Князь тьмы и злодейка.

Глава 1. Злодейка

Сквозь решётки башни внутрь небольшого помещения упали первые лучи солнца — тонкие, золотисто-пыльные, будто кто-то осторожно провёл кистью по полу. Ксения Де Гранд вздохнула и подняла взгляд к небу, видимому сквозь металлические прутья. Она почти не спала всю ночь, и у этой бессонницы было много голосов: скрип половиц в пустом крыле дворца, шёпот ветра в галереях, далёкий лязг доспехов стражи. Но громче всего звучала тишина её собственной комнаты — та особенная тишина, которая давит, когда ты чужая и в родном доме, и в новом.

Ксения была четвёртой дочерью короля Владимира. Королевство Рейдград годами враждовало с Милдроном, и эта вражда въелась в стены дворцов, в интонации слуг, в скрип мечей на учениях. Но год назад оба короля, уставшие от бесконечной войны, решили, что лучший способ удержать мир — связать два королевства узами брака. И самым надёжным «договором» стала невеста.

В Рейдграде был наследный принц, поэтому король Милдрона отправил свою дочь. Он преследовал свои цели: среди всех дочерей магия марионетки четвёртой казалась ему наименее полезной для политики. Старшая владела магией воды — силой, которую можно было выставить напоказ и использовать в переговорах. А у Ксении дар был тихий, почти незаметный, словно тень, скользящая по углам. Потому выбор пал на неё.

Но Ксения не жаловалась. В глубине души она даже радовалась возможности покинуть дом, где старшая сестра годами оттачивала на ней остроту своих слов. Здесь, в Рейдграде, насмешки сменились холодным равнодушием — и это Ксения умела выносить.

Однако и здесь её дар не принёс ей покоя. Когда король Владимир узнал о магии марионетки, его лицо потемнело, как небо перед бурей. Он едва сдержал гнев: отказаться от брака значило снова разжечь войну, а этого сейчас не хотел никто. Так Ксения осталась при дворе — с собственной комнатой, служанкой и статусом, который был чем-то средним между гостьей и заложницей.

Наследный принц Айвон навещал её пару раз — скорее из долга, чем из интереса. Его вежливые улыбки не доходили до глаз, и Ксения прекрасно понимала: она ему не нужна. Не как невеста, не как союзница, не как человек.

Ей было семнадцать. Волосы цвета тёмного ворона ниспадали до поясницы тяжёлой волной, будто хранили в себе отголоски ночных теней. Серые глаза смотрели спокойно, без вызова, но и без покорности. Волевой подбородок выдавал упрямую жилку, которую она научилась прятать за вежливыми кивками. Грудью она не могла похвастаться, да и не стремилась: её сила была не в том, чтобы привлекать взгляды, а в том, чтобы замечать, кто на неё смотрит и зачем. А изгиб её тела и ровные длинные ноги она воспринимала просто как инструмент — как меч, который должен быть удобным, а не красивым.

Ксения не считала себя первой красавицей, но и не позволяла сомнениям грызть её изнутри. Красота в этом дворце была валютой, но Ксения знала: есть и другие способы иметь вес. Например, видеть то, что другие не замечают. Или помнить каждое сказанное слово. Или учиться управлять тем, что все считают бесполезным.

Сегодня утром, глядя сквозь решётку на рассвет, она вдруг почувствовала, как в груди шевельнулось что-то новое — не надежда, нет. Скорее готовность. Мир не собирался становиться к ней добрее. Значит, ей придётся стать чуть хитрее, чуть внимательнее, чуть крепче. И, возможно, однажды магия марионетки окажется не «бесполезной», а самой опасной вещью в этой игре.

