Князь Ядыгар

Пролог

Феодосия. Местечко Шах-мамай. 187... г.

Невысокий, крепкого телосложения старик с выделяющимся подбородком и седыми бакенбардами, одетый в роскошный бархатный халат, стоял у берега моря с зажатой в руке кистью. Мягко улыбаясь, он рассматривал то утопающие в молочной дымке далекие горы, то смыкающее на горизонте море с синими небом, то медленно плывущий корабль, окутанный громадой белоснежных парусов. Взгляд его неспешно скользил дальше: по гладкой поверхности изумрудного моря, повторяя изгибы белых бурунов у берега; на мгновение останавливался на изогнутых ракушках, перламутровые бока которых выглядывали из песка.

Все эти красочные голубые краски моря и небо, перетекающие друг в друга мягкие тона и полутона, вкупе с криками чаек и мерным шевелением волн будили в его душе удивительное, почти экстатическое, чувство умиротворения. Испытываемые им в это мгновение посторонние эмоции, желания словно растворялись в физически ощущаемом спокойствии вселенского масштаба. Он внезапно осознал, что именно это чувство и есть конечный итог всего, Альфа и Омега человеческой жизни, когда ты одновременно осознаешь и конечность и бесконечность своей жизни, жизней других живых существ и суетность всех наших желаний, мечт, бед и потребностей. Вся эта наносная мишура в мгновение ока была смыта словно волной так любимого им моря.

Это ощущаемая им почти божественная осознанность своего существования настолько потрясла старика, что он нервно вздрогнул. Потом, обнаружив в своей руке кисть, подошел к стоявшему им мольберту с белоснежно белым холстом. Он чувствовал, что ему срочно нужно запечатлеть то, что он ощущал.

Кисть в его руке словно стала живым существом. Она не просто касалась загрунтованного холста, она жила на этой белой сцене. Быстро появляющиеся мазки зеленого, белого, синего, а потом снова зеленого цветов накладывались один на другого, создавая глубокий будто идущий из глубины изумрудный свет. На верху крутящиеся движения кисти создавали белыми мазками невесомые, пушистые облака, медленно плывущие куда-то в даль. Ближе к центру начинал появляться темный силуэт деревянного парусника с расправленными парусами, едва надутыми ветром.

– Господи, Ваня! – вдруг раздался испуганный женский вскрик. – Что э...? – голос дрожал и был едва слышен. – Ваня...

Старик резко обернулся. В нескольких шагах от него застыл испуганно застыл силуэт моложавой красивой женщины, в глубоких черных глазах которой читался сильный испуг.

– Ваня..., – на ее глазах навернулись крохотные капельки слез, через мгновение скатившиеся вниз, к уголкам рта. – Это же так …

Она перевела взгляд на художника и замолчала. Женщина ни как не могла подобрать слова, чтобы описать нахлынувшие на нее эмоции. Она, действительно, испугалась того мощного чувственного напора, что исходил от почти готовой картины. В какие-то доли секунды ее словно сильным потоком воды окатило волной ярких, потрясающе живых образов. Это было то парение в синей высоте неба, то мягкое скольжение по поверхности моря, то погружение в неведомые толщи воды или глубины земли. Однако, одновременно, она испытывала и восхищение потрясающей красотой рождающегося изображения, казавшееся окном в другой, совершенно настоящий, живой мир. Казалось, сделай несколько шагов вперед, протяни руку и ты окажешься на другой стороне.

– … Так красиво, – наконец она смогла договорить. – Это божественно красиво! Это не похоже ни на одну из твоих картин! Мне кажется, я даже слышу крик чаек, летающих над нарисованным тобой кораблем. Как это получилось?

Ни говоря ни слова, старик подошел к ней и протянул к себе ее миниатюрную ручку, затянутую в шелковистую перчатку. Так, крепко прижимая к своей груди узкую кисть, он и простоял несколько минут. Наконец, художник прошептал:

– Я просто очень счастлив, Анна. Я бесконечно счастлив благодаря тебе ... и только сейчас я понял это окончательно и бесповоротно. Ты моя жизнь и судьба.

И долго еще стояли, прильнув друг к другу, фигуры Ивана и Анны, словно сросшиеся вместе кряжистый дуб и миниатюрная березка. За ними же еле заметно мерцал холст с почти законченным морским пейзажем, приглядевшись к которому можно было заметить много странного. Это и волнующееся море с перекатывающимися светлыми барашками, и бросающиеся в воду чайки с хищно оттопыренными клювами и лапками. Если же подойти еще ближе, то стало бы заметно слабое дуновение свежего морского бриза, несущего в соленый запах рыбы и водорослей.

Глава 1

Меня зовут Денис Антонов, тридцати двух лет отроду, и сколько себя помню, все время был помешан на картине «Штиль» Айвазовского. Боже, какое безумное число репродукций с этой картины покрывали стены и потолок в моей комнате… Крошечные с календариком, чуть больше из книг, большие из разворотов журналов, и просто огромные с музейных плакатов, которые родители каким-то чудом доставали на почте.

Я часами мог молча и совершенно неподвижно сидеть возле такой репродукции и внимательно ее рассматривать. Вглядываясь в каждую закорючку, мазок и даже точку, всякий раз находил в ней что-то новое, особое и будоражащее меня. От этого занятия родители не могли меня оторвать ни мультфильмами, ни сладостями, ни новыми игрушками и книгами, ценность которых в моих глазах была несоизмеримо ниже мятой картинки из журнала. Даже вездесущий ремень, выступавший у отца главным инструментом воздействия на молодую поросль в моем лице, не мог поколебать моей страсти.

Теплое желтое солнце на картине, оставляющее золотистую дорожку на синем море, встречало меня маленького утром, глядя с противоположной стены комнаты. Оно же сопровождало меня в школу, где на уроках я, школьник, украдкой любовался переливающими солнечными бликами на крошечной репродукции в своем кармане. Даже на экзамене, когда все нормальные выпускники прятали за пазухами шпаргалки, у меня во внутреннем кармане лежала аккуратно сложенная вдвое картинка «Штиля».

Тогда, в детстве я особо не задумывался о причинах такого помешательства, считая это совершенно нормальным. Ведь одни собирали фантики от «забугорских» жевательных резинок, другие – пивные жестянки с красивыми надписями на иностранных языках, третьи – модельные машинки или солдатиков. Мои сверстники также, как и я, заставляли свои комнаты, полки, шкафчики десятками обожаемых ими предметов, долгое время рассматривали их, любовались ими. Они захлебываясь рассказывали о своих коллекциях и снисходительно поглядывали на тех, у кого не было ничего такого. Моя страсть меня также вводила в этот своеобразный круг «избранных». Мы вместе делились новыми находками и поступлениями, хвастались какой-то удачной покупкой.

Необъяснимая страсть к картине позднее заставила меня выбрать профессию искусствоведа, на которую в «благословенные» либералами 90-е гг. даже с трудом набирали студентов. Бывшая супруга, с которой я познакомился там же, шутила, что я женился на ней только из-за ее специализации по живописцам маринистам, в частности, Айвазовском. Мол ее третий размер груди меня привлекал гораздо меньше, чем знания о черноморском периоде жизни и творчества Айвазовского. Конечно, в ответ на это я всегда смеялся и отшучивался. Правда, где-то глубине души мне было совсем не смешно, а даже напротив грустно! Мне было грустно от того, что я ее обманываю. Ведь ее высокая грудь с весело вздернутыми коричневыми сосками, действительно, не шли ни в какое сравнение с предметом моего обожания.

Собственно, через год, когда мне стало совершенно ясно, что моя супруга не разделяла моей страсти, а бывало и высказывала презрение по этому поводу, мы расстались. Напоследок она обозвала меня сумасшедшим, я в ответ промолчал и вернулся к своей прежней жизни и к своему увлечению… поиску и коллекционированию всего, что имело хоть какое-то отношение к этой картине.

После развода и тяжелого разговора с родителями, я услышал нечто, что вдохнуло еще большую силу в мою страсть… В момент объяснения с родителями, мама, тяжело вздыхая, вдруг обронила, что зная во что превратиться моя жизнь, она много лет назад ни за что на свете не взяла бы маленького меня в тот черноморский музей, где выставлялась эта проклятая картина.

От этих слов меня словно электрическим током пронзило с макушки и до самых пяток. Как же это так, я что-то не знаю о предмете моего обожания? Выходит, в моем детстве случилось что-то такое, что могло бы объяснить причины моей страсти, моего помешательства. Почему это скрыли от меня? Почему об этом я узнаю только сейчас?

– Ой, Дениска, чего это я ляпнула не подумав. Вот же дура, что в голове то и на языке, – она махнула рукой, словно дело и яйца выеденного не стоило. – Ну что ты волком-то смотришь? Ничего особого-то там не было...

Я же продолжал, прищурив один глаза смотреть на нее. «Вот же, б...ь, ничего такого!? Да, я же этой, мать ее картиной, днем и ночью брежу, а она говорит, что ничего особенного...».

– Ну, хорошо, хорошо, – все же она сдалась. – Брала я тебе в тот музей на побережье еще сопливым крохой. Путевки тогда заводской профсоюз выдал на семью на юг. Мы с отцом твоим, как только отпуска дождались, сразу же к морю махнули. Тебе тогда почти два годика было и поди и не помнишь ничего. В поезде все тяю и тяю просил, как заведенный. Надувшись же чаю, сразу засыпал, как маленький барсучок, – вспоминала мама, задумчиво теребя длинный локон у виска. – Около музея того мы, кажется, на третий или четвертый день отпуска оказались. Это я решила нас всех сводить в музей, а то отец твой надуется пивом и валяется целый день на пляже, – возмущение послышалось в ее голосе. – Ну, и потащила всех вас в этот чертов музей. На старой площади он был, в сотне метров от автобусного вокзала. Здание все обшарпанное, с осыпающейся штукатуркой на стенах и потолке. Я все боялась, что оно прямо сейчас развалиться...

Мне уже начало казаться, что в этой мешанине слов и образов из маминых воспоминаний я утону, но ни на йоту не приближусь к разгадки истоков своей страсти. «У-у, черт! Площадь, вокзал, штукатурка, музей... Когда же будет то, что надо?». К счастью, мое нетерпение не осталось не замеченным и прозвучала то самое название картины «Штиль».

– Я же тебя на секундочку оставила, посидеть на скамейке. А там эта проклятущая картина... Штиль, чтоб ее разорвало! – она плюнула на пол и тут же выхваченной откуда-то тряпкой начала затирать слюну. – Я же и не думала, что так будет. Отец с тобой был, а с Ленкой, сестрой, отрез на платье разглядывать начали. Отец потом сказал, что в туалет ему с пива захотелось. Он леденец тебе в кулачок зажал, а сама ходу. Когда же вернулся, то тебя уже не было.

Меня от нетерпения начало уже немного потряхивать. Понимание того, что еще немного и я все узнаю, бросало меня то в пот то в дрожь. «Значит, мальцом я тогда совсем был. Поэтому, похоже, ни черта и не запомнил! Б…ь! Получается, я был в одном шаге от нее... Я был в каком-то шаге и ничего не помню!». Дикое сожаление об этой утраченной возможности прикоснуться к картине словно раскаленные угли жгли мое нутро.

– … Через какую-то минуточку возвращаюсь и я к скамеечке, а тебя и след простыл, – мамин голос, казалось, пробивался ко мне через слой ваты, то затихая то становясь громче. – Боже, как я тогда заорала. Я, Дениска, орала, как пожарная сирена. Обложила матюгами и отца твоего, и дуру Ленку, и смотрителей музея. Они все носятся вокруг меня, а я ору не переставая дурным голосом. Кричу, что если мне моего малыша сейчас не приведут, я буду жаловаться... и в милицию, и в ОБХСС. До самого Брежнева обещала дойти. Вот какая я была, – продолжая рассказывать, мама чуть улыбнулась. – Милиция приехала, а где-то через час и тебя нашли.

Я замер. «Вот-вот, то самое. Мама, давай, давай, рассказывай, что было дальше».

– Лежал ты как раз под самой этой картиной. Калачиком свернулся и глазенками своими поблескиваешь. Махонький такой, беззащитный, – судя по повлажневшим глазам мама, готовилась всхлипнуть. – Лежишь и леденец свой посасываешь. А сам весь мокрехонький...

Ерзая на стуле, я едва не навис над мамой. «Ну, ну, что еще? Лежу на полу с леденцом? Мокрый. Обоссался, поди, от страха. А кто не обделается? Еще то что?».

– Описался, подумала сначала. Напрудил в штанишки и все, дел то. Э-э, нет, Дениска, не писался ты, – мамины слова меня насторожили. – Я же тебя на ручки когда схватил, то не мочу почувствовала. Другим чем-то пахло. Словно водорослями или тиной какой дохнуло от твоих штанишек и рубашки. Дома уже, когда стала тебя переодевать, увидела, что ты в кулачке своем что-то зажал. Хотела я посмотреть, а ты тут же в крик. Орать принялся еще почище меня. Ночью лишь, когда ты уснул, мне удалось разжать твой кулачок.

Мое внимание уже едва не звенело от напряжения. «Да, меня сейчас удар хватит. Давай, давай уже, говори!».

– Словом, вот, смотри, – мама протянула мне на ладони крохотную ракушку с завитушками. – Вот это у тебя было зажато в кулачке.

С трепетом, почти мистическим ощущением, я взял витую раковину в руки. Не знаю чего я ожидал? Просветления, ответа на все свои вопросы... Но ничего этого не было! У ракушки была гладкая поверхность, напоминавшая лакированную. По всей ее поверхности тянулись тонкие фиолетово-лиловые полоски, образующие многочисленные складки. Я и так и эдак крутил эту перламутровую штуковину, пытаясь пробудить этим хоть какие-то воспоминания. К сожалению, память моя молчала и никак не откликалась, словно ничего меня не связывало с этой ракушкой.

Большего от мамы добиться я не смог. Все те вопросы, что терзали меня много – много лет, вновь оставались для меня без ответа. «Ха-ха-ха. Снова вылезли эти два извечных русских вопроса – «кто виноват? и «что делать? Б...ь Хотя, кто виноват, вроде бы ясно. Источник всего эта чертова картина! Эта картина, что преследует меня с того памятного дня! Все дело в этом кусочке холста с масляными красками... Подожди-ка, а я ведь знаю и что делать...». Годами зревшая во мне мысль, вдруг оформилась в совершенно ясное и конкретное желание. «Нужно поехать в этот проклятый музей и во всем окончательно разобраться! Разобраться раз и навсегда! Точно! Нужно оказаться именно в том месте, где меня нашли почти тридцать лет назад».

В соответствие с принятым решением за пару дней мне удалось уладить дела на работе и выбить неделю отпуска. Родителей успокоил желанием немного развеяться на юге Крыма, на что и получил горячее одобрения. Еще полдня потратил на оформление билета и гостиницы.

В дороге я так и не смог уснуть. Где бы я не находился – в аэропорту, в самолете, в крымском автобусе – стоило мне только прикрыть глаза, как картина вновь представала перед моим внутренним взором, заставляя сердце сжиматься от дикой тоски, а тело трепетать от желания прикоснуться к полотну. Эта тяга была настолько сильной, что пожирала меня изнутри, словно смертельная лихорадка.

К концу пути собой я уже напоминал голивудского зомби, которого жажда плоти с бешенной силой гнала вперед. У меня осунулось лицо, под глазами появились черные круги, а сами они горели каким-то нездоровым блеском, который привлекал ко мне внимание каждого второго полицейского. В бодрствовании меня еще как-то поддерживали крепкий кофе и энергетики, который приходилось пить просто слоновьими дозами.

– Мужчина, вам плохо? – из забытья, в котором я лихорадочно пытался приблизиться к картине, меня вырвал хриплый женский голос кондуктора. – Да, упоролся он, Танюха! Как пить дать, набухался! Как бы мне он все кресла не облевал. Хорошо хоть за проезд сразу заплатил, а то потом ничего не вытрясешь у него, – встрял и недовольный голос водителя, показавший вихрастую бошку из-за своей каморки. – Не-а, не алкаш вроде, – прохладные пальцы коснулись моих щек. – Выхлопа нет, а и шмотки вроде приличные. Ого-го, да у него лопатник полный денег.

Наконец, мне удалось открыть глаза и сфокусировать зрачки над склоненным надо мной лицом немолодой женщины с резким запахом какого-то дешевого парфюма. Кондуктор тут же отпрянула от меня, забрав впрочем и свою руку из моего внутреннего кармана.

– Прибыли, мужчина, прибыли, – быстро затараторила она, немного растягивая слова и непривычно окая. – Конечная. Все уже давно вышли, а вы все сидите и сидите.

Пробормотав в ответ что-то неразборчиво (на более обстоятельную беседу у меня просто не было сил), я медленно поднялся с места и шатаясь побрел в сторону двери, через с хрустом открывающиеся створки которых уже через мгновение оказался на улице.

– Хр..., – июльская жара побережья, сразу же навалившись, мгновенно выбила из моего тела последние остатки прохлады.

Судорожно открывая рот, я прошел до конца площади и свернул налево, в узкий проулок, в конце которого, как я помнил, и находился тот самый музей.

– Штиль, штиль, – хрипло шептал я как мантру, тяжело передвигая ноги. – Штиль... Еще немного, немного. Музей, где музей?

Прямо передо мной располагалось небольшое аккуратное здание, совсем не напоминавшее обшарпанную кирпичную коробку из маминого рассказа. Расплывающимся взором я фиксировал на его фасаде новую таблицу, на которой между непонятных длинных аббревиатур с облегчением наткнулся на слова «Крым» и «музей».

– Еще немного, – с невнятным бормотанием, я поднялся по ступенькам и потянул на себя массивную дверь. – Еще немного...

В небольшое окошко кассы у входа я молча положил какую-то крупную купюру и не дожидаясь сдачи и собственно самого билета пошел в прохладный полумрак холла, в котором было пустынно и тихо.

– Теперь прямо... Налево, – не умолкал я.

Перед очередным поворотом или залом во мне срабатывал неведомый навигатор, отправлявший меня в нужном направлении.

– Она..., – у порога в новое помещение я на какое-то мгновение замер, почувствовав внутри себя какую-то пульсацию.

С каждым новым шагом, приближавшим меня к картине, пульсация становилась все сильнее и сильнее. В десятке метров она уже отзывалась у меня ударами в висках, в пяти – заставляла дрожать конечности и спотыкаться. На последнем шаге, уже не в силах больше сделать ни шага, я потянулся к полотну правой рукой.

Бу-ум! Бу-ум! Бу-ум! Бу-ум! Стук становился нестерпимо сильным! Бу-ум! Бу-ум! Бу-ум! Пальцы руки, тянувшись вперед, словно натыкались на плотный горячий пар, который выталкивал их обратно. Бу-ум! Бу-ум! Бу-ум!

Глаза же мои были прикованы к изображению. Я вглядывался в каждый мазок этой досконально изученной мною картины, заново открывая ее для себя. С каждой новой секундой краски становились все ярче и ярче, силуэты и фигуры приобретали полноту и объем... В какой-то момент мне стало казаться, что я слышу шум настоящего прибоя. Через мгновение я уловим и этот потрясающий запах моря.

– Что же это так...

Вдруг меня потянуло со страшной силой вперед. Потеряв равновесие, я начал падать... Яркие, ослепляющий свет, заполним окружающее меня пространство. Вокруг раздались сотни самых разных голосов, сливающихся в разноголосую какофонию звуков.

– Свет, какой яркий свет... Боже мой, какой яркий свет! И голоса, кругом голоса...

Глава 2

Отступление 1

Крым, 198... Прибрежный город.

Яркое июньское солнце находилось в самом зените. Жара стояла несусветная. Деревянные окна домов, двери, окошки немногих катящихся машин были распахнуты или открыты. Все, кто мог, уже с самого утра был у моря. Тысячи мужчин и женщин с детьми, сумками и котомками, зонтиками и хлипкими самодельными навесами словно диковинная саранча покрыла буквально каждый сантиметр прибрежного пляжа.

Правда, троица взрослых и маленький кроха в смешной панамке, натянутой по самые ушки, казалось, совершенно не боялись немилосердно палящего солнца. Две миловидные женщины в развевающихся сарафанах и мужчина с недовольной гримасой на лице и ребенком на руках бодро шагали в стороны городского музея.

Возле призывно распахнутых дверей старого здания полулежал похрапывая билетер, дядька неопределенного возраста с сизым носом. При их приближении он проснулся и, укоризненно окинув взглядом всех четверых, выдал им по небольшому клочку билета.

– Ну вот, музей посмотрим. Что ты лицо-то кривишь? – пробурчала одна из женщин на мужа, который явно не испытывал радости от такой экскурсии. – А то дуешь пиво целыми днями и на пляже валяешься как бирюк...

Муж в ответ тоже что-то недовольно пробурчал, сажая ребенка на невысокую лавку в одном из музейных углов. Всучив крохе какую-то трескучую погремушку, он тут же исчез за дверью с криво намалеванной буквой «М». Обе женщины уже были в другом зале, как мальчишка удивленно загугал и заинтересованно потянул руки в сторону висевшей прямо за ним картины, на которой спокойно колыхалось вечернее крымской море. Вдруг раздался хлопок и мальчишка растаял в ослепительном потоке света, оставляя вокруг себя лишь острый запах озона.

Отсутствие мальчика обнаружили минут через десять, когда обеспокоенная мама вернулась и в фойе музея никого не обнаружила. Появившийся из туалета отец в ответ на ее вопросы лишь разводил руками.

Следующие несколько часов спящий музей превратился в самый настоящий филиал земного ада, где в потоках раскаленного полуденного солнца разъяренной фурией носилась вопящая женщина. Она то бросалась с кулаками на пепельно-серого мужа, то принималась орать на ничего не понимающего сторожа и билетера. Подъехавший наряд милиции также внес свою немалую лепту во всю эту кутерьму...

Наконец, когда безутешная женщина уже была готова вцепиться в роскошную бороду местного директора, в спешном порядке вызванного из своего дома, в музее раздался веселый детский смех. На этот звук тут же бросились едва ли не все, кто толпился в музейном фойе: и милиционеры, и сам директор, и мать, и отец. Какого же было их удивление, когда пропажа обнаружилась в том же самом углу, где ребенка и оставляли. Взъерошенный, мокрый с головы до ног, с улыбкой до ушей, он что-то гугукал и протягивал крепко сжатые кулачки вверх.

– Вот и нашелся, ваш чертенок, мамаша, – устало вытер пот со лба директор, облегченно вздыхая, что никакого похищения на самом деле и не было. – А вы тут скандал такой закатили... Да -а, уж ...

Отступление 2

Газета «Наша Ялта». 13 июня 201…, № 5. Серия «Таинственные места Крыма». «Новая жертва черной дыры».

«Пропал еще один человек. Молодой парень, только окончивший вуз, полный жизненных планов и надежд, исчез, словно его никогда и не было, оставив одних безутешных родителей. И вновь полиция бездействует! Не выдвигаются версии, отсутствуют подозреваемые, не опрашиваются свидетели, не ведется объективное расследование. В стороне остается и администрация города, которая ведет себя так, словно не случилось ничего не обычного. Почему так происходит? По какой причине никто не бьет в колокола, не выступает общественность?

Наша редакция давно уже ведет собственное расследование этих странных исчезновений, которые происходят в центральном музее нашего города. По нашим данным лишь за последние два года здесь пропало четыре человека – две девушки и одна пожилая пара супругов, которые зашли в музей, купив билеты, а назад так и не вышли. Катерина Миронова и Светлана Карпова, две студентки-москвички, приехали в наш город, полюбоваться его красотами. С этими же целями в наш город прибыли и Полина и Виктор Тарановы, активные пенсионеры из Саратова. И где они сейчас? По ответу полиции в ответ на наш запрос, местоположение указанных четырех человек не известно. Более того, как заявил глава городской полиции, у граждан нет никакого повода для тревоги, а тем более паники. У нас, отмечает он, нет никаких оснований объединять все эти случаи в одно уголовное дело.

Нашу редакцию не могло удовлетворить такое объяснение, и мы решили «копнуть» глубже. Согласно городским архивам, за последние почти сорок лет в нашем городе зафиксировано, вы только представьте себе, более 200 необъяснимых пропаж людей, которые так или иначе были связаны с городским музеем. Пропадали взрослые и дети, мужчины и женщины, врачи, учителя и строители утром, в полдень и вечером.

… Нашему журналисту, Артему Винокурову, удалось взять эксклюзивное интервью у Андрея Павловича Сенчина, уже более двадцати лет работающего сторожем в городском музее. Далее приводятся некоторые, наиболее интересные на наш взгляд, выдержки из интервью.

– … Андрей Павлович, вы уже отмечали, что не раз были свидетелем необычных происшествий в музее. Не могли бы вы рассказать нашим читателям о них поподробнее.

– Было, как не быть? Все повидал за столько годков-то… Вот помню случай один, что у нас лет тридцать назад приключился. Летом, кажись, было это. Я тогда за Павловну, нашего билетера, был. Пришла, значит-ца, троица одна. Две «бабы белобрысые» вроде и мужик в кепке. С ними ребетенок за ручку держался.

… И слышу я тогда, как баба какая-то вопить начала, как резанная. Я все побросал и бежать в зал. Думаю, пожар что ли начался. Вбегаю в зал, а там баба эта волосы растрепала и носиться из угла в угол. Вопит, как сумасшедшая, что сына ее кто-то украл. Сама трясется! Муж ее, бледный как сыч, сидит на скамейке, не зная что делать.

… А потом, когда полиция… тогда еще милиция была. Значит-ца, слышим мы, а в соседнем зале кто-то гугукает. Мы все туда, а там мальчонка этот в луже сидит».

______________________________________________________________

Мне снилось огромное золотистое поле пшеницы, колышущее накатывающимися волнами подобно бескрайнему морю. Я шел навстречу жаркому полуденному солнцу, подставив ему лицо с зажмуренными глазами, и осторожно касался пальцами тяжелых налившихся колосьев пшеницы. Хотелось так идти все дальше и дальше, вдыхая под жаркими лучами солнца ароматный напитанный медом воздух… Но вдруг в этой идеалистической картине возник какой–то посторонний звук, сначала напоминавший жужжание шмелей, а после превратившийся в какое-то настойчивое и невнятное бормотание.

– Урус каган ищек янына! Тэр! (Русский князь уже у ворот! Вставай!) – меня вдруг кто-то начал теребить за рукав, но глаза я так и не спешил открывать, надеясь, что эти странные голоса скоро исчезнут из сна. – Тэр, абзи! (Вставай, брат!)

Под эту звучащую у моего уха тарабарщину я начал уже было засыпать, как вдруг резко раздавшиеся громовые звуки снова вернули меня к действительности.

– Алар аталар! Багэгэс, алар аталар! Ни шляргя безгя? (Они стреляют! Смотрите, они стреляют! Что нам делать?) – одновременно где-то совсем рядом стали раздаваться чьи-то панические крики. – Аллах!

И меня затрясли с такой силой, что я уже был вынужден открыть глаза. Сразу же яркий дневной свет больно резанул по глазам, заставляя моргать. Негромко выругавшись, я попытался приподняться. Однако, тело по какой-то причине мне подчинялось с трудом. Видя мои безуспешные попытки – мои барахтанья, кто-то бережно поддержал меня за локти, помогая сесть.

Наконец, глаза привыкли к свету, и я смог оглядеться… Святые Ананасы, лучше бы я этого не делал, а продолжал во сне бродить по пшеничному полю, срывая растущие бананы.

– Что, что? – я с трудом сдержался, чтобы не заорать, но вот глухое рычание-бормотание мне затолкать обратно так и не удалось. – Что это такое? Где музей? Картина?

Я находился на каком-то высоком месте – то ли башне, то ли крепостной стене, откуда открывался потрясающий вид на прилегающие окрестности. Невысокие пологие холмы, пересекающие обработанные поля и луга; изгибающийся рукав большой реки, образовывающий целое озеро; многочисленные нитки тянущихся к горизонту дорог.

Еще я видел какую-то темную шевелящуюся массу, покрывающую часть холмов. Она неровными рукавами тянулась в мою сторону, с каждым мгновением захватывая все больше и больше места. В какой-то момент до меня дошло, что эта шевелящаяся масса, сверху так напоминающая муравьев, состояла из тысяч и тысяч всадников, пеших воинов, многочисленных повозок и фургонов, бесчисленных сотен овец и коров. Это было войско, настоящая орда!

– Что это за херня? – ошалело я обернулся к какому-то шуму за спиной. – Б…ь.

Буквально на расстоянии вытянутой руки от меня стоял смуглый мальчишка лет десяти, с узкими глазенками и с явно нерусскими чертами лица, одетый в натуральный кольчужный доспех с ярко начищенными зерцалами, в странной остроконечной шапке-шлеме с металлическим шишаком. И смотрел он на меня… с такой отчаянной надеждой, что у меня сильно екнуло в груди. Таким взглядом не смотрят на незнакомых людей.

– Абзи, слава Аллаху, ты очнулся! – мальчишка вдруг радостно заговорил и, к моему дичайшему удивлению, я начал прекрасно понимать его тарабарщину. – Великий Диван ждет твоих приказов, чтобы выбросить неверных от благословенной Казани!

Невнятно замычав, я заворочался и махнул рукой в сторону. Правильно меня поняв, ко мне тут же подскочил какой-то заросший бородищей воин и помог мне встать на ноги.

– Воды..., – с трудом стоя на ногах, я вытянул руку в сторону. – Пить.

