Князь тишины. Том 1

Глава 1

Чудовищно…

Бедолаг хватают среди ночи. Переправляют через Стену. Отводят от Первой Границы на добрую сотню метров. А потом сбрасывают прямо с дирижабля вниз, в этот кромешный ад, где кишат в вечном мраке жуткие твари, коим и названия еще не придумали. Без оружия. Без амуниции. Без возможности даже огонь развести. И шанс выжить в таких условиях — практически нулевой. Просто чудовищно.

Но именно этого Александр, отпрыск рода Бестужевых, сейчас и желал.

Желал всем сердцем и даже когда к нему подошел жуткого вида вахмистр корпуса, не дрогнул и не передумал в своем решении.

— Кто таков? Чего надо? Чего приперся? — прорычал вахмистр.

Лицо его было исполосовано глубокими шрамами, а один глаз прикрыт кожаной повязкой.

«Этот точно был за Стеной», — подумал Александр.

И вместо ответов на вопросы, вдруг разволновавшись, в спешке выпалил:

— Испытание!

— Испытание? — повторил вахмистр, прищурившись единственным глазом и осматривая парня.

Тонкие его губы расползлись в жутком подобии улыбки. Или, все же, оскала?

— Ты вообще понимаешь куда ты забрел, зелень болотная? Ты книжек начитался что ли? — Голос вахмистра походил на ржавый скрип.

«Наверное именно с таким скрипом Главные Врата Стены и открываются», — невольно подумал Александр.

— Здесь тебе не место для прогулок и игр, — продолжал распаляться вахмистр. — Иди обратно, пока еще можешь, к мамочке, под юбку. Ну, чего стоишь, змеиное ты молоко? Чего смотришь? Проваливай говорю!

Александр попытался выпрямиться, но спина не слушалась, одеревенев от страха.

— Чего молчишь? Вали, пока собак с цепи не спустил!

Словно в подтверждение его слов где-то далеко грозно залаяли псы. Парень не смог ничего ответить — язык словно прирос к нёбу.

— Ходят тут всякие, время мое отнимают, а потом…

— Испытание! — вдруг выпалил Александр, громко и отчетливо, стряхнув с себя оцепенение. А потом и вовсе крикнул во все горло: — Испытание!

Парень невольно вжал голову в плечи, ожидая грязной ругани от вахмистра. А может быть даже тумаков и ударов.

Но на удивление комендант не стал кричать и бить его. А вместо этого посмотрел на паренька так, будто увидел впервые. С любопытством.

Мгновение — и жилистая рука, больше похожая на узловатые корни дерева, впилась парню в предплечье, с силой, способной переломить кость, потащила к грубо сколоченному столу.

— Заполняй бланк.

Вахмистр усадил паренька на табурет, кивнул на чернильницу.

Еще не отошедший от шока Александр, глянул на пожелтевший листок бумаги. Стандартная анкета: фамилия, имя, отчество, род, степень аристократии. Все это Александр заполнил быстро. А вот над графой «Провинности, взыскания рода» задержался надолго, не зная что писать. Правду? Нет, нельзя! Ни в коем случае нельзя!

— Бестужев? — деловито спросил вахмистр, поглядывая из-за плеча. — Тот самый что ли, из декабристов?

Александр кивнул. Совсем тихо спросил:

— Если напишу правду, то тогда не возьмут?

— Сделай прочерк, — буркнул вахмистр. И добавил: — Все равно никто не проверяет.

Александр окунул перо в чернильницу и прочертил в анкете длинную жирную полосу — словно отделяя свою прежнюю жизнь от новой.

— Поздравляю, — сказал вахмистр, забирая бланк.

И вдруг хрипло надсадно рассмеялся.

Александр понял — ничего хорошего этот смех ему не сулит.

***

Одной анкетой не обошлось. Пришлось заполнять еще гору каких-то бумажек. Среди них — отказ от ответственности.

«В моей смерти прошу никого не винить, иду добровольно…»

Александр старательно выводил буквы, выполняя требование вахмистра писать четко и понятно.

— Пиши под диктовку… "Осознаю — Испытание сопряжено с неминуемой опасностью для жизни и здоровья, — продиктовал по памяти военный. — Также понимаю, что шансы на возвращение ничтожно малы. С момента пересечения Стены перестаю считаться подданным Империи и становлюсь испытуемым". Написал? А теперь подпись. И дата. Ага, вот тут. Давай сюда.

Таковы правила. Пройти Испытание можно, но шанс выжить…

Александр тряхнул головой, стараясь откинуть недобрые мысли. Сейчас нужно думать о другом.

Но как ни старался он, все время возвращался к одному и тому же.

Социальный лифт.

Уродливое, казенное словосочетание, которое он услышал от отца, когда оказался в этих краях. Оно не передавало и доли того, что бушевало внутри парня. Нет, не лифт. Таран. Единственный, который может пробить стену — крепче той самой Стены, куда он сегодня пришел, — внезапно возведенную вокруг его жизни. Стену из презрения учителей, из побоев однокашников, из молчания матери, из горького взгляда отца, сломленного, отлученного в одночастье от всего.

Эх, если бы не эти декабристы, которые сбили отца с истинного пути…

— Ладно, пошли, — хмуро бросил вахмистр.

Двинули через пропускной пункт в сторону строений. Прошли первый заслон, второй. Вышли к главной крепости и гарнизону.

Крепость «Первопостная» были сложена из особого уральского камня. Такой камень ни пушка, ни динамит не пробьют — магическая защита. И ощущалась эта магия уже издали. Александр почувствовал, как гудит от напряжения воздух. И чем ближе подходили к крепости, тем сильнее ощущалась эта сила, мощная, крепкая, такая, что даже защипало статическим электричеством щеки.

— Сюда, — вахмистр кивнул в сторону ворот. — Шевели ногами!

На самом деле все было просто — размышлял парень, семеня за военным следом. До смеха просто. Род их, Бестужевых, когда-то был знатным, дворянским, имел связи и даже вход во Дворец Императора. Но потом отец связался с этими декабристами, будь они неладны. Сначала — читательские вечера. Дальше — дискуссионный клуб. Потом и вовсе тайное общество. И завертелось. Иная идеология, труды западных философов, манифесты, несогласие с нынешней политикой Императора. И… выход на Сенатскую площадь. Многих ранило, многих убило. Отцу повезло.

Александр горько усмехнулся.

Повезло ли? Отправили весь род в ссылку. Да не куда-нибудь, а на Урал, ближе к Стене! Без права на возможность вернуться. Все титулы конечно же забрали. Родовое гнездо и накопления — изъяли. Остались только насмешки, позор и жалкое существование до конца жизни.

Александр сжал кулаки.

Нет, он на такое не согласен. Всю жизнь прозябать тут? Нет! Уж лучше воспользоваться шансом, пройти Испытание, получить статус прошедшего, чтобы потом…

Напряжение в воздухе сделалось таким густым, что сдавило легкие — не вдохнуть.

А потом из-за Стены донёсся протяжный низкий гул. Это еще что такое?

Александр непонимающе глянул на вахмистра.

— Раздери тебя в дышло! — выругался тот.

— Что…

— Стой тут! — рявкнул вахмистр и рванул в сторону крепости.

По плацу, от будки к казармам, пронесся пронзительный, нечеловеческий вой сирены. Замигали магические огни, выложенные вдоль стены.

— Тревога! По местам! Нестроевые — в укрытия! — рёв вахмистра перекрыл вой сирены.

Александр, ошеломлённый, растерянный, прижался к какой-то бочке, не понимая, что происходит. Враги? Штурм?

Рядом с ним остановился, поспешно поправляя ремень, бледный кадет.

— Что случилось? — выдохнул Александр. — Нападение?

Кадет коротко бросил:

— Не нападение. Выплеск.

И побежал дальше.

Выплеск.

Слово повисло в воздухе, ничего не объясняя, но от него стало ещё страшнее. Что за Выплеск такой? В голове невольно начали лезть какие-то образы и фантазии.

Огромный чан. Его стенки — это Стена, прочная, древняя, сдерживающая. А за Стеной — до самых краёв — вода. Кипящая, живая, неспокойная. Магия. Всё то черное колдовство и Мрак из-за Стены — всё это бурлит в этом чане. И вот чан дёрнули. Сильно. С той стороны. Или он сам, от внутреннего напряжения, лопнул. И часть воды — та самая тёмная, кипучая магия — хлынула через край. Выплеснулась сюда.

Стало не по себе.

Вновь раздался вой сирены.

Со всех сторон к Стене побежали гвардейцы. Стройные шеренги солдат в шинелях и киверах смешивались с фигурами в офицерских мундирах и гражданских сюртуках. Одни — корпусные бойцы. Другие… другие были иными.

До этого испуганные глаза Александра теперь наполнились жадным любопытством. Боевые маги! Те самые, со Стен, про кого он читал в книгах и учебниках.

Мимо, тяжело ступая, прошел мужчина. Махина, настоящий титан. Лицо обветрено здешними бурями. Глаза горят голубыми молниями.

Он с силой ткнул тростью в землю, и каменная плита перед ним вздыбилась, превращаясь в низкий бастион с зубчатым гребнем. Другой, появившийся словно бы из ниоткуда, скинул перчатки и тут же принялся метать в воздухе призрачные серебряные нити, сплетая невидимый барьер. Третий встал чуть поодаль, создавая какой-то огненный конструкт, похожий на воронку.

Низкий, утробный гул раздался повторно. Жуткий, проникающий до самых костей. Он нарастал, исходя отовсюду — из-за Стены, из самого неба, из-под земли.

«Словно зверь какой… — пронеслось в голове Александра. — Дышит. Огромный… Проснулся…»

Пространство гарнизона начало темнеть. Черные кляксы тумана, клубясь и извиваясь, поползли с верха Стены к строениями.

— Чернедь! — проскрипел вдруг знакомый голос.

Из оружейной выбежал вахмистр. В руках он держал саблю.

— Вот ведь поганцы! Чего встали? — выругался он на кучку солдат, столпившихся у наблюдательной башенки. — Дымаря зовите! Дымаря говорю!

Солдаты засуетились.

Туман — чернедь, — словно почуял опасность и начал расползаться по округе быстрее. Все плотнее, гуще, похожий уже на жирную сажу.

Александр, затаив дыхание, наблюдал. Всё вокруг будто замедлилось — бегущие солдаты, маги у барьера, вахмистр, раздающий всем указания, — и только черная гадость, наоборот, ускорялась.

— Дымаааааря! — рявкнул вахмистр уже отчаянно и во все горло. — Быстро!

Но не успели.

Черная дымка, появившаяся прямо перед Александром, дрогнула, будто вздохнула, и вдруг сжалась в одну точку — маленькую, глянцевую, словно капля чернил.

Парень моргнул.

И в следующую секунду клякса вывернулась наизнанку.

С хлюпающим звуком, будто кто-то разорвал мокрое полотно, из нее вынырнула звериная лапа. Костяная. Длинная. Бесформенная.

— Что… — только и смог вымолвить Александр.

Он не успел отшатнуться. Не успел отмахнуться. И даже закричать. Все произошло слишком быстро.

Бросок. Удар.

Раздался чавкающий шлепок. А затем — треск, будто ломается сухая палка.

Александр дернулся. Его тело согнулось и он мешком рухнул на землю.

Последнее, что он услышал, перед тем как умереть — протяжный предсмертный крик вахмистра, которого разорвало пополам другой лапой неведомого монстра.

Глава 2

Тьма.

Она окружила со всех сторон. Но не та тьма, что приходит со сном — мягкая и добрая. А густая, липкая, бесформенная. Пустота, в которой нет ни времени, ни пространства, ни самого себя. Лишь смутная память о вспышке нестерпимой боли где-то глубоко в груди и о леденящем ужасе, сковавшем горло.

И вдруг — огонь.

Не свет, а именно огонь. Жгучий, рвущий на клочья эту непроглядную тьму. Он обжег изнутри, заставив содрогнуться то, что уже перестало быть телом. Я закричал, но не услышал собственного голоса. Вместо него в черепной коробке, которая чужим скрипом отозвалась на мой мысленный стон, прозвучали другие голоса.

— Бестужев. Александр Бестужев. Восемнадцать лет...

Кто-то совсем рядом разговаривал. Я лежал, не в силах пошевельнуться, прилипнув спиной к жесткой койке и слушал. Сквозь щели в опущенных занавесках пробивался тусклый свет керосиновой лампы. Воздух пах лекарствами, потом и кровью.

— Сын того самого? — переспросил другой голос, старческий, прокуренный.

— Ага, того самого. Мятежника. Сослали с семьей в эти края.

— И что ему тут надо, в гарнизонном госпитале?

— Испытание захотел пройти, гаденыш. Вырваться видимо решил. Многие так делают…

— Да не многие возвращаются из-за Стены, — закончил за него другой с насмешкой.

— И то верно. Так даже проще.

— Верно, Сергей Сергеевич, говоришь — туда им и дорога, за Стену. Как сор из избы вымести.

Голоса издевались. Я заставил себя дышать ровнее, прислушиваясь. Что происходит? Где я?

— Пришел на Испытание, а тут такое… Во время Выплеска чернеди у «Первопостной» его и задело.

— Слышал-слышал. Говорят вахмистра Коха пополам порвало?

— Так точно. Такая трагедия! Тело в подвал унесли, на ледник положили, до приезда особой комиссии.

— Это правильно.

— А с этим гаденышем что делать, с Бестужевым?

— А что делать? Вколоть обезболивающее и выписать домой, от греха подальше.

— Но ведь… Состояние же…

— А что состояние?

— Как же отправим, если он едва ходит? Ребра поломаны, легкое проколото, но главное — шок. Гаденыш должен был умереть. Девять из десяти, как положено. А он — выжил. Сами удивились.

— Выжил… Пусть свечку в церкви поставит по этому поводу. А вообще плохо конечно, что выжил. Что, не могли организовать? Ну чего смотришь, будто не понимаешь о чем я? Мертвый говорить не может, на мертвого и документов меньше оформлять. К тому же он отступник. И семья его из декабристов. А ты получается отступника спас. Чуешь чем пахнет?

— Но…

— Сергей Сергеевич, тебе зачем эти лишние расспросы? Вот и мне они не нужны. А расспросы у комиссии обязательно будут, если ты этого Бестужева тут оставишь. Так что давай, укол — и до свидания! До проходной проводите, а там пусть сам заботиться о том, как ему до дома доковылять. И поскорее.

— Понял.

В помещение зашел врач — видимо тот самый Сергей Сергеевич. Сутулый, с желтыми от табака усами, похожими на тараканьи лапки. Водянистые глаза доктора глянули на меня.

— Проснулся?

Это он ко мне обращается? Достаточно смело, в нарушение всех протоколов…

Я с трудом огляделся. Понял две вещи. Во-первых, я в нахожусь в больничной палате. Во-вторых, я тут один. Значит и в самом деле ко мне обратился этот… доктор.

— Проснулся, — ответил ему.

— Сейчас укол сделаем — и домой! — ядовито ухмыльнулся он.

— А я… разве не дома? И где мой личный лекарь?

Пришлось напрягать память, чтобы понять что случилось. Тщетно. Только какие-то осколки туманных образов и голоса.

А потом — словно что-то чужое. Вахмистр. Скрипучий голос. Жилистые руки. Анкета. Вой сирены. Бегущие солдаты. Маги, встающие на защиту. И этот… странный туман. Живой, ползучий мрак. Костяная лапа. Удар. Треск. Боль.

Я сглотнул. Горло пересохло.

Это еще что такое? Чьи это воспоминания?

— Нет, ты не дома, — ответил врача. — Ты в военном госпитале.

Почему он все время обращается ко мне на «ты»? Не узнал? И что за военный госпиталь?

— А твой личный доктор… — продолжил ядовито Сергей Сергеевич. — Может и был раньше, когда ты у себя там, в Петербурге, на балах танцевал, этого я не знаю. Но сейчас личного у тебя ничего нет. Живи как все. Ну, чего уставился? Собирай вещички. Выписывать тебя буду.

Такого обращения к себе я не мог допустить и немедленно бы приказал выпороть дурака. Но сейчас те самые осколки воспоминаний, которые все кружили в голове, вдруг с громким хлопком сложились в одну леденящую душу картину, заставляя меня онеметь от удивления.

***

Таганрог. Ноябрь 1825 года. Мой последний вечер. Я чувствую себя разбитым. Простуда, лихорадка, тоска, гнетущая сердце. Неудачная война с турками, провал греческого проекта, бесконечные доносы Аракчеева и слухи о заговорах в гвардии. Император Всероссийский, победитель Наполеона — и всего лишь измученный, больной человек в простуженном, промозглом городе.

Доктор Виллие хмурится, щупая пульс.

— Отдохнуть нужно, Ваше Величество. Успокоиться.

Но как тут успокоишься? В голове — калейдоскоп неудач. В душе — тягостное предчувствие.

Я отпускаю его и остаюсь один в опочивальне. Горят свечи, отбрасывая на стены пляшущие тени. И вдруг — одна из них, в углу, за портьерой, сгущается. Я протираю глаза, списав на усталость. Но это не усталость.

Тень отделяется от стены и шагает вперед.

Очертаниями напоминает человека, но лишенная всякой плоти. Нет, ужаса я не испытываю — за всю жизнь навидался всякого. Но вот удивление — да. Как эта тень смогла пробраться через столько магических замков и блоков, что окружают мою комнату? Почему охрана проглядела?

Существо приближается.

Руки, слабые от болезни, впиваются в шелк покрывала. Магия. Она дремлет во мне с детства. Теперь я выдираю ее когтями из самой глубины души, из последних сил. Не шепчу заклинаний — приказываю. Свету, воздуху, самой материи мира. Плету сложную путанную паутину конструкта. Понимаю — тень тут не просто так.

Воздух у кровати сгущается, завихряется. Становится неимоверно холодно — верный признак того, что чужак использует запретные заклятия. Я ускоряюсь. За секунду между мной и приближающейся Тенью вырастает Конструкт.

Создавать Щит я не стал. Не привык защищаться. Только атаковать, как и положено Императору.

Копье Света. Метровое древко из спрессованного, сияющего воздуха, с наконечником из сконцентрированного пламени всех свечей в дворце. На его поверхности мелькают, как молнии, геральдические орлы. Копье висит в воздухе, вибрирующее тихим гулом абсолютной мощи, ослепительное, как маленькое солнце.

Я смотрю на Тень. Выжидаю. А потом…

Копье, повинуясь взгляду, срывается с места.

Оно стремительно, пожирая пространство, оставляя за собой трескающийся след опаленного воздуха. В его свете я впервые вижу «лицо» Тени — черный сгусток, пробоину в реальности, две точки, тлеющие холодным, анти-светом.

Копье должно испепелить всё. Сжечь до фундаментов.

Но…

Тень протягивает руку. Всего лишь руку. Неуверенный, почти небрежный жест.

И Копье Света, это чудо высшей магии, эта концентрация моей воли, врезается в невидимую стену и взрывается сотнями осколков.

Что?!

Осколки летят на пол, и сразу же их свет начинает гаснуть — его пожирает Тень. Через мгновение от моего заклятия не остается ничего.

Тишина.

Тень делает шаг. Теперь она прямо передо мной. Холод от нее обжигает кожу. Те самые две точки-угли смотрят на меня не мигая.

Голос возникает прямо в сознании. Скрип ржавых петель на воротах в никуда.

«Милая попытка, Александр. Последний выдох загнивающей династии. Твой трон… будет нашим. Твоя смерть — ключ».

Я пытаюсь подняться, собрать хоть искру магии для щита, для крика — но внутри пусто. Вычерпан до дна. Тень протягивает руку. Не касается меня физически, но чувствую ледяной укол прямо в сердце.

Боль. Не физическая. Хуже. Это боль уничтожения. Чувство, как твою суть, твою память, твою волю вытягивают из тебя длинной, ледяной соломинкой. Я не могу дышать. Свет гаснет в глазах, но последним, что я вижу, — это как очертания Тени начинают колебаться и проявляться явственней, обретая силуэт незнакомца.

Потом — темнота.

Всё кончено.

***

Память, как прорвавшая плотину вода, хлынула и затопила всё: опочивальня в Таганроге, скрежещущий голос Тени, ледяная пустота в сердце… и это тело, это чуждое ложе, эти грубые голоса вокруг. Александр Бестужев. Сын мятежника.

Теперь все встало на свои места.

Я умер. Точнее — меня убили. А затем… что-то выдернуло меня из небытия и впихнуло в эту разбитую, юную оболочку. В сына тех, кого мои же законы отправили на край света.

Гнев был холодным и острым, как скальпель. Он приглушал боль в груди, где ныло сломанное ребро, и заставлял мысли двигаться с ледяной, императорской четкостью. Вот так дела! Был Императором, а стал... кем же я стал? Победителем смерти? Скорее, князем тишины, потому что...

Потому что и в самом деле победил смерть. А еще, потому что никому нельзя сейчас говорить о случившемся. Тишина - вот мой главный союзник до тех пор, пока я все не выясню.

Еще: необходимо понять, где я и что произошло с самим Бестужевым, в чьем теле я оказался.

И третье: действовать.

— Что… произошло? — спросил я. — Последнее… помню сирену…

— А чё помнить-то? — доктор взял с подноса грязную тряпку, сунул мне в руки. — Умывайся, собирайся. Тебя чернедь по касательной задела. Коху, вахмистру нашему, не повезло — пополам его. А тебе только ребро задело. Лучше б уж наоборот… Считай, родился ты в рубашке. Хотя в твоем положении… — он многозначительно хмыкнул, — одно разочарование, наверное. Жить-то дальше, а перспектив никаких.

В его тоне была та утонченная жестокость, что свойственна мелким чиновникам и тюремным надзирателям: наслаждение от чужой безысходности.

— Выплеск… — продолжил я, игнорируя его язвительность. Это слово все время крутилось в голове. — Насколько массовый? Какие потери у гарнизона?

Лекарь замер и уставился на меня с новым, подозрительным интересом.

— Ты чего это вдруг так заинтересовался, сопляк? Раньше-то, слышно, только об Испытании и бредил. А теперь прям как ревизор из штаба. Уши развесил. Расспросы тут устроил.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слишком резкая смена. Слишком не те вопросы для выжившего, оглушенного подростка. Но отступать было нельзя.

— Хочу понять, из-за чего чуть не умер, — ответил я, стараясь вложить в голос обидчивость юнца.

— Понять… — доктор фыркнул. — Потери? Да обычные. Трое рядовых — в плавь превратились, один маг-лейтенант — с ума сошел, бормочет что-то на языке непонятном. Счастливчик ты, Бестужев, что тебя только кулаком тварь ударила, а не магией заразила. А теперь — хватит болтать. На ноги! Комендант приказал — к утру тебя здесь не должно быть. Отправляешься домой, к папеньке-мятежнику. Будешь бунты против Императора с ним обсуждать.

Он потянулся, чтобы грубо стащить с меня одеяло. В его движении была та же унизительная небрежность, с какой обращаются со скотом или с бессловесным арестантом.

И тут во мне что-то щелкнуло.

Этот тон. Эти слова. Насмешки. Откровенные издевки. Никто не смел так ко мне обращаться в прошлой жизни. К тому, кто тридцать лет нёс бремя короны, кто вершил судьбы миллионов, кто принимал парады победоносных войск. Пусть даже в этом жалком теле, пусть даже сломанный и безвластный — я не позволю какому-то полковому лекарю, этому умытому кровью ремесленнику, тыкать в меня пальцем и говорить о моем (пусть и номинальном теперь) отце с таким презрением.

— Хватит вопросов! Убирайся поскорее отсюда!

Его рука потянулась ко мне, чтобы скинуть с кровати.

Я дернулся, интуитивно, резко, используя импульс и ярость как оружие.

Моя рука (такая тонкая!) метнулась вверх. Захват. Я поймал запястье доктора в воздухе. Пальцы сжались, найдя нужные точки — не столько силой, сколько точностью, которой меня учили когда-то лучшие фехтмейстеры.

Лекарь ахнул от неожиданности. Его глаза округлились.

— Ты что, сукин сын, а ну отпусти! — зарычал он, пытаясь вырваться.

Но я уже поднимался с койки, игнорируя пронзительную боль в боку. Адреналин и холодная ярость заглушали её.

— Ты будешь говорить со мной иначе, — произнес я тихо. Мой голос звучал чужим, но в нём появилась та сталь, что заставляла трепетать министров. — И не посмеешь снова поднять на меня руку.

Он вырвался, отскочил на шаг, его лицо побагровело от злости и унижения.

— Ах ты щенок паршивый! Да я тебя… Ох-ра-на! — взревел он, не своим голосом, обращаясь к двери. — Сюда! Бери его!

Дверь распахнулась, и внутрь ввалились двое. Не солдаты даже, а этакие лазаретные бугаи, откормленные на больничных харчах, здоровые, с квадратными лицами. Они явно выполняли здесь роль санитаров-усмирителей.

— Взять его! Бунтует, сволочь! — трясущимся пальцем указал на меня лекарь.

Первый бугай, с бычьей шеей и кулаками размером с мою голову, лениво шагнул ко мне, протягивая лапы, чтобы схватить за грудки.

Время замедлилось.

Боль в боку — игнорировать. Дыхание — прерывистое, поверхностное. Они сильнее, здоровее. Значит, нельзя давать им схватить себя.

Я не отступил. Вместо этого сделал короткий, резкий шаг навстречу, входя в опасную зону. Мой локоть, острый и твердый, с силой всего поворота корпуса (боль кричала, но я её не слышал) врезался ему прямо в переносицу.

Раздался хруст — словно орех раздавили. Противник взвыл, закатил глаза, и рухнул на пол, как подкошенный бык, хлюпая носом.

Второй, ошеломленный на секунду, рванулся ко мне сбоку, пытаясь обхватить сзади. Я присел, позволив его рукам скользнуть по моим плечам, и тут же, снова используя импульс его же движения, резко выпрямился, запрокидывая голову назад. Затылок со всей силой ударил его в лицо. Еще один хруст, еще один стон.

Но бугай не упал, только отшатнулся, ослепленный болью. Этого было достаточно. Развернувшись на пятке (тело послушно, ох, как послушно, когда им командуешь железной волей!), я нанес удар ногой — не в пах, это для улицы, а в коленную чашечку, сбоку. Сухожилия не выдержали. Противник с воплем согнулся, хватаясь за ногу.

Лекарь стоял, прижавшись к столу, с открытым от ужаса ртом. Его истеричный крик застрял в горле. В глазах — уже не гнев, а животный страх. Доктор явно увидел сейчас не избитого подростка, а что-то иное. Что-то хладнокровное и смертоносное, что пряталось за этой юной внешностью.

— Ты… ты кто… — прошептал он.

Я не ответил. Стоял, тяжело дыша, чувствуя, как сломанное ребро пылает огнем при каждом вдохе. На полу хрипели и стонали два тела. Шум, конечно, привлечет других. Настоящих стражников, с ружьями и магией.

Надо уходить.

И словно в подтверждение моих мыслей доктор истерично заверещал:

— Держите его!

Я рванул прочь.

Боль в боку пылала с каждым шагом, но я заставил её замолчать, вжав локоть в перебитые рёбра. Мысли работали с лихорадочной скоростью. Сейчас поднимут тревогу. Выйти на улицу — верная смерть. Остаться — плен, допросы, и…

Прятаться было негде. Длинный, тускло освещённый керосиновыми лампами коридор вёл в обе стороны. С одной стороны — выход в казарменный двор, с другой — глухие двери, ведущие, вероятно, в служебные помещения. Сзади уже раздался тяжёлый, дробный топот сапог по деревянным половицам. Это уже не те два бугая. Целый наряд.

— Он там! Вперёд!

Я рванул в сторону выхода. Единственный шанс — опередить их, выскочить и раствориться в ночи. Ноги, чужие и слабые, предательски подкашивались, но воля, моя воля, гнала их вперёд, заставляя каждый мускул работать на пределе.

Распахнул тяжелую, обитую железом дверь плечом — и вывалился в промозглый предрассветный сумрак. Резкий, колючий воздух ударил в лицо. Я оказался на задворках госпитального комплекса. Передо мной — грязный пустырь, кучи какого-то шлака и высокий, трёхметровый забор из тёмного, смолистого уральского леса. За ним — уже не гарнизон, а какая-то промзона, склады, дымящиеся трубы частных мастерских. Свобода. До неё — тридцать шагов и этот проклятый частокол.

Сзади, из распахнутой двери, хлынул свет и голоса.

— Стой! Стрелять будем!

Я не обернулся. Вместо этого побежал, пригнувшись, зигзагами, как учили когда-то егеря на манёврах. Первый выстрел грохнул почти сразу — сухой, лающий звук гарнизонной винтовки. Пуля со свистом прошла где-то сбоку, шлёпнувшись в грязь. Второй выстрел. Третий.

Вот так госпиталь! Тут же лечить должны, а не убивать. Впрочем, лечить — это не забота охраны. Им поступил приказ — они его выполняют. И кто там от них убегает — простой пациент, или опасный дезертир, — им по боку.

Адреналин заглушал всё — и боль, и усталость. Оставался только холодный расчёт и тело, движущееся на грани возможного. Забор. До него — десять шагов. Черт, он гладкий, без зацепок.

Сзади закричали:

— К забору уходит! Окружить!

Я не сбавил ходу. Наоборот, сделал последний рывок. В трёх шагах от тёмных, скользких от влаги брёвен я оттолкнулся от земли изо всех сил, взметнувшись вверх. Руки, тонкие, но цепкие, нашли верхнюю перекладину. Боль в боку взорвалась ослепительной вспышкой — я едва не потерял сознание от неё. Но пальцы не разжал.

Я подтянулся, перевалился через острый край, чувствуя, как одежда цепляется и рвётся, и свалился вниз, на ту сторону.

Упал неудачно. Мир на миг почернел и наполнился звоном. Я встал на колени, отплёвываясь от грязи, и увидел, как за забором замелькали огоньки — это бежали солдаты, ища ворота или калитку. У них уйдёт минута, не больше. Потом меня догонят…

Вспомнились слова второго доктора, который говорил, что мертвецами легче — оформлять лишние бумажки не нужно, да и пожаловать они не смогут. Кто знает, может тайный приказ уже поступил?

Я оглядел.

Я был в каком-то закоулке между двумя кирпичными сараями. Тупик. С одной стороны — глухая стена, с другой — узкий проход, ведущий, судя по шуму и свету, на какую-то оживлённую улицу. Но там, наверняка, уже выставят посты.

Положение было отчаянным. Я загнан, ранен, и сил на новую схватку не оставалось. Мысли метались, ища выход, и не находили его.

И тогда раздался новый звук. Низкий, хриплый, яростный рёв. Рёв механического зверя.

Из-за угла сарая, с визгом шин по щебню, вывернул мотоцикл. Не паромобиль, не дилижанс. А именно мотоцикл — громоздкий, брутальный, с клёпаным баком, из выхлопной трубы которого вырывались сизые клубы пара, смешанного с искрами какой-то примитивной магии. Он резко затормозил в облаке пыли, остановившись прямо передо мной.

На нём сидела девушка.

Ей могло быть лет двадцать, не больше. Каштановые волосы, выбившиеся из-под кожаной фуражки, лицо — скуластое, с острым подбородком и насмешливо изогнутыми губами — было красивым в дерзкой, опасной манере. И да, врач бы, наверное, отметил её «пышные формы», а любой солдат замер бы, увидев глубокое декольте её кожаной куртки, из которого явственно угадывалась соблазнительная округлость.

Но я увидел совсем другое: уверенность в каждой позе, быстрые, оценивающие глаза и револьвер в кобуре на боку.

Она смерила меня взглядом — с ног до головы, задержавшись на моей окровавленной одежде и диком, потерянном выражении лица.

— Чего стоишь и глазами хлопаешь? — усмехнулась она. — Запрыгивай.

Я замер. Позади уже слышался лязг отпираемой калитки и громкие команды. Надо спасаться. Но вот вопрос: можно ли доверять этой незнакомке? Не хитрая ли это ловушка?

— Или хочешь пулю в лоб от вояк? — добавила девушка с веселым презрением ко всему происходящему в голосе.

Секунда. Всего одна секунда на выбор.

Остаться — и быть пойманным, разоблачённым, уничтоженным.

Или…

Я сделал шаг вперёд, превозмогая боль, и схватился за её плечо, чтобы вскарабкаться на сиденье сзади.

Глава 3

— Держись! — обернулась спасительница. — Покатили!

Зарычав, словно тысяча дьяволов, мотоцикл рванул вперед, выкидывая из-под колес осколки кирпичей и липкую коричневатую грязь. На повороте я едва не грохнулся, еще крепче вцепившись в девушку. Та ехала лихо, а лучше даже сказать — как Бог, вернее, черт, на душу положит, нарушая все писаные и неписаные правила недавнего «Уложения о магически-технических повозках».

Въехав в город, мы резко свернули направо и едва не врезались в груженую бочонками телегу! Снова рычание, резкий поворот с таким жутким наклоном, что казалось, мои волосы сейчас начнут подметать мостовую!

Ветер и грязь в лицо! Обжигающие клубы пара, и рев… этот жуткий рев! А как трясло! Особенно, когда выехали на мостовую. Куда мы несемся, черт подери? Вроде бы, уже никто за нами не гнался…

Зато редкие прохожие едва успевали разбегаться, а обыватели раздраженно выглядывали из окон.

Промелькнула главная площадь. Собор, каменные торговые ряды — «Галерея», лабазы, гостиница «Санкт-Петербургъ».

С площади свернули направо, помчались по Богородицкой, распугивая редких прохожих и запряженных в повозки лошадей.

Рычание, обжигающий магический пар позади, пыль и ветер в лицо! Выехали на окраину. Мостовая закончилась, началось какое-то жуткое месиво из грязи и красноватой глины. Боже, еще и лужи! Тут никой бани не надо… Вернее, напротив, баня бы не помешала! Но — потом.

Простолюдинка (ну, кто же еще?) давно потеряла фуражку, каштановые локоны ее развевались за плечами, касаясь моего лица… и это не было неприятно!

Верст сорок в час… Вот это скорость, куда там орловским рысакам! Но, главное — зачем? Я уже точно чувствовал, что никто за нами не гнался.

Вот опять рывок — к лесу!

Покосившиеся серые избы, заборы с запертыми воротами, деревянная часовенка под тесовой крышей.

Возле часовенки моя спасительница, наконец, заглушила свой чертов мотоциклет. Или он сам заглох, будто умер — скорее всего, так оно и было. Примитивная сельская магия не могла слишком долго тянуть слабенький паровой двигатель мотоциклетки.

— Слезай, приехали! — обернулась девчонка.

Раскрасневшееся скуластое лицо с острым подбородком, чувственные, изогнутые будто бы в вечной насмешке, губы, серые, с поволокой, глаза… Похожа на фрейлину Тасеньку Турбину… Татьяну Николаевну… Да-да, эти глаза, скулы — есть что-то общее.

Черт возьми! Да я ж ее знаю! Точнее не я…

— Ника! — неожиданно вырвалось имя. — Ты как здесь? Вернее — там…

— Тебя, дурака, высматривала! — выпалила спасительница с неожиданной злостью. — Хвастал же, что пойдешь к Стене, в крепость. Что же я — дура? Сообразила, что к чему… Ну, слезай уже!

— Да-да…

Ах, как кольнуло в бок! Да и все тело словно было не мое, отзываясь на каждое движение жуткой запредельной болью.

— Чуча ты! Чуча и есть, — улыбнувшись, Ника взяла мотоцикл за руль… словно быка за рога.

Машина недовольно всхрапнула и дернулась — видать, магия еще не совсем закончилась, еще оставалось что-то. Наговор… примитивный, но действенный.

— На кошачьей крови? — я кивнул на клепаный бак.

— На лягушачьей! — хмыкнула красотка. — Не веришь? Бабка Федычиха заговорила за гривенник.

— Недорого!

— Потому и не тянул движок на низах, — сплюнув (точно — простолюдинка, парвеню!) девчонка пожаловалась. — Думаешь, чего я так гнала? Идти-то можешь?

— Ну… кое-как, — честно признался я. — Мне б отлежаться денек.

— Ага, отлежался один такой… Пошли уж… Только — тсс! Пока не болтай, не надо.

Обойдя часовенку, мы свернули в какой-то проулок межу двумя высоченными заборами из старых серых досок. Зачавкала под ногами грязь. За заборами залаяли псы. Сверкнула впереди большая коричневая лужа. Там ведь и застрянем с этой чертовой мотоциклеткой!

— Не застрянем! — Ника словно прочитала мои мысли. — До овина дотянем, до сушки сена… Лишь бы ты по пути не сдох!

Да уж, манерам ее не учили…

Ника… Вероника Софронова. Сирота. Мать — цыганка, замерзла по-пьяни не так и давно. Отец — знаменитый Софрон, вор и убийца, повешенный за свои злодеяния лет восемь назад. Из всех родных — одна тетка… или бабка… А, впрочем, не суть.

Я невольно тряхнул головой.

Это не мои воспоминания! Не мои! А того… Бестужева! Этакие сменяющие друг друга картинки, как в «волшебном фонаре». Как они возникли? С чего? Я сам их вызвал?

Но, интересно…

Я глянул на Нику… И вновь эти картинки…

…Самая окраина городка. Узкая грязная улица. Лужа. Дорожка, выложенная через лужу из старых досок и кирпичей. Дорожка ведет к трактиру, из распахнутых окон которого слышится пьяное нестройное пение.

Я иду по дорожке. Мне лет, наверное, шесть. Родители послали за солью, в трактир. Поздно, лавки уже закрыты, да и не близко до них. Пришлось в трактир. Там, хоть и ухари, но ребенка не обидят. Трактирщик Федос — краснощекий балагур с круглым крестьянским лицом — отсыпал соль в узелочек. Копеек моих не взял, отмахнулся презрительно. Добрый человек. Хотя, говорят по очам обирал пьяных…

Положив узелок с солью в карман, я ступаю на узкую доску… с нее — на кирпичи, а там уж и лужа кончится, там уж — дойду, лишь бы собаки бродячие не достали. Тут где-то стая…

Уже почти дошел. И вдруг на пути — девчонка! Скуластая, наглая, возраста — примерно такого же, как я. Тоже в трактир… через лужу. По досочкам, по кирпичикам… Увидав меня, набычилась — не уступит дорогу ни почем!

