Княжич

Глава 1 "Меченый Мораной"

Темно было той ночью. И стоял холод такой лютый, что, говорили, будто реки тогда промерзли до самого дна, а птицы, оледенев, срывались с небес и падали на землю. Говорили, что тогда пировали слуги Мораны-смерти: буйные ветра да студеные метели. Летали они по лесам, полям и деревням да выли наперебой с голодными волками.

То была лютая зима. Забрала тогда Морана много добрых людей в свое царство... Но та ночь еще страшнее. Казалось, будто сама смерть глядела своими ледяными глазами в окошки резных изб.

Не знал славный князь Огнезвезд, чем прогневал богов. Не ведал, от чего Морана-смерть с ветрами колдует да холода насылает.

Поговаривают, что в такие ночи рождаются дети с особой судьбой, волей богов меченые.

Одного не ведал княже - к добру то, али к худу. Этой ночью должна была разродиться старшая княжеская дочь - Белка. То было не первое ее дитя, но на душе старого воина было тревожно. Как было ему думами не изводиться, коли не знал он, кто возжелал особой судьбы его внуку. А ветра шептали, что то была сама Морана-Смерть. Как бы не утащила злая дитя в свое царство темное...

В скоре смолкли крики роженницы, но детского плача за ними отчего-то не последовало. Не спокойно было на сердце у князя. Огнезвезд выскочил из избы прямо в студеный мороз. Снег гулко скрипел под его сапогами и словно бы скулил раненым зверем, пока он шел до женского терема.

На крыльце, спрятав лицо в могучие ладони, сидел Ежевика - муж княжеской дочери. То был славный воин, не в пример его отцу. Ежевика был высок ростом и широк в плечах. Про таких еще говорят "не про всякую дверь". Лицо у него было грубое, выдубленное морозным ветром. Сейчас на нем словно застыла холодная печаль.

- Как она? - тихо спросил Огнезвезд, дивясь тому, как голос его походил на скрип сухого полена.

Боярин поднял будто бы осоловевшие глаза:

- Княже? Она... Листвичка говорит, как бы выжила, - низкий глас воина звучал глухо, - она тяжело носила - зима голодная...

- Ребёнок?

- Не ведаю, Огнезвезд. Может мертв уже, коль не кричит. Я не сведущь в делах этих...

- И то верно, Ежевика. Бабье это дело, не наше, - выдохнул рвжеволосый, садясь на крыльцо подле своего воина, - Знаешь, ты мне что сын родной. Твой сын, Львиносвет, если переживёт эту зиму, будет новым князем, - Огнезвезд глянул на Ежевику через левое плечо. Тот сидел, что неживой.

Князь тяжко вздохнул.

Тут на крылцо опустилась птичка. Пичужка проскакала на тонких лапках по середристому насту, уткнулась несколько раз клювом в снег, точно в зерно, и задорно чирикнула.

- Надо же! Все вымерзли в округе, а этот хоть бы что! Вот жеж стойкая птица! - воскликнул Огнезвезд.

- Да... - хрипло отозвался воин, - коль сын выживет, так и назову его Воробьем, - добавмл Ежевика и замолк, глядя на темнеющий за околицей лес.

- Быть посему, - произнес князь.

Толькл сие было сказано, как в тереме заскрипели половицы, отворилась дверь, и из избы, тяжело наркая ногами, вышла Кисточка. Из века в век повелось, что старухи помогали при родах, дабы дитя пред богами представить, да и подсказать что.

- Сына родила Белка, сына, - проскрипела старуха.

- Счастье то! - воскликнул Огнезвезд.

- Обожди, княже! Иш ты, резвый! Болезный он только. Жизнь его в руках Лады. Молите ее, авось выстоит.

- А Белка? - надрывно спросил боярин.

- Жива жена твоя! Сильная она баба! - сухо улыбнулась старуха, - Только молока у нее нет. Но то не беда, Ромашка согласилась выкормить.

- Надо бы поблагодарить ее, - проговорил князь, почесав рыжую бороду, прорезженную тонкими нитями седины.