Мальчишка тут же подскочил словно ужаленный и пнул какого–то распластавшегося на каменных плитах человека в тюбетейке.

– Воды! Быстрее! – глаза пацаны сверкнули гневом. – Бегом!

И вот я уже оторопело рассматривая кованный золотом кубок в своей ладони, из которого я тут же отхлебнул. Вода в нем оказалась настолько холодной, что до ломоты сводила зубы. «Это явно не глюки и не сон. У меня сроду такого не было... Все, б...ь настоящее ». Тяжелый металлический кубок, сверкавший разноцветными камнями, тоже недвусмысленно доказывал свою реальность. Я и так и эдак крутил его в руке, но вопросов, к сожалению, меньше не становилось.

«Тогда что это такое? Кто эти люди? Ряженные? Реконструкторы? А это что, мать его, Крым? Вот это?». Мой взгляд прошелся по окружающим, отмечая специфические коренастые фигуры воинов, явно боевое оружие, массивные драгоценности и многое-многое другое, что ладе не удивляло, а пугало. «Не-е, в задницу ряженных! Эти настоящие до мозга костей! Вон тот бугай с бородищей до самых бровей любого зарежет и не моргнет глазом. А пацан тоже хорош. Видно, сынок какого-то начальника. Привык командовать, да по мордам лупить... Нет, здесь ряженными и не пахнет! Тут что-то другое». Просыпающийся мозг тем временем услужливо подбрасывал все новые и новые объяснения, клепая их из большого числа просмотренных фильмов и моей богатой фантазии. «Тогда может розыгрыш? Сейчас же это очень модная тема. Куча всяких каналов, организаций и непонятных контор снимают десятки таких проектов, где устраивают всякого рода розыгрыши. Может и мне прилетело такое счастье?». Правда, почти сразу же я отмел и этот вариант. Уж слишком грандиозными должны быть в таком случае затраты на организацию такого розыгрыша. Даже на первый взгляд тут пахло реальными большими миллионами наших рублей, потраченными и на найм тысяч актеров и статистов, и постройку огромного числа декораций, и на организацию потрясающих по силе батальных сцен, и, в конце концов, на очень правдоподобный реквизит. «Какой к черту розыгрыш? Тут все настоящее. Б...ь, это вообще все настоящее! И люди, и вещи, и животные! Неужели эта проклятая картина оказалась дырой во времени и пространстве?!».

Тут вдали раздалось несколько громовых звуков, до боли напомнившие мне пушечные залпы из старых фильмов про Петра Великого. Все вновь всполошились и забегали как угорелые вдоль крепостной стены, то и дело начиная кричать и размахивать саблями. «Еще бы что ли пальнули пару раз. Глядишь, у меня еще время появиться подумать, в какую такую задницу меня забросило...». То, что именно забросило, и картина Айвазовского оказалась порталом, у меня уже не было никаких сомнений.

Я вновь оглянулся по сторонам, на этот раз стараясь отметить все самое необычное. «Итак... Пушки есть, но у остальных огнестрела не видно. У всех лишь холодное оружие. Сабли напоминают казацкие шашки, только изогнуты больше и рукоять другая. Хм, шестопер и булаву вижу... Луки занятные. Сильно изогнутые с костяными накладками, монгольского типа». Спасибо искусствоведческому образованию и подработке в антикварных салонах, все эти железки (ну, по крайней мере, многие из них) я читал как раскрытую книгу. Без знания этих профессиональных тонкостей с хорошим предложением к серьезному клиенту лучше и не подходить. Так вот начнет какой-нибудь серьезный коллекционер, помешанный на холодном оружии, расспрашивать о своем приобретении, а ты плаваешь. В итоге, клиент уплывает, ты остаешься без денег, а у твоего салона авторитет падает.

– Брат, они снова бьют в северную стену. После вчерашнего штурма она и так вся в трещинах. Урусуты же притащили настоящего огнедыдащего монстра. Слышишь, как они стреляют? – оказавшийся рядом со мной мальчишка и упорно называвший меня братом, с надеждой заглядывал мне в глаза. – Что нам делать? Отец погиб и теперь ты правитель Казанского ханства. Брат?

Кубок при этих словах только чудом не выпал из моей руки. В самый последний момент скользнувшие по рукояти пальцы сжали металл. «Казанское ханство! Казань! Русский князь! Пушки! Картина маслом!». Вот теперь картинка окончательно сложилась! Я оказался в Казани, которую пытался взять штурмом царь Иван Васильевич, будущий Грозный. Неясным, правда, оставался вопрос, а какой, собственно, это по счету штурм? Ведь от ответа на этот вопрос зависел и ответ на вопрос – сколько нам еще осталось жить под этим синим–синим небом?

Бросив занимавший руки кубок мальчишке, я резко развернулся и подошел к краю крепостной стены. Нужно было срочно выяснить, может ли крепость еще сражаться. Если да, то слава Богу, у меня будет небольшая передышка во всем разобраться и все хорошенько обдумать. В противном же случае, судьба моя и всех, кто мне доверился, будет незавидна!

– Давно они начали стрелять? – выкрикнул я куда-то в сторону, нисколько не сомневаясь, что вопрос будет услышан и мне ответят. – С сегодняшнего утра. Хорошо. Сколько раз стрельнули?

Выходит, еще не все орудия и царя прибыли на место. Насколько я помнил, для штурма казанской крепости русскими войсками было выставлено более сотни пушек самого разного калибра. Самыми опасными были крепостные орудия, ядрами которых и была разрушена часть стены. Спасибо, они еще и стреляли в сутки раз или два.

Оказалось, крепостное орудие, тот самый монстр, который так испугал моего младшего брата, пальнул лишь один раз. Как раз после стрельбы из этого многотонной пушки, ядром попавшей в верхнюю часть башни, меня и контузило. «Пока был лишь один выстрел... Я конечно толком не помню, что тут и как должно быть, но вроде время у нас еще есть. Может пара дней, а может и целая неделя еще в запасе. Это как повезет».

– Как у нас с припасами, водой? – я заметил, что отвечал мне всего лишь один – тот самый здоровенный воин с густой черной бородищей. – Раненых много?

С водой и припасами все оказалось довольно неплохо, несмотря на то, что вчера царским инженерам удалось подорвать башню над одним из подземных колодцев. Хуже было с защитниками крепости, потери среди которых от огнестрельного огня были просто катастрофическими.

– Паршиво, – протянул я, перегибаясь через парапет и внимательно разглядывая местность перед воротными башнями крепости. – А вот это уже не паршиво, а хреново.

Борода, которого, как оказалось, звали Иса, мгновенно среагировал на мой тон и тоже перегнулся через стену. Я показал ему на бревенчатые конструкции, что царские воины спешно возводили напротив башен. Квадратные, из мощных массивных бревен, они совсем не были похожи на домики для отдыха.

– Это туры, господин, – буркнул Иса, хищно скаля зубы; было видно, что он уже давно точит зубы на эти укрепления. – Ваш отец, да будет к нему милостив Великий Аллах, уже пытался сжечь их на южной стороне крепости. Но предатели, да сожрет Иблис их внутренности, все передали урусам и нас встретили почти у самых ворот. В крепость вернулась едва ли четверть из тех, кто вышел за ворота.

Тур, гуляй-поле, передвижные башни, кто же не слышал про это? Их использовали и греки, и римляне, и византийцы. Правда, нам от этого было не легче. Ведь Иван свет-Васильевич на них собирался и пушки затащить, что означало каюк! «Б..ь. Казань – это деревянная крепость, которую пушки рано или поздно разнесут по бревнышку. Если мы хотим еще немного пожить, то с ними нужно как–то решать вопрос. Кровь из носу. Судя по всему, завтра или крайний срок послезавтра они все достроят. Потом поставят пушки и все, амбец! После недели знатного артобстрела здесь останется только трупы выносить. Если же начнут каленными ядрами пулять, то мы и в первый день стрельбы сгорим. Хотя им ведь головешки не нужны. Васильевичу нужна крепость со всем ее содержимым, с золотом, серебром, восточными пряностями и тканями. Короче, ждать штурм надо».

От все ярче и ярче открывающихся перспектив или сгореть заживо или быть насаженным на пику или саблю русского (представляете, русского) воина, меня так знатно качнуло, что я едва не свалился со стены. «Черт, черт... Что делать? И ждать опасно, и что делать не понятно! Может посоветоваться с кем-нибудь? И с кем? С местными? Маразм! Меня же при первом признаке страха или малодушия свои же беки сместят. Этим волкам только дай повод. Стоп!». Не знаю, что мне прочистило мозги – ощущение неотвратимо надвигающейся гибели или гнетущее меня отчаяние? Однако, меня вдруг осенило. «Вот же я олух царя небесного! Есть же выход! Картина! Я же, как пить дать, попал сюда из-за картины! Этот чертов телепорт выкинул меня сюда, а значит сможет закинуть и обратно». В те мгновения эти лихорадочные соображения казались мне довольно логичными. Раз картина отправила меня в прошлое, значит картина отправит меня обратно, в мое время. «Картину нужно найти...».

Я резко обернулся назад и начал обшаривать взглядом стоящих рядом, словно кто-то из них притащил с собой на стену какую-нибудь картину. Вздрогнувшую толпу придворных и воинов явно впечатлил мой полубезумный взгляд. Кто-то из слуг даже сразу свалился ниц и, поскуливая от страха, закрыл голову руками. Для них все было ясно, как день: хан в гневе и ищет виновного. Тому же кто разгневал казанского хана, то есть меня, было не позавидовать. Обычно такого бедолагу ждала яма со змеями или клетка со волками.

– Где? – вырвалось у меня. – Где она...

И тут до меня дошло, что никакой картины тут и быть не может. Конкретно, здесь в крепости, вообще нет ни каких картин. «Б...ь. Им же нельзя изображать живых существ. Поэтому мусульманская живопись практически вся развивалась через каллиграфию. Вот же дерьмо!».

Махнув рукой на стоявших в ожидании придворных, я отвернулся к стене, и тут мой взгляд остановился на копошившихся внизу русских ратниках. Некоторое время я бессмысленно разглядывал это море людей, лошадей и повозок, пока, наконец, не замер.

– Это шатер уруского князя, – негромко проговорил Иса, заметив, что я уставился на высокий темный шатер в окружении десятка или двух всадников. – А вон и он сам, – воин вытянул палец в кольчужной перчатке в сторону высокого нескладного всадника на светлом жеребце.

Я же молчал, боясь вспугнуть внезапно пришедшую мне в голову мысль. «Картины, живопись... Дебил с дипломом! Тормоз! Вот же где все это надо искать!». Прикрыв глаза, я стал лихорадочно вспоминать все, что имело хоть какое-то отношение к живописи этого периода. «Так, так... Московское княжество, XVI век, царь Иван Грозный. Так... Светской живописи в стране, как таковой еще не было. Парсуна или светский портрет появляется лишь в начале XVII века или может даже в конце XVI века. До этого времени русская живопись развивалась только в русле иконописи. Грек, Рублев, Дионисий... Что там еще?». Память, получившая очередную дозу стимулятора в виде здоровенной дозы адреналина, начала быстро выдавать одну порцию сведений за другой, одну за другой. «Значит, сейчас картины существуют лишь в виде икон. Ну, собственно, и что? Какая разница? Все равно это картина! Надо попробовать. Кто знает, вдруг я смогу найти портал и в здешних картинах? Надо попробовать... Если же ничего не выйдет, у нас есть литовские, польские, германские живописцы. Эти прощелыги уж точно рисуют светские картины. Словом, здравствуй «добрый» Иван Васильевич...». В любом случае это был шанс. Пусть шанс был небольшой, призрачный и связан он был с человеком, которого в мое время и в России и за рубежом объявили одним из самых жестоких бесчеловечных тиранов Земли...

Пережевывая все это, я потерял счет времени. Однако, в какой-то момент, раздавшееся негромкое покашливание вернуло меня обратно, в реальность, где сразу же наткнулся на обеспокоенное лицо Исы, моего телохранителя и, как оказалось позже, воспитателя.

– Господин, – черные глаза воина внимательно изучали мое лицо; видимо, эти мои уходы в себя его не слабо пугали. – Тебя беспокоит рана? Позвать лекаря? Или может тебе дать еще целебного афиума?

«Афиум, афиум, что это еще за снадобье? Мухоморчики сушенные? Подожди-ка... Б...ь. Афиум – это же опиум. Они меня опиумом лечат, походу». И, действительно, в руке у Исы появилась серебряная коробочка, украшенная затейливой арабской вязью, из которой он вынул небольшой ложечкой крошечный темный шарик. «Черт, сейчас кайфанешь, а к вечеру, глядишь, добрый Иван Васильевич тебе уже голову рубит. Не-е-т, уж!».

– Выкинь эту дрянь! – телохранитель от такого едва не впал в ступор. – Выкинь, я сказал! Быстро! – не знаю, что он прочитал в моих глаза, но Иса, размахнувшись, с силой запустил драгоценную коробочку со стены, вниз. – Вот так! И чтобы я больше не видел здесь эту дрянь! Ты чего это? Эй, Иса?

К моему удивлению у этого здоровяка, с лицом, словно вырубленным из куска дерева, из глаз текли слезы.

– Прямо как у вашего отца, да будет к нему милостив Великий Аллах..., – бормотал Иса, с детства служивший моему отцу. – И голос, и грозный взгляд, и стать...

Я едва не растерялся от такого, но сразу же взял себя в руки.

– Друг мой, сейчас не время предаваться воспоминаниям об отце. Позже мы восславим его. Сейчас же нужно действовать, – после этих слов Иса тут же подобрался и, глазами пса, преданно уставился на меня. – Видишь туры? Так вот, сегодня ночью их нужно уничтожить. Если там будут пушки, то нужно заклепать их фитильные отверстия. Тогда мы получим передышку.

В принципе, разрушение осадных башен и крепостных орудий, было лишь часть моего плана, а точнее его самая малая часть. Мне нужно было выиграть время, чтобы придумать, как встретиться с царем Иваном и чем завоевать его расположение. А на этом пути стояло слишком много препятствий – стены Казани, множество воинов и с той и с другой стороны, интересы царских бояр к казанским землям и накопленным богатствам, религиозная рознь в конце концов!

– Мы уже пытались, господин. Туры крепко стерегут. Урусу возле них все перекопали рвами, с вершин которых стоят множество воев с громобоями, – угрюмо заговорил Иса, показывая рукой в сторону ближайшего рва и десятков валявшихся в нем тел. – Даже если мы подберемся вплотную, то это дерево не поджечь. Они каждый день поливают его водой. Там все пропиталось водой.

Однако, на этот случай у меня был припасен один сюрприз и звался он в это время греческий огонь. В своей время, готовясь к экспертизе одной занятной статуи византийского происхождения, я перелопатил немало книг по истории Византии, одним глазом пробежав и по книгам о военном искусстве азиатских греков. Словом, это состав этого супер оружия мне был более или менее знаком и оставалось дело за малым.

– Иса, слушай меня внимательно. Сейчас иди к воинам и отбери среди них тридцать человек тех, кто сможет метнуть на пятьдесят шагов … вот этот кувшин, – я схватил небольшой примерно литровый кувшин с маленького столика. – Ничего не спрашивай! Иди и сделай это!

Иса какое-то мгновение внимательно смотрел мне в глаза, пока там что-то важное для себя не увидел. После этого он, ничего не говоря, схватил кувшин, и куда-то побежал. Я же взглядом выхватил из остальных воинов брата.

– У меня есть и для тебя поручение, брат, – внушительно произнес я, давай мальчишке понять, что разговор будет идти об очень ответственном задании. – Я знаю, как справиться с урусутским царем или, по крайней мере, еще пободаться с ним. Ты готов? – судя по очень решительному виду пацана, он по моему слову не только любого прирежет, но, не моргнув глазом, и себе брюхо вскроет. – Возьми с собой людей столько сколько нужно и собери мне в зале всех купцов, что еще остались в крепости. Обязательно, успокой их, что никто не собирается их грабить. Особенно, меня интересны те, кто водят караваны на юг. Понял? – от нетерпения брат и головой кивнул, и кинжалом тряхнул. – Давай, беги.

На по пути в палаты, которые я наметил для встречи с казанскими купцами, я продолжал снова и снова мусолить свой план. «Для греческого огня мне нужна сера, нефть, деготь. Нефть, конечно, сейчас не особо популярна, но что-то обязательно должно быть. Раньше ее вроде бы в лечении использовали. Серу уж точно найдут. Чай алхимиков и всяких сказочников в любом времени хватает. С деготью вообще проблем не должно быть. Ее сейчас куда только не тыкают».

Купцов пригнали довольно быстро. Из-за этого они и выглядели соответственно – испуганно. Не знаю, что они подумали, но успокоить их надо было обязательно.

– Приветствую вас, торговые люди Казана. Хочу сказать вам, что все мы рабы Аллаха на этой земле. Не видит он между нами разницы и с каждого, не зависимо от его богатства и силы, будет он спрашивать после его смерти. Я, хан Ядыгар, обещаю вам, что ни жизнь ваша и ваших близких, ни ваше имущество, не пострадает. Скорое все разрешиться к великой милости Аллаха, – действительно, все должно было решиться в ближайшие несколько дней. – Казани же от вас нужна еще одна услуга...

Как оказалось, торговая Казань, купцы которой ежегодно направляли сотни караванов в Индию, Китай, Персию, Европу и т. д., смогла найти и нефть, и серу, и деготь. Купцы, обрадованные, что их не будут грабить свои же, натаскали со своих складов столько добра, что я и ахнул и охнул. Из принесенного ими можно было не только гранаты с зажигательной смесью делать, но и целый брандер смастрячить.

Варить смесь я посадил в укромное местечко с десяток сидельцев из ханской темницы, которым грозила смертная казнь. Такой отсрочки наказания они были только рады, что они и продемонстрировали усердной работой. В результате уже к вечеру в подвале под ханским дворцом меня встречало около пятисот небольших пузатеньких кувшинов с огнесмесью, к горлышку которого был привязан пучок пеньки, и тридцать добровольцев.

– Это нужно для того, чтобы сжечь укрепления. Показываю, – объяснять приходилось каждый шаг, иначе «наивные дети» этого времени могли меня запросто объявить Иблисом (дьяволом) или спалить самих себя. – Трутом или фитилем поджигаете паклю и сразу же как можно дальше бросаете. Не ждать! Поджег и бросил на бревна! На землю не кидать!

Вглядываясь в глаза тех, кто собрался пожертвовать собой ради города и своего хана, я не тешил себя иллюзиями победы. Мне нужна была лишь отсрочка. Все остальное было вторичным.

– Ничего не бойтесь, я сам поведу вас! Те же, кто погибнут, сразу же попадут в рай, где прекрасные гурии вечно будут ублажать вас. Вы слышите? Каждому мученику, что погибнет во славу Аллаха, Всевышний даст сотню невинных гурий, своей красотой способных свести мужчину с ума. Там вы не будете знать страха, боли, голода, жажды и холода. Вы слышите? – в ответ раздался восторженный рев тридцати здоровых молодых глоток, которые совсем не боялись умирать молодыми и уже видели тех самых прекрасных гурий. – Тогда вперед!

Сложнее было убедить Ису, которой вцепился в меня бульдогом и твердил, как заведенный о моей жуткой смерти. Пришлось, намекнуть на волю Аллаха, который открыл мне ее во время последнего ранения. Правда, ушлого бородача мои слова о мистическом откровении особо не убедили. Более действенным оказался аргумент про переговоры с царем Московским. Пришлось соврать, что царь сам предложил мне тайно встретиться.

Словом, в ночном нападении я практически не участвовал, сразу же в темноте оторвавшись от остальных. И пока тридцать добровольцев закидывали деревянные туры кувшинами с греческим огнем, я терпеливо пробирался по лагерю русских. Заранее одетый в потрепанный русский кафтан с неказистой кольчугой, в добавок, перевязанный какой-то бурого цвета тряпкой, я не сильно выделялся из сотен таких же ратников. Когда же раздались первые вопли о нападении и лагерь превратился в разворошенный муравейник, им вообще стало не до меня.

В поднявшемся столпотворении мне более или менее спокойно удалось добраться почти до самого шатра, где я и затаился в густой траве. Лежа здесь, я выжидал еще около четырех – пяти часов, пока все не успокоятся. Первое время от колотившего меня страха я не чувствовал ни холода, ни жажды. Каждый раздавшийся рядом или вдали звук или шорох мгновенно рисовал в моем мозгу страшные картины крадущихся стрельцов с огромными кинжалами и пистолями. Отпустило меня лишь ближе к утру, когда зарево пожарища вокруг Казани и, собственно, звуки сражения, начали стихать.

Выждав для верности еще немного, я и начал действовать. Закоченевший, я с трудом прополз этот оставшийся десяток метров до шатра и вновь замер, прислушиваясь к звукам внутри шатра. Внутри было довольно шумно.

Изнутри доносились голоса – один молодой, гневный, другой принадлежал человеку явно постарше. Ткань шатра была плотной, поэтому я разбирал не все слова. Однако, общий смысл был понятен. Иван Васильевич был адски недоволен нашей ночной вылазкой и потерей почти всех туров с пушками.

– … Ты что-же, пес смердящий, такое глаголишь? Опять сторожа там все упились бражкой? В темнице сгною, если не лжа это! Остальных на кол! Всех на кол! – чувствовалось, что царь был в ударе. – Как они могли загореться? Тебе розмыслы что говорили? Воды не жалеть, лить и лить, чтобы огнем не занялось!

– … Тайно... убивцы, – гундосил в ответ провинившийся воевода. – Яко пламень греческий...

– Опять лжа! – я приложил ухо к ткани шатра и ясно услышал смачные удары пощечин. – Одна лжа! Греческий огонь?

Царь Иван явно не верил в слова воеводы про греческий огонь. Конечно, он не мог не знать, что с падением Константинополя тщательно охраняемый секрет греческого огня был утерян. По крайней мере, в Казани его никак не могло быть, априори.

– Уйди, с глаз моих! Уйди, – судя царь выдыхался и разговор заканчивался. – Утречком приду к тебе и все сам вызнаю... Пошел прочь!

Бах! С другой части шатра послышался шмякающий падающий звук, с которым, похоже, воевода вывалился из царского шатра. Это означало, что пришло время действовать и мне.

«Он скорее всего сейчас остывать будет и вряд ли кого-нибудь позовет. Бабенку тоже вряд ли позовет, уж больно он зол. А вот винца вполне может пригубить. Короче, через полчасика должен настать самый подходящий момент для разговора». С этими мыслями я вытащил нож и осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, начал резать ткань шатра. «Собака, плотная какая ткань-то. Это тебе не китайская пластиковая дрянь, что рвется едва не руками. С трудом идет. Они его походу маслом пропитывали или чем другим». К счастью, сила и мое упорство все-таки принесли свои плоды. Мне все же удалось сделать прореху в ткани, достаточную, чтобы пролезть в нее.

Вылезти мне посчастливилось за каким–то то ли сундуком то ли ларем поистине гигантских размеров, из–за которых я начал осторожно выглядывать. «А вот и наш красавец. Вино тоже присутствует. Я все же был прав. Наш Иван Васильевич запивает свой стресс. Черт, да он дрыхнет! Хм, силен чертяка! Надеюсь, в свинью напиться он еще не успел».

И уже не больно скрываясь, я выполз из–за своего убежища и, крадучись, добрался до лавки напротив царя. Пульс у меня конечно зашкаливал, но безумного страха я уже совсем не испытывал. Пожалуй, даже наоборот, сейчас на меня накатило эдакое чувство бесшабашности и пофигизма.

Хлоп! Хлоп! Смотря на царя, я несколько раз не сильно хлопнул в ладони. Негромкого звука оказалось достаточно, чтобы Иван Васильевич открыл глаза. И надо было видеть, как менялось выражение его глаз – от замешательства и растерянности до страха.

Бросив затравленный взгляд на лежавшую в нескольких шагах саблю в богато украшенных ножнах, он все же смог взять себя в руки. Такая выдержка стоила очень много, особенно в это жестокое время. Честно говоря, я даже позавидовал этой его силе воли. По-хорошему, кто из нас в такой или подобной ситуации не станет гадить под себя и на коленях умолять своего врага о пощаде? Как думаете? Иногда, заглядывая в себя, вообще думаешь, что таких людей не осталось.

– Чьих будешь, тать? – с презрением оттопырив губу, прохрипел он. – Старицкого, сучонка?! Он, иудушка, тебе гроши дал, чтобы меня жизни лишить? – царь смачно сплюнул в мою сторону и распахнул богато вышитый отворот кафтана. – На, режь, тать... Господи...

Еще тогда, когда я лежал на холодной земле у шатра, я тщательно продумал, чем мне заинтересовать царя. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понимать, что первая сказанная мною фраза должна быть просто информативно убойной! Нужно с первых слов его максимально заинтересовать, иначе он может выкинуть что-то неожиданное. И мне показалось, что самым убойным станет вопрос о смерти его матери – царицы Елены Глинской, весьма деятельной и амбициозной правительницы, умершей довольно странной смертью. Я кое-что читал об этом, и был уверен, что смогу заинтересовать Ивана Васильевича своими сведениями.

– Я не убийца или разбойник. Я казанский хан Ядыгар и пришел помочь тебе, царь, – улыбнулся я, встретив его настороженный взгляд. – Хочешь узнать, кто отравил твою мать? Расскажу тебе и про тех, кто сейчас выпрашивает твоих милостей, а сам же точит нож за пазухой.

Ивана словно подбросило с подушек его постели. Глаза сверкнули такой жаждой убийства, что мне стало не по себе. «Ого-го, как тебя, дорогой друг, торкнуло. Видно, не врали наши историки, что не слабо тебе досталось в детстве от бояр. Ох, не завидую я твоим врагам... да и друзьям тоже. Б...ь, как бы мне самому голову в петлю теперь не засунуть. Он же натуральный бешенный бык, который к своей цели и дороги-то разбирать не будет!». О том, что в этом времени можно было с легкостью и присесть на кол, мне вообще даже думать не хотелось.

– Что? Что ты сказал? – прошипел царь, не отрывая от меня глаза. – Мою мать убили? Говорили, что в ее питье был яд, но я не верил..., – парень с тяжелым вздохом, вновь рванул на себе богато украшенный золотым шитьем ворот рубахи. – Говоришь, змею подколодную я пригрел на своей груди? В очи мои заглядывают, а сами ножи вострые точат... Псы окаянные! Неймется все им! Царствовать и всем владети восхотели, тати!

Словом, к этому мгновению уже все было забыто – и мое неожиданное появление, и сильный испуг Ивана. Сейчас все его мысли занимало лишь одно желание – найти и покарать убийц своей матери, а это, как ни крути, мне было лишь на руку.

– Откуда ты знаешь? Говори, хан! – Иван подскочил ко мне; всколоченные волосы, горящие гневом глаза, скрюченные пальцы, вот таким он мне больше напоминал того самого книжного Грозного. – Или клянусь Богом, я...

Я шумно вздохнул и вкрадчиво (говорят, с буйными именно и надо общаться) начал говорить:

– Я ведь еще много чего знаю, царь... Знаю, как тебе в младенчестве бояре есть не давали, как объедки тебе со стола кидали, как толкали и били тебя с братом. А помнишь, как один из них, тебя запер в опочивальне и не выпускал едва ли не сутки? – как искусствовед я довольно неплохо знал и кое-какие занимательные факты из нашей истории. – Всех этих собак я знаю и все про них расскажу... А прошу я за это все совсем немного... Договоримся?

Выложив все это одним махом, я правда немного струхнул. У Ивана Васильевича было настолько обалдевшее выражение лица, что стало совершенно ясно – я переборщил с информацией, о которой, по всей видимости, вообще-то и знать никто не должен был быть.

– Я сдам тебе, государь, город и отдам в твоим руки все богатства ханства – казну, ханскую конюшню с арабскими иноходцами, арсенал с булатными клинками. Если же тебе по нраву воинская победа, то к утру мои воины разольют бочонки с греческим огнем по всей крепости. Да, да, у меня есть то самое оружие, что было лишь у византийских императоров. Словом, иначе к полудню от Казани останется лишь выжженное пепелище... Я же прошу немного, великий государь. Неужели два правителя не смогут договориться? Ведь Господу не по нраву новые смерти?

Глава 3

Отступление 3

Новгородская летопись [отрывок].

«… В лето 7060 год от сотворения мира Великий Государь Царь и Великий князь Иван Васильевич всея Руси захотеша ратиться с ханом Казанским Ядыгаром. Собрал он рать великую из тысячи языков русскаго люда, черемиша, мордвы, фрязинов и многая другага с великим обозом, огненным припасом и тюфяками. Узреша хан Казанский Ядыгар силу великую воинства православного и пощады запросил для себя и всего казанского люда. Собрал он дары великие. И яхонты заморские, и серебра двадцать возов, и златых монет пять десятков ведер, и жемчуга пятнадцать четвертей.

… Встретились Великий Государь Царь и Великий Князь Иван Васильевич и хан Казанский Ядыгар на холме пред русским воинством и градом Казан. Також рек Великий Государь Царь и Великий Князь Иван Васильевич. Будь мне молодшим браткой, приведи под мою руку все земли Казанские и дай вольную всем пленникам, что томятся в темницах. Поклянись на иконном лике православном, что нет больше в твоем сердце зла и подлой хитрости.

И случилось чудо великое. С превеликой радостью облобызал длань царскую казанский хан и подошел к иконе со светлым ликом Божьей матери. Едва узреша Ядыгар святость великую от лика исходящую, слезы горючие полились из его очей и восхотеша он приложиться к иконе. Великий же Государь молвил, что станет отцом крестным для хана Ядыгара и осыплет его милостями великими после святого крещения».

