Княжич из пустоши

КНИГА 1:ПРОЛОГ

Пролог. Последний чертёж

Грохот обрушился раньше, чем я успел моргнуть.

Сначала — противный скрежет арматуры. Потом — короткий, будто всхлип, миг тишины. И следом — тяжелый, утробный гул сотен тонн бетона, решивших, что им надоело висеть в воздухе.

— Михаил! — заорал я, кажется, сам себе.

Ноги уже несли меня в сторону, но мозг архитектора, проклятая привычка просчитывать все на три хода вперед, уже нарисовал траекторию. Старая стена, которую мы должны были укрепить, а не сносить, пошла трещинами. Не туда били, идиоты. Не по расчету. Я же говорил: сначала распорки, потом перфоратор. Кто слушал? Никто. Хозяин — барин, ему завтра сдавать объект, а что там сопромат шепчет — дело десятое.

Плита перекрытия падала прямо на меня. Я видел ее каждый сантиметр: ржавые края арматуры, торчащие как щупальца спрута, серую бетонную крошку, сыплющуюся сверху дождем.

Успел подумать: «Хорошо, что ребят отогнал. Хорошо, что успел…»

И темнота.

Тьма была не черной. Она была вязкой, тяжелой, давила на уши. Я не чувствовал тела. Совсем. Ни рук, ни ног. Только мысль, которая билась где-то в пустоте навязчивым рефреном: «А если бы мы поставили контрфорсы с южной стороны? Если бы…»

Архитектор до гроба. Буквально.

А потом тьма взорвалась болью.

Это было похоже на удар током, только размазанный по всему телу, которого вроде бы не было секунду назад. Затылок саднило, ребра ныли так, будто по ним прошелся каток, а в левом боку что-то противно хлюпало при каждом вдохе.

Я попытался открыть глаза. Получилось с третьего раза — веки были тяжелыми, словно их налили свинцом.

Первое, что я увидел, — чужой потолок.

Деревянный, с потемневшими от времени балками. Никакого бетона, никакой штукатурки. Пахло сыростью, старой пылью и… травами? Где-то рядом настойчиво тикали часы, отмеряя секунды чужой жизни.

— Очнулся? — голос скрипучий, как несмазанная дверь.

Я повернул голову. Резкая боль прострелила шею, но я заставил себя смотреть.

У кровати сидел старик. Длинная седая борода, глубокие морщины, темные глаза с цепким, изучающим взглядом. Одет он был странно: темный длиннополый сюртук с серебряным шитьем по вороту. На груди — массивная цепь с гербом: двуглавый орел, но не обычный, а держащий в лапах не скипетр с державой, а пылающий факел и архитектурный циркуль.

— Где я? — голос прозвучал хрипло, чужо. И тихо. Слишком тихо для моего обычного баритона.

Старик не ответил. Он наклонился, взял мою руку (я только сейчас заметил, какая она тонкая, бледная, совсем не моя) и зачем-то приложил два пальца к запястью.

— Пульс пляшет, — констатировал он. — Но жить будешь. Для мага слабоват, конечно, но для человека — крепкий орешек.

Мага? Человека?

Я дернулся, пытаясь сесть, и едва не заорал от боли в боку. Ладонь сама собой метнулась к груди и нащупала повязку. Мокрую. Горячую.

— Лежи, дурень, — старик цыкнул зубом. — Тебя Шуйские так отделали, что родная мать не узнает. Хорошо, дворовые подоспели, оттащили. Убили бы.

Шуйские? Родная мать?

Паника начала закручиваться в тугую спираль где-то внизу живота. Я резко сел, игнорируя боль, и огляделся.

Комната явно не больничная палата. И не моя квартира. Это было… старорежимное жилье. Тяжелые портьеры на окнах, массивный дубовый шкаф с книгами в кожаных переплетах, на стене — портрет какого-то бородатого мужика при сабле. И зеркало. Старое, в потемневшей раме, висящее как раз напротив кровати.

Я посмотрел в него.

И не узнал того, кто смотрел на меня в ответ.

Худое, бледное лицо. Темные круги под глазами. Волосы длинные, русые, спутанные. Глаза… мои глаза. Серые, с крапинками. Но все остальное — чужое. Чужое тело. Чужая жизнь.

— Кто я? — выдохнул я, глядя на старика.

Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением — смесь жалости и облегчения.

— Память отшибло? — старик крякнул, поднялся, опираясь на трость, и подошел ближе. — Это бывает. Сильный удар по голове был. Ты Дмитрий Беклемишев, княжич. Рода нашего последний. И если не оклемаешься, то быть нам всем под Шуйскими. Они ведь не успокоятся, пока землю нашу не отожмут. — он помолчал, разглядывая меня. — Меня Захаром кличут. Дворецкий я здесь. И лекарь, по совместительству. Лежи давай.

Он отвернулся, копаясь в пузырьках на столике, а я смотрел в потолок и пытался переварить информацию.

Княжич. Беклемишев. Шуйские.

И странная деталь: на стене, рядом с портретом бородатого предка, висела не картина и не гобелен. Висел чертеж. Старый, выцветший, но выполненный с удивительной точностью. Разрез какого-то здания с кучей пометок на непонятном языке. Архитектурный разрез. Я узнал бы его из тысячи.

Мир сошел с ума? Или это я сошел с ума?

Или — третья, самая страшная и самая обнадеживающая мысль — я умер там, под плитой, и родился здесь?

Старик Захар сунул мне в руку теплую кружку с горьким отваром.

— Пей. Силы восстанавливай. Завтра Совет кланов. Шуйские требовать будут, чтобы ты землю под заводы отдал. Если не явишься — за трусость сочтут и без решения отберут. Придешь?

Я сделал глоток. Трава горчила, но где-то на дне кружки чувствовалась сладость. Мед.

В голове пронеслась картинка: бетонная плита, летящая на меня. И сразу за ней — чертеж на стене.

Я архитектор. Я реставратор. Я знаю, как строить и как разрушать.

— Приду, — сказал я голосом, который только начинал становиться моим. — Рассказывай, Захар. Все рассказывай. Кто такие Шуйские, что за земля, и почему я должен ее отдавать.

Старик усмехнулся в бороду. В глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.—

А ты, княжич, похоже, и вправду оклемался. Раньше бы ты спросил, где саблю наточить, а не «кто такие». — он крякнул, усаживаясь обратно. — Ну, слушай. Дело было так...

Глава 1. Клановая математика

— ...значит, земля наша, Беклемишевых, еще со времен первого императора, — Захар говорил негромко, но в его голосе звучала гордость, смешанная с горечью. — Прапрадед твой, Михаил Беклемишев, при царе-батюшке Горохе этот особняк ставил. И не просто ставил — он Зодчим был. Огненные камни в фундамент клал, чтобы дом и крепостью был, и теплом родовым дышал.

Огненные камни? Зодчий? Я отхлебнул еще горького отвара, стараясь не подавать виду, что половина слов для меня — китайская грамота. Ну, или японская. Учитывая, куда меня занесло.

— А Шуйские кто?

— Шуйские? — старик скривился, будто лимон разжевал. — Выскочки. При Грозном царе выслужились, артефактами торговать начали. Сейчас у них треть артефактных мастерских в столице. Деньги рекой, связи при дворе. А нам, Беклемишевым, что осталось? Дар наш родовой — огонь — слабеет с каждым поколением. Ты, княжич, и вовсе еле искру высечь можешь. — Захар вздохнул. — Вот они и хотят наш участок. Место там бойкое, у перекрестка энергетических потоков. Для завода — самое то.