Так я же и должен уступить, я же мужчина! Так родители учили, и по-иному я не мог поступить… даже вот, в раннем детстве.

Широко улыбнувшись, я освобождаю путь… по пояс ухнув в лужу!

Девчонка проскакала к трактиру, обернулась и показал язык! А потом крикнула вослед — «Спасибо, чуча»

Вот это и была Ника. А меня ребята так Чучей и прозвали, прознали откуда-то. Так вот мы с Вероникой и познакомились, стали вместе играть, благо жили тогда по соседству.

А потом разошлись пути дорожки. Мы, хоть и сосланные, однако ж — дворяне, пусть и захудалого рода, и такие, как Ника нам были не ровня. Родители, правда, это открыто не говорили, но… Отец — человек грамотный и умный — нашел работу в каком-то присутствии. Появились деньги, и мы тот час же переехали, сняв квартиру в трехэтажном доме на Губернаторской улице, что неподалеку от ресторана «Париж» и станции дилижансов.

В начальною школу я не ходил — учила мама, а одиннадцати годков отроду поступил в местную классическую гимназию. И вот уже прошло семь лет, выпускные экзамены на носу!

Экзамены…

А благополучная сытая жизнь давно уж закончилась, так толком и не начавшись! Потом… декабристы… Ага, это мне — Императору, — знакомо. Были такие. Отца уволили за неблагонадежность, сбережения быстро закончились, пришлось переехать в двухэтажный деревянный барак. И в гимназии я теперь доучивался на казенном коште, за счет господ попечителей. Стыдно было терпеть насмешки — а что ж…

Мать брала шитье и переводы с французского, отец перебивался случайными заработками и все чаще прикладывался к рюмашке. Такие вот невеселые были дела…

Испытание дало бы все! И, самое главное, я бы вырвался, наконец, из этого замкнутого круга…

То есть, не я бы вырвался, а этот вот… Бестужев, куда вдруг угодило мое сознание, моя душа… Кто этому поспособствовал и зачем — нужно был еще разораться!

Я вновь тряхнул головой.

Боже, как все зримо, ярко! Но, все тусклее к концу… Я почувствовал, что воспоминания Бестужева отмирали, медленно затухая в моем мозгу. И больше на эти «подсказки» надеяться было нечего.

***

— Ну, вот, пришли…

Прислонив мотоцикл к покосившейся бревенчатой стенке, Ника отворила ворота и, обернувшись, мотнула головой:

— Заходи! Будь, как-то дома…

Старый овин с глиняной развалившейся печкой. Когда-то здесь сушили снопы.

— Ты родителям, конечно же, не сказал?

Без сил усевшись в углу, на старую солдатскую шинель, я отрицательно помотал головою.

— Так они ж будут искать! — вполне резонно напомнила девчонка.

Сняв куртку, она бросила ее на печь, оставшись в черной кофте без рукавов и бесстыдных штанах из чертовой кожи. Такие штаны, впрочем, уже входили в моду и при дворе. Не только кавалергарды, но уже и фрейлины тоже баловались мотоциклетками, устраивали заезды на призы. Не зазорно же было!

И, тем не менее, при взгляде на эту разбитную девицу, я чувствовал себя скованно. Эти голые руки, глубокой вырез на груди…

Черт! Снова дикая боль! Так она и не отступала… и рана начала кровоточить.

— Ника… ты револьвер с кобурой убери… Увидят, плохо будет.

Револьвер. Изобретение Северо-Американских Соединенных Штатов. Таким оружием с недавних пор вооружали жандармов. В бандах считалось особым шиком повесить на бок жандармскую кобуру. На жандармов нападали, грабили… случалось — и убивали.

Вот снова искры в глазах — боль! Страшная лютая боль, и нет уже никаких сил…

Заподозрив неладное, Ника бросилась ко мне:

— Эй, эй! Что с тобой? А ну-ка… Ого, кровь! Я перевяжу… И надо позвать бабку!

Не раздумывая, она стянула с себя кофту… Колыхнулась в узеньком лифе тугая грудь… не вызвавшая во мне никаких из чувств. И вовсе не из-за боли! Я воспринимал Нику, как сестру. Как мелкую шаловливую сестренку.

Так воспринимал ее Саша Бестужев… Но, не я!

Их с Сашей пути давно разошлись — что общего у гимназиста с этой разбитной девахой? Встречались лишь изредка, да и то чаще — невзначай.

— Давай-ка, перевяжу… — Ника быстро порвала кофту на ленты. — Повернись! Ну, и ранища! Это ж кто тебя так? Волк? Медведь? Черт, черт!

Глаза девушки сузились:

— Кто-то… Кто-то пробрался из-за Стены?

— Да, — кивнул я. — Был Выплеск. Чернедь! Черный такой туман… с когтями и клыками неведомого чудовища!

— Жуть какая! — девушка в страхе перекрестилась. — Я думала — слухи. Тем более, надо звать бабку!

— Не надо… я сам… — простонал я. — Ты только не мешай…

В голове, затуманенной болью, словно само собой, всплыло нужное заклинание… Заговор на кровь… слабенькое конечно заклятие, но сейчас выбирать не приходится — нет ни камней, ни другого источника, от которого можно было бы подпитать силу. Да и с мыслеформами тоже пока не понятно как быть. Только и остается, что заговор.

Так… создать мысленно треугольник, вписать в него магический узел, по трем вершинам расставить лучи оттока, закрепить печатью… Теперь убрать боль… Заживление…

Ника смотрела на меня, раскрыв рот!

Страшные мои раны заживлялись сами собой прямо у нее на глазах. Да, это было непросто. И, наверное, не нужно… тем более, при посторонних… Впрочем, какая Ника посторонняя? Но сейчас главное было спастись. Не дать себе повторно умереть…

— Испугалась? — вытянувшись на старой шинели, я постепенно пришел в себя.

Девушка дернулась:

— Я ничего не боюсь, ты знаешь! Просто… не думала, что ты можешь… так…

— Попытался научиться кое-чему, — оправдался я. — Но, это не всегда работает. Я даже не знаю, когда работает, а когда — нет.

— А что это? — с жадным любопытством поинтересовалась Ника. — Заклинание? Наговор? Как на мотоцикл…

— Ну-у, не как на мотоцикл, — я невольно улыбнулся. — Скорее, это просто осколки древних магических практик. Представляешь, в библиотеке нашел!

Не соврал, и в самом деле нашел в библиотеке — в магической императорской библиотеке.

— Все равно — чудо… И ты… ты такой… какой-то…

Девчонка с нежностью погладила меня по груди. В глазах ее блеснул масленый похотливый огонек. Возражать я не стал, обнял ее за талию, притянул к себе, крепко целуя в губы.

Полетел к печке лиф… ах, какая тугая грудь! Накрыть ее губами… Штаны… эти чертовы штаны… ну и шнуровка!

— Я сама… сейчас…

Я взял ее непоколебимо уверенно и властно! Тепло наших тел быстро превратилось в жар, рассыпалась искрами плотской любви, чувственной и немного животной.

Как она стонала! Как извивалась, как жаждала томных любовных ласк!

Впрочем, не только томных, но и таких, от которых просто захватило дух. Мы оба рухнули, провались в нирвану, и очнулись лишь…

А черт его знает, когда?

Я лежал на спине, глядя на старую крышу, Ника прижалась к моей груди — нагая, обворожительно красивая простолюдинка…

— Я знаю, нам не быть вместе, — прошептала девчонка. — Но, мы ведь и дальше будем друзьями? Ведь так?

— Так!

Я погладил любовницу по спине… Впрочем, любовницу ли? Скорее, просто подружку… старого испытанного друга!

— Какой ты… стал… — прошептала Ника, снова целуя меня. — Не такой уж и… чуча!

***

Утром девушка отвезла меня к площади, а дальше уж я добирался сам. Не нужно было лишних свидетелей. Нужны были деньги, немного, хотя бы полтина или даже двугривенный. И заработать их я должен бы сам! Ну, не у Ники же просить, хоть та, наверняка, и дала бы, если б были. Но! Просить деньги у женщины не достойно Императора — и этим сказано все! Тем более, Нике нужно еще было обслуживать и мотоцикл. Это воля для парового движка бесплатная, а вот магия, даже самая простая — вовсе нет! Любая магия стоит денег, даже и эта вот, мотоциклетная, «на мотор». Уж точно, не дешевле торбы овса.

Город просыпался. В треглавом Успенском соборе, на одноименной площади, уже забили колокола к заутрени. Тут и там сновали мастеровые, торговые приказчики в «Галерее» деловито протирали стекла в своих лавках. Торговые ряды не отапливались, и расположенные там лавки работали только в теплое время года. Вот и открывались рано и торговали допоздна. И уже с самого утра там требовались люди — разгружать возы с товаром.

Честно сказать, визит к «родителям» меня напрягал. Как бы не опростоволоситься! А то ведь, может статься, и «родную матушку» не узнаю. Однако, Нику же «узнал», но не факт, что эта «вспышка сознания» будет и дальше работать. Скорее, нет, чем да. К этому нужно быть готовым и — соответственно — действовать. Действовать, несмотря ни на что.

Кстати, все же, почему так вышло с Никой? Почему я ее «узнал»? Какой-то магический всплеск, спровоцированный нанесенной «застенником» раной? Кто бы знал…

Деньги — хотя бы и малая сумма — нужны были мне, чтобы оправдаться перед «родителями» и как-то легализоваться. Вот, мол, всю ночь вкалывал, чтобы копеечку в дом! Вполне неплохая легенда, чтобы отмести все дальнейшие расспросы. Да, так и нужно сделать.

— Эй, паря! Че тут тресси? — один из приказчиков или даже сам купец — рослый бородач в картузе и распахнутом летнем армячке — сурово поманил меня пальцем.

Я хмыкнул, прекрасно понимая, что купчина то звал меня не просто так! И он знал, что я знаю.

— Посейчас возок приедет, — зевнув, бородатый перекрестил рот. — Надо бы скорехонько разгрузить. Сладишь?

— А чего ж?! — я подбоченился. — За полтину-то — быстро!

— Какая полтина, паря! — напирая на «о», возмутился купец. — Гривенник! Больше не дам. К тому же у тебя и эвон — помочник.

Лавочник показал пальцем на лохматого мальчишку лет четырнадцати, переминавшегося с ноги на ногу рядом.

— Этот-то доходяга — помочник? — нагло ухмыльнулся я. — А, хотя — пусть будет.

Вообще-то, и этому малому подзаработать надо. Вон, какой тощий! Не дело Императору нищих да убогих обижать, не дело… А купчина-то, эвон, как вызверился! В плети бы тебя, аспида. Узнал бы, с кем разговариваешь!

Прогрохотав по булыжникам, к лавке подъехал воз, доверху груженый конской упряжью, хомутами… и даже имелись колоса для мотоциклетов, причем — двух видов: кованые и деревянные.

Ухмыльнувшись, купец протянул руку:

— Ну, паря? Гривенник и еще сверху пятак?

— Давай!

Хлопнув по рукам, я вальяжно подошел к возу, запряженному крепкой деревенской лошадкою. Дюжий возница, сдвинув на затылок круглую суконную шапку, уже деловито обвязывал вожжи вокруг коновязи.

— Грузила? — обернувшись возчик посмотрел на меня.

Я важно кивнул:

— Он!

— А малец чего тут?

— Со мной.

— ПонЯл, — кивнув, возница улыбнулся щербатым ртом. — Ну, сгружайте. А я покамест в трактир, эвон, напротив. Как сгрузите, ты мальца пришли. Пущай дядьку Никанора спросит! Ну, чевой смотришь? А-а-а! Полушку получите. Оба!

Купец уже отпирал лавку…

Телегу мы разгружали около получаса. Несмотря на примененный лечебную магию, тело мой пока слушалось плоховато, так что уж пришлось попотеть всерьез. Напарник мой — звали его Прошка — делал даже больше меня. Вообще, шустрый оказался парнишка — едва угнался.

Самыми тяжелыми оказались кованее колеса на каучуковых шинах. Их мы таскали вдвоем.

— И куда такая грузь? Для мотоциклы-то! — качал головой парнишка. — Деревянные-то ить куду как удобней! И легче невпроворот.

— Тут, Проша, не в удобстве дело, а в выпендреже! — я все же просветил напарника. — Мотоциклы кто покупает? Молодежь! Корнеты, поручики… Коллежские асессоры… у кого деньги есть. А для молодежи удобство не главное! А что главное? Правильно — выпендреж! Вот, сколько деревянной колес стоит?

— Полтина, — улыбнувшись, Прошка наморщил нос. — Ну, ежели сразу пару брать.

Я наставительно поднял вверх указательный палец:

— Вот! А кованые в «Гостином дворе» в Петербурге — три рубля! А, ежели английские — так и все восемь!

— Восемь рублев! — поцокал губами парнишка. — Эстолько наш письмоводитель на почте жалованье получает. Ученейший человек!

— Вот! Я и говорю — выпендреж.

Купчина расплатился по-честному: пятнадцать копеек — мне, гривенник — Прошке. С ним-то он на лишний пятак не договаривался.

— Да! — убрав деньги в карман, вдруг вспомнил я. — Тут трактир ведь рядом? Надо бы возницу позвать…дядьку Никанора. Сказать, что разгрузили уже.

Напарник сразу же оживился:

— Так я сбегаю! Посейчас.

— Постой! Вместе пойдем. Заодно перекусим.

***

Двухэтажное каменное здание трактира располагалось на другом конце площади, на первом этаж — закусочная, на втором — бильярд и номера.

Возник Никанор, сидя за широким столом в компании таких же деловитых мужичков, неспешно пил пиво из большой деревянной кружки. Завидев нас, ухмыльнулся и вытащил две медяхи — тоже, не обманул.

Вежливо поблагодарив, я подошел к прилавку и заказал кружок краковской, фунт ситного и две кружки кваса.

— За все — две копейки, — наливая квас, кивнул усатый приказчик в грязном полотняном фартуке. — Ежели во дворе будете пить, попрошу еще копейку в залог!

-Да пожалуйста, получите!

Бросив копейку на прилавок, я взял кружку и колбасу и повернулся к напарнику:

— Ну, веди, брат!

Просторный двор трактира заливало яркое майское солнце. У дощатого забора зеленела трава, покачивались на ветру мохнатые солнышки одуванчиков. Мы с Прошкой уселись на бревна…

— Ты, я вижу, местный? — отпив квасу, тут же поинтересовался я.

Засмеявшись, Прошка кивнул:

— Тутошние мы, да. А чего?

— А я здесь недавно. Ты б мне пояснил кто тут да что? Вот тот красивый желтый особняк с мезонином, недалеко от лавок — он чей?

— Вестимо — городничего! — снова засмеялся парнишка. — Рукавишников, Павел Петрович, действительный статский советник. А напротив трактира — дворянское собрание. Предводитель нынче Саровский, Игнат Петрович, полковник от инфантерии в отставке.

Саровский, Рукавишников… Надо запомнить, пригодится.

Парнишка и впрямь, шустрый — много, чего знает! В самый раз, чтоб рекогносцировку провести.

И помнить — не высовываться, не попасться, и, для начала — стать здесь своим. Вернее, не стать, а быть… казаться.

— А гимназия у вас есть?

— А как же нет-то? Эвон, от площади улица — Петербургская называется, так там… Ой…

Испуганно моргнув, Прошка едва не выронил кружку.

Я повернул голову. Из трактира во двор вышли трое парняг самого гнусного вида. Краснолицый здоровяк в небрежно расстегнутом на груди сюртуке и голубой гарусной жилетке, и двое юнцов чуть помоложе, в картузах и серых косовороточках, в блескучих яловых сапогах.

— Здорово, Проха, — подойдя, недобро прищурился краснолицый. — Это кто с тобой?

— Это… это Саня… знакомый…

Глаза Прошки испугано забегали.

Здоровяк перевел мутный взгляд на меня:

— Э, тля! Ты что нашим работу перебиваешь? Тебе кто здесь деньгу зашибать разрешил?

Глава 4

Я глянул этому краснолицему быку прямо в его мутные, заплывшие жиром глазки. Типичный уличный задира. Не пуганный. Но всему приходит конец.

Держался я просто, по-уличному, руки в карманах штанов, чуть прислонившись к бревну.

— А тебе кто разрешил тут вопросы задавать, товарищ? — спросил я спокойно. Голос вышел у меня хрипловатым от усталости, но без тени страха. — Работу не перебиваю. За свою — нанялся. А ты — мимо проходи.

Прошка удивленно открыл рот. Явно не ожидал, что кто-то будет возражать этому здоровяку. Потом заёрзал, готовый провалиться сквозь землю.

Здоровяк фыркнул. Его рожа растянулась в ухмылке, обнажив жёлтые, редкие зубы.

— О-о-о! — протянул он с притворным восхищением. — Гляньте-ка, братцы, птица какая говорящая нашлась! Учит как жить! Ты, сопляк, знаешь, с кем разговариваешь?

— С тем, кто мешает квас пить, — отрезал я, отхлебнул из кружки и поставил её на бревно. — Иди своей дорогой. Солнце светит, птички поют. Не порть день.

Тишина во дворе стала звенящей. Даже приказчик в дверях трактира замер с тряпкой в руке. Двое молодчиков за спиной вожака переглянулись, явно не ожидая такой наглости.

Лицо здоровяка побагровело. Притворная весёлость вмиг слетела с него.

— Ах ты, щенок паршивый! — зарычал он и, недолго думая, размахнулся здоровенным кулачищем, целясь мне в висок.

Удар был бы тяжёлый, тупой, рассчитанный на то, чтобы сбить за раз с ног. Тот самый удар, которым усмиряют непокорных и пьяных в кабаках и на задворках. Только вот я не был тем, кого можно бить.

Я не стал блокировать выпад. Просто вовремя сделал шага назад — точный, выверенный, экономичный. Кулак со свистом прошелестел в сантиметре от моего носа. А противник, вложивший в удар весь свой вес и злобу, не встретив ожидаемого сопротивления, со всего маха грохнулся лицом в ту самую большую коричневую лужу у забора.

Звук был сочным, хлюпающим. На миг воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь бульканьем.

Здоровяк, фыркая и отплёвываясь, поднялся на колени. Он был с головы до ног в жидкой, вонючей грязи. Лицо, борода, сюртук — всё было в коричневой массе. В его глазах, уже не мутных, а ясных от бешенства, вспыхнул настоящий, животный гнев.

— У-у-у… р-разорву! — захрипел он, с трудом поднимаясь. — Бей его! Вместе! Задавим!

Двое его подпевал, ошеломлённые падением вожака, опомнились и кинулись на меня с двух сторон.

Ну что за движения? Никакой грации и умения. Только грубая сила и желание завалить, забить кулаками. Сразу видно, придворную школу боевых искусств они не заканчивали.

В отличие от меня.

Первый, долговязый, потянулся ко мне длинными ручищами. Я пропустил его чуть вперёд, резко присел и бёдрами выбил ему опору из-под ног. Задира с глухим стоном полетел вперёд, растянувшись на земле.

Второй, коренастый и вертлявый, уже почти вцепился мне в горло. Я не стал отбивать его руки. Вместо этого всадил ему локтем словно молотком под самое ребро. Раздался приглушённый хруст и вздох, полный боли. Я тут же, не давая опомниться, взял противника за запястье и плечо, сделал быстрый разворот — отправил в тот же самый коричневый памятный суп, где уже побывали остальные его приятели.

Вся схватка заняла меньше минуты.

Я стоял, слегка расставив ноги. Боль в боку, уснувшая было, проснулась и заныла с новой силой.

Прошка застыл с открытым ртом, держа в руках недопитую кружку кваса.

— Ты… чего это? — вымолвил он, с растерянностью глядя на меня.

— Я же из предупреждал, — усмехнулся я, допив квас. — Ладно, пошли. И так столько шуму устроили…

— Стой! Стой, падла! Куда это ты собрался?! Да как ты смеешь?!

Рев, зычный и яростный, прорезал воздух. Я обернулся. Из дверей лавки, сметая с пути изумлённых прохожих, нёсся тот самый бородатый купец. Лицо его, прежде хмурое и деловитое, теперь было багровым от гнева. Картуз съехал на затылок, распахнутый армяк развевался, как крылья разъярённой птицы.

— Моих сынков побил?! Моих! — он уже был передо мной, тыча толстым пальцем то в мою грудь, то назад, во двор трактира, откуда уже выползали, пошатываясь, три грязных, жалких фигуры. — Да я тебя, супостата, в солдаты сдам! В Сибирь упеку! В каторжники!

Я попытался отступить, но не успел. Крик купца прорезал округу.

— Городовой! Где городовой?! Хватай буяна! Разбойник! Убивец! Держи его!

Из-за угла Галереи появилась синяя фигура. Городовой. Не молодой, видимо, отставной унтер, с седыми, щетинкой торчащими усами и начищенной до блеска бляхой на животе. На лице — привычная смесь скуки и раздражения от необходимости шевелиться.

— Чего орёшь, Никанор Иваныч? Порядок нарушаешь, — буркнул он, подходя. Но взгляд его, цепкий и опытный, уже скользнул по мне, по перепуганному Прошке, по вылезающим из трактирного двора здоровяке с его компанией.

— Порядок?! Да это вон тут порядок нарушает! — захлёбываясь от ярости, завопил купец. — Сынков избил! Смотри, в грязи вывалял! Свидетельства есть! Все видели!

Городовой вздохнул так, словно на его плечи взгромоздили неподъёмный груз. Он подошёл ко мне вплотную.

— Ну что, голубчик? — спросил он негромко. — Сам за мной пойдёшь, аль принуждать придётся?

Я открыл было рот, чтобы что-то сказать — объяснить, что это была самооборона, что они первые напали… Но опыт двора и тюрем Тайной канцелярии подсказывал: сейчас слова ничего не решат. Нужны свидетели, покровители, деньги. У меня не было ничего из этого.

— Это они… — начал было Прошка, но городовой даже не взглянул на него.

— Молчи, сопляк. Не твоё дело.

Я видел, как его рука потянулась не к толстому, короткому ослопу на поясе — дубинке. Но он её не выхватил. Вместо этого он что-то пробормотал себе под нос. Слова были неразборчивы, но сразу же почувствовался в воздухе морозец. Ага, заклинание.

И вдруг мои руки сами собой рванулись за спину, словно их схватили и скрутили невидимые верёвки! Я попытался дернуться — и ощутил жгучую, леденящую боль в запястьях, будто они были опутаны проволокой из колкого льда. Это было примитивное, но действенное заклятье удержания — «холодные путы». Уличная магия полицейских, для буянов и беглых.

— Ага, небось, не ожидал? — городовой самодовольно хмыкнул, видя, как я замер от неожиданности и боли. — Думал, только кулаками махать умеешь? Здесь, браток, закон. И он — с зигзагом. Пойдём-ка, побеседуем.

Он грубо взял меня за плечо и поволок за собой. Купец Никанор пошёл следом, продолжая нести гневную тираду о порушенном порядке и убытках. Прошка, бледный как смерть, остался стоять на площади, сжимая в потных ладонях свой гривенник.

***

Мы двинулись по Богородицкой, к каменному зданию с двуглавым орлом над входом — части съезжей избы, местного полицейского участка. По пути городовой не умолкал, ворча и поучая, лениво шевеля толстыми губами:

— Ишь ты, форсун непутёвый! Молодо-зелено, а уже фордыбачишь. Думаешь, коли силёнка есть, так и все дозволено? Ан нет, голубчик! Закон — тайга, а ты в ней — белка! И найду, и пришибу, коли што!.. Нашему брату, служивому, только дай повод — мы тебя, супостата, по всем пунктам Уложения уголовного прокатаем! От 154-й до 203-й! И каждая тебе, олуху, — розги да смирительный дом!.. И что в голове-то у тебя? Мозги, аль опилки? Работу добрую имел — и на тебе! Вместо благодарности — морду бить! Да ещё каких? Известных всему городу людей! Теперь, брат, держись… Тебя, я гляжу, по полной программе надо, чтоб понял, где раки зимуют!..

Я благоразумно помалкивал, в монолог этот не влезая, пытаясь придумать как выбираться из ситуации.

Городовой втолкнул меня в полуподвальное сырое помещение.

— Тут пока посиди, подумай! Как исправник с утреннего рапорта вернётся — разберёмся. А там, глядишь, и в острог определим, на хлеб да на воду… Бунтовать вздумал в благополучном граде!

Городовой щёлкнул пальцами, ледяные путы на запястьях исчезли, оставив лишь ноющую ломоту в костях.

Дверь с маленьким зарешечённым окошком скрипнула и захлопнулась.

Шаги затихли. Я остался один в полумраке, прислонившись к холодной, шершавой стене. Через крошечное оконце под самым потолком лился скупой луч света, в котором кружились пылинки.

Ирония судьбы была горькой, как полынь. Вчера — Император Всероссийский Александр Первый. Сегодня — арестант в камере съезжей избы уездного городишки, задержанный за уличную потасовку.

Тишина в камере была густой и давила на мозги. Я сидел на голых досках нар, прислонившись спиной к шершавой стене. Боль в боку притупилась до нудного, постоянного гула. Мысли, острые и ясные после побега и драки, теперь растекались вязкой усталостью.

Император Всероссийский. В камере для буянов. За драку с уличными хамами. Ирон…

— Иронично, да? — прозвучал вдруг хриплый, скрипучий голос, будто два камня терлись друг о друга.

Я вздрогнул. Резко оглядел камеру. Полутьма, луч пыли под потолком, запах плесени… Никого.

— Галлюцинации, — прошептал я себе. — От боли. Или от потрясения.

— От потрясения, говоришь? — голос снова проскрипел, теперь звучал насмешливо. — Уж у кого-кого, а у тебя, Александр Павлович, потрясений на веку хватило бы на десяток простых смертных. А в галлюцинации не веришь. Не царское это дело — с чертями разговаривать. Хотя… некоторые твои министры…

Я вскочил, прижавшись к противоположной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Принялся вглядываться в каждый угол, в каждую тень. Голос был слишком реален, слишком… осязаемо противен.

— Кто здесь? Покажись!

— А я и не прячусь, государь. Ты на меня пялишься уже который час. Ослеп, что ли? Или глаза за мыслями царскими не видят камня под носом?

Камень? Я медленно перевел взгляд на стену, к которой только что прислонялся. Кладка была грубой, из неровных булыжников и толстых слоев известкового раствора. И почти на уровне плеча, между двумя особенно крупными валунами, торчал еще один. Темно-серый, размером с крупный абрикос, с гладкой, будто отполированной ветрами поверхностью. И на этой поверхности… нет, это не игра света. Это было похоже на лицо. Схематичное, словно на древней монете или наскальном рисунке: два углубления-глазницы, выступающий носовой бугор и жесткая линия рта, вечно поджатая в недовольстве.

— Ты… камень? — нелепо спросил я.

— Ура! — голос прозвучал с сардонической радостью. — Прозрел! Да, я камень. Осколок старой горы. Кусок гранита с душой, если угодно. А ты — император с телом сопляка. Пара, надо сказать, подходящая.

Я шагнул ближе. Прищурился, вглядываясь в странный силуэт.

— Как ты… откуда ты знаешь, кто я?

— Вижу, — коротко отрезал Камень. Глазницы, казалось, сверкнули тусклым, как у угля, светом. — Вижу не глазами, государь. Вижу суть. Тень на твоей душе — и трон за ней. Славную битву проиграл, надо сказать. Жалко.

Холод пробежал по спине. Этот… предмет все знал обо мне!

— Что ты такое?

— Уже спрашивал. Камень. Заключенный. Как и ты, кстати. Только ты — на день-два, а я — лет на полсотни, не меньше. Пока не задохнусь тут в этой человеческой штукатурке, — Камень совсем по старчески покряхтел, а потом добавил деловито: — Или пока ты меня не вытащишь.

— Вытащить?

— Ну да! — Камень фыркнул, и со стены посыпалась мелкая пыль. — Руками, император! Прикажи своим царским перстам поработать. Раствор старый, крошится. Выковыривай меня отсюда. Помоги, не дай погибнуть!

Я с недоумением посмотрел на свои руки, на гладкие стены. Чем? Ногти были коротко острижены, в карманах — пусто, если не считать жалких медяков от купца.

— Чем? У меня нет…

— Соображай! — проворчал Камень. — Голова-то на плечах не для одной короны! Ищи! В углах покопайся, под нарами. Вы, цари, всегда все на готовенькое любили.

Какой ворчливый и беспардонный Камень! Может, пусть и остается тут?

— Да не обижайся, я ведь не со зла, — проскрежетал Камень.

— Ты мысли можешь читать?

— Ну… могу. Немного.

— Во дела!

— Ага. А теперь давай. Поищи что-нибудь, чтобы меня высвободить!

Повинуясь странному импульсу, я опустился на колени. Пол был земляной, утоптанный до каменной твердости. Начал шарить в углу, где темнота была особенно густой. Пальцы наткнулись на что-то твердое, мелкое. Щепка. Потом — обломок ржавого гвоздя. И, наконец, под самым краем дощатого нара, я нащупал гладкий, округлый предмет. Пуговица. Большая, медная, вероятно, оторвавшаяся от шинели какого-то прошлого постояльца. Ее край был сточен и остёр.

— Нашёл что-нибудь, или только царскую… пыль поднял? — раздалось со стены.

И рассмеялся — скрипучим противным смехом.

— Пуговицу, — сказал я, поднимаясь.

— Пуговица! — Камень фыркнул. — Великое орудие освобождения. Ну, давай, действуй, полководец. Начинай осаду моего крепостного вала.

Я приставил острый край пуговицы к известковому шву рядом с камнем. Раствор был старым, пористым. Надавил. Хрупкая известь посыпалась мелкой белой пылью. Работа шла мучительно медленно. Я ковырял, скоблил, счищая раствор миллиметр за миллиметром, периодически останавливаясь, чтобы прислушаться к шагам снаружи. Ладони быстро покрылись царапинами и залоснились от пота, боль в боку снова разгорелась от неудобной позы, но я не останавливался. В этом абсурдном действии была странная, гипнотическая цель.

— Давай, давай… — подбадривал — или подгонял — меня Камень. — Небось, при Бородине не так долго копали… Хотя, кто его знает…

— Замолчи, — сквозь зубы процедил я, вкладывая в работу всю ярость и унижение последних часов.

Наконец, шов вокруг камня углубился достаточно. Я втиснул в него пальцы, ухватился за гладкую, прохладную поверхность и, напрягая мышцы спины и плеч (тело жалобно отдалось стонущей болью), потащил на себя.

Раздался сухой хруст. Камень, размером с кулак, вывалился из стены мне в ладонь, оставив после себя аккуратное темное гнездо.

Я отошел назад, держа в руке странную ношу. Камень был тяжелее, чем выглядел, и на удивление теплым. И лицо на нем… оно теперь казалось еще выразительнее. Камень лежал на ладони, и его «взгляд» был устремлен вверх, прямо на меня.

— Так кто ты такой? — спросил я, поглядывая на Камень.

Он на моей ладони как будто повернулся, выбирая лучший ракурс.

— Барон фон Шварцфельс! — торжественно произнес Камень.

— Барон… фон Шварцфельс? Немец что ли?

— Сам ты немец! Русский я! Батюшка мой, Глеб Егорыч, при царе, при Петре Первом, служил каменщиком. Может слышал? Или читал?

— Не припомню, — пожал я плечами. И улыбнулся: — Так значит по батюшке ты Глебыч?

— Ну.

— Значит я тебя буду называть… Глыбыч!

— Очень остроумно и смешно! — проворчал по старчески Камень. — Вот прям расхохотаться!

— Ладно, не обижайся. Расскажи лучше, почему тебя… заточили?

Глыбыч помолчал. Казалось, он даже потемнел на мгновение.

— За дела, — буркнул он. — Нарушил спокойствие. Не по злобе, нет. Так, по неосторожности. А кому приятно, когда у него под боком… в общем, не важно. Инициативу у нас не любят. Посчитали, что я опасен. Ну и упрятали подальше, в самую толщу камня. Сюда. Где, по их мнению, мне самое место — среди прочего мусора.

Он говорил уклончиво и я понял, что открывать истинную причину своей метаморфозы он не хочет. Настаивать я не стал. Спросил вместо этого:

— А почему тебя никто раньше не слышал? Неужели за столько лет я первый?

— Слышали! — Глыбыч фыркнул, и с его поверхности слетела мелкая пылинка. — Как же не слышали. Да только что от ихнего «слышания»? Пьяный рев, бред, молитвы сквозь слёзы… Души у большинства, что сюда попадают, — пустые и шумные, как высохшие тыквы. Мой голос для них — просто звон в ушах, гул похмелья. А те редкие, у кого внутри покрепче… — он снова помедлил, — те пугались. Кричали, что бесы в голове завелись, что горячка. Начинали биться о стены.

Понятно. В городскую темницу простых пьянчуг сажают и можно только представить, что они думали, когда слышали голос Глыбыча.

— А хороших-то, трезвых да ясных, сюда кто посадит? — продолжил Камень. — Сюда сажают тех, кого мир и так за тронутых считает. Так что ихним «видениям» цена — медный грош. Меньше, чем у тебя в кармане.

— И ты ждал? — спросил я тихо. — Все эти годы?

— А что мне оставалось делать? Но повезло. Попался ты мне, Александр Павлович. Как… камешек в ботинок! Не выковыришь, — Камень скрипуче рассмеялся. — Судьба свела.

— Чего это — судьба?

— Да ты не подумай, я ведь много чего могу. У меня ведь магические способности имеются. Меня же ведь не просто так в этот камень обратили. За мои умения наказали. Ты главное меня тут не оставляй, хорошо? С собой возьми.

— С собой? — нахмурился я.

— Ага! Я и советом помогу!

— Советчиков мне не нужно… Своя голова на плечах.

— А чего тогда тут оказался? — Камень сипло рассмеялся.

Вот ведь язва!

— Ладно, советчик. Помоги лучше отсюда выбраться. А там дальше и решим — брать тебя или тут оставить.

Глыбыч хитро ухмыльнулся.

— Вот что бы ты делал без меня, Ваше Величество? — я почувствовал как камень завибрировал в ладонях. — Если бы ты провел столько времени тут, сколько я… В общем есть один секрет, о нем никто не знает, кроме меня. Ты главное отойди подальше, потому что…

Договорить Глыбыч не успел — дверь вдруг задрожала, а воздух в одно мгновение стал ледяным. Тяжелая некротическая магия наполнила камеру до краев.

Глава 5

— Что это? — напрягся я.

— Тихо! — фыркнул Камень.

И сам затих, словно прислушиваясь.

Потом выдохнул:

— Ложная тревога. Просто проверка. Охранники совсем обленились, уже не сами обход делают, а фантомного призрака пускают. А тот дурной, в двери ломится — основу для призрака из местного пьянчуги взяли. Вот он по старой памяти и долбит в двери. Не обращай внимания.

М-да уж…

Я плюхнулся на нары, взглянул на камень. Почему-то показалось, будто он насмешливо щурится. А, может, и не показалось — раз уж он разговаривает, да еще и подначивает, в советчики набивается. А что, если…

— Говоришь, взять тебя с собой? — я вытянулся на нарах и заложил руки за голову. — Да хорошо бы! Только вот мне и самому-то отсюда не выйти. Только под суд! А там… Согласно городовому Уложению, за дебош да драку положен срок. И, хорошо, если в уездной тюрьме, на городских работах. А ведь могут и…

— А ты сбеги! — явственно хохотнул камень.

Его насмешливый хохот прозвучал настолько громко, что я на миг испугался — не услыхали бы тюремщики! Или как их тут… надзиратели съезжей избы.

— Не услышат, — снова послышался голос. — Ты только меня слышишь… Иные — когда захочу.

Я вновь уселся на нары:

— Много ты знаешь, как я погляжу!

— Так я не всегда камнем был… и здесь, в стене, не всегда… Раньше в другой стене был… до большого ремонта.

— Про какую стену ты говоришь? — насторожился я.

Камень ухмыльнулся — его эмоции я тоже хорошо чувствовал:

— Про ту самую, про которую ты думаешь!

— За которой…

— Тьма! И в этой Тьме чего только нет… — чуть помолчав, мой весьма необычный собеседник продолжил куда более ехидным тоном. — Ну что, друг мой? Так и собираешься здесь сидеть, неправедного суда дожидаться?

— Ишь ты, как про суд-то! Видать, не зря тебя…

— Да ла-адно, не заедайся! Давай решайся скорей. Я помогу, не сомневайся.

— Ну, допустим, решусь… — задумчиво протянул я. — Ну, сбежим… Дальше что? Меня же искать будут… и так ищут! А уж если из съезжей сбегу — местный капитан-исправник всю городскую полицию на уши поставит! Землю рыть будут, а меня найдут. Рано или поздно. И бежать-то некуда, чужой везде на виду… Разве что к преступникам, в большой город… Так я для лиходеев — никто! Да и связываться с ним — та еще забота. А? Что замолчал, Глыбыч?

— Все правильно ты говоришь, все так, — негромко отозвался камень. — Только так, да не так! Я ведь не зря в той Стене был… Да и раньше еще… Кое-что умею! Городовой с надзирателями все про тебя забудут! Напрочь. Словно б и не было тебя.

Та-ак… Мой новый друг, похоже, намекал на какое-то заклятье. Что ж, отшибить память мог и не самый сильный маг. Лишь бы заклятье подошло. Однако, кроме памяти, тут еще кое-что имелось.

— Они-то забудут, — усмехнулся я. — А с журналом задержанных как? Запись ты стереть сумеешь?

— Да черт-то с ней, с записью, — в голосе Глыбыча я вдруг почувствовал неуверенность… тут же сменившуюся апломбом. — Ну, записали тебя в книгу. И что? Коли не припомнят, так и махнут рукой. Да припишут сверху — «ошибочно». Думаешь, впервой им? За взятки-то еще и не то писали!