Отступление 4

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«… В истории с падением мощного Казанского ханства, опиравшегося на значительные людские ресурсы, разветвленную сеть укрепленных крепостей и серьезную военную помощь крымских ханов и по настоящий день остается немало вопросов, на которые так и не были даны ответы. Мне представляется важным обратить внимание читателя на следующие два момента. Во-первых, почему такая сильная по мерках своего времени крепость, как Казань, сдалась практически без боя? Казань обладала большим гарнизоном, удобным для обороны положением, опытными военноначальниками и по сообщениям современников таким мощным оружием, как греческий огонь. … Во-вторых, вызывает большое сомнение, описанная русским летописцем, восторженная радость хана Ядыгара перед иконой Богородицы. Возможно, со стороны хана это была игра на публику, когда он демонстрировал полнейшее миролюбие и в том числе готовность принять христианство.

Пытаясь объяснить дальнейшие поступки хана Ядыгара, мы должны принимать во внимание исторические особенности эпохи, когда со своими противниками, особенно религиозными, было принято расправляться очень и очень жестоко. Достаточно только вспомнить известные примеры из западной истории. Например, противостояние католиков и протестантов, вылившееся в кровавое побоище, вошедшее в историю под красивым названием «Варфоломеевской ночи». Напомню уважаемым читателям, что тогда только за одну ночь было физически уничтожено в Париже около 2000 человек, а по всей Франции более 30000 протестантов. В связи с этим, решение хана Ядыгара сдать крепость и, собственно, само княжество, было продиктовано сугубо объективными причинами – желанием сохранить жизнь себе и своим людям».

_____________________________________________________________

Прошедшую ночь я явно надолго запомню. И даже сейчас, когда я уже пересек русский лагерь и, взобравшись по сброшенной веревочной лестнице, оказался в крепости, меня все еще колотило от адреналина. Ходуном ходили руки, хотелось куда-то бежать, что-то рубить. Лишь поднесенная чаща с какими-то травами меня немного успокоила.

– Слава Аллаху, ты вернулся, – с радостью в голосе произнес верный Иса, первым встретивший меня у стены. – И Казань вновь обрела своего господина, – он еще некоторое время с тревогой рассматривал меня, словно искал раны или следы пыток. – Ты встретился с ним?

Пара стражников, что все еще сматывали веревочную лестницу, притихли, прислушиваясь к нашему разговору.

– Казань будет жить, – криво усмехнувшись проговорил я. – Все будут жить.

После этих слов у одного из стражников из рук вывалилась деревянный хвост лестницы и с грохотом полетел со стены. Чувствовалось, уже в ближайшие часы новость разнесется по крепости.

– Будет, будет, мой друг, Казань будет жить, – еще раз устало повторил я и медленно сполз по стене вниз. – Наших женщин и детей не продадут на невольничьих рынках. Конечно, придется собрать хороший выкуп и отпустить всех невольников.

И я сказал чистую правду... Действительно, ночью мы договорились о том, что Казанское ханство вольется в состав своего западного соседа. За это мне было обещано много такого, что точно заткнет здесь рты всем сомневающимся. Царь жаловал титулы, земли и содержание от казны тем моим людям на кого я укажу; дозволял казанским купцам торговать во всем Российском государстве за малую пошлину (за двадцатую часть от товара). Со скрипом Иван Васильевич соглашался и с мусульманским вероисповеданием казанцев. С нашей же стороны, Казань порывала все отношения с врагами Российского государства; выплачивала довольно приличную сумму отступных; обязалась по первому царскому требованию выставлять двадцать тысяч конных доспешных воинов и тридцать тысяч пешцев с копьями и щитами. И, конечно же, дозволяла проповедовать на казанских землях православное вероучение и строить православные храмы. Словом, как мне показалось, прошел довольно равный обмен. Правда, моему телохранителю, который гораздо лучше меня разбирался во всех тайнах казанского двора, все виделось в совершенно ином свете. Собственно, именно об этом он и стал мне рассказывать.

– Многим бекам это не понравиться, – угрюмо проговорил он, тяжело опускаясь рядом со мной. – Здесь почти все кормятся с торговли пленниками, господин. Казань веками богатела из-за этого. Многие роды каждый год сотнями отправляют молодых красивых девок на юг, получая за это тысячи и тысячи золотых дирхемов. Да твой благословенный родитель, да будет к нему милостив Аллах, не решался спорить с беками, – Иса понизил голос до шепота, настороженно всматриваясь в прохаживающихся вдоль стены стражников. – Они тебе этого не простят, господин. Старые стены Казани помнят не одного правителя, которого тихо удавили его же слуги. Теперь остерегайся всех.

«Вот тебе и Денис Освободитель, Спаситель Казани и Открыватель порталов! Да, меня, походу, прирежут, едва новость разойдется. Какая уж там картина? Я «Ой» сказать не успею! Тут и охрана не поможет...». Тут, прерывая мои мысли, Иса с корточек опускается на колени и глубоко кланяется, лбом касаясь камней.

– Господин, своей храбростью и человеколюбием ты далеко превзошел своего отца. Ты, как и призывал пророк Мухаммад, да будет к нему милостив Великий Аллах, призываешь освобождать пленников, – хриплым голосом говорил он. – Я был рожден рабом и хорошо помню хлесткий звук бича... Я помню, как меня забирали у матери, как она кричала, корчась на камнях... Господин, мой меч уже давно ваш, но сейчас я отдаю вам мою душу.

Незавидное детство было у Исы, рожденного от рабыни. Уже в четыре года Ису и его пятилетнюю сестру купил владелец одного из веселых домов Казани, рассчитывая выручить за особый товар в десять раз больше. Долгими днями и неделями его с сестрой обучали угождать своему новому хозяину. В одну из ночей, Иса, не выдержав издевательств, зарезал хозяина и сбежал, укрывшись в трущобах. После очередной облавы его купили на ханскую кухню, откуда после долгих мытарств попал и в слуги самому хану.

– Господин, скоро беки узнают, что ты договорился с русским царем и придут за твоей головой, – Иса нервно повел головой, словно ощущая чей-то клинок и шеи. – Нужно бежать. До рассвета еще есть время. Я знаю этих собак. Сначала они перегрызутся за ханское место, а потом захотят крови.

Что говорить, идея сбежать, пока это возможно, мне пришлась очень даже по душе. Без всякого балласта в виде ханского места и связанных с ним дерьма я смог бы гораздо быстрее приступить к поиску картины. «В ханской сокровищнице много золотишка. Если взять немного и рвануть за стену прямо сейчас, то там буду в шоколаде. Осяду в каком-нибудь городке или поселке, прикуплю домик или усадебку и буду потихоньку искать то, что мне надо». Правда, эта идиллическая картина испарилась, едва я только чуть успокоился и смог более или менее спокойно все обдумать. «Ха-ха-ха! Какой же бред в голову лезет! Черный как джигит с Кавказа с мешком золота в Москве или Твери?! Меня же прирежут в первой же подворотне или стража повяжет, а потом тоже прирежет. Тут тебе не XXI век, где с мешком баксов можно устроиться практически на любом месте планеты. Хотя и у нас тоже хватает охотников до чужого добра, особенно такого ликвидного, как золото!... Короче, Грозному я без Казани и верного войска ни на хрен не сдался. Буду у него там из милости жить при дворце за место ручной собачонке. А мои тайны палачи вытянут за пару дней. И все, кончиться тогда моя история!».

– Господин, решайся, – все не унимался Иса, тормоша висевший на поясе кинжал.

– Хорошо, – я тоже вскочил с каменного пола на ноги. – Значит, переворот будет. Ну, заговор?! – здоровяк кивнул бритой головой. – Тогда я им устрою небольшой майдан. Сколько у меня верных людей?

Иса тут же выпал на несколько секунд из реальности, беззвучно шевеля губами. Уловив его выражение лица, я понял, что рассчитывать могу на небольшую горстку людей в случае реального столкновения с настоящими хозяевами Казани. Оказалось, я был несколько пессимистичен.

– Две полные тысячи ханской стражи пойдут за тобой, – наконец, заговорил телохранитель. – Ты им платишь столько, что ни какие беки не смогут перекупить. Еще десяток молодцов, что готовил я. На городское ополчение надежды нет. Они лучше пересидят в стороне, а потом присоединяться к победителю. Беки же смогут собрать почти десять тысяч воинов. Они сомнут нас, господин.

«Не ссы! Как там у Высоцкого? Нас двое – расклад перед боем не наш, но мы будем играть! Да, именно так, мы будем играть! Только не играть, а сражаться. Ну, майдан, не подведи!».

– Собирай всех к дворцу. Перекройте все ходы и выходы, окна, щели, норы. Чтобы не одна мышь не проскочила, – бритая башка телохранителя кивала не переставая, видно он сильно впечатлился моим решительным видом и поверил в меня. – И оставь мне свой десяток, я в темницу наведаюсь, а потом до пленников и рабов прогуляюсь. Думаю, мне им есть что предложить...

Через несколько минут, я с тревогой взглянул на остатки черноты на небе и готовящееся вставать солнце и нырнул в темноту ханского подземелья, в котором я надеялся найти своих самых горячих сторонников.

– О, Великий, – уже на ступеньках из какой–то щели вынырнул низенький лысый человек в меховой безрукавке и, бухнув на колени, начал сипеть пропадающим голосом. – Уже пришло время избавляться от пленников? Я все подготовил, все подготовил. Мои люди разломают кирками перемычку и вода затопит все камеры.

Похоже, в темнице готовился свой план на случай взятия крепости. Задумывалось все просто и эффективно. Подземные казематы, тянувшиеся на метры и метры в глубину и ширину под крепостью, лежали гораздо ниже поверхности протекавшей всего лишь в полсотни метров реки. Небольшой ее рукав уже давно, еще при дедушке прошлого хана, был отведен в крепость и сверху заложен каменными плитами. Именно этот отвод и планировалось использовать для затопления подземных галерей со всеми пленниками, когда наступит час «Х». «Ах ты, лысая морда, решил все концы в воду спрятать и моих будущих бойцов утопить?! Сморчок!».

– Мы ждем лишь вашего указания, Великий. Денно и нощно мои люди дежурят у перемычки наготове, – продолжала лепетать местная шишка, показывая нам дорогу и то и дело переходя с шага на бег. – Мы почти пришли. Вот. Тут мы держим самых яростных. Эти урусуты ничего не страшатся: ни железа, ни плетей. Их, мой хан, уже давно надо было, казнить.

Мы еще не подошли к нужному повороту, а нас уже накрыла вонь от сотен и сотен немытых, гниющих опустившихся тел, некоторые из которых уже давно потеряли свой рассудок. Большинство же, судя по блеску в глазах, было в сознании, но также, как и их безумные собратья, было явно не прочь выпустить нам кишки. Здесь было под две или три сотни сидельцев в одеждах, разной степени потрепанности. Одни были в еще довольно крепких кафтанах, другие в расползавшихся холщовых рубахах и портах, третьи в каком-то рубищах, больше достойных нищего на паперти.

– Идут... Идут.... Прощайте, братья, – по голосам прощавшихся друг с другом пленников было понятно, что они если не знали о своей казни, то точно догадывались. – Не поминайте, лихом, братья. И ты нас прости, брат! Не хочу, не хочу... Помолимся, браться, за души наши грешные... Отец наш небесный... На колени, на колени...

Один, второй, третий, а потом рядами люди в камерах начали вставать на колени и тихонько повторять слова молитвы. Я же медленно подходил к массивной кованной железной решетке, бурой, сильно изреженной ржавчиной. Наконец, шедший передо мной лысый толстяк остановился, боясь подходить дальше.

– Русские люди! – громким голосом заговорил я, с силой толкая ногой надсмотрщика к решетке и всаживая ему в спину нож. – Я казанский хан Ядыгар! Сегодня я и царь Иван Васильевич решили забыть все обиды и притеснения и жить в мире. Слышите меня?! Я и царь Иван Васильевич договорились о мире между нами.

В установившейся тишине камер, где стояли несколько сотен людей, раздавалось лишь хрипение корчащегося надсмотрщика. Первые ряды пленников стояли у самых решеток, вторые и третьи наседали сзади, боясь пропустить хоть слово из моей речи.

– Говорю вам, закончилась ваша неволя и скоро отправитесь вы домой, – десятки горящих глаз с дикой надеждой смотрели на меня. – И каждый получит из ханской казны одну золотую монету в знак искупления нашей вины.

Тишина стала еще более звенящей. Казалось, слышно было даже шевеление вшей в грязных колтунах волос пленников. Наконец, кто-то не выдержал и раздался его захлебывающийся крик:

–Свобода, братцы?! Свобода! – кто-то метался от пленника к пленнику и неверяще выкрикивал. – Неужели, домой, братцы?! Домой, домой..., – его голос подхватили и вот уже десятки голосов восторженно орали. – Домой! Домой!

Чувствуя, что градус напряжения взлетел до небес, я стал бить кинжалом по железной решетке. С лязгом клинок бился об изъеденные ржавчиной прутья решетки, заставляя пленников замолкнуть. После этого эйфорического выброса эмоций им нужно было показать врага, который стоит на пути к их свободе. Это простейшая формула манипуляции людьми (прекрасная цель + враг, стоявший на пути к цели = взрыв), которая с таким потрясающим эффектом работала и в моем времени.

– Но не все хотят вашей свободы. Слышите? Мои беки, жадные до золота и серебра, желают вас продать на невольничьих рынках. И развезут вас, бедовые головы, по далеким жарким странам, – и я давал им осязаемого врага, которого можно было рвать зубами и топать ногами; я манипулировал ими, но желание выжить было сильнее моей совести. – Откуда вам никогда не попасть домой. Хотите этого? Хотите оставаться рабами дальше? – слова за слово бросал я в толпу людей, едва не клацавших зубами от злобы. – Хотите?

Но к моему удивлению шум за решеткой вдруг начал стихать.

– Ша! – пленники, что еще мгновение назад напирали друг на друга, начали почтительно расступаться в стороны, пропуская к решетке высокого худого человека с глубокими шрамами на лице. – Что…, – негромко, едва ли не шепотом, произнес седой, глядя мне прямо в глаза. – Ты хочешь хан?

«Ого, вот и лидер появился. Настоящий волчара. Такие шрамы в бою не заработаешь. Явно следы пыток… А остальные-то как на него глядят. Явно готовы за ним и в огонь, и в воду».

– Уже сегодня ночью мои же беки перережут мне горло, от сих до сих, – я выразительно провел пальцем по горлу. – А завтра утром у Казани появиться новый хан, который попросит помощи у крымчаков и передаст им в дар всех вас… Понимаешь, что тогда ждет все вас?

Судя по жесткой гримасе, исказившей и без того искореженное лицо, седой прекрасно понимал, что ждет их всех у крымчаков.

– Значит, кровушкой придется заплатить за свободу, – понимающе кивнул Седой, оскаливаясь, как пес. – Заплатим, нам не в первой. Только сброю бы нам, хан. С голыми руками ведь не сдюжим.

– Через сотню шагов оружейная. Ханская! Железа там столько, что с головы до ног можно всю вашу братию одеть, обуть и вооружить, – я подошел к решетке и бронзовым ключом отворил монстрообразный замок.

Едва я отпрянул в сторону, как волна оборванцев обдала меня смрадом вонючих тел, гноя и крови. Часть из них тут же с стуча голыми пятками понеслась в сторону оружейной. Другие, как на подбор крепкие коренастые мужики, окружив Седого, остались у темницы.

– Не боишься, хан, что обману? – по-прежнему тихо, не повышая голоса, проговорил он, заглядывая мне в глаза. – Одно мое слово и они разорвут тебя и твой десяток.

Что говорить, бывшие пленники, с хрустом сжимая в кулаках булыжники, какие-то железки, цепи, были явно не прочь кому-нибудь разбить головы. Уж больно выразительно поглядывали они на наше оружие, бронь и... сапоги.

– Боюсь, – выдохнул я, одновременно кивая. – Но..., – я выдержал его взгляд. – Не похож ты на душегуба и разбойника, которые плюют на свое слово. Да и нужны мы друг другу.

Похоже ударил я в самую точку. Седой вновь смерил меня тяжелым оценивающим взглядом, видимо, решая, что ему делать.

– Ты прав, хан. Не тать я и не душегубец, – тяжело вздохнул он. – Еще две зимы назад я был московским воеводой и жил в собственном доме с женой и тремя детишками. Службу служил, с женой миловался, деток баловал. Пока тварь одна..., – шрамы его буквально налились кровью, отчего и без того обезображенное лицо окончательно превратилось в чудовищную маску. – На Любушку мою глаз не положил. Как хвост за ней вился. Она в церкву и он там же околачивается, она на рынок и он там вьется. Дары богатые предлагал, в полюбовницы звал, гнида. Хотел вызвать я его на честный бой, чтобы наказать змея подколодного. Только оказался этот тать звания большого, с государем нашим дружбу водил...

Я же, застыв от удивление, внимательно вслушивался в историю, угадывая в ней кое-что очень знакомое. «Бог мой, да это «Песня про купца Калашникова» Лермонтова! История почти один в один. Только муж здесь не купец, а воевода. Да и соблазнитель еще не опричник, а, походу, ближник какой царский. Как интересно зовут-то этого урода? ... Вот тебе и Михаил Юрьевич! А писали, что история полностью вымышленная». За этими мыслями, я кое-что из истории Седого упустил.

– … Бросили меня тогда по подметной грамоте в поруб, а потом ворог вывез меня и продал казанцам в невольники, – скрипя зубами, заканчивал он свой рассказ. – Вот Боженька и дал мне шанс поквитаться с ворогом моим... Так что, хан, получается связаны мы с тобой одной цепью. Говори, что делать.

План мой был незамысловат. Помня, что накрученные премудрости в любом деле помеха, я придумал следующее. Нужно было закрыться в ханском дворце со своими людьми, где и поджидать заговорщиков. Беки, решившиеся на переворот, скорее всего решаться удавить меня без шума и пыли. Когда же это не получится, то ринуться штурмовать дворец. С их перевесов в живой силе, вряд ли они будут придумывать что-то особенное. Поэтому переть будут на пролом. Главное задача для меня, выдержать этот первый удар. Перегорожу все коридору и входы баррикадами, окна нижних этажей завалю барахлом, а с балконов встречу атакующих старым добрым коктейлем Молотова. Когда же основная масса заговорщиков втянется, то в тыл им ударят пленники.

К сожалению, в плане оказалось немало изъянов, которые начали вылезать почти сразу же. Сначала мы не успели даже как следует укрепить дворец. Если главные входы в огромное здание удалось завалить мебелью и всяким барахлом, то двери для прислуги, дворни и поварят пришлось просто запирать и оставлять там стражу. Мало был стрел. У моих воинов было лишь по колчану, где каждая из тридцати-сорока с бронебойными наконечниками была хорошо если четверть. Провалились мои надежды и на коктейль Молотова, запасы которого почти полностью были истрачены вчерашней атаке на царские укрепления – туры. Сейчас на балконе Малой ханской башни, которая позднее войдет в историю как одна из падающих башен царевны Сиюмбике, у моих ног лежало лишь полтора десятка кувшинчиков с огнесмесью. И вряд ли этого хватит, чтобы нанести нападающим серьезный ущерб.

Словом, как и уже не раз случалось в истории, заговорщики застали власть со спущенными штанами или точнее с приспущенными штанами... Эта проклятая фраза ни как не хотела уходить из моей головы, заставляя кривить губы.

– Великий, – на балкончик вбежал запыхавшийся стражник и увидев меня, тут же опустился на одно колено. – Западные ворота только что были атакованы. Две или три сотни пеших и десятка два конных пытались ворваться во дворец. Сейчас готовят таран.

Едва он ушел, как покрывало вновь раскрылось и показался другой стражник. Судя по его висевшей на перевези руке и багровым потекам на лице, атаковали не только западные ворота.

– … Они внутри, господин, – тяжело дыша, рассказывал гонец. – Это предательство. Кто-то провел их через конюшни. Нужны еще люди, иначе их не сдержать.

Скрепя сердцем, я послал с ним весь свой резерв – неполную сотню во главе с одним из своих телохранителей с наказом стоять до последнего. Со мной же осталось около пять сотен воинов, жидкой цепью расположившихся вдоль внутренней дворцовой стены и башенных проемов.

– Идут, идут, – от громкого крика, внезапно раздавшегося в темноте, я вздрогнул.

И, действительно, из прилегающих переулков и улиц на небольшую дворцовую площадь вдруг хлынули отряды пеших и конных воинов, сабли и доспехи которых ярко блестели в свете многочисленных факелов. Первые мгновения я еще пытался что-то подсчитывать. Однако потом бросил это бесполезное занятие. Прибывающих было слишком много.

– Ядыгар, пес урусутов! Вели своим людям открыть ворота дворца! – вперед на пол корпуса вышло двое всадников, один из которых начал махать темным стягом с тяжелым конским бунчуком, привлекая внимание. – Потом спускайся вниз и ответить по нашим законам за предательство! Люди! – первый продолжал из стороны в стороны махать знаменем. – Хан Ядыгар предал нашу веру! Урусутскому царю он обещал разрушить все святые мечети и сжечь наш священный коран! Слышите, люди?! Он больше не мусульманин! Он гяур! Он хуже иноверца!

Голосящий грузный мужчина на несколько секунд замолчал, пытаясь перевести, но почти сразу же продолжил орать вновь:

– Я бек Бури. И говорю вам, кто приведет мне эту урусутскую подстилку, тот получит две тысячи золотых. Не важно кто ты, сотник, десятник или простой воин, тебя ждут полновесные золотые.

Слушая все это, я понимал, что еще несколько минут этого разоблачительно-соблазнительного ора и меня сдадут или прирежут свои же. «Гнида хитрая! Я даже отсюда слышу, как у многих в головах крутятся шестеренки, подсчитывающие эти обещанные две тысячи. Ничего, ничего, падла, сейчас я тебя кое-чем угощу...».

– Подожди, Иса, – я остановил натягивающего тетиву телохранителя. – Сейчас я заткну ему его поганую пасть, – наклониться и схватить один из пузатых кувшинчиков было секундным делом. – Посмотрим, как ты теперь поорешь.

Огнивом и кресалом я уже довольно неплохо наловчился пользоваться, поэтому поджечь фитиль кувшина удалось с первого раза. Продолжавший орать бек совсем потерял всякие остатки осторожности, подведя жеребца на какую-то пару десятков шагов.

– Гари в аду, урод! – с этими словами, я со всей дури и запулил занимающийся кувшин.

Пылающий огонек несколько раз кувыркнулся и в полете взорвался яркой вспышкой, осыпав заоравшего уже от боли бека. Тот вместе со своим жеребцом моментально вспыхнул как свечка, осветив большую часть площади не хуже костра.

– Я здесь хан! По крови и по божьему праву! – заорав, срывая голос, я едва не свалился с балкона башни. – Слышите, предатели и клятвопреступники?! Аллах уже покарал одного, покарает и остальных!

Наверняка многие из те, кого привели заговорщики, ничего толком не понимали. Я нутром чувствовал, что еще немного такого бездействия и часть воинов с площади просто разбежится. К сожалению, нам не дали этого времени...

– Вперед! Вперед! – живое море вдруг колыхнулось и разделившись на десятки ручейков обрушилось на стену дворца. – Убейте его! – сквозь многотысячный топот слышался чей-то истерический визг. – Убейте, изменника!

Тут же рядом со мной просвистела стрела и, ударившись о камень, с треском переломилась. Потом просвистела другая, которой повезло больше. Ее наконечник чуть поцарапал мне плечо.

– Прячьтесь, господин! – с громким воплем Иса вытянул щит перед моим лицом и буквально вышвырнул меня с балкона.

Яростная атака на дворец едва не увенчалась успехом. Многочисленные стрелки снизу засыпали стену сотнями стрел, а по наспех сколоченным лестницам в этот момент уже взбирались воины. Не помогли и остатки коктейлей Молотова, которые я бросал в узкие створки окон. Эти бутылки с огнесмесью были каплей в море. Летевшие в толпу бутылки и кувшины взрывались россыпью горящих осколков, но толпа все равно лавиной шла вперед.

Когда враг оседлал часть внутренней стены, и для меня и для остальных стало ясно, что это конец. Держаться за дворец больше не имело никакого смысла. Эти каменные стены со множеством дверей, ворот и окон, становились одной большой ловушкой.

– Уходим господин, – Иса сдернул с ближайшей стены какой-то балдахин, обнажая крупную каменную кладку; он надавил на какие-то булыжники и внутрь провалилась часть стены, открывая убегающий в темноту узкий ход. – Этот древний подземный ход выведен нас сначала к Красной мечети, а потом в ров у крепостной стены, – здоровяк сплюнул на пол кровавый густой сгусток и с презрением произнес. – Эти урусуты обманули нас, господин. У них нет ни чести ни совести...

Иса схватил меня за рукав и начал было тащить в темный проем подземного хода, как в звуках боя зазвучало что-то новое. В какой-то момент, начали стихать лязг мечей, вопли раненных и умирающих, хруст разрубаемых тел, хрипы.

– Иса..., – я оттолкнул руку телохранителя и бросился к балкону. – Вот тебе и нет ни чести ни совести.

Мы все-таки дождались помощь... Многотысячная толпа, буквально затопившая узкие улочки на сотни шагов разные стороны, врезалась в тыл атакующим дворец воинам. С оружием и без него, с палками и дубинами, мясницкими ножами и обрывками цепей, сотни оборванцев с хрипом и урчанием бросались на спины воинов. Многие, словно потерявшие в подземельях весь человеческий облик, дикими зверями вгрызались в горло и руки своих врагов. В самом центре с одной из прилегающих улочек рабы гнали стадо быков в два или три десятка голов. Обезумевшие от покалывания копьями, ревевшие от боли быки, неслись вперед не разбирая дороги. С другой стороны в отряды заговорщиков пустили разогнанные телеги, с хрустом ломавшие и пеших и конных.

Кто сказал, что закованные в добротную броню и кольчуги ратники с хорошим оружием всегда на голову лучше едва вооруженных доходяг из темницы? Кто сказал, что сытый воин обязательно сильнее голодного, худого как щепка, пленного? Это мог сказать только, тот кто уже давно опустил руки перед врагом, кто потерял всякую надежду! Однако, в этот день на площади таких не было.

Это яростное побоище затихло лишь к рассвету, когда на заполненной лежащими телами дворцовой площади осталось стоять на коленях не более двух или трех тысяч заговорщиков. Ни одного из семи беков, что вместе с ханом правили Казанью живыми взять не удалось. Их разрубленные или разорванные тела лежали окровавленной кучей, полностью лишенные и своей роскошной брони, и драгоценного оружия.

Выйдя из дворца в сопровождении оставшихся в живых моих моих людей, я, медленно ступая по телам убитых, направился прямо в центр площади, где на одной из телег сгорбившись сидел мой старый знакомый – Седой. От того угрюмого обезображенного пленника, что я освободил несколько часов назад, остались лишь одни только шрамы и тяжелый исподлобья взгляд. Все остальное было другим. На нем был покрытый вмятинами черненный нагрудник, закрывавший длинную кольчужную рубаху. Его красные шаровары из драгоценного шелка были заправлены в кожаные сапоги с острыми носами. В руке он держал меч с богато украшенной рукояткой.

– Теперь тебя не узнать, воевода, – услышав это обращение Седой вздрогнул. – Ты помог мне, и я хочу помочь тебе, – в ответ бывший невольник горько усмехнулся. – Не спеши, мне есть чем тебя отблагодарить... Поднимайся.

Я посмотрел на небо, восточная часть которого начала осторожно светлеть. Близился восход солнца, а, значит, пора было выполнять договоренность с царем Иваном Васильевичем.

– Сейчас Казань откроет свои ворота, а мы преподнесем ключи от крепости царю Российскому, – Седой неуловимо покачнулся, словно впечатлился так впечатлился этой новостью. – Я расскажу, кому царь обязан своей победой и у тебя будет шанс стребовать свою виру.

И снова удар в самую точку! Воевода с лязгом загнал меч в ножны и спрыгнул с телеги на землю. «Не завидую я его врагу. Ох, не завидую... Кто же он все-таки? Не дай бог сам царский Ваня».

Здоровенный ворот с хрустом закрутился под нажимом восьми дюжих мужиков и тяжелые деревянные ворота, оббитые бронзовыми полосами, начали открываться.

– Пошли, – я махнул рукой и первым вступил на деревянный мост через ров.

Только сейчас, после этой страшной полной крови ночи, я смог спокойно подумать над произошедшими событиями. «Странно, все это... Столько народу на глазах порубили, а у меня ни в одном глазу. Я же точно зарубил пару – тройку человек. Коктейлем сжег не меньше десятка, а то и двух. Я спятил что-ли? Или может стал таким же как и все?». Не выдержав, я бросил взгляд назад, на своих спутников. «Б...ь, а каким таким? Вон здоровяк и идет с каменным выражением лица. Ему, походу, вообще все пофигу. Седой тоже вчера рубился как сумасшедший... И для меня это тоже все становиться нормальным». Впервые, наверное, за много часов, все окружающее мне начало казаться каким-то сюрреализмом, в котором оказалось намешано множество всего и понятного и непонятного. Что-то внутри меня из моего времени, наконец-то, проснулось и начало буянить. Это, внутреннее, вопило о крови, о грязи, о ненормальности и преступности всего окружающего. Очнувшись, оно заставляло меня сомневаться в себе, в своих действиях, в конце концов в своей адекватности. «Стоп! Стоп! Хватит! Долбанное самокопание! Да, я убил! Да, убил не одного человека и не двух, и даже не трех! И еще, похоже, убью немеряно людей... Мне, что теперь глотку себе перерезать или может в полицию пойти сдаться?! Хватит! Все! Здесь все другое – государство, общество, люди, законы. Здесь кровью отвечаешь за свои слова и поступки. Здесь кровью платишь за свои мечты и желания... Вопрос лишь в том, а готов ли я заплатить кровью?».