С того момента, как Ксения оказалась в чужой стране, прошёл год — целый год без войны. Дни текли одинаково, будто вода по одному и тому же руслу: либо она сидела в своей комнате, где пахло воском и старой бумагой, либо пряталась в библиотеке, скользя пальцами по корешкам книг, словно искала в них подсказку, как выжить среди чужих. Гулять она не любила: стоило ей выйти во двор, как рядом тут же вырастали рыцари, а где-то за спиной, в полутени галерей, шелестели насмешки стражи. Ксения научилась не оборачиваться на эти шёпоты, но слышать их всё равно приходилось — и каждый такой звук царапал изнутри.

В один из дней её неожиданно вызвали во дворец. Ксения надела скромное платье, серое, как утренний туман, и в сопровождении стражи и служанки направилась по длинным коридорам к тронному залу. Сердце стучало ровно, но в груди было тесно, будто воздух стал гуще, стоило ей подойти к двойным дверям.

Когда она вошла, принц Айвон стоял у трона, прижимая к себе девушку местного герцога. Его поза была нарочито спокойной, а голос, когда он заговорил, прозвучал неожиданно громко:

— Явилась убийца!

Ксения знала: принц давно встречался с этой девушкой — ещё до её приезда. Но сейчас он не просто выставлял её напоказ. Он метил прямо в сердце.

«Что за бред», — пронеслось в её мыслях, но Ксения не позволила себе вздрогнуть. Она сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони, и заставила себя мыслить рационально.

— О чём вы говорите, мой принц? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.

— Ты ещё смеешь делать вид, что не знаешь! — визгливо выкрикнул Айвон, и в этом крике было столько наигранной ярости, что стало почти смешно… если бы не кинжал, который прятался за этой сценой.

— Тебя специально отправили сюда, чтобы ты убила короля!

Это звучало нелепо, но именно в нелепости и была сила лжи: она цеплялась за уши, не давая времени подумать.

— Это серьёзное обвинение, мой принц, — промолвила Ксения, не опуская взгляда. — Какие у вас есть доказательства моей причастности?

Принц усмехнулся, и по его лицу скользнула тень удовольствия — он играл с ней, как кот с мышью. И тут Ксения поняла: он сам подослал убийцу к отцу, а теперь пытался всё свалить на неё.

«Но зачем?» — подумала она. Ответ пришёл быстро, холодный и острый, как лезвие. Принц с самого начала не хотел этого брака. Но это не повод убивать собственного отца… если только не было повода куда существеннее. Власть. Война. Возможность стать тем, кто решает, кому жить, а кому умереть. Наверняка были те, кому война была выгодна. Ксения не раз слышала шёпоты в коридорах: многие не поддерживали идею короля о мире.

— Значит, тебе нужны доказательства? — ехидно спросил Айвон. — Они будут. Давай спросим твою служанку.

Он перевёл взгляд на Марию, девушку, которая почти год жила с ней бок о бок, делила тихие вечера и знала, где Ксения прячет любимые книги. Сейчас она стояла, склонив голову, и её поклон был слишком низким, слишком правильным.

— С вашего позволения, вчера ночью я решила проверить покои госпожи, — произнесла Мария, не поднимая глаз. — Она часто оставляла непогашенные факелы и свечи.

Ксения напряглась. Мария никогда не приходила ночью в её спальню. Это была откровенная ложь.

— Когда я вошла, госпожи внутри не было. Мне показалось это странным. Но ещё страннее было то, что охранника около её покоев не оказалось.

— Мы поймали этого охранника, — продолжил Айвон, смакуя каждое слово. — Перед смертью он уверял, что сделал это по твоей воле. Ты использовала на нём свою магию.

«Как удобно обвинить в этом меня», — подумала Ксения. Они даже не знали, как работает её магия. Она не могла управлять живыми людьми. Только неживыми: куклами, марионетками, механизмами, тенями на стенах. Но об этом им лучше не знать. Пока что.

— Также в покоях госпожи я обнаружила это, — сказала Мария.

Она вытащила свёрток: ткань, пропитанную тёмной, густой кровью. Развернув её, она показала кинжал. Металл тускло блеснул в свете факелов, будто насмехался над попытками держаться спокойно.

