Князь Тлена. Том 1

Глава 1

Первым вернулся вкус.

Горький, с металлическим хвостом и сладковатой нотой, которую пытались спрятать за медом. Я узнал бы ее с закрытыми глазами. Собственно, глаза у меня и были закрыты.

— Пейте, ваше сиятельство. Еще ложечку. Это укрепит силы.

Голос мужской, мягкий, с той заботой, какую обычно слышишь от людей, которым платят посуточно. Ложка ткнулась мне в губы. Я сглотнул: не глотать было бы подозрительно. Этому тело научилось раньше, чем я вспомнил, чье оно.

Корень чего-то из пасленовых. Растертый неравномерно, на языке так и остались крупинки. Доза такая, чтобы человек угасал неделю, а если сердце упрямое — и все две.

И еще одно, чему я не нашел названия. Глубже языка, где-то в груди, что-то потянулось к этой горечи — само, как стрелка к железу. Бред умирающего тела, решил я. Мало ли что тянется к яду у того, кого травят.

Бездарь, подумал я. Таким ядом ты разве что несварение вызовешь. Ну, и смерть. Но очень нескоро и очень некрасиво.

Ложка ушла. Зашуршала ткань, кто-то вздохнул — женский вздох, отрепетированный. Я лежал и считал.

Шесть дыханий в комнате, не считая моего. Одно тяжелое, с присвистом — кто-то крупный и немолодой. Одно частое, с легким запахом вина, даже отсюда. Где-то слева тихо звякнул металл о металл. Один раз, другой. Кто-то вертел что-то в пальцах — от скуки или от нервов.

Хорошо. А теперь — где я.

Последнее, что помнилось точно: терраса кафе на втором этаже, октябрь, мокрый асфальт внизу. Заказчик настоял на личной встрече. Я не люблю личные встречи, но сумма была такая, что любить стало необязательно. Он заказал нам кофе. Он улыбался. Он сказал, что работа выполнена безупречно и что таких людей, как я, больше не делают.

Тут он не соврал.

Горечь я почувствовал на втором глотке. Быструю, чистую, хорошо подобранную. Профессиональную. У меня было секунд десять, чтобы оценить иронию. Двадцать лет я делал так, чтобы люди умирали от естественных причин. И умер от той же причины сам. От чужого профессионализма.

А теперь меня травили снова. И на этот раз — совершенно бездарно. Как если бы хирурга, который тридцать лет резал сердца, взялся оперировать ветеринар с похмелья. Даже обидно, честное слово.

Я открыл глаза.

Потолок высокий, с лепниной: виноградные лозы и что-то вроде черепов в углах. Интересный вкус у кого-то. Балдахин темно-вишневый, тяжелый, с пыльной бахромой. Пахло воском, лекарствами и старым телом.

Как выяснилось через секунду — моим.

Рука поверх одеяла была не моя. Тонкая, в коричневых пятнах, вены вздулись буграми, а пальцы — сухие сучки, которые забыли отшлифовать. На безымянном болтался перстень с черным камнем — на кости, как кольцо на швабре. Я велел руке сжаться в кулак.

Рука подумала.

Потом нехотя согнула два пальца из пяти. Потом третий — со скрипом, клянусь, я его слышал. На четвертом рука сдалась и легла обратно.

Это было не тело. Это была рухлядь: списанный станок, который забыли сдать в металлолом, — половина рычагов не работает, остальные срабатывают через раз.

Но паниковать я не стал. Страшно бывает, когда не понимаешь, что происходит. А тут все было прозрачно: тело — развалина, сил — ноль, вокруг чужие люди, и один из них меня травит. Остальное — подробности.

У кровати стояли люди. Я обвел их взглядом так, как привык: не лица, а руки, плечи, кто где стоит и куда смотрит. Лица врут. Руки — почти никогда.

У изножья — широкоплечий мужчина лет пятидесяти с лишним, с проседью у висков и перстнем на указательном пальце. Руки за спиной. Стоит как хозяин, который зашел проверить, не протекает ли крыша. Тяжелое дыхание — его.

Рядом с ним, вплотную — женщина в темно-зеленом, с безупречной прической. Руки сложены на животе, пальцы спокойные. Слишком спокойные для скорби. Жена, судя по тому, как стоит: на полшага сзади, но первой видит все.

Слева, в кресле, — мужчина помоложе, с мягким расплывчатым лицом и монетой, которая ходила по костяшкам туда и обратно. Рука игрока. И игрока невезучего: везучие не ерзают.

У окна — женщина постарше, в черном, с резкими скулами. Стояла спиной ко всем, вполоборота, и с необычайным интересом изучала занавеску. Так стоят те, кому здесь не нравится и кто хочет, чтобы это видели.

У двери, почти в тени, — парень лет семнадцати. Худой, в сюртуке с чужого плеча. Обкусывал ноготь на большом пальце и смотрел на меня. Единственный из всех — на меня, а не на мою кровать.

И у изголовья, с чашкой и ложкой — тот, кто меня кормил. Лысеющий, в круглых очках, с аккуратной бородкой и в сюртуке, который когда-то был хорошим. На лбу — испарина, хотя в комнате было прохладно. Руки при этом не дрожали.

Делает это не впервые. Или просто не до конца понимает, что делает. По запаху страха было не понять: от него сейчас пахло всем сразу.

Пятеро и лекарь. Очередь за наследством, скорбная и приличная. Я видел такие очереди. Иногда я их и устраивал.

Лекарь замер с ложкой на весу.

— Вам лучше, ваше сиятельство?

Я посмотрел на него. Долго, не моргая. Так я когда-то смотрел на людей, которые еще не знали, что разговор у нас последний.

— Мне отлично. — Голос вышел сиплым, старческим, но слова легли ровно. — А вам как?

Ложка звякнула о край чашки.

Слева, в кресле, перестало звякать.

Лекарь улыбнулся. Улыбка не дошла до глаз и где-то на полпути передумала.

— Я… кхм. Благодарю, ваше сиятельство. Вполне.

— Это хорошо. Здоровье надо беречь.

Женщина в зеленом подалась вперед, и на ее лице само собой сложилось теплое участие.

— Папенька. — Голос у нее был ласковый, как подушка на лице. — Вы нас узнаете?

— Узнаю, — соврал я. И добавил, уже правду: — Каждого запомню.

Тишина стала очень вежливой.

Широкоплечий у изножья раздраженно глянул на лекаря.

— Аристарх Нилович. Вы сказали: в забытьи. Никого не узнает.

— Бывают просветления, Ростислав Всеволодович. — Лекарь принялся протирать очки краем сюртука. — Перед… Бывают, да.

Перед концом, хотел он сказать. Я его понял.

Аристарх Нилович. Запомним. Остальные имена придут сами, если дать этим людям поговорить: вон как нервничают.

Ростислав Всеволодович. Хозяин, судя по тону, и, судя по годам, — сын. Старший, скорее всего: у изножья так стоят не гости, а наследники, которым мешают. Я запомнил.

Лекарь тем временем надел очки, набрал в ложку новую порцию и наклонился ко мне.

— Еще немножко, ваше сиятельство. Раз уж вы так бодры…

И вот тут передо мной встал выбор.

Можно было играть слабоумного старика. Глотать, улыбаться, слушать и ждать. Раньше я так и сделал бы: терпение кормило меня двадцать лет.

Но у терпения есть цена, и платится она временем. А времени у этого тела не было. Каждая такая ложка отнимала у него часы. Если притворяться неделю, в конце недели притворяться будет нечему.

Значит, надо сделать так, чтобы меня боялись травить. Хотя бы при свидетелях.

Я чуть повернул голову — шея скрипнула, потолок качнулся — и смерил лекаря взглядом от очков до ложки.

— Вы бледны, Аристарх Нилович.

— Я? Недоспал, ваше сиятельство. Всю ночь при вас.

— Видно. И испарина на лбу. И руки… — Я сделал паузу. Руки у него не дрожали, но он не знал, что я скажу дальше, и ложка чуть зависла в воздухе. — Вам самому надо укрепиться. Испробуйте.

— Что… что испробовать?

— Снадобье ваше. Ложечку. Раз оно так укрепляет.

В комнате стало так тихо, что я услышал часы в соседней комнате. Для моих нынешних ушей — достижение.