— А те? Жалобщики?

— А с теми потом разберемся. Если потребуется. Вряд ли они станут на съезжую избу наезжать! Ох, Саша-Саша… И занудливый же ты человек!

Кто бы говорил!

Это мою мысль Глыбыч, похоже, подслушал… И обижено замолчал. Правда, через пару минут вновь подал голос:

— Ну, так что? По рукам? Ну точнее договорились? Ты мне — я тебе.

— Договорились! — в тон ему отозвался я. — Давай, твори свою магию!

В камере вдруг потемнело. Резко дыхнуло холодом, так, что мне показалось, будто плечи покрылись изморозью. Что-то зашевелилось в воздухе, вспыхнуло, засверкало разлапистой изумрудной кляксой, и, что есть силы, ударило в стену…

Послышалось шипение навроде змеиного, полетели искры… скорее даже — искорки. Врезавшись в стену, клякса тяжело сползла на пол… И…

И тут же исчезла, как и не было. Со стеной же не случилось ничего, даже решетки в оконце не погнулись!

Я лишь хмыкнул:

— Ну?

— Что-то не сработало… — смущенно признался Глыбыч. — Видать, магии маловато накопил. Да и на забытье потратил! Знаешь ли, Александр, чтоб кого-то что-то заставить забыть, очень много силы надобно…

— Так они забыли?

— Конечно!

— Ага, — усомнился я. — Забыли. Так же, как стена разрушилась!

Камень сварливо кашлянул:

— Ну, ты это… не утрируй. Забытье — одно, а стенку пробить — совсем другое.

— Понятно. Тут не магия, тут кирка надобна!

— Вот, Саша зря ты так! У каждого ошибки бывают.

— Ладно, — согласился я. — Раз, говоришь, надзиратели про меня забыли… То не могли бы они сейчас просто открыть замки? Мы б с тобой бы и вышли. И нечего огород городить.

Я говорил с ехидцей, прекрасно зная, что навязать человеку свою волю — довольно непросто. Одно дело — исподволь приказать что-то забыть, что-то, по большому-то счету, не очень и важное… И совсем другое — заставить исполнять то, что пойдет в разрез со служебными обязанностями, въевшимися в подкорку, со всем образом жизни. Тут тухлые заклинания не прокатят!

— Ты же все понимаешь, — почуяв мою мысль, грустно промолвил камень. — Ничего! Завтра еще попытаемся… Хотя…

Он снова замолк, но я чувствовал, молчание это было вовсе не от обиды. Мой новый приятель словно бы что-то ощутил, и сейчас раздумывал… о чем?

— Дружок твой здесь, — послышалось в мозгу.

Я встрепенулся:

— Что за дружок?

— Ну, тот… парнишка…

— А! Прошка… Интересно, что он тут забыл? Решил меня навестить?

— Да… Он что-то с собой принес… Ммм… Пироги с капустой!

— Ага! Передачка… — я посмотрел на Камень. — Слушай, а ты не мог бы всех надзирателей усыпить? Хотя бы на полчаса…

И здесь я тоже хорошо понимал, что, при всей своей кажущейся простоте, «сонная» магия требовала хорошо отработанного навыка, наслать на кого-то сон тоже было не так-то легко. Впрочем, все зависело от расстояния и от времени… Ну и сил, куда же без них.

— Минут на пять если только, — чуть помолчав, со вздохом признался Глыбыч. — Или того меньше… Ну, ты ж сам понимаешь!

— Понимаю, да…

Я прекрасно осознавал что когда-то, будучи Императором, вполне мог использовать всю эту «домашнюю» магию: на сон, на забытье, даже на разрушение стен. Использовать, конечно, не без труда, но — спокойно.

Сейчас же, в этом новом теле, я пока что чувствовал себе скованно, мои магические способности проявлялись только в какой-то экстренной ситуации, и то сильно в обрезанном виде, а потом опять засыпали. И я пока не знал, как всем этим управлять.

Снова обдало морозцем… По коже побежали мурашки. Возникли, запрыгали по стене зеленоватые искорки… пшикнули… пропали… Однако, морозец никуда не делся — магия продолжалась.

— Надзиратели спят! — обрадовано доложил Глыбыч. — Твой дружок вошел… Велю ему снять за стены ключ… Да не тот, чучело! Там где бирка с циферкой три! Мы ж в третьей камере… Ага, молодец! Давай теперь быстренько прямо по коридору… Да осторожнее, не споткнись!

Снаружи, за обитой железом дверью, послышались торопливые шаги. Загремел замок… Дверь со скрипом отворилась…

— Проша! Молодец!

— Я… я совсем не… — парника явно был не в себе.

— Бежим! — я схватил его руку. — Некогда тут пока что…

Темный коридор. Небольшой зальчик — дежурка. За парапетом, уронив голову на стол, храпел усатый надзиратель в синем полицейском мундире. Его сотоварищ, вытянув тощие ноги, сладко пускал слюни на креслице в углу.

— Листок из журнала вырви, — из кармана посоветовал Глыбыч.

Я было дернулся:

— Ты ж сказал, они сами…

— Чтоб верней!

Что ж, в чем-то он был прав.

Схватив лежавшую на столе толстую конторскую книгу, я вырвал последний исписанный листок и поспешно выбежал вон.

Светало. Краешек неба уже занялся прятавшимся за горами рассветом.

— Ну, что, куда?

— Я — домой, — улыбнулся Прошка. — А то тетушка и так, поди, обыскалась. Ужо, задаст! Хотя, она у меня добрая. А ты куда, Сань? Тоже домой?

— Домой…

Я покачал головой — знать бы еще, где дом-то? Скомканный, вырванный из полицейского журнала, листок сих пор жег мне ладонь — выбросить его на мостовую или просто зашвырнуть в кусты не позволяло воспитание.

— Вон — остановка, — мой юный друг указал рукой на полосатую дощатую будку, видневшуюся в полсотне шагов впереди, за ивою. — Скоро омнибус пойдет. А то неохота пешком через весь город! А полушка за поезд — разве деньги?

По нарочито-безразличному тону я сразу же понял — добраться до дома Прошка запросто мог бы и пешком, уж не развалился бы! Просто захотелось лишний раз на омнибусе прокатиться! А что? Раз уж денежка завелась — мог себе позволить.

Несмотря на ранний час, на остановке уже толпился народ — парочка трубочистов в черных кафтанах, артельщики, мастеровые в суконках, крестьянки с большими плетеными корзинами — видать, что-то привезли на рынок, продать на оброк. Интересно, что они могли сейчас привезти-то? Фрукты-овощи — еще не выросли, ягодам да грибам тоже не сезон. Верно, яйца, сыр, маслице, молчок, да вяленая рыбка. Не все крестьяне впроголодь жили, у зажиточного-то помещика — и крестьяне зажиточные. Ну, а кто голь-шмоль — те и выгоняли крестьян на оброк, в наем отдавали или вообще старались продать. Продавали и землю, да, оставаясь потом ни с чем, быстро приходили в самое захудалое состояние.

Завидев чугунную урну, я уж собрался выбросить листок… Да вовремя сообразил — там ведь про меня что-то написано!

Ну, да, так и есть!

«Бестужев Александр Николаевич, осьмнадцати лет, учащийся седьмаго класса городской классической гимназии, проживающий по адресу Лебяжий переулок, 5.

Прочитав, я бросил бумажку в урну и ткнул Прошку локтем:

— До Лебяжьего доеду?

— Доедешь. Тут прямо все.

— О, идет, идет! — вдруг заволновался народ. — Едет! Нынче, похоже, паровой!

— Вот славно-то! — обрадовалась дородная крестьянка в широкой синей юбке и цветастом платке. Во прошлый-то раз на лошадном тряслися — так все яйца в корзине побились!

— Так уж и все? — сдвинув на затылок картуз, засмеялся артельщик с лучковой пилой за плечами.

Подошел омнибус — большая повозка с сиденьями в ряд, такие в Петербурге еще назывались «линейками». Слышно было, как в паровой машине, расположенной впереди, под капотом, тяжело ходил поршень. Из торчащей вверх трубы, похоже на самоварную, пополам с паром летели голубоватые искорки магии, не столь уж и сильной, но действенной. Без магии небольшой паровой двигатель просто не потянул бы громоздкую колымагу! Но и магия всего лишь усиливала тягу, не создавая ничего своего.

Вожатый омнибуса — усач лет сорока, в форменном коричневом сюртуке и фуражке с серебристым двуглавым орлом, важно положи руки на рычаги управления.

Переговариваясь, народ быстро рассаживался, передавая плату за проезд. По краю крыши шла табличка с маршрутом: «№ 4 — По всей Богородицкой улице, от дер. Гнетово, до Воздухоплавательного поля»

— Едем!

Позвонив в колокольчик, вожатый передвинул рычаг, и тяжелая колымага плавно тронулась с места. Большие колеса омнибуса были обиты обычными железными шинами, однако, на булыжниках ничуть не трясло: амортизаторы радостно сияли голубоватыми искрами утренней магией, коей вполне хватало до вечера.

Впрочем, хватало далеко не всегда — и тогда начинало немилосердно трясти, как и в «лошадном» — гужевом — варианте, когда в ту же повозку запрягали парочку — а то и четырех — лошадей.

Обычая бытовая магия работала не так уж и долго и отнюдь не гарантировала полного успеха поездки. Именно поэтому междугородние почтово-пассажирские дилижансы, даже двигаясь на паровой тяге, всегда прихватывали с собой и лошадок. Так, на всякий случай.

Впереди, за тополями и вязами, показался Собор.

— Торговая площадь! — плавно снижая скорость, объявил вожатый. — Следующая — Петербургская улица.

Половина омнибуса вышла, что и понятно — центр. Прошка с опаскою покосился на трактир и торговую галерею, но, вслух ничего не сказал, лишь вздохнул облегченно, когда омнибус вновь тронулся в путь.

— Петербургская улица… Следующая — Лебяжий переулок!

Сойдя на остановке, я махнул Прошке рукой и свернул в переулок, утопавший в зелени рябин, кленов и тоненьких молодых березок. По всему переулку тянулись палисадники, за невысокими заборами виднелись густые кусты смородины и сирени.

Завидев белевшую на заборе табличку с номером дома, я толкнул калитку… Где-то рядом вдруг залаял пес… Радостно так залаял, как видно, меня хорошо знал. Точнее, не меня, а этого вот… Бестужева.

Запущенный палисадник. Смородиновые кусты, пара яблонь, колодец. Сразу за яблонями и кустами — приземистый старый дом. Именно дом, а не изба: два крыла, посередине крыльцо с верандою. От калитки к веранде вела протоптанная тропинка.

Что ж… Дом я увидел. Теперь посмотрим на родителей. Коль уж так… Интересно, какое крыло наше? Или — сразу оба? Ладно, поглядим…

Я не успел войти. Дверь веранды отворилась, и на пороге показалась высокая худая женщина лет тридцати пяти в длинном темно-сером платье. Красивое лицо с тонкими чертами, каштановые волосы забраны в пучок. Высокий, с уже заметными морщинками, лоб, серые сияющие глаза… Мать!

— Саша! — завидев меня, ахнула женщина. — А мы уж хотели искать… Хорошо, соседи тебя… с этой видели. Опять!

С этой…

— С Никой, что ли?

— Господи, Саша… — подойдя, мать… пусть так — мать… обняла меня за плечи. — Ну, сколько уже говорено? Не пара она тебе. Не пара!

— Она мне, как сестра!

— Еще хуже… — женщина вздохнула и, наконец, отпустила меня. — Ты что, всю ночь с нею был?

— Нет. Подрабатывал у одного купца с «Галереи»… — я сунул руку в карман… и, ничего там не нашел. Ничего, кроме завалявшейся мелочи… и Камня. Ну, так да — остальное-то, поди, в съезжей потырили, не дураки же.

— Черт! — я все ж выругался. — Обманул купчина!

— Ох, Александр… Учебой бы лучше занялся! — снова вздохнула «мама». — Завтра экзамен, не забыл?

Экзамен… Интересно, что сдавать? Да, что бы ни было. Я — да не сдам? С лучшими-то учителями! Один Лагарп чего стоил… якобинец тот еще! Господи, там же Сперанского без меня съедят! Эх, Миша, Миша… Отправил его в отставку… чтобы спасти. А он, верно, обиделся — гордый…

— Ну, что стоишь-то? Мой руки да завтракать будем.

Руки я вымыл здесь же, во дворе, с удовольствием поплескался под старым медным рукомойником. Утеревшись узорчатым рушником, вошел в сени… Ага, вот, слева — распахнутая дверь… вкусный запах!

— Саша! Ну, где ты там? Все остынет.

Блины! Черт возьми, блины. Тоненькие, хрустящие, румяные, чуть смазанные коровьим маслом… Совсем, как на Масленицу. Еще и сметана! Жирная — ложка стоит.

— Отец вчера на метеостанцию устроился, — разжигая самовар, похвастала мать. — Пока помощником, по четырнадцатому чину. Ну, хоть что-то…

Четырнадцатый… Коллежский регистратор. Низший дворянский чин по «Табели о рангах». Да уж, не шибко-то! Впрочем, Бестужев-старший — революционер, заговорщик! Могли бы и вообще повесить.

— Вкусные блины, спасибо! А сметана откуда?

— Соседке кое-что перешила. Тетушке Анисье, купчихе…

— А-а-а…

— Ну, что, иди — учи. Потом свеклу сжать поможешь.

Свеклу? Сажать? А смогу ли? Впрочем, крестьянское дело — нехитрое.

Окинув взглядом кухню с большим столом, лавками и изразцовой печью, я допил чай и пошел к себе. То есть — толкнул наугад одну из дверей. И, кажется, попал!

Узкая, словно пенал, комната, оттоманка, распахнутое, с дешевыми ситцевыми занавесочками, окно. На подоконнике, в горшке, цветок… герань, что ли? А, впрочем, не важно. Куда важней, то, что, на полках и в столе…

На стене, над оттоманкой — копия картины Ватто, на полках же…

Та-ак, поглядим… Ага, учебники! «Краткая арифметика» Киселева, «Краткая риторика», «Фарнцузская грамматика», «География и статистика», латынь… «История государства Российского» Карамзина… Это все мы знаем! Что ту за тетрадки? Ага, французский… греческий… точнее — древнегреческий… задачки какие-то… А это что?

«Стихи о любви»!

Ну, надо же… Это еще откуда? Знать бы, да-а…

Тетрадка явно девичья — и почерк красивый. И разные рисунки, сердечки, и вот — стихи…

Ага, вот и название:

«Альбом для утех»… Все понятно — самодельный альбом какой-то юной уездной барышни. Верно, попросила что-нибудь написать… Стихи, скорее всего, или какое-нибудь пожелание.

А вот и имя девушки, и фамилия — Елена Алмазова, 7-й класс женской гимназии города Новотроицка

Седьмой класс. Тоже выпускница, поскольку в женских классических гимназиях, как и в мужских, учились семь лет, с одиннадцати до восемнадцати лет. Интересно, какие отношения у нее с Бестужевым… со мной?! Наверное, романтические. Этакая пылкая юношеская влюбленность. Ну, да, вот и стихи…

Когда я гляну на тебя, Елена,

То просто млею, млею, млею!

И внизу — подпись: Александр Б.

Да уж, стишата те еще! На Хвостова чем-то похоже, а уж тот-то известный всем метроман. Французы, кстати, говорят — графоман. Хотел, как Державин про Багратиона — «Бог рати он!», а выходило… уж, как выходило.

А ведь разбили Наполеона-то, а? Уж насколько был силен… Сколько боевых магов в его войске было! Даже, говорят, из Египта. И еще одна сильная ведьма с Антильских островов. Креолка… или метиска? Да Бог-то с ней. Главное ведь, разбили черта, и никакие маги не помогли!

Я прикрыл глаза, вспоминая парад союзных войск в Париже, на Елисейских полях. Веллингтон, генерал Рошешуар… и этот хваткий пруссак, старик Гебхард фон Блюхер, прозванный своим же черными гусарами «Генерал Форвартс» — «Генерал „Вперед!“. И впрямь, старик на войне другого слова не ведал.

Так! Завтра экзамены… А еще капусту сажать… или эту, как ее. свеклу! Экзамены-то я завтра сдам, в том и не сомневаюсь… А вот насчет свеклы — даже не знаю, получится ли? Ну, ежели что, «маменька» поможет… Хм, маменька. На такой и жениться не грех!

Да, кстати…

Я, наконец, вытащил своего каменного приятеля из кармана и поставил на стол прямо перед открытым окном.

— Тьфу ты! — немедленно фыркнул тот. — Солнце-то — прямо в глаза. Цветок-то рядом поставь, ради Бога! Хоть тень…

— Глыбыч! Ты только проснулся, что ли?

— Саша! Ты с кем там болтаешь? — из соседней комнаты донесся женский голос. Однако, «маменька» бдит!

— Вслух просто учу! — тот час же отозвался я.

— Учи, учи, — хмыкнул Глыбыч.

Та еще язва! Вот ведь повезло с дружком. У кого — собака, у кого — кот, а у меня вот — чудо чудное, диво дивное — говорящий камень!

Странно, но Камень на мои мысли не среагировал. Скорее всего, он слышал только слова… или…

— Ну, что там, не жарко? — посмотрев на Глыбыча, подумал я.

И не произнес при этом ни слова!

Камень, однако же, среагировал сразу — засмеялся этак скрипуче, хохотнул саркастически:

— Издеваешься? Ну-ну.

Здесь же, на столе, я заметил кипу газет, как старых, так и относительно новых. Взяв всю кипу, я завалился на оттоманку, к явному неудовольствию Глыбыча, почему-то вдруг взявшего на себя функцию этакого воспитателя-«дядьки».

— Лучше бы уроки учил! Ну, это… к экзамену.

— Как-нибудь обойдусь без указчиков, — хмыкнул я, разворачивая «Санкт-Петербургские ведомости».

Что пишут? Революционное «брожение» в Польше! Ну, следовало ожидать… Сурово-то с ним не надо бы… Ан, нет! Конституцию отменяют, м-да-а… Что еще тут? «Русский инвалид»… Ограничение функций Госсовета в пользу Государя-императора… Да-а, Николаша! Направишь ты, я уж чувствую… Надо срочно выбираться из этой поганой дыры!

— Саша, мон шер ами! — с ехидцею хмыкнул Камень. — Пока вы тут дрыхли, вам какой-то молодой человек три раза свистел! Правда, не сильно — видать, опасался маменьки.

Я вскочил с оттоманки:

— Что за молодой человек? Прошка?

— Да нет, пожалуй, чуть повоспитаннее, — проскрипел Глыбыч. — Судя по виду — гимназист. Класс второй — третий…

Я глянул в окно и, заметив худенького светловолосого парнишку в синем, с золотистыми пуговицами, гимназическом мундире, помахал рукой.

Тот тоже помахал в ответ… улыбнулся… исчез… И вынырнул из кустов прямо перед моим окном.

Хм… Неосторожненько!

Сейчас «маменька» его…

— Спит твоя маменька, — хохотнул Камень. — Смотри, не разбуди.

— Ага… Тсс! — усевшись на стол, я высунулся в окно, едва не уронив герань, или что там росло в горшке.

— Привет, Сань! — выбравшись из кустов, зашептал мальчишка. — Сестрица прислала спросить, как там альбом?

А-а-а! Вот, значит, что… Этот парнишка — братец той самой девушки, Алмазовой Елены.

— Ничего, стихи уже написал. Могу альбомчик вернуть.

— Она просила, чтоб лично ей в руки. Давай после экзамена, завтра?

— Давай…

Как вел себя Глыбыч, лучше не говорить…

Глава 6

Пришла служанка, тетка Марфа, вся такая степенная, в белом переднике и чепце:

— Барин требует вас к себе в кабинет, Александр Николаевич.

Я насторожился. «Требует». Не «ждёт» или «просит». Требует. Интонация Марфы не оставляла сомнений — разговор будет серьёзным. Не выдать бы себя.

Я поправил мятую рубаху, спрятал Глыбыча поглубже в карман (он буркнул что-то неразборчивое, но умолк) и пошёл по тёмному коридору к двери в левое крыло дома.

Кабинет отца, Николая Сергеевича Бестужева, был точным отражением его нынешней жизни — капля былой гордости в море вынужденной скромности. Небольшая комната, заставленная книгами. Полки до потолка, грузные, из тёмного дуба, явно пережившие не один переезд. На них — настоящий арсенал инакомыслия: Вольтер, Монтескьё, Радищев в потёртых переплётах, труды по истории и философии, своды законов разных держав.

Сам Бестужев-старший сидел за массивным письменным столом, освещённым зеленоватым светом магической лампы-«светляка» — шарика, заточенного в медную ажурную клетку, внутри которого сонно перекатывалась светящаяся субстанция. Фигура отца, даже сидя, сохраняла следы былой выправки — прямая спина, плечи, привыкшие к мундиру, который он теперь никогда не наденет. Лицо — измождённое, с резкими, благородными чертами, прорезанное глубокими морщинами у рта и на лбу. Седина висков оттеняет тёмные, ещё живые и очень умные глаза. В них сейчас горел не гнев, а усталая, тяжёлая тревога. Дворянин. Даже здесь, на краю света, даже сломленный — дворянин.

— Садись, Александр, — тихо сказал Бестужев-старший, не поднимая на меня взгляд. Его пальцы перебирали листки какого-то отчёта — вероятно, с той самой метеостанции.

Я сел в кожаное кресло напротив, чувствуя себя странно. Я, Александр Павлович, сидел перед подданным, государственным преступником, чью судьбу я некогда решил. И этот преступник был «отцом» тому телу, которое я теперь занимал. Абсурд сгущался, как туман за Стеной.

Бестужев отложил бумаги, сложил руки на столе и посмотрел на меня. Взгляд был проницательным, сканирующим.

— Марфа говорила, ты ночевал не дома. Мать сказала — «подрабатывал». — Он сделал небольшую паузу, давая мне возможность подтвердить эту легенду. Я молчал. — Я обошёл несколько лавок у «Галереи». Никанор Иванович Сыромятников, чей воз ты якобы разгружал, приехал только сегодня, до этого был в отъезде. Легенда что-то не сходится.

Я не ответил.

— Не притворяйся, Саша. Я не слепой и не дурак. Ты ходил в крепость. К Корпусу Стражей. Ты хотел записаться на Испытание.

Он тяжело вздохнул.

— Зачем? Попытка вырваться отсюда? Слава? Искупление «позора» семьи? Поверь, твоя смерть ничего не искупит. Только добавит горя твоей матери.

— Говорят из девяти — один возвращается, — попытался я парировать, вспоминая слова, сказанные кем-то еще тому, настоящему сыну Бестужева.

Отец горько усмехнулся.

— Один? Из девяти? — Он покачал головой. — Это сказки, Александр. Сладкие леденцы для отчаявшихся мальчишек. Я знаю чуть больше твое — кое-какие связи, пусть и не все, но все же остались. Я видел списки. Я разговаривал со старыми служаками. Никто. Ни один живой человек за последние тридцать лет не вернулся из-за Стены после добровольного сброса. Никто. Эти «единицы» — миф. Их придумали, чтобы был стимул. Чтобы был поток мяса… прости, добровольцев. Чтобы у людей на краю света оставалась призрачная надежда.

Его слова падали, как камни, в тишину кабинета.

— Но… кадеты-то попадают в Стражи. Их отбирают.

— Кадетов отбирают по результатам испытаний до сброса. Лучших. Самых перспективных. Их не сбрасывают за Стену на верную гибель. Их сбрасывают в учебную зону, на пять вёрст вглубь, с полным снаряжением и маршрутом к условному «рубежу». И то не все возвращаются. А добровольцы… тем более из ссыльных семей… — он махнул рукой, — доброволец — это расходный материал. Разведчик один на тысячу шансов. Ладно. Оставим это. Допустим, чудо. Допустим, ты — тот самый один из десяти, кто выживет. Что дальше? Ты станешь винтиком в машине, которая давит таких, как мы. Ты будешь охранять Стену для Империи, которая сослала твоего отца и сломала ему жизнь.

Здесь в его голосе впервые прозвучала не боль, а сталь. Сталь убеждений.

— Выходя на Сенатскую площадь, мы не хотели крови. Мы хотели перемен. Свободы. Конституции. Мы хотели, чтобы Россия шла в ногу с веком, а не плелась в хвосте устарелых догм.

В груди заклокотало и стало обжигающе горячо. Слова начали рваться наружу, но это уже не голос Саши Бестужева. Это голос человека, который держал в руках судьбы миллионов и видел картину целиком.

— Вы хотели перемен в один день, — сказал я, и мой тон заставил отца вздрогнуть и пристальнее вглядеться в меня. — Свергнуть законную власть силой. На волне хаоса и неразберихи. Вы думали, что после этого наступит свобода? Наступила бы анархия. За вами, господами-идеалистами, пришли бы другие. Те, кому нужна не конституция, а власть. Крови было бы в десятки раз больше. И закончилось бы всё не свободой, а диктатурой. Ещё Жестокой и беспощадной.

Отец откинулся в кресле, поражённый. Он слышал эти аргументы раньше — из прокламаций правительства, из уст официальных лиц. Но сейчас они звучали из уст его собственного сына, с ледяной, не по годам уверенной убеждённостью.

— Ты… откуда ты это знаешь? — тихо спросил он.

— Я читаю, — уклонился я. — История знает множество примеров. Французская революция, которая породила гильотину и Наполеона. Английская, которая привела к диктатуре Кромвеля. Вы рвались разбить старую систему, не имея плана, как строить новую. Вы играли с огнём в пороховом погребе.

Отец поднялся с места, подошел к столику. Посмотрел на бутылку, но покачал головой, отошел к окну.

— Значит, по-твоему, нужно было молчать?

— Если что-то не устраивало, то нет, — твёрдо ответил я. — Говорить. Менять. Но менять постепенно. Реформами, а не революцией. Вы же выбрали путь, который гарантированно ведёт к краху и репрессиям. И ожидаемо проиграли. А расплачиваются за ваше поражение до сих пор — ваши семьи, ваши дети. Мы здесь, на краю света, потому что вы поставили на карту всё и проиграли.

В кабинете повисла тягучая тишина. Отец посмотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах промелькнули эмоции — шок, гнев, обида, и… странное, зарождающееся уважение.

— Ты говоришь не как мальчишка. Ты говоришь… как они. Как те, кто нас судил, — наконец выдохнул он.

«Как я», — пронеслось у меня в голове. Я встал, подошёл к книжным полкам, чтобы скрыть дрожь в руках. Мои пальцы скользнули по корешку «Духа законов» Монтескьё.

— Я говорю как человек, который видит последствия, — сказал я. — Ваши идеи были благородны. Ваш метод — самоубийственен. Вы хотели освободить Россию, а приковали к позорному столбу своих близких. Разве это победа?

Я обернулся. Он сидел, ссутулившись, постаревший за несколько минут этой беседы. Вся его правота, всё его мужество ссыльного, разбились о железную аргументацию, высказанную его же сыном.

— Что же мне было делать? — спросил он уже не меня, а, казалось, сам себя, призраков прошлого. — Молчать?

— Работать, — тихо сказал я. — Использовать свой ум, своё положение. Менять сознание людей. Готовить почву. И ждать подходящего момента для реформ, а не для взрыва. Выбор не между рабством и кровавой революцией. Выбор — между хаосом и эволюцией. Вы выбрали хаос.

Он долго молчал, глядя в зеленоватый свет лампы.

— Уходи, Александр. Мне нужно… подумать.

Я вышел из кабинета. Из кармана послышался тихий скрип:

— Жёстко, государь. Очень жёстко. Но… по делу.

***

Утро. Путь в Губернскую Классическую гимназию (здесь её с претензией называли «академией») лежал по оживлённой Птичьей улице. Здание гимназии, вросшее в землю уральским бурым камнем, скорее напоминало казарму или миниатюрную крепость: три этажа с узкими, как бойницы, окнами, островерхая крыша и массивные дубовые двери, над которыми гордо красовался позолоченный двуглавый орёл — напоминание о том, что даже здесь, на краю цивилизации, простирается крыло Империи.

Внутри пахло старым деревом, мелом, воском для паркета и — безошибочно — деньгами и амбициями. Поступить в Губернскую Классическую академию мог позволить себе не каждый.

В вестибюле уже кипела жизнь. Настоящий был срез местного «бомонда» — сыновей тех, кто правил Приграничьем: отпрыски владельцев паровых мельниц и дилижансных контор, в дорогих, но безвкусных сюртуках, с жилетами, от которых рябит в глазах от вычурных узоров. Сынки крупных чиновников, с надменными взглядами и идеально уложенными волосами, обсуждавшие последние столичные сплетни, доносившиеся с опозданием в месяц. И, конечно, «боярчата» — представители не столь могущественных, но древних местных кланов, вроде Акмедовых или Турусовых, чьи предки селились здесь ещё до постройки Стены. Их одежда была скромнее, но в осанке, в холодных, оценивающих взглядах читалась уверенность в своём праве на это пространство по рождению.

Я был тут явно белой вороной. Пятном позора. Сын государственного преступника, терпимый лишь из милости попечителей и за счёт казны. На меня бросали взгляды — одни равнодушно-сквозные, другие с лёгким презрением, третьи с откровенным любопытством. Я старался не обращать на это внимание.

Сейчас нужно думать о другом. Экзамен. Важно сдать его, чтобы остаться «на плаву». А если не сдам… В общем ничего хорошего.

Я направился к лестнице, ведущей на второй этаж, к аудитории для письменного экзамена. Почти дошел, когда из бокового коридора, ведущего в библиотеку, донеслись приглушённые голоса.

— Ну же, Толстячок, не томи! Все знают, что папенька тебе на книги копеечку высылает. Поделись с товарищами. Мы ведь товарищи, да?

Голос был насмешливым.

Я замедлил шаг и мельком глянул в коридор. Трое. Типичная «свита». Двое крепких, плечистых парней в тех же мундирах, но сидящих на них как на мешках, с тупыми, самоуверенными лицами. Они окружили четвёртого. Тот был полным, рыхловатым юношей с круглым, испуганным лицом. Толстые стёкла очков усиливали впечатление беспомощности. Он прижимал к груди потрёпанный кожаный портфель, словно это был щит.

— Я… у меня нет… сегодня… — сконфуженно пробормотал он, глядя в пол.

— Как это нет? — продолжал издеваться заводила, стоявший чуть поодаль. Его-то я и не разглядел с первого раза. Теперь увидел. И узнал.

Точнее не я, а память того, в чьем тебе я оказался.

Леонтий Путилов. Младший отпрыск той самой фамилии, что держала монополию на паромобили. Тот самый «альфа-самец», от внимания которого я так мучительно избавлялся в прошлой, «бестужевской» жизни. Он был строен, почти хрупок на вид, но в этой хрупкости была змеиная грация. Острое, бледное, скуластое лицо. Волосы — неестественно белые, почти платиновые, были гладко зачёсаны назад. Глаза светлые, холодные, как льдинки. Он был одет не в стандартный мундир, а в изящный тёмно-синий сюртук с бархатным воротником — явное нарушение формы, на которое у начальства просто не хватало духу указать.

— У тебя всегда есть, Григорий, — Путилов сделал ленивый шаг вперёд. — Ты же наш… благотворительный фонд. Ну-ка, открой портфельчик. Или тебе помочь?

Один из «быков» протянул руку к портфелю. «Ботаник» — Григорий — ахнул и отшатнулся, наткнувшись спиной на стену.

И что-то во мне, в этом теле, сжалось знакомым, гадливым спазмом. Это была та самая беспомощность, которую годами испытывал Саша Бестужев. Но поверх неё, как стальная пластина, легла холодная злость. Трое против одного? «Смелости» вам не занимать!

Я развернулся.

— Оставь его, — приказал парням.

Все трое обернулись. Григорий уставился на меня с немым, полным надежды ужасом. «Быки» ухмыльнулись, узнав легкую добычу. Леонтий Путилов медленно, с преувеличенной небрежностью повернул ко мне свою острую, бледную физиономию. Его светлые глаза скользнули по мне с ног до головы, и в них вспыхнул знакомый, ядовитый интерес.

— Бестужев? — он растянул мою фамилию, как сладкую помадку. — Ты что, таблетку смелости сегодня с утра выпил? Иди куда шел, пока зубы все на месте.

Игнорируя его, я повторил, глядя на того, кто тянулся к портфелю:

— Я сказал, оставь его. У него нет для вас денег.

Тот замер, неуверенно глянув на своего лидера. В коридоре стало тихо. Издалека доносился гул голосов из вестибюля, но здесь, в этом боковом ответвлении, повисло напряжённое молчание.

Путилов тоже удивился. Но потом сипло рассмеялся. Звук был похож на шелест сухого пергамента.

— «Оставь его», — передразнил он меня, изобразив комически боязливую мимику. — А то что, Александр? А то ты нам что сделаешь? В драку полезешь? — Он сделал шаг ко мне. — Или хочешь его место занять? Я не против. Только есть ли у тебя деньги?

Мои пальцы непроизвольно сжались.

— Парни, а ну преподайте ему урок! — скомандовал своим «быкам» он, сам отойдя в сторону.

Первым двинулся правый «бык» — грузный, с короткой шеей. Бить не стал, наваливался, как глыба, широко раскинув руки, чтобы схватить и задавить. Никакой грации и умения. Только грубая сила и уверенность в своем весе. Даже смешно!

Разве мог он противостоять тому, кто годами проходил царские смотры и бои?

Я сделал короткий, резкий шаг навстречу, входя в его мертвую зону раньше, чем его руки сомкнулись. Локоть точным жестким ударом врезался противнику под самое основание челюсти. Раздался глухой, влажный щелчок. Глаза здоровяка закатились, и он рухнул на каменный пол, как мешок с песком, издав хриплый выдох. Всё заняло не более секунды.

Второй, увидев падение напарника, зарычал и рванул ко мне. Неумелый, грубый, размашистый удар. Я присел, пропуская импульс над макушкой. Тут же резко выпрямился, вгоняя «быку» под ребра кулак.

Противник ахнул, сгибаясь пополам, и встретил моё колено, стремительно ушедшее вверх. Нос расплющился с сочным хрустом. Второй «бык» отлетел к стене и медленно сполз, хлюпая кровью и бормоча что-то нечленораздельное.

Всё это время Леонтий Путилов не шелохнулся. Он стоял, слегка склонив голову набок, как зритель на не особенно интересном спектакле. На его остром лице не было ни удивления, ни гнева. Только любопытство. Холодное, аналитическое.

— Интересно, — произнес он тихо, когда в коридоре воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрипами и стонами его спутников. — Совсем не похоже на ту робкую мышь, что пряталась по углам. Кто тебя учил, Бестужев? Отец-мятежник?

Он медленно расстегнул одну пуговицу своего бархатного сюртука. В жесте была театральная небрежность. Но глаза… глаза стали еще светлее, почти прозрачными. От них, да и от всей его фигуры, вдруг потянуло холодом. Воздух вокруг него замерзал, иней тонким узором пополз по стенам коридора.

Магия!

— Мой отец считает, что грубая сила — удел плебеев, — сказал Леонтий, и его голос обрёл металлический, звенящий оттенок. — Настоящая мощь — в контроле. Над машинами. Над стихиями. Над… людьми.

— Я предупреждаю…

— Что?! Сейчас я тебе покажу что такое настоящая битва!

Он выбросил вперёд руку. Не для удара. Жест был похож на дирижёрский взмах.

И из внезапно сгустившегося перед ним морозного воздуха, выросла глыба — грубый, остроконечный торос, будто выдернутый из карского припая. Кусок льда промчался в воздухе со свистом и полетел прямо в мою голову.

Инстинкт сработал быстрее. Я ушёл в сторону, пригнувшись. Ледяной шип просвистел в сантиметрах от виска, вонзился в стену позади меня с оглушительным треском, разбрызгивая осколки и известковую пыль. Холодным ветром от него обожгло щёку.

— Проворно, — отметил Путилов, уже взмахивая другой рукой.

На этот раз ледяные щупальца выросли из пола у моих ног, пытаясь схватить за лодыжки. Я отскочил, чувствуя, как леденящий холод щиплет кожу сквозь сапоги. На атаку все это не походило. Больше на игру. Маневр я прочитал сразу — противник создавал ледяные преграды, шипы, пытаясь загнать меня в угол, измотать.

Пришлось метаться по коридору, уворачиваясь от ледяных всплесков. Осколки резали одежду, холодный воздух выжигал лёгкие. Мысли работали лихорадочно. Прямая атака бесполезна — он не подпустит. Ждать, пока он истощится? Но он выглядит свежим, а я уже тратил силы.

Очередной ледяной клин врезался в пол передо мной, и я, уворачиваясь, оступился. Путилов ухмыльнулся. В его глазах вспыхнуло предвкушение финала.

— Довольно беготни, — сказал он, и сжал обе руки перед грудью.

Воздух сгустился в ледяной туман, а из тумана начали расти десятки острых, как иглы, кристаллов, нацеливаясь на меня со всех сторон. Он собирался закончить это эффектно и жестоко.

Неужели убьет? Прямо в стенах академии?

Ну уж нет!

«Про пол под своими ногами ты все же забыл!»

Вместо того чтобы отпрыгивать от очередного шипа, я сделал отчаянный, стремительный рывок вперёд, прямо в зону, где ледяные иглы еще не сформировались до конца.

Противник явно не ожидал этого. На его лице мелькнуло изумление, и он инстинктивно отступил на шаг, разрывая на мгновение полную концентрацию. Ледяной туман дрогнул.

Этого мгновения хватило. Я, уже оказавшись на опасной близости, сделал низкую, стремительную подсечку. Прямо по точке опоры — по его изящно поставленной ноге в лакированном ботинке.

Путилов пошатнулся, грация сменилась неловкостью, и он рухнул на спину с глухим стуком. Ледяные конструкции в воздухе рассыпались с тихим, мелодичным звоном, как разбитое стекло, осыпая нас обоих холодной изморозью.