- Надо - надо! Входите уже в терем! Да помалктвайте - Морану не гневите, дабы княжича к себе не забрала! - проворчала Кисточка, отворяя тяжелую деревянную дверь перед мужчинами.

В избе было жарко, пахло дровами до травами. Но еще учуял князь некий запах, да такой, что с юных лет каждому вину знаком. Так пахла свежая руда*.

Те прошли за ней в небольшую горницу. На палатьях покоилась разродившаяся. Лицо Белки было бледно, и она словно бы только оправилась от тяжкой болезни. Глаза ее были смежены от усталости, а грудь едва заметно вздымалась.

Ежевика опустился на колени пред любимоц женой и провел загрубевшей от меча рукой по ее исхудавшему лицу. Ресницы ее затрепетали, словно стрекозьи крылья, и слеза скатилась по ее щеке. Воин прильнул губами к ее устам. Женщина тихо всхлипнула и дернулась всем телом.

- Где мальчик? - спросил тем временем князь.

- Тут он, княже, - ответила старуха, - у Листвички.

Заслышав свое имя, юная лекарка встала с лавки и вышла из тени комнаты поближе к лучине. В руках у нее был запеленаный младенец. Младшая княжна протянула отцу новроржденного, и едва Огнезвезд взлянул на внука, как сердце его сжалось. Мальчик, казалось, был легче лебединого пера и был страшно мал. Огнезвезд хорошо помнил крепкого розовощекого Львиносвета, родившегося во вторую седмицу лета. Братья разнились меж собой сильнее чем день и ночь.

- Не кручинься, Огнезвезд, - проскрипела старуха, - и не таких выхаживали. Есль отступят морозы, то будет еще пуще брата переполох наводить.

Слова мудрой Кисточки едва ль успокоили князя.

Огнезвезд вновь взглянул на внука, но вскоре в ужасе отпрянул. Руки его задрожали. Глаза у мальчика были ледяные, как у самой Мораны-смерти.

Глава 2 "Жертва"

На следующий день после той ночи отступили холода. То добрый был знак. Жизнь в Ладоге заладилась.

Только вот в княжеском тереме горе поселилось крепко, вцепилось в тесаные половицы, да забилось под пол вместе с черной злой. Накрепко вцепилась Морана-смерть в княжича своими когтями ястребиным да стала испвтывать младенца болезнями, в царство свое тёмное заманить.

Младенец, по воле отца его нареченный Воробьем, день ото дня был совсем плох. Только отступал недуг, и матушка выносила княжича за порог, поближе к солнцу красному, на этим же днем Морана-злодейка сызнова бралась за свое.

Старшая княжна долго изводила себя горем, много слез пролила над колыбелью хворого сына. Все бы была рада отдать Белка, лишь бы сын её младший рос таким же крепким и сильным, как ее старшие дети. Днями и ночами молила рыжеволосая княжна добрую Ладу да Мудрую Макошь, дабы отпугнули те злую свою прасестрицу.

Вскорести узнали кнежевы родичи, что ледяные глаза Воробьишки едва ль могли свет от тьмы отличить. А вскоре и вовсе ослепли.

Случилось то на шестую зиму, чрез седмицу после Корочуна. Тяжкий недуг свалил тогда княжича.

Поздним вечером лежал он, прикован к постели, да слушал как матушка рассказывает ему о делах, что сто лет назат творилось, еще до того, как тьма на тридцать три года землю заполнила *.

Слушал Воробей речи материнские, и чуял, будто бы кто-то стоит в изголовье колыбели, дышит в лицо ему студеным ветром и тянет к нему руки когтистые. Лишь на миг зажмурил княжичь... Распахнул глаза, и застрашился:

- Матушка, кто-то огонь в печи погасил... - прошептал он голосом ослабевшим, - посмотри...

- Что же ты говоришь такое, Воробьишка, - пепепуганная Белка склонилась над постелью сына, - очаг горит, как и прежде, - женщина приложила руку с вою к его лбу.