Лекарь посмотрел на ложку. Долго, внимательно. Ответа в ложке не нашлось.

— Ваше сиятельство… видите ли… состав подобран строго под вашу конституцию. При моей конституции… может оказаться… противопоказано.

— Укрепляющее — противопоказано?

— Индивидуально… дело в том, что…

Слева нервно хохотнул тот, что в кресле.

— Ну что вы, право, папенька! Вы нас прямо пугаете. Аристарх Нилович человек ученый, с дипломом, я его лично…

Он осекся. Монета выскользнула из пальцев и со звоном покатилась по паркету. Все проводили ее глазами. Она докатилась до сапога Ростислава и легла. Ростислав не наклонился. Хозяин монеты тоже не встал: подобрать ее сейчас значило признать, что она упала не просто так.

«Я его лично привез». Вот что он хотел сказать. И сам себя остановил. Интересно.

От окна раздался короткий сухой смешок. Женщина в черном наконец повернулась. В пальцах у нее дымилась тонкая сигаретка, которую она держала ниже подоконника, чтобы никто не видел. Видели все.

— А ведь старик дело говорит. Пейте, Аристарх Нилович. Мы все посмотрим.

Ростислав повернул к ней тяжелую голову.

— Варвара.

— Что «Варвара»? Меня двадцать пять лет никто не слушает, так дайте хоть посмеяться. — Она затянулась и посмотрела на меня в упор, без тепла. — Да и вы, папенька, уж решите что-нибудь. Умрите вы уже или нет? Люди третью неделю в темном ходят.

Хорошая женщина. Честная хотя бы. С такими проще: они ненавидят вслух и не подсыпают в чай.

А лекарь тем временем стоял с ложкой и потел. А пить не пил.

Первой опомнилась женщина в зеленом. Она мягко, почти нежно забрала у лекаря чашку.

— Господи, ну что за сцены. Аристарх Нилович ночь не спал, сам еле держится, а мы его мучаем. Идите отдохните, голубчик. Я сама папеньку покормлю. — Она присела на край кровати и поднесла ко мне ложку. — Ну, папенька. За меня. Чаечек с медком.

Ловко. Прикрыла и добилась своего без единого грубого слова. В другой жизни я бы ее нанял.

— Сами и выпейте, голубушка.

Ложка не дрогнула. Вот настоящие нервы. Она улыбнулась чуть шире и опустила ее обратно в чашку.

— Вы устали, папенька. — Прозвучало это так, будто все объясняло.

— Довольно. — Ростислав стукнул перстнем по спинке кровати. Звук вышел твердый, привычный — так он, видно, стучал по столам и старостам. — Отцу нужен покой. Все вон. Аристарх Нилович, вас прошу зайти ко мне в кабинет. Кирилл, подними свои деньги.

Я смотрел на него, пока все выходили. На слова про снадобье он ведь так ни разу и не отреагировал. Раздражался — да. А вот на ложку не взглянул ни разу. Либо не знает. Либо играет лучше всех в этой комнате.

Парень у двери вышел последним. На пороге обернулся — быстро, будто боялся, что его поймают на этом. Взгляд у него был странный. Я не сразу понял, что это. Потом понял.

Надежда.

Дверь закрылась.

И тут тело выставило счет.

Сердце, которое все это время держалось на честном слове, сорвалось и заскакало, как пьяный барабанщик на свадьбе: то частит, то пропускает, то вдруг лупит невпопад. В глазах поплыли черные пятна. Всего-то несколько фраз и один поворот головы.

В прошлой жизни я держал пульс семьдесят, когда в меня целились. В этой меня довела до приступа разговорчивая невестка. Позорище.

Я лежал, дышал через нос на четыре счета, держал, выдыхал на шесть — старая привычка перед выстрелом, тут пригодилась перед смертью. Пятна медленно разошлись. Сердце нехотя, с перебоями, но вернулось в строй.

Ладно. Подведем итог.

Активы: голова, опыт и репутация человека, которого тут, судя по всему, побаивались. Пассивы: тело, которое разваливается на ходу, яд в этом теле, ноль союзников и ноль понимания, где я вообще нахожусь. Баланс такой, что любой нормальный бухгалтер пошел бы вешаться. Срок — неделя, если ничего не делать. День-два, если кто-то из них сегодня испугался и решит ускориться.

А кто-то испугался. Я сам этого добивался.

Задача на сегодня: не пить. Задача на завтра: найти того, кто будет приносить мне еду и не захочет меня убить. В этом доме последнее, похоже, было куда сложнее первого.

Я сам не заметил, как уснул.

Это было хуже всего за день: провалился в темноту на середине мысли. Тело выключило меня, как свет в подъезде. В моем ремесле за сон на работе хоронили. Здесь, похоже, собирались тоже.

Когда я открыл глаза, за окном было темно. На столике горела одна свеча. И у моих губ была ложка.

— Вечернее, ваше сиятельство, — прошептал девичий голос. — Аристарх Нилович велели.

Горничная. Румяная, с выпученными от страха глазами, передник в муке — ее сорвали с кухни, и на запястье краснел свежий ожог от печной дверцы. Слишком напугана, чтобы знать, что в ложке. Боится меня, а не за себя.

Я принял ложку в рот. Девчонка выдохнула, перекрестилась и отвернулась поставить чашку.

Одна секунда. Я повернул голову и выпустил все в подушку. Точнее, попытался. Губы у этого тела слушались примерно как варежки: половина попала в подушку, половина — мне на бороду, а еще немного пошло не в то горло, и я чуть не захлебнулся тем самым ядом, от которого спасался. Кашель сдавил грудь так, что из глаз потекли слезы.

Увидел бы меня кто-нибудь из бывших коллег — умер бы от смеха. Это, кстати, тоже метод.

Она обернулась, увидела слезы, пискнула «ой, господи» и вытерла мне лицо фартуком. Решила, что старик плачет. Пусть. Подушку она не трогала.

Когда за ней закрылась дверь, я несколько минут просто лежал и дышал. На двадцать процентов доза все равно прошла. Но двадцать — это не сто. Это лишний день жизни.

Свеча потрескивала. Дом скрипел — сам по себе, без причины, на разные голоса. Я слушал его, как когда-то слушал чужие квартиры, и старался запомнить каждый звук. Вот так скрипит пол в коридоре. Вот так — ставня от ветра. Вот так где-то внизу закрылась дверь.

А потом скрипнула дверь моей спальни.

Приоткрылась на палец — и замерла. Кто-то стоял за ней и слушал, сплю ли я.

Я провел инвентаризацию за две секунды. Кричать — голоса не хватит, выйдет писк придавленной мыши. Бежать — смешно, я до стакана дотянуться не могу. Оружие — тяжелый подсвечник на столике, который эта рука оторвет от стола разве что в мечтах.

Оставалось то, что у меня всегда получалось лучше всего.

Я закрыл глаза, выровнял дыхание и стал ждать.

Шаги были легкие. Осторожные. Они пересекли комнату и остановились у самого изголовья.

И кто-то над мной тихо, прерывисто вздохнул.

Глава 2

Вздох был молодой.

Это я понял первым, еще не открывая глаз. Старики вздыхают со звуком, с хрипом, с сипением — я теперь знал это изнутри. Этот вздохнул чисто и коротко, набрал воздуха для важного — и не сказал ничего. Потом переступил с ноги на ногу. Подошва мягкая, не сапог. Половица под ним скрипнула не так, как под горничной: легче. Вес небольшой. Рост — судя по тому, откуда шло дыхание, — выше горничной на голову.

Пахло от него чернилами, холодным воздухом из коридора и чем-то еще, едва-едва, кислым и детским. Так пахнут обгрызенные ногти.

Парень от двери. Тот, с надеждой.

Я выровнял дыхание под сон. Это несложно: вдох чуть длиннее выдоха, рот приоткрыт, нижняя челюсть расслаблена. Я трижды лежал так в чужих больничных палатах под чужими фамилиями, и ни одна медсестра не заподозрила, что пациент слушает. А при спящем говорят то, чего не скажут ему в глаза.

Он постоял еще. Потом сел — не на стул, а, судя по звуку, прямо на пол у кровати, прислонившись спиной к ножке. Так садятся у кровати те, кто сидел здесь ребенком. Зашуршал сюртук с чужого плеча.