— А мы чем платим? Налоги? — спросил я, пытаясь понять экономику этого мира.

— Платим, как все. Только нам этот участок еще прапрадед твой выкупил, и дарственная у императора личной подписью скреплена. Но Шуйским плевать на бумаги. У них люди в Совете кланов. Завтра на Совете будут давить. Либо ты землю им продаешь за бесценок, либо они тебя на дуэль вызывают. А с твоим-то даром... — Захар махнул рукой. — Убьют.

Дуэль. Кланы. Совет. Дар, который слабеет. Это уже не просто попаданчество. Это системный кризис.

— Покажи землю, — попросил я.

Захар удивился, но спорить не стал. Доковылял до окна, отдернул тяжелую штору.

Я выглянул наружу.

Мы были на втором этаже. Внизу — запущенный двор, заросший бурьяном. Чугунная ограда местами проржавела, местами отсутствовала вовсе. За оградой — улица. Булыжная мостовая, редкие прохожие в странных одеждах — кто в сюртуках, кто в длинных пальто, женщины в платьях с кринолинами. Фонарные столбы, но вместо электрических лампочек в них тускло мерцали мутные стеклянные шары. Магические?

И главное — земля. Наш участок. Он тянулся от особняка до перекрестка, который виднелся метрах в трехстах. Именно там, на перекрестке, я заметил странное марево — воздух дрожал, как над асфальтом в жару, хотя на улице был явный октябрь: холодно, серо, ветрено.

— Энергетические потоки, — кивнул Захар, проследив за моим взглядом. — Место силы. Шуйские не просто так хотят там завод поставить. Они там артефакты будут клепать пачками. А мы... — он снова вздохнул.

Я смотрел на перекресток, и мозг архитектора, привыкший анализировать пространство, рисовал картинки. Если это место силы, то фундамент должен быть особым. Если здесь строили предки, они не могли просто поставить дом. Они должны были... заземлить энергию. Впустить ее в конструкцию.

— Захар, — спросил я, не оборачиваясь. — А что стало с теми чертежами, которые прапрадед рисовал? Ну, когда дом строил?

— Чертежами? — старик замялся. — Так в библиотеке они. В родовой. Только кто ж в них смотрит? Древность одна. Да и магии там уже нет, одни каракули.

Я обернулся.

— Где библиотека?

Захар посмотрел на меня с подозрением.

— В подвале. Но туда ж без магии не спуститься — ступени там с подвохом. Родовой кровью открываются.

Родовой кровью. Ну конечно. Стандартный фэнтезийный набор.

— Это не проблема, — я поставил пустую кружку на столик и снова поморщился от боли в боку. — Где у вас тут иголка?

...Игла нашлась в старом бабушкином комоде. Я кольнул палец, выдавил каплю крови на ладонь и, опираясь на Захара, поковылял в подвал.

Дверь в подвал была старой, дубовой, окованной почерневшим железом. Никаких тебе электронных замков или хитрых кодовых панелей. Просто выемка в форме ладони.

Я приложил руку.

Секунду ничего не происходило. А потом дерево будто вздохнуло. По поверхности пробежала рябь, железные полосы тихо звякнули, и дверь бесшумно отворилась внутрь.

— Ну, дела... — выдохнул Захар. — Работает. А я уж думал, магия рода совсем усохла.

Лестница уходила вниз, во тьму. Ступени были каменными, стертыми сотнями ног за столетия.

— Жди здесь, — сказал я старику. — Если там ловушки...

— Княжич! — перебил он. — Один не ходи!

Но я уже шагнул в темноту.

Первые три ступени — обычные. На четвертой под ногой что-то щелкнуло, и стены по обе стороны вспыхнули бледно-голубым огнем. Факелы? Нет, не факелы. Стеклянные колбы с чем-то светящимся. Магические светильники. Сработали на кровь.

— Хорошо, — пробормотал я, спускаясь дальше. — Автоматика древних. Значит, предки были не дураки.

Подвал оказался огромным. Я насчитал шагами метров тридцать в длину и двадцать в ширину. Раньше здесь, видимо, были склады или мастерские. Но сейчас — пустота, пыль, паутина по углам. И только в самом конце, у дальней стены, я увидел то, за чем пришел.

Дубовые стеллажи. До самого потолка. Забитые свитками, папками, книгами в кожаных переплетах и огромными листами пожелтевшей бумаги, свернутыми в рулоны.

Библиотека. Архив. Сокровищница знаний.

Я подошел ближе, сдул пыль с ближайшего рулона, развернул.

Это был чертеж. Настоящий архитектурный чертеж. Фасад здания, разрезы, узлы. Масштабная линейка в углу, подписи, пометки. Язык был незнакомый, похожий на старославянский, но цифры и пропорции... Они были понятны без перевода. Здание на чертеже было красивым. Мощным. С контрфорсами, аркбутанами, сложной системой внутренних перекрытий.

Но главное — подписи к элементам. Рядом с каждой колонной, каждым камнем фундамента стояли не просто размеры, а какие-то руны. Или символы. Или магические знаки.

— Вот оно что, — прошептал я. — Вы не просто строили. Вы проектировали магию. Закладывали ее в конструкцию, как арматуру в бетон.

Я свернул чертеж и взял следующий. План подземных коммуникаций. Еще один — система вентиляции, но с пометками, превращающими обычные воздуховоды в каналы для энергии.

Часы тикали где-то наверху. Завтра Совет кланов. Завтра решается моя судьба в этом мире.

А я стоял посреди пыльного подвала и чувствовал, как внутри разгорается знакомое пламя. То самое, которое заставляло меня раньше сутками сидеть над реконструкцией старых зданий, восстанавливая утраченные технологии предков.

— Ладно, Шуйские, — я аккуратно свернул чертеж и сунул под мышку. — Давайте поиграем.

Поднимаясь по лестнице, я уже знал, что буду делать завтра. Я не полезу в драку. Я не буду унижаться и просить. Я просто покажу этим напыщенным индюкам, что значит настоящая архитектура.

Архитектура, которая умеет не только украшать, но и защищать.

Нападать.

И побеждать.

Глава 2. Совет кланов

Утром следующего дня я стоял перед дверьми зала Совета кланов.

Захар накануне раздобыл мне приличный костюм — старый, но с иголочки, с гербом Беклемишевых на воротнике. Я побрился, причесался и теперь выглядел почти как настоящий аристократ. Только бледность и круги под глазами выдавали недавнюю болезнь.

— Держись, княжич, — шепнул Захар. — Я буду здесь, у входа. Если что — кричи.

— Не понадобится, — я толкнул дверь.

Зал Совета оказался огромным. Высокие сводчатые потолки, длинные скамьи, на возвышении — стол для глав кланов. Стены увешаны гербами. Сотни гербов. Нашего среди них не было.

В зале уже собралось человек пятьдесят. Аристократы в дорогих мундирах, с цепями на груди, с надменными лицами. Они переговаривались, смеялись, не обращая на меня внимания.

Я прошел к задним скамьям — места для мелких кланов без права голоса. Сел, положил руки на трость и стал ждать.