— Ты… ничтожество… — прошипел Путилов, явно не ожидал такой развязки. Его белые волосы теперь растрепались, на остром подбородке выступила капля крови.

В этот момент в дальнем конце коридора распахнулась дверь, и в проёме возникла фигура в строгом вицмундире.

«Лектор по статистике, Акакий Акакиевич Сморчков!» — промелькнула в голове подсказка.

Маленький, сухонький человечек с вечными блестящими от пота лысиной и подозрительными глазами. Он окинул взглядом поле боя: двух стонущих здоровяков, обломки льда, тающий иней на стенах и нас — меня, стоящего над поверженным Леонтием.

— Что… что это за безобразие?! — его писклявый голос задрожал от возмущения. — Коридор в руинах! Лёд! Кровь! Сию же минуту все в аудиторию! Экзамен через пятнадцать минут! Немедленно!

Леонтий медленно поднялся, отряхивая сюртук.

— Тебе конец, Бестужев! Ты подписал себе смертный приговор! — прошептал он так тихо, что, казалось, слова замерзали в воздухе, не долетая до других.

Он бросил последний взгляд на своих приспешников, которые, постанывая, поднимались с пола, и, не удостоив лектора ни словом, развернулся и пошёл прочь.

Где-то в глубине кармана Глыбыч, промолчавший всю схватку, тихо проскрипел:

— Ну, поздравляю, государь. Врага приобрёл ты что надо. Теперь держись. После экзамена будет жарко. Да и на самом экзамене, государь, не заскучаешь!

Глава 7

«Внешняя политика Наполеона Бонапарта» — такой вот мне выпал вопрос! Я даже готовиться не стал, просто поднял руку:

— Разрешите сразу!

Члены экзаменационной комиссии переглянулись.

Пока они шептались, я пытался соотнести образы этих людей с их фамилиями и должностями, записанными у меня в «дисциплинарной тетради». Бестужевская память на этот раз мне не помогала, как видно, «включалась» она лишь изредка, чаще — при стрессе, хотя, всего этого я толком еще не мог понять.

За длинным столом, накрытым синим бархатом, сидело четверо, и еще один стул оставался свободным — видать, кто-то из экзаменаторов опаздывал, либо приболел. Крайний слева сухопарый педант в пенсне — скорее всего, Лаврентий Петрович Мурзин, преподаватель арифметики, между прочим — коллежский советник! Чин не маленький, соответствовал полковнику в пехоте. Интересно, просто по выслуге лет получен… или за что-то еще? Справа от него, по порядку — плешивый щеголь с лицом провинциального бабника, верно — сам господин директор, Арнольд Корнеевич Севрюгин, по чину — статский советник, чуть выше, чем у Мурзина.

Х-ха! Как я его — «плешивые щеголь»! Это ж Пушкин про меня… Ах, Саша, Саша! Оставил, можно сказать, в веках… А ведь я его защищал! Впрочем, господа поэты — народ ветреный.

Так… дальше… Рядом с директором — головастый, с кустистыми бровями — Елизар Турусов, представитель попечительского Совета. Богатей, купец первой гильдии, недавно приобретший дворянство и тем очень гордившийся. Владелец гостиницы «Санкт-Петербург», доходных домов на Богородицкой и еще пары ночлежек для бедных.

Хм… Откуда я знаю про его владения? Ах, да… Чужая память проснулась… Впрочем, не столь уж и чужая. Ну, давай, давай, Бестужев, помогай! Тут уж только один стался — курносый, жизнерадостно вида, толстячок — Кондрат Кондратыч Сипяев, историк и добрейшей души человек, прозванный гимназистами Квадрат Квадратыч. А еще он, кажется…

— Ай! — позади меня кто-то вскрикнул, и я вдруг ощутил ползущую за шиворот морозную змейку!

Поползла, поползла по карманам… до чего ж мерзкое чувство!

Экзаменаторы выпустили магию… вероятно, на предмет шпаргалок. И один, похоже, попался!

Так и есть…

— Господин Фенриков! — приподнявшись, строго произнес директор. — Прошу вас, покинуть кабинет! Избавитесь от шпаргалок и придете последним.

— Слушаюсь, господин директор!

Я все же обернулся — чисто из любопытства. Симпатичный чернявый паренек с едва пробивающимися усиками, собрав вещи, проворно выбежал прочь.

— Ну-с! — Севрюгин перевел взгляд на меня. — Господин Бестужев… Раз уж так рветесь — прошу!

Я вышел к доске…

— Внешняя политика Наполеона Бонапарта была инспирирована не только им самим, но и всем революционных хаосом…

Услышав про «революционный хаос», сухопарый учитель географии и статистки удивленно моргнул, а Квадрат Квадратыч радостно закивал.

Бонапарт… Я его хорошо помнил, и искренне уважал даже сейчас. Вот это враг, так враг! Мы встречались с ним на Немане, близ Тильзита… на плоту договаривались о вечном мире после позора Аустерлица… Как он смотрел на меня, казалось, со всем уважением предлагая дружбу. Посредственный маг, Наполеон, тем не менее, умел ловко использовать то, что ему было дано от природы. И никогда не брезговал получать новые знания… Ну, там и кроме него имелись сильные маги. Достаточно вспомнить Талейрана или того же Мюрата! А Бородино? Густой туман с обеих сторон… и жуткий мороз — летом! Магия… настолько плотная, что до сих пор никто не знает, кто там победил — мы или французы. Французы считают, что — они…

— …что и вылилось в нашу славную победу! Ибо сила государства в единении Императора, армии и народа.

Севрюгин даже в ладоши хлопнул, настолько ему понравилась моя последняя фраза.

Дополнительных вопросов задавать не стали. Чуть пошептались…

— Вот видите, не зря мы предоставили ему казенный кошт…

— А вы говорили!

— Экий же славный молодой человек…

— Славный-то славный, да потом-то ему — куда? Ни в офицеры не возьмут, ни в студенты — с такой-то фамилией!

— А вот это уже не наше дело, господа!

Получив высший балл, я чинно откланялся и, забрав портфель, покинул экзаменационную.

Слава Богу, старого-нового моего врага Путилова, как и его прихлебателей, нигде видно не было. Леонтий, как видно, решил сдать экзамен попозже… А то и сдал уже! Таким, как он — везде привилегии.

У дверей кабинета толпилось человек семь моих одноклассников, и никто из них — никто! — не удостоил меня даже взглядом. Понятно — Бестужев всегда был изгоем. Бедолага! Как же так жить?

Лишь сидевший на подоконнике парень вдруг обернулся:

— Ну как?

Фенриков!

— Пять, — коротко бросил я.

— Мои поздравления!

Рассовывая по карманам листочки, исписанные мелким убористыми почерком, Фенриков вдруг улыбнулся — черт его знает, искренне или нет? Махнув на прощанье рукой — хоть кому-то! — я быстро зашагал к лестнице…

Нет, все же, какой упорный тип! Получив отлуп, снова надеется на шпаргалки. Что же он, не почувствовал магии? А, вполне может быть! Не всем дворянам дано, тем более — простолюдинам…

Я быстро вернулся обратно и тихо предупредил:

— Фенриков, не бери шпаргалки! Там магия.

— А-а-а! — парнишка вплеснул руками. — То-то я гадаю, с чего бы наш Дерибас такой глазастый стал! Ну, спасибо.

— Да не за что! Удачи.

Уходя, я все же заглянул на место недавнего ристалища. Там уже все было вылизано до блеска, уборщица в коричневом халате усердно домывала коридор. Молодец Акакий Акакиевич, подсуетился, решил не выносить сор… Или Путилов отстегнул ему денежку за молчание? Все может быть.

— Извини, что не подсказывал, — пробурчал из кармана Глыбыч. — Там многие владеют магией — просекли бы враз! Поперли бы тебя, как Фенрикова, за «говорящую шпаргалку».

***

Ах, какой же славный денек выдался нынче! Поистине, славный… Правда, до экзамена я этого что-то не замечал. Не чувствовал ни дуновения теплого ветерка, ни дурманящего аромата цветущих яблонь, ни ласкового прикосновения солнечных лучиков… А вот теперь это стало вдруг все мое! Господи, как же хорошо-то.

Свернув с Птичьей на Петербургскую, я направился к остановке омнибуса… как вдруг услыхал за спиной крик:

— Господин Бестужев! Подождите, прошу.

Я обернулся, увидев подбежавшего давешнего «ботаника», за которого сегодня вступился. Запыхавшись, он снял очки, протерев их о край синей гимназической тужурки.

— Я… я… я хотел поблагодарить вас… И предупредить! Эти люди… они вас в покое не оставят.

— Я знаю, — холодно отозвался я. — Но я сделал то, что должен. И, поверьте, ничуть в этом не раскаиваюсь, господин… э-э-э…

— Меня зовут Григорий…

— Александр.

Я пожал протянутую ладонь, потную, пухлую и безвольную. Эх, Гриша, Гриша, гимнастикой бы тебе заняться, вот что!

— Мне вообще на них наплевать, — помахивая портфелем, усмехнулся я. — Все равно, вместе нам уже не учиться. Гимназические годы прошли! Разошлись наши пути-дорожки.

— Да, да, — Григорий водрузил на нос очки. — Я просто хотел вам сказать…

— Может, на «ты»? — перебил я.

— Давайте!

«Ботаник» заулыбался, в толстых стеклах его забавных очков блеснуло солнце:

— Знаете, мне так хочется выразить вам… тебе… свою благодарность, что… Уфф, жарко как! А пойдемте… пойдем в кафе-шантан? Тут, на Петербургской, недавно открылся. Называется по-французски — «Де Флёр». Кваску бы выпили, или чаю с пирожными…

Да уж, пирожных тебе только и не хватало!

— Да пойди уже! — пробурчал из кармана Глыбыч. — Человек от чистого сердца приглашает, а ты… Заодно про однокашников своих выспросишь, авось пригодится.

А вот это был неплохой совет!

— Так идем? — Григорий с надеждой поострил приглашение.

Я улыбнулся:

— Идем!

Кафешка оказалась довольно милой, с украшенной искусственными цветами террасой, где уже ворковали несколько влюбленных парочек.

— Александр, только давай внутри сядем, в зале, — обернулся на входе мой новый друг. — Там прохладней, чем на террасе. Да и изрядно дешевле, честно сказать.

— В зале, так в зале, — я махнул рукой.

Внутри тоже оказалось вполне уютно: небольшой зал был расписан видами Парижа: я узнал Лувр, церковь Сен-Жермен, Нотр-Дам де Пари… На торцевой стене громко тикали настенные часы, исполненные в виде угрюмых башен Консъержери, где перед казнью томилась бедняжка Антуанетта! Ах, Париж, Париж… Да уж, приходилось бывать, приходилось… Принимал победный парад!

Мы расположились за столиком в дальнем углу. Подбежавший официант принял заказ — квас и ванильное мороженное. Здесь подавали и шампанское, к слову сказать, и даже бордо. Верно, было бы хорошо прийти сюда с барышней… с той самой, которой я написал любовные стишки. То есть, не я, а… да и стишки-то, честно говоря, дрянь. Эх, переписать бы! А впрочем, что это еще за барышня? Надо бы посмотреть… как бишь ее? Елена Алмазова, кажется… Альбом-то ей надо сегодня отнести! Вот, кстати…

— Гриш, а к женской гимназии отсюда как быстрее?

— Так по Знаменской, мимо церкви. Ну, ближе к реке… Ты не знал, что ли?

— Да как-то всегда другим маршрутом ходил.

Принесли мороженое и квас.

— Умм… Вкусно! — довольно улыбнувшись, Григорий оглянулся на часы.

— Торопишься куда-то?

— Я — нет. А вот ты… Мне так показалось.

— Ничего, — пожав плечами, я улыбнулся. — Еще с полчасика точно сеть. А то и больше!

Ну да, экзамен-то я сдал в числе первых, не затягивая, так что время имелось.

К столику вновь подошел официант:

— Прошу извинить, господа. Кто из вас Александр Бестужев?

Я поднял голову:

— Ну — я. А что такое, любезный?

— На улице вас спрашивает какой-то молодой человек. По одежде — простолюдин. Что-то передать?

— Нет. Я сам выйду.

— Саша! Это может быть… — вскинулся было Григорий.

— Не может! Слишком уж людно, — я поднялся на ноги. — А мне все же любопытно взглянуть!

— Так и я…

— Нет! Сиди. Я быстро.

Кто бы это мог быть? Раз простолюдин, так, верно, Прошка. Хм… интересно, зачем?

На улице, у террасы, никого не было! Странно… Немного выждав, я подошел к первому попавшемуся столику, за которым сидели две девушки в светлых летних платьях и шляпках.

— Барышни, прошу извинить! Не видели вы ли здесь сейчас какого-то парня? Видите ли, я жду слугу…

— Видели, господин гимназист!

Одна из барышень — брюнетка лет двадцати — посмотрела на меня и улыбнулась:

— Да-да, подходил какой-то… в картузе, да… Сказал что-то официанту… А потом как-то быстро ушел. Побежал даже, словно бы кого-то увидел.

Что ж, бывает… Наверное, все-таки — Прошка. Ладно, увижу — спрошу. Либо он сам меня найдет — дело житейское.

— О, мерси, мадемуазель!

— Не за что, господин гимназист.

Барышни разом улыбнулись.

Гимназист… ну да, приметная синяя форма. Без которой в младших и средних классах ходить вообще воспрещалось. Только в ней! В старших классах, конечно же, были некоторые послабления.

Вернувшись в кафе, я подмигнул Грише:

— Ну, вот — не дождались.

— И слава Богу!

— Может… Ты про Алмазовых что-нибудь слышал?

— Алмазовы? — поставив кружку на стол, мой собеседник ненадолго задумался. — Точно не скажу, но, кажется, они владеют ситцевой мануфактурой… на паях с кем-то, да.

Снова посмотрев на часы, Григорий вдруг заторопился:

— Ну, мне пора. Маменька ждет!

— Так и мне пора, — подхватив портфель, расхохотался я.

Простившись с Гришей, я быстро зашагал в сторону Знаменской церкви, купол которой поблескивал за высокими липами.

Тенистые тополя… Сирень, рябинки… В скверике ребятня играла в бабки… А вот прокатили две девушки на велосипедах! Неслыханная свобода нравов. Тем более, здесь в провинции. И девушки-то были в скромных коричневатых платьях и белых фартуках — гимназистки! Значит, верно шел… Теперь бы еще узнать эту саму Елену Алмазову! Хорошо, если Бестужев подскажет…, а если нет?

— Так пусть она сама тебя узнает, — посоветовал Глыбыч. — Встань вон, у ворот — и стой столбом. Типа задумался.

А что? Неплохая мысль.

Двухэтажное здание женской гимназии — с пилястрами и лепниной — располагалось в глубине тенистого двора, за чугунно оградой. Я встал у распахнутых настежь ворот с самым скучающим видом. Уж точно, заметит, мимо не пройдет!

Здесь тоже, как видно сдавали экзамены. Вот с крыльца спустилась девушка вся в слезах. Во дворе ее догнали подружки, усадили на лавочку, принялись утешать. Тут же рядом младшеклассницы играли в классики. Надо сказать, в гимназиях никаких кринолинов с корсетами не носили… да и отходили уже кринолины, совсем выходили из моды. Да и корсеты, скорее всего, вскорости ждала та же участь. Хотя… Красиво же! Хоть женщинам и неудобно, но ведь красиво, черт побери! Вот, хоть вспомнить супругу, Лизу… Луизу Баденскую… Эх, и куда ж ушла вся любовь?

Что такое!

Мимо, чуть не сбив меня с ног, пронеслась на велосипеде девушка в гимназическом платье. Стройненькая такая шатеночка… Сияющие синевой глаза, чуть вздернутый носик, локоны забраны в праздничные белые банты. Да ведь красотка! Черт возьми, настоящая красавица!

Проехала и так сердито глянула на меня! С такой смесью презрения и ненависти, что, будь это парень — немедленно получил бы в морду!

За нею поехали еще две подружки. Тоже покосились на меня… правда, без всякой враждебности, лишь с любопытством.

— Лена! Лена! Алмазова! Подожди! — сворачивая в сквер, закричала одна из них. — Да куда ж ты? Алмазова-а-а!

Та-ак… И что об этом всем следовало сейчас думать?

— А что-то ты такое натворил, друг ситный, — подначил из кармана Глыбыч. — Уж, извини, государь — говорю, что есть.

— Хм… Натворил… Ну, допустим, не я, а Бестужев… еще до меня. Однако, тетрадочку-то все равно нужно вернуть. Передать через подружек? Или уж пока подержат дома… Вдруг да снова братца пришлет?

***

Дома никого не было. Отец ушел по делам, а мама с Марфой, вероятно, отправились на базар.

Я раскрыл портфель, вытащил учебники, тетради… А где же, черт побери, девичий альбом? Той самой Лены Алмазовой… Который я должен был вернуть.

А вот, нету!

И где же?

— На полках посмотри, — посоветовал вынутый из кармана Глыбыч.

Я перерыл все полки и не один раз, заглянул и в ящики стола, и под стол — тщетно!

Камень хмыкнул:

— Служанка ваша, Марфа, не могла в печку выбросить?

— Да что она, дура, что ль?

— Значит, там потерял, в гимназии. Когда дрался! Советую завтра прийти пораньше, да спросить у уборщицы.

— А если не найду?

— Купишь новую тетрадь, государь. Испишешь всю стихами, наклеишь картинки, цветочки там разные — и вернешь. Думаю, барышня особо сердиться не будет.

— Ага! Если как сегодня…

— Так, может, она экзамен провалила? А ты на пути стоял остолопом… Ой, извини, государь.

Хм. А вот это может быть. Это — причина. Ладно, еще подумаю, что делать да как.

— Об экзаменах тоже подумай, — посоветовал Глыбыч. — Хоть и закрыты Бестужевым все пути…, а аттестат с отличием в жизни не помеха!

— Ну, Каменюка… Ты просто афоризмами сыпешь. Прямо Лафонтен! Или лучше сказать — Крылов.

К обеду отец так и не явился, видать были дела. Обедали вдвоем с мамой… Как-то неловко было называть так эту красивую и еще довольно молодую женщину. Ну, уж как сложилось.

Марфа поставила на стол супницу с борщом, разлила половником по тарелкам. Улыбнулась, вытерев руки об фартук:

— Мясо там не ищите — нынче постный денек!

Ну, что уж поделать — пост так пост.

Я все же не удержался:

— А на второе что, Марфа?

— На второе — точеная картошка из печки, с молоком, да еще каша овсяная, да кисель. Посейчас принесу — ужо, наедитесь, барич!

Вот, картошка уже у них — запросто! Молодцы. А еще говорят — провинция! Иным бы не худо у местного губернатора поучится. Картофель, эх… Непросто было сию культуру ввести. В некоторых губерниях до мятежей доходило, до бунтов, похлеще холерных! Не корешки — вершки ядовитые крестьяне кушали — травились… эх…

Пожелав приятного аппетита, служанка вышла… и вскоре вернулась обратно. На подносе, кроме большого блюда с печеной картошкой, лежал голубоватый почтовый конверт без казенного штемпеля.

— В ящике почтовом нашла, — пояснила Марфа. — Написано, барич — вам.

— Интересно, от кого? — передав мне конверт, матушка засмеялась. — Почерк-то — девичий.

«Бестужеву Александру» — было прилежно выведено на конверте синими ученическими чернилами.

Да уж, а мне-то как интересно — от кого?

Как благовоспитанный и имеющий понятие о приличиях юноша, я положил конверт на стол, рядом, и вскрыл его уже после обеда, уединившись в своей комнате.

Конверт, между прочим, пах духами!

Что же там такое!

Я вытащил тетрадный листок…

«Господин Бестужев, вы — подлец!»

Что-о? Это что еще за ересь? Это кто же меня так… и за что?!

«…мало того, что Вы вернули альбом с нарочным, а не лично, как полагается вежливому и воспитанному человеку, так Вы еще и смели грубо оскорбить не только меня, но и всю мою семью! Как Вы только могли написать такое? За что? Что я Вам такого плохого сделала, чем насолила? Никаких отношений с Вами я больше иметь не хочу и не буду. Знайте одно — вы бесчестный и бессовестный человек! За сим остаюсь… подписываться не буду, сами знаете — кто».

Глава 8

От кого записка понятно и без подписи. А вот все остальное — загадка. Я вновь пробежался взглядом по тексту.

Кто? И зачем меня так подставил?

Путилов? О, да, он был бы вне себя от восторга, сочинив пасквильную эпистолу в тетради Елены Алмазовой, выдав за мою, чтобы отомстить мне за утренний позор. Но… когда? Когда бы он это сделал? Путилова не было рядом весь день. После экзамена он исчез. Да еще же ведь и альбом вытащить надо успеть. Сперли в коридоре, во время драки? Нет, портфель был рядом, его не трогали. В классе перед экзаменом? Возможно. Но тогда это должен быть кто-то из своих. Из тех, кто видел этот альбом на моём столе.

Тот самый загадочный посыльный, что позвал меня из кафе? Он фигура и в самом деле загадочная. Но что-то не сходится. Он ведь со мной не пересекался, в кафе не заходил.

Постой…

А что, если… вызов был не для встречи? Что, если это был просто обманный манёвр? Отвлечение. Чтобы я вышел, покинул столик. Оставил свой портфель… и своего собеседника наедине с ним.

Григорий. Пухлый, испуганный, благодарный Григорий, который так настойчиво звал меня в кафе. Который выбрал столик в дальнем углу. Который в какой-то момент встревоженно посмотрел на часы. Который торопился уйти сразу после того, как я вернулся с улицы.

Вот ведь черт!

Все стало предельно ясно.

Григорий — добровольно или нет, — стал приманкой. Вероятнее всего Путилов пригрозил ему — не сегодня, так завтра мы возьмём своё. И предложил сделку. Спасти свою шкуру ценой предательства.

— Ну? — проскрипел Глыбыч. — Дошло?

— Дошло, — тихо ответил я. — Крыса.

— Крысы везде, государь. Особенно там, где пахнет страхом и властью сильного. Что будешь делать?

— А что делают с крысами? — мой голос прозвучал чужим, ледяным тоном, который заставил бы содрогнуться придворных из Тайной канцелярии. — Учить жизни.

***

На следующее утро я шёл в гимназию с единственной целью — найти Григория и поговорить с ним по душам.

Здание гимназии поглощало толпу учеников, как каменная глотка. Вновь царила предэкзаменационная лихорадка: кто-то зубрил формулы, кто-то обменивался последними сплетнями, кто-то просто тупил в стену, бледный от страха.

Я прошёл через вестибюль, вглядываясь лица. Отметил изменения в реакции учеников, которые видели теперь меня. Некоторые одноклассники, встретившись со мной глазами, торопливо отводили взгляд — видимо слухи о вчерашней драке и моём триумфе над Путиловым уже сделали своё дело. Теперь я был уже не просто изгоем. Я был опасным изгоем.

Не мудрено что Путилов взъелся из-за этого на меня. Авторитет упал, корона слетела. Хех, он не знает тяжесть настоящей короны!

Я нашёл Григория у огромного зеркала в конце коридора первого этажа, где обычно толпились те, кто проверял свой вид перед уроками. «Ботаник» нервно поправлял галстук, его пухлое отражение в стекле казалось бледным и осунувшимся.

Увидев в зеркале моё приближение, он вздрогнул так, будто его ударили током.

— Александр… Саша… Привет…

Не ответив на приветствие, я взял его за локоть.

— Пойдём, — сказал я ровно, без интонации. — Отойдем в сторону. Поговорим.

Он попытался вырваться, слабо, больше для виду.

— Саша… что ты… экзамен скоро…

— Именно поэтому поговорим быстро. Сюда.

Я отвёл его в боковую нишу, где стояла гипсовая статуя Ломоносова, покрытая пылью и ироническими каракулями. Это было уединённое место, скрытое от прямого взгляда.

Григорий стоял, не поднимая глаз, дыша часто и поверхностно. Его пальцы теребили пряжку портфеля.

— Ну? — спросил я, прислонившись к стене напротив. — Хочешь рассказать все сам? Или мне начать?

— Я… я не знаю, о чём ты, — пробормотал он, и голос его предательски дрогнул. — О чем рассказать?

— О кафе. О слуге, которого не было. О том, как ты торопился уйти. О тетради, которая исчезла из моего портфеля. Будешь отпираться?

Лицо Григория покрылось мелкими красными пятнами.

— Это не я! Клянусь! Я ничего не брал! — с жаром выпалил он.

— Думаю врать сейчас мне — это последнее, что стоит тебе делать. Даю тебе один шанс сказать правду. В противном случае ты знаешь, что может быть — Путилов ощутил мой гнев на собственной шкуре. Не заставляй меня учить и тебя уму-разуму. Кто украл тетрадь?

Тишина повисла густая, давящая. Григорий молчал, глядя на свои ботинки. Я ждал. Молчание было лучшим допросчиком.

И оно сработало.

— Я… — голос Григория сорвался на шепот, полный стыда и страха. — Это я взял её. Тетрадь… Когда ты вышел… к тому парню. Ты отвернулся…, а я… я сунул её себе под куртку.

Слова падали, как камни в колодец.

— Почему?

— Он… Он заставил. Путилов.

Имя прозвучало так, будто он выплюнул что-то горькое и ядовитое.

— Он подошёл ко мне утром. До тебя. Сказал… что если я не сделаю, как он скажет, то его ребята найдут моего брата. Младшего. В приходском училище. И… он не доучится. Случай на лестнице. Или что похуже. А потом дойдут и до меня. Сделают так, что я сам сбегу из гимназии.

— Понятно. Но откуда Путилов вообще узнал про этот альбом? Он что, следил за мной? Или за Еленой?

Григорий замялся, покраснел ещё больше.

— Её брат… он хвастался в буфете. Говорил, что его сестра — первая красавица гимназии, и у неё даже такой вот… как ты… изгой, прости, просил написать что-то в альбом. Что это типа честь для тебя большая. Путилов это услышал. Он… он рассмеялся тогда. Сказал что-то вроде «ну, этому уродцу теперь точно крышка». Я думал, он просто пошутит как-нибудь грубо… не знал, что всё так обернётся!

Всё сходилось. Глупый, болтливый брат. Популярная девушка, альбом которой был трофеем, знаком внимания. И я, незаметный Бестужев, вдруг оказавшийся в числе избранных — идеальная мишень для насмешки и для того, чтобы разом опозорить и меня, и её, разрушив даже это призрачное «достижение». Путилов увидел возможность уничтожить меня социально, испортить и без того шаткую репутацию.

— Что именно ты должен был сделать?

— Отвлечь тебя. Затащить куда-нибудь после экзамена. Кафе, буфет… неважно. И когда ты отойдёшь… выйдешь… взять альбом из твоего портфеля. Потом… потом он сказал, чтобы я ждал у фонаря на соседней улице. Я отдал ему тетрадь. Он сунул её в свой портфель… и ушёл. Больше я ничего не знаю! Не знаю, что он там написал! Ничего не знаю! Правда!

Он наконец поднял на меня глаза. За стёклами очков они были полны слёз. Парень не врал.

— Он заставил меня, Саша. У меня не было выбора. Ты же понимаешь? Он сломал бы мне жизнь. А теперь… теперь он сломает её тебе. И это всё из-за меня… Прости!

Он разрыдался, тихо, всхлипывая и вытирая лицо рукавом. Я смотрел на эту жалкую, сломленную фигуру.

— Успокойся, — сказал я.

Григорий вздрогнул и послушно выпрямился, глядя на меня с немым вопросом.

— Иди. Приводи себя в порядок. И ни слова об этом разговоре. Понял?

Он кивнул и, шмыгнув носом, засеменил прочь, оставив меня наедине с гипсовым Ломоносовым и кипящими мыслями.

Из кармана донёсся скрип Глыбыча:

— Что, государь? Почувствовал вкус придворных игр в школьном масштабе? Грязь одинаково липкая что в Зимнем, что тут.

— Тихо, — отрезал я, но без злости.

Он был прав. Путилов мыслил категориями власти и контроля. Не кулаками, а рычагами влияния, слухами, репутацией. Он был опаснее, чем я думал. Не просто задира. Тактик. Соперник.

И это меня… почти восхищало. В ином месте, в иное время, из такого кадра вышел бы неплохой интриган при дворе — а такие тоже нужны, главное правильно направить их вектор, в нужное русло. Жаль, что его таланты нацелены на такую мелкую, пакостную цель.

Но это также означало, что и я должен играть на его поле. Не отвечать кулаком на интригу. Искать рычаги. Слабости. И первый из них — дрожащий, предавший, но теперь мой свидетель, Григорий. Пешка, которую можно было развернуть против самого игрока.

***

Интриги интригами, а уроки и консультации никто не отменял. И прогуливать их, тем более мне, сыну ссыльного декабриста, которого за любую провинность могут отчислить, я точно не собирался.

Сегодня нас ждала химерология — предмет полузапретный, полумифический, вызывавший у большинства учеников смесь страха и любопытства. Аудитория для неё находилась в самом дальнем крыле, в полуподвале, и больше походила на лабораторию алхимика или операционную: каменные полы, обитые медью столы, полки с банками.

Что я ожидал от этого предмета в захолустной академии? Ничего интересного, лишь банальные вещи, которые и сам не раз читал — имел любопытство, — в учебниках. Но как же я ошибался…

Профессор химерологии, Аполлинарий Ипполитович Зуев, был живой легендой и, по слухам, таким же древним, как некоторые экспонаты в его коллекции. Высокий, сухой, с гривой седых, всклокоченных волос и пронзительными голубыми глазами, скрытыми за толстыми линзами очков. Дополнял образ профессора выцветший лабораторный халат прожжённый кислотами.

— Господа! — воскликнул Аполлинарий Ипполитович, едва мы расселись. — Сегодняшний урок войдёт в анналы не только этой гимназии, но, осмелюсь предположить, и в историю науки!

Он дождался, когда аудитория затихнет и обратит на него заинтересованные взгляды. Потом, выдержав театральную паузу, продолжил:

— Благодаря нашим доблестным Стражам, рискуя жизнями во время последнего Выплеска, удалось добыть и доставить для изучения уникальный экземпляр! — он хитро улыбнулся, — Существо из-за Стены. Не фрагмент, не шкуру, а целый, относительно свежий труп!

Существо из-за Стены… Во время Выплеска… Того самого, когда произошло перемещение. Я невольно привстал с места, чтобы получше все рассмотреть.

Аполлинарий Ипполитович с торжествующим жестом отдернул тяжёлое холщовое покрывало с центрального стола. Под ним на мраморной плите лежало… нечто.

Тишина в классе стала абсолютной, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием кого-то с задней парты.

Тварь была размером с крупную собаку, но на пса не походила ничем. Её кожа, или то, что её заменяло, была темно-серой, бугристой, словно застывшая лава, покрытая в некоторых местах блестящими, похожими на хитин, чёрными пластинами. Тело казалось неестественно вытянутым, лишённым четкого разделения на грудь и живот. Конечности — их было шесть — напоминали лапы со слишком большим количеством суставов, заканчивающиеся не когтями, а чем-то вроде острых, изогнутых серпов из чёрного камня. Голова… головы как таковой не было. Имелось утолщение на переднем конце тела с тремя неравномерно расположенными глазными щелями, сейчас затянутыми мутной плёнкой. Рта не было видно вовсе.

— Прекрасно, не правда ли? — прошептал профессор Зуев. — «Краеходящий шестиног», если переводить грубо с языка Стражей. Или, как они сами зовут… «Скралик». Мы, конечно, будем придерживаться научной классификации, но и народные имена забывать не стоит!

По аудитории пополз ропот.

— Ну, как вам экземплярчик? — не скрывая торжества, спросил профессор. — Небось в Петербурге и Москве таких экспонатов нет?

Точно нет — это я знал по себе. До столицы экспонаты со Стены если и доходили, то очень редко. А тут… впрочем, чему я удивляюсь? Близость к Стене дает определенные преимущества.

— Приступим к вскрытию, — с нетерпением произнес Аполлинарий Ипполитович.

Он взял длинный хирургический скальпель, лезвие которого слабо засветилось знакомым голубоватым светом очистительной магии — без этого прикасаться к существу из-за Стены было смертельно опасно.

— Теперь, коллеги, наблюдайте! Я и сам, признаюсь, впервые вижу внутренности такого гостя воочию! Большинство записей основаны на фрагментах или очень старых, полулегендарных источниках. А тут… даже вон руки дрожат!

Лезвие с лёгким шипящим звуком, будто разрезало не плоть, а плотную резину, вошло в тёмную кожу. Запах усилился, став едким, металлическим, с примесью гнили и… озона. Из разреза вытекло немного густой, фиолетово-чёрной субстанции, которая тут же начала медленно испаряться в воздухе сизым дымком.

— Обратите внимание на дермальный покров! — воскликнул профессор. — Сплав органики и минеральных включений! Фантастическая адаптация к агрессивной среде!

Из моего кармана донёсся тихий, скрипучий вздох, полный такого беспредельного презрения, что его, казалось, должны были услышать все.

— «Дермальный покров…» — фыркнул Глыбыч. — Это не «покров», старый ты пень. Это накипь. Как накипь в чайнике, только живая. Они по энергетическим потокам ползают, вот вся дрянь из Тьмы на них и оседает. И он это восхищением называет…

— Тише ты! — мысленно приказ я Камню.

Ишь, расшумелся!

— Обратите внимание на отсутствие привычной кровеносной системы в нашем понимании, — произнес профессор, ловко и аккуратно расширяя разрез. — Вместо неё… да, вот! Видите эти тёмные, пульсирующие даже сейчас тяжи? Это магические проводники. Они распределяют не кровь, а сырую энергию Тьмы, своего рода… биомагическую плазму. Именно она даёт силу и поддерживает жизнедеятельность. А вот что-то интересное… Неописанный орган! Возможно, сенсорный! Или генератор защитного поля!

— «Генератор… сенсорный…» — вновь проворчал Глыбыч. — Это жабры, человечишка ты несчастный! Не для воды, а для густых волн страха. Эти твари ими дышат.

— Чего расшумелся?

— Да просто я когда в Стене был…

— Помолчи! Отвлекаешь!

Я смотрел на тварь, как заворожённый. Организм, идеально приспособленный к своей среде — миру за Стеной, где магия была не дополнением, а самой тканью реальности. Меня, человека, изучавшего когда-то анатомию человека и животных, поражала чуждость, инаковость этого строения.

— Ага! А вот и то, что заменяет пищеварительный тракт! — профессор аккуратно отодвинул один из тёмных тяжей, обнажив нечто, напоминающее мешок из грубой, пористой ткани. — Судя по всему, существо не «ест» в нашем понимании. Оно… впитывает. Поглощает магическую энергию из окружающей среды, а возможно, и напрямую из живых существ, разрывая этими, — он ткнул скальпелем в серповидную конечность, — магические каналы и всасывая силу. Чистейший паразит на теле мироздания!

Кто-то явственно ойкнул в аудитории.

— А это… это что-то новенькое, — голос Зуева стал ещё тише, почти благоговейным. Он указал на странный, перламутрово переливающийся орган, похожий на сплюснутую жемчужину, опутанный сетью тончайших серебристых нитей. — Генератор? Конденсатор? Орган восприятия? Не знаю. Ни в одних отчётах такого не описывали. Возможно, именно он отвечает за ту самую способность «скраликов» ненадолго становиться невидимыми в тени… или за тот самый жуткий вой, который парализует жертву. Нужно будет изучить его под спектрометром…

— А вот эта штука, царевич, очень полезная, — оживился Глыбыч. — Будет возможность — раздобудь себе такую. Да у этой же твари и вырежи.

— Зачем?

— Потому что профессор конечно лопух, но кое в чем прав. Штука эта способна магию особую творить. Если раздобудешь себе такую, то сможешь невидимым становиться.

А вот это интересно…

Прозвенел звонок.

— Так, коллеги, — оторвавшись наконец от своего занятия, произнёс Зуев, вытирая инструменты. — Конец урока. Первичный осмотр на этом завершим. Ваше домашнее задание — на основании увиденного и моих комментариев написать гипотезу о способе размножения «краеходящего шестинога». Используйте логику и известные вам аналогии из мира нашей фауны и… магической биологии. Следующий урок посвятим более детальному анализу тканей.

— О, Господи… — вздохнул Глыбыч. — Сейчас начнётся. «Почкование», «спорообразование»… Ни один не догадается, что они, как плесень, просто отращивают себя из собственных же ошмётков, если те в лужу нужной энергии упадут. Примитивнее некуда. А будут умничать…

После уроков, когда поток гимназистов уже рассасывался по коридорам, направляясь к выходу или в библиотеку, ко мне подошёл сухой, аккуратный человек в чёрном вицмундире с серебряной цепочкой часов на жилете. секретарь директора, Иван Потапович Зонис. Его лицо, всегда бесстрастное, как маска чиновника низшего разряда, сегодня выражало нечто среднее между брезгливостью и торжественностью.

— Господин Бестужев, — произнёс он, чуть склонив голову, но не глядя мне в глаза. — Вас немедленно просят пожаловать в кабинет господина директора. По весьма неотложному делу.

— Что-то случилось? — осторожно уточнил я.

— Случилось, — фыркнул Зонис. — Просто так Арнольд Корнеевич к себе не вызывает. Готовьтесь…

Глава 9

Следом за секретарем я вошел в приемную, довольно просторную, если бы не крадущие почти все пространство массивные резные шкафы, забитые папками и бумагами. Наверное, здесь хранился весь гимназический архив.

Зонис велел мне ждать и осторожно, постучав, приоткрыл массивную дверь:

— Бестужев, господин директор!

Директор что-то сказал в ответ — я не разобрал, что… но, видимо, разрешил войти, ибо секретарь, обернувшись, сделал приглашающий жест:

— Прошу!