И вот я уже прошел отведенные в стороны воротины с кольями, обозначавшие укрепления русского лагеря. Отсюда до холма, у подножия которого виднелась богато одетая группа людей, было шагов двести-триста. Я шел мимо ратников, пеших и конных, бородатых, настороженно, а кто и с любопытством разглядывающих меня. «Теперь это мое время! Мое! И чем раньше я это пойму, тем быстрее смогу отыскать свою картину...». Погруженные в свои мысли, я не обращал никакого внимания на бросаемые взгляды. Цель моя была отнюдь не здесь.

– Я хан Ядыгар, – громко произнес я, остановившись в десятке шагов от знакомой нескладной фигуры Ивана Васильевича. – Казань открыла перед тобой ворота царь...

Несмотря на сияющее лица молодого царя, было заметно, что он до самой последней секунды сомневался, откроются ли ворота крепости. Теперь же он наслаждался своим триумфом, чем надо было обязательно воспользоваться.

– Я передаю тебе ключи от сердца Казани, – с поклоном (с меня не убудет, а с царем легче будет договариваться) я протянул ему огромный с локоть бронзовый ключ с разными завитушками. – Пусть между нами и нашими народами будет только мир и никакой войны. Пусть твои недруги сгорят в аду, а верные друзья обретут счастья в этом мире.

«Б...ь, да Ваню сейчас просто разорвет от счастья! А говорят, советы этого америкоса Карнеги не работают... Да, стопроцентно работают! Как говориться, ласковое слово и кошке приятно».

Оттолкнув от себя высоких широкоплечих рынд со здоровенными алебардами, царь едва не вприпрыжку подошел ко мне и взял ключ.

– Принимаю к себе в молодшие браты хана Ядыгара и беру под руку свою земли Казанские. Жалую тебе брат титул князя Казанского с землицей доброй и угодьями богатой по реке Каме, – громким, далеко разносящимся, голосом вещал Иван Васильевич. – Обещаю своевольно не чинить обиды князю и его ближним людишкам. На том целую крест, – с этими словами, он поцеловал вытащенный из-за пазухи золотой крест. – И икону родовую, – царь призывно махнул рукой и из-за спин его воевод кто-то начал выходить.

И тут я что-то почувствовал. Это было едва уловимое и, главное, очень знакомое ощущение. «Неужели?! Да, да, кажется это то самое чувство. Б...ь, я нашел картину!». Действительно, в это мгновение я испытывал ту самую необъяснимую тягу, с которой жил почти всю свою сознательную жизнь.

Замерев на месте, я уставился прямо перед собой остекленевшими глазами. В десятке метров, прямо перед сурово глядевшими на меня царскими воеводами стояло трое священнослужителей в черных рясах, один из которых держал икону в богато украшенном окладе. «Нашел. Нашел... Черт, корежит-то меня как! Даже ноги подкашиваются. Нашел, черт побери! Это икона! Значит, все закончилось! Боже, я наконец-то, уберусь отсюда ко всем чертям! Боже, домой, как же я хочу обратно домой...».

Не знаю, что это так на меня подействовало – дикий стресс ли последних суток, полученная ли рана, ощущение ли открывающейся тайны, или что-то еще, но первые шаги вперед дались мне с большим трудом. Ноги были словно ватными и едва держали меня.

– Куды?! – кто-то высокий в богатом доспехе с ярко начищенными зерцалами сделал шаг мне навстречу.

Дрогнули и окружавшие священников простые ратники, угрожающе потянувшиеся за мечами и топорами. Мне же сейчас было все равно. Почти ничего не соображая от гремевшего у меня в голове зова, я шел вперед. Шатался, переваливался с ноги на ногу.

– Оставьте его! – вдруг раздавшийся громкий голос Ивана всех остановил. – Ослепли что ли! Бог нам чудо являет, а они не верят глазам своим, – с горящими глазами, царь догнал меня и схватил за руку. – Фомы неверующие... Святость от лика Богородицы исходит и вразумляет даже иноверцев магометян, ибо вера православная истинная на всем белом свете, – Иван Васильевич размашисто перекрестился. – Вот что истинная вера делает! Вот! – он высоко поднял над собой нательный крест. – Смотрите! Все смотрите, какова сила православной веры! И передайте все другим, кто не увидет сие чудо!

Я же ничего этого не слышал, а то наверное рассмеялся или нет. Сейчас, это было совсем не важным. Главное, находилось прямо передо мною, почти на расстоянии руки.

«Точно как тогда... Как в том музее. Неужели это самый настоящий портал». Я потянул руку вперед к сияющему ослепительным светом лику Богородицы, готовясь вновь провалиться куда-то в сверкающую бездну. Свет затопил все вокруг меня, обволакивая тело теплом и спокойствием.

«Куда меня бросит теперь?». Однако, что-то не пускало меня дальше. Я словно упирался в какую-то стенку. И в какой-то момент яркий свет вдруг потух и меня выбросило обратно, в мир грязи, крови и настоящего. Разлепив глаза от слез, я обнаружил себя в грязи на коленях перед священников с иконой. Рядом со мной стоял и царь, который с умилением что-то мне шептал.

– … Видишь, князь, какая благодать? А ведь это только список с московской иконы. Вот когда ту увидишь, то всей душой возликуешь от красоты Богородицы и младенца! Столько в ней святости и теплоты, что всякую злобы излечивается, всякого татя рыдать заставляет. Тысячи и тысячи людишек со всей матушки Руси к тому лику Богородицы идут, чтоб приложиться.

В моей голове же, которую еще потряхивало от испытанных эмоций, звучала лишь одна мысль: «Это всего лишь список! Всего лишь копия другой иконы, более сильной. Если меня от этой так торкнуло, то значит та, другая, точно отправит домой».

P/s. Уважаемый читатель, в последнее время развелось столько попаданцев всех мастей, что голова идет кругом. Одним нравятся вселенцы в жителей магических миров, другим - попаданцы в постапокалиптическую Землю, третьим - наши современники в прошлом. Историю обо всех разом написать вряд ли возможно. Вследствие этого предлагается провести ЭКСПЕРИМЕНТ и написать историю о попаданце, которого выберет сама читательская аудитория. Сделать свой выбор можно заполнив предложенную ниже небольшую анкету по ссылке - https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLSeLi04P--bGOy362YmzKmUKbWthzU7umPcMX3w3CHQlzBhW0A/viewform

Глава 4

Отступление 5.

Новгородская летопись [отрывок].

«… И встал тогда колени и слезно молвил тогда хан Ядыгар. Великий государь, все то время жил я во тьме, аки дикий зверь. Не знал я ни веры православной, ни божьей благодати, ни святого причастия. И узреша светлый лик Богородицы, прозрел я… Позволь мне, слуге твоему недостойному, отправиться в град Москов и поклониться лику Богородицы в храме и тама принять святое крещение.

… Тогда прослезился великий государь и облобызал в очи хана Ядыгара. Молвил он… Отправимся, мой молодший брат, в стольный город и вместе поклонимся лику Богородицы. После же примешь святое крещение.

Взял тогда хан Ядыгар тысячу лучших людей Казани, скарб великий, тысячу арабских скакунов черной и белой масти, сорок сороков повозок с драгоценным атласом и бархатом. Поскакаша с ханом пять десятков рынд в золоченным доспехах и серебряных поножах и наручах на баских аркамаках в белых попонах. Гривы жеребцов заплетены к длинные косы и украшены золотыми гривнами…».

Отступление 6.

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«… Можем ли мы полностью доверять сообщениям летописного источника, зная в какой зависимости от власти формировалась русская средневековая летописная традиция… Введенные в оборот Бенкендорфом И. О. арабские источники, рисуют хана Ядыгара, как очень волевого упрямого и, главное, истово религиозного человека, который не привык идти на компромиссы. В связи с этим вызывают сомнение сообщения летописца о таком религиозном «предательстве» казанского ханства.

Представляется более верной версия событий, изложенная немецким историком Барра Э. Т. По его мнению, хан Ядыгар поехал в Москву не поклониться знаменитой на всю Русь иконе Богородице Московской, а отправился в качестве заложника. На это намекает и фраза летописца про «лучших людей казанских», под которыми скорее всего подразумевались знатные заложники. Барр также указывает на взятые ханом Ядыгаром значительные ценности, которые скорее всего выступали в качестве «откупного».

_______________________________________________________________

Еще долго меня колотило от этой неожиданной встречи с иконой, едва не ставшей спасительным билетом обратно, домой. Пока верный Иса отпаивал меня каким-то пряным отваром, я снова и снова переживал то тягостное чувство падения, которое испытал, когда шагнул в портал.

– Господин, господин, очнись! – громкий шепот вдруг вырвал меня из этого забытья. – Кто-то сюда идет, – через полуоткрытые веки я увидел склоненную фигуру, которая кого–то высматривала из-за опущенного полога шатра. – Это воины урусутского царя.

Подскочив на лежанке, я уже через мгновение прильнул к щели. «Вот же, б…ь, рынды! Какого лешего Ване не спиться после победы?! Чего ему от меня надо так быстро? Мысли еще в раскорячку, а тут базарить зовут…». Мысль о такой скорой встрече с царем, от которого теперь зависело слишком много, мне очень не понравилась. Разговор с таким крайне непредсказуемым типом, как Иван Васильевич, нужно было очень хорошо продумать, чтобы не попасть впросак на какой-нибудь мелочи. У меня же пока была всего лишь один подарок – сюрприз для царя, который правда нужно было еще приготовить. «Кстати, пока есть еще время…».

Сейчас, когда передо близко мной замаячила столь желанная для меня цель – возвращение домой, мне нельзя было ошибаться от слова «никогда». Пока я не добрался до заветной иконы, от каждой нашей встречи у царя должно обязательно оставаться ясное понимание, что со мной надо «дружить» и прислушиваться к каждому моему слову. Добиться все этого можно было лишь одним способом, эффективность которого уже давно подтвердил академик Павлов на сотнях и сотнях своих опытных собаках. «Его нужно постоянно удивлять, показывая или рассказывая о каких-то удивительных вещах... Думаю, для Вани самым интересным является оружие, особенно, если это чудо-оружие!».

– Иса, – мой телохранитель отоврался от щели в ткани шатра и вопросительно уставился на меня. – Я сейчас скорее всего к царю, а ты вот что сделаешь… Достань самой тонкой бумаги. Чтобы просвечивала на солнце, понял? Толстенную мне не нужно. Еще нужно пороху хорошего и десять ружей. Черт, мушкетов или как его там… аркебуз. Хороших, не ушатаных ищи! Найди мне шесть… хотя нет, давай десять верных проверенных людей, хорошо знакомых с огненным боем, – тот молча кивнул. – Будем из них прусских стрелков делать.

Если Иса про знаменитую прусскую пехоту и «слыхом не слыхивал» (по крайней мере, его недоуменное лицо об этом ясно свидетельствовало), то я о ней имел кое-какое представление. В свое время мне посчастливилось поработать над экспертизой одного занимательного экспоната – тяжелого потрепанного прусского мушкета образца 177... года, которое стало наиболее удачным по скорострельности и убойной силе из всех своих огнестрельных предшественников и современников. Какой-то толстосум тогда «отвалил» мне просто бешенные деньги за то, чтобы я привел его новое приобретение в порядок. Собственно, тогда-то я и начал «копаться» в истории этого знаменитого оружия, узнав за пару недель бдения за интернетом и слесарным верстаком и о непобедимых прусских стрелках, и о ударно-кремневым замке, и о примкнутом штыке, и о всяческих мерных приспособлениях. Помню, особо меня впечатлило заметка о самых быстрых стрелках из мушкетов, где сравнивалась стрелки разных армий и эпох. Оказалось, что именно прусская пехота XVIII века была чемпионом по скорострельности. Прусский солдат из мушкета мог делать до заоблачных шести выстрелов в минуту. При Иване Грозном же предок прусского ружья мог выстрелить едва ли каждые две-три минуты. При этом дальность эффективной стрельбы у такого огнестрельного монстра едва превышала 50 шагов (35-40 метров). Любовался я, кстати вчера на такого стрелка. Выглядел он, слов нет, молодцом! Высокий, плечистый, с залихватски надетой высокой шапкой, широким красным матерчатым поясом подпоясанный. Жених, одним словом! Через всю грудь тянулся ремень-берендейка, словно портупея, увешанный десятком коробочек с заранее отмеренными пороховыми зарядами. Завершала всю эту красоту массивная фитильная пищаль с увесистым стволом. Вот только стрелял этот стрелок не очень.

… Словом, была у меня идея, как с помощью небольшой, правда муторной, переделки сделать из русских пищалей местное чудо-оружие!

– Давай, давай, иди, – начал я выталкивать, все еще стоявшего столбом Ису. – Чай не съедят они меня. А если и съедят, то ты тоже особо не поможешь. И не забудь… спрятать тех, кто делал греческий огонь. Эта штука и нам еще самим пригодиться. Давай, иди.

Едва он вышел, как полог шатра был широко отдернут и внутрь уверенно шагнул рында, высокий, широкоплечий детина в светлом овчинном кафтане и замысловатой шапке. Он слегка поклонился и, грозно мазнул по мне взглядом, проговорил:

– Великий Государь тебя желает видеть княже, – я попытался было кивнуть на свой расхристанный вид, но царский телохранитель даже не шелохнулся. – Немедля велел он явиться под свои очи.

Что на это было ответить? Немедля, так немедля. Кто в здравом уме будет спорить с приказом того, кого через пару столетий объявят едва ли не самым кровавым тираном нашей планеты. «Хорошо, хорошо, Ваня, поговорим. Уж найду чем тебя удивить. Про твое детство я читал и как тебя там «гнобили» могу рассказать в таких подробностях, что закачаешься. А если, добрый Ваня, спросит, «откеля дровишки», то отвечать придется намеками и полунамеками». В любом случае, чем быстрее мы расставим все точки над «и», тем быстрее я окажусь рядом с иконой и отправлюсь домой».

– Ну что-ж, пошли, – я хлопнул себя по бокам и двинулся к выходу.

Признаться, дорогой я немного вспотел и, если честно, совсем не от накинутого на плечи роскошного халата, расшитого золотистыми нитями. Подспудный страх холодил мне спину и заставлял по ней бегать мурашки. Было совсем непонятно, чего ожидать от царя. Не стоило обольщаться и его публичными «обнимашками». Как показывала история, сегодня Иван Васильевич тебя жаловал шубой со своего плеча, а завтра затравливал своими любыми собачками.

– Великий Государь, ожидает, – из тревожной задумчивости меня вывел один из рынд, когда мы подошли к царскому шатру. – Проходи, княже.

С замиранием сердца я откинул тяжелый полог из какой-то шкуры и вновь наткнулся на царского рынду, а точнее на мощное древко бердыша. Негромко чертыхнувшись, я обошел этого живого великана, сверлившего меня подозрительным взглядом, и подошел ко второму пологу, который преграждал дальнейшее движение. Здесь же я замер, услышав чей-то громкий и довольно уверенный голос, вещавший очень занимательные для попаданца из будущего вещи. «Интересно, это что за кадр такой? Такие байки рассказывает, что заслушаешься. Ого-го! Это он так Ваню что ли нахваливает?! Смотри-ка, так лизать тоже надо уметь… Ладно, хватит тут прятаться, а то эта морда коситься уже».

Выдохнув воздух, я сделал шаг вперед и тут же оказался в полумраке, где толстыми свечами освещались лишь сидевшие фигуры двух людей. Остальное проступало лишь мягкими темными силуэтами.

– А вот и ты, князь, – судя по довольному голосу, у царя было очень хорошее настроение. – Проходи к столу, отведай чем Бог послал.

«Черт…». На мгновение завис я, не зная, что ответить. «Что сказать-то? Здорова, братва или может хай, парни. Б… ь. Надо, как–то проще! Нужно что-то из классики».

– Здрав буди, Великий Государь, – я довольно глубоко поклонился царю, чай спина не отвалиться. – И ты, здрав буди, – а вот тут я вновь замешкался, не зная, как обращаться к третьему. – Э… боярин, – все же вывернулся я, решив, что холеный и мордастый «товарищ» рядом с царем вполне потянет на «боярина». – Не знаю я, как величать тебя, боярин.

– Это лепший друже наш, князь Андрей Михайлович из доброго рода Курбских, вельми известных на Руси своими благими деяниями, – Иван Васильевич сам представил своего ближника, что говорило об очень и очень многом. – Наш верный слуга и ярый воевода, каких поискать еще…

Сам же Курбский во время это очень лестной для него речи, произносимой самим царем, пристально меня разглядывал, а точнее буквально буравил глазами. «Оба-на, фаворит! Курбский! Князь! А смотрит-то как, смотрит, как коршун. Носяра здоровенный, острый, того и гляди им меня клюнет. Чего я ему, баба что ли с сиськами? Черт, а не боится ли он за свое теплое местечко? Скажет поди, принес молодец царю на подносе целый город и теперь милости царской искать захочет. Боится, падла…». Бодаться с Курбским взглядами я не стал, ибо не в моем положении было спешить обзаводиться врагами, особенно такого калибра.

– Вина предлагать не буду. Отведай лучше отвара. Вельми он хорошо пробирает, каждую косточку, – благодушию царя можно было только поражаться. – Вот ты, княже, разреши наш спор…

Б…ь, отвар у меня колом встал при этих словах. Я чуть кубок не выронил. «Бляха муха, спор у них! Я же, значит, арбитр теперь у них… С одной стороны, Ваня Грозный, а с другой, князь Курбский. И что получается? Скажу, мол, ты Иван Васильевич, великий стратег и полководец, и поэтому всегда прав. Тогда мне царский почет и милость, а от князя Курбского щепотка яда в бокал на каком-нибудь пиру. Или скажу я, что Курбский прав, то будущий Грозный обиду затаит. Это сейчас он душка и весь такой пушистый, а через пару месяцев возьмет и припомнит. Мне же, б…ь, еще до Москвы и знаменитой иконы добраться нужно… Проклятье, Ваня, подкузьмил ты мне!».

– Друже мой говорит, что длань нашу царскую теперича нужно на стародавние русские земли протянуть, на Полок, Нарву, Юрьев, – задумчиво начал излагать суть вопроса молодой царь, поглаживая небольшую редкую бородку. – Пусть, мол, государство русское новыми землями и умелыми людишками прирастает. Ливонский же орден сейчас слаб и остался вовсе без друзей…, – тут он замолчал, взглядом устремившись куда-то в темноту шатра. – Я, ближники мои, тоже дюже как желаю исконные земли русские от рыцарей ослободить и веру православную там испоместить, – вместе с этими словами царь истово перекрестился. – Только боязно мне и не стыжусь я этого, друже. Слабы мы еще тягаться с ливонскими псами… А ты что молвишь друже Ядыгар?

Замолчав, Иван Васильевич переглянулся с князем Курбским, а потом они уже вдвоем уставились на меня. По всей видимости, спор этот возник между ними уже довольно давно и обоим уже основательно «набил оскомину».

«Иван, мать твою, Васильевич, задал ты, конечно, задачку!». Мысленно взвыл я, лихорадочно пытаясь придумать правильный ответ. «Давай, Деня, давай качай ситуацию! Курбский … явно хочет войны. Однозначно, хочет. Для такого орла, война – это новые царские милости, военная добыча и прибавление земельных владений. Как говориться, лишь на войне быстрее всего растут звезды на погонах. Так… с Ваней тоже вроде все понятно. Молод он, неопытен, но, походу, чуйку хорошую имеет. Нутром чувствует, что война с Ливонским орденом может очень нехорошо аукнуться. Б…ь, а ведь, действительно, война с Ливонией станет могилой и для Грозного и для всей династии Рюриковичей. Ладно, скажу как есть. Короче, башкой в омут».

– Я, Великий Государь, мыслю так, – тяжело вздохнув, начал я говорить. – Князь Андрей зрит по своему, по-воински, как воевода. Война с Ливонским орденом сулит большие милости воеводам, – повернув голову, я вдруг встретился с такими злющими глазами князя, что мне едва дурно не стало.

«Ну вот и все! Б…ь, нажил себе все-таки врага. Как говориться, если есть такие враги, как князь Курбский, значит жизнь удалась! Походу, теперь придется дышать через раз и ходить, оглядываясь. Жрать же, вообще, лучше только самим приготовленное, иначе отравят. Как же так?! До портала считай рукой подать, а я опять вляпался в дерьмо!».

– А ты, Великий Государь, живешь заботами всех нас. Божьей милостью ты за всех нас в ответе и не о милостях и богатствах только думаешь, – Иван Васильевич заулыбался; видимо, не специально, но «лизнул» я все же не слабо. – Не по чину тебе только воином быть. Ты хозяин земли Русской! Ты господин земель русских… Я ведь тоже думаю, что война с Ливонией до добра не доведет. Это лишь на первый кажется, что ливонские земли бесхозные. Не так это, совсем не так.

Дальше мне пришлось основательно поломать голову, вспоминая хоть что-то об той судьбоносной для Ивана Грозного войне. Как специально, толком ничего не вспоминалось. Всплывали какие-то обрывки, яркие куски из музейных проспектов и специализированных антикварных интернет форумов. «Сначала точно все будет хорошо, а вот потом. Б…ь, что там уж будет-то? Кажется, Ливонский орден с соседями объединиться и даст нашим так по зубам, что Россия кровью умоется и надолго потонет в Смуте». Словом, война на Западе похоронит все и это надо было обязательно донести до царя.

– Не надо, Государь, пока на Запад идти. Прошу, не надо, – я всем телом навалился на стол со снедью, заглядываю царю прямо в глаза. – Слабы мы еще туда соваться. Вот силушки немного подкопим и тогда спросим и с тевтонцев и с ляхов за все обиды. И я, Великий Государь, подсобить могу в этом. Есть у меня одна задумка, как из пищали огнебойной по шустрее стрелять…

На этой ноте я и замолк, хотя было уже поздно. Понимание, что я уже наговорил лишнего, пришло сразу же, едва я взглянул на торжествующее лицо Курбского. «Падла носатая, похоже, что-то задумал. Эх… хрен теперь до иконы доберешься».

– Государь, князь Ядыгар молвит, что я лишь милостей твоих рыскаю на поле брани, а сам нежто бессребреник? Нежто ему ни злато ни серебра не нужно? Видится мне, что лжа все это! – Курбский оказался не только хорошим рубакой, но и умелым полемистом, способным плести такие словесные кружева, что поневоле «закачаешься». – Халат на нем баский, богато золотом да яхонтами расшитый. С такой одежонки в Москве или Новогороде можно цену лепой усадьбы с двором, конюшней и псарней взять, – при этих словах я невольно опустил глаза на рукав своего халат и, как на грех, наткнулся на цепочку пришитых здоровенных рубинов; халат, и правда, оказался баснословно дорогим. – А есть ли тогда правда и в других его словах? Не лжа ли они тоже? Обещает он пищаль скорострельную сделать, а не вериться мне в энто. Ведь даже самые знатные воины среди гишпанцев из аркебуз не шибко стреляют. Мнится мне, пустые его слова…

Вот так меня и развели на «слабо». Видит Бог, мне вдруг с безумной силой захотелось встать и со всей силы двинуть кулаком в ухмыляющуюся рожу Курбского. «Матерый, тварь. Теперь мне надо задницу рвать, чтобы оправдаться. А задумывалось ведь все совершенно иначе… Б…ь, вон и у Вани глаза загорелись. Поди уже спит и видит, как его ратники из этих древних монстров, как из пулемета шмаляют».

– Твоя правда друже, никто из мастеровых и розмыслов и наших и чужих не мог пищаль лучше сделать. Все они громоздки и неуклюже, яки тюфяки, – царя явно воспринял мои слова не более чем пустой похвальбой. – Нежто есть на белом свете такой мастер, что заставит наши огнебои резвее стрелять? Я бы такому розмыслы ни казны, ни чинов, ни землицы не пожалел. С такой пищалью можно было бы смело и на Запад идти.

Замолчав, Иван Васильевич вопросительно посмотрел на меня. Мол, я сделал все, что мог, а теперь твоя очередь. «Ничего, ничего, поглядим, кто будет последним смеяться! Курбский, падла, скалится еще. Уверен, рожа бородатая, что подловил меня и перед царем макнул в дермецо… Ничего, ничего». Я опять угодил в цейтнот и должен был принимать важные решения, не имея ничего – ни времени, ни информации. «Потяну ли? Большой вопрос, б…ь. Вроде бы все понятно. В свое время я тот мушкет по винтику разбирал и все его начинку от «А» и до «Я» знаю. Понятно, что из этого дерьма-то прусскую конфетку XVIII в. не сделать. Однако, кое-что можно попытаться улучшить… Думаю, ударный механизм переделать мне все-же удастся. Кремень я раздобуду и обработаю, как надо. Расфасовать порох патрон и пыж по маленьким мешочка тоже не проблема. Правда, нужно будет еще стрелков обучить так, чтобы все операции по стрельбе были ими усвоены до автоматизма».

– Нет лжи в моих словах, Государь, – наконец решился я и заговорил, смотря прямо в глаза царя. – Знаю я, что сделать скорострельную пищаль не просто… Но я сделаю, – не знаю, что в моем голосе услышал или прочел в моих словах Курбский, но он явно занервничал. – Только, Государь нужно мне десять пищалей добрых, ковалей парочку умелых и трех, а лучше четырех златокузнецов со своим инструментом. А главное, сроку мне надо три недели.

Я прикинул, что примерно за неделю мне удастся изготовить первый рабочий экземпляр мушкета с ударно-кремневый механизмом, подобным французскому от 1777 года. За вторую неделю, распределив все детали по кузнецам, нужно было изготовить еще девять таких винтовок. Собственно, за последние семь дней я должен успеть подготовить стрелков, которые и покажут все преимущество такого оружия. «Главное, это ударно-кремневый замок, устройство которого, в принципе, не сложно. Необходимо лишь обеспечить достаточно тщательную подгонку деталей механизма… Сделаем так. Кузнецы по моим чертежам изготовят черновые болванки деталей, а златокузнецы займутся их подгонкой друг к другу и сборкой всего этого в единый замок. Я же пока буду подбираться пороховой заряд, пыж и пулю, а заодно, и муштровать будущих стрелков…».

– Хорошо, князь Ядыгар. Сроку тебе три седмицы. Исполнишь, что обещал, проси у меня что душе угодно. Не исполнишь, то не обессудь! – Ваня встал с походного трона, вытянувшись во весь немалый рост. – За пустые речи и похвальбу ответить придется. Иди…

– Великий Государь, – сияющий лицом Курбский уже отвернулся от меня и, по всей видимости, меня уже совсем списал. – Что мы тут с постными лицами сидим? Может веселых женок позвать… Я тут таких дев приметил – крутобедрые, чернобровые. Ах, как жарко обнимать будут! Мужей же их уговорим…

Я угрюмо поклонился и, мазнув по довольному лицом Курбскому, вышел из шатра. На улице же остановился. После тяжелой духоты шатрах, пропитанной терпким мужским потом, какими-то приторными благовониями и густым запахом воска, прохлада моросящего ледяного дождя показалась мне настолько освежающей, что я еще долго не мог надышаться.

– Господин, все в порядке? – в голосе незаметно подошедшего Исы отчетливо слышалась тревога. – У тебя такое лицо, словно ты повстречался с дэвом.

Хлопнув по плечу своего телохранителя, я пошел прочь от царского шатра.

– Увидел Иса, увидел, – устало забормотал я, распахивая тяжелый халат и освобождая шею для свежего ветра. – И этого дэва зовут князь Курбский. Слушай меня внимательно Иса… теперь у меня есть могущественный враг, от которого можно ожидать чего угодно – стрелы из темноты, яда в пище или питье. Смотри в оба глаза, – бородатый татарин кивнул, кровожадно щелкая зубами. – Государь дал поручения и сейчас нам совсем не нужны проблемы… Черт, еще что-то забыл.

И всю оставшуюся дорогу к своему шатру меня никак не оставляло чувство, что я упустил что-то важное, очень и очень важное.

– Вот же черт! Женки! Б…ь, женки! Да, это же Курбский, скотина, тот самый черт! – вдруг осенило меня, когда в голове всплыли последние слова Курбского о «веселых женках» и их мужьях. – Точно он! Значит, с замужними развлекаться любишь и царя на это подбиваешь, падла… Поглядим, как запоешь, когда я на тебя кровника твоего «заряжу». Шепну пару слов Седому.

Вот теперь-то, когда у меня на руках появился неплохой козырь, можно было и сыграть с Курбским партию, на кону которой была и моя жизнь и билет домой. Было абсолютно понятно, что оттягивать разрешение нашего конфликта вечно было невозможно. Как бы я ни старался сгладить все острые углы, решить все миром не получалось. Князь Курбский определенно увидел во мне угрозу своему положению при дворе. Преподнеся ключи от Казани Ивану Васильевичу на золотом блюде я, сам того не желая, становился мишенью для всех, кто метил или уже являлся царским фаворитом.