На миг Ксения закрыла глаза. Запахи дворца — дым, воск, металл — сгустились, стали почти невыносимыми. «Оправдываться нет смысла», — подумала она. — «Но и признаваться я не собираюсь. Они не посмеют меня убить: пока я жива, у них есть возможность захватить моё королевство без лишней крови. Я — договор, написанный на живой бумаге».

— Что, нечего сказать? — громко спросил принц. — Признаешься в преступлении?

Ксения открыла глаза и посмотрела прямо на него. В её взгляде не было ни мольбы, ни страха — только холодная ясность.

— Нет. Ни в чём признаваться я не собираюсь.

— Тогда ты, злодейка, будешь гнить в башне, пока не признаешься! — выкрикнул Айвон.

Двое рыцарей подошли к ней. Холод железа обжёг запястья, когда на них сомкнулись кандалы. Её отвели в башню — ту самую, чьи решётки она столько раз видела издали, как границу между свободой и клеткой. В самой высокой келье ей выдали мешковатую одежду, пахнущую сыростью и пылью, и закрыли дверь. Щёлкнул замок, и этот звук прозвучал как приговор.

Сейчас девушку, заточённую в башне, трудно было признать принцессой. Мешковатая серая одежда сливалась с камнем стен, а солома, на которой она сидела, пахла пылью и дождём, который всю ночь барабанил по крышам дворца. Ксения обхватила колени, будто пыталась удержать внутри хоть немного тепла. Её волосы, обычно тяжёлые и гладкие, как крыло ворона, теперь спутались, и в них застряли сухие травинки. Даже гордость, которую она столько месяцев прятала под вежливыми поклонами, сейчас казалась чем-то хрупким, почти невесомым — будто её сдуло сквозняком из узких окон-щелей.

День, который пришёл сегодня, был ясен как стекло: прозрачный, безжалостно яркий, без единого облака, чтобы спрятать в нём надежду. И в этой ясности не было ничего утешительного — только чёткие контуры её будущего: либо она сломается и скажет то, что от неё хотят услышать, либо останется здесь, пока её имя не станет просто шёпотом в коридорах, а потом и вовсе исчезнет из памяти.

«Злодейка», — прокрутила она это слово, пробуя его на вкус, как горькую траву. Оно царапало язык. И самое обидное было не в том, что её оклеветали, а в том, как легко всё сложилось: служанка, которая когда-то делилась с ней тёплым хлебом, теперь стала частью чужой игры; охранник, которого она иногда встречала в коридоре и кивала ему, теперь «признался» под пытками; кинжал, которого она никогда не держала в руках, стал её приговором.

Ксения тихо усмехнулась, и этот звук, чужой в тишине кельи, прозвучал почти как вызов.

«Если уж мне суждено быть злодейкой, — подумала она, — пусть это будет не та злодейка, которая плачет в углу. Пусть это будет та, что найдёт ниточку в этом клубке и потянет за неё».

Она медленно провела ладонью по полу, ощупывая стыки камней. В детстве, когда старшая сестра запирала её в чулане, она училась замечать детали: где скрипит половица, где тень ложится иначе, где воздух чуть холоднее. Тогда это было просто способом не сойти с ума от одиночества. Сейчас это могло стать способом выжить.

В щели между камнями что-то поблёскивало. Ксения наклонилась ближе. Тонкая медная проволока, почти незаметная, будто её обронили при ремонте решётки. Или… будто кто-то специально оставил её здесь.

Она подняла проволоку и сжала в кулаке. Металл был холодным, но в нём чувствовалась твёрдость — как напоминание, что не всё в этом мире можно сломать криком и обвинением.

Где-то внизу, во дворе, прокричал петух, и звук этот, резкий и живой, словно прорвался сквозь толстые стены. Ксения подняла голову. Солнце теперь било прямо в окно, заливая келью золотистым светом, и на миг ей показалось, что решётка — это не преграда, а рамка для картины, которую кто-то старательно рисует. И если присмотреться, в этой картине обязательно найдётся трещина.