Шуйские появились через несколько минут. Процессия из пяти человек. Впереди — глава рода, князь Петр Шуйский. Массивный, с тяжелой челюстью и глазами-буравчиками. Он прошел к своему месту в первом ряду и на секунду задержал на мне взгляд. Усмехнулся и отвернулся.

Началось заседание.

Сначала решали текущие вопросы. Споры о землях, жалобы купцов, просьбы о выделении средств. Я слушал вполуха, отмечая про себя, как работает система. Кланы, голоса, влияние. У кого деньги, у кого связи, у кого сила.

Потом председатель, сухой старик с орлиным носом, прокашлялся и сказал:

— Следующий вопрос. Клан Шуйских подает прошение о передаче в их пользование земельного участка в Третьем квартале, принадлежащего ныне клану Беклемишевых. Князь Петр Шуйский, вам слово.

Шуйский поднялся и вышел на середину.

— Уважаемые члены Совета. Клан Беклемишевых владеет участком земли в центре столицы более двухсот лет. Участок этот находится на пересечении энергетических потоков и стратегически важен для развития артефактного дела. Однако клан Беклемишевых не в состоянии не только использовать этот участок, но и поддерживать его в надлежащем состоянии. Последний представитель клана, — он указал на меня, — княжич Дмитрий Беклемишев, не обладает достаточной магической силой даже для активации родовых защитных контуров. Особняк приходит в упадок. Участок простаивает. Это наносит ущерб развитию города и империи.

В зале зашумели. Кто-то кивал, кто-то перешептывался.

— Клан Шуйских готов выкупить данный участок по рыночной стоимости, — продолжал Шуйский. — Мы построим там современный артефактный завод, который будет приносить доход в казну и создаст рабочие места.

Он поклонился и сел. Зал аплодировал.

— Клан Беклемишевых, — председатель посмотрел на меня. — Княжич Дмитрий Беклемишев, вам слово.

Я поднялся и пошел к центру зала. Тишина. Все взгляды на мне.

— Уважаемые члены Совета, — начал я. — Князь Шуйский прав: участок простаивает. Но он не прав в остальном.

Шепоток удивления.

— Я изучил чертежи моего прапрадеда, великого зодчего Михаила Беклемишева. Они показывают, что особняк изначально строился не просто как жилое здание. Это был накопитель энергии. Фундамент уходит в землю на двадцать метров и связан с каждым из трех энергетических потоков. Если восстановить систему, особняк станет источником чистой, стабильной энергии для целого квартала.

Я достал из-за пазухи чертеж и развернул его.

— Вот проект. Князь Шуйский предлагает строить завод, который будет потреблять энергию. Я предлагаю восстановить то, что будет энергию производить. Что выгоднее для империи?

В зале повисла тишина.

И в этот момент за окнами полыхнуло.

Земля дрогнула. Где-то вдалеке раздался взрыв, потом еще один. Стены дворца затряслись.

— Что это? — вскочил кто-то.

— Прорыв! — заорали из коридора. — Пустошь! Твари в городе!

Началась паника. Все повскакивали с мест, забегали, закричали.

Я посмотрел в окно. Там, над крышами домов, в сторону центра плыло огромное черное облако, и от него вниз били темные молнии.

— Княжич! — Захар вбежал в зал. — Надо уходить!

Я смотрел на чертеж в руках, на облако за окном, на паникующих аристократов.

— Захар, — спросил я. — Наш особняк далеко отсюда?

— Рядом, через два квартала.

— Тогда бежим.

И мы побежали.

Глава 3. Прорыв

Воздух рванул так, что меня едва не сбило с ног.

Я выскочил на крыльцо Совета кланов и на секунду замер, ослепленный вспышками. Небо над столицей разверзлось. Там, где еще минуту назад висели обычные осенние тучи, теперь пульсировала черная воронка. Она вращалась медленно, величественно, как глаз какого-то космического чудовища, и от этого зрелища по спине побежали мурашки. Из воронки, как щупальца спрута, тянулись вниз темные жгуты, и каждый раз, когда такой жгут касался земли, вверх взлетали фонтаны камней и пыли, а в воздухе разносился то ли вой, то ли визг — такой пронзительный, что закладывало уши.

— Матерь божья... — выдохнул Захар, вываливаясь следом. Он был бледен как полотно, трость выпала из рук, но старик даже не заметил этого. — Это же Пустошь. Она накрыла Торговый квартал! Я такое один раз видел, лет сорок назад, когда еще молодым был... Тогда половина города выгорела, людей не сосчитать...

— Бежим! — я рванул в сторону нашего особняка, но старик вцепился мне в рукав с неожиданной для его возраста силой.

— Куда, дурень?! Там же твари! Нам в убежище надо, в подвал Совета! Там маги сидят, защита! Там стены толстые, они выдержат!

Я вырвал руку. В голове лихорадочно прокручивались чертежи, которые я видел ночью. Схемы энергетических потоков, точки активации, принципы работы защитных контуров. Если я прав, если прапрадед действительно заложил в фундамент то, что я думаю...

— Захар, в нашем подвале защиты больше, чем во всем этом дворце! — заорал я, перекрикивая вой сирены, которая включилась где-то в центре города. — Если верить чертежам, Беклемишевы строили не просто дом. Они строили крепость! Настоящую крепость, с системой защиты! И если я правильно понял схему активации, это единственное место в округе, где мы можем выжить!

— Да какие чертежи?! — Захар трясущейся рукой пытался перекреститься, но попадал не туда. — Княжич, опомнитесь! Там же твари из Пустоши! Они магов жрут, а вы без магии...

Договорить он не успел.

С неба, прямо на площадь перед Советом, рухнул очередной жгут. Удар был такой силы, что брусчатка вздыбилась, как вспаханное поле. Камни разлетелись во все стороны, один ударил меня по плечу, и я едва устоял на ногах. Из центра воронки, разбрасывая обломки, начало подниматься нечто.

Я видел такое только в фильмах ужасов, которые когда-то смотрел в прошлой жизни, лёжа на диване с попкорном. Только тогда это было кино, а сейчас — реальность. Существо напоминало помесь паука и человека, только размером с легковой автомобиль. Восемь лап, покрытых хитином, блестящим и влажным, как у только что вылупившегося насекомого. Туловище, увенчанное чем-то, отдаленно похожим на торс — с тремя парами горящих красных глаз и огромной пастью, полной рядов острых зубов. Оно заверещало — пронзительно, на одной ноте, от этого звука закладывало уши и подкашивались ноги — и рвануло в нашу сторону с неожиданной для такой туши скоростью.

— А-а-а! — заорал Захар и, забыв про свою трость и возраст, рванул обратно ко входу в Совет быстрее, чем я ожидал от семидесятилетнего старика. Полы его длинного сюртука развевались на бегу, и он скрылся в дверях за секунду до того, как они захлопнулись перед самым носом твари.

Я побежал за ним. Но не к дверям — к ним было уже не прорваться, тварь перекрыла путь. Я рванул вдоль стены, к переулку, который вел к нашему кварталу. Краем глаза заметил, как стража Совета пытается построиться в боевой порядок, как маги в синих мантиях выбрасывают руки вперед, посылая в тварь огненные шары. Шары врезались в хитин, оставляли дымящиеся следы, но тварь даже не замедлилась.

— Княжич! — донеслось сзади, но я уже не разбирал, чей это голос.

Я бежал. Ноги несли сами, адреналин забил боль в боку, и я летел так, будто всю жизнь только и делал, что убегал от монстров. Переулок был узким, грязным, я спотыкался о какие-то ящики, чуть не врезался в стену на повороте, но не останавливался.