В те дни, я к сожалению еще мало представлял, насколько жесткими могут быть здесь подковерные игры и во что могут вылить разборки между боярами. И строя свои планы по выведения из игры князя, я мнил себя едва ли не гением внутренней борьбы. Однако, правда жизни оказалась для меня очень горькой. Для местных, стоявших в тени Курбского и поднаторевших за десятилетия междоусобных местничных воин, моя вознябыла «видна за километр» и прекрасно ими «читалась». Словом, после каждого моего нового шага меня ждал очередной сюрприз.

P/s. Уважаемый читатель, в последнее время развелось столько попаданцев всех мастей, что голова идет кругом. Одним нравятся вселенцы в жителей магических миров, другим - попаданцы в постапокалиптическую Землю, третьим - наши современники в прошлом. Историю обо всех разом написать вряд ли возможно. Вследствие этого предлагается провести ЭКСПЕРИМЕНТ и написать историю о попаданце, которого выберет сама читательская аудитория. Сделать свой выбор можно заполнив предложенную ниже небольшую анкету по ссылке - https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLSeLi04P--bGOy362YmzKmUKbWthzU7umPcMX3w3CHQlzBhW0A/viewform

Проголосовало уже 33 человека

Глава 5

Отступление 7

Новгородская летопись [отрывок].

«… Вошедши в царский шатер неизвестный вой в шеломе золоченном с барницей. Надеты на ем бахтерец с зерцалами, да искусно выделанное корзно цвета синего. Узреша Великога Государя бил челом он и испросил службы под царской дланью. Молвил тогда царь Иван Васильевич: «Службы моей алчешь, а кто ты еси не сказываешь». Отвечал вой: «Мишка я сын Алексия из Москов града. В плену у поганых обретался и нужду великую терпел. Услыша про войско Великога Государя, стал ратиться с погаными. Вельми много я побил врагов православной веры с сотоварищами. Из темниц темных выпустил сорок сорок душ православных, что в плену обреталися и горя мыкали». Возрадовался тогда царь Иван Васильевич и стал Богу молитися за души православные, новыя жизнь обретшие. Молвил царь: «За заслуги твои великая чего еще желаешь?». С горестью сказывал вой: «Узреша я, Великай Государь среди твоих ближников ворога сваго кровнага, что любушку мою и деток малых жизни лишил, а меня поганыя продал. Милости твоя прошу ратиться с ворогом, князем Курбским»».

Отступление 8

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«... Указанное сообщение, где летописец упоминает некого «Мишку сына Алексия» на победном пиру царя Ивана Васильевича, представляет собой довольно любопытную историческую загадку, решить которую пытались многие историки. Чрезвычайно многое в летописном сообщении вызывает закономерные вопросы: и личность самого участника тех событий, и его роль в осаде Казани, и довольно странное обвинение в адрес одного из ближайших сподвижников Ивана Васильевича князя Курбского. Пожалую, здесь уместно будет привести мнение известного российского медиевиста Куприянова Р. С., которому, по нашему мнению, удалось наиболее удачно отразить всю противоречивость данной фигуры. «... Представляется несомненным, что в летописи описан некий собирательный образ, который вобрал в себя черты и удачливого воителя – победителя казанского войска, и одного из бояр – соперников Курбского за царскую милость, и некого народного героя – защитника обездоленных и ходатая за них перед сюзереном». Действительно, согласимся, что, например, как никому неизвестного человека могли пустить на царский пир или откуда у бывшего пленника оказались такие богатые доспехи. Заметим, что стоимость описанных в летописи одежды, оружия и доспехов была существенной и позволить ее могли лишь бояре либо приближенные царя.

Можно согласиться с указанной версией, если бы фигура таинственного «Мишки сына Алексия» не упоминалась и в ряде других источников. В частности, в Ипатьевском списке Лаврентьевской летописи отмечается, что некого Михаила, бывшего московского воеводу, действительно, освободили из казанского плена. Довольно любопытным представляется описанный в летописи его вклад в Троице-Сергиевы лавру. Летописец подробно перечисляет более десятка драгоценных предметов – один золотой кубок, два серебряных блюда, четыре десятка золотых динаров, шесть перстней с красным и зеленым камнями, которые бывший пленник внес в обитель во спасение православных душ. Таким образом, вновь возникает закономерный вопрос – откуда у только что освобожденного пленника такие ценности?».

_____________________________________________________________

Легкий морозец, едва сковавший землю, так и не смог устоять перед сотнями и сотнями ног ратников в сапогах, лаптях и поршнях, которые превратили большую часть лагеря в одно большое грязевое болото. Глубокая колея, проходившая близ моего шатра, наполнилась холодной черной жижей, лишь при одном взгляде на которую пробивала дрожь. То там то здесь чернели грязные лужи с полурастаявшим снегом, через которые с чавканьем пробивались ноги очередного ратника. Еще хуже было лошадям, копыта которых превращались в неподъемные пуды грязи и слежавшегося снега. Бедные животные жалобно ржали, пытаясь тянуть телеги с сеном или водой.

– И это самое лучшее? – Иса с недоумением держал в руке здоровенный мушкет.

Я едва не заплакал от увиденного. Принесенный татарином огнестрельный монстр под 10-12 килограмм весом и ростом едва не с меня даже близко не подходил на ту зализанную красотку фузею, что я когда–то реставрировал. «Охренеть, не встать! Это что за слонобой? Переносная пушка? К черту такие шутки! Да тут в дуло два пальца можно смело засунуть и легко провернуть». Пара, пальцев, действительно, свободно влезла внутрь, позволив определить калибр этого гиганта в 35-40 мм. «Черт! Черт! От этой бандуры для меня никакого толку! Это пушка одного выстрела... Стоп! Да, это же скорее всего ручница для стрельбы каменным или свинцовой дробью. Иса, б...ь, не то принес».

К счастью для меня, Иса, действительно, ошибся, решив, что мне нужен самый внушительный экземпляр русского оружия. После моего разъяснения, он приволок как раз то, что мне и надо было.

– Вот это дело, – с бормотанием я ощупывал довольно ладный мушкет, сразу же мне понравившийся своей ухватливостью. – Вот этот точно хорош. Я бы даже сказал, красавец... Хорошо, теперь тащи сюда всех, кого нашел. Уже, что ли?

Позади него, примерно в полусотне метров, действительно, стояла весьма разношерстная компания, обращавшая на себя внимание своим составом. Большая часть из них была в знакомых мне одеяниях ханской дружины – плотная кольчужная рубашка, ниспадающая примерно до колен; сверху темный халат с глубоким башлыком; сзади приторочен круглый деревянный щит, окованный небольшими железными пластинами; с боку виднелись ножны изогнутой сабли. Остальные напоминали сборище оборванцев. Насколько я видел, у части из них вообще хорошего оружия не было. Пара копий-пик, четыре сабли из дрянного железа и сточенные до рукоятей сиротские ножи. Правда, позже, выяснилось, что местные вои так хитро маскировались от вездесущих русских ратников, норовивших по праву победителя отобрать любую мало-мальски ценную вещь.

– Б...ь, хорошее начало! Иса! – я ткнул пальцем на дружинников. – Воев в сторону, пусть посидят. Остальных ко мне!

Видит Бог, я даже представить себе не мог, с какими трудностями столкнусь при изготовлении этого небольшого металлического устройства – ударного кремневого механизма для нового мушкета. Из четверки притащенных кузнецов один умел ковать лишь подковы, второй чуть больше. Третий, мордастый детина с рваном армяке вообще оказался лишь подмастерье, которому доверяли лишь махать молотом. Последний же кузнец, дедок божий одуванчик, надувая щеки, долго рассматривал кусок моей бересты с рисунками деталей у мушкетного замка. Он так и эдак его вертел, что-то в нем ковырял грязным ногтем, пока, наконец, не изрек, что это слишком тонкая работа. Словом, пришлось всех четверых отправить ковать длинные штыки и подставки для мушкетов. На большее, по всей видимости, они оказались не способными.

Парочка же притулившихся с самого боку мужичков весьма доходного вида, старавшийся не привлекать ни чьего внимания, оказались для меня самым настоящим подарком. Это были двое довольно похожих друг на друга толстячков с небольшими, но увесистыми мешочками. О том, что эта парочка, именно те, кто мне нужен, я убедился, когда увидел содержимое их котомок.

– Нормально..., – только смог я выдавить, при виде то ли средневекового кожаного органайзера, то ли пенала с кучей кармашков, битком набитых миниатюрными инструментами самых разных форм и размеров. – Хм, как это вас царь с боярами просмотрели? Да, вас похолопить, а потом состояние можно делать.

В ответ на мой вырвавшийся вопрос, оба мужичка поведали мне грустную, но довольно типичную для этого времени, историю. Это были главы двух еврейских семейств, бежавших от религиозного преследования аж с далекой Испании. Надеясь ювелирным делом прокормить свои семьи, оба исколесили едва ли не всю Европу. Однако, почти всюду, где они останавливалась, с ними повторялась одна и та же история: сначала много посулов-обещаний, а потом их всех выбрасывали из города в одном белье. В конце концом пару лет назад они сумели добраться до Казанского ханства, где и решили осесть. Когда же началась война, они переоделись в нищих и попытались затеряться среди остальных погорельцев.

– Да-а, помотало вас, – протянул я, заинтересовано разглядывая ювелиров; однако, не воспользоваться их тяжелой ситуацией, я просто не мог. – Я, хан Ядыгар, и сейчас могу для вас и ваших семей стать ярлыком или на сытую и спокойную жизнь или на жизнь, полную унижений и боли. Там сейчас сотни царских ратников рыщут в поисках добычи и пленников. И их вряд ли обманут ваши рубища. Словом, похолопят вас с семьями и продадут какому-нибудь боярину, у которого будете за кусок хлеба и воду горбатиться всю жизнь. Хотя может вам и повезет...

Заголосив во весь голос, оба ювелира распластались на полу и попытались вцепиться в мои сапоги. Пришлось поднимать их и приводить в чувство. Хотя для последнего оказалось достаточным лишь рассыпать перед ними горсть золотых, на которые они тут же завороженно уставились.

– Без всяких вопросов сделаете то, что скажу, получите по сотне золотых монет на каждого. Потом каждого с семьей отправлю туда, куда захотите, – к той кучке монет я добавил еще горсть, эффектно раскинув небольшие золотистые кругляшки. – Решайте.

Их выбор был очевиден... и уже через мгновение к моим услугам была два опытных ювелира с огромным набором инструментов и, главное, сильным желанием работать, что сказалось сразу же. Мне достаточно было показать мои чертежи, как в нарисованных деталях сразу же были опознаны части замка для оружия. Причем один из них даже предложил кое-что поправить в механизме, чтобы повысить его надежность.

Благодаря припрятанным во время осады ценностям из ханской казны я без особых проблем решал все возникающие вопросы. Надо особый горн с хитрым поддувом, Иса с пыхтением его уже тащит; требуется настоящая сталь, в шатер уже несут обломки чьих-то клинков; нужны куски кремня для замка, за пару монет перед шатром выросла целая горка этого камня. Единственным, чего не могли решить деньги, оставалось лишь стремительно убывающее время...

Ближе к вечеру, когда я, падая от усталости, брел по грязной жиже лагеря в свой шатер, на встречу мне, словно специально, попалась кавалькада всадников, разодетых в пух и прах, радостно гогочущих и пьяных. Во главе них на гарцующем жеребце, лапающим расхристанную молодуху, гордым гоголем восседал мой недруг – князь Курбский. Довольный собой, в кольчуге тонкого плетения, с небрежно наброшенным на плечи плащом из переливающихся серебром песцов, он окатил меня таким презрительным взглядом, что, каюсь, едва зубами не заскрипел от жалости к себе и бессилия.

– Аполлон, мать его, Бельведерский! Кусок блестящего говна! – вломился я в шатер, одновременно кидая на покрытый соломой земляной пол промокший шерстяной плащ; потом туда же полетели и мокрые, покрытые толстым слоем грязи, сапоги. – Совсем меня уже списал! Почти закопал, падла!

Мотаясь в шатре, как загнанный в клетке зверь, я снова и снова прокручивал в голове эту картинку с сияющим князем, который буквально источал превосходство и довольство собой.

– Каков..., – от переполнявшей злости я с силой пнул подвернувшуюся под ногу колченогую деревянную подставку. – И лыбиться так, словно прекрасно знает, что у меня никак дело не идет.

«Хмырь усатый! Неужели у меня в команде кто–то хорошо «стучит»? Хм... А почему собственно и нет? Того же пейсатого ювелира замордовать плевое дело. На него только рукой замахнись и он все и всех сдаст». Разговор с самим собой позволил мне чуть-чуть сбросить пар и не дал окончательно разгромить свой шатер. «Б...ь, скорее всего «стукачок» есть, а может и не один. Если их запугали, то перекупить вряд ли реально. Как говориться, зачем мне золото, если нет головы или вскрыт живот... Черт, так у меня все секреты раньше времени утекут. Этот разодетый князюшка все разузнает и останусь я с голым задом». И здесь я совсем не преувеличивал. За последний неполный месяц я с головой окунулся в такую клоаку страстей, предательств и жестокости, что заранее допускал практически все – шантаж, отравление, подстроенную драгу, поджог, оговор и т.д. и т. п. Местные, особенно в окружении молодого царя, настолько поднаторели в интригах и хитроумных «подставах», что я ходил словно по минному полю.

– А часики-то тикают, мать их, тикают, – в пору было те просто шипеть, а волосу на голове рвать. – Ваня вон нет-нет, а спросит про чудо ружжо..., – в задумчивости я сделал пару кругов по шатру, пока меня не осенило. – Надо Курбского отвлечь. Реально, хорошо отвлечь, чтобы какое-то время, а лучше навсегда, он отстал от меня. Словом, пришло время нашего седоволосого друга. Надеюсь, он еще не исчез куда, а то больно уж резкий. Все к ушкуйникам грозился уйти... Так, Иса! – тут же заорал я во весь голос, решив ковать железо пока горячо. – Иса, где тебя там носит?!

Надо отдать должное, Иса, ставший за последние дни моей второй тенью, тут же ворвался в шатер с обнаженной саблей в руке. Взъерошенный, с сверкающими навыкате глазами, он словно ищейка сначала обшарил взглядом все закоулки шатра, а уж потом уставился на меня.

– Лихо ты..., – улыбнулся я, прекрасно понимая, что иметь под рукой такого человека стоило для меня дороже всего на свете. – Сейчас же найди мне того пленника, что мы освободили из темницы. Того, что повел в бой остальных. Мне он очень нужен. Седой обещал, что пока остановиться где-то на рынке у старой мечети, где сейчас ютиться много бывших пленников. Обещай ему что хочешь, но он нужен мне сегодня же.

Татарин даже глазом не моргнул. Лишь поклонился, как и всегда, и в молчании исчез, оставив меня размышлять дальше.

– Думаю, Курбский именно тот самый кадр, что пытался соблазнить жену Седого, а потом и оклеветал его самого. Конечно, в этом надо убедиться окончательно, – я пытался прикинуть, как вывести из игры Курбского и спокойно разобраться с царским заданием. – Дальше надо как-то осторожно свести этих двоих вместе. Да... Вот тут-то надо поосторожнее сработать. На князя Курбского наезды в духе 90-х тут не прокатят. Он герой не одной военной компании, любимец царя, один из богатейших человек страны, молодой красавец, на которого девки гроздями сами вешаются, а против него кто? Какой-то хмурной доходяга, бывший раб без гроша в кармане, походу и обвиняемый в то ли в разбое, то ли в каком-то душегубстве, – я поскреб пятерней затылок и плеснул в свой кубок немного вина; картина не очень-то вырисовывалась. – С таким резюме его и близко к князю не подпустят. А про поединок уж и говорить нечего! С каким-то бродягой князь точно сражаться не будет.

Я прикидывал и так и эдак. Обдумывал даже вариант с ночным нападением. Мол, глубокой ночью, когда зарядит ледяной ветер или снег, осторожно пробраться к шатру князя Курбского и забросать его бутылками с зажигательной смесью. Утром же, когда все прогорит, обвинить во всем своих же беков предателей, мятеж которых давил чуть раньше.

– Не-е... История эта явно шита белыми нитками, – в дело пошел уже второй бокал вина; кислятина, конечно, но мозги прочищает почти как кофе. – Наверняка, греческий огонь свяжут со мной. Кто по умнее вспомнят и наши с князем недомолвки, а потом и Ване шепнут на ушко. Короче, это не вариант...

В задумчивости я прошелся взглядом по внутреннему убранству шатра. Рядом со мной стоял невысокий топчан, накрытый тяжелой медвежьей шкурой и источавший необычный мускусный запах. В стороне от него приткнулся здоровенный сундук, густо оббитый черненым металлом и серебряными гвоздиками. В отдалении ближе к выходу расположилась приземистая стойка с висевшей на нем кольчужной рубахой и мискообразным шлемом с конским хвостом в навершие. Потом мой взгляд упал на другую сторону шатра, где валялся брошенным теплый халат, плотная парчовая ткань которого была богато украшена затейливой растительной вышивкой.

– Хм... А что если на Курбского наедет не никому не известный бродяга, а человек с весомыми заслугами перед царем-батюшкой, – богато расшитый халата натолкнул меня на очень интересную мысль, которая явно заслуживала внимания. – Так-так … Седого приоденем. Доспех какой побогаче найдем. Кафтан заморский раздобудем. Побрякушек всяких там на шею навешаем. Оружие, конечно, нужно отменного качества. К счастью, из ханской сокровищницы я кое-что успел прокопать, – от начинающейся вырисовываться довольно многообещающей картины у меня даже улыбка стала пробиваться. – Остается главное – создать соответствующий имидж. Неужто не смогем? В мое время вон такие пузыри за пару недель СМИ надували, делая из никому не известного человека офигенную звезду! Здесь же есть все предпосылки. Решено, Седого в герои, а Курбского в расход или архив, как получиться.

За своими размышлениями я не сразу и заметил, как возле шатра кто–то настойчиво толи топтался, толи кашлял. Наконец, стоявшему, видимо, надоело ждать, и он заглянул внутрь.

– Господин, это я, – в полумраке сверкнула бритая голова Исы. – Нашел я человека.

После моего кивка в шатер вошел и старый знакомый, внешне ничуть не изменившийся с последней встречи. Стоявший передо мной бывший воевода был одет в тот же самый засаленный латанный-перелатанный овчинный полушубок, разбитые торбасы на ногах, потрепанная войлочная шапка на голове и, конечно, жесткие пронзительные глаза, горевшие все той же самой не утихавшей болью.

– Здрав буди, хан, – величал он меня по-старому, что наводило на определенные мысли. – Еще раз прими мою благодарность за добрый поминок. Знай, что Михаил сын Ярослава не забывает сделанное ему добро. Даденный тобой меч оказался весьма кстати. Благодарю и за серебришко. Тоже не помешало, – он ненадолго замолчал, словно подбирал нужные слова. – Уходить я собираюсь. Если бы твой человек завтра на рынок пришел, то уже бы не застал меня. В Новагород пойду. Людишки бают, ушкуйникам ратники нужны. В земли сибирские собираются, за пушниной, золотом..., – я с хрустом суставом сжал кулаки. – Идти все равно больше некуда. Один я как перст. А так хоть разгуляюсь немного.

Как это ни горько признавать, но в этот момент меня посетила лишь одна мысль – «клиент созрел».

– Подожди собираться Михаил Ярославич, – я специально назвал его с «вичем», чтобы чуть-чуть «расшатать»; ведь именования с отчеством еще нужно было заслужить. – Что-то я тебя совсем не пойму. То ты говорил, что хочешь за жизнь свою и своей семьи поквитаться, то смотрю, воевать сибирские земли собираешься. Или уже забыл о своих детках, о любушке?

Я старался по-сильнее разбередить его прошлую рану, чтобы было больнее и тяжелее. Конечно. Это было по-скотски, не по-человечески, но на кону стояло слишком многое. И надо было видеть, как после этих слов налились кровью шрамы на лице Седого, с каким бешенством он окинул меня взглядом. Мне даже показалось, что он вот-вот броситься на меня.

– Забыл? Не-е-ет, хан, ничего я не забыл, – опустив голову и едва сдерживаясь от ярости, заговорил бывший пленник. – Все помню. Вот здесь все, – с глухим звуком его кулак несколько раз воткнулся в грудь. – Каждую минутку с ними помню... Помню, как любушка моя без слез плакала, когда поганец тот при всех сорвал с нее платок, как с гулящей девки какой. Помню, как детки из горячего терема кричали, как младшенькая моя, Капочка, ползла ко мне из полымя. Все помню. Каждую ноченьку они ко мне приходят, ручки свои ко мне тянут, – скрипел зубами бывший пленник, не в силах сдержаться. – К родненьким свои хочу, княже, к ним хочу... А я все тут землицу топчу.

– Знаю, где твой кровник, – начал я осторожно. – Могу показать и свести... Лукавить не буду, не от доброты душевной тебе это говорю, – чувствовал я, что с таким человеком нельзя врать; такие нутром фальшь чувствуют. – Просто он и мой недруг тоже. Чую, готовит он пакость какую-то. Словом, если хочешь врага своего достать, помогу. А если нет, то и суда нет.

… Закончили мы с бывшим воеводой уже глубоко за полночь, когда успели обсудить почти все. Михаил ухватился за мое предложение с такой силой и яростью, что я едва не растерялся. Уж слишком привык, что в мое время настоящие сильные эмоции люди привыкли прятать, а с экранов телевизоров, просторов интернета и улиц льются больше фальшивые улыбки и слезы, показные истерики и полубезумное ржание. Здесь же все было просто и на виду.

Мое предложение сделать из него героя, Михаил воспринял с пониманием и даже предложил кое-что свое. Благодаря помощи неутомимого Исы, который каким-то образом раздобыл просто невероятные по роскоши доспех и шлем, бывший воевода стал выглядеть совершенно по-иному. При первом взгляде на его новый образ меня даже посетило сомнение, не сниться ли мне такое преображение... Из-за перегородки в дальней части шатра вышел довольно высокий с горделиво приподнятой головой ратник, грудь которого защищал широкий ярко начищенный нагрудник, из под которого ниспадала вплоть до бедер кольчуга.

Что неуловимое появилось и его походке, движениях. Перед нами с Исойстоял настоящий, уверенный в себе воин, который готов был без всякого малодушия броситься на многократно превосходящего его противника. Этот сильный образ красноречиво подчеркивали и полуторный меч в богато украшенных ножнах и узкий кинжал, не уступающий богатством отделки своему собрату.

– Б...ь, хорошо! – вырвалось у меня, когда мой взгляд опустился и до ярко синих сафьяновых шаровар, заправленных в темной кожи сапоги. – Да, ты у нас одет богаче самого князюшки! Это где же Иса все это барахло раздобыл. Вот же жук, доставало... Ладно, слушай теперь внимательно, ибо от завтрашнего дня зависит не только твоя, но и моя жизнь. Завтра, чтобы я про тебя не рассказывал молчи и слушай. Просто молчи и слушай. Прежде чем бросать вызов Курбскому, тебе нужно заручиться хотя бы вниманием царя. Завтра, как раз я был зван на очередной, бесконечный по счеты званный пир. Держись там, где-нибудь поближе.

Наступившее утро я встретил с боевым и, пожалуй, даже немного отчаянным настроением. По-хорошему, сегодня решалось смогу ли я обезопасить себя от Курбского и, соответственно, добраться до Москвы и заветной иконы, или нет.

– Иса, – я запрыгнул на коня, который подвел мне, как и всегда, молчаливый телохранитель. – Возьми с собой верных людей и присматривай за нашим гостем. Он мне очень нужен.

Обменявшись с ним многозначительными взглядами, я тронул поводья своего коняги, заставляя его по чуть подмерзшей грязи взбираться на холм, к царскому шатру. По пути ко мне присоединилось еще пара незнакомых всадников, которые, судя по важным минам на лицах, являлись большими «шишками». Мешая грязь, рядом чапала плотная группа священников, кутавшихся в плащи и полушубки. И вот, когда до места осталось всего ничего, я почувствовал очень знакомый мне запах, который словно наживка для рыбки заставил меня остановиться и начать оглядываться.

– Мать вашу, это же..., – я вдыхал этот напомнивший мне запах и никак не мог им надышаться. – Черт, кофе! Это же кофе! Б...ь, они же его сжигают!

К моему удивлению этот божественный запах, заставлявший сжиматься мое сердце, шел от костра в паре десятков метров, в который несколько ратников с хохотом что-то ссыпали из холщовых мешков.

– Б...ь, кофе сжигают. Они спятили что ли? Я тут с утра подняться не могу, а они мое спасение в грязь и уголь втаптывают, – чуя мое нетерпение даже смирная коняга подо мной прибавила ход. – Эй! Православные! Стоять! – для пущего эффекта я даже на стременах привстал. – А ну брось! Положь! Брось, говорю!

И один и второй, недоуменно глядя на меня, положили мешки обратно в кучу, где лежало еще с десяток таких же аккуратных пузатых мешочков килограмм на пять-шесть.

– Что лаешься боярин? – с вызовом спросил первый ратник, коренастый мужик с лицом, густо покрытым оспинами. – Не видишь дело делаем? Нехристи вона лошадок чем кормили, изуверы, а с нас-то какой спрос? Вона, погляди! – бурой от грязи рукой он хватанул горсть зерен кофе и протянул мне. – Совсем скотину умучали. Горечь с них одна и желчь. А ты вона лаешься.

Я же на это молча офигевал... Эти два товарища видимо приняли кофейные зерна, упакованные в небольшие мешочки, за корм для лошадей. Распробовав же, решили все это сжечь.

– Сразу и не разглядел, воины, – примирительно пробурчал я. – Думал, что плохое удумали. Вот вам, выпейте за мое здоровье, – я подбросил в сторону рябого небольшую серебряную монетку, которую тот тут же алчно поймал и снова с жадностью уставился на меня. – А это еще одна, – новая монета взлетела и тут же исчезла в руке ратника, для которого, судя по его растянувшейся в улыбке роже, я стал милее родных отца и матери вместе взятых. – За то, что все мешки в мой шатер отнесете. Отдадите все высокому бородачу, что на имя Иса отзывается. Все поняли?! – те синхронно покивали. – Ну и с Богом!

Я высыпал прихваченные пару горстей зерен в платок, решив позже сварить себе настоящего кофе.

– Замучу такого кофейку, – я едва не причмокнул губами, представляя себе будоражащий аромат и горечь настоящего восточного напитка. – … Хм, что это я размечтался? Как бы Ваня там раньше времени не набрался, а то потом с ним и говорить не о чем. Спаивают его, собаки... То-то у него в конце концов крыша поехала. Лучше бы кофе пил, все был башка лучше варила.

Это мелькнувшая в голове мысль, к сожалению, сразу же исчезла; я увидел кто меня встречал у царского шатра. «Мать его, Ваня! Неужто меня ждал тут, с чаркой. Б...ь, чарка-то с ведро!». Улыбающийся Иван Васильевич, действительно, встречал меня с большим кубком, из которого то и дело что-то отхлебывал.

– Прости меня, Великий Государь, опоздал, – я мигом слетел с коня и подходил к царю со смиренной миной на лице. – Грязь кругом, утонуть можно.

К счастью, гроза миновала. Царь милостиво всучил мне принесенную кем-то чарку и исчез в шатре. Я же, смахнув пот со лба, поплелся за ним. Мне предстояло тяжелое испытание: много «жрать» и пить, оставаясь при этом в ясном сознании.

Дождался подходящего момента я с трудом, из последних сил отбиваясь от попыток окружающих меня споить и накормить. Особенно усердствовал князь Курбский, как на грех, заметивший, что я не почти не притрагивался к чарке. Он тут же поднял хай до небес, крича, что я брезгую царским подарком и ими всеми, его ближниками.

– Выпей с нами, князь, – раскрасневшийся Иван Васильевич поднялся, пошатываясь; остальные гости тоже уставились на меня. – Негоже таком молодцу, подарившему нам сей славный град, отказывать от чарки вина.

«Княжеская падла, стукнул! Гад! И Ваню не с проста спаивает... Ладно, погоди, погоди. Сейчас я тебе такого заверну...». Я тоже вскочил и поднял чарку.

– Великий Государь, прости меня, дурака, – едва я начал с такого странного вступления, как гудящий шатер начал понемногу затихать; кто-то переспрашивал у соседа, чего не недослышал. – Виноват я перед тобой, милостивец. Ты простил меня, к себе приблизил, братом молодшим назвал, а я, гад такой, обманул тебя, – вот тут-то уже замолчали все, погружая шатер в настоящее безмолвие; кажется даже рынды сделали пару шагов в мою сторону после такого признания. – Скрыл я от тебя кое-что...

Я пытался заинтриговать собравшихся все сильнее и сильнее, надеясь, на взрывной эффект. Но, кажется немного переборщил с этим. Не выдержав, царь с громким стуком поставил свою чарку на стол и буркнул:

– Молви уже. Не тяни!

– Повинен я перед тобой Великий Государь в том, что скрыл от тебя еще одного доброго воина, который град Казань под твою длань вернул, – лицо мое было полно раскаяния и сожаления. – Воин этот геройский встречен мною был в пленниках, где сам освободился от двух дюжин стражников. Когда прослышал он про войско твое, то выбрался он из темницы и собрал из бывших пленников ватагу. После чего аки сокол бросился на беев татарских и их дружины. Метался он с верными людьми по граду и разил без устали стражников татарских.

Подвыпившие гости и сам царь все сильнее и сильнее проникались этой историей, которая моими словами обретала поистине сказочные подробности. Надо было видеть их горящие глаза! Кто даже порывался встать и искать этого героя самолично, но его хватали за рукава шубы и усаживали обратно. Царь же забыл и про вино, и про уставленный яствами стол.

