Но не вышло – Витольд, зная, что некоторые наверняка ослушаются, наложил на ворота защитный знак. Пламенеющая линия не выпустила Зулейку. Её тело отбросило к колодцу ударной волной. Чародей тогда назвал её глупой слабой девкой и приказал заниматься усерднее.

А что же теперь? Ворожея тяжело вздохнула и побрела к воротам. Она собиралась прочертить тонкую огненную линию – верный знак для мёртвых, что это место стоило обходить стороной. Да, в лесу обитало немало голодных и клыкастых тварей. Самые простые скреблись когтями, а те, что похитрее, наводили морок и манили медовыми речами. Но нет, не утянут неживые живое, только не в этот раз.

В зрачках Зулейки заиграли колдовские искорки. Ворожея выдохнула и, сцепив руки, воззвала:

«Духи пламенные, духи тёплые, духи жаждущие, заприте ворота на семь замков, отоприте снаружи семь пастей, жадных до нежитей и нечистивцев, и пусть они клацают целую ночь, пока первые лучи не появятся на небе. Духи пламенные, духи тёплые, духи жадущие, защитите дочерей и сына Трёхликой Богини-Пряхи, не дайте им пойти за нечистыми и беспокойными, оставив дом и свою жизнь».

Сплетённый заговор ожил и скрепил тёмные древесные доски. Теперь им ничто не угрожало, кроме собственных сомнений и необъятной горы дел внутри господарского дома. Этот Иоль будет скорбным, но спокойным, иного попросту не дано.

Эпилог

1.

Чародей Витольд понимал, почему великие ведуны и колдуны сходили с ума под конец жизни. Злые языки болтали, будто их души поедала нечистая сила, но то были враки. Он-то знал: на самом деле никто не желал расставаться с знаниями, огромным потенциалом, обнулять всё и возвращаться в этот мир младенцем, слабым, глупым и не понимающим. Все достижения смывало. Иной раз боги могли забросить человека на самый низ, отобрав у него здоровую голову.

Он слишком многим пожертвовал, чтобы забраться на самую вершину, познать законы мироздания и осознать, что откуда взялось и какова истинная природа душ. Следуя воле богов, Витольд не стал заводить ни жены, ни детей – и что он получил? Чародей смог договариться с Лешим, отстроить дом в глухом лесу всего за месяц, обеспечить себе тёплое и тихое местечко, чтобы… Чтобы отдать всё другим, глупым, не понимающим, но молодым. Он должен был скинуть это бремя со своих плеч, иначе Смерть забрала бы его душу.

Чародей жил в глубине Малахитовых гор, где густая зелень сливалась с поющими реками, а русалки сидели на ветвях деревьев, размахивая чешуйчатыми хвостами. Ходили слухи, будто под рекой находились пещеры с малахитом – ценным, но опасным кристаллом. Он мог обращать в прах любую ворожбу, будь то самые простые заговоры или песня прядильщицы судеб. Дивный камень, хоть и жуткий!

Витольд выглянул из своей избы и тяжело выдохнул. Его тело уже не было молодым. Чародей не мог скакать по лесу, как статный мужик, выискивая кусты спелых ягод или крупную дичь. А без силы он и вовсе чувствовал себя слепым. Она исчезла, иссякла, стоило ему прилететь к горному хребту и обратиться в человека. Это было последнее перевоплощение, последняя искра, от которой он добровольно отказался.

Витольд вышел к речной воде и с отвращением посмотрел на собственное отражение. Ничего хорошего – морщины, впалые щёки, синяки возле померкших глаз и седина. Обычный старик, у которого хитрые боги отобрали всё.

«Но ты ведь сам согласился», - зазвучал в голове вкрадчивый голос Рэйхен.

Да, он решил пожить ещё немного, поэтому вырвал себе сердце. Смерть отступила с ехидной усмешкой, мол, было бы что убивать, ты ведь и так уже не жив. Его тело спокойно дышало, а дух мучался от осознания, что Витольд променял то, чем жил с рождения, на жалкое существование. Это было больно и мерзко.

Вспоминал ли Витольд своих учеников? Шумные дети причинили ему столько хлопот, что он только порадовался одиночеству. Восемь паршивых недоучек унаследовали его силу и сами не поняли, какой великий дар попал в их грязные руки. Да, чародей относился к ним с огромным презрением и втайне надеялся, что они все сгинут, перемрут, как жужжащие мухи на жабьем болоте. Чем больше он думах о них, тем сильнее завидовал и злился.