Позади грохотало. Стража Совета вступила в бой. Слышались крики, лязг металла, шипение магии, вой тварей — их было уже несколько, судя по звукам. Я не оборачивался. Мне нужно было добежать.

Переулок вывел меня на соседнюю улицу. И здесь я увидел настоящий ад.

Жгут упал прямо на жилой дом. Здание горело — не обычным огнем, а черным пламенем, которое пожирало камень, как сухую солому. Пламя вздымалось выше крыши, от него шел жуткий смрад, и в этом пламени корчились фигуры — люди, не успевшие выбежать. Их крики смешивались с воем тварей в жуткую какофонию.

Люди выбегали из других домов, кто-то падал, кто-то пытался тушить, но вода на этом огне шипела и испарялась, не причиняя ему вреда. По улице метались обезумевшие лошади, опрокидывая повозки. Где-то плакали дети, где-то причитали женщины, а над всем этим нависало черное небо с пульсирующей воронкой.

Я пробегал мимо, прижимаясь к стенам, стараясь не попасть под копыта, и вдруг услышал детский плач. Тонкий, отчаянный, перекрывающий общий гул.

Я затормозил так, что подошвы сапог проехались по камням, оставляя следы. Огляделся. Из подворотни, прижимая к себе маленькую девочку, выползала женщина. Нога у нее была сломана — кость торчала наружу, белая и страшная на фоне красной крови, которая заливала мостовую. Женщина пыталась ползти, отталкиваясь руками, но силы оставляли ее, и каждое движение давалось с трудом.

— На помощь! — крикнула женщина, увидев меня. В глазах у нее был ужас и надежда одновременно. — Спасите дочку! Ради бога, спасите!

Девочке было года три, не больше. Кнопка-нос, светлые волосенки, собранные в два хвостика. Она ревела, уткнувшись лицом в грудь матери, и даже не смотрела по сторонам — просто плакала навзрыд, захлебываясь слезами.

Над нами снова взвыло. Я поднял голову. Из черной воронки вываливался новый жгут, толстый, тяжелый, и траектория его падения вела прямо в этот переулок. Я видел, как он падает — медленно, неумолимо, как приговор.

Секунды. У меня были секунды.

Я метнулся к женщине, наклонился, вырвал из ее рук ребенка — девочка заорала еще громче, забилась, но я прижал ее к груди, заорал женщине:

— Ползи под арку! Вон туда, видишь? Быстро! Ползи, не останавливайся!

И, не глядя, успела она или нет — выбора не было, — побежал в противоположную сторону, подальше от нее, подальше от места падения, с девочкой на руках.

Я бежал и понимал, что не успеваю. Жгут падал слишком быстро. Воздух давил, насыщенный чужеродной магией, от которой ломило зубы и кружилась голова. Девочка орала мне в ухо, царапалась, пыталась вырваться, но я только крепче прижимал ее.

И тут я увидел его.

Наш особняк.

Угол Третьего квартала. Старые стены с облупившейся штукатуркой, заколоченные окна, покосившийся флагшток без флага. Родовая усадьба, которая еще утром казалась мне просто старым домом, развалиной, обузой.

И над крышей — едва заметное, призрачное, но все же различимое свечение.

Я не поверил своим глазам. Замер на бегу, всмотрелся. Свечение было — бледно-голубое, как северное сияние, оно пульсировало в такт чему-то, что я чувствовал не глазами, а всем телом. Фундамент жил. Пульсировал в такт энергетическим потокам под землей. Он ждал.

— Держись, малышка! — заорал я и рванул к воротам так, как не бегал никогда в жизни.

Жгут ударил в десяти метрах позади.

Ударная волна швырнула меня вперед, я перелетел через ограду — хорошо, что она была низкой, — прижал девочку к груди и покатился по бурьяну, стараясь прикрыть ее собой, не дать ей удариться о камни. Колючки впивались в лицо, руки, что-то хрустнуло в плече, но я не обратил внимания.

Сзади взревело. Тварь, рожденная жгутом, выбиралась на свет. Я слышал, как она скребет лапами по земле, как шипит, разевая пасть.

Я вскочил, не выпуская ребенка, и побежал к крыльцу. Дверь была заперта. Я заколотил в нее кулаком, заорал:

— Захар! Открывай, черт старый! Захар, мать твою!

Тишина. Только вой монстра за спиной, только плач девочки, только грохот разрушающегося города где-то далеко.

Я обернулся.

Тварь была похожа на ту, что атаковала Совет, только крупнее, массивнее. Восемь лап, хитиновое тело, три пары горящих красных глаз. Она уже заметила меня и неспешно, с какой-то жуткой грацией хищника, приближалась, щелкая жвалами. Из пасти капала слюна, шипела, прожигая камни.

Дверь не открывалась. Захар, видимо, так и остался у Совета. Или не добежал. Или его уже нет в живых.

Я прижал девочку к себе одной рукой, а второй начал шарить по косяку. Чертежи, которые я изучал ночью, всплывали в памяти картинками, схемами, цифрами. Я видел их как наяву. Вход. Родовая кровь. Места активации. Три точки на косяке, которые нужно нажать одновременно. Три — в точности как три энергетических потока под фундаментом.

На левой стороне косяка, на высоте пояса, была едва заметная выпуклость. Чуть выше — еще одна. Правая сторона — третья, почти у самого низа.

Я прижал ладонь к первой точке, надавил изо всех сил. Потом ко второй. Потом к третьей.

Ничего.

Тварь приближалась. Метров двадцать.

Я нажал еще раз. Сильнее. До боли в пальцах.

Ничего.

Пятнадцать метров. Я слышал запах твари — тухлятина, сера, смерть. Девочка зашлась в истерике.

Я заорал от бессилия, от злости, от отчаяния — и ударил по косяку кулаком. Раз, другой, третий. Костяшки разбились в кровь, брызги полетели в стороны, красные капли осели на старом дереве.

И дерево вздохнуло.

Я не сошел с ума, я действительно это слышал. Старый дуб, из которого был сделан косяк, вздохнул, как живой. Точь-в-точь как вчера в подвале, когда я приложил руку к двери. Только сильнее. Глубже. Громче.

Стена особняка дрогнула. По ней пробежала рябь — как по воде от брошенного камня. Штукатурка осыпалась, обнажая древнюю кладку, и в этой кладке вспыхнули золотистые жилы. Они разбегались во все стороны, как кровеносные сосуды, пульсировали, наливались светом.

И дверь распахнулась внутрь. Сама. Бесшумно, приглашающе.

Я влетел в холл, захлопнул створку и прижался к ней спиной, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели, в плече стреляло, но я был жив. Мы были живы.

Девочка смотрела на меня огромными испуганными глазами и уже не плакала — только всхлипывала, вздрагивая всем телом. Слезы текли по щекам, размазывая грязь.

— Тихо, маленькая, — прошептал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя сам дрожал как осиновый лист. — Тихо. Мы в безопасности. Слышишь? Мы дома.

Снаружи дверь содрогнулась от удара. Тварь нашла нас. Она била в дверь, и старые доски трещали, но держались.

Я отскочил от двери, прижимая девочку к себе, и побежал в глубь дома. Нужно было спускаться в подвал. Там, если я правильно понял чертежи, был главный узел управления всей защитной системой особняка. Там был шар. Там был ключ ко всему.