- Как же это... - тихо произнес мальчик, и по щекам его побежали слезы. Юный княжич провалился в тяжкое забытье. Лишь шаг один остался меж ним и Морановым царством.

***

Все от мала до велика вдали, что коль возжелал кто из богов человека в свое царство умыкнуть, то лишь единым путем такого человека упасти от учести можно - вместо него пойти. Знала про то и Белка Огнезвездовна.

Той же ночью, ни слова никому не обмолвив, вышла молодая княжна за порог, один полушубок соболинный поверх рубахи женской набросив. И побежала она к лесу тёмному, будто заговренная.

Неслась она сквозь густые чащи, назад не оглядываясь да перешепот птиц ночных не слушая. Все боялась не поспеть на пир русалочий.

Нечисть водная зимами пировала под ледяной крышей, люд честной не трогала. Но ныне-то зима была тёплая, а этой ночью еще и ветер бущевал. Значило то одно: сегодня водчные с водяницами из вод подымутся, да будут к себе людей завлекать прохожих. Видать, совсем оголодали от рыбы костлявой - человечинки захотелось.

Остпновилась княжна у черных вод бушующих, тяжело задышала. Покуда неслась она через чащу лесную, расплели ей вьюги косу, словно подруженьки невесте перед свадьбой. Скинула она с плеч полушобок соболинный, развязала поневу тканую, разула ноги белые. Ступила она на лед жгучий босыми ногами, простоволосая в одной льняной рубахе к Моране-смерти на закланье, старику врдчному - на пир невесткой.

Трещал лед под тонкими ступнями - то щелкали зубами голодные озерные водчницы, красоте княжеской позавидовавши. Плыла дочь Огнезвездова по озеру, точно лебедушка, под луною полной... Да тут подул ветер - треснул лед под босыми ступнями.

Схватили княжну молодую за ноги босые водяные с водяницами, да и уволокли на дно. Лишь успела воскликнуть она:

- Забирай меня, Мара-смерть! Да сына моего младшего не трожь! - как сомкнулись холодные волны над ее головой.

На утро больной княжич оправился, встал на некрепкие ноги да сам вышел из избы. Хотел было посмотреть на солнце, да тьма вокруг была непросветная.

Тем вечером Крутобок, побратим князя Огнезвезда, возвращался с посольством от Датчан с миром, с щедрыми дарами, освобожденными из плена дружинниками да новой рабыней из кельтского племени.

Сожел он с корабля своего на озере, шагнул на берег родной и видит: лежит одежда женская: понева тканая, сапоги кожаные да полушубок соболинный. Да такие, что в пору лишь княжеской дочери носить.

Неспокойно стало на сердце у боярина. Собрал он вещи, да вместе с дружинниками двинулся в Ладогу, неся дары датские.

Едва ль ступил Крутобок за ворота, как понял - дело не ладно. Сразу двинулся он в княжеский терем - Огнезвезду обо всем доложить, дары датские передать, да распросить что с дочерью княжеской приключилось.

В тереме сидел князь во главе стола, вокруг него бояре да гридни. Все темнее тучи.

- Здравствуй, княже. Что стряслося в Ладоге? От чего не пируют твои витязи? От чего не встречают послов с дарами датскими? - вопрошал побратим.

- Не до даров мне, брат мой названный, не до пиров с друзьями, - молвил князь, кладя руки на поседевшую голову, - Белка, дочерь моя стпршая, ушла в царство Мораны-смерти, вместо сына, внука моего Воробьишки.

- Крепко любила своих детей дочь твоя, - произнес боярин, - понимаю я твое горе, кнчзь - сам жену и дочь похоронил. Ведаю лишь, что заберет Лада у Моры проклятой дочь твою! Не место ей среди холопьев Морановых! Не место!

- Спасибо, побратим мой, - отвечал Огнезвезд, - то жертва достойная самой Лады-матери.

- Послушай, княже. Когда я на берег сходил, нашел там одеждв женские. Должно быть, дочь твоя перед смерью оставила. Сохрани их, княже, да отдай Остролисточке. Пусть носит, как мужней женой станет - матушку свою вспоминает.