– … И осталось за его спиной лишь два десятка удалых верных молодцов, что пораненные везде были, а поперед них стояли сорок сороков злых татар с вострыми саблями и пиками, – играл я голосом, в нужный момент нагоняя жути. – Но не сломить было его, не испугать. Повернулся он к своим верным товарищам и воскликнул. Не убоимся смерти, братья! Ведь веру православную защищаем, святыни христианские от ворога обороняем!

«Мать его, Ваня заплакал!». От удивления я даже запнулся.

– Хватит, князь, хватит, – царь подошел ко мне, утирая лицо. – Мочи больше терпеть нет. Всю мою душу ты вымотал. Сказывай, давай, где такой герой обретается? Где тот, кто столько душ православных спас и за веру святую не убоялся смерть принять?

Внутренняя топча ногами и хлопая в ладони, я мигом метнулся к выходу и уже на улице махнул рукой Михаилу. Тот же меня не подвел! В царский шатер вошел настоящим орлом – гордый взгляд, широко раздвинутые плечи, небрежно колыхавший за плечами плащ, блестевшие золотом и драгоценными камнями доспехи. С глубоким поклоном царю и гостям он остановился и с чувством выдал то, о чем мы заранее договаривались. Когда же расчувствовавшийся царь вновь встал на ноги, Михаил приступил к главному.

– Ничего, Великий государь, не прошу. Ни золота, ни серебра, ни угодий. Лишь одна у меня просбишька есть, – шушукавшиеся гости уже с диким любопытством смотрели на того, кто ничего не хотел от царя. – Все эти годы в неволе жил я лишь одним, что когда-нибудь, хоть через десять, хоть через двадцать годков, смогу лицом к лицу встретиться со своим врагом. Лишил он меня деток, женку обесчестил, меня оклеветал перед честным обчеством...

В этот момент в полумраке огромного шатра мне каким-то чудом удалось поймать взгляд князя Курбского и увидеть всю гамму чувств: от жадного любопытства (кто этот разодетый в пух и прах незнакомец? Не очередной ли проходимец и искатель царских милостей?) и до страха (Он же умер! Сгнил в степях, как и обещал купец!).

– Дозволь мне Великий Государь выйти с ним на божий суд, ибо вот он здесь, – присутствующие едва не повскакивали с мест, пытаясь понять, на кого Михаил указывает. – Князь Курбский...

Все занавес падает! Первый акт драмы отыгран! Актеры готовятся ко второму, кровавому...

Глава 6

Отступление 9

Новгородская летопись [отрывок]

«... И явил Великий Государь свому молодшому брату Ядыгару милость, восхотеша быть его божатем [крестным отцом]. Возрадовался сначала Ядыгар, всей душой возжелаша святого крещения. Потом же горько печаловатися, не имати достойного отдарка для божата. Возрыдал Ядыгар у лика Богородицы, оратая Христородицу послати богатый отдарок для Великого Государя. На вторую седмицу услыша он громкий глас Богородицы и возликовати всем сердцем. Молвила тогда пресветлая Христродица...

Осенив себя крестным знаменем Ядыгар умудриша мастерить пищали особые с замком огнебойным мудреным. Словом Богородицы пищали имати великую силу, пулю за пулей швыряша на сто шагов во врагов. Узрев те пищали в радости облобызал Ядыгара Великий Государь. Возликоваша Иван Васильевич, шта великая сила в его руцех стала на страх врагам державы православной. Рекоша он про ляхов и немчином, забижавших гостей торговых и людей мастеровых русских.

… Бояре, ближники и слуги государевы славу князю Ядыгару кричати за его дела благие».

Отступление 10.

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«... История о ниспослании казанскому хану Ядыгару перед крещением видения с образом особого мушкета кочует из одной летописи в другую, с каждым разом приобретая все больше и больше деталей и подробностей, подчас не столько несуразных, сколько совершенно ошибочных. Самое первое упоминание об этом видении было обнаружено в Новгородском летописном списке от 1557 г. известным собирателем древностей графом Рыльским Е. Х., который уже тогда поставил под сомнение сие занимательное свидетельство. В этой связи Евстафий Христофорович в письме своему другу Татищеву В. Н., разделявшему его интерес к собирательству древнерусских летописей, писал, что появление в армии Ивана IV первых фузей с ударно-кремневым механизмом и примкнутым штыком невозможно объяснить исключительно сей историей...

Сложно не согласиться с Рыльским Е. Х. в том, что появление искомой фузеи не могло стать результатом исключительно Божьего откровения [хотя нельзя не признать, что многие творения русских оружейников несут в себе искру Божьего откровения]. Ведь при всей своей внешней неуклюжести и схожести с более ранними образцами, в русской фузее [наиболее сохранившийся экземпляр храниться в Российском императорском оружейном музее и датируется 1552-1553 гг.] воплотились совершенно оригинальные и новаторские конструкторские идеи, которые подразумевают мощную оружейную школу с глубокими корнями. В частности, известный исследователь российского огнестрельного оружия Корнеев Р. Т., отмечая исключительную удачность, простоту и эффективность ударно-кремневого механизма фузеи, ищет ее истоки у испанских и голландских оружейников...

Я же призываю обратить наше внимание на Восток, где огнестрельное оружие, в том числе и с разными вариациями ударно-кремневого механизма, было известно уже давно. Можно предположить, что те самые фузеи, ставшие прототипом знаменитого на всю Европу русского мушкета «Единорог», появились изначально в Казанском ханстве, будучи привезенные или из Китая или из Османской империи. Неслучайно, летописец связывает их появление с именем последнего казанского хана, которые будто бы и преподнес из в дар царю Ивану IV...».

_______________________________________________________________

От срока, к которому должен был готов обещанный царю скорострельный мушкет, осталось чуть более двух недель, а сделано было едва ли полдела. С грехом по полам, моей кузнечной и ювелирной команде удалось собрать и установить в мушкет одиннадцать ударных замков. К моему удивлению, эти монстрообразные железяки, ничуть не напоминавшие миниатюрные и красивые изделия из моего времени, работали: курок взводился, кремневый боек щелкал и высекал едва ли не сноп искр. Были выкованы едва ли не полуметровые штыки для мушкетов, смотревшиеся очень внушительно и грозно. Казалось, оружие готово для полевых испытаний и остались какие-то несущественные мелочи: отмерить весами пороховые заряды, изготовить более или менее одинаковые шарики – пульки из свинца, смастерить пруток-шомпол. Однако, я словно несущийся на полном ходу железнодорожный состав наткнулся на препятствие, которым стала самая обыкновенная бумага!

Одним из секретов скорострельности мушкета были эрзац-патроны – небольшие бумажные цилиндрики со строго отмеренной порцией пороха и свинцовой пулькой. При первом приближении этот вопрос мне показался пустяковым. Собственно, что тут сложного? Накромсал бумажных прямоугольников, которые затем свернул в трубочки. Последние аккуратно заполнил порохом и шариком-пулькой. В реальности же, все оказалось гораздо хуже! Здесь не было бумаги от слова совсем! Я «сунулся» к царским дьякам, ведавшим воинской канцелярий и судопроизводством, затем в походную церквушку, однако везде встречал мычание и недоуменные лица. Правда, один из дьяков, седой как лунь старичок, сжалился над моим страдальческим видом и кое-что пояснил.

– Так, нету у нас, княже, никакой такой гумаги. У немчинов это, а у нас все по старине устроено, – он вытащил из берестяной коробочки на своем боку свернутый коричневатого цвета рулончик и развернул его на моих глазах. – Для баловства какого али по малой какой надобности на бересте пишем, а по государевым делам на добрым делом выделанной телячьей коже, называемой по-гречески такоже пергамент, – продолжил он рассказывать. – Бабы кожу юного теляти скоблят и в извести держат десять или одинадцать ден. Потом сушат в темноте и пемзой посыпают, пока он крепость не наберет...

Я же к концу его уже почти не слушал. Прозвучавшее слово «пергамент» заставило меня кое-что вспомнить, чем собственно, замерев столбом, я сейчас и занимался. «... Вот же я дубина! Бумага же в России при Ване была не просто редкостью, а драгоценной редкостью. Помниться хозяин антикварного салона говорил, что за десяток криво обрезанных коричневатых листов сейчас могли смело просить серебряк. Если же какой купец привозил белую и мягкую бумагу из Мадрида или Генуи, то здесь уже цена пяти листочков могла вырасти и до золотого». В салоне я работал большей частью занимался холодным и огнестрельным оружию и, естественно, мало вникал в особенности работы с древними рукописями, что, собственно, сейчас мне и аукнулось.

– … Благодарствую, княже, – дьячок с достоинством поклонился за две упавшие ему в ладони монетки и добавил еще кое-что. – Ты, вот что, княже. Попробуй, к отцу Евстафию сходить. Он тут, недалече, обретается. Людишки сказывали, что гишпанец один ему особую бумазею оставил. Говорят, больно ладная она и мягкая. Для доброго дела, чай он и поделиться...

До Евстафия, одного из сотен походных священников, направленных московским митрополитом для окропления православного воинства в поход на Казань, я добрался не сразу. Почти час мне пришлось месить грязь и снег в поисках этого неугомонного священника, успевшего за это время и двоих младенцев окрестить, и место для новой церкви присмотреть, и исповедь у какого–то страждущего принять. Словом, когда я его все-таки нашел, мою одежду, несмотря на легкий мороз, можно было выжимать от пота.

– Доброго здравия, отец, – Евстафий оказался небольшого роста, довольно упитанным и, буквально, излучал энергию. – Дело у меня до тебя важное, самим Великим Государем порученное.

Упоминание царя его тут же сдуло словно воздушный шарик. Он весь как-то подобрался, и мелко-мелко задышал.

– Говорят, есть иноземная бумага у тебя? – глазки у святого отца ту же забегали, как у пойманного вора. – Не бойся, в накладе не останешься, – с этими словами я выразительно потряс кожаным кошельком-мешочком, содержимое которого сразу же отозвалось приятным звоном. – Все, что у тебя есть возьму.

«Ого-го, как ты друг любезный возбудился! Видно, за деньги и Родину продашь». Заинтересованно засопевший толстячок, быстро оглядевшись по сторонам, махнул рукой в сторону небольшого и хлипкого на вид шалаша. Забравшись внутрь, я старался не дышать, опасаясь, что это все вокруг меня сейчас развалится.

– Смотри, княже, вот она родимая, – старик выкопал из-под земли плотный сверток и водрузил его себе на колени. – Гишпанская бумазея, ни чета нашему пергаменту. Как молоко бела, – он развернул овечью шкуру, вытаскивая на свет десятка два криво обрезанных светло-серых листа. – Баская бумазея, – нахваливал он товар, гладя верхний лист скрюченными заскорузлыми пальцами. – Весточку своей любушке напишешь на такой бумазее, она и рада будет...

Мне же выбирать было не из чего. Эти непонятно как оказавшиеся у священника листы испанской бумаги были для самым меня настоящим спасением – моим шансом исполнить поручение царя и, как можно скорее, добраться до Москвы.

– Дам шесть полновесных золотых дирхема, старик, – я отсчитал прямо на бумагу шесть тускло блеснувших желтым кругляшей. – И вот еще что...

Мой блуждавший по скудному убранству шала взгляд вдруг задержался на парочке липовых дощечек с какими-то рисунками, что скромно притулились рядом с небольшими глиняными кувшинчиками. «Что это? Дощечки какие-то... Рисунки, вроде. Рисунки! Б...ь, рисунки!». Мне вдруг пришла в голову совершенно безумная идея о том, как мне возвратиться домой. «Зачем мне рваться в Москву? Вдруг та икона окажется пустышкой? И что потом? На запад? Искать да Винчи, Веласкеса? Черт, один уже того, умер, второй, наоборот, еще не родился... Надо просто найти хорошего художника, который мне нарисует картину-портал. Не получиться, найду другого, третьего, четвертого! Не поможет, найму на западе лучшего...».

– Старик, в этом кошеле больше полусотни таньга. Видишь? – я дал ему заглянуть внутрь, где поблескивало целое состояние. – Я дам еще столько, если ты нарисуешь мне картину, – старика аж затрясло от жадности; и в какой-то момент мне даже показалось, что его вот-вот удар стукнет. – Такую, чтобы как живая, чтобы настоящая, – тот завороженно смотря на деньги, закивал головой. – Понимаешь? Чтобы пробирало... Знаешь, что нарисуй мне...

Я думал не долго. Собственно, ничего толком не зная об особенностях создания картин – порталов, мне и особо-то выбирать было не из чего.

– Великого Государя портрет мне нарисуй, чтобы, значит, милость его всегда со мной была, – брякнул я почти первое, что пришло мне на ум и казалось естественной просьбой для верного подданного. – Держи монеты.

Я забрал сверток с бумагой и сунул старику в трясущиеся руки кошель с деньгами. Тот некоторое время с перекошенным лицом смотрел на деньги, словно они уже потеряли для него всякую ценность и превратились в коровьи лепешки. К сожалению, тогда эта странность в поведении священника прошла мимо меня. В мыслях я уже снаряжал патроны и стрелял из мушкета, а может и любовался десятком картин-порталов. И даже подумать не мог, что казавшаяся мне гениальной просьба нарисовать картину – портрет царя здесь и сейчас может обернуться чем-то опасным.

Следующие дни показались мне сумасшедшими по дикому напряжению. Я, как сомнамбула, вставал за светло и возвращался в свой шатер только лишь глубокой ночью. Чувствуя, как на глазах словно вода через решето утекали дни, я носился, носился и носился как проклятый, все сильнее и сильнее взвинчивая темп.

– … Что вы дергаетесь, как беременные?! – с самого утра с красными от недосыпа глазами орал я на отобранную в качестве стрелков десятку парней, которые ни как не могли привыкнуть к странным для этого времени упражнениям. – Мушкет к ноге! К ноге, говорю, а не на ногу! Это дубина?! Молодка с сиськами? Это твое оружие! Смертоносное оружие, которого нет ни у кого и еще долго не будет!

Набранных сначала Исой матерых воинов за тридцать пришлось отправить по домам, выдав им по паре монет и несколько цветистых восточных пожеланий. Эти матерые коренастые мужики с косой саженью в плечах с таким презрением посмотрели на выданные им мушкеты и с такой любовью на свою неизменные луки, что я понял – из них мушкетеров не сделать. Огнестрел для них был и навсегда останется дорогой, неудобной игрушкой, от которой в реальном бою толку никакого.

Пришлось тогда набрать безусых парней, что за княжескую милость, крышу над головой и обещание щедрой платы были готовы горы свернуть. Не особо отягощенные грузом воинского опыта, будущие стрелки с восторгом принялись за обучение. Правда, не все у них получалось.

– Курок, мать вашу! Почему курок не взвели?! – первые трое из десятка никак не могли заполнить последовательность команд для стрельбы из мушкета. – Курок! Щелкнул и все готово! Теперь патрон! Я сказал, патрон из сумки! Вот, отсюда, с боку! – теперь уже тупила середина строя, нервно шаря в поясной кожаной сумке со снаряженными боеприпасами – бумажными цилиндриками с порохом и свинцовой пулькой. – Вот он! Вот! Взяли и кусаем жопку! Куда! Б...ь! Жопку кусаем! Самую малость! Ты что жрешь? Выплюнь!

И так продолжалось с утра и до вечера. Пытаясь довести выполнение всех этих команд до автоматизма, к концу срока я сорвал голос и мог всего лишь сипеть. Пришлось ставить рядом с собой Ису и уже с помощью его рычания и увесистых «лещей» командовать будущими мушкетерами.

Ночью, когда я без сил вваливался в свой шатер, этот безумный марафон вновь продолжался. И, к сожалению, моими напарниками в нем были не жаждущие ласки девы, а бумага, вонючий клей, порох и свинцовые пульки. Снаряжение эрзац-патрон доверить было просто некому, ведь от их качества зависело буквально все. При этом любая мелочь, любое отступление от качества – недовес или перевес пороха, слишком толстый бумажный патрон или большой калибр пульки-шарика – превращали мой скорострельный мушкет в самую обыкновенную дубину в лучшем случае. В худшем же случае мушкет мог взорваться, превращая своего стрелка в одноглазого или однорукого калеку.

Словом, к сроку я едва успел. Потеряв пяток килограмм живого веса и едва не заработав нервный тик, мне все же удалось выставить на царский смотр десять чудо мушкетов, снаряженных и стрелками и боеприпасами,

Узнав о выполненном поручении, Ваня едва не расцвел и сразу же повелел своим рындам найти подходящее место, где можно было бы без лишних глаз и ушей испытать скорострельные мушкеты. Как оказалось, на этой встрече Иван Васильевич хотел не столько посмотреть на мое чудо оружие, сколько выпытать, наконец, от меня виновных в смерти его матери. Видит Бог, я все время с нашей первой тайной встречи как мог откладывал и откладывал этот разговор, понимая, что во многих деталях этой средневековой трагедии просто «плаваю». В добавок ко всему этому, не прекращал строить козни и мой «старый друг» Курбский. Не знаю как ему это удалось, но Иван Васильевич перенес «божий» поединок в Москву следующими словами. «Сейчас не время кровь добрых царских слуг проливать. В град Москов приедем и под ликом Богородицы помолимся. Позже можно и ратиться...».

И вот наступил тот самый день... Иван Васильевич, поерзав, удобно расположился на мягкой кошме, брошенной на толстое ложе из срезанных веток. Я сел рядом. Разговор о матери Вани намечался непростым и совсем не требовал свидетелей. Ведь еще не все виновные в том отравлении сгинули во мраке вечности.

– Реки княже всю правду, как на духу. Вот тебе крест, – он вытащил из–за пазухи массивный нательный крест и приложился к нему. – Не буду гневаться. О матушке, покойнице, лишь все хочу разузнать.

«Эх, Ваня, Ваня, а что тебе рассказать-то? Слухи? Байки историков?». О той довольно «мутной» истории смерти его матери, Елены Глинской в тридцатилетнем возрасте я слышал мельком от своего наставника, Гельского Петра Федоровича, достаточно известного в московских кругах антиквара. Будучи настоящим кладезем всяких старинных историй и исторических баек, он нередко делился ими со мной. Про внезапную смерть матери будущего Ивана Грозного, Гельский поведал мне, когда мы вместе с ним готовили к продаже для некого толстосума одну средневековую икону, которая, как раз и датировалась первой третью XVI в. Рассказ его тогда с красочными примерами, ярко прописанными историческими образами очень мне впечатлил меня, «сопливого» искусствоведа. Как сейчас помню его густой, чуть надтреснутый голос, рассказывающий о самодурстве молодой литовки Елены на царском престоле, о недовольстве родовитых бояр притеснениями со стороны любовника царицы, о глубокой традиции отравления и т. д. «Да-а, история с нехорошим душком, тем более если все это на сто процентов правда... Что-ж придется делиться чем знаю. Назад уже не сдашь. И так Ваня ждал слишком долго...».

В этот момент от расположившегося в отдалении отряда царских рынд и ближних дворян отделились несколько человек, среди которых выделялась горделиво вышагивающая фигура князя Курбского. Сияющий, как только что отчеканенный рубль, он кого-то вел за шкирку. При их приближении я вдруг узнал в этом горбящемся, небольшом человечке с развевающимися на холодном ветру седыми космами того самого священника, Евстафия, у которого пару недель назад выкупил листы испанской бумаги и заказал царский портрет.

«И чего этот скунс старика сюда тащит? Прямо как танк прет. А доволен-то как, доволен, падла! Б...ь, похоже, я где-то лоханулся». Я лихорадочно, снова и снова прокручивал у себя в голове события последних дней, но, как на грех, не мог припомнить ничего такого, что бы все объясняло. «Вроде все чисто! И с этим попиком тоже ничего криминального кажется не было. За бумагу заплачено. Картина...». И тут в голове у меня что-то щелкнуло! «Неужели из-за царского портрета? Черт, черт! А что с ним может быть не то? Царь, царь... Неужели, падлы, колдовство шить будут?».

Однако, «дожевать» эти мысли у меня так и не удалось. Подошедший Курбский с торжествующим видом толкнул к царским ногам старика, который тут же свалился словно куль с тряпьем, и начал едва не с шипением говорить.

– Аспида, Великий Государь, истинного аспида пригрел на своей груди, – закатывая глаза, то и дело тыкал он в меня пальцем. – Великими милостями осыпаешь, молодшим братом называешь, хлеб с ним вкушаешь, а он...

Последовавшей за этими словами длительной паузе я даже позавидовал, насколько внушительной, многозначительной и интригующей она оказалась. Не знаю, что в этот момент подумал Ваня, но я неслабо напрягся.

– Колдовство противоестественное готовит. Не иначе порчу на тебя, Великий Государь, задумал навести. Не лжа это, Государь! Ни единого слова не лжа! Вот мой послух, Евсташка, чернец воинский, – валяющийся у царских ног старик вдруг завыл побитым псом, норовя обнять и поцеловать царский сапог. – Он все видел и слышал. А ну отвечай, собака? – каждый вопрос Курбский сопровождал смачным пинком по завывающему священнику. – Сказывай все как было?

Тот же, не переставая тянуться к царскому сапогу, начал визжать треснутым голосом:

– Истинные речи, Великий Государь, истинные! Пришел ко мне две седмицы назад и богатства несметные сулить начал. Сказывал, две по полсотни дирхемов золотом отсыпет, – гундосил старик себе под нос, не разгибаясь и не поднимая головы. – Истинный крест, Великий Государь! Парсуну с твоим ликом восхотел. Сказывал, желаю, мол, чтобы ты, Великий Государь, как живой вышел. И монеты свои сует, – трясущимися руками Евстафий вытащил из-за пазухи мой кошель и неуклюже уронил его на шкуру, рассыпая небольшие золотистые монетки по ней. – Я же сразу к приказным побег...

Темнея лицом, Иван Васильевич несколько минут рассматривал валявшиеся монетки с причудливой арабской вязью. Все молчали, понимая, что наступило затишье перед бурей. Наконец, царь заговорил:

– Что скажешь, князь Ядыгар? Правду ли, что ты восхотел православного царя колдовством извести?

С тяжелым вздохом, я поднял глаза на ожидающего в нетерпении царя и начал рассказывать. Точнее я только открыл рот, как вдруг тишину морозного воздуха прорезал резкий звук охотничьего рога, сразу же за которым разнесся истошный вопль:

– Татары! Татары!

Оба мы тут же вскочили на ноги и начали крутить головами. Врага мы увидели одновременно. Это были сотни полторы-две всадников в характерных остроконечных мохнатых шапках, с улюлюканьем начинавших разбег со стороны видневшегося на горизонте леса.

– Поганые..., – лицо царя мгновенно пошло красными пятнами. – Откуда они взялись? – он перевел на меня растерянный взгляд. – Тут же на сто верст никого не должно быть. Неужели измена? – и взгляд его, устремленный на меня, был настолько характерный, что этого нельзя было не заметить. – Иуда завелся...

«Измена?! Очень может быть, хотя какая, к черту разница! Поздно сиськи мять, отсюда нужно как можно скорее валить». Видимо, эта же мысль посетила и одного из царских рынд, подскочившего к нам с уже оседланным жеребцом.

– Великий Государь, поспешать надо, – нервно облизывавший губы, рында осторожно подсадил царя на коня. – Оврагом еще можно пройти, если сейчас пойдем... Останемся – сомнут.

Мы, действительно, находились в мешке. Со спины нас подпирал глубокий овраг, выходивший к быстрой и глубокой речке. С двух других сторон было чистое поле, на котором от скачущих во весь опор всадников уже было не уйти. Оставалось лишь жаться к небольшой рощице деревьев, где мы сейчас и обретались.

Однако, не все забыли про меня. Вставший вместе со всеми князь Курбский вдруг остановился напротив меня. С глазами, налившимися кровью, как у дикого зверя, он уставился мне в лицо.

– Ты! Ты! – оскалился он на меня, затыкав в мою сторону рукой. – Изменник! Своих людей подговорил на Великого Государя напасть! Думал, никто не узнает?!

Я аж окаменел от брошенных мне в лицо обвинений. В такой момент слова о предательстве могли с легкостью закончиться сабельным ударом в живот.

– Ты, паскудник! Ты желаешь царской поги..., – договорить ему помешал мой кулак, врезавшийся в зубы Курбскому; смачно, с хрустом и чавканьем, приложился я, сбрасывая его с лошади словно куль с мукой. – … Сам ты урод!

И глядя на ошалевшего царя и подошедших к нему нескольких ближних дворян, я криво улыбнулся.

– Чтобы языком своим поганым не мел того, чего не знает... А сейчас, смотри государь, какой я изменник!

Я спрыгнул со своего коняги и, с лаской потрепав его по холке, резким ударом кинжала вскрыл ему горло. Дернувшийся жеребец, с шеи которого хлынула кровь, едва не снес меня с места.

– Чего встали? Укладывай своих жеребцов рядом! – размазывая горячую кровь по лицу, закричал я на оторопевших людей рядом. – Все равно уйти не успеем, а так хоть за укрытие сойдут.

Пока царь и его сопровождение решали, что делать, пришедшие со мной уже тянулись ко мне. Повелительно рявкнувший на шедших рядом с ним стрелков, мой верный Иса первым зарезал своего коня. Жалобно захрипевший жеребец свалился рядом с моим, положив начало самодельному редуту. Через несколько минут от приближавшихся всадников нас уже отделила линия укреплений из еще теплых лошадиных туш, растянувшихся почти на тридцать шагов.

– Ты! – я выцепил из общей кучи людей худого татарчонка, с испугом глядевшего на исходящие паром лужи крови возле наших ног. – Держи заморское огниво и бегом снопы с сеном поджигай! – я показал ему вытащенную из кармана здоровенную зажигался с простейшим кремневым замком и несколько раз ею щелкнул, высекая яркие огонек пламени. – Бегом! Бегом!

Тот, дрожа всем телом, схватил брошенную ему зажигалку и побежал в сторону возвышающихся по всему полю снопов сена. «Хоть бы парочку успел зажечь, пока не зарубят... Глядишь дым от сырого сена нам и поможет».

– А вы, черти полосатые! – заорал я уже на переминающихся с ноги на ногу бывших дружинников, которых и днем и ночью муштровал последние несколько недель. – Что в штаны наложили?

Мои мушкетеры явно боялись, хотя внешне это особо и не было заметно. Видимо последние изнурительные тренировки с новым оружием не прошли для них даром. «Б...ь, красавцы! Стоят! Обосрались, а стоят! А сейчас ни капли сомнения в голосе!».

– Мушкет к ноге! – заревел я первую команду из десятка команд, которые уже две недели вдалбливал им в головы. – Бегом! Курок взвести! Патрон куси!

Исполняя доведенные до автоматизма движения, мушкетеры со стороны напоминали человекоподобные механизмы, синхронно выполнявшие одни и те же действия. Раз! Десять мушкетов прикладами ударяются о мерзлую землю. Два! С хрустом отводятся назад массивные металлические курки. Три! Из наплечного подсумка достаются крупные бумажные кулечки и кусаются за заднюю часть!

– Не спать! Не спать! Сыпь на полку! Сыпь в ствол! Пулю в ствол! – с металлическим звоном свинцовый кругляш валиться внутрь мушкетного ствола. – Пыж в ствол! Забить шомпол! – одиннадцать правых рук одновременно вдалбливают внутрь ствола скомканную бумажку, оставшуюся от надкусанного кулька и выступавшую в роли пыжа. – Шомпол в сапог!

Я уже ни на что не обращал внимания! Ни на раскрывшего рот царя, ни на отхаркивающего изо рта кровь Курбского, ни на какого-то рванувшего в овраг дворянчика. Все мое внимание сейчас занимала лишь надвигавшаяся сквозь пелену густого желтоватого дыма людская туча.

– Приготовиться!

Десять здоровенных мушкетов, висевших по пять шесть килограмм, встали на вертикальные палки-упоры и уставились в сторону всадников.

– Ждать!

Примерно полусотня всадников в богатых доспехах вырвалась вперед. Вот я уже ясно различал смуглые лица, искривленные в крике рты, хрипящие морды лошадей.

– Огонь!

Десять выстрелов тут же слились в один единый громовой хлопок. Поднявшееся над нами густое белое облако дыма ветром тут же снесло в сторону.

– Мушкет к ноге! – вновь кричал я, с напряжением всматриваясь вперед. – Курок взвести! Патрон куси!

Поле перед нами медленно затягивалось дымом от разгорающихся снопов сена. Плотная желтая и удушающая пелена дыма протянулась за сотню-полторы шагов от нас. Поднимающийся ветер рвал клубы дыма на части, открывая вид израненных бьющихся лошадей, неподвижно валявшихся тел.

– Б...ь, попали. Мы попали, – еле слышно зашептал я, не веря своим глазам. – Почти за сотню шагов...

Однако, из желтой пелены уже показались новые десятки всадников с вытащенными вперед пиками. Кое-кто на скаку натягивал луки, готовясь пустить стрелу.

– Сыпь на полку! Сыпь в ствол! Пулю в ствол! – мотнув головой, опять я начал кричать. – Бегом, волчьи дети! Бегом! Пыж в ствол! Забить шомпол! Шомпол в сапог!

И вот снова десять стволов легли на подставки, а приклады оказались крепко зажаты руками.

– Приготовиться!

Я молил Бога или Богов, чтобы они дали нам возможность выстрелить еще пару раз. Лишь тогда у нас мог появиться шанс отбиться от них...