Она снова вздохнула, и этот вздох, тихий и тяжёлый, растворился в каменных стенах. Ксения не заметила, как усталость накрыла её, как веки стали тяжёлыми, а мысли — размытыми. И, проваливаясь в сон, она успела подумать лишь одно: «Пусть они думают, что я сломлена, — решила она, пряча проволоку в складку одежды. — Пусть думают, что злодейка просто ждёт своей участи. А я буду смотреть. И ждать. И тянуть за ниточки».

Проснулась Ксения от лязга открываемого засова — звук этот теперь врезался в сознание раньше любого другого, будто сам воздух в келье звенел от него. В проёме мелькнула фигура тюремщика; он молча бросил на пол тарелку с чемто серым и комковатым, рядом шлёпнулся ломоть хлеба, твёрдого, как камень, и звякнула фляга с водой. Не взглянув на девушку, стражник развернулся и вышел, снова громыхнув засовом.

Ксения потянулась сперва к фляге. Вода была тёплой, пахла железом и сыростью, но когда она смочила пересохшее горло, мир будто стал чуть чётче. Потом она плеснула немного в ладонь и провела по лицу — холодной свежести не было, но ощущение, что она всё ещё здесь, что может действовать, вернулось.

Тарелка манила и отталкивала одновременно. Каша выглядела так, будто её варили не для людей, а чтобы просто отчитаться: серые комки, слипшиеся в единую упрямую массу. Но выбирать не приходилось. Ксения заставила себя есть, заталкивая в себя ложку за ложкой и запивая каждый глоток водой. Хлеб она отложила: сейчас он был бесполезен, а позже, когда силы совсем уйдут, даже такой кусок может стать спасением.

Только покончив с едой, она поняла: проспала до обеда, а утром её не кормили вовсе. Если так пойдёт и дальше, тело сдастся быстрее, чем разум. Нужно было чтото придумывать, и срочно. Но ни одной толковой мысли о побеге не приходило: башня была старой, но надёжной, стены — толстыми, решётка — частой, а стража менялась так часто, что подкупить или обмануть когото казалось невозможным.

Она вздохнула и вытащила из складки одежды тонкую медную проволоку. Пальцы сами нашли привычные движения, будто это был не побег, а ремесло, которому её учили с детства. Ксения намочила кусок хлеба, размяла его в липкую массу, смешала с клочками соломы, добавила пару сухих травинок — и из этого нехитрого набора начала лепить небольшую куклу. Проволока пошла на каркас: тонкие изгибы, напоминающие суставы.

Когда фигурка была готова, Ксения направила на неё руку. Магия потекла тихо, без вспышек и грохота — просто тень на стене чуть дрогнула, а кукла шевельнула головой, потом подняла руку, словно прислушиваясь к чемуто. Ещё миг — и она сделала маленький неуверенный шаг, будто пробуя мир на ощупь.

На секунду Ксения забыла, где она. На её губах сама собой появилась улыбка — лёгкая, почти детская, как у мастера, который впервые увидел, что его творение ожило. Но в этот миг с площади донеслись резкие, властные выкрики:

— Построиться по подразделениям!

Ксения тут же оборвала поток магии. Кукла замерла с поднятой ногой, будто застыла в неловком поклоне. Сердце забилось гдето у самого горла. Она подошла к бойнице и, цепляясь за выступы в кладке, подтянулась выше. Держась за прутья решётки, выглянула вниз.

На площади ровными рядами стояла армия. Доспехи тускло поблескивали под полуденным солнцем, знамёна висели неподвижно — день был безветренным, будто сама природа затаила дыхание. Перед строем важно расхаживал Айрон. Его поза была нарочито прямой, голос —громким, рассчитанным на то, чтобы его слышали не только солдаты, но и стены дворца, и даже те, кто сидел в башнях.