Второй удар — дверь затрещала громче, но выдержала. Старая работа, прапрадедовская. Стояла двести лет — и еще постоит.

Третий удар — я уже был у лестницы в подвал. Она была открыта — Захар вчера забыл закрыть, или я сам оставил? Неважно.

Я скатился по ступеням, чуть не упал, удержался, вцепившись в перила. Девочка снова заплакала — от тряски, от темноты, от страха.

— Потерпи, малышка, — я опустил ее на пол, в угол, подальше от стеллажей, подальше от всего. — Сиди здесь и не двигайся. Поняла? Сиди тихо, как мышка. Я скоро вернусь.

Она кивнула, шмыгая носом, и забилась в угол, обхватив коленки руками.

Я рванул к столу, на котором еще с ночи остались разложенные чертежи. Схема фундамента, схема энергоканалов, схема защитных контуров. И главное — центральный чертеж, на котором было изображено нечто, похожее на диспетчерский пульт. Круглая комната, тумба, шар.

Я лихорадочно водил пальцем по линиям, сопоставляя, вспоминая, считая. Где это? Где физически находится этот пульт? На чертеже были координаты, привязка к местности, но в подвале я не видел ничего похожего.

— Вот он, — выдохнул я, найдя нужный узел. — Центр управления. Но где? Где он находится?

Я оглядел подвал. Стены — старый камень, кое-где мшистый. Стеллажи с книгами и свитками. Кучи хлама в углах — сломанная мебель, ржавые инструменты, какие-то ящики. Никакого пульта. Никакой круглой комнаты.

Сверху донесся треск. Тварь, кажется, все-таки проломила дверь. Я слышал, как она ввалилась в холл, как скребет лапами по полу, как шипит, принюхиваясь. Скоро она найдет лестницу.

Времени не оставалось.

Я закрыл глаза и попытался представить подвал таким, каким он был двести лет назад, когда Беклемишевы только построили дом. Архитектор во мне включился на полную. Я видел не захламленное помещение, а чистое, функциональное пространство. Вот вход, вот лестница, вот стеллажи с книгами, вот склад инструментов, вот мастерская. Где должен быть центр управления? Рядом с главным энергетическим узлом. А главный узел...

Я открыл глаза и уставился на дальнюю стену, заставленную стеллажами. Там, за ними. Я чувствовал это. Какая-то странная вибрация, которую я списывал на близость твари, на шум боя, на адреналин в крови, но сейчас понял — это пульсирует земля. Энергия под нами. Она там, за этой стеной.

— Помоги мне! — крикнул я девочке и рванул к стеллажам.

Она подбежала, и мы вместе — я тащил, она подталкивала слабыми ручонками — сдвинули тяжелый дубовый стеллаж в сторону. Он был набит книгами, весил тонну, но адреналин творит чудеса. Мы сдвинули его, сбросили на пол несколько фолиантов.

За стеллажом обнаружилась стена. Обычная каменная кладка, такая же, как везде. Но в центре — едва заметный шов. Тонкая линия, почти невидимая, если специально не искать.

Я надавил. Стена не поддалась.

Я уперся плечом, нажал сильнее — бесполезно.

Снова кровь. Я разбитой рукой провел по шву, оставляя красный след, как кистью. И стена бесшумно ушла в сторону, открывая проход.

За ней оказалась комната. Небольшая, круглая, вся испещренная символами, похожими на те, что были на чертежах. Они светились — слабо, едва заметно, пульсировали в такт моему сердцу. В центре, на каменной тумбе, стоял шар. Обычный с виду стеклянный шар размером с футбольный мяч, внутри которого клубился туман. Сейчас туман был серым, спокойным, но я чувствовал — он ждет.

Я подошел и положил руки на шар. Стекло было теплым, почти горячим.

Туман внутри всколыхнулся, потемнел, закрутился воронкой. А потом взорвался картинкой.

Я увидел все.

Каждую комнату особняка. Каждый закоулок, каждый угол. Холл, где тварь уже вломилась и теперь крушила мебель, ища добычу. Лестницу, по которой я спустился. Подвал, где в углу сидела девочка, зажмурившись и зажав уши ладошками. Даже Захара — он был жив, прятался в какой-то подсобке у Совета, трясся от страха, но был жив.

И главное — я увидел энергию. Три потока под фундаментом, три мощных реки магии, которые пульсировали в унисон с моим сердцем. Они текли глубоко под землей, переплетались, расходились, и от них в разные стороны отходили каналы — тонкие, как капилляры, ведущие в стены, в перекрытия, в каждую балку и каждый камень особняка.

Система работала. Она просто спала двести лет, двести лет ждала, когда кто-то придет и разбудит ее.

— Проснись, — прошептал я, кладя руки на шар и направляя в него всю свою волю, все свое желание, всю свою надежду. — Проснись и работай. Проснись, мать твою!

Шар вспыхнул.

Свет ударил такой силы, что я зажмурился, но продолжал держать руки на шаре, чувствуя, как энергия течет сквозь меня, как она наполняет дом, как оживают камни, как замыкаются контуры, которые не замыкались столетиями.

Наверху грохнуло так, что подвал тряхнуло, и с потолка посыпалась пыль, мелкие камешки.

Я не видел, что происходит, но чувствовал. Чувствовал, как энергия из-под земли рванула в стены, как старые камни ожили, как по ним побежали огненные жилы, замыкая контуры.

Тварь наверху заверещала. Не угрожающе, не хищно — испуганно, отчаянно. Впервые за сегодня я услышал в ее вое страх.

А потом я увидел это глазами шара.

Стены особняка вспыхнули — нет, не огнем, а светом. Чистым, белым светом, который ударил во все стороны, как разорвавшаяся бомба, как взрыв сверхновой. Тварь, только что вломившаяся в холл и крушившая мебель, даже пискнуть не успела. Свет просто испарил ее. Сжег дотла, не оставив даже пепла, даже следа на полу.

Свет пошел дальше. Выплеснулся на улицу, накрыл соседние дома, перекресток, горящее здание напротив. Черное пламя на том доме погасло, будто его задули гигантские легкие. Люди, бегущие по улицам, попадали на землю, закрывая глаза, но свет не обжигал — он очищал. Твари, которые уже хозяйничали в квартале, визжали и разбегались, но свет настигал их, и они исчезали, растворялись в воздухе.

Я смотрел на это через шар и чувствовал, как силы покидают меня. Руки, лежащие на шаре, задрожали, в глазах потемнело. Энергия текла сквозь меня, и я не знал, сколько еще выдержу. Я не маг, я архитектор. Мое тело, мое сознание не были созданы для таких нагрузок.

— Дядя... — раздался тонкий голосок сзади.

Девочка подошла и тронула меня за руку. Ее маленькая ладошка была холодной, но прикосновение было как якорь, как напоминание о том, зачем я все это делаю.

И в этот момент шар погас.

Туман внутри успокоился, стал серым, безжизненным. Свет наверху погас. Тишина — оглушительная, звенящая — повисла в воздухе.

Я рухнул на пол без сознания, успев подумать напоследок: «Кажется, сработало... Мы живы... Аленка...»

И темнота.

Глава 4

Темнота была теплой.