Жаль, что он мог сказать им горькой правды! Витольд охотно поведал бы всем восьмерым о своей сделке с пряхой и объяснил, что вшивые дети сами по себе не стоили и медного гроша. Но если открыться, то вся ворожба потеряет силу и Смерть мигом заберёт чародея. Все знали, что молчание скрепляло чары, как восковые печати – ценные письма. Недаром говорили, будто счастье любило тишину. Оно не просто любило – оно ей дышало. Нельзя было болтать о хорошем, о своих страхах и колдовских делах. Вслух проговаривалось только мелочное и не имевшее настоящей ценности.

Витольд лёг на зелёную траву и прикрыл глаза, вслушиваясь в шёпот ручья. Он рассказывал чародею о том, как русальную деву совсем недавно выдали замуж, и сам Водяной напился на свадебном пиру, подарив дочке и её мужу целый ларь сокровищ. Там было всё – от малахитов до крупных жемчужин.

- Гадство! – скривился Витольд.

Полюбовные истории были ему противны. Нечисть не умнее простого люда – так же не понимала, что самое ценное в жизни не каменья, не пиры, а знания. Глупые девки и такие же недалёкие мужики не ведали того и тратили драгоценное время в пустоту вместо того, чтобы обучаться и познавать.

Конечно, в мире находились и такие, чьё место – в низах, иначе некому будет строить, готовить, рожать новых людей, но как же много их, дураков, находилось по всему свету! Куда ни ткнись носом, везде паршивые лобызания, девичье кудахтанье и заласкивания сморщенных младенцев, которые напоминали Витольду паучьи личинки.

Дух ручья обиделся и замолчал. Ну и пусть. Это лучше, чем слушать его бредовые восхищения красотой русалок или рассказы о пирах Водяного, где последний напивался и плясал по всему дворцу не хуже простого молодца, несмотря на толстый чешуйчатый хвост.

Жизнь в Малахитовых горах постепенно сводила Витольда с ума, заставляя то и дело бледнеть от жуткого гнева. Будь его воля, он бы им всем показал! Каждую голосившую девку стукнул глупой головой о дверь и вбил бы ей внутрь понимание, что настоящее сокровище – не муж-пьяница, не орущий, как болотная нежить, младенец, а книги и колдовские знаки. Вот где пряталась истинная сила, способная переворачивать миры. Только человеческого времени было слишком мало, чтобы всё постичь.

Очередная вспышка злости накрыла Витольда. Чародей почувствовал острую несправедливость, и это ощущение вгрызлось в душу с новой силой, заставляя его жалеть об утраченном. Он не заплакал, нет – Витольд поднялся на ноги с твёрдым решением прекратить мучения и оборвать всё так, как пряхи обрывали тонкие тини. Чародей согнулся пополам, и всё его тело начало изменяться. Кости как будто втягивались, а кожа покрывалась смольными перьями. Его лицо перетекло в птичье. Когда превращение закончилось, Витольд открыл клюв и закаркал от неистовой боли. Та вспыхнула изнутри, словно заставляя чародея жалеть. Да, отвык пан от перевоплощений, да и тело уже было изношено.

Витольд-ворон расправил огромные крылья и с диким хриплым карканьем полетел ввысь. Он метался по ветру, ослеплённый ужасающими мучениями, как будто все его кости скручивало в трубку. Чародей не знал, куда деться от подобных ощущений, ничего не шло в голову, кроме одной-единственной мысли – чтобы всё прекратилось как можно скорее.

И тогда боги его услышали. Луна-Прядильщица взяла в руки колдовские ножницы и отрезала серебристую нитку, которая казалась отвратительно длинной. Глаза Витольда погасли, и он полетел головой вниз. Птичье тело с шумом упало в журчащую реку и поплыло по густому лесу. Скорее всего, его вынесет у какого-нибудь берега.

Так закончилась долгая жизнь одного из самых сильных чародеев своего времени.

2.

Они с Мареной собирали Иольский венок, вплетая в него засушенные цветы и шишки. Лыцко по старому обычаю украшал кухню еловыми ветвями. Не хватало только фигурок из резного дерева и сладких карамельнх леденцов. Зулейка поморщилась от воспоминаний о княжьем тереме. Сейчас он наверняка поразил бы красотой, но после всего… Навья ворожея никогда не думала, что будет рада оказаться в чародейском доме. А ведь так хотела сбежать подальше, увидеть мир и попасть поближе к дивным панночкам!

- Вот уж не думал, что когда-нибудь придётся запекать целую курицу! – Лыцко взглянул в печь и покачал головой. – Судя по запаху, пока не готова.

- Ей ещё готовиться и готовиться, - махнула рукой птичница.

- Ой, - Зулейка взглянула в окно, - там звезда! Звезда падает!

Они втроём подбежали к стеклу и увидела, как бледный светящийся огонёк летел вниз. Зулейка тут же загадала желание. Ей хотелось, чтобы в следующем году не было такой жути. Чтобы ни ей, ни Лыцку, ни Марене не пришлось снова переживать нечто подобное.