— Дед. — Совсем тихо, почти выдохом.

Я не шевельнулся.

— Дед, я знаю, вы не слышите. Это ничего. Я… в сущности, я ненадолго.

Голос ломкий, еще не до конца мужской, но слова он подбирал как взрослый, который много читал и мало говорил. «В сущности». Я такое слышал от одного бухгалтера, который за двадцать лет не произнес ни одной фразы без вводного слова и в итоге очень аккуратно сел за растрату.

— Внизу сказали, что вы не доживете до Дня рода. Аглая Петровна уже велела Дуняше пересчитать свечи в часовне. И черного сукна заказала, я слышал, она думала, я не слышу. Она всегда думает, что я не слышу. — Он помолчал. — Все ждут. Знаете, как ждут почтовую карету. Стоят на крыльце, смотрят на дорогу и злятся, что опаздывает.

Аглая Петровна. Я положил имя на полку. Женщина в зеленом, с ложкой и ласковым голосом, — ей подходило. Пересчитать свечи в часовне. Хозяйственно.

— Я не злюсь, дед. Я просто пришел… — он запнулся, и я услышал, как он прикусил ноготь, — проститься. Вы молчали со мной десять лет. Это ничего. Вы со всеми молчали. Но вы единственный, кто ни разу… — Ноготь снова. — Дядя Ростислав говорит: Дмитрий, сядь прямо. Дмитрий, не спорь. Дмитрий, в тебе крови рода на грош, и дара столько же. Тетка Варвара просто не замечает, ей так удобнее. Дядя Кирилл треплет по голове, как собаку, и просит разменять рубль. А вы молчали. Но не так. По-другому.

Дмитрий. Внук, скорее всего, — «дед». И «дара на грош». Слово я запомнил, не поняв: назначение выяснится позже.

— Лекаря дядя Кирилл привез. Из Вышеграда. Сказал: ученый, с дипломом, облегчит. Что именно он облегчает, мне так и не удалось понять. Вам после его ложек хуже. Я сказал об этом дяде Ростиславу, и он велел мне не лезть, куда не просят. Подозреваю, он и сам не слишком верит этому лекарю. Но спорить с Аглаей Петровной он не станет. Никто не станет. Она даже не спорит, она просто… делает, как ей надо, и улыбается.

Вот это было точно. Парень смотрел.

Лекаря привез Кирилл. Я и так это знал — по тому, как он осекся на «я его лично». Но догадаться и услышать словами — разные вещи. Первое — догадка. Второе — показание. Кирилл привез, Аглая Петровна командует, Ростислав не лезет, Варвара курит. Лекарь между ними. Остается понять, чья рука держит ложку на самом деле.

Парень вздохнул снова и переменил позу. Наверное, подтянул колени к груди.

— Тетка Варвара сегодня сказала при всех: «Всеволод Ростиславович и смерть свою пересидит, назло». А Аглая Петровна ей: «Варенька, ну что ты, при папеньке». А вы лежали и не слышали. Я подумал… я подумал, что вы бы, наверное, смеялись. Раньше. Отец говорил, что вы умели смеяться.

Всеволод Ростиславович. Я примерил имя, как примеряют чужой сюртук. Длинное, тяжелое, с запахом нафталина. Мне не шло. Но выбирать не приходилось: с этим именем здесь меня и отравят, и похоронят, а если повезет — и побоятся.

Голос у него стал тише.

— Отец говорил, что до дуэли вы были другой. А потом погасли. Он так и сказал: погас дед, как свечу задули. Десять лет назад это было, дед. Я помню, как его привезли. Я помню, вы стояли на крыльце и не сошли к саням. Просто стояли. А потом ушли к себе и больше… все. — Он глотнул воздуха. — Я не в упрек. Я понимаю. Правда. Всеслав был ваш любимый, это все знали. А я — то, что от него осталось. Немного.

Всеслав. Отец парня. Дуэль, десять лет, сани, крыльцо.

Вот откуда «погас». Чужое горе меня не касалось — оно было не мое. Но к сведению принял. Человек, который десять лет стоит на крыльце, не спускаясь к саням, — удобный человек для тех, кто хочет взять дом в свои руки. Ему даже яд не очень нужен. Так, для надежности.

— Грамота перейдет дяде Ростиславу. Это все знают. А меня — в учение. Аглая Петровна уже написала в Вышеград, в какое-то училище при казенной палате. «Митеньке полезно будет, Ростислав Всеволодович, он такой книжный». Это она так говорит, когда хочет, чтобы человека не было в доме. Так что мы, видимо, оба уедем, дед. Вы — в часовню, я — в казенную палату. Не знаю, кому из нас повезло больше.

Он коротко хмыкнул собственной шутке, и я услышал, как тут же устыдился ее: засопел и замолчал.

Митенька. Дмитрий — Митя. Казенная палата. Грамота. Есть, выходит, бумага, по которой все переходит старшему сыну, и все в этом доме крутится вокруг этой бумаги. Ростиславу не нужно спешить: бумага и так его. Это объясняло, почему он ни разу не посмотрел на ложку. Зато кому-то спешить было нужно. Кому-то, кто боялся, что бумага перестанет быть такой удобной.

Я мысленно начал расставлять фигуры, как расставлял их когда-то на столике в кафе, по сахарницам и солонкам: вот заказчик, вот исполнитель, вот тот, кто не в курсе, вот тот, кто в курсе и молчит. Фигур было пять, доска чужая, правил я не знал.

— Мороковы. — Теперь он говорил в темноту, уже, кажется, не мне. — Вы говорили, нас боялись. Вся округа боялась, до самого Вышеграда. Дуняша до сих пор крестится, когда вашу дверь проходит. А больше нас никто не боится. Дядя Кирилл проигрывает в Красном Яру, Аглая Петровна считает свечи, и все ждут. Вот и весь род.

Мороковы. Князь Всеволод Ростиславович Мороков. Я повторил про себя трижды, чтобы легло. Имя, которого боялись. Это актив. Пожалуй, единственный, который у меня здесь был, если не считать головы.

Парень поднялся. Сюртук зашуршал, половица отозвалась. Он постоял надо мной, и я почувствовал, как он наклоняется — близко, дыхание на лице. Хотел, наверное, что-то сделать: поправить одеяло, коснуться руки. Не сделал. В этой семье, похоже, не очень умели касаться.

— Прощайте, дед, — прошептал он. — Я не буду плакать. Вы бы не одобрили.

И повернулся к двери.

Вот теперь — или никогда. Через час он уже будет спать, завтра с утра здесь будет лекарь со своей ложкой, а потом — Аглая Петровна с чаечком. Этот парень был единственным в доме, кто пришел ко мне ночью не с ложкой. Отпускать такого я не собирался.

Я открыл глаза и двинул рукой.

Это было похоже на то, как заводят мотор в мороз: он схватывается, чихает, глохнет, схватывается снова. Рука оторвалась от одеяла сантиметров на десять, повисла, дрожа, и пошла вперед — не туда, куда я хотел, а примерно туда. Парень уже сделал шаг. Я поймал его запястье самыми кончиками пальцев, промахнулся, зацепил манжету, скользнул ниже — и сжал.

Силы в этом сжатии было ровно столько, чтобы удержать воробья. Но парень этого не знал.

Он дернулся всем телом и втянул воздух — громко, с таким звуком, с каким вот-вот закричат. Я смотрел ему в глаза и чуть-чуть качнул головой. Этого хватило. Крик застрял у него где-то на полдороге, он проглотил его и замер с открытым ртом.

Я только шевельнул губами.

— Тихо.

В комнате стало так тихо, что я слышал, как потрескивает свеча и как у парня колотится сердце — или это было мое. Скорее мое. Оно уже выставляло счет за эту руку: заскакало, сбилось, дало мне понять, что подобные подвиги в его смету не входили.

Он наконец выдохнул.

— Дед… Вы… вы слышали?

— Все. Садись. Ближе. Голос у меня один, на крик его не хватит.

Он сел на край кровати, не отрывая от меня глаз. Я не отпускал запястье — не потому, что держал, а потому, что разжать пальцы было отдельным трудом, и я откладывал его на потом. Запястье было тонкое, с крупной костью, еще растущее. Пульс под моими пальцами частил.