Сглотнув слюну, я вошел, оказавшись на красной ковровой дорожке перед большим конторским столом, обтянутым темно-зеленым сукном. На столе стояли глобус, чучело совы и массивный письменный прибор из позолоченной бронзы. Высокое стрельчатое окно выходило во внутренний двор, на стене, над директорским креслом, висел портрет государя Николая Павловича в пехотном мундире.

Хм… братец… Который никогда не должен был стать царем!

Я невольно усмехнулся, и в этот момент директор оторвался от папки и сумрачно посмотрел на меня:

— Напрасно смеетесь, Бестужев! Дело весьма серьезное, весьма-а-а…

Крупное одутловатое лицо, сурово сдвинутые брови, тщательно зачесанная на лысину редковатая редковатая прядь. В петлице синего вицмундира — серебряная розочка. Знак какого-то привилегированного клуба?

— Полагаю, что серьезное, Арнольд Корнеевич, — я скромно потупил взор. — Иначе вы, при всех своих важных делах, не соблаговолили бы лично заняться этим вопросом.

Любому человеку приятно, когда его называют по имени-отчеству, думаю, и директор мужской классической гимназии статский советник Севрюгин здесь исключением не был.

На тонких губах Севрюгина на миг промелькнула усмешка — похоже, мой ответ пришелся по душе.

Впрочем, директор снова нацепил на себя официально-строгий вид:

— Бумага на вас пришла, господин Бестужев! Не догадываетесь, откуда?

Глаза совы вдруг вспыхнули голубоватым светом, скользнула со стола на пол морозная змейка, подкралась, поднялась по ногам вверх, к голове… Я явственно ощутил пронзивший вес тело холод. Магия! Магия — «на правду». Не столь уж и сильное заклятье, даже, откровенно сказать, слабенькое, но, видимо, на гимназистов действовало. Подействовало бы и на меня, коли б я не был Императором!

Впрочем, не нужно себя выдавать, еще не пришло время.

Я напустил на себя немного удивления и чуть-чуть страха… так, чтоб это ощутил директор.

Ощутил, да… Ишь как вытянул шею, словно прислушивался! Ну, что ж… слушайте, господин Севрюгин! Что бы такое вам дать… Ага, вот…

Я принялся генерировать мысли, прикрывая их тонкой пленочкой страха — директор ни в коем разе не должен был ощутить иронии и насмешки. Главное было сейчас — расположить его к себе!

Итак…

«Бумага!» — якобы со страхом «думал» я. — Казенная… Неужели, от пристава? За разбитой в женской раздевалке стекло! Но, там не один подглядывал… Да и не видел никто… А! Может быть, кто-то видел, как я смотрел фривольные карточки с дамами? Так опять же — не один. Вот! Не один! Неужели, кто-то донес? А-а, нет! Мы же еще подходили к заведению мадам Флико, к девочкам! Правда, войти внутрь побоялись… Эх, если б знать, сколько сие удовольствие стоит? А там такие девицы есть — ух! Видали мы, как они купались в пруду…

Спрятав подальше усмешку, я воочию представил купающихся разбитных дев… Пухленькую блондинку… стройненькую шатеночку… рыжую бестию с зелеными, как у гулящей кошки, глазами…

Что-то щелкнуло в мозгу.

Спал холод.

Морозная змейка исчезла, уползла обратно в сову. Да уж, непростое это было чучело!

Директор же… не то, чтобы резко подобрел, но… посмотрел на меня с явным интересом и даже с некоторой симпатией:

— А вы шалунишка, Бестужев! Ей-Богу, шалунишка… Ладно, не буду больше вас томить.

Вновь став серьезным, Севрюгин взял со стола коричневатый казенный банк:

— Запрос на вас поступил. Из крепости Первопостной. Здесь недалеко, знаете. У Стены!

Ага, вот значит откуда… Все не успокоятся.

— Спрашивают, учится ли у нас такой господин Бестужев… Заочно записавшийся на прохождение Испытания… Бестужев! Не опускайте глаза! Записывались?

— Ну… да, — я снова потупил взор. — Я понимаю, что гимназистам сие строго запрещено но… Понимаете, господин директор, я тогда впал в отчаянье! Взял без спросу деньги дома, из шкатулки… на книжки…

«На подарок рыжей Катьке, ага… Ух же, бестия!»

— Так-та-ак! — глаза директора вновь потеплели. — Значит, взяли деньги… Потратили на… гм-гм… книжки. А потом не смогли вернуть. Думали где-то подработать — не вышло. Вот вы и… Я понимаю — сдуру!

— Именно так, Арнольд Корнеевич! Вы прямо видите меня насквозь.

— Не только вас, господин Бестужев. Не только вас, — самодовольно покивал Севрюгин.

Лесть директор любил.

— Но, не только в этом дело, — я тяжко вздохнул. — Понимаете, господин директор, я вдруг задумался о своей дальнейшей судьбе. Вы прекрасно знаете, из какого я рода. Мы, Бестужевы, изгои! Меня не примут ни в один университет… И даже в Технический институт — вряд ли… Я… я не знаю, что делать? И не у кого спросить совета…

— Понятно, — задумчиво покивав, Севрюгин поднялся на ноги и прошелся по кабинету. — Что ж… вижу ваше искреннее раскаяние… И не стану торопиться с ответом… Скоро выпускной, и вы уже не будете гимназистом.

— О, господин директор! Арнольд Корнеевич! Не знаю, как и благодарить…

— Пустое… Я даже дам вам Совет, господин Бестужев! — повернувшись ко мне, Севрюгин скрестил на груди руки. — Начните с малого! Поступите в казенное учреждение… скажем, на почту или в статистический комитет… С хорошим аттестатом вас возьмут. Ну да: коллежский регистратор — самый младший чин. И что с того? Все же — казенное учреждение, служба…

Я поклонился:

— Весьма вам благодарен, господин статский советник! Весьма!

— Ступайте, ступайте, Бестужев… И не шалите больше! Эх, молодость, молодость… м-да-а-а…

Я выше из кабинет и, кивнув секретарю, поспешно выскочил в коридор… Нос к носу столкнувшись с Фенриковым, своим одноклассником и — судя по поведению на прошлом экзамене — тем еще пройдохой.

— Тоже Дерибас вызывал? — хмыкнул парнишка. — Акакий накапал?

— Нет…

— А на меня — накапал! — Фенриков нервно пригладил волосы. — И в дисциплинарную тетрадь записал. В который раз уже!

— А что ты сделал-то? — удивился я.

— Да ничего такого, — одноклассник пожал плечами. — Кнопку на стул статистику положил. На спор, представляешь?

— Лаврентию Петровичу? Одна-ако! А с кем спорил-то?

— С Путиловым… — пояснил Фенриков. — Естественно, на деньги. А кто-то потом донес! Еще девицу на доске нарисовал. Нагую… Но, это не на спор, это уж от души вышло. И снова Акакий узнал, вот ведь черт! Я так подозреваю — он специально за мной следил. Высматривал!

Я покачал головою:

— Так сам же и виноват… Тебе еще и деньги Путилову отдавать. И много?

— Рубль! Да этот-то подождет, — небрежно отмахнулся одноклассник. — А вот Акакию отомстить надо! Хочу ножку у стола его подпилить… Поможешь?

Путилов?! Подождет?! Похоже, далеко не все в гимназии боялись Леонтия и его кодлу…

— Фенриков! — я громко расхохотался. — А зачем тебе это надо?

— Так… просто… Чтоб знал, — обиженно шмыгнув носом, парнишка вскинул глаза. — Вообще-то я — Игорь.

— Саша! — я протянул руку. — Что, заново познакомимся?

— А что? Запросто! И надо это дело обмыть, — пожав мне руку, подмигнул Фенриков. — Как говорят гусары — спрыснуть.

— Неплохая идея! — одобрительно хохотнул я.

Через Игоря можно было побольше узнать о Елене Алмазовой! Такой симпатичный компанейский парень, как Фенриков, наверняка, знал про городских девчонок куда больше трусоватого «ботаника» Гриши… которому вообще было нельзя доверять!

А еще, Игорек не боялся Путилова… По крайне мере, так выходило по его словам…

— Айда в парк! — выбежав на улицу, предложил Игорек. — Погода-то — ух! Барышни на лодках катаются, павильоны… Эх, черт! Форма-то!

Да уж — синяя, с серебряными пуговицами, гимназическая форма служила не только предметом гордости, но и действенным инструментом контроля. Форма была видна издалека, а гимназистам много чего запрещалось.

— Так да, — согласно кивнул я. — В форме нас в павильоны не пустят. И лодку в наем не дадут. Так можно просто на траве поваляться! Сам говоришь — погода…

— А что? — Фенриков не секунду задумался и махнул портфелем. — Пошли! Там сообразим что-нибудь.

Городской парк располагался сразу за Богородицкой улицей, прямо напротив Торговой площади и Собора. Официально он именовался Летним садом, на столичный манер.

Спустившись вниз, к пруду, мы разлеглись на траве, расстегнув тужурки. Ярко светило солнце. По синему небу медленно проплывали снежно-белые облака, похожие на парусники. На пруду катались на лодках пары — мужчины и женщины с зонтиками от солнца.

— Игорь, а ты из женской гимназии кого-нибудь знаешь? — сунув в рот сухой стебелек, как бы невзначай, поинтересовался я.

— Из женской гимназии? Я? — Фенриков уселся, скрестив ноги. — Да почти всех. Тебя кто интересует?

— Лена Алмазова, — выпалил я.

— Алмазова… — Игорь покачал головой. — Барышня серьезная. Да и род их в городе не последний. Не советую лезть… Хотя, как знаешь. Братец ее младший, Максим, у нас учится. Классе во втором, что ли… У них, кстати, завтра вечером бал! Ну, для мелюзги, для младших и средних классов. В связи с окончанием учебного года… и все такое прочее.

Бал…

— Саш! — встрепенувшись, Фенриков кивнул на видневшийся невдалеке, за кустами акации, павильон. — Мы ж хотели спрыснуть? Понимаю — форма… Но, мы ведь внутрь не пойдем… Айда!

Я уже давно понял, что Игорек был чрезвычайно скор на решения. Вот только что-то придумает и уже — айда! Прямо как в омут с головою.

***

Усевшись на лавочке под акацией, мы заняли выжидательную позицию. Нужно было «правильно выбрать правильного человека», как пояснил мой новый приятель. Да-да, новый, раньше мы, надо полагать, не дружили. Хотя, наверное, и могли бы… учитывая крайне наплевательское отношение Игорька к общественному мнению, сиречь — к сплетням.

Вот, тоже интересно, почему он так относился, почему много себе позволял… и почему ему это все позволяли?

Прямо мимо нас прошел к павильону усатенький молодой человек в сером полусюртуке английского покроя и полосатых брюках со штрипками.

— Ну? — Фенриков ткнул меня локтем. — Что скажешь?

— Думаю, это неправильный человек, — покачал головой я.

— Верно! — Игорек живо сверкнул глазами. — Почему так решил?

— Так… видно же по всему — приказчик! Вон, как по сторонам оглядывается… — я усмехнулся. — Видать, отпросился у хозяина по какому-то делу, а сам реши пивка хлебнуть.

— Верно! — рассмеялся Фенриков. — Ох уж мне эти брючки фасона а-ля панталонь! Такие только приказчики и носят. Не-ет, пива он нам не купит — побоится, нечего и походить.

— А вот эти? — я кивнул на двух парней в одинаковых картузах с лаковыми козырьками.

— Тоже мимо, — хмыкнув, махнул рукой Игорь. — Мастеровым пиво на вынос не дадут… Ага! Вон, вон, видишь?

— Этой влюбленной парочке точно не до нас!

— Хм… Пожалуй… О! Вот!

Завидев подтянутого молодого офицера в желто-синей уланской форме, Фенриков вскочил на ноги и замахал рукой:

— Валера! Господин ротмистр!

Офицер обернулся:

— А, Игорек! Как сам? Как дядюшка?

— Да дядюшка ничего себе…

— Поклон ему нижайший. Передай — загляну вскорости пренепременно!

— Передам… Валер! — Фенриков развел руками. — Мы тут от жажды помираем.

— Ага-а, господа гимназисты! Небось, хотите пивка? Что ж вы в форме-то?

Ротмистр все понял правильно. Не прошло и пяти минут, как мы с Игорем потягивали пиво из больших жестяных кружек с крышками.

— Что-то темное нынче не завезли… Опп!

Фенриков вдруг резко насторожился, завидев свернувший к павильону паромобиль с большой деревянной бочкой с надписью — «Пивоварни Спиридона Акмедова».

— Прячемся! Живо!

С этим словами мой сотоварищ, прихватив кружку, резво сиганул за акацию. Оказывается, хоть что-то в этой жизни было ему не все равно! Пожав плечами, я последовал за приятелем.

Спиридон Акмедов, из местных влиятельных родов. Акмедовы, как и Турусовы, здесь до Стены еще жили… Дядюшке поклон… Стоп! Спиридон Акмедов — родной дядька Игорька? А тогда фамилия у парня почему другая? Ну, мало ли… Может, Фенриков — незаконнорожденный, бастард? Кстати, вот почему ему много сходит с рук… Теперь понятно…

***

Дома я очень сильно задумался над одним важным делом… о котором, собственно, и раньше-то думать не преставал, просто кое-что отвлекало.

Как восстановить свое доброе имя в глазах Елены Алмазовой! По злой воле Путилова эта девушка всерьез считала меня бесчестным человеком и подлецом. Мне это было неприятно… а, как Императору — вообще неприемлемо!

И что делать? Встретиться и поговорить, объяснится? Но, станет ли она слушать? Барышня, похоже, гордая и знает себе цену. Тогда как? Так взять же с собой того, кто помогал гаду устроить всю эту гнусную провокацию! Гришу! Да, поговорить с ним завтра же… Завтра же!

Поутру в гимназии, я перехватил Григория на лестнице и отвел его в укромный уголок у гипсовой статуи Ломоносова, которому кто-то уже успел отбить кусочек носа.

— Есть разговор, друг…

Выслушав, «ботаник» отказался наотрез!

— Рассказать о… о Путилове… А если он узнает? А он узнает — барышня ведь не будет молчать… Александр! Вы и вправду хотите моей смерти?

Ну, и что тут было делать? Гришу пришлось опустить…

— Письмецо ей напиши, государь, — вдруг посоветовал из кармана Глыбыч. — Сначала одно… потом другое, третье… Какое-нибудь да прочтет, барышни — народ любопытный.

— Предлагаешь измором взять?

Я хмыкнул, но предложение оценил — идея-то была неплохая. Письмо. Письма… И правда — какое-нибудь да прочтет…

Дома я сразу же уединился в комнате и, усевшись за стол, обмакнул перо в чернила… и задумался. Барышне, с которой ты не состоял в романтических отношениях, не следовало писать от себя — это значило бы снова оскорбить, обидеть! Приличнее было использовать письмовник — образцы писем на все случаи жизни.

Вообще-то, в отсутствие отца в его кабинет заходить запрещалось… но, ввиду срочного и неотложного дела…

Голубовато-синий том я обнаружил на полке, межу Монтескье и Вольтером.

«Письмо к любимой маменьке от почтительного сына» — нет, «Письмо к другу» — тоже не то… «Письмо от мужчины, слывущего за ветреника и непостоянного в своих чувствах» — ого! Ну, это, уж точно, не про меня… А вот, пожалуй… «Письмо к гордой красавице»! Вот — то, что надобно.

Устроившись за своим столом, я вновь обмакнул перо…

«Дорогая Е.А…» — именно так советовали начинать в письмовнике. Я подумал, и все так написал по-другому:

— «Любезная Елена»…

Ну, а дальше, соблюдая приличия, уже шпарил точно, как указано:

«Вас удивят эти строки — не правда ли? Бога ради, не сердитесь, простите меня за невольную смелость писать к Вам…»

Далее все шло о несмелой любви, но об этом было пока рано, и я, отбросив письмовник, перешел непосредственно к делу:

«Разрешите мне все же прояснить возникшее между нами ужасное недоразумение. Возникшее, впрочем, отнюдь не по моей вине, а по злобному умыслу некого человека. Однако, признаюсь, часть моей вины есть и здесь. Увы, я был слишком рассеян, слишком доверчив, слишком…»

Закончив письмо, я пару раз перечитал его и заклеил конверт. В конце концов, это лишь первое письмо… Будет ли оно вообще прочитано? А впрочем, надежды юношей питают, — перефразируя Ломоносова, подумал я.

***

На бал младшеклассников я припоздал, помогал матери в саду, а потом еще возился с калиткой — что-то плоховато стала закрываться. Пока то, да се — вот время и пробежало, и, когда я, наконец, добрался до гимназии, во дворе уже во всю играл вальс. В стороне от парадного крыльца, у скамеечек, расположился небольшой оркестр — виолончель, барабан, скрипки и, кажется еще фагот с флейтой.

Придворные балы обычно начинались с полонеза, затем шли менуэт, мазурка… и толк оптом вальс. Однако, и при дворе все уже не было стол строг, как лет пятьдесят назад. И там уже допускались вольности, тем более, легко допустимые здесь, на балу по сути-то, детском…

Кружились в вальсе юные пары: наши и пригашенные девушки из женской гимназии. Все — учащиеся вторых — пятых классов, лет с десяти до четырнадцати. На танцующих снисходительно взирал позолоченный двуглавый орел, укрепленный над входом в здание гимназии.

Судя по всему, распорядителем бала был Кондрат Кондратьевич Сипяев, Квадрат Квадратыч, историк и всем известный добряк.

Вот музыка кончилась, и Кондрат Кондратьевич поспешно поднялся на крыльцо:

— Осмелюсь напомнить вам, господа, что долгое время танцевать с одной и той же дамой является неприличным! Кроме того…

Я искал глазами Максима Алмазова… Наконец, нашел, и, подойдя, потянул за рукав:

— Максим, есть дело!

— А, Саш!

Судя по улыбке, сестрица еще не поведала ему о всех моих прегрешениях. Что ж…

— Отойдем… А то тут музыка, мешает…

Парнишка смущенно моргнул:

— Ой… я хотел Фенечку Наумову пригласить!

— Успеешь! Вальс еще не раз будет — это ж легкий танец.

Взяв Максима за руку, я отвел его за угол, и вытащил письмо:

— Вот! Слезно прошу, передай сестрице! Но не говори от кого.

— Уж не скажу, — парника засмеялся, убирая конверт в карман. — Тоже еще тайна. Между прочим, не ты первый!

Ну, еще бы… Такая-то красотка!

— Благодарю от всего сердца, мой друг!

Со двора донеслась музыка. Максим пожал мне руку и убежал… Я тоже хотел уйти, как вдруг услышал какой-то шум, скорее даже, скрежет, донесшийся с внутреннего хозяйственного двора. Словно бы кто-то открывал окно! Вернее, пытался…

Кто бы это мог быть? Воры? Но, есть же сторож! Впрочем, тот, как и все, сейчас, верно, смотрит на бал. Да и время-то еще раннее…

Я прислушался, старясь не отвлекаться на доносившуюся музыку… Вот! Снова этот звук… скрежет!

А что, если это Фенриков? Все же не оставил свою мысль насолить Акакий Акакиевичу… Так надо остановить!

Пройдя с десяток шагов вдоль торца здания, я осторожно выглянул из-за угла… и замер!

Из крайнего окна во двор выпрыгнул какой-то ловкий парень в короткой черной куртке, какие носят моряки. В руках парень держал небольшой мешочек… Прямо таки исходящий гнусностью и смрадом, несмотря на голубоватые сполохи защитной магии, волнами прокатывающиеся по всему мешку!

Кстати, распахнутая створка окна вела в кабинет химерологии… Вернее, из кабинета…

Подбежав к ограде, парняга воровато обернулся…

Путилов!

Узнав, я поспешно отпрянул, выглянув из-за угла лишь через пару десяток секунд. Путилова на хоздворе уже не было, видать, перебрался через ограду да был таков.

Интересно… Что-то нехорошее, не доброе произошло только что, на моих глазах. Что? Что было у Путилова в мешке? Зачем он тайно забрался в гимназию?

Зачем? Я вдруг похолодел…

Вот именно — за чем, или — за кем! Часть организма «краеходящего шестинога», жуткой застенной твари! Тот самый, странный, перламутрово переливающийся, орган, похожий на сплюснутую жемчужину, что дает невидимость…

— Ты прав, государь, — Глыбыч тот час же подтвердил все мои догадки. — Похоже, господин Путилов часть Скрелика уволок. Однако же ловок, шельма!

Глава 10

— Ну что, государь? — тихо проскрипел Глыбыч из кармана. — Почуял, куда ветер дует? Не в твою сторону.

— Думаешь, он хочет использовать этот артефакт против меня?

— А почему бы и нет? Я бы так и сделал, будь на его месте.

— Для камня ты слишком… дерзок!

— Не злись, государь. Как есть сказал.

— Ладно, благодарю за честность. Растолкуй лучше, что он может с этим «жемчугом» сделать? — спросил я, не отрывая глаз от тёмного пролома в ограде, куда скрылся Путилов.

— О-о, много чего! — оживился Камень. — Если знает, как подойти. Исчезновение — это так, самое легкое. Этот шарик… он как недоделанная батарейка. В нём сидит сгусток чужой воли. Страха, голода, злобы. Можно попробовать выкачать силу — для какого-нибудь грязного заклятья. Можно вшить в амулет — будет источать некротический фон вокруг носителя. А можно… — Глыбыч помолчал. — Можно попробовать «включить» его обратно. Вызвать эхо того, чем он был. Приманить сородичей. Или… что похуже.

«Что похуже» прозвучало мрачно. Я резко развернулся и пошёл прочь со двора, на ходу застёгивая тужурку. Музыка с бала доносилась приглушённо, словно из другого мира.

Дома меня ждал сюрприз. На кухне, кроме матери, сидел отец. Николай Сергеевич выглядел усталым, но собранным. На столе лежала нераспечатанная депеша с казённой печатью.

— Саша, садись, — сказал он без предисловий. Его голос был лишён вчерашней надломленности. Звучала сталь. — Со мной сегодня беседовали. Из крепости.

Ледяная рука сжала мне сердце. Депеша от Корпуса? О моём «добровольчестве»? Что-то активировались они. Тот врач, Сергей Сергеевич, обмолвился, что должна какая-то комиссия приехать — поэтому меня так поспешно и выписали. Неужели она наводит справки?

— Не смотри так, — отец махнул рукой. — Никаких официальных бумаг пока нет. Но ко мне зашёл старый знакомый, сослуживец по гвардии, а ныне — капитан в штабе Корпуса Стражей. Он… предупредил. Запрос о тебе из гарнизона «Первопостной» не случайность. Заинтересовались того. После того инцидента с Выплеском.

Я молчал, затаив дыхание.

— Ты выжил там, где должен был умереть, Саша. И проявил… необычные рефлексы при задержании. Для штабных крыс это либо интересный аномальный случай, либо угроза. Капитан считает — пока интерес. Но советует держаться подальше от Стены и не светиться. Потому что если это угроза… — Отец не договорил, но смысл был ясен. Корпус Стражей не церемонился с тем, кого считал опасным.

Очередная головоломка. Путилов с одной стороны, заинтересованные военные — с другой. И я — между молотом и наковальней.

— Я понял, — сказал я тихо. — Спасибо, что предупредил.

Отец кивнул, и в его взгляде я впервые увидел не осуждение, а суровую солидарность. Мы оба были в опале. Каждый — по-своему. И теперь отец разговаривал со мной на равных. Видимо прошлый наш разговор не прошел для него даром.

Ночью я толком не спал. Мысли метались: украденная «жемчужина», предупреждение отца, холодные глаза Путилова в коридоре после урока химерологии…

Сон пришёл не сразу. Он прокрадывался по краям сознания, как чёрный туман из-за Стены, холодный и неумолимый. Я лежал, глядя в потолок, на трещину, которая напоминала карту неизвестных земель, и чувствовал, как реальность начинает плыть.

Сначала был только звук. Низкий, вибрирующий гул. Потом запах — озона, угля и чего-то приторно сладкого. И холод. Всепроникающий, выжигающий лёгкие холод.

Я не спал. Я парил. Над бескрайними, искажёнными просторами. Незнакомые леса и степи. Ландшафт кошмара. Земля вспучивается гигантскими пузырями чёрного стекла. Реки из малинового, словно кровь, света извиваются в глубоких ранах каньонов. Небо нависает свинцово-лиловым колпаком. С него временами срываются сгустки зелёных молний, ударяя в землю и рождая призрачные, корчащиеся тени, которые тут же рассыпаются в прах.

Мёртвые Земли.

Те самые… По ту сторону. За Стеной…

Приглядываюсь. Люди. Вернее, то, во что они превратились. Угловатые тени. Целые армии, схлестнувшиеся тут.

Ночь Тысячи Слёз. Так это побоище назовут потом. А пока у этого нет названия. Ни названия, ни формы, ни порядка. Лишь хаос и бурлящий гнев. И магия. Очень много магии. Очень, очень много магии. Высшие маги и архимаги высоких родов сошлись в этой точке времени и пространства, чтобы решить все неразрешенные вопросы и разрубить узлы, которые так долго сплетались и стягивались.

Каждое их движение рвет ткань бытия. Воздух трескается, как тонкий лёд, обнажая на миг пульсирующие радужные пустоты, откуда тянуться щупальца чего-то не имеющего формы.

И в центре этого безумия парит Он.

Структура. Нематериальная, но видимая. Семь взаимосвязанных сфер, вращающихся вокруг единого ядра, сплетённых из сияющих узлов силы. Она переливается всеми цветами, от невинно-белого до густо-фиолетового. Закон. Один из Семи. Источник власти. То, благодаря чему вообще в этом мире существует магия. Он висит в эпицентре, как сердце, питающее и одновременно отравляемое ядом вокруг.

Голоса прорезают кошмар, не звуча в ушах, а возникая прямо в черепе. Полные ненависти, высокомерия, отчаяния.

— …ты не смеешь! Это наше по праву крови!..

— …право крови? Право силы, глупец! И я заберу свое!..

— …вы сломаете всё! Вы выпустите…

Последний крик самый ужасный. Не от боли, а от прозрения. Но уже поздно.

Они атакуют. Все сразу. Одновременно.

И копья, стрелы, огнешары и сотни различных снарядов встречаются, но не друг с другом. А в сердцевине Закона.

Наступает тишина. Абсолютная. На миг.

Потом — вспышка. Не света и не тьмы. Ничто, обретшее форму. Молчаливый, испепеляющий взрыв, который растворяет саму магию в радиусе сотен тысяч вёрст. Я вижу, как аристократы-маги, секунду назад бывшие богами, рассыпаются, как пепел. Как земля под ними перестает быть землёй. Превращается в хаотическую кашу элементарных сил, безумных видений и рвущейся изнутри чужеродной энергии.

Ночь Тысячи Слёз. Так это назовут потом…

Сфера Закона не взрывается. Надсадно трескается и лопается. Как перегретый хрустальный шар. Осколки — огромные, несущие в себе искры былого могущества и страшные провалы пустоты — разлетаются, вонзаясь в искажённую землю. Каждый осколок становится ядром новой аномалии. Там, где упал осколок Света, возникает зона вечного, выжигающего душу сияния. Там, где упал осколок Тьмы — пузырь абсолютного мрака, где время текло вспять. А там, где упали осколки, хранившие саму суть противоречия, рождаются существа. Не животные, но демоны — сгустки ярости, ненависти и искажённой магии.

Ночь Тысячи Слёз на исходе.

Потом, спустя много времени, — если мерить привычным людскими мерилами, то около пятидесяти лет, — появились другие. Инженеры, каменщики, солдаты. Их и еще десятки тысяч других рабочих поднял на это мой дед. Он первый понял, что зараза расползается и ее нужно остановить. На лицах прибывших ледяной, животный ужас. Они видели, как тьма растекается. Как трещины в реальности ползут от эпицентра, угрожая поглотить ещё живые земли. Все оставшиеся земли.

Не было времени на споры. Не было сил на новую войну. Было только отчаяние и воля к выживанию.

И они начали строить.

Не стену из камня. Сперва — стену из воли. Тысячи магов, вставших в круг, сплели первый барьер — силовой, нематериальный, заставляющий саму аномалию отступать. Он трещал и гнулся под напором Мёртвых Земель, но держался.

Потом пришли инженеры с чертежами и простые люди с кирками. Они везли уральский особый самородок, освящённый древними заклятьями, пропитанный кровью и слезами. Каждый блок клали под заговоры стойкости, каждый шов заливали расплавом серебра и заговорённой смолой. Ритуал, растянутый на годы. Ритуал отвержения, изоляции, запечатывания.

Я видел, как гибли те, кто работал у самого подножия Стены. Одних съедала внезапно вырвавшаяся тень. Другие сходили с ума, увидев в трещине камня отражение собственных кошмаров. Третьи просто замерзали, потому что Стена высасывала тепло из всего вокруг, даже из человеческих душ, чтобы питать свои защитные чары.

И она росла. Ввысь и вглубь. В землю она уходила на сотни саженей, чтобы перекрыть подземные потоки искажённой силы. В небо — чтобы отсечь аномальные небеса. Она стала приговором. Приговором целому региону. Концом света для тех, кто остался по ту сторону. И единственным щитом — для тех, кто был по эту.

Последний образ: готовый отрезок Стены, седой от инея и покрытый мерцающими рунами. У её подножия — группа Стражей в первых, ещё не уставных, мундирах. Они смотрят на Стену. Их лица напряжены. Один из них, молодой ещё, с горящими глазами, поднимает руку и что-то кричит товарищам, указывая на что-то в бинокль. Его жест полон не страха, а… азарта. Он видит в этом крае Тьмы не только угрозу, но и поле для подвига. Исток той самой легенды, что заманивает мальчишек на Испытание.

А где-то в глубине, среди бушующих аномалий Мёртвых Земель, один из осколков разбитого Закона слабо пульсирует. В нём дремлет память, память Ночи Тысячи Слез. И жажда. Жажда быть целым. Или… найти нового хозяина.

***

Я проснулся с резким, судорожным вдохом, как будто вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось, вжавшись в рёбра. Комната была погружена в предрассветный мрак, но я видел всё чётко — каждую щель в половицах, каждую пылинку в воздухе. Запах озона ещё стоял в ноздрях, призрачный, но невыносимо реальный.

Я свесил ноги с кровати. Стена… Как шрам. Глубочайшая, незаживающая рана на теле мира, нанесённая в момент величайшего магического предательства, когда гордыня родов оказалась сильнее разума. Это гробница для целой страны и одновременно — плотина, сдерживающая потоки безумия.

И осколки Закона всё ещё там. Они — сердце аномалий. И они — ключ. К невообразимой силе. И к окончательной гибели.

— Вот так-то, государь, — проскрипел из-под подушки тихий, голос Глыбыча. — Приснилось? Не сон это был. Это — эхо. Эхо великой трещины. Иногда оно пробивается к тем, у кого… своя трещина в душе. Добро пожаловать в клуб.

Я повернулся, вытаскивая тёплый, тяжелый камень. Его «лицо» в слабом свете зари казалось древним и бесконечно усталым.

— Ты… ты же оттуда? Из Стены?

— Оттуда, — просто подтвердил Глыбыч. — Но я старше. Гораздо старше. Я помню землю до Стены. И до ваших глупых родов. Но это… это был конец старого мира. И рождение нового. Уродливого. Как эта стена. И как тот мальчишка, Путилов, который теперь таскает в кармане осколок того старого безумия. Он играет с огнём, который сжёг империю магов. Думаешь, у него получится лучше?

Я сжал камень в ладони, чувствуя его неровную, вечную твердь.

— Нет, — сказал я тихо, глядя в окно, где за крышами начинала сереть полоса утра. — Не получится. Но он может натворить бед.

— Мне хватило и минуты, чтобы понять его характер, — проворчал Глыбыч. — И могу сказать точно — бед он натворит, это к гадалке не ходи.

***

Утром в гимназии царило странное возбуждение. Вчерашний бал забыт. Все шептались о другом: в кабинете химерологии кража! Пропал ценный экспонат!

— Профессор Зуев, говорят, в бешенстве, грозится обратиться в жандармерию, — прошептал один из студентов.

— Магические дела — не жандармское. В особый отдел надо обращаться, — ответил второй.

Меня, как и других старшеклассников, вызвали по одному в кабинет директора. Севрюгин сидел за столом, побагровевший от гнева и, кажется, страха — скандал в его гимназии с привлечением соответствующих органов мог поставить крест на его карьере. Рядом, бледный как полотно, сидел Зуев.

— Бестужев, — директор выдохнул, стиснув перо. — Вчера вечером, во время бала, из кабинета профессора был похищен уникальный биомагический образец. Вы вчера присутствовали на территории гимназии. Не видели ли чего подозрительного?

Вопрос был задан формально. Но глаза Зуева впились в меня с гипнотическим пристрастием.

— Я был на балу недолго, господин директор. Передал письмецо одному младшекласснику и ушёл. Со двора. Ничего не видел.

— Никого посторонних? Никаких… необычных звуков, запахов? — вступил Зуев. Его голос дрожал. — Образец был крайне опасен! Неактивированный, но всё же!

— Нет, профессор.

Рассказывать про Путилова я пока не стал — затаскают как свидетеля. К тому же какова вероятность, что мне, изгою, сыну декабриста, поверят? Всё обернут против меня и еще крайним сделают. Нет, лучше разберусь своими силами.

Меня отпустили довольно быстро.

В коридоре меня нагнал Фенриков.

— Слышал? Кто-то старика Зуева обул! Герой! — он понизил голос. — Говорят, украли ту штуку, из химеры которую он вытащил. Ты представь, кому она сдалась? Какому-нибудь коллекционеру? Или…

— Или? — спросил я, внимательно глядя на него.

— Или кто-то решил поэкспериментировать, — Игорь многозначительно поднял бровь. — Знаешь, есть такие… любители тёмных артефактов. Особенно среди наших местных «князьков». Слыхал про «Клуб Гекаты»?

Я покачал головой.

— Что за клуб такой?

— Тайное общество, — прошептал Фенриков, оглядываясь. — Говорят, собираются богатые бездельники и мажоры, балдуют с магией, которую церковь не одобряет. Сплетни, конечно…, но где дым, там и огонь. Мой дядька, Спиридон, говорит, что у Путиловых младших — этот придурок Леонтий — членство имеет.

Вот так новости! Теперь картина начинает складываться.

— Тебе нужно быть осторожнее, — неожиданно серьёзно сказал Игорь.

— Это еще почему?

— Ты с ним вчера конфликтовал. Если это он украл артефакт, то может и отомстить… — он сделал выразительный жест пальцем по горлу. — Ладно, мне пора. Держи ухо востро, Сашка.

Он исчез в толпе.

После консультаций я не пошёл домой. Мне нужно было подумать. Я направился в городской сад, к нашему вчерашнему месту у пруда. Нужно было решить, что делать дальше. Молчать? Но тогда Путилов сможет беспрепятственно использовать орган, и последствия могут быть непредсказуемы. Донести? Но без доказательств это будет голословное обвинение сына влиятельного клана против сына декабриста. Меня сомнут.

— Глыбыч, — тихо спросил я. — Слыхал что-нибудь про «Клуб Гекаты»?

— Геката… — проскрипел он нараспев, будто пробуя слово на вкус. — Трехликая. Владычица перекрёстков, призраков и чёрной магии. Пафосное название для сборища мелких хулиганов. Нет, государь, не слыхал. Таких «клубов» за два века могло смениться с десяток. «Дети Гекаты», «Тени Гекаты», «Братство Ночного Креста»… Обычная болтовня для отпрысков богатых фамилий, которым наскучили балы и паромобили. Им хочется… остроты. Ощущения, что они прикасаются к запретному.

— Ты думаешь, это просто игра?

— Игра? — Глыбыч фыркнул, и с его поверхности слетела мелкая пыль. — С игрой в карты или в теннис не сравнить. Скорее игра с огнем. Ты бы был поосторожнее, государь. Дураков тут хватает, как я понял.

Я сидел на лавке, глядя на воду, когда ощутил лёгкое дуновение не по сезону холодного ветерка. И странное чувство… будто на меня смотрят. Не глазами. Чем-то иным. Я резко обернулся.

На аллее, в двадцати шагах от меня, стояла Елена Алмазова. Одета в простое, но изящное светло-серое платье. В руках книга… И мой конверт.

Девушка посмотрела на меня. Во взгляде уже не ненависть, а холодное, изучающее любопытство.

— Господин Бестужев, — сказала она тихо, подходя ближе. — Вы невероятно наглы.

Я вопросительно глянул на нее. Она слегка потрясла конвертом.

— Это письмо — правда, — сказал я, вставая. Оправдываться не собирался, но донести истину желал. Говорил чётко, глядя ей прямо в глаза. — Я не писал вам гадостей. Альбом у меня украли, чтобы подставить. И я знаю, кто это сделал. Но доказательств у меня нет. Только слово.

Она слушала, не мигая. Её лицо оставалось непроницаемым.

— Вы говорите о господине Путилове?

— Он нем самом.

Елена молчала, словно о чем-то размышляя. Потом, положив книгу на скамейку, произнесла:

— Я поговорила с братом. Он, в своём простодушии, подтвердил, что действительно болтал о моём альбоме с Леонтием Путиловым за день до… инцидента. Логика слишком прямая, чтобы быть случайностью. Склонна думать, что вы и в самом деле не виноваты.

— Я… благодарен вам за понимание, — выдохнул я, почувствовав, как с плеч спадает часть тяжести. — И прошу прощения за причинённое беспокойство. Даже косвенное.

— Не стоит. Вы были орудием. Меня огорчает другое, — она слегка нахмурила брови. — Что такие, как Путилов, считают возможным распоряжаться чувствами и репутациями других, как пешками. Это… отвратительно. И опасно. Опасно для всех.

Я хотел уже ответить, что полностью с ней согласен, как вдруг приметил вдалеке какое-то движение.

С аллеи к нам целенаправленно шли трое мужчин. Черная одежда строгого покроя — тёмные сюртуки без излишеств, плотно сидящие на плечах. Лица — непроницаемые, высеченные из гранита. Не городовые, не дворовые.