Не той липкой, пугающей тьмой, что сжимает горло ледяными пальцами, а мягкой, почти родной. Я плыл в ней, как в детстве, когда мать еще была жива и укачивала меня перед сном, напевая старые песни, которые теперь никто не помнит. Те песни были на другом языке — не на том, на котором говорят в этом мире, и не на русском из моей прошлой жизни. Мать говорила, что это язык предков, язык крови, и что однажды я пойму его без перевода.

Я так и не понял. А теперь уже не у кого спросить.

Сознание возвращалось медленно, кусками, обрывками. Сначала — звуки. Где-то далеко, словно сквозь толщу воды, пробивался чей-то голос. Скрипучий, надтреснутый, знакомый до боли.

— ...княжич... очнитесь... ну что ж вы так, молодой... нельзя же так пугать старика, у меня сердце того и гляди...

Потом — запахи. Сырость подвала, старая бумага от свитков, пыль, и поверх всего — тонкий, сладковатый запах крови. Моей крови? Или чьей-то еще?

Потом — боль. Она пришла последней, зато сразу вся, полным пакетом. Голова гудела так, будто по ней поработали кувалдой. Плечо, которым я приложился при падении, горело огнем. Костяшки на правой руке саднило — я вспомнил, как молотил по двери, и поморщился. А в груди поселилась странная пустота, словно из меня выкачали часть души вместе с той энергией, что текла через шар.

— Захар... — выдохнул я, с трудом разлепляя веки.

Веки были тяжелыми, словно к ним привязали по гирьке. Я с усилием поднял их и увидел над собой лицо старика. Осунувшееся, бледное, с красными от недосыпа глазами и глубокими морщинами, которые вдруг стали заметнее, чем раньше. Казалось, за эти часы Захар постарел лет на десять. Но он был жив. Определенно жив, и это почему-то было важнее всего.

Он стоял на коленях рядом со мной и трясущимися руками пытался подсунуть мне под голову какую-то тряпку — кажется, свой сюртук, который до этого был на нем. Старик разделся, чтобы мне было мягче лежать на холодном каменном полу. Эта мысль тронула меня до глубины души.

— Живой, — выдохнул Захар и перекрестился размашисто, истово, как крестятся только перед самой смертью или после великого чуда. — Слава тебе Господи, живой. А я уж думал, все, конец княжичу. Лежите тут, бледный как смерть, не дышите почти, руки ледяные... Я и пульс пытался щупать — нет пульса, или есть, но такой слабый, что не разобрать. Я уж и отходную начал читать, хоть и не священник, а по памяти, как бабка учила...

— Сколько я... — я попытался приподняться, но голова закружилась с такой силой, что пришлось снова лечь. Потолок подвала расплывался перед глазами, но постепенно фокусировался. Каменные своды, покрытые копотью от старых светильников. Паутина по углам — пауки здесь были размером с ладонь, и сейчас они, кажется, тоже пережидали конец света. Тусклый свет магического светильника, который Захар, видимо, притащил откуда-то — обычные свечи в подвале не держались, гасли без видимой причины.

— Третий час пошел, — старик вздохнул и промокнул глаза рукавом рубахи — то ли вытирал пот, то ли слезы, в полутьме было не разобрать. — Уж и не чаял, что очнетесь. Думал, бежать за лекарем, а куда побежишь-то, там такое творится... Да и не пустят лекари сюда, у них своих раненых под завязку. Весь город лежит, княжич. Весь город стонет.

— Девочка! — я рванулся, забыв о слабости, забыв о головокружении, забыв обо всем на свете. В ушах все еще стоял ее отчаянный плач, ее тоненькое «дядя», ее прикосновение, которое выдернуло меня из потока энергии. Я сел так резко, что в глазах потемнело, но я удержался, вцепившись в руку Захара мертвой хваткой. — Где девочка? Которая со мной была? Жива? Цела? Не пострадала?

— Жива, жива, цела, — закивал Захар, осторожно высвобождая руку и потирая предплечье — синяк, видимо, останется знатный. — Вон она, спит. Угомонилась наконец. Два часа ревела, пока вы без сознания лежали. Я уж и так ее успокаивал, и этак — и пряник давал, и сказки рассказывал, и на руках качал. Ничего не помогало. Потом устала, видно, выдохлась. Уснула прямо у меня на руках, бедняжка.

Я повернул голову и увидел ее.

Маленькая, в грязном, разорванном платьице, которое еще утром, наверное, было нарядным — может, мама одела дочку погулять, может, в гости собирались. Теперь платье превратилось в лохмотья, испачканные сажей, кровью (не ее, слава богу, не ее), уличной грязью. Светлые волосенки, собранные в два хвостика, растрепались, выбились из резинок и торчали в разные стороны, делая ее похожей на одуванчик. На щеках — дорожки от слез, размазавшие грязь в смешные полосы.

Она свернулась калачиком на старом кожухе, который Захар постелил прямо на каменный пол, поджав ноги к животу и сунув кулачок под щеку. Даже во сне она вздрагивала иногда, всхлипывала, и от каждого всхлипа у меня внутри что-то переворачивалось. Маленькая совсем. Крошечная. Беззащитная.

— Мать ее... — начал я и осекся.

Женщина с перебитой ногой. Которая ползла по мостовой, прижимая дочку к груди. Которая смотрела на меня глазами, полными такой отчаянной надежды, что до сих пор мороз по коже. Которая крикнула: «Спасите дочку! Ради бога, спасите!» — и отдала мне свое дитя, даже не зная, кто я, можно ли мне доверять, выживу ли я сам.

Я вдруг понял, что не знаю, успела ли она. Я даже не спросил, как ее зовут. В той суматохе, в том аду, когда жгут падал с неба, а тварь уже выбиралась наружу, у меня не было времени на вопросы. Я просто выхватил ребенка и побежал, надеясь, что она успеет, что доползет, что спрячется...

Успела ли?

— Я не знаю, — ответил Захар на незаданный вопрос. Он понял. Он всегда понимал с полуслова, этот старик, прослуживший роду Беклемишевых сорок лет. Он видел много смертей, много потерь, много горя. И сейчас в его глазах была та же боль, что и у меня. — Когда я до особняка добрался, тут уже все кончилось. Дверь выбита, в холле ни твари, ни мебели — пусто, только пепел на полу. Я в подвал — а вы тут лежите, бледный, не дышите почти, и девчонка эта рядом ревет в голос. Я ее оттащил сначала, думал, может, опасно рядом с вами, мало ли что... Потом укутал, успокаивал как мог. Она толком ничего не говорит, только «мама, мама» плачет... Я пытался спросить, где мама, жива ли, — она не отвечает, только плачет сильнее. Может, не знает. Может, видела что-то страшное и забыла от шока. Дети так часто, говорят, память отшибает, если сильно испугаются.

Я закрыл глаза.

Перед внутренним взором снова встала та картина — женщина с торчащей костью, ее искаженное болью лицо, ее отчаянный крик. Переулок, заваленный мусором. Арка в стене — темная, узкая, похожая на вход в подвал. Я крикнул ей: «Ползи под арку!» — и побежал в другую сторону, уводя тварь за собой, отвлекая внимание от нее и ребенка.

Я успел. Я выхватил девочку буквально за секунду до удара жгута. Если бы я замешкался хоть на миг, нас бы накрыло обоих.

Но успела ли она? Уползла ли под арку, волоча сломанную ногу, истекая кровью, теряя сознание от боли? Или осталась там, на мостовой, и жгут ударил прямо в нее? Или тварь, рожденная жгутом, добралась до нее раньше, чем свет от нашего дома разогнал всю нечисть?