— Повтори, кто привез лекаря.

— Дядя Кирилл. — Он сглотнул. — Я же сказал…

— Ты говорил спящему. Теперь скажи мне.

— Дядя Кирилл. Из Вышеграда. Месяц назад.

— Хорошо. Кто велел пересчитать свечи?

— Аглая Петровна.

— А ложку мне кто подносит, когда лекаря нет?

Он задумался — честно, без паузы на вранье.

— Дуняша. Иногда Аглая Петровна сама. Дядя Ростислав — никогда. Тетка Варвара — тоже никогда, она в вашу комнату только курить заходит, когда никого нет. Говорит, здесь тяга хорошая.

Я бы рассмеялся, если бы было чем.

— Слушай меня, Митя.

Он вздрогнул на имени — то ли оттого, что я его знал, то ли оттого, что никто здесь, видимо, не называл его так вслух.

— Ты сказал, что после ложек мне хуже. Это так. В ложке не лекарство. Ты понимаешь, что я говорю?

Я смотрел, как до него доходит. Это было видно по лицу — медленно, в три приема: сначала непонимание, потом недоверие, потом злость, детская, яркая, которой он сам испугался.

— Вы полагаете… — начал он книжно и сбился. — Вы хотите сказать, он вас… Это же… Надо дяде Ростиславу! Сейчас же! Он…

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не знаю, кто в этом доме платит лекарю. А ты не знаешь. И пока мы оба не знаем, рассказывать об этом кому бы то ни было — значит рассказать тому, кто платит. — Я перевел дыхание; на фразу такой длины уходило столько же сил, сколько на подъем руки. — Ростислав привозил лекаря? Нет. Аглая Петровна кормит меня с ложки? Да. Кирилл привез? Да. Кто из них? Не знаешь. И я не знаю. Значит — никому.

Он молчал. Кусал ноготь. Думал. Мне нравилось, как он думает: молча, внутри, с лицом, на котором все отражалось. Врать лицом он еще не умел. Это надо было учесть — и прежде всего не сажать его за стол напротив Аглаи Петровны.

— Хочешь, чтобы я жил?

Он посмотрел на меня так, будто я спросил, хочет ли он дышать.

— Да.

— Тогда завтра на рассвете, пока лекарь спит, ты принесешь мне склянку из его сумки. Ту, из которой он наливает в чашку. Ты видел, как он это делает?

— Видел.

— Не воруй. Возьмешь, принесешь, покажешь — и мы ее вернем на место. Я скажу как.

Вот тут он начал спорить. Я этого ждал — по тому, как он говорил со спящим, было ясно, что молчать он умеет только при взрослых, а при себе спорит со всем подряд.

— Это бесчестно. — Он говорил шепотом, но с нажимом. — Рыться в чужих вещах. Вы же сами говорили — Мороков не берет чужого и не лезет в чужой карман. Вы это говорили дяде Кириллу при мне, когда он…

— Я много чего говорил.

Он осекся.

— Ты хочешь честно, Митя? Честно — это когда я умру через неделю, а ты поедешь в казенную палату. Все по правилам. Все довольны. — Я помолчал. — Я предлагаю нечестно. Нечестно — это когда ты принесешь мне склянку, и я останусь жив, а кто-то в этом доме очень удивится.

Он смотрел на меня, и я видел, как в нем борются две вещи: книжка про честь, которую он прочел, и то, что было у него в глазах еще у двери — надежда. Книжка проигрывала. Не сразу, не легко — но проигрывала.

Я решил помочь ей проиграть.

— Где он спит?

— Во флигеле, во дворе. Сумку ставит под кровать. Он храпит. — В голосе у Мити прорезалась неожиданная злость. — Слышно через окно.

— Хорошо. Теперь скажи мне: как он держит ложку?

Парень моргнул.

— Что?

— Лекарь. Когда кормит меня. Какой рукой держит ложку, как держит чашку, откуда наливает. Подробно.

Он смотрел на меня несколько секунд с таким лицом, будто искал подвох, не нашел и решил ответить просто потому, что умел.

— Левой. Ложку держит левой, как перо, а не как ложку. Чашку ставит на столик, не держит. Склянка у него в сумке, в правом кармане, темная, с деревянной затычкой. Он сначала наливает в чашку из склянки — немного, на палец, — потом доливает из чайника и кладет мед из синей баночки, две ложки. Мед мешает той же ложкой, которой потом кормит. Очки перед тем, как наливать, всегда протирает, а после — никогда. — Он перевел дух. — И он смотрит не на вас, когда кормит. На дверь.

Я помолчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что такое надо выдержать паузой, иначе человек не поймет, что он только что сделал.

Левша. Склянка в правом кармане. Мед для маскировки — я это знал по вкусу, но теперь знал и про синюю баночку. И смотрит на дверь — не на пациента. На дверь смотрят, когда боятся, что войдут: то, что он делает, он делает не при всех, и знают об этом не все.

Из этого парня, если его не сломать, можно было вырастить что-то дельное.

— Толково.

Он не понял, что это похвала, но покраснел так, будто понял.

— Рассвет. Склянку — сюда, мне в руку. Увидят с ней — скажешь, что нес лекарю, тот велел. Не увидят — лучше. Потом я скажу, что с ней делать.

— А если он проснется?

— Он храпит, ты сам сказал. Пока храпит — спит.

Я разжал пальцы. Это заняло время. Митя посмотрел на свое запястье, на котором наверняка не осталось и следа, и все равно потер.

— Иди. И не крадись. Крадущегося слышно за версту. Иди как человек, который ходит по своему дому ночью, потому что ему не спится.

Он встал. Поправил сюртук с чужого плеча, который от этого сел не лучше. Дошел до двери и взялся за ручку.

И остановился.

Я уже закрыл глаза — сердце требовало этого настойчиво и перебоями, — но услышал, что дверь не открылась. Он стоял. Дышал. Потом обернулся: я понял это по тому, как изменился звук его дыхания.

Он заговорил так тихо, что я скорее угадал слова, чем услышал.

— Дед. А вы точно вы?

Хороший парень. Очень хороший парень.

Я не открыл глаз.

— А кто еще.

Пауза тянулась долго. Потом дверь скрипнула и закрылась. Шаги в коридоре были ровные, не крадущиеся. Он слушал, что ему говорят.

Я лежал в темноте, не открывая глаз, и ждал, когда сердце закончит свою истерику. Оно заканчивало неохотно, с перебоями.

Всеволод Ростиславович Мороков. Князь. Дед. Человек, которого боялась вся округа и который десять лет назад не сошел с крыльца к саням. Я лежал в его кровати, в его теле, под его потолком, и семнадцатилетний мальчишка только что задал мне единственный вопрос, на который у меня не было ответа.

— Хороший вопрос, парень, — сказал я в темноту.

И тело, не спросив, выключило свет.

Глава 3

Он пришел, когда окно только начало сереть, и пришел правильно — не крадучись, а как человек, которому не спится в собственном доме. Шаги в коридоре были ровные, дверь открылась сразу, без шпионского скрипа. Слушает. Исполняет.

Митя подошел к кровати, опустился на колено — чтобы быть вровень с моим лицом — и вынул из-за пазухи склянку.

Темное стекло, в ладонь высотой, с деревянной затычкой, обмотанной тряпицей. Горлышко засалено. По стенке изнутри ползла бурая капля. Обычная аптечная посуда, каких я перевидал сотни.

— Пухов спит, — прошептал Митя. — Храпит. Я даже дверь не прикрывал.

Пухов. Аристарх Нилович Пухов. Теперь целиком.

— Дай сюда.

Он вложил склянку мне в руку. Рука ее приняла, но поднимать не обещала. Я все-таки поднял. Медленно, упираясь локтем в матрас, с паузой на полпути, чтобы перевести дух. Митя дернулся помочь — я качнул головой. Это я хотел сделать сам. Яд нужно знать в лицо.

Я поднес горлышко к носу и втянул воздух.

Пахло так, как и должно было пахнуть: горечью, землей, слабым медом. Ничего нового. Я уже собирался опустить руку, потому что она честно предупреждала, что сейчас упадет сама, — и тут случилось то, чего в моей практике не было ни разу за двадцать лет.