— Сегодня умер мой отец! — прогремел он, и в этом крике было столько показной скорби, что у Ксении по спине пробежал холодок. — Его убила дочь короля Милдрона. Я поклялся отомстить! Поэтому мы пойдём в поход и накажем тех, кто убил нашего короля, хоть и чужими руками!

Слова ударили сильнее, чем любой удар. Ксения поняла всё в один миг: Айрон не ждал. Он не собирался тянуть время, устраивать суды или искать доказательства. Ему нужна была война — и он её получил. А она стала поводом.

Мышцы ныли, пальцы скользили по шершавому камню, ноги соскальзывали с узких выступов. Наконец, сдавшись, Ксения быстро сползла вниз, оцарапывая ладони и локти о грубые камни. То, что она увидела и услышала, было достаточно, чтобы понять: судьба её теперь зависела не от справедливости, а от исхода войны. Если армия Айрона захватит Милдрон, её участь будет решена окончательно. И, скорее всего, не в её пользу.

Опустившись на солому, она оторвала лоскуты ткани от подола платья и коекак перевязала одну из ран, которая начала кровоточить. Ткань тут же потемнела, но Ксения не обратила на это внимания. Вернувшись к своему скромному ложу, она легла и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь, которая поднималась откудато изнутри, из самой глубины груди.

Когда она снова открыла глаза, за бойницей уже стояла ночь. Чёрная, густая, без единой звезды — будто небо тоже решило отвернуться от неё. Возле двери новой еды не было. Тишина стала тяжелее, чем днём, и в этой тишине отчётливо слышался голод — тихий, настойчивый, как шёпот врага.

С сожалением Ксения поняла: её ждёт не быстрая смерть в бою и не справедливый суд, а медленное угасание. Но сдаваться она не собиралась. Размочив остаток хлеба водой, она принялась жевать его, сминая зубами неподатливые комки. Каждый глоток был не просто едой — это был вызов.

«Пусть они думают, что я сломлена, — подумала она, глядя в темноту, будто могла разглядеть там свой путь. — Пусть считают меня пешкой, поводом для войны, злодейкой без плана. Но я ещё не закончила. И если мне суждено стать причиной войны, пусть так и будет».

Хлеб с водой ненадолго заполнил пустоту в желудке, и острое чувство голода отступило, оставив после себя не облегчение, а странную, густую усталость. Грустные мысли накатывали волнами, каждая следующая тяжелее предыдущей, и вместе с ними будто утекал сам смысл держаться за жизнь. Слезы тихо катились по щекам, солёные, горячие, и в какой-то миг Ксения почти позволила себе поддаться этой тягучей темноте: может, и правда проще раствориться в вечности, перестать бороться с тем, что сильнее её.

«Зачем? — шептал этот тихий, усталый голос внутри. — Рано или поздно всё равно конец. А так хотя бы не будет этой боли, этого бессилия…»

Но тут же, будто в ответ на эту слабость, в груди разгорался другой огонь — жёсткий, колючий, упрямый. Это была не просто злость, а та самая упрямая жилка, которую она столько лет прятала за вежливыми поклонами и тихими шагами по дворцовым коридорам. Месть? Да. Но не слепая, не истеричная. А как право сказать: «Вы не имеете права решать за меня, когда мне умирать».

«Завтра, — повторила она про себя, цепляясь за это слово, как за край скалы. — Завтра я начну планировать побег. А сегодня… сегодня мне просто нужно выспаться».

С этой мыслью она незаметно для себя погрузилась в сон. Он был не глубоким, а прерывистым, рваным, как старая ткань: то её будил холод, от которого зубы начинали мелко стучать, то крики со двора, звон клинков, резкие команды. В первый раз она проснулась от того, что замёрзла: одеяла не было, и единственным спасением оказалась солома — жёсткая, пахнущая пылью и дождём, но всё-таки хранящая хоть какое-то тепло. Ксения зарылась в неё, подтянув колени к груди, и снова провалилась в тяжёлую полудрему.