– Ждать. Ждать.

Эти уже проскочили пол сотню шагов! В лежавшие перед нами лошадиные туши воткнулось пару стрел. Все! Ждать уже больше было нельзя!

– Огонь! Огонь! – не выдержав заорал я несколько раз. – Огонь!

Бах! Бах! Ба-а-ах! Боже, что это был за залп! По всадникам словно ударили десятком кувалд! У лошадей вырвало целые куски плоти, оставляя хрипящих и фонтанирующих кровью животных биться о землю. Разогнавшиеся тридцатиграммовые свинцовые шарики выкидывали из седел всадников с оторванными руками, ногами. Уцелевшие всадники, ошалело что-то вопят, стали разворачивать коней.

– Не спать! Мушкет к ноге! Курок взвести! – я взобрался на одну из конских туш, откуда было лучше видно поле боя. – Быстрее! Они еще живы! Патрон куси! Сыпь на полку! Сыпь в ствол! Пулю в ствол!

К сожалению, разыгравшийся ветер окончательно унес прятавшую нас дымовую завесу, из-за которой показалась основная масса врагов. Их оставалось чуть менее сотни против наших неполных трех десятков.

– Куда встать, князь? – я едва расслышал, как со спины меня окликнули. – Не дело нам в стороне быть, – к моему удивлению говорил это царь, за спиной которого стояли его ближники. – Воеводствуй, князь, зело знатно у тебя это выходит.

Раздумывать и прикидывать, что и как, не было ни времени, ни желания. Я просто сделал самое просто, что мог. Всех, у кого были пики или алебарды, поставил с боков моих мушкетеров, чтобы прикрыть их, когда налетят всадники. Остальные же с мечами и саблями вступят в сражение следом.

– Пыж в ствол! Забить шомпол! Шомпол в сапог! Приготовиться!

До сшибки оставался один залп и дать его следовало так, чтобы ни один заряд не пропал. И я тянул столько, сколько мог.

– Давай княже, давай! – крикнул кто-то со спины, когда до накатывавшегося вала всадников оставалось чуть больше полста шагов.

– Огонь!

Последний залп оказался особенно убийственным. Здесь и в помине не было аккуратных, чистеньких ран. Не было кричащих от боли раненных. Были лишь валяющиеся тела и туши.

Однако, за этой срезанной волной шла еще одно волна всадников. Изрядно поредевшая, в пять или шесть десятков, она тем не менее грозила втоптать нас в снег.

– Штыки примкнуть! Штыки, вашу мать! – мне казалось, что я не кричу, а едва шепчу. – Штыки! Встать плотнее! – схватив у срезанного стрелой царского ратника копье, я встал рядом со своими. – Ждем! Ждем...

Конская волна, сопровождаемая оглушительным и нашим и чужим ревом, врезалась в наш строй. Удар! Пересекающиеся копья с хрустом ломались, с чавканьем насаживались на хрипящих воев. Смешалось ржание лошадей, хрипы и вопли людей. Перед глазами все мелькало.

– Коли! Коли! – сипел я севшим голосом. – Коли...

А от брошенного копья я все же увернуться не смог. Тяжелый наконечник с гулким звоном дал мне по шлему, и я отправился в нокаут.

Глава 7

Отступление 11

Новгородская летопись [отрывок]

«... И узнаша царь Иван Васильевич, что Евсташка, чернец воинский замыслил против него богомерзкое колдовство. Повелел Великий Государь скоро схватить чернеца и поспрашать о том. Осеня себя крестом животворящим, кат рек. Замышлял ли ты, Евсташка, колдовство против Великого Государя? Малевал ли ты парсуны с ликом Великого Государя? Отвечай, как есть, перед Господом Богом и Богородицей!

… Чернец же ответствовал, шта вступиша он в богомерзкую связь с врагом человеческим за блага великая. Обещаща яму дьивол жизнь вечную и многия пуды злата и серебра. За шта чернец обещаща парсуну малевать с ликом Великого Государя и волховати с нею».

Отступление 12.

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«... В дошедшем до нас неполном отрывке говориться о том, некий Евстафий, служащий в царском войске походным священнослужителем, захотел нарисовать царский протерт якобы для наведению порчи. Летописец приводит слова самого Евстафия, видимо полученные после пыток, что изображение царя должно было получиться «как живым» и «очень похожим на Великого Государя». Указанное летописное свидетельство породило в среде российских медиевистов несколько оригинальных исторических теорий, у которых в последние годы появилось довольно много сторонников.

Основоположником первой теории о существовании в России Ивана IV русского аналога западноевропейской инквизиции стал граф Шувалов П. А., основатель первого русского университета. Он на основе изучения значительного числа русских летописей XIV-XVI вв. выстроил довольно стройную концепцию зарождения и развития русского ордена инквизиции, указывая на ее расцвет при Иване Васильевиче. По его мнению, пример с чернецом Евстафием, который, по всей видимости, рисовал иконы в реалистичной манере (которая не соответствовала общепринятому канону), доказывает, что церковь активно и жестко преследовала любые отступления от традиции ...

Другая теория – теория русского Возрождения, которая мне представляется существенно более обоснованной, была впервые представлена приват-доцентом Санкт-Петербургского императорского государственного университета Татищев В. Н. Согласно последнему указанное летописное свидетельство есть непреложное доказательство существования уже в период Московского государства светской живописи, расцвет которой, как известно, как раз и пришелся на середину правления Ивана XIV.

… Вопрос же с признанием чернеца в колдовстве и договоре с дьяволом, по нашему мнению, совершенно не представляет научного интереса в контексте рассматриваемого вопроса. Оговор самого себя в таком общественно опасном преступлении совершенно естественен, учитывая уровень и качество средневекового судопроизводства. С помощью дыбы и раскаленной жаровни, имеющиеся в распоряжении опытного палача, можно получить признание…».

_______________________________________________________________

Несколько дюжин больших стругов, чем-то напоминающих несуразные плоты с шалашами и хижинами на борту, неспешно шли по реке. Холодная октябрьская вода была совсем свободна ото льда, хотя в некоторые дни мороз и пытался сковать стоячую воду луж и небольших озерец.

Легкое течение тащило струги вдоль зияющих чернотой деревьев, с которых с недовольным карканьем то и дело тучами взлетало потревоженное воронье. В ответ с одного из стругов мальчишка в куцом армячише пустил стрелу, за что тут же получил мощную затрещину от одного из ратников.

На третьем по счету струге, с которого к небу медленно взбиралась тонкая жидкая струйка дыма, несколько человек из высокого шатра тащили на носилках лежавшего человека. Они осторожно переложили тело на высокую лежанку, покрытую медвежьими шкурами, и тут же отошли в сторону, уступая место высокому худому человеку с большой кожаной сумкой на поясе. Ханс Мольтке, выходец из одного из небольших городков Баварии, важно снял сумку с пояса и, развернув ее, начал перебирать небольшие остро заточенные инструменты. Этот недоучившийся студиоз, выпертый из Берлинского университета за дебоширство и постоянные пьянки, волей случая в далекой Московии стал очень важным человеком, одним из царских медиков.

… Сначала была тишина. Такая вязкая, глубокая, в которой тонули все звуки, ощущения и чувства. В какой-то момент звуки начали возвращаться. С легким, едва слышимым жужжанием, они появлялись откуда-то издалека. Потом осторожно, медленно усиливались и усиливались, в конце концов превращаясь в чьи-то голоса.

– Я есть медикус... Доктор … профессор медицины, – словно под самым ухом жужжал чей-то противный недовольный голос. – Я говорить... кровопускание есть am beste … самое наилучшее средство от удара по голове. Кровь копиться здесь и давит на глаза и голову... Лучшие медикусы Лондона пускают кровь... Сам его величество... король Испании изволил попробовать...

Вместе с этим ужасно противным голосом пришла и гудящая, сверлящая боль, начавшая с неутомимостью метроном ковыряться у меня в затылке. «Боже, что это еще за бред? Какой-то медикус... Б...ь, больно-то как! Похоже меня знатно приложили по башке. У-у-у-у! Больно! Одно лишь радует – я жив и, кажется, выиграли мы».

– Achtung! Внимание! Каждый вечер больной давать мой порошок. Это очень дорогое средство. Я долго... больше половина дня толок в ступке особую траву Urtica tatarica из далекой-далекой южной страны, – надоедливый голос никак не думал умолкать. – Это очень нужное средство! Очень нужное!

Несмотря на пронизывающую головную боль мне очень захотелось открыть глаза и посмотреть на это чудо, которое безапелляционным тоном вещало такой бред. «Это же ромашка, кажется. Да, точно! Урод, ромашку хочет выдать за какое-то супер лекарство из далеких мест».

– Не сумлевайся, господин дохтур, не сумлевайся, расплатимся, – с другого уха появился новый голос, не такой грубый и более степенный. – Великий Государь, за свово спасителя никакой казны не пожалеет... Ой, батюшки! Зашевелился! Глаза-то двинулись!

Я же вдруг почувствовал, как моей правой руки кто-то коснулся. Потом по внутренней стороне локтя провели чем-то холодным. «Сто, стоп! Это что такое? Черт! Нож что ли? Нож… Кровопускание… Б…ь! Они там вообще что ли охренели?». Приложив усилие, я вновь открыл глаза и сразу же наткнулся на наклонившегося ко мне довольно странного субъекта – сухопарого мужчину среднего возраста с вытянутым недовольным «лошадиным» лицо, с головы которого ниспадали сальные кудри патлы волос. Одновременно меня накрыло и волной жуткой вони, в которой смешались и запах гнили, и чеснока, и немытого тела.

– Ты куда лезешь, харя немытая? Руки, руки убрал! – превозмогая боль, я хлестанул по рукам доктора-иностранца, от неожиданности тут же выронившего нож. – Какое на хрен кровопускание? Черт ты лохматый, ты руки свои видел? Что патлами своими трясешь? Руки! Руки, говорю, мыть сначала надо! Что глазенками-то хлопаешь?! Грязь смой.

Не известно, что было обещано иностранцу за мое излечение, но этот средневековый маньяк от медицины с недовольным пыхтением поднял свой нож и вновь полез ко мне.

– Я есть настойщийт доктор. Nicht шарлатан. Господин есть больной. Сильный удар… голова. Вода – плохо! Нельзя! – меня вновь обдало вонючей волной, когда доктор возмущенно затряс руками. – Вино можно. Немного уксус можно… Эй! Держать! Государь сказать,

И снова лезет, пытаясь ухватить у меня лежащего руку. С другой стороны, меня крепко хватает еще один кадр – мордастый с лоснящимися щеками дородный мужичок из дворни, занимавший при дворе, судя по здоровенным золотым перстням на пальцах, довольно «хлебную» должность. Его пальцы-сардельки вцепились в меня едва не клещами.

– Что ты ерепенишься, господине? Сам Великий Государь, заморского дохтура велел позвать. А он в аглицком ниверситете бывав, – скороговоркой заговорил толстый «клоп», продолжая удерживать мои брыкания. – Великий Государь цельну шапку серебра отсыпал дохтуру, а ты дрыгашся молодым козелком, господине…

Как тут успокоиться, когда с одной стороны на тебя навалился толстяк, с другой стороны грязным ножиком тыкает какой-то вонючий хмырь? В добавок, у тебя еще «крыша едет» от адско раскалывающей головы, и ты соображаешь «через раз».

– Охренели?! Какое кровопускание? Этот же хмырь руки никогда не мыл. От него несет как от помойки! Я же сдохнуть могу! Отвалите от меня! Сотрясение у меня! Уроды, сотрясение! – чуть не завыл я, дрыгая ногами в сторону доктора-вонючки. – Иса! Рожа татарская! Иса, б…ь, где тебя черти носят?! Иса-а.

«Все! Кровь пустят… Потом слабость, заражение. Б…ь, ганрена! Все! Икона, портал, дом…». Гнетущее ощущение собственного бессилия навалилось на меня с такой силой, что я прекратил сопротивляться и затих. Запрокинул голову, ноги и руки бессильно упали.

К счастью, кровь пустить мне не успели, а моим спасителем оказался … Иса. Этот кадр, едва только услышал мой вопль, мгновенно понесся мне на помощь. Раскидав, как кегли всех, кто ему попадался на пути, он успел вовремя.

– Иса, б...ь, успел, – прошептал я, едва не плача от радости, что вижу его заросшее черной бородищей угрюмое лицо. – А меня эти коновалы чуть не угрохали. Слышишь? Ты уж не дай им...

Татарин зашипел как рассерженный кот и, выхватив кинжал, попер на доктора, который тут же от страха завизжал. К нему, как к царскому лекарю, на помощь сразу же двинулись находившиеся по близости ратники из царской дворни.

И вновь, удача оказалась на моей стороне. Привлеченный непонятным шумом из своего шатра вылез заспанный царь.

– Неужто спаситель, мой очнулся?! – улыбнулся Ваня, завидев мою потрепанную физиономию. – Что же вы ироды молчите?

Приблизившийся царь, кажущийся особенно высоким и нескладным в своем длинном, до пят, кафтане, быстрым шагом подошел ко мне и крепко обнял. Потом вдруг резко отпрянул и стал меня внимательно всматриваться мне в глаза.

– Живой, княже! Живой! Богородица, значит, уберегла. Люб ты ей видно. Приедем в Москву и сразу же к митрополиту святое таинство принимать, – с восторженным видом говорил он, не отпуская меня из рук. – Сам твоим крестным отцом буду... Голова-то как у тебя? – длинными пальцами он осторожно коснулся белой повязке на голове. – Хм, а что так повязана дивно? – удивился Ваня виду моей повязки в виде детского чепца. – Словно дитя малое.

Пришлось объяснить, что при такой повязке мои раны на голове будут лучше всего защищены: и от грязи, и от пыли, и от касания руками.

– Чудно, княже. Не видывал я такого-ж, – Иван Васильевич продолжал задумчиво меня рассматривать, словно оценивал что ли. – Разумник ты, я вижу. С какой стороны не гляди, разумник. Вона пищали скорострельные такие сделал, что диву даешься. Мои воеводы вона до сих пор на них, аки на чудо дивятся, а ведь лаялись тебя, пустобрехи. Мыслю я, что с такими пищалями скорострельными мы всех врагом можем побить: и латинян, и крымчаков, и ляхов. Никто нам теперь не указ.

Судя по загоревшим огнем царским глазам, себя он уже видел во главе православного воинства, вооруженного такими винтовками и тысячами поражающего врагов.

– Еще огниво вона чудное какое смастерил, – добавил, вдруг Иван Васильевич.

К моему удивлению царь вытащил из кожаного мешочка у своего пояса, массивную железную штуковину с колесиком – мою ту самую первую зажигалку, что я перед боем с нападавшими на царя всадниками дал татарчонку для поджига стогов с сеном. Он со странным видом несколько раз крутанул колесик зажигалки, отчего над ней тут же послушно взвился язычок пламени.

– От послухов слышал я, что и греческий огонь ты умыслил, – с цоканьем крышки зажигался закрылась и исчезла в мешочке, а царя вновь уставился на меня. – А тапереча вона и лекарством промышляешь. Мой медикус жалутся на тебя. Бает, мол, словами матерными облаял ты его. Шарлотаном назвал. Все какие слова чудные выкрикивал – десфенцкия какая-то, ганрена, сепсис... Уж не волховал ли ты, княже?

Голос его опустился до шепота, словно спрашивал он о чем-то нехорошем. По крайней мере мне именно так и показалось. «Б...ь, опять что ли колдовство шьют?! Совсем охренели! А я-то, дурья башка, что орал? Про дезинфекцию, сепсис, кому? Что теперь врать?! А не много ли, не заврусь ли? Они тут ведь не дураки...».

Пытаясь выкроить себе немного времени для раздумий, я негромко застонал и со страдальческим выражением лица откинулся обратно на лежанку. А мозг в этот момент, разогнанный мощной порцией адреналина и все непрекращающейся ноющей болью, работал не хуже суперкомпьютера, пытаясь выдать «на гора» наилучший для меня вариант дальнейшего развития событий. «Меньше вранья и больше правды. Так безопасней, что не запутаешься сам... Про медицину же можно и поговорить, а то этот иностранный коновал всех тут залечит. Сначала ограбит, судя по расценкам за свои услуги, а потом залечит. Б...ь, и что у нас к этим чертям из-за границы относятся? И ведь сейчас и через две-три сотни лет одно и то же: наши дураки, пьяницы и неумехи, а прощелыга из-за рубежа, оказывается, гений и спаситель. Зла просто на все это не хватает.».

Вспомнилось мне и еще кое-что, толкавшее меня к большей откровенности. В голове у меня, словно специально, всплыл один интересный проект для известного антикварного салона, в котором мне удалось участвовать вместе с другими студентами моего вуза, толи на 4-ом толи на 5-ом курсе. Помниться, это была модель дворца Алексея Михайловича из металла, созданная русскими мастерами на закате его правления. Домина, примерно метр на метр, изготовленная из серебра и золота, инкрустированная драгоценными и полудрагоценными камнями, производила серьезное впечатление. Однако, вспомнилась мне вся эта история, отнюдь не из-за веса и красоты драгоценной модели, а из–за воссозданной внутри дворца системы водоснабжения. Тогда меня очень удивило то, что внутри серебряного и золотого дворца пролегали водопроводные трубы из свинца. Мое удивление возросло до небес, когда я узнал, что, действительно, в тот период водопроводные трубы делались из этого мягкого и легко обрабатываемого металла. «Вот с этого дерьма и начнем говорить с Ваней о медицине. И о свинце в воде, и женских белилах на свинцовой и ртутной основе, и о шарлатанских лекарствах и методах лечения этих забугорных «дохторов». Все равно до Москвы еще шкандыбать и шкандыбать, а так, глядишь и очков перед царем заработаю. А то кто знает, московская икона сработает на меня или нет?».

– Нет во мне и в моих словах никакого волховства, а знания мои не от шайтана или дьявола, а от других людей. Много среди моих друзей и родственников в жаркой Индии, иссушенной жаром Аравии и далекого Катая тех, кто сохранил и приумножил древние знания, – начал я излагать свою историю.

В какой-то момент (спасибо, нашему телевидению, а особенно, каналам ТВ-3 и Рен-ТВ) я уже ничего не придумывал. Когда-то прочитанные книги и просмотренные передачи и фильмы о древних цивилизациях, пришельцах и т. д. и т. п. превращались в слова, которые сами собой складывались в предложения, предложения – в абзацы, абзацы – в целую историю.

–Там, за тысячи и тысячи верст, куда конному добираться едва ли не год, а пешему и трех лет мало, еще недавно располагались могущественные империи, обладавшие миллионными армиями и громадными флотом, строившие огромные города и дворцы. Жители этих империй были искусными механиками и лекарями...

В какой-то момент своего рассказа, когда я особенно добавил голливудских красок, до меня вдруг дошло, что возле моей лежанки было не протолкнуться. Прямо напротив меня на небольшом бочонке, сидел Иван Васильевич, выглядевший одним большим ухом. По обеим сторонам от него столбами застыли его рынды; два здоровенных лба с бердышами, совсем забывшие про службы, тоже пялились на меня. Вокруг же всех них, едва не вися друг на друге, плотно стояла почти вся команда струга, включая его медведеообразного капитана с выпученными глазами. «Опять похоже прокол... Черт, давай-ка Деня, ты язык свой немного придержи, а то совсем местных в ступор введешь. Эта же история бьет по ним похлеще чем добротно скроенный голливудский блокбастер на неподготовленного советского зрителя! Наповал...».

– … И много лет в нашей семье с караванами и купцами собирают эти знания и лечат с помощью них своих людей. Мне известно немного, но и этого немало, Великий Государь. Я прямо сейчас поделюсь кое-чем, что может спасти жизни, – я осторожно, стараясь не растрясти голову, приподнялся на своей лежанке. – Вот он, к слову...

Я уже давно приметил «добровольца», худосочного парня с красными воспаленными глазами, баюкавшего свою руку. Естественно, вытаскивая из толпы этого малого, я отнюдь не мнил себя великим врачом, хирургом-терапевтом-стоматологом и т. д. и. т. п. Совсем не обольщался я и по поводу своего уровня медицинских знаний, который хорошо если дотягивал до базового нулевого – до знания правил и навыков оказания первой медицинской помощи. Рассказать же я хотел, прежде всего, о фундаменте – о главных причинах смертности в эти времена.

– Эй, малой, подойди ближе. Давай, давай, не тушуйся, – взгляды почти трех десятков человек уставились на парнишку с какой-то котомкой за плечом; тот нерешительно потоптавшись, сделал шаг вперед. – Что с рукой?

– Татарва из лука пульнула, – хриплым голосом выдавил из себя тот. – В самое мясо, гад попал. Думал стрелу не вытащу. Руды натекло страсть…, –

– Сам что ли перевязал? – я кивнул на кое-как сделанную повязку из бурой тряпки, вдобавок чем-то испачканной. – Сам, значит. А что лекарь? – парнишка насупился. – Денег нет? Понятно. Рану мазал чем? Тоже, нет... Вставай обратно.

После этого быстрого разговора, я повернулся к царю, продолжавшему внимательно следить за мною.

– Вот об этом обо всем я и хочу сказать, Великий Государь... Не лютые враги или непогода сражаются с тобой, а невежество наше общее. Вот стоит перед тобой ратник с пораненной рукой, чуть дальше – с раной на ноге. Им бы отдохнуть немного, сил поднабраться и снова можно в бой идти, с твоими ворогами биться. Ан нет! Раны им не почистили от грязи или кое-как почистили, мазью не смазали, перевязали плохо. А сколько в твоем войске с такими ранами? Сколько тяжелыми ранами? Сколько неходячих? Сколько в войске хороших лекарей, чтобы у воинов гроши последние не забирали?

Судя по скривившемуся Ване вскрытая мною «мозоль» оказалась не просто большой, но и самой любимой.

– Твоя правда, княже, – угрюмым голосом заговорим Иван Васильевич, недовольно поглядывая на прижавшегося к царскому шару иностранного доктора. – Мало в моем воинстве лекарей и лекарок. От того и убыток в людях.А ты, княже, знаешь как лекарское дело лепше сделать? За казной дело не станет.

Обещание царя растрясти свою казну прозвучало столь внушительно и многообещающе, что стоявшие вокруг меня люди разволновались. Побежали шепотки, разговоры. Пара соседей даже тычками и зуботычинами обменялась в пылу спора.

– Знаю, Великий Государь. Только очень дорогое это дело, – скрепя зубами, ответил я. – И тяже...

В этот момент один из спорщиков в толпе, грузный красномордый мужчина, никак не хотевший успокоиться, вдруг потерял равновесие и с воплем полетел за борт, в студеную воду. Почти сразу же рулевой потянул весло резко в сторону, пытаясь затормозить движение струга. Одновременно с борта в воду сиганули двое или трое в одних нательных рубахах. Остальные с напряжением всматривались в темную воду, готовясь сразу же ухватить мелькнувшее тело.

– Какой там, у Тырьки же армяк с жалезом был, – махнул рукой один из ратников, перегнувшись через борт. – Как камень на дно пошел. Ищи тапереча...

Рядом встал, медленно дрейфуя к берегу, следующий струг, люди с которого тоже стали всматриваться в воду. Но вдруг раздался чей-то крик. С обратной стороны струга кто-то всплыл. Показавшаяся на поверхности вихрастая башка отчаянно молотила по воде руками, стараясь удержаться на плаву и снова не пойти под воду.

– Цапляй ево, цапляй!

– Куды прешь, зараза!

– Копьем, давай! Не туды, не туды...

Наконец, на наш струг вытащили троих-двух судорожно дрожащих и третьего, бездыханного. Царский доктор в попытке реабилитироваться в глазах царя носился вокруг третьего, как наскипидаренный, выкрикивая что-то на немецком. Он то поднимал руку утопленника, то прикладывал ухо к его груди, то пытался открыть ему глаза.

– Капут, Великий Государь. Есть конец, – после минутного метания возле тела, красный как вареная свекла, доктор развел руками. – Поздно, Великий Государь. Медикусы знаменитого Лондонского университета говорить, что…

– Эй! Какой к черту капут? – тут же взъярился я, едва только до меня дошло, что пытался сказать этот хлыщ. – Ты что такое говоришь, патлатый?

Морщась от головной боли, я с трудом с полз со своей лежанки и, словно подбитый журавль, поковылял к лежавшему.

– А ну разошлись все! Ты, мордатый! – я дернул за рукав какого–то не успевшего убраться с моего пути мужика. – Переворачивай его на живот! Давай, давай! Ну! – почему–то испуганно пригнувшийся мужик присел на корточки и начал переворачивать утопленника. – Под живот ему клади! – я кинул подвернувшейся бочонок. – Ноги немного приподними! Быстрее!

Сам же, тоже встав рядом на колени, открыл рот вытащенному из воды. Вода оттуда потекла почти сразу. «Б...ь, порядочно он водицы хлебнул. Хотя вода холодная, да и пробыл он под водой вроде не так долго... Может и вытащу его оттуда».

– Обратно, теперь давай. Переворачивай, говорю, – после я попытался расстегнуть его армяк, но мокрая ткань никак не хотела поддаваться. – Режь здесь! Быстрее, черт косорукий! Чтобы грудь была чистая! Бегом, бегом!

Мои вопли подействовали не хуже царского приказа. Ножом в мгновение ока взрезали ткань и обнажили грудь утопленника. «Как уж там было-то? Рот! Проверить ротовую полость! Вроде чисто. Теперь запрокинуть голову назад! Б...ь, холодный весь! Дальше что там? Искусственное дыхание...». Зажав ему нос, я глубоко вдохнул и наклонившись резко выдохнул воздух в рот лежавшему ратнику. Потом еще раз и еще раз. От глубоких резких вдохов и выдохов у меня уже начала кружиться голова.

– Мать твою, очнись! Очнись! – заорал я в лицо утопленнику, заставляя стоявших вокруг людей со страхом отпрянуть назад. – Я же массаж сердца не потяну! Не потяну, слышишь! Очнись!

И тут тело под моими руками, вдруг резко скрючилось, а спасенный начал судорожно с хрипами дышать. Ратник дышал так, словно никак не мог надышаться.

–Согреть его надо. Слышите?! – от таких резких усилия я едва ли не мешком свалился на деревянный настил. – Разотрите, вина влейте и накройте чем-нибудь, а то воспалиться все и воспаление легких подхватит... Что встали? Говорю, воспаление может быть! В больничку его надо!

Мне опять поплохело. Все перед глазами начало плыть, мысли, словно дикие козы, стали разбегаться.

– К врачам... как их там, к лекарям. И таблеток ему каких-нибудь дайте. Быстрее, что встали как столбы! Эй, а меня-то куда тащите?

Уже впадая в беспамятство, я почувствовал, как меня бережно приподняли и куда-то начали нести.

На ладье же какое-то время царила тишина. Десятки оторопевших людей внимательно следили за суетой вокруг недавнего утопленника. На чьих-то лицах даже читался откровенный страх, заставляющий их истового крестить и шептать слова молитвы. Они никак не могли поверить, что утопленник ожил. Как так? Как можно воскресить того, кто холодным телом лежал прямо перед ними? Почему стало биться его сердце? А если это упырь, который теперь нападет на всех остальных? Все эти и многие другие вопросы шепотом передавались друг другу с характерными охами и поминанием Бога или черта.

– … Совсем холодный же был, брате. Этими самыми руками трогал его. Холодный он был, как камень. Господом Богом клянусь, сердце его не билось.

– Можа обознался? Микитка вона гутарил, что такоб быть не может! Коли сердечко становилось, то все – пиши пропало.

–Микитка твой блазень! Бельма выкатит и чещет языком, почем зря...

– А я, браты, слышал, что князь татарский с волхвами дружбу водит. Сказывают, – говоривший, неприметный плюгавенький мужичок в рваном тулупчике с чужого плеча внушительно поднял палец вверх. – Когда дневной свет темнотой сменяется, он де за корешками и травами разными по лесу шариться. У няго даже ентот есть … сундук с таким мудреным именем, – мужичишка с хрустом почесал в затылке. – Апотиков! Во, как князь называет сей сундук. Мол он у него от всех болезней.

Если бы сейчас я был в сознании и слушал это все, то наверняка бы уже валялся в судорожном припадке смеха. Неграмотный деревенщина видно случайно услышал, как я свой сундук с лекарственными травами назвал аптекой для здоровья.

– Колдун, как есть колдун. А пьет он что за зелье видали? – не успокаивался мужичок, приковав внимание едва ли не доброй трети команды. – Не доброе вино, и не крепкую медовуху! Жижу черную как смертушка наша и горькую також. Андрей-ка мой, как-то снял пробу с костра, когда колдун по нужде отошел. Так племяш мой плявался – плявался, отпляваться не мог. Гутарит, все нутро у него жгло, горчило... А от святой воды его корежит! Значит, брате, колдун, князь...

– Это, значитца, мертвых на ноги подымать могет? – ужаснулся кто-то из-за спин воинов. – А как же наш сотоварищ? Також и он теперь в прислужники Сатаны пойдет? Спытать яго надож! Крястом али водой святой! И батюшку звать надобе.

Вскоре, к едва дышащему спасенному, лицо которого вот-вот розоветь стало, подошел крупный телесами батюшка с массивным крестом в руке и зачем-то зажженным кадилом, от которого исходили ароматные клубы дыма. За его же, стоя плечом к плечу, застыло больше десятка тех, кто особо впечатлился рассказанными слухами об упыре и колдовской силе князя Ядыгара.