Я почувствовал яд не носом.

Где-то под ложечкой, там, где обычно живет голод, шевельнулось нечто. Не запах, не вкус — скорее их общий предок, ощущение, для которого у меня не было слова. Ближе всего — «гниль». Сладковатая, теплая порча, какая бывает в яблоке, пролежавшем неделю в темном ящике: снаружи еще целое, а внутри уже все поехало. Оно не било в нос. Оно тянуло — без боли, но так, что знаешь, где.

Рука упала на одеяло вместе со склянкой. Я лежал и слушал себя.

Ощущение не уходило. Пока склянка лежала у моего бока, внутри тихо, мерзко подтягивало. Я велел Мите переставить ее на столик — отпустило. Велел вернуть — потянуло снова.

Так. Спокойно.

Я не из тех, кто верит собственным ощущениям на слово. А ощущения тела, которое неделями кормили пасленом, стоят недорого. Галлюцинация, остаточное действие, голодный желудок. Прежде чем записать новое оружие в арсенал, его проверяют. На столике стоял графин с водой.

— Налей воды. Поднеси.

Митя налил, поднес стакан к моему лицу. Я вдохнул над ним, прислушался к себе.

Ничего. Вода и вода. Холодная, чуть затхлая.

— Теперь склянку. Открой.

Он вытащил затычку. Тянуть начало раньше, чем он донес горлышко до моего носа, — с полуметра, отчетливо.

— Закрой. Поставь на столик. Стакан — сюда.

Митя не знал, креститься ему или нет. Я трижды повторил: вода — склянка — вода. Три раза одно и то же: от воды — тишина, от склянки — гниль.

Хорошо. Запишем. Новый инструмент: неизвестного происхождения, непроверенный в работе, одна серия испытаний на одном образце. Не оружие — предположение об оружии. Такое в дело не берут, пока не проверят на десятке разных случаев.

— Дед, вы чего?

— Нюхаю.

— А. — Он помолчал. — Ну да. Вы же всегда… — И не договорил: о само собой разумеющемся вслух не напоминают.

Я не переспросил. Когда тебе говорят «вы же всегда» о том, чего ты никогда не делал, лучший ответ — кивнуть. Я кивнул. Шея отозвалась хрустом.

Теперь — дело.

— Слушай внимательно, повторять не буду, сил нет. За кухней есть огород? Аптекарский, заросший.

— Есть. Там все бурьяном.

— В бурьяне ищи полынь. Серо-зеленая, резная, горчит, если потереть. Пахнет так, что ни с чем не спутаешь. Нарви с десяток стеблей. Залей кипятком, крутым, и держи на огне, пока вода не станет как крепкий чай, темная. Меду туда ложку, чтобы цвет был бурый, а не зеленый. Остуди. — Я перевел дух. — Склянку вылей. Не в помои, не в отхожее — в землю, под вяз, подальше от дома, и притопчи. Отвар — в склянку, до того же уровня. Затычку обмотай той же тряпицей. Понял?

— Да. — Он нахмурился. — Полынь — тоже горькая. Чтобы он не заметил разницы?

— Чтобы я не заметил, а он тем более. Он на вкус не пробует, ты сам сказал: смотрит на дверь.

Митя посмотрел на склянку, потом на меня — долго, с тем выражением, которое бывает у людей, впервые увидевших, что их дед умеет что-то, кроме молчания.

— Вы разбираетесь в травах?

— Я много в чем разбираюсь.

— Я думал… — Он покраснел, как вчера. — Я думал, вам и не нужно разбираться. С вашим-то… ну. Вы же и так чуете.

Второй раз за утро. Что бы этот старик ни умел «чуять», здесь об этом знали и считали обычным делом. Вместе с «даром на грош» выходило уже два, и я сделал лицо человека, которому напоминают очевидное.

— Чую. Но травы нужны не мне, а ему. Иди. Вернись до полудня. Он спит долго?

— После дяди Кирилла — до обеда. Они вчера допоздна во флигеле сидели. Бутылку я видел.

— Тогда успеешь.

Он спрятал склянку за пазуху и пошел к двери — опять правильно, без крадущихся шагов. На пороге обернулся. Я ждал вчерашнего вопроса, но он только кивнул, как кивают напарнику, и вышел.

За окном серело. Дом просыпался: внизу стукнула печная заслонка, загремело ведро, во дворе под сапогами хрустнула подмерзшая грязь. Я лежал и повторял про себя, что знаю на это утро. Склянка — у Мити. Лекарь спит. Кто-то приносит ему яд, или он готовит сам. Если готовит сам — вечером он заметит подмену, потому что мастер всегда знает свой продукт. Если не заметит — не мастер, а курьер. Проверка, в которой я узнаю что-то в любом случае.

Часам к девяти дверь открылась снова — теперь уже широко, по-хозяйски, с запахом кухни. Дуняша, горничная с выпученными глазами, несла поднос. На подносе — миска, от которой шел пар, ложка, кусок хлеба.

— Бульончик, ваше сиятельство. Марфа варила, куриный. Аглая Петровна велели — чтоб силы.

Она поставила поднос на столик и потянулась к ложке.

— Поставь. И иди.

— Да как же… Велено покормить…

— Велено — тобой. А я велю — иди. Поем сам.

Она посмотрела на мои руки поверх одеяла, явно прикидывая, чем именно я собираюсь есть сам, но спорить с князем, который заговорил, было выше ее сил. Перекрестилась, присела и вышла, оставив дверь приоткрытой — чтобы, если что, услышать, как старик уронит миску.

Я лежал и смотрел на пар.

Марфа варила. Аглая Петровна велела. Кто такая Марфа — не знаю; что положила — не знаю; кто подходил к миске между кухней и моей дверью — не знаю. В прошлой жизни я не ел в ресторанах, где не видел кухни, и не пил из бутылок, которые открывали не при мне. Коллеги над этим посмеивались — пока одного из них не вынесли из хорошего ресторана с хорошим диагнозом в справке.

Любопытство взяло свое. Я велел руке подтянуть миску ближе, и она после долгих уговоров подтащила ее по столику на ладонь, расплескав треть. Я наклонил голову — осторожно, по сантиметру, — и втянул пар. Курица, лук, лавровый лист, что-то коренное. Прислушался нутром.

Тишина. Ни гнили, ни тяги. Инструмент молчал.

Молчал — или не умел? Прибор, который на все показывает ноль, не прибор. Я решил проверить его на том, что было под рукой, — а под рукой у лежачего немного.

Ножка кровати у изголовья, дубовая, резная, до нее дотягивались пальцы. Я положил на нее ладонь и прислушался так же, как к склянке. Отозвалось не сразу, слабо и глухо: сухая, усталая, пыльная гниль. Не яд — возраст. Дерево стояло здесь лет сто и все это время понемногу сдавалось. Штука эта, выходит, слышит не один паслен, а гниль вообще. В бульоне гнили не было.

Тогда я сделал то, что следовало сделать первым: прислушался к собственной руке.

Гниль была везде. В пальцах, в запястье, в жилах и глубже — ровная, серая, привычная: восемьдесят четыре года, которые тело копило и больше не выносило. А в этом сером, отдельно от него, — чужая нота. Теплая, сладковатая, та самая, что тянула из склянки. Она не была частью старости. Она плавала в ней, как капля масла в воде.

Яд. Не в склянке — во мне. Эта штука видела его и изнутри. Вчерашняя стрелка к железу была не бредом.

Я полежал с этим. Теперь у меня был прибор, который показывал, сколько отравы во мне осталось. Что с ним делать дальше, я не знал.

Бульон я все равно есть не стал. Прибору было полдня от роду, и я не знал, на что он глух. Паслен он слышит. Другой яд — не обязательно.

Я отодвинул миску. Выпил стакан воды — Митя оставил его на краю столика, и дотянуться до него было проще, чем до миски. Вода была чистая, холодная и совершенно бессмысленная для желудка, который со вчерашнего дня не получил ничего, кроме яда и слюны.

Голод у этого тела был тихий и обморочный: не требовал, а тянул вниз, в вату, в сон. Я считал, сколько дней оно вытянет на воде. Выходило немного. Человека, который будет готовить мне еду у меня на глазах, надо было найти быстро.