«Слуги», — догадался я. Но слуги особого рода, личная гвардия или доверенные бойцы.

Они подошли. Средний, с жёстким взглядом и сединой у висков, склонил голову ровно настолько, насколько требовала формальная вежливость.

— Александр Бестужев? — его голос был низким и ровным, без эмоций.

— Да. Это я.

Елена инстинктивно сделала шаг назад, но не ушла. Её глаза метнули на меня встревоженный, вопросительный взгляд.

— Нам поручено передать вам послание, — продолжал человек. Он вынул из внутреннего кармана плотный, кремового оттенка карточный билет с чёткими, оттиснутыми золотом буквами. — От господина Леонтия Аркадьевича Путилова.

Он протянул карточку. Я взял её. Текст был краток:

«Господину Александру Бестужеву.

Ваши недавние действия, а также последующие клеветнические измышления, порочащие мою честь и достоинство, оставили мне единственно возможный выход, предписанный кодексом чести.

Вызываю Вас на дуэль.

Завтра, на рассвете. Место: Старая дубовая роща за Чертовым оврагом, к северу от города. Оружие — шпаги. Секунданты — по вашему усмотрению.

В случае вашего неявки ваша репутация будет считаться окончательно уничтоженной, а ваш отказ от удовлетворения — публично объявленным.

Леонтий Путилов.»

Посланник с сединой выдержал паузу, давая мне прочесть, и добавил уже от себя, всё тем же безжизненным тоном:

— Господин Путилов просил уточнить: поскольку вы не дворянин, формальный повод — защита личной чести. Но процедура будет соблюдена. Ваши секунданты должны явиться в усадьбу Путиловых до полуночи для согласования условий. Всё ясно?

Я поднял на него взгляд. Ледяным тоном ответил:

— Всё ясно. Можете передать ему, что я… принимаю его вызов.

Глава 11

Дуэль… Хм… Что ж, дуэль, так дуэль!

Приняв вызов, я четко осознавал, что предстоящий поединок вряд ли будет честным. Да точно не будет таковым!

Наверное, что-то такое отразилось на моем лице…

— Я понимаю… Мне не дОлжно вмешиваться в мужские дела, — подойдя, Елена взяла меня за руку и заглянула в глаза. — Но, если это приглашение от Путилова… Не принимайте ни под каким видом! Хотя…

Вспыхнувшие пронзительной синевою глаза погасли, взгляд вильнул в строну:

— Я не имею права советовать, не зная сути, — негромко протянула красотка. — Тем более — мужчине. Считайте, господин Бестужев, что я просто выразила свое мнение, не сдержалась. За сию экзальтацию прошу простить… и не воспринимать серьезно.

Я лишь развел руками:

— Да Боже ж мой!

— Пока же знайте, я больше не держу на вас зла, — улыбнулась девушка. — Прощайте! Думаю, еще увидимся.

— О, конечно же!

Я дернулся было поцеловать ручку, но не успел. Резко повернувшись, красавица быстро пошла прочь… Я смотрел ей вслед с глупой блаженной улыбкой, чувствуя, как понимается в груди теплая волна радости — все же удалось кое-кто исправить, все же удалось…

— Александр! — дойдя до старой липы, Елена вдруг обернулась, и, верно, хотела еще что-то сказать… но, лишь улыбнулась и помахала рукой.

Елена Алмазова. Одна из первых красавиц губернской женской гимназии, еще только начинающая выходить в свет…

Проводив барышню взглядом, я уселся на первую попавшую лавочку и крепко задумался. Дуэль… Секунданты… Кто бы ими мог быть? Так уж сложилось, что каких-либо близких друзей у меня не было, и нужно было кого-то просить. Кого? Ну, не простолюдина же Прошку!

Игорь Фенриков — первый, кто пришел на ум. Он, конечно, балабол, но хороший парень, и, главное, совершенно не боится Путилова… в отличие от многих других. Да, Игорек, верно, согласится, тем более — сам тот еще авантюрист.

Второй секундант? Хм… Григорий? Тот трусоват, и, ясное дело, откажется. Тем более, узнав, с кем я дерусь! Вот, насчет второго можно, наверное, попросить…

— Омнибуса ждешь?

Я вскинул голову:

С той стороны улицу весело махал рукой… Фенриков!

Вот уж, поистине, легок на помине! Впрочем, ничего удивительного, он где-то здесь рядом и жил.

Видно было, Игорек уже успел забежать домой и переодеться, сменив синий гимназический мундир на серый статский сюртук и новомодные французские панталоны изумительного лилового цвета. Последний писк! В тон панталонам был небрежно повязанный шейный платок.

— Экий же ты франт Игорь! — кивая на место рядом с собой, я рассмеялся. — Право слов, франт.

— Стараемся! — перейдя улицу, Игорек плюхнулся рядом и подмигнул. — Ну? К павильонам да по пивку? Ты что такой озабоченный?

Ну вот… как-то сам собой разговор и завязался. Что уж теперь тянуть — предложить сразу.

— Вот, — вытащив из кармана письмо, я протянул его приятелю. — Что скажешь?

Быстро пробежав глазами послание, Фенриков вдруг запрокинул голосу и… громко захохотал:

— Ой, ой не могу, ой, умора! Ой, держите меня семеро!

— Да что ты ржешь-то? — не на шутку рассердился я. — Вот… ржет, как та кавалерийская лошадь! Дело-то серьезное…

— Дело-то серьезное, — отсмеявшись, Игорек посмотрел мне прямо в глаза. — Только вот вызов какой-то странный. Я бы сказал — это издевательство и насмешка! Вот, тут сказано — шпаги… А с чего бы? Согласно неписанным правилам дуэлей, оружие выбирает вызываемый. Хоть у нас, в отличие от тех же французов, и нет негласного дуэльного кодекса, но правила-то все-таки есть! И каждый дворянин их знает… обязан знать.

— Да…, но я не дворянин… — слабо возразил я. — А ведь дуэль может проходить только между равными по социальному статусу личностями.

— Не совсем так, — Фенриков пожал плечами. — Насколько я знаю, это твой отец был лишен дворянства… как и весь род. Но, до известных событий вы были дворянами. Тут очень запутанное дело, друг мой! Можно трактовать и так и сяк… Да, вот тут снова издевательство — зная о том, что твой род лишен дворянства, Леонтий упоминает о твоей репутации и чести. Словно бы смеется… Опять издевка, мой друг! За такое письмо его можно самого на дуэль вызвать! Это послание — прямое тебе оскорбление, направленное против чести! Думаю, Путилов специально так написал, чтобы ты в любом случае не отвертелся. Как бывший дворянин… Впрочем, как сказал один мой добрый приятель — бывших дворян не бывает. Благородство навсегда остается в крови!

— Браво! Поистине, замечательно сказано! — одобрительно просипел из кармана Глыбыч.

— Молчи! — тихонько шикнул я.

— Что-что? — мой собеседник вскинул глаза. — Ты что-то сказал?

— Я про место… Чертов овраг. Как-то там мрачновато!

— Согласен, не Версаль! — Фенриков хлопнул меня по плечу. — Мрачновато, зато безлюдно. Тем более — на рассвете. Вот опять тебе оскорбление! По правилам, место и время поединка тоже ты должен выбирать.

— Да мне все равно, в общем-то, — смахнув прилипший к плечу клейкий зеленый листочек, я пожал плечами. — Что овраг, что роща. Какая разница, где мне господина Путилова продырявить?

— Ну ты хват! — снова рассмеялся Фенриков. — Продырявить! Хорошо бы, конечно бы… Только учти, друг мой — Леонтий Путилов не из тех, кто сражается честно! Говорят, он владеет магией. Ну, не как Стражи, но… кое-что может.

Игорек вдруг прищурился:

— Я так полагаю, ты хочешь позвать меня в секунданты? Что ж, не откажу! Скажу больше — это хороший выбор!

— Спасибо, Игорь! — протянув руку, растроганно поблагодарил я. — Теперь бы кого пригасить вторым?

— Вторым секундантом? — уточник, Игорь хмыкнул и покачал головой. — Ну, у нас же не столица, мой друг! Вполне достаточно и меня одного. В крайнем случае, можно попросить моего дальнего родственника, Валеру. Ну, помнишь того уланского ротмистра?

— Конечно! Веселый такой парень.

— О, Валера — настоящий бретер, и знает о дуэлях все! Думаешь, от кого я так нахватался?

— Да уж точно, не из книжек! — наконец, рассмеялся и я.

Фенриков потер руки:

— Так! А теперь серьезно. По правилам, перед дуэлью рекомендуется создать суд чести из трех человек. В целях попытки примирения сторон. Но, судя по письму, никакого успеха здесь не будет. Путилов сделал все, что бы поединок обязательно состоялся. Вот ведь, пройдоха — ну до чего ж хитер!

Я покачал головою:

— Уж так ему хочется меня убить!

— Почему обязательно убить? — глядя на громыхавшую мимо колымагу, хмыкнул Игорек. — Вовсе нет! Думаю, до этого все-таки не дойдет.

— Тогда для чего же городить огород? — подскочив, я всплеснул руками.

— Все для того же! — отмахнулся приятель. — Для чего и весь путиловский эпатаж! Потешить самолюбие, показать себя… тебя растоптать, унизить… обезобразить даже. Кстати, дерется Леонтий неплохо! Вполне может отрубить тебе ухо или кусочек носа… Потом и живи так!

— Мерзость какая!

— Вот, то-то… Леонтий — тот еще гнус и мерзавец, но он далеко не дурак и не трус. Потом, этот Чертов овраг, дубовая роща… — Фенриков почесал подбородок. — Я только сейчас догадался. Там же можно и зрителей спрятать! Иначе перед кем Путилову выкобениваться? Перед секундантами? Маловато!

— Выходит, он что же, полностью уверен в собственной победе? — удивленно протянул я.

— Выходит, так… — Игорь кивнул и задумался. — Он же видел тебя в гимнастическом зале и уверен, что, извини, боец ты никакой.

— А если еще применит магию…

— Если умеет — применит, в этом не сомневайся! — угрюмо подтверди Игорек.

Я покусал губы:

— Значит, унижение и болезненные раны… Но, не смерть. Ишь, гуманист какой выискался!

— Тут не гуманность, а трезвый и хладнокровный расчет, — Фенриков задумчиво скривился. — С трупом потом много возни. Наверняка, кто-нибудь проговориться, придется заминать дело… Вряд ли старший Путилов отнесется к этому с одобрением! А на расправу он крут, и родному сыночку сгоряча запросто прилететь может!

Помолчав, Игорек похлопал себя по карманам и выругался:

— Черт! Табак забыл. Как бы тетушка е нашла, потом будет занудствовать… А по поводу поединка… Вот что… Надо что-то придумать! Какой-нибудь оберег или что-то такое… Скажу прямо — без этого у тебя шансов нет! Только надежда на случай.

— Еще посмотрим!

Уж я-то был в себе уверен! Меня, тогда еще наследного принца, учили лучшие фехтовальщики и бретеры, не только записные дуэлянты, но и герои прошедшие Ад всех бабушкиных войн!

— Не к месту ты, государь, бабушку вспомнил, — снова заворчал Глыбыч. — Эх, матушка Екатерина Алексеевна, не зря ты — Великая! А дружка своего — слушай, дело болтает. Не забывай, враг твой Скрелика части имеет! А с ними много чего можно натворить… И на дуэли — тоже! Представляешь, твой соперник вдруг станет невидимым? Причем — только для тебя!

— Да хватит уже причитать!

— Что?

— Говорю, что ты предлагаешь?

Фенриков предложил затянуть дело. Написать ответное письмо, где изложить свое удивление столь явным пренебрежением к неписанным правилам поединков и предложить свои условия, как и положено ответчику, сиречь — вызываемой на дуэль стороне. Пока будут обсуждать да думать — за это время можно будет найти и купить оберег. Игорек уверил, что знает, где…

Но, сначала — послание!

— Письмо должно быть написано вежливо, — предупредил Игорек. — Крайне вежливо. Так, чтоб у Путилова не имелось никаких шансов выставить себя оскорбленной стороной. И вручить ты его должен лично, в присутствии секундантов… Ну, в твоем случае, секунданта — меня.

Я рассмеялся:

— Легко сказать — вручить! Да в дом Путиловых меня и на порог не пустят.

— Пустят, — уверенно кивнул Фенриков. — Правда, не в дом. Сегодня вечером в загородном имении Путиловых — тайное сборище «Клуба Гекаты»! Целая мистерия! Приглашены не только члены клуба… Все будут в масках — и мы с тобой тоже! А там уж улучим момент.

— Клуб Гекаты? Мистерия? — я устало прикрыл глаза. — Черт знает, что.

Дома, набрасывая текст письма, я никак не мог прогнать лезущие в голов мысли. Если Путилов собрался на рассвете драться на дуэли, зачем устраивать дурацкую мистерию на всю ночь? Лучше бы отдохнуть выспаться… Где логика?

— Вот именно — где?

Я и сам не заметил, как стал рассуждать вслух.

— Логика есть, — усмехнулся с полки Глыбыч. — В том случае, если на мистерии произойдет что-то такое, что резко усилит магические способности Путилова. Он же помнит, что ты как-то сумел выкрутиться в прошлый раз! Я думаю, в этой мистерии есть большой смысл! Это не просто шутки богатых недорослей. Геката — трехликая богиня Мрака и Тьмы! Ее солнце — Луна, ее день — ночь, кровь девственниц — питие ее! Волосы ее — шипящие змеи, а сердце отдано Тьме! Если принести этой грозной богине хорошую жертву… она может помочь, ибо колдовство и магия — стихия ее!

— Прям, как поэт говоришь, — усмехнулся я. — Гомер! Эзоп! Аристофан.

— Аристофан — насмешник. А в моих словах есть правда, государь. Прошу тебя, будь осторожней!

— Так я и так осторожничаю! — опустив в чернильницу перо, я расхохотался. — Письмо, вон, пишу — вежливее не бывает! Куда уж больше-то?

***

Загородное имение Путиловых располагалось к северу от города, сразу за дубовой рощей. Там, за Чертовым оврагом, и было назначено место дуэли. Рядом совсем!

Отпустив извозчика сразу за близлежащей деревней, мы с Фенриковым отправились дальше пешком, как и было предписано особым «Наставлением для приглашенных», кое-имелось у Игорька.

Стемнело, в черном бархатном небе ярко сверка луна — «Око Гекаты»! Дабы не свалиться в какую-нибудь канаву, Игорь светил предусмотрительно прихваченным фонарем, со вставленной в него дорогой восковой свечкой.

И, тем не менее…

— Черт! — сделав шагов десять, Фенриков едва не упал. — Ну и дорожка!

— Что же они ее не отремонтируют? — удивился я. — Засыпали бы ямы, поставили фонари… Уж, думаю, денег в этом семействе хватит!

Игорь покачал головой:

— Не в деньгах дело! Просто у них есть и другая усадьба, куда более презентабельная. А эту Путиловы хотя продавать. Мой дядюшка Спиридон как приценивается… Вот я и посмотрю! Видишь — не только тебе помогаю. Да и мистерию, честно сказать, любопытство гложет посмотреть! Что там такое Леонтий выдумал?

«Дядюшка Спиридон… Спиридон Акмедов. Тот еще воротила! Путиловым, конечно, сам по себе не конкурент… но, если споется с теми же Турусовыми, то…»

— Дьявол! — теперь уже я чуть было не полетел в яму!

Действительно, та еще дорожка — не помогал и фонарь! Его бы слегка усилить магией… Однако, сие было запрещено все тем же «Наставлением» — магия в мистерии должна быть одна — змееволосой Гекаты! И больше — никакая другая.

Позади нас тоже кто-то выругался… И, похоже, упал!

— А мы здесь не одни! — шепнул я.

Фенриков хмыкнул:

— Еще бы! Тут нынче человек сорок соберется. Если не больше! И члены клуба, и, как мы, приглашенные. Леонтию надо ж перед всеми блеснуть! Чтоб побольше народу увидало, прониклось…

Ночную усадьбу, освещенную дрожащим пламенем факелов, окружал заброшенный парк, терявшийся во тьме. У ворот стояли стражи с копьями — здоровенные мужики в греческих хитонах и позолоченных масках. Возле стражей скалили зубы свирепые «псы Гекаты» — две огромные черные собаки непонятной породы. Они не лаяли, не рычал, но внушали входящим невольно уважение и страх… слегка подпитанный магией. Подойдя, я явственно ощутил холод и даже поежился, поспешно надевая маску.

— Ты что, замерз? — хохотнул Фенриков в забавной маске фавна.

Мне же досталась какая-то трагическая личина, из тех, кои в древние времена использовались в Афинском театре.

Показав приглашение, Игорь кивнул на меня… Стражи молча раздвинули копья.

Войдя в парк, мы оказались перед крыльцом старого двухэтажного особняка, с колоннами мрачными провалами выбитых окон. Негромко звучала музыка, но музыкантов не было видно — вероятно, они прятались за деревьями в глубине сада.

Собравшийся народ в масках с любопытством озирался вокруг. В большинстве своем здесь были юноши, и лишь всего несколько дам, вернее сказать — барышень, судя по дорогим пелеринам и платьям — из очень богатых семейств. Уже собралось человек тридцать, все чего-то ждали, негромко переговаривались и смеялись.

Вдруг музыка резко стихла. Вспыхнули факелы, и на крыльце появился молодой человек в цилиндре и накинутом поверх модного сюртука черном плаще с кроваво-красным подбоем. Золоченая полумаска почти не скрывала лицо. Все узнали хозяина… Леонтий Путилов! Во всей своей красе… Дешевый паяц!

Послышались приветственные крики. Кто-то зааплодировал.

Леонтий картинно поклонился, отведя полу плаща:

— Рад вас видеть, друзья! Прошу за мной… Пусть будет мистерия! Пусть все наши враги проваляться в Ад! Слава Гекате!

— Слава Гекате! — разом подхватили все.

Вслед за хозяином и идущими впереди факельщиками, гости направились по неширокой аллее куда-то в глубину сада. Из темноты выступили греческие статуи на постаментах… Одна из них неожиданно дернулась… Послышался девичий визг. Хохот…

— Прошу не пугайтесь, друзья мои! — обернувшись, рассмеялся Путилов. — Это всего лишь статуи. Правда, они — живые! Посланцы богини, ожившие ради мистерии!

После этих слов статуи — прекрасные обнаженные девы — разом поклонились… Ко всеобщему восторгу!

Всего лишь крепостные девки, — с презрением подумалось мне. Эка невидаль! Похоже, тут слаще морковки не едали! Да уж, не Санкт-Петербург… и не имение графа Строганова, где, помнится, как-то раз подобных девушек было выставлено около сотни! Здесь же… всего-то чертова дюжина.

— Идите же, друзья! — Путилов нетерпеливо подогнал гостей. — Нас нынче ждет кое-что поинтересней! Статуи же будут сопровождать нас.

— А ничего красотки! — ткнул меня в бок Фенриков. — Особенно вон та, рыженькая. Интересно, она…

Страшный, неимоверно свирепый вой вдруг донесся из глубины парка! В нем слышались злобное неистовство дикого зверя, жуткая жажда крови и отголоски древнего черного колдовства.

И я… я явственно ощутил эту злобу и лютый зловещий холод, пронзивший все тело до самого сердца!

Неужели, Путилов все же…

Все испуганно притихли… и в наступившей тишине прозвучал насмешливый голос хозяина мистерии:

— Вы только что слышали голос Зверя Гекаты! Но, не пугайтесь! Время Зверя еще не пришло. За мной же, друзья! Сама богиня ждет нас! Слава Гекате!

— Слава Гекате!

— Слава!

Густые кусты и деревья, наконец, расступились, впереди блеснул отраженной луною пруд с кувшинками и черной водою. Обнаженные статуи с факелами в руках выстроились вокруг пруда, в воде отразилось дрожащее оранжево-желтое пламя.

— Слава Гекате! — обернувшись, снова крикнул Путилов.

— Слава Гекате! Слава! — собравшиеся откликнулись нестройным эхом.

Вдруг снова потянуло холодом… зловещим, мерзким… словно бы вдруг пахнуло мертвечиной! Прозвучал громкий хлопок — казалось, треснуло небо!

Кто-то завизжал, ахнул… Какая-то барышня хлопнулась в обморок.

Неведомо откуда послышался вдруг леденящий душу скрежет, оглушительный гром барабанов и пронзительный вой, напоминавший недавний вой Зверя. Все это вместе сплелось в примитивный африканский ритм, в некие дикарские пляски… Кто-то запел… Кажется, по-английски! Ну да, по-английски… Я явственно различил слова:

— Highway to Hell!

Что-то про Ад…

Мерзкие слова! Дикарское уханье барабанов. И леденящий душу скрежет. Так верно скрипели бы зубы у Зверя Апокалипсиса!

— Highway to Hell!

— Танцуйте же во славу Гекаты! — воздев руки к луне, возопил Путилов. Пижонский цилиндр свалился с его головы, волосы растрепались.

— Танцуйте! Танцуйте друзья! Это — музыка будущего!

Дикарский прилипчивый ритм, изрядно сдобренный примитивной, но действенной магией, едва не сбивала с ног, заставляя все тело дергаться в конвульсиях.

— Highway to Hell!

Живые статуи, убийственно прекрасные в своей наготе, придавали мистерии оттенок изрядного эротизма и похоти. Впрочем, чего еще ожидать от Гекаты? Кто-то из собравшихся уж начал откровенно лапать девушек.

Тоже мне, мистерия!

Похоже, все шло к тривиальному свальному греху…

— А мы неплохо веселимся, друг мой! — Фенриков хлопнул меня по плечу и расхохотался… кажется, напрочь позабыв, зачем мы вообще сюда явились.

Мерзкая музыка вдруг резко стихла. Вокруг повисла на миг оглушительная тишина… разорванная в клочья грохотом и треском!

— Встречайте богиню! — подпрыгнув, что есть силы заорал Путилов. — Она выберет кого-то из вас!

Хозяин мистерии обвел глазами разом притихшую толпу… Пронзительный взгляд его вдруг упал на меня… тонкие губы тот час же скривись в глумливой ухмылке:

— Маска, я тебя знаю! — указательный палец Путилова устремился к моей груди. — Шпионишь? Ты нынче — корм! Корм для Зверя. Эй, слуги…

Последние слова юного негодяя утонули в грохоте… выехавшего и зарослей мотоцикла с клёпаным баком! Из выхлопной трубы вырывались сизые клубы пара, смешанного с голубоватыми искрами магии.

Все ахнули, разом забыв и про Путилова, и про его слова…

За рулем брутальной машины сидела девушка лет двадцать, абсолютно нагая красавица с тугой налитой грудью, словно явившаяся из эротических юношеских снов.

Каштановые волосы, скуластое, дерзкое лицо, с острым подбородком и насмешливо изогнутыми губами, парик в виде мертвых змей!

Я узнал ее…

Черт побери!

Вероника Софронова… Ника! Откуда она здесь? Как? Почему?

— О, Геката! — упав на колени, визгливо закричал Леонтий.

— Слава Гекате!

— Слава! — подхватили все.

Резко тормознув у края пруда, Ника смерила всех насмешливым взглядом и кивнула на сиденье:

— Ну? Кто со мной в Ад?

Глава 12

— Я! Я отправлюсь в Ад! — истошно закричал Леонтий.

А потом раскатисто рассмеялся.

— У этого парня явно что-то с головой не в порядке, — проворчал Глыбыч.

Я ничего не ответил — глазел на Нику. Посмотреть было на что, но интересовала меня сейчас не ее нагота.

«Что она тут делает? И почему… в таком виде?»

Расспросить ее об этом не удалось — Путилов вскочил на сиденье за Никой, обхватив её за талию с таким видом, будто захватил трофей. Мотоцикл с рёвом рванул с места, оставляя за собой сизый шлейф, и скрылся за углом особняка. Я инстинктивно шагнул вперёд, рука потянулась к карману с письмом, но было поздно.

— Эх, государь, упустил момент, — проворчал Глыбыч. — Теперь эту эпистолу придётся вручать уже после того, как он тебя на шпагах потренирует… если, конечно, мы отсюда живыми выберемся.

Мерзкое предчувствие, скользнувшее по спине, заставило меня замолчать. Он был прав. Всё здесь было не так.

Тем временем «представление» у пруда набирало обороты. Из тени деревьев вышли несколько фигур в длинных, ниспадающих до земли балахонах из грубой чёрной ткани. Капюшоны скрывали лица. «Монахи» встали кругом, обратившись к воде, и начали говорить. Сначала шёпотом, потом голоса набрали силу, слились в низкий, монотонный гул.

Я насторожился. Продолжение костюмированного шоу? Нет. То, что они читали… Это не церковнославянский и не латынь. Звуки гортанные, шипящие, с неприятными щелчками, будто ломались сухие ветки. Язык, которого не должно было быть в сотнях вёрст от цивилизованных земель.

— О-хо-хо, — проскрипел Глыбыч у меня в кармане. — Вот это дают. Не ожидал я здесь такого услышать.

— Ты понимаешь язык? — спросил я.

— Понимаю, — ответил камень мрачно. — И чертыхнуться хочется. Это «Молитвы Разлома». На языке Тварей Пустоты. Там, за Стеной, так шепчутся в самых гнилых и глубоких норах. Не молитвы даже, а… заклинания на разрыв. На призыв того, что сидит в щелях мира. Богохульство чистой воды, одним словом.

— Откуда они знают этот язык?

— Хотел бы и я знать ответ на этот вопрос…

В такт голосам забил барабан — глухой, будто бы бьющийся из-под земли. В воздухе поплыл густой, сладковато-горький дым от тлеющих в чашах трав. Он защекотал ноздри, вызывая лёгкое головокружение. Гости захмелели, их глаза начали становиться стеклянными. Присутствовавшие принялись покачиваться в такт ритму. Коллективный транс. Массовое отупение.

Вновь раздался вой — жуткий, скрежещущий. Теперь уже отчётливо из дома, с той стороны, куда умчался мотоцикл.

— Ох, не к добру все это! — начал вздыхать Глыбыч.

Мне же стало любопытно. Кого они там держат?

Я осторожно, стараясь не привлекать внимания заворожённых балахонниками гостей, сделал шаг назад, потом ещё один. Отступил из круга света факелов в густую тень старой липы. Отсюда был виден угол особняка и начало тропинки, ведущей вглубь парка, туда, откуда доносился звук.

— Ты куда, государь? — встревоженно спросил Глыбыч. — Самый разумный поступок — тихо и быстро ретироваться, пока эти юные дурачки не одурели до цугундера.

— Необходимо выяснить, что там воет. Мне нужно посмотреть.

— Ага, посмотреть. А потом, глядишь, и покормить это «что-то» собой, раз такая охота до приключений, — заворчал Глыбыч.

Я обошёл особняк, прижимаясь к шершавой каменной кладке. Сзади гул молитв и бой барабана стали тише, приглушённые стеной. Здесь же, во внутреннем дворике, царила почти звенящая тишина, нарушаемая лишь воем и… новым звуком. Низким, ровным гудением, похожим на работу какого-то механизма. И запахом — резким, химическим, с примесью озона и той же сладковатой гнили.

В глубине двора виднелось строение, приземистое, небольшое, больше похожее на усыпальницу или склеп.

Я подошел ближе, остановился перед каменной постройкой. Гул раздавался от нее.

— Интересно… — задумчиво произнес я, разглядывая мшистые камни, которые, казалось, были древнее усадьбы, будто их сюда привезли из какого-то забытого капища. На их поверхности были вырезаны знаки.

Света было мало, поэтому пришлось прищуриться, чтобы рассмотреть хоть что-то. Руны. В памяти, как по команде, всплыли уроки мастера-рунолога Йохана Альрика Нюберга — того самого шведского педанта, что служил при моём дворе. Он ворчал на «варварскую» русскую магию, но был непревзойдённым специалистом. Его уроки сейчас кстати пригодились.

«Руна — не буква, Ваше Величество. Это узловая точка. Сгусток воли, вмёрзший в материю. Смотри на форму, ищи напряжение линий, чувствуй, куда сила стекает и откуда бьёт».

Я медленно провёл взглядом по стене. Знаки были грубыми, высеченными силой, а не тонким искусством. Но работа явно не дилетанта. Я начал раскладывать руны мысленно на элементы, как меня учили.

Первая — основа, — у фундамента: похожа на кривой, перевёрнутый якорь. Линия уходит в землю, словно бы цепляясь за неё. Это понятно. Сцепление. Удержание. Корень. Сила здесь не излучалась, а втягивалась внутрь, якорем вгоняя что-то вглубь.

Рядом — два перекрещенных зигзага. Не молнии, скорее прутья решётки. Преграда. Сеть. Это для того, чтобы не дать силе прорваться единым потом, раздробить её этой решётчатой структурой. Вон, даже усиление к руне прописали. Да как искусство!

Еще одна руна, над дверью — круг в ромбе с короткими, обрубленными лучами. А вот этой руны я даже название знаю! «Ул-Кассар». Спасибо тебе, Йоханн Нюберг. За нее ты мне даже как-то «двойку» поставил. С тех пор и выучил ее наизусть. Значений много, но основные — это Замок или Полная изоляция. Руна третьего порядка, очень мощная. Так называемая Печать. Не для защиты от внешнего, а для герметичного запирания внутреннего.

Я задумался. Что же все это значит? Якорь — держит на месте, сеть — не даёт прорваться в точку, печать — закрывает всё.

— Это тюрьма! — прошептал я, уже иначе глядя на каменное строение.

— Верно, — совсем хмуро прошептал Глыбыч.

Мощная, глухая, созданная для удержания невыразимо сильного или чужеродного узника. Гул, давивший на уши и виски, был ровным, зловещим напряжением этих рун, непрерывно давящих на то, что скрывалось за дверью.

— Царевич, уходить бы нам надо…

Я отмахнулся.

Дверь — дуб, окованный железом с теми же повторяющимися знаками. В центре — грубая замочная скважина.

Без колебаний я наклонился и приник глазом к холодному металлу.

Сначала — темнота, и только тянет из скважины сыростью, плесенью и острым, звериным духом. Ничего не видать. Пришлось ждать, когда взгляд привыкнет к мраку.

Какая-то тень… массивная, сгорбленная. Потом присмотрелся…

В глубине каменного мешка, на цепи, прикованной к стене, сидело оно.

Собака? Только в самой извращённой пародии, которую могло породить больное воображение или искажённая магия. Размером с крупного волкодава, но сложение неправильное, словно бы вывернутое: мощная, выдающаяся вперёд грудь и слабый, приземистый зад. Шерсти не было. Только бугристая, землисто-серая кожа, покрытая струпьевидными наростами, сочащимися тёмной слизью. Но голова… Голова была творением чистого кошмара. Морда, вытянутая в нечто между клювом и пастью, усеянная не зубами, а хаотично растущими острыми костяными шипами. Уши — лишь складки. А глаза… Их было три. Два маленьких, мутных, свиных — по бокам. И третий, огромный, с вертикальным зрачком, как у змеи, — посреди лба. Он светился тусклым, желтоватым светом и был устремлён в пустоту.

Тварь не двигалась. Просто сидела. И в этой инертной, безжизненной позе было что-то бесконечно более отталкивающее, чем любая ярость. Цепь была вкована не в ошейник, а прямо в костяной нарост на шее монстра. Вокруг валялись обглоданные кости — следы скудного кормления.

Я невольно отпрянул от замочной скважины.

Существо из-за Стены. Живой… Не грозный скралик, порождение высокомагичной аномалии, а нечто иное — приземлённое, грязное, созданное для выживания в самом гнилом сумраке Мёртвых Земель. Его держали здесь. В каменной клетке, запертой древними рунами.

— Это…

— Верно, княжич, — прошептал Глыбыч. — Это создание из-за Стены.

— Но как оно тут оказалось?

— Разве не понятно?

— Разъясни.

— «Жемчужину» у скралика Путилов не просто так украл, не для того, чтобы использовать на дуэли. Он с помощью нее эту тварь призвал.

— Как это — призвал?

— Да откуда ж мне знать? — раздраженно ответил Глыбыч.

— Разве такое возможно?

— Я же говорю, «жемчужина» может выдавать мощную некротическую силу. Вот как-то с помощью нее и вызвали. Только заклятия нужны, магические конструкты, причем очень высокого уровня. И подпитка…

— Подпитка? — я задумался. — Теперь я кажется понимаю весь этот смысл в «Клубе Гекаты».

— Думаешь людей использовали как передатчик силы?

— Ну а почему бы и нет?

— Слишком слабо. Для конструкта такого уровня нужно гораздо больше силы.

— Насколько?

— Ну… — Глыбыч задумался. — К примеру, человеческого жертвоприношения вполне хватит, чтобы…

— Что?!

— Ну я же говорю к примеру… Чисто теоретически…

— Тихо! — шикнул я, прислушиваясь.

Мотоцикл.

Рёв мотора разрезал тишину. Я мгновенно оценил ситуацию: укрытие, дистанция, угол обзора. Нельзя, чтобы меня увидели рядом с этим строением — живым я точно тогда отсюда не выберусь.

Не раздумывая, я шагнул в тень между кладкой склепа и стеной плюща, став недвижимой частью пейзажа. Сердце билось ровно и гулко, как полковой барабан перед атакой, но в груди не было и тени страха — лишь холодная концентрация наблюдателя.

Мотоцикл вынырнул из-за угла, ведомый Никой. Обнажённая, с каменным лицом статуи. За ней, прильнув как пиявка, хохотал Путилов — смех истеричный, лишённый благородства, смех мальчишки, возомнившего себя властелином тайн. Жалкое зрелище. Они промчались мимо, не удостоив мой укромный угол даже взглядом.

Когда звук мотора растворился в общем гуле, я бесшумно вышел из тени и направился обратно к эпицентру этого безумия. Требовалось оценить размах действа.

Картина у пруда преобразилась. Балахонники выстроились в подобие примитивной геометрической фигуры. Над их склонёнными головами клубились мутные сгустки псевдомагической энергии — грубые, топорные конструкты, лишённые изящества настоящей высокой магии. В каждой вспышке ощущалось дешёвое колдовство, ворожба с базарного перекрёстка. Нет, тварь из-за Стены вызвали явно не они. Кто-то другой.

Гости — эти отпрыски местной знати — уже пребывали в состоянии, между религиозным экстазом и алкогольным угаром. Пошло и предсказуемо.

— Саша! Чёрт возьми, куда ты пропал?

Игорь. Его маска съехала, обнажив взволнованное лицо.

Я позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку под маской.

— Отлучался, — ответил я ровно, освобождая руку едва уловимым движением. — Потребности естества не отменяют даже мистерии Гекаты.

— Ну ты нашел конечно время… Тут такое!

— Путилов не приезжал?

— Видел! Он сейчас в самом эпицентре своего шоу! Вон там, смотри.

Путилов вышел в центр круга, образованного монахами в балахонах. Они опустились на колени, их гортанное пение стало низким, едва слышимым. Магические конструкты, висевшие над ними, начали медленно стягиваться к центру круга, к Леонтию.

Леонтий стоял неподвижно, запрокинув голову, руки слегка разведены в стороны. Его неестественно белые волосы, казалось, светились в отражённом свете чаш. Он не произносил слов — по крайней мере, вслух. Но по напряжению его позы, по тому, как сгустки энергии начинали обвиваться вокруг его рук, словно послушные змеи, было ясно — им творилась сложная магия.

Ритуал длился несколько минут. Затем всё смолкло. Монахи замолчали, обратив взоры на Леонтия. Конструкты исчезли. Путилов медленно опустил руки. Потом медленно открыл глаза и они на миг вспыхнули тем же тусклым, жёлтым светом, что и третий глаз твари в склепе. Эффект тут же погас.

Именно в этот момент, когда он сделал шаг в сторону, выходя из круга, но ещё находясь в ауре собственного только что завершённого действа, я вышел вперёд.

Маска полетела в сторону. Люди расступались, некоторые с суеверным страхом косясь на Путилова, другие — с любопытством на меня. Повисла напряженная тишина.

— Опять ты, Бестужев? — прорычал Путилов, нахмурившись.

— Леонтий Аркадьевич, — сказал я, игнорируя его тон.

Вокруг воцарилась напряжённая тишина, все ждали продолжения предыдущей сцены.

— Решил просить пощады? — усмехнулся Путилов.

По толпе прошлись жидкие смешки.

— Нет. Вызов я уже принял и отступать от своего слова не намерен. Но имею повод вручить вам официальный свой ответ с определенными условиями.

— С какими еще условиями? — насторожился тот.

— В письме изложены мои условия, как вызываемой стороны. Оружие, место, время. Всё в соответствии с кодексом, который вы, судя по вашему первому посланию, предпочли проигнорировать. Теперь выбор за вами — принять их или публично отказаться от вызова, признав его несостоявшимся.

Путилов аж заскрипел зубами — понял, что попался в ловушку. Отказать при толпе — сочтут трусом. Отказ теперь был бы не просто трусостью, а крахом всего имиджа, который он выстраивал перед этим сборищем.

Пришлось взять конверт.

— Я… ознакомлюсь, — выдавил он, засунув конверт в карман своего бархатного сюртука, не глядя. — Надеюсь, твои условия будут достойны серьёзного поединка, а не станут попыткой увильнуть.

— Условия соответствуют моему пониманию чести и традициям, — парировал я. — Всё в них законно. Вашим секундантам, как и полагается, дано время на обдумывание и ответ. Жду вашего официального согласия до завтрашнего вечера.

Я слегка склонил голову — не поклон, а просто знак, что деловое общение завершено. Затем, не дожидаясь его ответа, который мог быть только ещё одной колкостью, развернулся и пошёл прочь. Пора было уходить.

Путь к выходу был свободен. Игорь ждал меня у ворот, его лицо выражало немое восхищение и тревогу.

— Ну ты даешь! Хорошо его уделал! Он аж позеленел от злобы!

— Тем лучше, — кивнул я.

И вот — снова рёв мотора, на этот раз приближающийся. Из аллеи, как чёрный призрак, выкатился мотоцикл. Ника вела его с прежней ледяной небрежностью, правда на это раз накинула на себя куртку и штаны.