Серебристое пламя скатилось к земле и погасло. Зулейка и Марена вернулись к венку, Лыцко пошёл за травами для сбитня. Иольский колючий круг был почти готов – оставалось только повесить на дверь и подвязать красными лентами, что они и сделали.

В какой-то миг Зулейка ощутила жуткое облегчение, словно с души упал большой громадный колокол. Интересно, что бы это могло значить? Ворожея прислушалась – ан-нет, нави по-старому веселились, перетекая через тонкую грань и отплясывая среди живых. Ничего странного не происходило в разгар долгой ночи. По-прежнему пылали багряные свечи по всей кухне, грела жаркая печь, готовилась еда, а за воротами заливисто завывала нечисть.

В старые времена чародейские ученики разжигали большой костёр во внутреннем дворе и отплясывали вокруг. Самые лихие хвастались возросшей силой: кто-то поднимал в воздух шары снега, кто-то заставлял пламя гореть ещё сильнее, а кто-то пытался воззвать к неживым, на что Витольд страстно ругался и грозился наказать.

В этот раз решили провести Иоль скромно, посреди тёплой и чистой кухни. Зулейке хотелось напиться палёной воды или ягодной браги, а потом крепко заснуть, но ворожея прекрасно знала: стоит затуманить голову, как тут же заскребутся недобрые гости, начнут посылать морок и просить, чтобы она сняла колдовскую защиту с ворот. Она тяжело вздохнула и потянулась за засушенной мятой. Крепкий зелёный чай убаюкивал не хуже горячительного.

Зулейка насыпала в кружку немного травы, залила её водой и поставила рядом с печью. Скоро нагреется – и будет славный чай. Марена тем временем проверила курицу и с удивлением обнаружила, что мясо почти приготовилось.

- О, гляди-ка, уже пробуют без меня, - шутливо отозвался Лыцко. – Вы не представляете, как мне полегчало сейчас! Как будто душу окунули в тепло и там оставили!

- Как раз представляем, - ответила Марена.

- Я тоже прочувствовала, - удивилась Зулейка. – С чего бы вдруг?

- Я не Грицай, чтобы гадать, - сказала птичница, - но думаю, что произошло что-то хорошее.

- Надеюсь, - покачал головой Лыцко. – Плохого нам и так хватило.

Зулейка прыгнула на тёплое одеяло и с наслаждением растянулась. Всё же здорово они придумали – поселить возле печки до самой весны. Домовой прыгал между стульев и пускал скупую слезу, приговаривая, что в доме ещё не было так весело и оживлённо. Все прошлые годы они ужинали вместе с господарем Витольдом, боясь улыбнуться лишний раз. Без чародея стало легче.

В жаркой кухне пахло хвоей, мёдом, травами и запечённым мясом. Марена достала курицу и поставила её посреди стола. Жаль, не было хлеба – Зулейка с удовольствием обмакнула бы краюшку-другую в тёплый жир. Лыцко мигом оторвал от тушки пару ножек и принялся уплетать. Навья ворожея посмотрела на Марену, и они обе одновременно захохотали.

Не забыли и про Домового. Духу достались крылья и немного жира. Он поблагодарил новых господарей за угощение и исчез за печкой. Разгульная ночь вступила в свои права. Зулейка пообещала себе встретить следующий Иоль в какой-нибудь деревне. Там наверняка жгли костры и миловались, отплясывая и отпугивая нечисть размалёванными масками. Может, ей однажды повезёт, и под разрисованной тканью окажется не брехливый навий дух, не страшный мужик, а красавец-молодец, да ещё и с доброй душой?

Зулейка улыбнулась и загадала второе желание, веря в милость богов.

Послесловие

Ребят, большое спасибо, что дочитали до конца. «Княжич степных земель» – моя первая большая книга. Я начала писать её, чтобы избавиться от нарастающей тревожности и паники, и мне хотеось бы поблагодарить каждого, кто прошёл с моими героями весь этот тернистый путь.

Я не знаю, как сложится судьба «Княжича» в дальнейшем, но надеюсь на лучшее. Если вам несложно, оставьте небольшой отзыв. Положительный, отрицательный, нейтральный – любой, мне важна искренность.

Хочется верить, что мне удалось погрузить вас в мрачное княжество и густой лес. Я уделяла немалое внимание атмосфере – и всё ради того, чтобы каждый из вас прочувствовал и проникся не только переживаниями героев, но и моей любовью к чаще, домикам из резного дерева, старым обрядам.

Просто знайте: вы – большие молодцы, если дошли до этого момента! На этом у меня всё. Я не прощаюсь. Возможно, мы с вами, дорогие читатели, ещё встретимся. Уютных дней!