– А скажи-ка мне, сыне, – внушительным словно обвиняющим басом начал священник, с грозным видом нависая над бывшим утопленником. – Веруешь ли ты в Господа нашего, Иесуса Христа?

А что спасенный? Ему было чертовски хорошо, ведь человеку только что влили внутрь едва ли не пол литра горячего вина. Губы его раздвигала заразительная улыбка, а глаза смотрели на окружающих со вселенской теплотой и любовью.

– Отвечай, аспид, – продолжал наседать пузан в рясе, не получая ответа. – Веруешь ли ты в Господа нашего Иесуса Христа?

Наконец, после очередного вопроса и энергичных пощечин в глазах его появилось что-то осмысленное и он пролепетал:

– Верую.

Довольно крякнувший священник, щедро окропил его святой водой и, развернувшись к ожидавшим его людям, прогудел своим басом:

– Что же вы окаянные, бучу то поднимаете? Какой же он мертвяк? Грешник конечно, не святой, но живой!

После этих слов словно прорвало. Все, кто стоял в стороне, обступили спасенного и стали его тормошить.

– Живой, браты, живой, – в восторге, едва не заревел, кто-то из лодочников. – Вона лается даже...

Глава 8

Отступление 13

Новгородская летопись [отрывок].

«... Закручинись Великий Государь, узреша великие тысячи болезных и увечных людишек православных. Сироты, женки с детишками ходют по церквам, пропитания просют, горя мыкают.

… Удумав Великий Государь облегчение простому люду сделать. Повелеша царь Иван Васильевич в кажном большом граде испоместити по паре лекарских избы, в кажном малом граде по одной лекарской избы. Воеводам же повелеша Великий Государь собрати самых добрых и умелых лекарей и знахарей и доставити в град Москов в Лекарский приказ. Кажное же первое число травняпризваша слать в Лекарский приказ сирот с добрым нравом и разумением для научения лекарским наукам.

… Велеша Великий Государь в кажном граде мыльни для простого люда делати. В тех мыльнях градские старосты пусть добрые печи ставят с жаром и паром. К кажной печи кадки с хладной водой ставить с лавками, ведрами, мочалом и щелоком для помывки.

Установиша Великий Государь брать с кажного гостя торгового в градах по две деньги для обустройства мыльни, а с кажного конца градского по рублю. На собранную деньгу брати веников добрых березовых и дубовых…».

Отступление 14

Мединский В. Р. Особенности национального пиара. Prавдивая история от Рюрика до Петра. Серия «Мифы о России». М, 2008 [отрывок].

«... Негативная мифологизация российской истории, в которой вольно или невольно принимали и (или) принимают участие многие ученые нашей страны, в условиях беспрецедентного политического, экономического и мировоззренческого противостояния с западной цивилизацией представляет собой серьезную проблему, которая уже давно вышла за пределы кабинетов ученых и стала оказывать прямое воздействие на сознание наших граждан, особенно его юной части. В этой связи задача развенчания искусственно созданных мифов, порочащих российскую историю и целенаправленно формирующих комплекс неполноценности или некой вины, представляется мне архиважной.

… Современные исследования, вновь введенные в научный оборот архивные документы, однозначно свидетельствуют, что предтечей небывалого политического и социально-экономического подъема Российского государства в первой половине XVII века стало время правления Ивана IV. Именно в период царствования этого первого российского царя, которому весь предшествующий ход истории неизбежно готовил страшную и незавидную роль деспота и тирана собственно народа, к удивлению иностранных правителей – современников Российское государство продемонстрировало мощный цивилизационный рывок вперед.

… Мы не должны забывать и о том, что именно в это время сначала в Москве, а позже и в каждом достаточно крупном городе страны начинают создаваться лекарские избы, структура и принципы работы которых отличается поразительным единообразием. По существу, это была централизованная сеть лечебных учреждений, в которых лекари-универсалы оказывали, как правило, скорую медицинскую помощь.

… Более того, помимо разветвленной сети лекарских изб царской волей во всех крупных городах государства создавались общественные бани, на содержание которых в централизованном порядке собирались средства с крупного купечества и городского сообщества. Анализ величины взносов, достигавших значительных сумм в зависимости от численности городского населения, позволяет говорить о серьезности предпринимаемых государством усилий по развитию…».

_______________________________________________________________________________

Первый десяток стругов, окруженных добрым десятком утлых лодок, прошел излучину реки, где Волга делала крутой поворот, и вышел на широкий простор. Глубокосидящие в воде плоскодонные суда тупыми носами бодро отталкивали большие льдины, оставляя за собой широкий канал. Если же по курсу всплывали вмерзшие в льдины топляки, способные с легкостью проломить борт струга, то с головного судна тут же раздавался звонкий голос казачка и воду опускались здоровенные слеги.

До Нижнего Новгорода оставалось каких-то верст двадцать и навстречу царскому каравану все чаще попадались запоздалые пузатые купеческие кораблики, спешившие до конца навигации попасть в город с товаром. По берегам встречались и небольшие деревеньки, жители которых десятилетиями не ждавшие с востока ничего хорошими, настороженным взглядом провожали длинный караван судов.

Я всем телом навалился на высокий борт струга и смотрел на темную неспешно текущую воду, толкающую мимо нас ледяное крошево. Легкий восточный ветер, круживший в воздухе снежинками, приятно обдувал мой разгоряченный лоб, даря свежесть и прохладу. Уже давно был расстегнут тулуп, заботливо накинутый мне на плечи Исой. Однако, мне все равно было жарко.

– Вот уже и Горьк… Нижний, – пробормотал я, когда вдали показались золотистые маковки церквей. – Скоро и Москва, а у меня сам черт ногу сломит.

Сплюнув в реку, я опустил голову и вновь задумался… и о настоящем и о будущем. «Вроде все нормально, а все равно что-то гложет и гложет. Черт, как будто псина вцепилась в кость и с жадностью обсасывает ее со всех сторон. Все же хорошо?! С Ваней я накоротке. После спасения царской жизни, он с меня едва не пылинки сдувает. Вон еду с царского котла мне присылает, вино, шапку меховую. Как говориться, я его «лепший» друг и «молодший» брат! В Москве он обещал крестить меня возле той самой иконы… Так какого лешего мне так не по себе?!».

С досады я сплюнул за борт. «Враги… Курбский, собака, вроде только и все. Хотя и этого, черта, с головой хватит. Никак ведь не успокоиться…». При мысли о Курбском я вздрогнул. Из-за пробежавшего по спине холодка пришлось снова запахнуть свой тулуп. «Вот падла, я уже скоро от него и его подарков заикаться стану. Взял моду, то голову баранью пришлет в подарок, то яйца бычьи, то здоровенного угря. Сегодня вон от него вообще меч из дрянного железа принесли, но с золотой рукояткой. Иса, от таких подарков едва не кипятком писает. Говорит, это все «великое» оскорбление, насмешка над настоящим воином. Все порывается Курбского на бой вызвать… И что этот урод ко мне так прицепился? На его место ведь не мечу, как говориться рылом не вышел. Боится, что Ваня ко мне привязался. Так, сегодня царский друг, а завтра недруг… И ведь, скотина, как хитро меня троллит! Прямо, по-иезуитски, не подкопаешься. Вроде, не преступление, а зверски обидно. Вдобавок, еще и мои люди начинают на меня косо поглядывать. Это ведь и для них оскорбление… Хитер, Андрюша, хитер, а ведь и не скажешь! Вроде, сапог сапогом. Такой слуга царю, отец солдатам! Ну, какой из него интригант?! ». Я от души мотнул головой, едва только представил себе самодовольную кирпичную рожу князя. «Не-е-е! Этот черт, простой как пять копеек! Ему меды пить, баб портить да головы вражеские рубать…. Тут кто-то другой руку приложил. Кто более хитрый, башковитый, не привыкший марать в грязи и крови свои белые ручки. Кто же ты такой, местный доктор Зло?».

Я начал было перебирать в уме всех возможных претендентов на эту роль, как почувствовал чье–то легкое касание моего плеча.

– Господине, господине, это я, Аркашка, – услышал я голос своего спасенного из воды, что решил отслужить свой долг. – Там у Матвея Силыча последняя ладья осталась. Остальные все утопли. Они тама страсть как лаятся, можа и ратиться станут.

Аркашка, мужичок лет тридцати-тридцати пяти, вечно простуженный и постоянно шмыгавший носом, то и дело оборачивался назад, откуда слышались голоса на повышенных тонах.

– Матвей Силыч аж полсотни рубликов поставить изволил на кон, а у самово тока ладья без огненного припаса осталась, – возбужденно махал руками Аркашка. – Остальное все утопло.

Слушая его сбивчивую речь и видя горящие глаза, я грустно улыбнулся. Ведь, это именно я, мучимый бездельем и желая немного отвлечься от грустных мыслей, «заразил» едва ли не всех на струге игрой в морской бой. Правда, его почти сразу же местные переименовали в Лодейную сшибку, найдя замену и однопалубным и многопалубным кораблям. С того момента игра в кратчайшие сроки захватила всех, начиная с носового безусого мальчонки и заканчивая седого владельца струга. В течение суток на струге не осталось ни единого кусочка бересты, на которой рисовали поле боя. Игроки сразу же перешли на доски, покрыв своими рисунками едва ли не все судно. Бог мой, это было настоящее помешательство! Играли все, играли на все – на интерес, на деньги, на желания! Дело доходило до того, что взятое в походе добро могло в течение одного дня поменять нескольких владельцев. В конце концов, к завершению похода, когда ажиотаж несколько спал и играть уже было особо не на что, остались только два крупных игрока, непримиримых соперника, полусотник Еремей Петрович и владелец струга, Матвей Силыч. Их вечерняя схватка делила всех на струге на две части, которые, как и игроки, начинали едва ли ненавидеть своих противников…

Вот и сейчас, когда Аркашка подошел ко мне, очередная партия видимо уже подходила к концу, накаляя атмосферу на судне.

– Что–ж, пошли, поглядим, – буркнул я, отрываясь от борта. – А то слышу, скоро морды друг другу начнете бить.

Почти с полсотни ратников и с десяток человек команды сгрудились вокруг двоих – полусотника, седого как лунь, в бурой едва накинутой на плечи овчине, и плотного, с громадным выпирающим вперед животом, владельца струга. Они с жадным любопытством ловили каждое слово этих двоих.

– И где же ты, Матвей Силыч, свою ладью упрятал? – наконец, после долгого молчания выдал полусотник, с досадой всматриваясь в берестяной свиток с парой разлинованных на нем квадратов. – Уж и мест-то чистых не осталось. Видиться мне, ан и нет ее… Торговые душонки, все вы такие. Сначала гордыми кочетами прыгаете, а как дело, то в кусты лезете…

Его противник, едва не буравя взглядом чужой кусочек бересты, побагровел лицом. Возмущенно засопев, он тяжело встал со своего места и, наклонившись вперед, захрипел. Как же так, какой-то темный полусотник, солдафон, что в торговых делах ни бельмеса, такое говорит о нем? Он, Матвей Силыч всю свою жизнь горбатился, перевозя товары из Москвы в Нижний. В жару ли, в холод ли, его струг с товаром был в пути, плывя по реке и отбиваясь от лихих людишек. А это рыло неумытое такое порушение его чести делает?!

– Ты что языком своим поганым мелешь? Матвей Силыч Артамонов, гость торговый с жалованной грамотой, даденой царем-батюшкой, сроду ничего не пужался, – своим внушительным пузом он навис над полусотником. – Ни татар поганых, ни сабли вострой, ни темной пучины не пужался. И не тебе, бражник испитой, честное имя мое марать… Ставлю я на кон, усадьбу добрую в Господине Великом Новагороде, что мою ладью, тебе пес, ни в жисть не замать!

Теперь пришел звереть черед полусотника, который, встав, больше напоминал вытянувшегося во весь рост бурого медведя, чем человека. Наклонив лобастую голову вперед седобородый недобро зыркнул.

– Усадебку, значит, ставишь. Добро, купчишка, добро, – с угрозой прошипел Еремей Петрович, потрясая листком бересты перед носом соперника. – Сгодится мне такая усадебка. Ой, как сгодится. Штаны последние сыму, по миру пойдешь, лебеду жрать у меня будешь …

Буравя друг друга глазами, они свалились на свои места обратно. Видя этих нахохлившихся здоровых мужиков, у одного из которых уже седая бородища до пупа, я отчетливо понимал, что еще немного и вся эта вроде бы невинная игра может вырасти в обиду на всю жизнь. В это время за такое оскорбление платилась немалая вира, так как наносился ущерб репутации человека. Если же оскорбляемый был купцом, то вира вообще вырастал до немыслимых размеров. «Бараны! Научил же на свою голову. Мордобоем тут ведь не обойдется. Предки тут так обижаются, что мама не горюй! Поколениями могут враждовать, все помнят вплоть до пятого-шестого колена… Видимо, придется этих двух орлов припугнуть».

– А ну хватит! – расталкивая в стороны застывших в ожидании людей, рявкнул я. – Что как малые дети насупились?! А?!

С угрозой посмотрел я сначала на первого. Продавив его взглядом, перешел ко второму. «А что князь я или не князь?! Я же князь Ядыгар, бывший правитель Казанского ханства! По современной табели о рангах я тут, на этом струге, практически царь! Взгляд в пол! В пол, я сказал! Смотри, какой упертый…».

Купец, владелец струга, по роду деятельности должный иметь бешенную чуйку, чтобы выжить, сразу же опустил голову. Бормоча себе что-то под нос, он уставился на меня макушкой своей горластой шапкой и принялся рассматривать свои ноги. Сотник, же оказался «крепким орешком», вздумавшим пободатся со мной взглядом. «Ах ты, хрен бородатый, возбухать вздумал. Я тебе покажу…».

– Ты, Еремейка, что вызверился на меня? – насупившийся полусотник, выставивший в мою сторону свою острою бороденку, действительно, напоминал оскалившегося зверя, эдакого обозлившегося пса. – Я же сказал, хватит! Хватит лаяться друг на друга! – хмуря брови, перевел я взгляд на присмиревшего владельца струга. – И тебя это касается!

Однако, полусотник и не вздумал успокаиваться. Бурлящая внутри него обида ни затихала и вновь вырвалась наружу.

– Не могу я так, княже. Господь послух, не могу, – с надрывом произнес Еремей Петрович, дергая ворот своего кафтана. – Обиду мне великую нанесли. Меня, гривной отмеченного самим государем, какой-то безро...

Новые оскорбления уже были готовы вырваться из его рта, как я с силой топнул по палубе струга. «Баран упертый! Обида у него, видите ли, великая?! И что, теперь резать друг друга нужно? Чертово время! Они с ума тут все сходят. То за место за столом едва не в кровь бьются, то чей род древней в поединке выясняют. И пацаны, и мужики, и старики...». Я и сам свидетелем недавно был, как двое дворян, молодцы едва шестнадцати-семнадцати лет, поссорились друг с другом по поводу того, кому первому со струга на берег сходить. И эти два «сопляка», остановив выгрузку товаров с целого струга, на полном серьезе начали мериться древностью своих родов. Один орал, что его предки еще у самого Мономаха в подручниках были; второй еще громче вопил, что в его крови вообще кровушка самого Владимира Святого течет. Страшно было то, что рядом с ними, набычившись в сторону друг друга, стояли и их родственники и друзья. Для них всех этот спор имел самое жизненное значение...

«Придется подключать тяжелую артиллерию. По-другому, эту обиду затушить не удастся!». Мне внезапно пришла в голову хорошая идея, как потушить эту ссору или хотя бы переключить их внимание на что-то другое.

– Хорошо, Еремей Петрович, хорошо, – улыбнулся я, внезапно резко меняя тон. – Значит, обида твоя тебе важнее обчества. Велика, значит-ца, твоя обида, сильно велика. Смуту в ряды товарищей вносишь, заповеди Господа о прощении совсем не чтишь..., – набычившийся полусотник побагровел лицом, цвет которого стал напоминать еще мало неизвестный здесь томат. – Гляжу и ратники твои, и сотоварищи такие же, – я прошелся взглядом и по притихшей за ним группе поддержке, состоявшей из едва ли не большей половины плывших на струге воинов. – Раз так..., – я замолчал, выдерживая длительную паузу и давая им самим придумать себе наказание. – Тогда видно не следует мне больше истории былинные вам рассказывать. Раз нет среди вас согласия, то и мне не о чем с вами разговору разговаривать...

Оценить мою угрозу современный человек вряд ли бы смог. В век вездесущего информационного и постинформационного общества, когда каждый из нас ежедневно осознанно или неосознанно потребляет терабайты самой разнообразной информации, над этими словами мы можем лишь посмеяться. Не расскажешь какие-то истории, былины? Ха-ха-ха! Напугал! Скорее насмешил так, что мы сейчас животы надорвем! Интернет расскажет все и обо всех, смакуя самые незначительные подробности, расписывая в красках и в звуках – далекие и экзотические страны, самые невиданные и подчас безумные обычаи и традиции, красивейшие уголки природы, жизнь знаменитостей и политических деятелей и т. п. У нас вызовет смех даже сама постановка вопроса, так как исключительно насыщенная информацией окружающая нас среда является для современного человека уже насущной потребностью. Однако, здесь, в век сабель, лука, первых несуразных огнестрельных мушкетов, все обстояло совершенно иначе! Ритм жизни был совершенно другой, более медленный, размеренный. Громадные расстояния и несовершенные средства передвижения сужали повседневный мир человека до его непосредственного окружения – затерянного в лесах хутора, сельской общины или города. Здесь и сейчас съездить куда-то, в другое село или другой город было уже настоящим испытанием. Если же купеческому обозу предстояло отправиться из Москвы, к примеру, в Холмогоры, то к предстоящему путешествию начинали долго и вдумчиво готовится едва ли не за полгода. Сам же такой обоз по мог двигаться неделями, а то и больше, если непогода (бездорожье, метель и т. д.) заставала его в пути.

Естественно, все это формировало и совершенно другого человека, зашоренного, относящегося с настороженностью ко всем и всему новому и незнакомому. Простой люд практически ничего не знал о других странах, населяющих их народах и обычаях. Им казалось, что там живут люди с песьими головами, у которых из рта раздаются не слова а собачий лай. Лишь немногие, торговые люди, послы и их сопровождающие, скитальцы – перекати-поле и многочисленные выкупленные из Крыма пленники получали возможность хотя бы одним глазком взглянуть на далекие земли и живущие там народы. От них в народе и распространялись многочисленные противоречивые истории о чужеземных диковинах и невиданных обычаях, о громадных городах с роскошными дворцами, о вечно жарком лете, о бескрайнем море-океане. Сотни и сотни бездомных бродяг, калик-перехожих, бродячих скоморохов бродили от села к села, от города к городу, передавая эти байки и сочиняя новые...

Конечно, откуда мне, искусствоведу-практику, все это было знать? Да, я мог отличить булатный клинок XVI в. доставленный из Индии, от сваренной русскими кузнецами сабли этого же времени. Способен был рассказать о старинных красках в средневековых русских иконописных мастерских, о составе известкового связывающего раствора, которым скрепляли кирпичи в стенах крепостей и монастырей. Даже, пожалуй, не сплоховал бы и при оценке средневекового кафтана... Но с духовной частью средневековой культуры у меня было очень плохо! Эта часть моей профессии оказалась не сильно востребована при работе антикваром. Многочисленным толстосумам и их силиконовым женам и подругам было совсем не интересно, что знал и о чем думал простой человек XV, XVI, XVII и т. д. веков.

Словом, когда я от безделия и ради самого обычного развлечения решил своим людям рассказать пару – тройку интересных историй и рассказов из жизни, то столкнулся с поистине потрясающей реакцией. Мои стрелки, слуги из бывшего дворца, да и сам, вечно невозмутимый Иса, ржали как кони над парочкой обыкновенных анекдотов. Они брызгали слюной, хлопали себя по коленям. Кто-то падал на палубу и начинал с повизгиванием кататься, не в силах больше смеяться. Признаться, тогда я даже растерялся. Почему они так среагировали? Разве эти байки и анекдоты, действительно, такие смешные? Однако, самое удивительное ждало меня впереди, когда в один из холодных вечеров я решил рассказать историю Робинзона Круза. Бог мой, что было! Помню, как сейчас...

– А расскажу я вам, братцы, удивительную историю гишпанского купчины Робинзона Крузейро, отважного морехода и воина, божьим промыслом спасшимся во время ужасной бури и проведшем на затерянном в море-океане острове целых двадцать семь лет, – произнес я героическое вступление, как на струг мгновенно пустилась тишина; ничего не скрипело, не сопело и даже не дышало. – Вышла лодья многопалубная купчины с грузом добрых тканей и бронзовых пушек из гишпанского порта Мадрида...

Эта потрясающая атмосфера – эдакой адской смеси из тишины, потрясения и внимания – захватила и меня самого, заставляя рассказывать так, словно я был на сцене всемирно известного представления. Я придумывал житейские и понятные местным подробности про быт и жизни Робинзона Крузо, играл голосом, активно жестикулировал. Оживая на этой импровизированной сцене, мои герои представали перед остолбеневшими зрителями обычными, похожими на них самих, людьми. Так, Крузо говорил негромкими рублеными фразами, впередисмотрящий матрос – визгливым голосом, глотая концы слов. Прирученный на острове попугай хрипел, пытаясь что-то выговорить... В тот день, в тот мой первый раз, когда я выступал в роли рассказчика, я внезапно осознал, насколько мощным оружием или рычагов влияния я обладал в этом мире. Я, как никто другой во всем этом мире, обладал громаднейшим кругозором и знанием основных вех дальнейшего развития человечества, что давало мне и шанс и возможность стать, если не великим государем, то уж точно величайшим из ученых.

Собственно, вот и сейчас, едва я только озвучил свою угрозу, как по десяткам людей прошла волна. Здесь было, пожалуй, все: и страх, и удивление, и обида и даже злость! Люди, за пять последних вечеров привыкшие погружаться в пучину удивительных историй и таинственных миров Р. Сабаттини, Ж. Верна, К. Доила, Д. Лондона, М. Рида, М. Твена, Р. Стивенсона, Д. Купера, В. Скота и т. д., сначала изрядно разволновались, а потом начали искать виновника.

– Княже, как же так? Мы-то чем тебя разгневали?

–Мы же всем обчеством слухали. Княже, смилуйся!

– Это что же деется браты? Господине к нам, как к деткам своим малым, а мы смуту затеяли?! Эх-ма.

Глоток по-голливудски ярких, эмоциональных и зажигательных историй настолько им пришелся по вкусу, что в какой-то момент и полусотника и купца решили выкинуть за борт.

– … Хотят обиды друг другу чинить, так пусть водичкой охлоняться! В воду их, братцы, в воду!

– Да, тумаков им дать, чтобы не повадно боле было. Разойдись, щас врежу!

– Верно, верно! Аркашка, вона искупался в студеной водице, сразу шелковым стал!

Алчущие вновь приобщиться к искусству, люди уже было схватили обоих виновников, как я вскинул руку вверх, призывая к вниманию. Уже было ясно, что и первый и второй спорщики прониклись угрозой наказания и были готовы пойти на мировую. По крайней мере, я был уверен в этом, что почти сразу же подтвердилось.

– Надумали мириться? – толпа усадила обоих обратно на бочки. – Хорошо. Поклянитесь тогда, что не будете больше обиды друг другу чинить. Что рожи-то кривим? Вот вам крест. Или не православные?

Оба тут же негодующе забурчали и полезли за своими крестами. К целованию креста при заключении договора здесь относились очень серьезно.

– Клянусь, – буркнул один, облобызав крест.

– Клянусь, – следом произнес второй.

«Ну вот и знатно». Улыбаясь я оглядел людей, стоявших вокруг меня, и буквально кожей почувствовал расползающееся в воздухе ожидание и нетерпение. «Ждут, черти! Очень ждут! Надо вдарить им чем-то таким, сильным…». Если честно, я думал недолго, какое литературное произведение выбрать в качестве истории для местных. «Граф Монте Кристо! Только про старину Дантеса! Это должна быть бомба! Взрыв мозга! Ха, когда я прочел графа первый раз, у меня и случился этот самый взрыв…».

– А поведаю я вам, брате, одну удивительную историю, что случилась почти сотню лет назад где-то на юге русских земель, в одном небольшом княжестве, соседями которого были своенравные ляхи, – начал я тихим голосом. – Нес службу при дворе князя один сын боярский по прозванию Василий. С русой головушкой, с карими ясными очами да конопушками на лице. Был он добрый малый, ни работы, ни отдыха не чуравший. И вина мог отведать, и песню поддержать. Была у него любушка одна...

Широкими мазками я рисовал им жизнь точно такого же человека, как и они. В нем не было ничего сверхъестественного. У него не было крыльев или рогов или хвоста. И пусть здесь моряк Эдмон Дантес стал сыном боярским Василием, а прекрасная Мерседес превратилась в русоволосую Аленку, суть истории осталась неизменной. Это история о всепобеждающей любви к жизни, о бескорыстной дружбе, о страшном предательстве…

Рассказывая о предательстве лучшего друга, подкинувшего Василию подметные письма, я, как и остальные, в ярости сжимал кулаки. Вместе с остальными я с трудом сдерживал слезы, когда убитая горем Аленка без сил свалилась на пороге своего дома. И также, как и они, плакал, описывая всеми брошенного и умирающего от голода отца Василия. «Боже, да они, как дети! Не понимают, что большая часть моих рассказов это выдуманные истории, в которых нет ничего правдивого и реального»

– … Так прошло шесть долгих лет, в течение которых Василия, как запертый в клетке пардус, бился о каменные стены темницы. От его былой стати уже давно ничего не осталось, – пропускаемые через себя эмоции уже давали о себе знать; я стал делать больше пауз, чуть задыхаться. – Он высох аки древний старец, руки и ноги его покрылись струпьями. От одежды остались лишь одни лохмотья. Но страшнее всего, что он окончательно отчаялся. Ему казалось, что у него вообще больше ничего не осталось. Ни любимой, ни свободы, ни даже надежды...

Наконец, я почувствовал, что устал окончательно и бесповоротно. У меня просто не было больше моральных и физических сил рассказывать дальше. И, тяжело вздохнув, я замолчал и опустился на стоявший у мачты бочонок.

В этот момент, когда я охрипший и уставшей от напряжения, облокотился на мачту, до меня вдруг донесся до боли знакомый голос:

– А что, молодший брате, дале-то было? – это был тихо появившийся на нашем судне Иван Васильевич и судя по лицу, его терзало просто жгучее любопытство. – Уж больно узнать мне хочется, удалось ли сыну боярскому, Василию, вырваться али нет? Нежто сгинул там, сердечный?! А отомстил ли он врагам своим?

Пока я отходил от такой неожиданности, Ваня продолжал, правда, уже явно обиженным голосом.

– Я тут к тебе в гости заглянул... Хм, а почто ты и нам такие истории не рассказывал? Бают, что ты уж седмицу тут народ потешаешь, – народ быстро расступился перед идущим царем и двоими его рындами. – Нежто я обидел тебя когда? Нежто обделил милостями своими, что не вспомнил ты об своем брате?

Я тут же вскочил со своего места и подошел к царю. Расположение и неприязнь Ивана Васильевича было такой ветреной особой, что относиться к ней следовало с особым почтением.

– Не со зла, Великий Государь. Прости дурака, не со зла это я, – и ведь ни капли лжи не было в моих словах; я ведь, действительно, эти дни просто развлекался, просто пытался себя занимать во время вынужденного безделья. – Лишь хотел сначала честь по чести научиться рассказывать, а потом и к тебе с наилучшими историями прийти. Ведь негоже Великому государю с плохими дарами идти.

Едва выслушав, Ваня просиял и порывисто меня обнял. Видимо, понравились мои слова.

– Не забыл, значит, не забыл, – хлопал он меня по груди. – А ты все–таки расскажи, как дальше судьба Василия приключилась..

«Вот заладил, как попка, расскажи и расскажи. Тут в горле все высохло, как в Сахаре. Спину в добавок ломит...». Однако, делать было нечего, приходилось переступать через себя. Здесь и сейчас царю не принято было отказывать. «Придется, походу, добивать местного графа Монте Кристо... Хм! А это что за тип такой? Что-то я раньше его и не видел или просто не замечал. Худенький, узкоплечий, с курчавой бородкой. Сразу видно, книжная душонка! Одет хорошо, по богатому. В добавок около царя держится». Не знаю, почему, но взгляд этого субтильного человека мне сразу не понравился. Было в нем что-то такое или оценивающее, или прицеливающее. Примерно так, смотрит человек на необычную букашку, раздумывая наступить ли на нее ногой или нет. «Надо бы потом спросить, что это за кадр. Да, не забыть бы...».

– Раз ты просишь, государь, то поведу рассказ дальше, – я развел руками и вновь сел на ту самую бочку у мачты, что приготовили для меня. – И когда потерял Василий всякую надежду и решил жизни себя лишить, услышал он звук один. Будто сорок сорок мышек серых копошились у него под лежанкой. Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш! Вскочил он с нее и увидел, как землица поднимается, а из поднее, весь в черной землице и сам ликом черен...

От нарастающего напряжение даже кто-то приглушенно вскрикнул, но его тут же угомонили его соседи, которым не терпелось услышать продолжение.

– Старик с седыми космами вылез и начал лить горючие слезы. Мол, брат он родной самого правителя, в темницу им посаженный уже двадцать с лишком годков назад. Ход целых пять годков на волю копал, а попал снова в темницу...

К сожалению, окончание истории у меня растянулось чуть не час, после которого я уже и не вспомнил об этом странном человеке.