— Куда, господа? В город? Подбросить?

— Ника? — обернулся я.

— А вы знакомы? — спросил Игорь, глянув на меня.

— Знакомы, — кивнул я.

— Еще как знакомы! — подмигнула Ника.

— Понял, — Игорь тут же просиял и подмигнул мне так выразительно, что, казалось, у него дёрнулся весь глаз.

— Я, пожалуй, пешком прогуляюсь! Воздухом ночным подышу, мысли в порядок приведу. А ты, Саш, не откажись — езжай с барышней! — Он хлопнул меня по плечу с такой силой, будто пытался вогнать в седло, и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь по дороге, насвистывая какую-то беззаботную мелодию.

Мне оставалось только пожать плечами перед этой очевидной, хотя и грубой, попыткой нас оставить наедине. Я кивнул Нике.

— Буду признателен.

Я сел на заднее сиденье, ухватившись за поручни. Ника щёлкнула каким-то рычагом, и мы плавно тронулись, быстро набирая скорость. Ночной ветер бил в лицо, свежо и бодряще после удушливой атмосферы парка.

Первые минуты ехали молча. Потом любопытство победило, я, повысив голос, чтобы перекрыть шум мотора и ветра, спросил:

— Ника, что ты делала там? В «Клубе Гекаты»?

Я почувствовал, как слегка напряглись её плечи.

— Работала, — коротко бросила она через плечо.

— Работала? В роли древнегреческой богини мрака на мотоцикле?

Она на секунду сбавила газ, и шум немного стих.

— Именно так. В роли этой самой Гекаты. Предложили деньги. Хорошие деньги. Для роли — выехать нагой на мотоцикле, постоять картинкой, сказать пару пафосных фраз. Я согласилась. — Она пожала плечами. — А почему бы и нет? Хорошие деньги платят. Для них это мистерия, тайное общество. Для меня — смена костюма, необычный заказ и возможность подзаработать. Ничего личного.

— А то, что там происходит… ритуалы эти… это тебя не смущает?

На этот раз она обернулась, мельком глянув на меня. В её глазах в лунном свете я увидел не страх, а усталую осведомлённость.

— Много чего в этом городе меня смущает, Александр. Но смущением нельзя заплатить по счетам. Я делала то, за что мне заплатили. Всё остальное — проблемы тех, кто это устраивает.

— Ты хорошо знаешь Путилова?

— Знаю, что он богатый, избалованный и любит чувствовать себя важным, — ответила Ника, ловко объезжая выбоину. — И что он платит без задержек. Больше меня не касается. Хотя… — она слегка повернула голову, — …после сегодняшнего, думаю, наши деловые отношения завершены. Слишком много внимания. Слишком много… странного.

Городские огни становились ближе. Мы остановились на развилке у дороги.

— Мне в эту сторону, — сказала Ника, кивнул направо. И вдруг посмотрела на меня как-то загадочно. — Тебе понравилось?

— Что ты имеешь ввиду?

— Ты сегодня видел меня в роли богини. Гекаты. Холодной, недоступной, чужой. — Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. От неё пахло ветром, кожей и дымом. — Понравилась моя роль? Я ведь актрисой мечтала как-то стать.

— Понравилось, — кивнул я. — Эффектно. Я бы посмотрел еще раз.

Девушка хитро улыбнулась, глаза ее заблестели.

— Так чего мы ждем? — сказала она. — Специально для тебя я могу повторить этот номер.

Возражать я не стал, сел на мотоцикл и мы, повернув направо, помчались прочь.

Глава 13

Что-то кололо мне в спину… Соломина! Да…

Проснувшись, я приоткрыл глаза… и сразу зажмурился от ярко-рыжего рассветного солнца. Рядом, на узком ложе, тесно прижавшись ко мне, спала нагая красавица Вероника. Ника… Подруга детства… пожалуй что, даже больше, чем просто подруга.

— О! Утро уже, — моргнув, Вероника вдруг улыбнулась. — Чувствую, солнышко… Эх…

Девушка приподняла голову и, посмотрев мне в глаза, крепко поцеловала в губы. Я погладил ее по спине, прижал к себе еще крепче, чувствуя в груди нарастающий жар. То же самое ощущала сейчас и Ника, я видел это по ее глазам, в которых сверкало желание греховной любви. Чарующие девичье тело… упругая крепкая грудь, крутые бедра… шелковистая гладкая кожа… И эти сверкающие глаза! Я чувствовал, как тону в них… и не сопротивлялся…

Придя в себя, мы устало разлеглись на дощатом ложе, накрытом старой овчиною. Обычая пастушеская хижина. Щелястый дощатые стены, крытая соломою крыша, грубо сколоченный стол. Показалось, будто где-то рядом замычали коровы. Эх, сейчас бы парного молочка!

— Пора! — вдруг встрепенулась Ника. Каштановые локоны ее щекотали мне грудь. Черт возьми, до чего же приятно чувство!

Девушка хмыкнула и взъерошила мне волосы:

— Ну и улыбка у тебя, Чуча!

— Глупая?

— Немного есть… Ладно, вставай! Пастушки уже гонят стадо. Славные ребятишки. Но любопытные — жуть! Ага… вот, слышишь — боталы?

Ботало… колокольчики, привязанные на шею коровам. Я тоже услышал глухой мелодичный звон.

— Ну, одевайся же! Разлегся…

Наклонившись, Вероника поспешно вытащила из-под ложа небольшой саквояж и достала оттуда рубашку и кожаные штаны.

Ох, сколько же было копий сломано по поводу женской мотоциклетной одежки! Сколько жарких дискуссий — можно ли приличным барышням надевать такое? Нужно ли? Конечно, удобно — в платье с корсетом и кринолином на мотоциклете не поездишь. Но, а как же приличия и девичий стыд? До сих пор еще дискутировали…

Я быстро оделся и вслед за Никой вышел из хижины. Ударило в глаза солнце! Золотисто-зеленый заливной луг, поросший высокой травою, тянулся до самого леса, рядом журчала река, или, скорее, просто широкий ручей.

— Водичка-то здесь студеная! — усаживаясь в седло, рассмеялась Ника. — Но, я иногда купаюсь. По летней жаре — милое дело!

Я улыбнулся:

— Я бы тоже хотел… летом… С тобою!

— На радость любопытным пастушкам! Ну, едем уже. До города подкину. Но, только до окраины. Не хочу никого смущать! Так… отвернись и не подслушивай.

Ну, вот еще! Я картинно прикрыл уши ладонями…

Вероника что-то быстро забормотала — творила магию, вернее, пробуждало то, что было запрятано в маленькой паровой машине какое-то сельской бабкой. Повеяло холодком, полетели вокруг голубоватые искорки… Вода в цилиндре вскипела мгновенно! Ухнув, заходил поршень, мотоцикл дернулся и гулко зарычал.

Поехали. Сначала — медленно, потом все быстрее и быстрее…

Господи! Как же здорово мчаться по росному лугу, обнимая за талию редкостную красотку! Ах, Ника, Ника, подружка незабвенных детских дней. Как же с тобой хорошо, легко и непринужденно. Без всяких глупых условностей и обязательств. Да и какие обязательства могут быть? Я все же дворянин, хоть и бывший, а Ника — из податных сословий, простолюдинка без всяких прав. Хорошо еще, не крепостная, как те нагие девицы, что изображали статуи…

Впереди показалось стадо.

— Хей! Хей! — замахали руками пастушата, веснушчатые босоногие пареньки в забавных картузах, с кнутами. — Утречко доброе, Вероника!

— Доброе, доброе! — сбавив скорость, Ника помахала в ответ. Ну и я следом за ней — тоже.

С каким любопытством пялились на меня эти славные ребятишки! Хорошо, хоть недолго. Вжик — и мы уже на дороге! Ох, и пылища же! А трясло — хуже, чем на лугу… На месте Ники я бы попросил деревенскую колдунью подбавить магии в рессоры. Не помешало бы.

Проехав бревенчатый мост, мы вновь набрали скорость и через полчаса уже были в городе. Как и положено добропорядочной барышне, Вероника остановила машину у полосатой будки — «заставы» — и обворожительно улыбнулась будочнику.

— Здравствуй, дядя Степан! Вот, везу братца домой! Сама же назад сейчас же…

Все правильно, на заставах полагалось уведомлять о цели своего прибытия, а, если нужно, предъявлять подорожную, а дворянам — и паспорт, коли таковой имелся. Впрочем, в маленьких городках все друг друга знали, и никаких документов не требовалось.

— Ох, Вероничка! — усмехнувшись в седые усы, будочник шутливо погрозил пальцем. — Вижу, какой это братец! Ну, проезжай, проезжай… Что, баба Нюра пироги завтра будет печь?

— Да вроде, собиралось. Спрошу!

— Ой, спроси, милая, спроси.

Будочник улыбнулся. Ветеран в зеленом пехотном мундире и кивере, верой и правдой оттянувший солдатскую лямку — двадцать пять лет, получивший пенсион и должность. Таких называли на французский манер — «инвалиды».

— Так, где тебя? — отъезжая, обернулась Ника.

— Да хоть вон, у церкви…

— Как скажешь.

Сделав лихой разворот, девчонка осадила тяжелую машину у самой церкви. Сидевшие на паперти нищие разом перекрестились.

— Благодарю вас, мадемуазель! — галантно поклонившись, я поцеловал подружке ручку и на всякий случай предупредил, чтоб больше не связывалась с Путиловым… Еще подмывало спросить — а было ли у нее с Леонтием что-нибудь? И все же я удержался — некрасиво так любопытничать! Даже если и было — не мое дело. Её!

— Путилов? — Ника презрительно скривила губы. — Я же говорила уже! Вообще, дурак дураком… Барчук избалованный!

— Вот-вот!

— Но деньжата у него водятся… Платит щедро. И ни разу еще не обманул.

Ни разу… Значит, не первый раз уже…

— Но, больше я с ним не… Хотя, как знать? Как жизнь сложится?

— Ох, Ника, Ника! Ну, ведь обещала.

— Да ла-адно! Не буду больше с ним. Знаешь, иногда как-то даже страшновато от его потех.

Где-то рядом звякну велосипедный звонок, послышались веселые девичьи голоса… Я невольно обернулся, увидев двух девушек на велосипедах. Одна — миленькая брюнеточка в красном платье, вторая — в голубом, с буфами-рукавами…

Боже! Лена! Елена Алмазова!

Я знал, что пошла такая мода у барышень — кататься по утрам…

Межу тем, Вероника чмокнула меня в щеку и, развернувшись, резво укатила прочь. Лена Алмазова явно узнала меня… и презрительно отвернулась, бросив подружке:

— А давай наперегонки!

Не дожидаясь ответа, барышня ударила по педалям, помчалась… И все-таки, обернулась, еще раз посмотрев на меня.

Несколько смущенный, я задумчиво покусал губу…

Заутреня еще не началась, но церковь была открыта, и я зашел внутрь. Белокаменная, с позолоченным куполом, церковь Святых Петра и Павла (или просто — Петропавловская) была построена в незапамятные времена и считалась самой древней в городе.

Внутри царила полутьма, горели свечи, таинственно золотились окладами иконы. Перекрестившись, я приложился к образу Святого Петра, затем — Павла…

— Господи Иисусе Христе, сыне Божий, по молитвам Пречистой твоей Матери и всех святых, помилуй нас. Аминь! Боже, милостив буди ко мне, грешному… Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, аминь!

Я молился искренне, со слезами на глазах, чувствуя, как уходит из меня вчерашняя ночная скверна. Все эти мерзкие ритуалы, гнусный неведомый язык, вся жутковатая мистерия «клуба Гекаты» выветрилась из моего сознания, вымелась поганой метлой, оставляя место лишь чистоте помыслов и желаний.

— Вот это правильно, государь мой, — уже на выходе похвалил Глыбыч. — Не худо бы и почаще в церковь заглядывать.

— Так ведь каждое воскресенье хожу!

***

О том, что я отправляюсь на ночную «мистерию», я еще вчера предупредил и мать, и отца. Правда, добавил еще, что не просто на «мистерию», а на «сказочную». И в принципе ведь не соврал!

И все же, родители волновались, особенно мама. Да-да! Я уже привык называть так эту красивую, молодую женщину!

— Ах, Саша, наконец-то!

Мать, видно, высматривала меня в окно и, увидев, выскочила на крыльцо, обняла…

— Ну, как у вас там? Надеюсь, много вина не пили?

— Только шампанское и Шато-Руж!

Появившийся на пороге отец поте седые виски и скептически усмехнулся:

— Шампанское? Шато-Руж? А ты становишься денди!

— Ой, Коля! — мать покачал головой. — Это же хорошо, что Сашу пригласили. В конце концов — общество!

Именно матушка и опустила меня на «сказочную мистерию», отец же был изначально против всей этой затеи.

— Хм… общество! — с горечью хмыкнул Николай Сергеевич.

— Да, батюшка, общество! — я покусал губу. — Какое ни есть, а все же. И там вовсе не все барчуки да «княжата»! Есть и дельные…

— Ну, что вы тут, на пороге? — рассмеялась мать. — Давай, Саша, в дом. Небось, голодный? Сейчас Марфа прилет — будем завтракать. Обещала блинов напечь!

— Блины — это хорошо, — я радостно потер ладони. — Ну, пока пекутся, пожалуй, немного вздремну. Только на блины разбудите!

Хотелось отдохнуть. Хотя бы чуть-чуть перевести дух и о многом подумать. Подумать и посоветоваться с Глыбычем, тот ведь много чего знал, много чего мог вспомнить.

— Кто все эти люди? — растянувшись на койке, негромко спросил я. — Те, в черных балахонах? Откуда они знают язык Мертвых Земель?

— Говорил же — не знаю, — стоявший на полке Глыбыч, казалось, рассеянно моргнул. — Откуда угодно. Может быть, сохранились старые колдовские книги… которые не успели сжечь! А вообще-то… Вообще-то, с тех гнусных времен сохранились и некоторые слова! И ты их хорошо знаешь царевич! Как и все… Это самые грубые ругательства! Попросту говоря — мат.

— Мат?

Признаться, я был несколько удивлен.

— Да, мат, — подтвердил Глыбыч. — Это не монголы, и не славянские древности… Эти мерзкие словечки пришли из-за Стены! Осколки Черной молитвы… Омерзительные Обереги Тьмы! Те, кто их использует — поганит душу. Не чужую — свою! В этом подвох. Многие догадываются… Однако, человек слаб.

— Интересно, — я заложил руки за голову. — Значит, могли остаться книги…

— Да, государь.

— И еще — те, кто умеет их толковать. Иначе как же изучать язык? — всерьез задумался я. — Вот, взять хоть ту же латынь! Мы до сих пор не знаем, как римляне читали «С»! Циклады или Киклады? Центавр или Кентавр? И так, и так верно.

Глыбыч ничего не ответил. Видно, тоже задумался.

— И еще кое-что интересно… — продолжал я. — Вот, тот же Леонтий Путилов. Мот, фанфарон и вообще пустой человечишко! И, в то же время — довольно сильный маг. Как так может быть? Как эти две ипостаси уживаются в одном человеке?

— В человеке еще не то уживаться может!

Мне показалось, что Камень хохотнул. И снова замолк — думал. Или что-то вспоминал.

— Понимаешь, царевич… ты слово слышишь мои мысли… — вдруг протянул Глыбыч. — Такие, что… я даже боюсь думать! Вчера, на мистерии, мне показалось, что… А, впрочем, нет. Вряд ли. Просто показалось, да.

— Загадками изъясняетесь, Камень Глыбович! — я напряженно хохотнул. — А можно как-то попонятней все твои догадки и подозрения изложить?

— Ну, что ж… — помолчав, промолвил Глыбыч. — Коли ты так хочешь, государь. Изволь! Изложу-с. Но, помни — это все именно что догадки и подозрения.

— Ну, давай же, давай! Не ходи вокруг да около.

— Мертвый язык Тварей Пустоты, разнеженный барчук — и маг! — Леонтий Путилов… Я теперь думаю, это звенья одной цепи. Есть, есть тот, кто учит! И Леонтия, и тех, в балахонах… Злобная черная Сила из-за Стены! Не зря мне время почудилось… Тот мерзкий зверь — это все не самое страшное. Просто тупая и злобная тварь. Не-ет! Есть кто-то пострашнее… Я чувствую! Он здесь… и не здесь.

— Это как это? — насторожился я. — Снова загадки?

— Он приходит из-за Стены, — едва слышно проворчал Камень. — Сам или, скорее, его Дух, Морок. Приходит, когда его вызывают… Учит магии, языку. В своих мерзких целях! Обещает могущество, а сам завладеет душами!

— Кто же это, сам Сатана? — не выдержав, я вплеснул руками.

— Нет. Он смертен. Но, чрезвычайно силен! Чтобы его вызвать, нужны не только сильные заклинания, «жемчужина» и конструкты… Нужна мощная подпитка! Подпитка кровью! Впрочем, я это уже говорил.

— Человеческая жертва!

— Да! Возможно, и не одна.

Я задумался. Жертва… Но, человек ведь не может исчезнуть просто так — непременно будут искать, тем более, город-то маленький, все на виду! Опасно. Разве что обставить все под несчастный случай…

Глыбыч со мной согласился:

— Может быть. С другой стороны — есть много тех, до кого никому нет дела. Бродяжки, цыгане… крепостные, наконец!

— Э, вот насчет крепостных не надо! — живо возразил я. — Крепостные — субъекты права, а не вещи, как рабы. Убить их или покалечить — уголовное преступление! И все это прекрасно знают. Да, бывают эксцессы — та же Салтыкова… Но, крепостные не в безвоздушном пространстве живут, и лишить их жизни не так-то просто. Есть ревизские сказки, управление уездной статистики, проверки… Нет! Убийство крепостного не скроешь! То есть, это довольно трудно… И да — преступление.

— Значит, бродяги.

— Скорее всего.

В дверь постучали:

— Саш! — голос матери звучал с какой-то неожиданною тревогой. — Тут с тобой поговорить хотят… Пристав пришел!

— Пристав? — вскочив с койки, удивленно переспросил я.

— Ой, Сашка! Может, что в мистерии своей натворили?

— Да ничего такого… Верно, просто хочет о ком-то спросить.

— Ох, Господи, Господи, — перекрестилась матушка. — Только пристава нам еще и не хватало!

Выйдя в прихожую, я увидел там молодого человека лет двадцати пяти в синем полицейском мундире с золотыми пуговицам и эполетами. Еще имелась шпага, и фуражка, кою полицейский вежливо держал в руке. Дополняли портрет тонкие усики, и узкое, вполне интеллигентное лицо с тонкими насмешливо искривленным губами.

— Пристав Богородицкой части поручик Воскобойников, Павел Ильич, — завидев меня, официально представился полицейский. — Господа Бестужевы! Позволите побеседовать с вашим сыном?

Отец гордо вскинул голову:

— А могу я поинтересоваться — о чем?

— Извольте, Николай Сергеевич! — усмехнулся пристав. — Я уполномочен вести розыск по поводу исчезновения одного мальчика. По этому делу и буду беседовать. Никакой политики, смею вас заверить!

— Ну, что же. Тогда проходите в мой кабинет. Вам понадобится перо и чернила?

— Благодарю, но — нет, — Воскобойников развел руками. — Допросами, возможно, займется потом господин судебный следователь. Я же пока просто ищу.

— Ну… извольте… Вот, проходите… Садитесь за стол… Сейчас, я уберу лишнее.

— Ничего-ничего! — пристав с любопытством рассматривал книжные полки. — Ого! Монтень, Дидро… Байрон! У вас неплохая библиотека, господин Бестужев. Честно говоря — завидую!

— Соберете еще, — убирая со стола бумаги, польщено улыбнулся отец. — Какие ваши годы!

Отрывисто кивнув, родитель удалился, оставив меня с поручиком тет-а-тет.

— Ну, что же, Александр Николаевич! Перейдем непосредственно к делу, — посмотрев мне прямо в глаза, начал пристав. — Что вы можете показать о некоем мальчике по имени Прохор? Прохор Нифонтов… или попросту — Прошка. Из простолюдинов. Вы вместе разгружали как-то подводу в торговых рядах.

Вот же ищейка! — неприятно удивился я. Уже узнал! Впрочем, что тут и сложного-то?

— Прошку я знаю, — кивнул я. — Но, так, шапочно. Хороший парень! Говорите, пропал?

— Пропал, — подтвердил пристав. — Третьего дня еще. Не знает, он, может, собирался сбежать? Знаете, Греция там, Африка и прочий романтизм.

Я пожал плечами:

— Да нет, никуда он не собирался. По крайней мере, мне об этом не говорил! А знаете, что? У него ведь имелись недруги!

Я быстренько рассказал поручику о парнях, приставших к нам в трактире.

— Так-так! — оживился тот. — Говорите, краснолицый, в голубой жилетке?

— Да, гарусная такая… С ним еще двое, чуть помоложе, в картузах. По-моему, их в трактире неплохо знают.

— Думаете, они?

— Вполне! — я потер руки. — Пристали, зацепились — слово за слово… Тот за камень, эти — за палки… Господи! Не дай-то Бог! Эх, Прошка, Прошка…

Я вдруг осекся. Вспомнил недавний разговор с Глыбычем о человеческой жертве. Пристав сказал — Прошка пропал третьего дня. А ведь по времени совпадает… Нет, не может быть! Чушь какая-то. Вот ей-Богу — чушь.

— Ладно, проверим, — между тем, покивал Воскобойников. — Теперь вот еще такой вопрос… Вы всех в гимназии знаете?

Я улыбнулся:

— Ну, вообще-то — всех. Хотя… мелкоту — не очень.

— А помните такого, кругленького, в очках? Как бы это выразиться… Интеллигента.

А вот шиш тебе! Ишь, уже о гимназистах выспрашивает. Ловко перешел! Лучше б Путиловым и его дружками поинтересовался. Так нет! Кишка тонка.

— Я ж говорю, мелкоту — не очень.

— Ладно, — развел руками пристав. — Все же благодарю. Не сомневайтесь: тех, из трактира, найдем… спросим.

В комнате, уже после блинов, я кратко рассказал все Глыбычу. И тут же подумал про того гимназиста…

Кругленький интеллигент в очках…

Черт побери! А это не Григорий часом? Ну да, вроде похож… А зачем пристав про него спрашивал? Что же, выходит Гриша — если это он — как-то связан с пропавшим Прошкой? Каким же, интересно, боком? Какой-то босяк и гимназист из хорошей семьи… Та-ак… Если это Гриша… Черт! Он же вполне мог исполнить любое приказание Путилова! Из страха.

***

Помня трусоватый характер Гриши, я очень хорошо подготовился к общению. Просто так, без всяких ухищрений, он вряд ли б выдал Путилова, если тот хоть каким-то боком был причастен к пропаже Прошки. Возможно, и не был. Возможно, проще все. Но, я должен был проверить!

Готовясь, я взял нож, и выбрав во дворе подходящую дощечку, принялся вырезать на ней руну «тейваз», еще раз добром вспоминая славного Йоханна Нюберга. Тейваз — руна в вид стрелы — одна из «старших» рун, руна королей, руна правды и силы… С обратной стороны я еще добавил «сиг» — «молнию» — руну победы. Чтоб уж наверняка!

Словно само собой, вспомнилось древнее заклинание:

«Сиг» — руны Победы,

Коль ты к ней стремишься

Вырежи их на меча рукояти

И дважды пометь именем Тюра!

— Так себе заклинание, — язвительно прокомментировал Глыбыч. — Скорей, просто виса, что когда-то слагали скальды. Впрочем, на гимназиста должно бы подействовать.

***

Григория я подловил в гимназии, во дворе. Он как раз пересдавал что-то из переводных экзаменов, кажется, географию и статистику. Судя по радостному виду — пересдал.

— Гриш! Есть дело…

Подмигнув, я увлек очкарика за угол и, оглянувшись, негромко спросил:

— Прошка… Тот парнишка, с Торговой… О чем ты с ним говорил?

Как и ожидалось, Григорий боязливо попятился и сверкнул глазами:

— Я не…

Ни за что не признался бы!

Однако, не тут-то было…

Я быстро прочел про себя заклинание;

— И дважды пометь именем Тюра!

От спрятанной в кармане дощечки с рунами явственно потянуло холодом. Ага! Сработал магия!

У бедолаги Гришки не оставалось никаких шансов.

— Я спросил его — хочет ли заработать… — прикрыв глаза, проговори он, словно сомнамбула. — Мне велел Леонтий… Зачем ему Прошка — не знаю.

Глава 14

— Зачем ему Прошка — не знаю, — без всяких эмоций повторил Гриша.

Зато я прекрасно знаю.

— Иди, — холодно бросил я, скидывая с него морок.

Гриша тряхнул головой, непонимающе огляделся. Потом попятился назад.

Прошка…

Образ тощего, шустрого паренька с открытым лицом встал перед глазами. Неужели Путилов его убил…

Рука, сжимавшая руническую дощечку, дрогнула. Древесина затрещала под пальцами. Мне захотелось развернуться, вломиться в класс, где сейчас, наверное, самодовольно щурится Путилов, выхватить у него из рук перо и вбить ему в глотку вместе с чернильницей. Ярость была слепой, всепоглощающей, физической. Она звала к действию здесь и сейчас. К топору, к огню, к хаосу.

Но я не шелохнулся. Сделал вдох. Долгий, мерный, грудной. Воздух был холодным и резким. Я держал его в легких, считая про себя. Раз. Два. Три.

Эмоции — оружие глупца. Голос был не моим. Он был голосом старика Кутузова, сидевшего со мной у горящего дома в Филях и говорившего сквозь усталость: «Ваше Величество, я спасаю не Москву, и спасаю армию. Жар сердца должен греть ум, а не жечь его дотла».

Четыре. Пять. Шесть.

Я выдохнул. Свинцовый ком ярости не исчез. Но он отступил, сжался, покрылся инеем. Так-то лучше.

Я открыл глаза. Дощечка в моей руке была цела, лишь на ней отпечатались следы от ногтей. Я положил ее в карман. Под сердцем было пусто. И спокойно. Прекрасное ощущения для того, чтобы начать действовать.

***

Отцовская шпага лежала на столе, извлеченная из футляра. Добротный клинок, старый, с благородной патиной, но не боевой. Гарда слишком ажурная, рукоять — скользкая кость. Оружие для бала, нежели для дуэли.

Я взял ее в руку, взвесил. Память тела, не моя, а та, что досталась в наследство от Саши Бестужева, подсказывала неуклюжие уроки фехтования в гимназии. Поверх нее, как яркая калька, ложились иные воспоминания: свист клинков в царскосельских залах, крики учителей-итальянцев, вес тяжелой боевой шпаги в руке, ставшей ее продолжением.

Я снял рубашку и начал двигаться. Поймать то самое ощущение. Перенести вес. Шаг вперед, выпад. Клинок дрогнул, рукоять проскользнула. Я остановился, отдышался. Боль в боку, почти затихшая, напомнила о себе тупым уколом.

Из кармана шинели, висевшей на стуле, послышался скрип:

— Он любит атаковать быстро, с проворотом, царевич. Бьет не чтобы убить, а чтобы покалечить и унизить — убивать точно не будет, за такое его выгонят с академии. Целится нужно в ведущую руку или плечо. Путилов высокомерен. Будет ждать твоей атаки, чтобы красиво парировать и затем заиграться с тобой, как кот с мышкой.

— Значит, не стоит атаковать первым, — пробормотал я, меняя хват, обматывая рукоять полоской мягкой кожи, отрезанной от старого ремня.

— Верно, если не хочешь проиграть, — согласился Глыбыч. — Но и просто так стоят не нужно. Атакуй, но не так, как он ждет. Нужно что-то такое, чего он точно не ждет.

Я снова поднял шпагу. Теперь рукоять лежала в ладони увереннее. Я сделал короткий, обманный выпад вверх, тут же опустил острие и рванулся вперед, в низкий укол в бедро. Движение было резким, некрасивым, уличным. Таким, каким бились гвардейцы в темных переулках после драки в кабаке. Черт, ну какое-то же неповоротливое новое тело!

— Лучше, — скрипнул Глыбыч. — Но не забывай про ноги. У него стойка неустойчивая, щегольская. Собьёшь с ног — полдела сделано.

Я ничего не ответил — и сам все прекрасно знал. И принялся работать молча до тех пор, пока пот не залил спину, а дыхание не стало ровным и глухим, как у кузнечных мехов. Я не учился. Вспоминал. И с каждым движением клинок становился меньше оружием отца, и больше — моим.

***

Когда в дверь постучали, я подумал, что это отец. Но на пороге стоял уланский ротмистр Валера, тот самый, что угощал нас пивом. На нем был простой штатский сюртук, но осанка выдавала военного. В руках — длинный, узкий футляр из темного дерева.

— Валера? — удивленный его визитом, пробормотал я.

— Фенриков всё рассказал, — сказал он без предисловий, переступив порог. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по моей рубашке, мокрой от пота, по шпаге на столе. — Занимаешься? Это правильно.

Я вопросительно глянул на гостя.

— Игорек — мне как племянник. И если он просит, то я помогают. Так что я тут. Мне известно про твою предстоящую дуэль с Путиловым. Дерьмо, а не дело. Да и оружие как я погляжу у тебя дрянное. Как знал, прихватил с собой. Вот.

Он раскрыл футляр. На бархате лежала шпага. Украшенная не богато, но было видно что создал ее настоящий мастер — совершенная в своей функциональности. Прямой, упругий клинок, простая стальная гарда, удобная рифленая рукоять из темного дерева. Оружие профессионала.

— Бери. А вот эта, — он кивнул на отцовскую, — для музея разве что сгодиться.

— Благодарю, — ответил я и взял шпагу.

Лежит в руке как влитая! Идеальный баланс. Взмах! Выпад! Удар!

— Нравится? — улыбнулся Валера. — Я сразу понял, что она подойдет тебе — ее делал один итальянский мастер для моего отца. Одни мерки снимал неделю — с рук, с тела. А отец мой комплекции как ты. Так что и для тебя она идеально подойдет.

— Это точно! — ответил я, вновь сделав пару выпадов.

Как же хорошо лежит! И даже тело, до этого сопротивлявшееся тренировкам, теперь отзывалось мягкой упругостью мышц, словно чувствовало — с таким оружием точно победим.

— Я буду твоим вторым секундантом. У Путилова их будет двое из его шавок. Так что нужно чтобы все было равносильно. Кодекс знаешь? Хорошо. Дуэль сегодня в восемь вечера как я понимаю?

Я кивнул.

— Тогда без четверти восемь я буду на месте. Не опаздывай.

Он хлопнул меня по плечу и ушел так же быстро, как и появился.

***

Сумерки растекались по небу чернильными кляксами. Воздух остывал и пах дымом из труб и влажной землёй. Я вышел из дома.

Едва я сделал несколько шагов по ухабистой улице, как из сгущающейся синевы вынырнула карета — простой, крепкий экипаж на рессорах, запряжённый парой гнедых. Он резко остановился, брызги уличной грязи полетели из-под колёс. Дверца распахнулась, и в её проёме показалось бледное, сосредоточенное лицо Игоря Фенрикова.

— Садись, — бросил он коротко, без обычных шуток. — Поехали.

Я вскочил внутрь. Карета тут же тронулась с места, резко накренившись на повороте.

Игорь сидел напротив, сжимая в руках дуэльный пистолет в кобуре — формальность, которую секунданты брали на случай, если одна из сторон откажется от шпаг. Его глаза блестели в полумраке.

— Валера уже там, — выдохнул он. — Осматривает поле. Путилов приехал с целой свитой. Двое секундантов — какой-то франт-поручик из местного гарнизона и этот… длинный, как жердь, в чёрном, с лицом могильщика. Видел его вчера среди «монахов». И ещё несколько человек — зрители. Дружки Леонтия. Специально свидетелей позвал, чтобы потом слух весть о своей победе быстро распространить. Держи ухо востро, Саш.

Я кивнул, глядя в темнеющее окно. Городские огни мелькали и гасли, сменяясь чёрными силуэтами заборов, домов, а потом и вовсе пустотой. Дорога стала хуже, карету подбрасывало на ухабах. Мы ехали молча. Щёлканье колёс, фырканье лошадей, тяжёлое дыхание Игоря — вот и весь наш разговор.

Наконец, карета свернула с дороги, проползла по разбитой колее между двух старых дубов и остановилась на краю небольшой поляны. Чертов овраг был уже близко — откуда-то слева доносился глухой шум ручья. Поляну освещали три керосиновых фонаря на шестах, отбрасывающие прыгающие, неровные тени. В их свете всё казалось театральным и нереальным.

Они уже были здесь.

В центре поляны, непринуждённо опираясь на трость, стоял Леонтий Путилов. Он был одет с убийственным щегольством: тёмно-синий, почти чёрный сюртук, белоснежный жилет, лаковые полусапожки. Его платиновые волосы, гладко зачёсанные, казались серебряными в свете фонарей. Лицо было бледным маской, только глаза — те самые льдинки — сверкали холодным, оживлённым интересом. Он посмотрел на подъезжающую карету с ленивым любопытством, словно наблюдал за интересным экспериментом.

По обе стороны от него — секунданты. Справа — молодой офицерик, вертлявый и напомаженный, с самодовольной ухмылкой. Слева — тот самый «могильщик»: высокий, тощий, в чёрном поношенном сюртуке, с впалыми щеками и глазами, спрятанными в глубоких тенях. Его длинные, костлявые пальцы перебирали чётки из тёмного дерева.

Чуть поодаль, куря папиросы и перешёптываясь, стояли трое-четверо молодых людей — та самая «свита». Среди них я узнал рыжего здоровяка, одного из тех, кого я уложил в лужу у трактира. Тот поймал мой взгляд и неприкрыто, со злобой, провёл пальцем по горлу.

Валера, наш второй секундант, стоял чуть в стороне, рядом с небольшой походной аптечкой и кувшином воды. Его поза была расслабленной, но взгляд, быстрый и острый, как у гончей, скользил по каждому присутствующему, оценивая угрозы.

Дверца кареты скрипнула. Я вышел. Игорь выпрыгнул следом, хлопнув дверцей так громко, что эхо прокатилось по поляне. Все взгляды впились в нас.

Наступила тягучая, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском фонарей и далёким криком ночной птицы.

Первым нарушил её Валера. Он сделал шаг вперёд, его голос, привычный командовать, прозвучал чётко и нейтрально:

— Господа. Противники и секунданты собраны. Прошу подойти для окончательного утверждения условий поединка.

Мы двинулись к центру поляны.

Путилов не сводил с меня глаз, лёгкая, насмешливая улыбка играла на его тонких губах. Когда мы сошлись в кругу света, он первым нарушил протокол.

— Ну что, Бестужев, — произнёс он сладковатым голосом. — Не передумал? Ещё есть время упасть на колени и попросить прощения. Я великодушен. Могу ограничиться… публичным извинением.

Его дружки тихо захихикали.

Я не ответил. Взглянул на Валеру.

— Условия были переданы и приняты, — твёрдо сказал ротмистр, бросая взгляд на офицерика-секунданта. — Оружие — шпаги. До первой крови или до потери возможности продолжать бой. Использование любого вида магии, посторонних предметов или помощи со стороны — прямое нарушение, означающее немедленное поражение. Согласны?

— О, конечно, — протянул Путилов, разглядывая свои ногти. — Честный бой. Как интересно.

— Согласны, — кивнул я коротко.

— Тогда… К бою!

Голос Валеры отсек последние сомнения, как гильотина. Воздух натянулся, как струна.

Путилов двинулся первым. Не атакой, а ленивым, почти танцующим шагом, сокращая дистанцию. Его шпага покоилась в руке непринуждённо, словно и не собираясь вступать в поединок. Противник посмотрел на меня с усмешкой.

Я не стал ждать. Помня совет Глыбыча, я сделал короткий, резкий выпад — не в корпус, а низко, в ведущую ногу. Клинок просвистел в воздухе.

Леонтий отреагировал с пугающей, неестественной скоростью. Его шпага метнулась вниз для отвода.

Лязг металла, резкий и сухой, разорвал тишину поляны. Сила удара отозвалась неприятной вибрацией в моей руке. Противник оттолкнул клинок с такой лёгкостью, будто отмахнулся от назойливой мушки. И тут же, воспользовавшись открывшейся линией, нанёс ответный укол — быстрый, как удар змеи, прямо в моё плечо.

Я едва успел отпрыгнуть назад, чувствуя, как холодное остриё скользнуло по рукаву, порвав ткань и оставив на коже тонкую, жгучую царапину. Первая кровь. Сзади послышался сдавленный вздох Игоря.

— О, извини, неловко вышло, — сладко проговорил Путилов, не меняя выражения лица. — Кажется, я запачкал твой костюм.

Он вновь пошёл вперёд, и теперь его движения обрели звериную грацию. Атака! Еще атака! И еще. И еще…

Я перешёл в глухую защиту, отбивая один укол за другим. Лязг, лязг, лязг! Звуки начали сливаться в оглушительную какофонию. Моя рука занемела от постоянных отражений его чудовищно мощных ударов.

«Нет, — проскользнуло в голове. — Это не сила тренированного человека. Это… что-то иное».

И едва подумал об этом, как почувствовал это.

От Путилова, от каждого его движения, тянулся лёгкий, леденящий шлейф. Не холод воздуха. Холод магический, ловко укрытый защитными заклятиями. Запах — слабый, едва уловимый — сухой пыли, старой кости и того сладковато-гнилостного смрада, что витал над прудом во время мистерии. Некротическая эманация. Сила, вытянутая не из жизни, а из смерти. Из насильственно прерванной, невинной жизни.

Образ Прошки — его испуганные глаза у трактира — мелькнул передо мной. А еще эти кости в каменном мешке… Меня словно поразило током. Все вдруг сложилось в одну ужасную картину. Жизненная сила Прошки прослужила топливом для этого… этого мерзкого преображения. А плоть отправилась на прокорм твари из-за Стены.