Митя вернулся раньше полудня. Я услышал его по шагам — быстрее обычного, почти бегом, с попыткой этого бега не показать. Он вошел, прикрыл дверь, и я по его лицу сразу понял, что все сделано: оно было красное, довольное и перепуганное одновременно — впервые в жизни нарушил правило, а мир не рухнул.

— Вот. — Склянка легла мне в руку. — Под вязом вылил, под старым, за конюшней. Притоптал. Полынь нашел сразу, ее там половина огорода. Марфа спросила, зачем мне котелок, я сказал — для опытов. Она сказала «вот еще» и дала.

Я вынул затычку зубами — рука и затычка одновременно были выше моих сил. Поднес к носу. Горечь, резкая, честная, полынная. Внутри — тишина.

— Капни мне на палец.

Он капнул. Я лизнул.

Горько — очень. Горечь похожая, грубая, с земляной нотой. Металлического хвоста не было. И сладость не та: мед лежал сверху, а не был втерт внутрь. Для человека, который знает, что ищет, разница очевидна. Для дилетанта, который смотрит на дверь, — сойдет.

— То, что надо. Теперь неси обратно. В тот же карман, той же стороной. Он не проснулся?

— Храпит. — Митя помялся. — Дед, а если он поймет?

— Тогда мы узнаем, что он умный. Это тоже полезно.

Он посмотрел на меня с сомнением, но пошел. Этот парень вообще смотрел с сомнением на все подряд — и делал. Редкое сочетание.

День тянулся. Тело выключало меня раза три или четыре, и каждый раз я просыпался, как на посту: сколько прошло? кто входил? Входила Дуняша — забрала нетронутый бульон, посмотрела на меня с ужасом, перекрестилась, вышла. Входил, кажется, Ростислав: постоял в дверях, тяжело подышал, ничего не сказал, ушел. А может, приснилось.

Лекарь пришел в сумерках.

Я услышал его еще в коридоре: шаги мягкие, шаркающие, с остановкой у двери — секунда, чтобы собраться с лицом. Потом дверь, потом сюртук, потом запах — лекарственный, с примесью вчерашнего вина и свежего пота. Он вошел с чашкой уже в руке. Налил, значит, во флигеле. Из склянки. Из той самой.

— Добрый вечер, ваше сиятельство. Как наше самочувствие?

Я посмотрел на его руки. Левая держала ложку, правая — чашку. Чашка синяя, с отбитым краем. Пальцы спокойны. Испарина на лбу, как вчера, как всегда — у этого человека, видимо, постоянно шла внутренняя борьба между жадностью и трусостью, и пот был ее единственным видимым итогом.

— Жив.

— Прекрасно, прекрасно. Симптоматика стабильная, это, так сказать, хороший признак. Примем укрепляющее — и почивать.

Он сел на край кровати, поставил чашку на столик, зачерпнул ложкой и наклонился.

Если он хоть что-то понимает в своем деле — сейчас он понюхает. Или глянет на цвет против свечи. Или просто поморщится от непривычной резкости: полынь била в нос сильнее паслена.

Он не понюхал. Не глянул. Поднес ложку ко мне, глядя — Митя не ошибся — на дверь.

Пухов наклонился ниже, и я понял: момент лучше не будет. Его лицо в ладони от моего, глаза за очками, переносица открыта.

Удар в переносицу снизу вверх. Слезы, кровь, полминуты слепоты. Хватит, чтобы выбить ложку и все объяснить.

Я собрал все, что было в этом теле. Все. Вдохнул.

Ударил.

Ладонь ткнулась ему в нос. С силой, с которой ребенок проверяет, настоящий ли нос у дедушки.

Пухов моргнул.

— Кхм. Ваше сиятельство?

Очки съехали ему на кончик носа. Это было все.

Сердце у меня в груди стучало так, будто я взбежал на пятый этаж. В глазах поплыли черные мухи. Рука упала на одеяло.

— Муха, — сказал я.

— Простите?

— На носу. Сидела.

Пухов поправил очки, с подозрением посмотрел на свой нос, потом на меня.

— Кхм. Благодарю, ваше сиятельство. Весьма… заботливо.

Он поднес ложку снова.

Я сжал губы и решил, что в следующий раз начну с тренировки. С отжиманий. Хотя бы от подушки.

А потом разжал губы и выпил. Ложку, вторую, третью. Полынь была такой горькой, что морщиться не пришлось играть — лицо само собралось в кулак, и Пухов, глядя на это, удовлетворенно кивнул: горько — значит, лекарство. Он ничего не почувствовал. Ни по запаху, ни по моей гримасе, ни по цвету. Он кормил меня полынью с медом с тем же лицом, с каким вчера кормил пасленом.

Чашка опустела.

— Вот и славно. Вот и славненько. Почивайте, ваше сиятельство. Утром зайду.

Он вытер ложку платком, забрал чашку и ушел — шаркая, с остановкой у двери. Я лежал с полынью во рту, с сердцем, которое после «удара» все еще выясняло отношения с ребрами, и думал.

Он не знает.

Человек, который сам готовит яд, узнает его с полувзгляда — я узнал бы любую из своих смесей по одному запаху пробки. Пухов не узнал. Он нес склянку, наливал из склянки, кормил из склянки — и ни разу не задумался, что в ней. Значит, склянка приходит к нему готовой. Кто-то ее наполняет. Кто-то приносит ему эту бурую гадость, а он только разливает по ложкам и смотрит на дверь.

Курьер с дипломом. Курьер знает, кто дает ему посылку, но курьер, который боится, первому встречному этого не скажет. Особенно если первый встречный — князь.

Кто? Аглая Петровна, которая кормит сама и велит пересчитать свечи? Кирилл, который привез и теперь пьет с ним по ночам во флигеле? Кто-то, кого я еще не видел? Кто-то снаружи?

Я закрыл глаза и начал сначала: заказчик, курьер, ложка, дверь, на которую он смотрит.

Свеча догорала. Сон подбирался — тихий, обморочный, голодный. Я почти ушел в него, когда дверь открылась снова — мягко, без скрипа, с той уверенностью, с какой в этом доме открывала двери только одна женщина.

Шелест зеленого платья. Запах — чистый, холодный, без духов. Свеча в руке. Аглая Петровна подошла к кровати и остановилась надо мной.

— Папенька, вы не спите? Я подушку поправлю, вам, должно быть, неудобно.

Она поправила. Руки у нее были теплые и очень ловкие — подушку она перевернула и взбила одним движением, не задев моей головы. Потом не ушла. Стояла и смотрела на меня при свече. Долго. Смотрела она не на лицо — на результат. На работу, которая должна была быть сделана к сроку.

Я лежал и смотрел на нее. Пальцы ее, державшие свечу, были спокойны.

— А вы порозовели, папенька.

И улыбнулась — чуть шире, чем следовало.

Потом поправила одеяло у моего подбородка, пожелала спокойной ночи и вышла, унося свечу. Дверь закрылась без звука.

В комнате стало темно. Там, где я теперь знал место, не тянуло ничем. Но затылком, самым старым своим инструментом, проверенным на сотне чужих квартир, я знал, что меня только что осмотрели.

Глава 4

Утро началось с того, что Митю внесли.

Не ввели, а именно внесли, хотя ноги его касались пола, за шиворот, как нашкодившего котенка. Дверь открылась резко, без стука, и в проеме возник человек, которого я видел впервые, хотя дом, судя по всему, стоял на нем уже давно.

Высокий, сухой, прямой. Ливрея вытертая на локтях до блеска, но вычищенная так, что ворс лежал в одну сторону. Седые бакенбарды, выбритый подбородок, губы в нитку. Лет семьдесят, а то и больше. Рука, державшая Митю за воротник, была жилистая, с коротко остриженными ногтями, и не дрожала. Вторая рука держала склянку. Ту самую.

— Фома Лукич, пустите! — шипел Митя, пытаясь вывернуться и не вывернуться одновременно: вырываться у прислуги на глазах у деда было, видимо, ниже достоинства. — Я вам объясню…

— Объяснять будете его сиятельству, Дмитрий Всеславович. Ежели его сиятельство пожелает слушать.

Он подвел Митю к кровати, поставил и отпустил. Митя остался стоять, красный до ушей, и смотрел в пол. Старик сделал шаг вперед, остановился на положенном, очевидно, расстоянии — два шага от изножья — и чуть наклонил голову.