Потом её разбудили голоса и лязг металла. Кто-то кричал, отдавал приказы, и сквозь бойницу долетали обрывки фраз, но разбирать, что там происходит, не хотелось. Пусть мир снаружи рушится — сейчас ей нужно было просто удержать внутри хоть каплю покоя. Она снова закрыла глаза, и сон вернулся, тёмный и тяжёлый, как мокрый плащ.

Проснулась Ксения ранним утром. Воздух был ледяным, он царапал горло при каждом вдохе. Она потянулась, и тело отозвалось тупой болью в мышцах — будто за ночь каждая мышца успела забыть, как быть живой. Нос был заложен, глаза слезились, и первый же резкий вдох закончился громким чихом.

«Ещё и простудилась, — горестно подумала она, и в этой мысли было столько усталой иронии, что на миг даже стало чуть легче. — Значит, если не с голоду умру, то точно от болезни. Чудесный выбор».

Она заставила себя встать, ноги чуть дрожали, но держались. Холодная вода из фляги сковывала горло, но Ксения выпила несколько глотков — это тоже было своего рода сопротивлением. От бессилия, от несправедливости, от того, что она ничего не могла изменить прямо сейчас, она вдруг резко ударила кулаком по каменной стене. Боль вспыхнула мгновенно, острая, настоящая, и на секунду вытеснила все остальные чувства. И тут же пришло раскаяние: глупо, больно, бесполезно. Но… странно, но ей действительно стало чуть легче. Как будто она смогла хоть на миг выпустить наружу ту ярость, которая копилась внутри.

И тут со двора донёсся новый голос — не крик, не приказ, а спокойный, властный вопрос, от которого у Ксении по спине пробежал холодок, не от холода, а от внезапного предчувствия:

— Где тут у вас сидят самые опасные преступники?

Любопытство оказалось сильнее страха. Ксения подошла к бойнице и, превозмогая боль в мышцах, снова полезла по стене, цепляясь за выступы и шероховатости кладки. Каждый сантиметр давался с трудом, но она упрямо двигалась вверх, пока не смогла прильнуть к решётке и выглянуть вниз.

Во дворе стоял человек в тёмной одежде, плотной, будто сотканной из самой тени. На его голове красовалась тёмная корона — не золотая, не парадная, а словно выкованная из чёрного металла, с острыми, хищными зубцами. Ксения никогда раньше не видела его при дворе. «Кто это такой? — вопрос сам собой возник в голове. — Раньше я его не встречала…»

Юноше что-то ответили, коротко и почтительно, и он, чуть наклонив голову, словно проверяя, правильно ли понял, коротко приказал:

— Веди.

Силы покидали её, и Ксения, стараясь двигаться как можно аккуратнее, сползла вниз. Ладони горели от царапин, дыхание сбивалось, а в голове билась единственная мысль: «Кто бы это ни был, вряд ли для меня это закончится хорошо».

Но в глубине души, там, где ещё тлел упрямый огонёк, мелькнула и другая мысль — совсем крошечная, но упрямая: «А вдруг… вдруг это не конец?

Послышался звук шагов по лестнице — ровный, неторопливый, будто человек не спешил, потому что знал: бежать отсюда некуда. Ксения прижалась к холодной стене, чувствуя, как камень впитывает её дрожь. Когда лязгнул засов, она зажмурилась на миг, готовясь к новому унижению, к крику стражника, к очередному подносу с едой, которая уже не лезет в горло.

Но в келью вошёл не тюремщик. Это был тот самый юноша в тёмной короне. Его тёмные волосы ложились до плеч тяжёлыми волнами, а чёрные глаза казались бездонными — в них не было ни злости, ни жалости, только острый, цепкий интерес. И при всей этой пугающей глубине он был по-своему симпатичен: черты лица тонкие, но твёрдые, будто высеченные из камня, а в уголках губ пряталась усмешка, которую хотелось то ли разгадать, то ли избежать.