Я не знал. И это незнание жгло сильнее любой раны.

— Пойду посмотрю, — я снова дернулся встать, но на этот раз ноги подкосились буквально сразу, и я рухнул обратно, больно ударившись копчиком о каменный пол. Тело было ватным, чужим, не слушалось. Руки дрожали мелкой дрожью, в висках стучало так, что, казалось, еще немного — и голова лопнет, как переспелый арбуз.

— Куда вы пойдете, княжич! — Захар всплеснул руками с таким видом, будто я предложил прогуляться по Пустоши в одном исподнем. — Вы еле живы! Встать не можете, а туда же — пойду посмотрю. На что смотреть-то? Там сейчас, может, все уже сгорело дотла. Или маги оцепили квартал и никого не пускают. Или твари еще бродят, которые от вашего света спрятались в подвалах. Да и поздно уже, княжич. Если бы она выжила, она бы уже здесь была. За дочкой бы пришла. Любая мать придет, если жива.

Он говорил жестокие, но правдивые вещи. Я знал, что он прав. Знал, но принять не мог.

— А если она ранена? Если не может прийти? Если лежит там и ждет помощи, а мы тут сидим?

— А чем вы поможете, княжич? — Захар вздохнул и присел рядом, на корточки, опираясь спиной о стену. — Вы сами еле дышите. Вас самого нести надо. Вы защиту дома подняли, тварей разогнали, спасли эту малую и, между прочим, меня тоже спасли, потому что я у Совета в подвале наверняка бы не выжил — там, говорят, маги не справились, прорыв прямо в здание был. Вы сделали все, что могли. Больше — не в ваших силах.

Я молчал, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Бессилие — вот что было самым страшным. Не твари, не жгуты с неба, не черный огонь. А вот это чувство, когда ты хочешь помочь, но не можешь, потому что организм решил, что с него хватит, и вырубился на три часа, оставив умирать тех, кто еще мог бы выжить.

— Что с городом? — спросил я после долгой паузы, просто чтобы сменить тему, чтобы не сойти с ума от этих мыслей. — Много погибших? Что говорят?

Захар отвел глаза. Помолчал, теребя пуговицу на сюртуке — нервный жест, которого я раньше за ним не замечал. Потом перевел взгляд куда-то в сторону, на стеллажи с книгами, и тихо, очень тихо заговорил.

— Много, — наконец выдавил он. Слово вышло каким-то сдавленным, будто старику было физически больно его произносить. — Торговый квартал почти полностью выгорел. Там черный огонь, его маги до сих пор тушат, никак не потушат. Говорят, он питается магией, чем больше магии в него кидают, тем сильнее он разгорается. Пришлось просто бросить, дать догореть самому, а вокруг стену возвести, чтобы дальше не пошло. Людей... тысячи, говорят. Может, больше. Я слышал, как стражники у Совета переговаривались, пока я там прятался. Говорят, в одном Торговом квартале больше трех тысяч народу жило. И почти никто не выбрался.

Он замолчал, сглотнул, провел рукой по лицу.

— Твари прорвались в дома, жрали всех подряд, пока ваш свет не пришел. Очевидцы рассказывают — те, кто выжил, — что твари не просто убивали. Они... они будто высасывали людей. Падали замертво потом, но перед этим... страшно, княжич. В ремесленных слободах тоже беда — там жгуты упали прямо на мастерские, люди горели заживо, выбегали на улицу факелами и падали, не пробежав и десяти шагов. Дети... там дети в мастерских часто работали, ученики... — голос Захара дрогнул, и он замолчал совсем.

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает что-то темное, тяжелое. Злость. Нет, не просто злость — лютая, слепая, всепоглощающая ярость. На тех, кто это устроил. На магов, которые не смогли защитить. На Совет, который проспал угрозу. На себя — за то, что не успел, не смог, не сделал больше.

— Сколько всего? — спросил я тихо, но так, что Захар вздрогнул. — Сколько погибших по всему городу?

— Не считали еще, — старик покачал головой. — Никому не до счета. Маги говорят, может, тысяч десять. А может, и все двадцать. Столица у нас большая, под сто тысяч народу. Если каждый пятый погиб... это же ужас, княжич. Это же мор, это же чума, только хуже.

Двадцать тысяч. Я попытался представить это число и не смог. Двадцать тысяч человек — это целый город. Это люди, у которых были семьи, дети, планы на завтра. Они проснулись утром, пили чай, собирались на работу, ругались с соседями, мирились с женами, играли с детьми. А через несколько часов их не стало. Сгорели заживо. Были сожраны тварями. Растворились в черном пламени.

— Кто это сделал? — спросил я, глядя прямо в глаза Захару. — Кто открыл проход?

— Не знаю, — честно ответил старик. — Слухи разные ходят. Вы же знаете, как у нас — чуть что, сразу слухи, один другого страшнее. Говорят, видели чужаков в черных балахонах перед самым ударом. Говорят, они ритуал проводили на площади у старого кладбища, прямо средь бела дня, и никто им не помешал, потому что стража побоялась связываться. А другие говорят, что это маги из Совета сами виноваты — экспериментировали с запретными знаниями и прорвали грань. Третьи говорят, что это кара небесная за грехи наши, и надо молиться, а не искать виноватых.

— Чужаки в черном, — повторил я, и внутри что-то холодно сжалось. — Знакомо.

Вспомнился вчерашний вечер. Трактир «Три пескаря», прокуренный зал, вкусная, но непривычно острая еда. И те двое, что следили за мной, когда я вышел на улицу. Они стояли в тени, под фонарем, но лица скрывали глубокие капюшоны. Я тогда подумал — обычные городские сумасшедшие, или может, попрошайки, или те, кто промышляет грабежом в темных переулках. Но они не нападали, не просили денег, просто смотрели. Долго, пристально, с каким-то странным, почти религиозным интересом.

Исчезли они потом или нет? Я не видел. Обернулся через плечо, когда заворачивал за угол — их уже не было. Испарились, растворились в вечерних сумерках.

Но если они были связаны с этим...

— Захар, — я схватил старика за плечо, забыв о слабости, забыв о том, что минуту назад не мог стоять на ногах. — Вчера, когда я вернулся от Совета, за мной следили. Двое в черном, в балахонах с капюшонами. Я тогда не придал значения, думал, обычные подозрительные типы, их в любом городе хватает. Но сейчас... Ты не знаешь, кто это мог быть? Слышал что-нибудь о таких?

Захар побледнел еще сильнее, хотя, казалось, бледнее уже некуда — лицо его приобрело землистый оттенок, руки задрожали, и он схватился за стену, чтобы не упасть.

— Черные балахоны, говорите? — переспросил он севшим, почти не слышным голосом. — С капюшонами глубокими, лица не видно, только глаза блестят из темноты?

— Да. Ты знаешь их?

— Не знаю, — Захар перекрестился дрожащей рукой, и на этот раз попал точно, словно отгонял нечистую силу. — Но слышал. Много слышал. Это Служители Бездны, княжич. Секта такая. Давно уже о них слухи ходят, лет двадцать, наверное, но все как-то впустую. Никто их всерьез не воспринимал. Думали, чудаки, фанатики, каких много развелось после Удара. Махают руками, бормочут что-то, людей пугают — да и пусть себе, лишь бы не воровали и не убивали.

— И что они проповедуют?