— Осмелюсь доложить, ваше сиятельство.

Голос был сухой, ровный — так читают опись имущества.

Я кивнул.

— Нынче в шестом часу, при обходе двора, обнаружил Дмитрия Всеславовича у флигеля, где проживает господин лекарь. Дмитрий Всеславович стоял у окна с внешней стороны и держал в руках означенную склянку. — Он поднял склянку на уровень груди, как вещественное доказательство. — На вопрос, что он делает, ответил, что дышит воздухом. На вопрос, что держит, ответил, что ничего. Господин лекарь в это время почивали, изволите видеть, с открытым окном, поскольку с вечера принимали с Кириллом Всеволодовичем. Сумка господина лекаря стояла под кроватью, у самого окна, расстегнутая.

Он замолчал, давая мне время оценить доклад. Я оценил: время, место, что держал, что ответил, где стояла сумка и почему окно было открыто. Ни одной оценки — одни факты.

— Далее. Склянку я у Дмитрия Всеславовича изъял. Принюхался. Пахнет полынью, ваше сиятельство. Господин лекарь поит вас снадобьем из этой склянки, а снадобье, которое приносили прежде, полынью не пахло. Я стар, но нюх при мне.

Он смотрел на меня, не на Митю. Ждал.

— Поскольку Дмитрий Всеславович — внук вашего сиятельства, я почел за должное доложить вам прежде, нежели Ростиславу Всеволодовичу. Жду распоряжений.

Вот и все. Коротко, ясно и с ножом к горлу — только нож держали очень вежливо.

У меня была секунда. Может быть, две.

Вариант первый: отдать парня. Ростислав накричит, Аглая Петровна улыбнется, Митю отправят в казенную палату на месяц раньше, а лекарь поймет, что склянку трогали. Я остаюсь один против всех. Зато чист.

Вариант второй: открыться этому старику, которого я вижу первый раз в жизни и который служит здесь, судя по всему, дольше, чем я жил. Если он человек Аглаи Петровны — сегодня к вечеру я мертв. Если нет — у меня появляется тот, кто может принести еду.

Такие решения я всегда принимал по рукам. Я посмотрел на его руки.

Они держали склянку спокойно, не сжимая — так держат чужую вещь, которую собираются вернуть. Ногти чистые. На тыльной стороне ладони старый след ожога, круглый, давний. Он не переминался. Не смотрел на дверь. Он смотрел на меня и ждал с терпением человека, который за свою жизнь дождался многого и еще немного подождет.

Яд эти руки не носили. Эти руки пришли доложить, что его носят другие.

Я открыл рот, чтобы сказать «садись, Фома Лукич», — и не успел.

Голос у старика остался тем же, ровным.

— Осмелюсь спросить, ваше сиятельство, где у вас табакерка покойного батюшки?

Я замолчал.

Митя поднял глаза от пола. Фома Лукич не шевельнулся. Вопрос висел в комнате.

Табакерка. Покойный батюшка. Я прислушался к тому хламу, который достался мне вместе с телом, — не всплывет ли? Не всплыло ничего. Чужая память, как всегда, подсовывала то, что мне не нужно, и молчала там, где от нее требовалось хоть что-то.

Молчание длилось долго. Слишком долго для человека, который сорок лет брал табакерку из одного и того же места.

Фома Лукич не стал дожидаться.

— В правом ящике бюро, ваше сиятельство. Сорок четыре года в правом ящике.

Он не отвел глаз. И я понял, что секунды у меня больше нет — она кончилась, пока я искал табакерку в чужой голове. Понял, может быть, еще вчера, когда князь, который десять лет молчал, вдруг заговорил и начал задавать лекарю вопросы про испарину.

Ну что ж. Так даже честнее.

— И что теперь, Фома Лукич?

Он молчал долго. Митя стоял между нами и, по-моему, не дышал.

— Род сейчас — это вы, ваше сиятельство. Кто бы вы ни были.

Он помедлил.

— Покойный князь сказал бы так же.

Покойный. Он сказал это о человеке, в чьем теле я лежал, и не запнулся. Хоронил уже — про себя, без свечей и черного сукна. И решил. Не ради меня: я ему был никто, и слово «покойный» это ясно дало понять.

— Садись.

— Не положено, ваше сиятельство.

— Тогда стой. Но слушай.

И я начал говорить — медленно, с остановками: голос был один, и беречь его приходилось.

— Лекарь меня травит. Не сам — ему приносят. Склянку принес Митя, я велел подменить на полынь. Он не заметил — не знает, чем поит. Кто приносит — я не знаю. Ты знаешь?

— Не знаю, ваше сиятельство. Знаю, что чай вам подавали в синей чашке. Синюю чашку мыла Дуняша. Дуняшу к вам прислала Аглая Петровна. Кто наливал в чашку до того, как ее мыла Дуняша, — мне не докладывали.

Он не сказал «Аглая Петровна». Он сказал, что Дуняшу прислала Аглая Петровна, — и разницу между этими фразами знал прекрасно.

— Дуняшу не трогать. Она не виновата. Она боится меня больше, чем тех, кто ее прислал. Ей просто дают чашку.

— Не трону, ваше сиятельство. Девка пуганая, но не злая.

— Еду мне — только из твоих рук. Ты сам или та, что варит.

— Марфа, ваше сиятельство. Кухарка. Со мной с одного года.

— Марфа. Никто другой. Ни Дуняша, ни Аглая Петровна, ни лекарь. Если принесет кто-то другой — я не ем. Если принесешь ты — ем. Понял?

— Будет исполнено. Марфа при мне и сварит, и подаст.

— Теперь слушай, что принести.

И я продиктовал. Березовый уголь из печи — остывший, истолочь в пыль, размешать в воде, стакан, три раза в день. Молоко — теплое, много, сколько влезет. Кора дубовая, крепкий отвар, — по полстакана утром и вечером. Меда — ни капли, вина — ни капли, ничего сладкого и ничего крепкого. Еда простая: каша на воде, хлеб, бульон, если Марфа варила при тебе. Никаких «укрепляющих».

Я говорил, и Фома Лукич слушал — не перебивая, не кивая, с лицом, на котором ничего не менялось. Но в какой-то момент — кажется, на угле — его взгляд чуть сдвинулся: с моего лица на мои руки и обратно.

Я закончил.

— Вы, ваше сиятельство, прежде лекарским делом не изволили интересоваться.

— Возраст, Фома Лукич. Начинаешь интересоваться.

— Так точно-с.

Он не улыбнулся и не спросил больше.

— Еще. Что ты говоришь Ростиславу?

— Ничего, ваше сиятельство. Ростислав Всеволодович не спрашивал.

— А если спросит?

— Доложу, что его сиятельство кушает с аппетитом и требует молока. Это будет правда.

Я посмотрел на него внимательнее. В этом сухом старике было то, чего я не встречал здесь ни в ком: он не боялся. Ни меня, ни Ростислава, ни Аглаи Петровны. Кажется, все, чего он боялся, с ним уже случилось.

— Почему? Не ради меня. Ты меня первый раз видишь.

Он помолчал. Потом сказал — глядя не на меня, а куда-то в сторону окна:

— Сорок лет, ваше сиятельство, домом распоряжалась княгиня, а над ней — князь. Имением десятый год правит Ростислав Всеволодович, это по праву. А домом четвертый год распоряжается Аглая Петровна. Она из рода без дара, ваше сиятельство, с заложенным имением и тремя платьями в приданое. Она командует в чужом доме и велит пересчитывать свечи. — Губы его стали еще тоньше. — Князь этого не потерпел бы. Князя больше нет. Есть вы.

Долг и злость. Такой мотив за неделю не выдыхается.

— Ключ, ваше сиятельство. Ежели запамятовали: от родовой казны три ключа. Один у Ростислава Всеволодовича, другой у Аглаи Петровны. Третий, старый ваш, вы десять лет назад отдали мне на хранение. Он при мне.

Он не сделал движения достать его. Просто сообщил, что он есть.

— Пусть пока у тебя.

Он чуть наклонил голову — и только.

Казна, три ключа. Деньги в этом доме были. Вопрос сколько.