— Так это и есть та злодейка, что убила короля? — строго спросил он, оглядывая Ксению с головы до ног, и в этом взгляде не было презрения, а скорее… азарт. Как будто он увидел не пленницу, а редкую находку.

Под этим взглядом Ксения невольно опустила глаза. Сейчас она меньше всего походила на принцессу: мешковатая серая одежда висела на ней, как на пугале, волосы спутались, лицо осунулось, а на руках темнели царапины. Но в этом осмотре не было насмешки — только оценка, словно он пытался понять, сколько в ней осталось огня.

— Да, Ваше Темнейшество, — ответил советник Паурентий, тот самый, что привёл юношу. Он говорил почтительно, даже подобострастно, и это поразило Ксению куда сильнее, чем сама корона незнакомца. Этот человек, который ещё вчера громче всех кричал «убийца!», теперь съёжился, будто хотел стать меньше, незаметнее.

Ксения застыла, переваривая обращение. «Ваше Темнейшество»… Кто же этот юноша, если даже советник склоняется перед ним?

— Освободить, — коротко приказал юноша. Потом снова повернулся к Ксении, и на его лице мелькнула та самая усмешка — не злая, а дерзкая, почти весёлая.

— Такая злодейка, как ты, достойна большего. Пойдём, моя хорошая. Вместе мы поставим этот мир раком, — и он рассмеялся, громко, свободно, без тени фальши.

В этот раз мурашки не побежали по спине. Вместо страха Ксения почувствовала странное оцепенение, будто мир на секунду замер, чтобы она успела всё осознать. «Да кто он такой?» — мысленно повторила она, но ответа не было.

Юноша шагнул ближе и протянул руку — не как спаситель, не как рыцарь, а как партнёр по опасной игре. Ксения протянула свою ладонь, и он схватил её, резко, но не грубо, притянул к себе и тут же, словно они сто лет были закадычными друзьями, подхватил под локоть и прижал к боку, будто так и надо.

— Начнём с него, — спокойно сказал юноша, кивая на советника.

Ксения посмотрела на мужчину, который теперь дрожал всем телом. Капли пота скатились по его круглому лицу, и он быстро замотал головой, беззвучно шевеля губами, будто пытался передать ей: «Нет, скажи нет». Но в памяти Ксении тут же всплыли другие сцены: его липкие взгляды, когда никто не видел; его тихие, непристойные предложения, которые он называл «заботой»; его голос, громче всех требовавший её казни.

Она вспомнила всё это за одну секунду — и в груди вместо страха поднялась холодная, ясная злость.

— Да, — хрипло, но твёрдо выдавила она.

Юноша чуть склонил голову, будто оценил этот короткий ответ.

— Бедняжка, ты простудилась? — вдруг заботливо спросил он, и в этой заботе не было фальши — скорее искреннее любопытство, как будто простуда была такой же интересной деталью, как и её магия.

— Пойдём чайку выпьем, — он чуть подтолкнул её вперёд, не отпуская локтя. — А ты оставайся здесь, пока госпожа злодейка не решит твою судьбу.

Советник рухнул на колени, его голос сорвался на визг, он лепетал мольбы, называл её «милостивой госпожой», клялся, что не хотел зла, но Ксения уже не слушала. Она шла под руку с этим странным, пугающим, притягательным юношей, и впервые за долгое время чувствовала, что не просто пешка, которую двигают по доске.

Когда она закрыла за собой дверь кельи и щёлкнул засов, крики и мольбы советника донеслись до неё, но звучали уже как эхо чего-то далёкого, почти нереального. Ксения даже не сразу поняла, что на её лице появилась улыбка — не радостная, не добрая, а острая, как лезвие. Это была улыбка человека, который только что понял: теперь он сам решает, кто будет умолять, а кто будет диктовать условия.

И в этот миг она почувствовала не только свободу, но и новую тяжесть: теперь её месть была не мечтой, а планом. И кто бы ни был этот юноша, он дал ей шанс превратить эту боль в силу.