— Бездну, — Захар понизил голос до шепота, хотя в подвале, кроме нас и спящей девочки, никого не было. — Говорят, она — мать всего сущего. Говорят, мир наш рожден из Бездны и в Бездну же вернется, когда придет срок. Говорят, что Пустошь — это не проклятие, а благословение, потому что она приближает нас к истинной природе бытия. Они хотят открыть Пустоши дорогу в наш мир, княжич. Они считают, что только через очищение огнем, через смерть и разрушение люди обретут истинную силу и смогут переродиться для новой жизни.

Он говорил, и с каждым словом мне становилось все холоднее. Это же классические апокалиптические культы — в моем мире таких тоже хватало. Сектанты, ждущие конца света, а иногда и приближающие его своими руками. Только там они были просто психи, опасные, но ограниченные возможностями своего мира. А здесь, где магия реальна, где Пустошь действительно существует и действительно жаждет прорваться...

— И Совет позволяет им разгуливать по городу? — я не верил своим ушам. — Проводить ритуалы на кладбищах? Вербовать последователей?

— Совет много чего позволяет, — горько усмехнулся Захар. — Пока беда не пришла к их собственному порогу. Вы же видели этих магов, княжич. Они только о своих делах и думают. О власти, о деньгах, о том, как бы повыше подняться да соседа подсидеть. А до простых людей им дела нет. До сектантов этих — тоже. Ну, ходят какие-то чудаки в черном, ну, бормочут — да и пусть себе. Пока они не воруют и не убивают, Совет в их дела не вмешивается. А теперь... Теперь, может, одумаются. Теперь, когда беда пришла к их собственному порогу. Когда твари пожрали их слуг и сожгли их дома. Может, теперь до них дойдет, что с Бездной шутки плохи.

Я хотел ответить, но не успел.

Сверху донесся шум.

Сначала тихий, едва различимый — шаги? Нет, не шаги, слишком много сразу. Потом — голоса. Приглушенные расстоянием, но вполне различимые. Кто-то кричал, кто-то приказывал, кто-то отвечал. А потом — стук. Кто-то колотил в дверь — не в парадную, которую тварь разнесла, а в черный ход, со стороны сада. Стук был настойчивым, ритмичным, не паническим, а деловым, и от этого почему-то становилось еще тревожнее.

— Князь Беклемишев! — донесся приглушенный крик. Голос был зычным, командирским, привыкшим повелевать. — Откройте! Мы от Совета! С вами хотят говорить! Это срочно! Открывайте немедленно!

Я переглянулся с Захаром. Старик побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно, и вцепился в мою руку с такой силой, что я поморщился.

— Не открывайте, княжич, — зашептал он торопливо, бросая испуганные взгляды на лестницу. — Мало ли что. Может, это провокация, может, они хотят проверить, живы ли вы, может, это те самые служители под видом Совета... Сейчас такое творится, никому верить нельзя. Даже Совету. Особенно Совету.

— Если бы они хотели убить меня, — перебил я устало, чувствуя, как силы понемногу возвращаются, но все еще очень медленно, слишком медленно. — Если бы они хотели убить меня, они бы не стучали. Тварь уже пыталась. Не вышло. А если это Совет — тем более. Им сейчас нужны союзники, а не враги. Им нужно знать, что произошло, почему дом вспыхнул, почему свет разогнал тварей. Они напуганы, Захар. Напуганные люди ищут ответы. И если я не дам им ответов, они найдут другие способы их получить. Менее приятные.

Я поднялся. Медленно, опираясь на стену, чувствуя, как дрожат ноги, как кружится голова, как перед глазами плывут разноцветные круги. Но поднялся. Устоял. Сделал шаг к лестнице.

— Княжич, — Захар все еще держал меня за руку, не отпускал, и в его глазах стояла такая мольба, что сердце сжималось. — Побойтесь бога. Вы еле стоите. Даже если это Совет, какой от вас сейчас разговор? Вы же слова не свяжете, упадете прямо перед ними. Не надо. Пусть подождут. Пусть придут завтра. Никуда они не денутся.

— Денутся, — я покачал головой и осторожно высвободил руку. — Завтра будет поздно. Завтра они найдут другого героя, другого спасителя, другого козла отпущения — смотря что им нужнее. А мне нужно, чтобы они знали: я здесь. Я жив. И я не просто какой-то там дальний родственник, который приплелся неизвестно откуда. Я тот, кто поднял защиту дома. Я тот, в ком течет кровь Беклемишевых. И если они хотят со мной говорить — пусть говорят сейчас, пока я еще помню, что произошло, пока могу рассказать.

Я посмотрел на девочку. Она спала, вздрагивая во сне, и даже не пошевелилась от шума наверху. Устала. Вымоталась. Наплакалась за сегодня на год вперед.

— Присмотри за ней, — сказал я Захару. — Если я не вернусь... если что-то пойдет не так... сделай так, чтобы она попала к хорошим людям. К тем, кто сможет о ней позаботиться. Найди ее мать, если та жива. А если нет... не знаю. Сделай что сможешь.

— Княжич... — в голосе Захара звучали слезы. — Вы же как отец родной... Не смейте так говорить. Вы вернетесь. Обязательно вернетесь. Вы Беклемишев, а Беклемишевы не сдаются.

Я усмехнулся уголком губ. Хорошие слова. Правильные. Жаль только, что я сам в них не очень верил.

— Посмотрим.

И, не слушая больше возражений, я начал подниматься по лестнице.

Каждая ступень давалась с трудом. Ноги дрожали, в висках стучало, перед глазами то и дело вспыхивали искры. Я хватался за перила, останавливался, переводил дух и шел дальше. Надо. Надо идти. Надо встретить их на ногах, а не лежа в подвале. Надо показать, что я жив, что я силен, что со мной стоит считаться.

Потому что если я этого не сделаю — меня сотрут в порошок. Этот мир не прощает слабости. И сейчас, после того, что случилось, слабых будут давить особенно жестко.

Лестница кончилась. Я вышел в холл и замер.

Дверь, в которую я влетел час назад (или три часа? время потеряло смысл), была распахнута настежь. Вернее, от нее вообще ничего не осталось — только щепки на полу и покореженные петли. Тварь все-таки проломилась, но тут же сгорела — на полу до сих пор виднелись темные разводы, похожие на пепел, смешанный с чем-то маслянистым.

В проеме стояли люди.

Пятеро. В дорогих плащах, с магическими знаками на груди — члены Совета, судя по всему. За их спинами маячили стражники в полном вооружении — человек десять, не меньше. А впереди, на пороге, стоял тот самый маг, которого я видел вчера в Совете. Высокий, седой, с длинной бородой и пронзительными глазами. Верховный маг, кажется. Или глава Совета — я так и не разобрался в их иерархии.

Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то странное. Не враждебность. Не подозрительность. А скорее... удивление? Уважение? Или просто жадное любопытство?

— Князь Беклемишев, — произнес он, и голос его звучал неожиданно уважительно. — А мы уж думали, не дождемся. Позволите войти?

Я отступил в сторону, пропуская их в холл, и постарался, чтобы голос звучал твердо, несмотря на слабость в коленях:

— Входите. Раз пришли. Только осторожнее — тут пол еще не остыл после вашей гостьи.

И, кажется, впервые за весь этот долгий, бесконечный день, я увидел, как на лице Верховного мага мелькнуло нечто похожее на усмешку.