— Расскажи мне про дом. Я долго лежал. Кто где.

Он понял правильно. Не «что ты помнишь», а «кто где». И рассказал так же, как докладывал: без лишнего, по порядку, комната за комнатой.

Спальня моя — второй этаж, окнами в сад, за садом болота. По коридору налево — комнаты Ростислава Всеволодовича с супругой, в том же крыле, через две двери; по ночам Аглая Петровна встает не реже двух раз, он слышит с лестницы. Наверху, на третьем этаже, — Кирилл Всеволодович, окнами во двор, чтобы видеть, кто приезжает, и Варвара Всеволодовна — в бывшей детской, курит в печную отдушину, думает, что никто не знает. Дмитрий Всеславович — тоже на третьем, под крышей, в комнате, где раньше жила гувернантка. Внизу — столовая, кабинет Ростислава Всеволодовича, где он принимает старосту и где стоит сундук казны. Дальше по второму этажу, в дальнем крыле, — библиотека и родовой архив, заперто, ключ у Ростислава Всеволодовича. Кухня и погреба — в полуподвале, там Марфа и он сам. Лекарь — во флигеле через двор, где прежде останавливались гости; окно флигеля смотрит на мою спальню, если встать у окна — видно. Часовня в саду, со склепом. Конюшня, конюх Прохор, он же возит почту в Мокшанск. Аптекарский огород за кухней заброшен с тех пор, как не стало княгини.

— Княгини.

Он чуть помедлил.

— Елены Андреевны, ваше сиятельство. Четыре года как.

Я кивнул, будто мне напомнили то, что я и так знал. Елена Андреевна. Жена. Это не сейчас.

— И еще, ваше сиятельство. — Голос Фомы Лукича стал на полтона тише. — О даре в доме говорят шепотом. Вы сами так завели. После Всеслава Всеволодовича.

Дар. Третий раз за три дня. Я мог бы и дальше делать лицо человека, которому напоминают очевидное, но перед этим стариком лицо уже не работало: он видел, что я не нашел табакерку.

— Напомни.

Фома Лукич посмотрел на меня. Потом в сторону, на стену, на темное пятно от снятого когда-то портрета. Губы его двинулись не сразу.

— Тлен, ваше сиятельство. Род Тлена. — Он помолчал, будто отмерял, сколько еще положено сказать. — Гноит, что тронет. Покойный князь говаривал: тлен берет плату с хозяина.

И замолчал.

Я не переспросил. Больше он сейчас не скажет: у этого слова в доме была своя комната, и дверь в нее открывали редко. Тлен. Слово само легло туда, где вчера тянуло от склянки, без моего участия.

Митя все это время стоял и молчал — неслыханное для него достижение. Но долго он не выдержал.

Вежливость у него была книжная — та, за которой у семнадцатилетних прячется хамство.

— Фома Лукич, теперь вы вернете склянку мне. Я должен поставить ее на место до того, как он проснется. Это мое дело, а не ваше.

Фома Лукич не повернул головы.

— Ваше дело, Дмитрий Всеславович, стоять у окна флигеля с чужим снадобьем в руках, чтобы вас видел любой, кто выйдет во двор. Ежели бы на моем месте оказалась Дуняша — к завтраку об этом знал бы весь дом. Ежели бы Аглая Петровна — к обеду вы бы ехали в Вышеград.

— Я справлялся два дня!

— Два дня, Дмитрий Всеславович. А я в этом доме дольше, чем на свете живет ваш дядя Кирилл.

— Вы в этом доме прислуга, Фома Лукич, и…

— Оба.

Негромко. На громко сил не было. Но оба замолчали.

Я подождал. Я видел, как разваливались группы из-за того, что один считал другого мальчишкой, а другой первого — обслугой. Здесь у меня было два человека на весь дом.

— Митя приносит. Фома Лукич прикрывает. Склянку вернет Фома — ему во двор ходить положено, тебе нет. Вопросы?

Митя открыл рот. Посмотрел на меня. Закрыл. Покраснел — не от обиды, кажется, а от того, что сам до этого не додумался.

— Нет.

— Никак нет, ваше сиятельство.

— Хорошо. Фома Лукич, уголь — сейчас. Молоко — следом. Митя — к себе, и чтобы до обеда тебя видели в библиотеке, с книгой, в окне. Как всегда.

Митя кивнул и пошел к двери, не взглянув на старика. Фома Лукич убрал склянку за отворот ливреи, во внутренний карман, и пригладил сукно сверху.

Дверь за Митей закрылась. Фома Лукич постоял еще секунду, поклонился — коротко, по-старому, одной головой — и тоже пошел.

Я закрыл глаза. Первый раз за три дня у меня появилась не только задача, но и исполнитель. В активах прибавилась строчка.

У двери шаги остановились.

— Одно еще, ваше сиятельство, ежели позволите.

Я открыл глаза. Он стоял у порога, вполоборота, рука на ручке двери, глаза — на пятне от портрета.

— Покойная княгиня последние два года пила укрепляющее. Лекарь тогда был другой, из Мокшанска, давно уехал. — Он перевел взгляд с пятна на меня. — Четыре года как схоронили. Я тогда промолчал.

Он вышел. Дверь закрылась без стука.

Я лежал и смотрел в потолок — на лозы и черепа по углам, которые, как выяснилось, были здесь совершенно уместны.

Вот как. Не впервые. В этом доме укрепляющее уже подавали — медленно, два года, с ложечки, с заботой. И никто ничего не сказал: ни лекарь, ни семья, ни тот, кто знал, где лежит табакерка. Княгиню похоронили в склепе под вязами, и огород с тех пор зарос полынью.

И у них получилось.

День ушел на уголь. Фома приносил его трижды и стоял, пока я пил; между углем было молоко, между молоком — кора, и к вечеру во рту у меня было, как в печной трубе после зимы. Уголь тянул отраву по капле и обещал результат через неделю. Неделя — это много для человека, у которого невестка проверяет, не порозовел ли он.

Ночью, один, я думал о слове.

Гноит, что тронет. Фома сказал это спокойно: факт, с которым живут. Плату берет с хозяина — тоже факт. Цену я пока не знал. Но цена — вопрос дозировки.

Я рассуждал так, как рассуждал бы над чужим составом. Гниль — это распад того, что было живым: дерево, мясо, корень. Паслен — корень. То, что плавало во мне сладкой чужой нотой, было тем же корнем, растертым и разошедшимся по крови. Органика. Если эта штука гноит дерево, она должна гноить и его. А сгнивший яд — уже не яд. Труха.

Риск я тоже посчитал. Если тлен не разбирает, где чужое, а где свое, утром Фома найдет то, чего ждет весь дом. Но склянку эта штука от воды отличила. Ножку кровати — от яда. Что различает, то можно направить.

Я закрыл глаза и потянулся тем местом, которым чуял, — внутрь. Серая гниль старости стояла повсюду. Сквозь нее я нашел чужое: теплое, сладкое, разлитое по жилам тонко. И отдал ему — иначе не скажешь — каплю. Самую малую, какую сумел отмерить, на кончике ножа.

Что-то в крови свернулось. Прокисло, как молоко в грозу, и растворилось, не оставив сладости. В груди стало холодно. Сердце пропустило удар. Второй. Я лежал и ждал третьего — и он пришел, а за ним остальные, ровнее, чем за все эти три дня.

Чужой ноты больше не было. Остатки тлели по краям, тусклые; их доест уголь.

А плату с меня взяли. Не болью — убылью, как чувствуешь, что в кармане стало легче, хотя не помнишь, сколько там лежало. Дня три, по моим прикидкам. Дешево за то, что получил.

Покойный князь, выходит, знал, о чем говорил.

Уснул я сам, а не потому, что тело выключило свет.

Утром я открыл глаза и сел на кровати. Без рук: качнулся от подушки и сел — и понял, что сделал это, только когда уже сидел. На столике стоял стакан воды, налитый Фомой с вечера. Я протянул руку и взял его.

Вода в стакане стояла ровно. Рука не дрожала.

Я подержал стакан на весу дольше, чем было нужно, — просто потому, что мог. Внизу Марфа загремела печной заслонкой, во дворе фыркнула лошадь, и дом начал свой обычный день, не зная, что старик наверху уже начал свой.