Это осознание не вызвало страха. Оно зажгло во мне новую, чёрную ярость. Не горячую, а ледяную, как эманация самого Путилова.

Противник сделал сложный финт — ложный выпад в голову, с молниеносным переходом в укол в живот. Я прочитал его намерение по едва заметному напряжению в его запястье — уроки лучших фехтмейстеров Европы против грязной силы некроманта. Вместо того чтобы отступать, я сделал короткий, резкий шаг навстречу, подставив свою гарду под его клинок в последний момент.

Лязг был оглушительным. И в тот же миг, используя силу его же удара, я послал свою шпагу в контратаку — не в тело, а в его клинок, стараясь выбить оружие из рук.

Мой клинок встретил его с силой, на которую я едва ли был способен в этом юном теле. Шпага Путилова дрогнула, отвела удар, но он впервые отступил на шаг. На его идеально бледном лбу выступила тонкая сеточка пота.

Но это был лишь миг. Его глаза, эти льдинки, вспыхнули уже не холодным интересом, а ядовитым гневом. Путилов почувствовал, что игра идёт не совсем по его плану.

— Надоело, — прошипел он. — Пора заканчивать.

Он встряхнул кистью, и его шпага описала в воздухе сложную, неестественно быструю фигуру. От клинка, казалось, на секунду отделился бледный, фосфоресцирующий шлейф. Воздух вокруг загустел, замерзающие капли росы зависли в свете фонарей, превратившись в мелкую алмазную пыль.

Магия. Грубая, топорная, но ужасающе мощная. Он больше не скрывал её.

Я услышал как Игорь начал возмущаться, но Путилов лишь бросил:

— Заткнись!

Секунданты Путилова оголили пистолеты, спрятанные под плащами, красноречиво давая понять, что закон теперь они.

— Пора заканчивать! — прорычал Путилов.

Я отступил ещё на шаг. Кажется, ставки возросли.

Сила смерти против силы жизни? Нет. У меня не было такой концентрации воли в этом теле. Но была другая сила. Сила порядка. Сила закона, воли и незыблемой решимости, против хаоса и гнева.

Я плотнее сжал рукоять шпаги, чувствуя под пальцами шершавую кожу обмотки.

— Ты прав, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только он. — Пора заканчивать. Твою игру в бога за счёт чужих душ.

Его лицо исказила гримаса бешенства. Он рванул вперёд, его шпага, окутанная морозным сиянием, описала смертельную дугу, направленную прямо в моё сердце. Удар, против которого нет защиты в мире обычного фехтования.

И в этот миг я перестал отбиваться. Я начал атаковать.

***

Ледяное жало шпаги Путилова рвалось к моему сердцу, готовое пронзить его и напиться моей крови.

Но я уже не видел клинка. Я видел лишь линию — хрупкую, дрожащую нить его концентрации, растянутую между жаждой убийства и той чужой, некротической силой, что его питала. Эту нить я и намеревался разрезать.

Шаг вперёд, в смертельную зону. Лезвие просвистело в сантиметре от груди, обжигая кожу леденящим холодом. Используя инерцию его собственного убийственного выпада, я вогнал свою шпагу в источник его силы — в тот сгусток искажённой магии, что клубился вокруг его запястья и клинка.

Мой удар, точечный, словно укол китайского иглотерапевта, ищущего нерв, попал точно в цель.

Раздался сухой, болезненный хруст.

Сияние вокруг клинка Путилова погасло, сменившись вспышкой грязно-фиолетового света. Противник взревел — нечеловеческим, полным боли и ярости звуком. Его идеальная стойка развалилась. Путилов отпрянул, спотыкаясь, шпага описала беспомощную дугу.

— Черт! — прошипел Путилов.

В его глазах плескался уже не холодный расчёт, а животный ужас и недоумение. Сила, которую он считал своей, предала его.

Я перехватил шпагу, приготовившись к решающему, простому уколу, который положит конец этой гнусной пародии на поединок. Весь мир сузился до острия моего клинка и его распахнутых от шока глаз.

— Прекратить! Немедленно! Руки по швам!

Голос прокатился по округе и стало понятно, что обычно так кричать человек не может — наверняка усилен магией.

Свет фонарей померк, затмеваемый внезапно вспыхнувшими вокруг поляны голубоватыми шарами — шарами Принуждения военных магов и полиции.

Жандармы! Плохи дела…

Я отступил, принялся осматриваться. Но из-за этих чертовых слепящих шаров ничего не видел. Только смутные тени.

— Дуэль на территории, подконтрольной Корпусу Стражей, с применением несанкционированной магической силы, — продолжил голос ровным, как поступь палача тоном. — Нарушение Имперского эдикта о магии и порядка службы. Все участники и свидетели — задержаны. Оружие — на землю. Попытка сопротивления будет расценена как мятеж.

Слова повисли в воздухе. Для меня, сына декабриста, уличенного в магической дуэли с отпрыском богатого клана, это означало только одно — конец.

Глава 15

— Именем закона, остановитесь! — холодный, усиленный охранительной магией, голос прозвал еще раз.

Я обернулся… Жандармы в голубоватых мундирах уже растянулись цепью. Немного, с дюжину человек — отделение. И двое — чуть в стороне. Начальники-командиры. Один — коренастый, с большой крупной головою и пышными бакенбардами, в мундире с золотыми эполетами и фуражке с голубым околышем, второй… Второго я узнал!

Молодой, лет двадцати пяти, в синем мундире, при шпаге. Тонкие усики, узкое умное лицо с тонкими насмешливо искривленными губами… Воскобойников! Кажется, Павел Ильич… Поручик, пристав Богородицкой части. Совсем недавно он приходил к нам. Выпытывал…

Позвольте, но, причем здесь жандармы? Полицейские подчиняются городничему, у жандармов же свое начальство… как и у Корпуса Стражей.

Хотя… нет! Жандармы как раз причем. Видать — кто-то стуканул о дуэли! А вот тогда зачем пристав здесь?

— Именем закона…

— Именем закона? — сняв фуражку, Путилов пригладил платиновые, и без того напомаженные, волосы и насмешливо скривил губы. — Что ж… Разрешите представиться, господа! Леонтий Путилов к вашим услугам! Это на случай, если вы меня не узнали…

— Узнали… господин Путилов, — подходя, жандармский начальник растерянно отдал честь.

— Ну, вот и прекрасно! — засмеявшись, Леонтий светски развел руками. — А вот и мои друзья… Корнет Вольдемар Львович Турусов! Третий кирасирский полк.

Вертлявый молодой офицерик с напомаженными усиками, кивнул все с той же самодовольной ухмылкой.

— Коллежский регистратор Иванцов, Елисей Петрович, — Путилов кивнул на тощего «могильщика» в чёрном поношенном сюртуке, второго своего секунданта.

— Здравствуйте, господа, — ощерился тот. — Мы из тех Иванцовых, что владеют землями в южных степях, знаете ли… Вы, верно, знаете моего дядюшку

Скривились с презрением губы, приглушенной яростью сверкнули темные, глубоко посаженные глаза, в длинные костлявых пальцы щелкнули четки.

Путиловы, Турусовы, Иванцовы… Устои! Столпы! Что им какие-то там жандармы.

— Начальник жандармского присутствия капитан Ларьков… — старший жандарм вновь вскинул руку к козырьку фуражки.

— Что ж, приятно познакомиться, господа! — голос Воскобойников прозвучал с не меньшей насмешкою, а лицо казалось холодным и бесстрастным. — Не сомневайтесь, мы сегодня же продолжим знакомство в обстановке… куда более приватной. Я так полагаю, ваши уважаемые родственники вряд ли ведают о том, зачем вы здесь собрались? Особенно — ваш дядюшка, господин Иванцов. Он ведь, кажется, из раскольников-староверов?

— Я не имею с ним ничего… ничего общего… — запетушился было «могильщик»… Но тут же сник под пристальным взглядом поручика.

— Господа, господа! Ну, не будем же сориться! — взяв себя в руки, Леонтий натянуто рассмеялся. — Мы здесь собрались для… для гимнастических игр. А заодно — присматриваем местечко для пикника. У меня же скоро выпускной бал!

Что-то случилось. Я вдруг почувствовал что-то неладное. От Путилова снова потянулся тот самый лёгкий, леденящий шлейф — холод темной магии, укрытый защитными заклятиями. И снова тот мерзкий, едва уловимый сладковато-гнилостный, запах сухой пыли и старой кости. Запах смерти! Некротическая эманация. Сила, вытянутая из насильственно прерванной жизни… Бедный Прошка! Неужели же…

— Мы просто собрались доброй компанией, — звенящим голосом произнес Путилов. — А вот эти люди затеяли ссору!

Повернувшись, он выбросил руку вперед, указывая на меня и моих секундантов. Забывшись в своей злобе, он на пару секунд выпустил магию из виду… чего делать вообще-то нельзя. Все магические действия и конструкты нужно контролировать и доводить до конца.

— Мы затеяли ссору? — ротмистр Валера упер руки в бока и хмыкнул. — И кто ж это подтвердит-то? Неужели вы, Турусов? Э, корнет, корнет! Быстро вы забыли о том, кто причинил вред вашем роду… Кто отобрал ваши земли по берегам Веженского ручья, кто обесчестил… Что хлопаете глазами? Вспомнили? И правильно! Хоть и прошло более сотни лет, а такое не забывается!

— Господин Акмедов? — отойдя от морока магии, жандарм удивленно скинул брови. — То-то я и смотрю — лицо знакомое. Что же вы э-э… в статском?

— Гуляем! — одернув сюртук, нагло хохотну ротмистр. — И заметьте — ни на кого не имели чести нападать! Ведь так, корнет? Э-эй, господин Турусов, что молчите!

Турусов не с теми связался — догадался я. У его семьи с Путиловыми давние свары. А с Акмедовыми… верно, тоже склоки, как и у всех соседей… но, не такие сильные…

Бледное лицо Леонтия на миг шарила гримаса ненависти:

— Господин ротмистр! Что вы путаете людей?

— Я — путаю? Да полноте вам!

Я вдруг понял, что делает сейчас Валерий Акмедов! Он нарочно расшатывал вызванную Путиловым магию, отвлекал Леонтия, и тот ведь велся… Молодой еще!

Хотя…

— Ах, оставьте!

Отмахнувшись, Путилов быстро собрался с силой… Валера, конечно, молодец, но… с некротической магией не так-то просто сладить! Почти невозможно…

Я вновь ощутил резко навалившийся холод и смрад! Казалось, треснуло небо… Срывая с деревьев листву, налетел ветер. Шары Принуждения дернулись и погасли.

— Так мы пойдем, господа? — скрывая усмешку, резко осведомился Леонтий.

Опутанные злобной магической силой жандармы застыли немыми истуканами. Лишь их начальник отрешено махнул рукой:

— Да-да, господа, конечно. Не смею задерживать…

Отвесив издевательский полупоклон, Путилов направился к экипажу, дожидавшемуся на опушке. Его секунданты и зрители зашагали следом.

— Вы тоже уходИте, — подойдя ко мне, негромко бросил Воскобойников. — Уходите, пока никто здесь не опомнился. Иначе именно вы будете отвечать за все! А это — несправедливо.

— Спасибо! — кивнув, поблагодарил я.

Ротмистр и Фенриков по очереди пожали приставу руку и зашагали прочь.

Согнав с лица вежливую улыбку, Воскобойников повернулся ко мне:

— А с вами, господин Бестужев, мы еще побеседуем. У вас дома. Или — у нас.

— Так, давайте сразу здесь! — тут же предложил я. Не очень-то хотелось, чтоб представитель власти вновь нервировал родителей своим появлением.

— Здесь? Знаете, Устав благочиния предписывает…

— Да бросьте, Павел Ильич. Мы же просто поговорим, нет? Уверяю, я отвечу на все ваши вопросы.

Вот именно так! Я хорошо знал еще с юности: человеку приятно, когда к нему обращаются по имени или по имени-отчеству. Уходит недоверие, тает ледок…

— Что ж, давайте…

— Господин поручик! — вышел из оцепенения жандармский начальник. — У этого молодого человека, что, шпага в руках?

Черт! Что ж я клинок-то не убрал? Забыл совсем, да…

— И надо арестовать тех двоих, покуда не сбежали! — штабс-капитан повернулся и махнул рукой. — Эй, парни! Слушай приказ…

— Не надо никого арестовывать, Прохор Кузьмич, — обернувшись, предупредил Воскобойников.

Жандарм возмущенно дернулся:

— Как это — не надо? Они ж…

— Господин штабс-капитан! Вы что же, всерьез думаете задержать представителей клана Акмедовых? — прищурившись, вежливо улыбнулся поручик. — Осмелюсь напомнить, старшая дочь Спиридона Акмедова замужем за младшим сыном городничего. А предводитель дворянства господин Саровский тоже родственник Акмедовых. Кажется, через жену…

— Но… они же нарушили… — неуверенно промолвил штабс-капитан.

Воскобойников улыбнулся:

— Ах, Прохор Кузьмич… Путиловы, конечно, влиятельны и сильны… Но Акмедовы ареста не стерпят! И Турусовы будут за них… Да и ссориться с уланами — та еще затея.

— Да что же делать-то, черт побери? — сняв фуражку, жандарм вытер ладонью выступивший на обширной лысине пот. — Ведь начальник наш, господин Бенкендорф, в недавнем своем циркуляре прямо указывал…

Бенкендорф… Я невольно вздрогнул, смахнув вдруг набежавшую слезу. Расчувствовался! Да уж, немного найдется на свет столь верных, храбрых и поистине благородных людей! Ах, Александр Христофорович! Флигель-адъютант… друг… Война с французами… как он лихо… А недавнее наводнение в Петербурге? Он лично спас многих… Теперь вот — жандармы…

— Прохор Кузьмич, — между тем, продолжал пристав. — А гляньте-ка на ваши шары!

Штабс-капитан тот час же оглянулся… и даже присел от ужаса:

— Черт! Разрази меня гром! Да как же такое быть-то может?

Спущенные шары Принуждения, потеряв весь свой голубоваты блеск, валялись в траве, словно выброшенные кем-то тряпки.

— Но… как же так? Как же…

— Я думаю — магия, Прохор Кузьмич! — покусав губу, веско заявил Воскобойников.

— Магия?!

— Вот именно! Я тоже не сразу заметил… — поручик нервно дернулся и вдруг улыбнулся. — А раз — так, то это вот все — совершенно не наше дело!

— А ведь оно та-ак! — явно повеселев, согласно кивнул жандарм. — Была бы политика какая… или подстрекание к бунту, так оно понятно — наше! А с магией пущай Корпус Стражей разбирается! Коли донос от кого будет.

Повернувшись, Прохор Кузьмич маху рукой подчиненным:

— Сворачиваемся! Эх, шары бы подзарядить… Ладно… Павел Ильич, вы с нами?

— Спасибо, сам доберусь. Заодно подвезу сего господина… — Воскобойников обернулся ко мне. — Ну, Александр Николаевич… идемте.

Кивнув, я зашагал следом за полицейским. Нынче, в самом начале лета, в здешних местах темнело поздно, почти как в Санкт-Петербурге, и я еще издали заметил дожидавшихся на опушке леса своих секундантов — Фенрикова и ротмистра Валеру. Завидев меня, Фенриков помахал рукой:

— А мы заждались уже! Едем.

— Езжайте одни, — я махнул рукой. — Пройдусь немного…

Глянув на пристава, Валера хмыкнул:

— Ну, с такой-то охраной не страшно! Все в порядке?

— Да не волнуйтесь. В полнейшем! — улыбнулся я.

Рядом заржала лошадь — разворачивались кареты жандармов. Путилова и его приятелей нигде видно не было, видать, уже укатили. Ну и скатертью дорога!

— Нам сюда, — Воскобойников указал на странный экипаж, видневшийся за кустами черной смородины и малины.

Изящный и легкий с виду, он сильно походил на обычную одноколку или таратайку, как их еще называли. Пара колес, широкое, обитое тепло-коричневым сафьяном, сиденье, лаковый кузов с собранным верхом. Только вместо лошади — небольшой паровой двигатель под черным жестяным кожухом и еще одно колесо — третье. Кузов и сиденье были отделаны золотисто-желтым гусарским шнуром, впереди, прямо над двигателем, виднелся мощный фонарь с большой выпуклой линзой. Над двигателем и фонарем холодком вились голубоватые искорки — магия движения действовала, трицикл был готов к поездке.

— Прошу! — подойдя к экипажу, обернулся пристав.

— Черт! — я неожиданно выругался — забыл вернуть шпагу!

— Что такое?

— Да нет, ничего… А куда мы поедем?

— В город, конечно, — пожал плечами Воскобойников.

Я вдруг рассмеялся:

— А как же поговорить? Языки на ухабах откусим!

— Хм… А ведь вы правы, молодой человек! — пристав покачал головою и улыбнулся. — Что ж, поговорим здесь… Дуэль?

— Дуэль, — кинул я. — Причем, похоже, не очень-то честная!

— Магия?

— Да. Магия. Очень и очень недобрая… — я насупился, исподлобья глядя на собеседника.

— Некротическая? — тут же уточнил тот.

Однако, неплохо для обычного полицейского пристава!

— Что вы так смотрите, Александр? — поручик прищурился, склонив голову набок. — Я ведь из гусар. А гусары — народ любопытный!

— Ахтырцы? — я едва сдержал улыбку — давно уже догадался, что из гусар, судя по обивке коляски! — Коричневый с желтой опушкой! Приборные цвета Ахтырского гусарского полка…

— Именно!

И снова что-то сжалось в груди. Ахтырцы! Верные мои ахтырцы… Спровадил туда Давыдова Дениса, поэта… уж больно дерзок был. Может, и зря… Дерзок-то дерзок, зато потом — партизан, герой, хват… И да — ёра! Вот, помнится… А Пушкин? Пушкин, что ли, не ёра? Ах, Сашка, Сашка… Наверное, все поэты такие…

— Итак, вы утверждаете, что господин Путилов сегодня практически применил некротическую магию, так же именуемую «мертвечиной»? — вкрадчивый голос полицейского быстро вернул меня к действительности.

— Я ничего не утверждаю, — дернулся я. — Вы сами все видели и ощущали!

— Немого — да.

Пристав покусал губы и, чуть помолчав, спросил, словно ударил:

— Тот пропавший паренек, Прохор…

— Да! — закричал я. — Думаю, именно его Путилов принес в жертву Темным силам Стены!

— Тсс! Тихо, тихо… — Воскобойников покачал головой и снова упрекнул. — Что же вы мне не рассказали о Григории, вашем сотоварище гимназисте? Люди видели, как он говорил с Прохором… О чем, правда, Григорий мне не сказал… Но, я догадался. Кто-то велел ему…

— Кто-то? — я громко расхохотался. — И вы еще не догадываетесь, кто?

— Господина Путилова голыми руками не возьмешь, — вместо ответа задумчиво протянул Воскобойников. — Весь клан тут же кинется на защиту!

— И что же, теперь ему все позволить?

— Нет… Но и действовать надо с умом, а не с бухты-барахты!

Чуть помолчав, Павел Ильич искоса посмотрел на меня:

— Кстати, Александр! Среди ваших знакомых случайно нет одной девицы с мотоциклом? Из простолюдинок, да… Как зовут, увы, не знаю. Пока.

Я насторожился:

— Может, и есть… А почему вы спрашиваете?

— Так… Порядок нарушает частенько, мотоциклетом своим тарахтит, — пожал печами поручик. — А не далее, как сегодня, рано поутру, ее видели в обществе коллежского регистратора Иванцова! Елисей Петрович изволил кататься на мотоциклете! Не сам — сидел сзади. Ну, барышня, кончено, красотка, спору нет… Но ведь — простолюдинка! А господин Иванцов очень непростой человек!

Ту я не удержался и хохотнул:

— Всего-то коллежский регистратор! Эко — чин!

— Так-то оно так… — задумчиво протянул Воскобойников. — Только не у всего коллежского регистратора уже сейчас в подчинении целый отдел. И начальник уездной канцелярии к нему — со всем уважением, по имени-отчеству! Спрашивается, с чего б?

— Ясно — поддержка. Думаю — Путиловы, тут и гадать нечего… Черт! Говорите, он с барышней, на мотоцикле? А куда?

— Куда-то в эту сторону. Будочник спросонья заметил — узнал… — поручик покусал губы. — Я как раз собирался проверить старую усадьбу Путиловых. Там анонимный донос был и…

— Так едем же! — не дослушав, перебил я. — Скорее!

Сердце билось все сильнее. Ника! Неужели, она все же… Ведь предупреждал же! Ведь обещала.

А что, если… Да! Очередная подпитка… Кровью!

Господи… Вдруг да Путилов уже… Хотя, нет. Была бы свежая кровь — он бы тут такое устроил! Не-ет, здесь эти твари выезжали на Прошкиной… А вот сейчас… Бедная Вероника!

— Ну? — глянув на пристава, в отчаянье закричал я. — Чего ждем-то?

— Да сейчас… сейчас…

Да уж, непосвященному человеку трудновато справиться с магией. Даже с такой вот сугубо утилитарной.

Наконец двигатель затарахтел, встрепенулся, и окутанный голубоватыми искорками трицикл резво покатил по поляне.

Ударил в лицо свежий ветер, полетели из-под колес трава и клевер. И впрямь, на кочках немилосердно трясло — не поговоришь. Лишь на дороге стало немного помягче. Трицикл развил хорошую скорость, и мы едва не проскочили усадьбу. Хорошо, я вовремя заметил повертку:

— Вон! Вон поворот!

У самых ворот Воскобойников заглушил двигатель. Мы выбрались из повозки. Угрюмая чугунная ограда, запетые ворота, видневшийся за ними запушенный сад. Все, как в прошлый раз. Только посветлее. И тишина. Звенящая морозная тишина с оттенками какой-то затаенной тревоги.

Да-да — морозная! Я сразу же ощутил присутствие магии. Обычной, охранительной — ну, не держать же сторожа зря. Магия куда как надежнее. Тем более, эта была заговорена на страх, на самый настоящий ужас!

— Господи… Мне что-то не по себе… — опершись на трицикл, честно признался пристав.

Еще бы, не по себе! Мне-то плоховато, а уж ему…

Однако, с этим надо было что-то делать… и я знал — что! При себя у меня имелась шпага! Осталось наговорить на клинок… Естественно, без посторонних!

— Обойдем ограду вокруг, — предложил я. — Вы — слева, я — справа. Может, отыщем подходящее местечко — проникнуть.

— Хорошо, — Воскобойников согласно кивнул и прислушался. — Ни сторожа, ни собак…

— Да, собак, похоже, нет…

Зато есть кое-кто похуже!

— Впрочем, усадьба — заброшенная… Значит, так, молодой человек! Без моих санкций ничего не предпринимать, ясно?

— Вполне!

— Ну, тогда с Богом!

Немного пройдя вдоль ограды, я остановился и осмотрелся вокруг. Окруженное густыми зарослями бузины и рябины, место мне показалось вполне подходящим. Тихо, спокойно… даже птицы не щебетали… понятно, почему.

— С Богом, царевич! — напутствовал из кармана Глыбыч.

Я вытащил шпагу. Прикрыв глаза, мысленно выстроил конструкт — холодную угловатую молнию, ключ.

А вот и замок! Тянувшаяся через всю ограду морозная искристая змейка, обычному человеку невидимая… Однако я чувствовал — несмотря на внешнюю простоту, с этой чертовой змейкой придется повозиться…

И верно! Забыв усилить конструкт, в нетерпении я едва не сломал клинок. Одна-ко! И впрямь — зачем тут, к черту, сторожа да собаки? Совсем без надобности!

Ладно… еще одна попытка.

— Государь… — снова послышался Глыбыч. — Осмелюсь посоветовать просто отодвинуть… Зачем рубить?

Просто отодвинуть? А что? Неплохо придумано. Правда, заклинание нужно другое и другой конструкт. Но… я знал, как это все быстро устроить! Вспомнил.

Итак… сначала — на холод, потом — на бегущую ящерицу…

Когда явился пристав, я указал ему на погнутые прутья решетки:

— Вот! Видать, прислуга когда-то бегала в лес и на речку.

— А ведь вполне пролезем! — поручик азартно потер руки. — Только предупреждаю, Александр…

— Да понял я, понял! Осторожно.

Проникнув в сад, мы обогнули пруд и пошли по запушенной аллее, где я был так недавно, ночью. Впрочем, и сейчас уж начинало темнеть.

— След! — вдруг ахнул Воскобойников. — Вон, смотрите…

На темном песке аллеи явственно отпечатался след мотоциклетных шин! Между прочим, далеко не дешевых.

Пройдя по следам, мы завернули за угол особняка, к тому самому каменному строению, где держали Зверя!

На этот раз двери оказались открыты! Не было ни замка, ни заклятия…

— Осторожно! — вытащив кремневый пистолет, еще раз предупредил поручик.

Мы вошли в амбар… едва на споткнувшись об мотоцикл, небрежно поваленный наземь… Мотоцикл Вероники! На баке валялась черная кожаная куртка.

— А это что у нас?

Нагнувшись, Павел Ильич подобрал среди разбросанных там и сям костей какой-то небольшой серебристый кулон.

Крестик! Нательный крестик.

— Видите, здесь красная точечка, Александр… Именно такой был у пропавшего Прохора… Господи…, а кости-то…

Пристав размашисто перекрестился:

— Ужас какой! Кости-то — человеческие! И еще в крови… свежие… Боже мой! Что за гнусное чудовище здесь содержали?

Интересно, куда делся Зверь? Сдох? Или вырвался и убежал? В таком случае не завидую окрестным крестьянам!

— Меня больше интересует — где барышня? — честно признался я. — Где ее могут держать? Может, в особняке, в подвале?

— Может, и там…

Не сговариваясь, мы побежали к дому.

Вход в подвал, вернее, в цокольный этаж, оказался запертым на большой замок — и никакой магии я не почувствовал. Замок, как замок, обычный.

Хохотнув, Воскобойников легко отпер его побранным здесь же гвоздем!

— Одна-ако, Павел Ильич! — не удержался я. — Однако, у вас таланты!

— Так мы ж гусары… Александр! Может быть, я все же один…

— А меня оставите здесь? — хмыкнул я. — На растерзание тому чудищу, что, верно, бродит по саду?

— Ладно, идемте, — пристав устало махнул рукой. — Только от меня — ни на шаг!

— Само собою!

Скрипнув, отворилась дверь. Из подвала потянул мрачным промозглыми холодом. Мы спустились…

Уже сделалось совсем темно, лишь белесое небо висело над запущенным садом. Пахло чем-то мерзким…

Если бы Зверь был здесь — давно бы завыл, набросился…

— Здесь есть кто-нибудь? — прокричал в темноту поручик. — Эй!

Я спустился по узким ступенькам и тоже позвал:

— Вероника! Ника!

Пробежало под темными сводами гулкое эхо… Никого…

Хотя… мне вдруг послышался чей-то слабы стон… откуда-то слева…

— Ника!

Я нырнул в узкий проход… Что-то холодное противно капнуло сверху прямо за шиворот. Позади послышался шорох… Поежившись, я обернулся:

— Павел Ильич?

Пристав не отозвался.

В темноте, прямо передо мной, вдруг что-то сверкнуло.

Глаза! Два маленьких, мутных, свиных. Третий, огромный, с вертикальным, как у змеи, зрачком, светился тусклым желтоватым светом и был полон лютой самой непостижимой злобы!

Я отпрянул. Это были глаза Зверя!

Глава 16

Жёлтый зрачок в середине лба сузился в ниточку. Тварь издала короткий, хлюпающий звук. И исчезла.

Просто растворилась в темноте, слилась с ней так безупречно, что глаза отказывались верить. Магия? Похоже на то. Лишь запах — едкий, как разлагающаяся плоть, смешанная с ржавчиной и сырой глиной — остался в воздухе, указывая на присутствие монстра.

Я замер, прислушиваясь к тишине. Где-то капала вода. Слышалось собственное тяжёлое дыхание и бешеный стук сердца в ушах. Но ни шагов. Ни шороха шерсти. Враг затаился.

Адреналин забурлил в крови.

«Павел Ильич!» — хотел крикнуть я, но вовремя смолчал. Крик выдаст. Крик приманит монстра. Нельзя шуметь. Будем надеется, что Воскобойников в безопасности и успел спрятаться.

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Темнота была плотной, живой, впитывала звуки и искажала пространство. Я прошёл, кажется, прямо, но наткнулся вдруг на стену. Обошел её — и оказался в тупике, которого минуту назад не существовало. Что за черт?

Вновь пошел прямо. И вновь стена.

Лабиринт! Магически искажённое пространство, карманная реальность, созданная для этой твари. Для охоты.

Именно в этот момент осознания во мне что-то перещелкнуло. Глубоко внутри, в той точке, где таились воспоминания о бескрайних императорских залах, о решающих сражениях, о бремени власти, которое тоже было оружием. Напряжение под сердцем стало вдруг топливом. Потому что Император не может позволить себе испугаться в кромешной тьме. Он должен быть сам светом. И вести за собой.

Я остановился посреди узкого, каменного мешка. Закрыл глаза, игнорируя давящую тьму, запах смерти, хлюпающие звуки где-то за спиной. Принялся строить магический конструкт. Да не простой наговор на клинок, не крестьянское заклятье. Выстроил сложную трехуровневую формулу, которую когда-то использовали лучшие боевые маги Империи. Концентрация воли в точке, пробивающей любую броню.

Поддастся ли она командам нового тела?

Я тряхнул головой. Нет. Не тело отдает команды. А разум. Мой разум. И мой дух, дух Императора Александра I. Вот что должно быть главным. Вото что должно отдавать команды.

По ладоням побежало тепло. Хороший знак. Теперь создать магические печати. Профессор Аурифабер фон Зильбергрунд, преподававший мне теорию магии, был бы доволен, увидев какие сложные формулы я сечас плету.

В воздухе родилась полупрозрачная сфера. Воздух затрещал, как сухой лёд.

Еще чуть-чуть…

Но словно почувствовав угрозу, зверь внезапно атаковал.

Черная тень отделилась от темноты под потолком и рухнула вниз, вся — один сплошной костяной клубок. Пасть, усаженная шипами, разверзлась.

Я не стал уворачиваться. Вместо этого выпустил магический конструкт — не достроенный до конца, но уже смертельно опасный.

Ослепительная, раскалённая до белизны стрела энергии вырвалась из сложенных чашей ладоней и ударила твари прямо в светящийся третий глаз.

Раздался оглушительный визг, будто рвущиеся листы жести. Зверь отлетел в сторону, ударившись о стену. От его лба повалил едкий чёрный дым, а в центре жёлтого зрачка зияла теперь дыра с оплавленными краями. Так тебе!

Но тварь не сдохла. Тряхнув башкой, вновь встала на лапы.

И снова атака. На этот раз не с хитростью, а с грубой, слепой яростью.

Я метнул ещё одну вспышку, но заряд лишь опалил бок монстра. Увернулся, гад! И ловко подскочил!

Костяная пасть сомкнулась на моей левой руке. Клыки — острые, как бритва, вонзились в плоть выше локтя. Боль пронзила мозг. Я зарычал, не своим голосом, и ударил тварь эфесом шпаги в дымящийся глаз.

Зверь разжал челюсти. Я отскочил в сторону, тут же создал лечебное заклятие. И оно — о чудо! — подчинилось мне. Боль тут же прошла, раны начали затягиваться.

Зверь передо мной качался, как пьяный, глотая воздух с хрипом. Удар в раненный глаз оказался ощутимым. Не ожидала тварь такой прыти от противника. То ли еще будет!

Я сделал шаг вперёд. Внутри всё кипело — не от боли, а от радости. Внутренние каналы открылись и я смог наконец сотворить настоящую имперскую магию! Это работало. Моя воля, мои знания, прорывающиеся через слабость этого юного тела, как родник через камень, работали.

Зверь почувствовал перемену. Его раненый глаз бешено вращался, пытаясь поймать меня в фокус. Два других, свиных, сузились до щелочек. Тварь поняла, что роли довольно быстро и внезапно поменялись и теперь я — охотник, играющий с добычей в тёмном лабиринте.

— Ну что, тварь, — мои слова прозвучали в гулкой тишине подвала спокойно, с той интонацией, которой я когда-то отдавал приказы полкам. — Поиграли? И хватит.

Слов монстр едва ли понял. Но усек довольно четко другое — мой тон. И это его взбесило окончательно. Зверь рванул с места всей своей уродливой массой — живое таранное орудие.

Я успел увернуться. Монстр промчался мимо, остановился, развернулся. Зарычал, готовый к новой атаке.

Время замедлилось. Нет, не магия. А состояние, знакомое любому, кто стоял лицом к лицу со смертью на поле брани. Когда мир становится предельно чёток, а мысли — кристально чисты, как алмазы.

Я не стал создавать ещё один магический конструкт. На это не было ни сил, ни времени, да и не в том суть. Суть была в контроле. В управлении полем боя. Даже если этим полем был проклятый подвал, а армией — лишь я сам.

Я «обратился» к пространству.

Не громко. Шёпотом. Но в этот шёпот вложил всю тяжесть короны, которую когда-то нёс. Всю волю человека, командовавшего полумиллионной армией при Бородине.

— Свет…

Это было не заклинание в классическом смысле. Скорее императив. Требование, обращённое к самой реальности. Словоформа, высшая ступень магии, которой обладают только Императоры.

И тьма послушалась.

Холодный, фосфоресцирующий свет начал пропитывать камни, подниматься из самой грязи под ногами, сочиться из сырого воздуха. Весь лабиринт осветился призрачным сиянием. Магия искажения рассеялась, как дым. Исчезли ложные стены, тупики. Я увидел узкий коридор, ведущий в глубь, и в десяти шагах от себя — опешившее чудовище. Оно заморгало всеми тремя глазами, ослеплённое внезапным, неестественным светом.

Теперь поле боя было моим.

Зверь, оглушённый и дезориентированный, всё же ринулся в последнюю, отчаянную атаку. Но теперь его движения были видны как на ладони. Грязно-серая масса, клыки, когти — всё просто, грубо, предсказуемо.

Я подпустил его на полшага. Потом сделал лёгкий, почти танцевальный шаг в сторону, уходя с линии атаки. Моя правая рука, всё ещё сжимающая шпагу, поднялась вверх. Я вложил в лезвие последний, самый простой и самый древний из всех боевых концептов — разрез.

А потом — четкий рассекающий взмах.

Клинок, тускло поблёскивая в призрачном свете, прочертил в воздухе смертельную дугу. Лезвие прошло по тонкой, пульсирующей нити тёмной магии твари, которую я теперь ясно видел — синюшный, больной корень, тянущийся от горба на спине чудовища куда-то вглубь подвала, к источнику. К тому, что его питало и оживляло.

Лезвие не встретило сопротивления. Нить разошлась.

Раздался звук, от которого заложило уши — будто лопнула огромная струна, натянутая до предела. Зверь дернулся. Его тело, бывшее лишь материализованной проекцией чужеродной магии, дрогнуло, заколебалось, как мираж в зной. Серая кожа пошла трещинами, свет из центрального глаза погас, а из пасти вырвался тихий, шипящий выдох.

Монстр вздрогнул и… расплавился. Растаял в том же призрачном свете, который я вызвал, оставив после себя лишь пятно вонючей чёрной жижи на камнях, да сломанное, проржавевшее звено цепи, которое с глухим лязгом упало в лужу.

Свет вокруг меня померк, отступая обратно в камни, будто и не было. Темнота и тишина вернулись, но теперь они были просто темнотой и тишиной подвала. Лабиринт кончился.

— Это было… эффектно! — только и смог вымолвить Глыбыч.

— Сам в шоке, — ответил я, отирая лоб от холодного пота.

Только теперь почувствовал усталость. Каждая мышца дрожала от перенапряжения, в ушах звенело. Творимая магия еще возьмёт с меня спрос. Откат будет страшен. Но внутри бушевало пламя иного рода. Ликование. Не детское, а холодное, зрелое, почти безжалостное.

Победил. И не только тварь. А победил собственную немощь, чужое тело, враждебную реальность. Я призвал силу, которая была моей по праву, и она откликнулась! Теперь она была моей по праву.

***

Я прислонился к сырой стене, пытаясь перевести дыхание. В ушах еще стоял вой твари, а рука, хоть и залеченная магией, ныла глубоко в кости. Откат от использования имперской силы подбирался исподволь, холодной волной слабости, но сейчас было не до него.

— Александр! Александр, здесь! — из темноты, из глубины коридора, донесся приглушенный голос Воскобойникова.

Я тут же бросился на звук, едва не споткнувшись о груду кирпичей. Призрачный свет, вызванный мной, почти угас, лишь слабое сияние исходило от камней, как от тлеющих углей. Этого хватало, чтобы не врезаться в стену.

Коридор вывел в небольшое круглое помещение, вероятно, бывшую кладовую. В центре, на полу, выложенном неровными плитами, горела зловещим матовым светом пентаграмма.

Я Невольно присвистнул. Запретная магия? Впрочем, чего еще ожидать от Путилова? Линии будто проступали из самого камня, по их границам сочилась густая, темная субстанция, похожая на запекшуюся кровь, смешанную с сажей.

Внутри этой звезды, у самого ее центра, лежала Вероника.

Девушка была без сознания. Ее красивое лицо теперь было мертвенно-бледным, с синеватыми тенями под закрытыми глазами. Волосы растрепались по грязному полу. На Нике была только легкая блуза и юбка — ни куртки, ни сапог. Худшие опасения сдавили сердце ледяной рукой. Жива ли?

Воскобойников стоял на самом краю магического круга, не решаясь переступить черту. В одной руке он по-прежнему сжимал пистолет, другой пытался дотянуться до девушки, но его пальцы, казалось, упирались в невидимую, упругую стену.

Он обернулся на мой шаг, и в его умных, обычно насмешливых глазах я увидел беспомощную ярость.

— Жива, дышит, но не просыпается! — отрывисто бросил он. — И эта дрянь не пускает! Чувствую, как силы вытягивает, стоило только близко подойти.

Я подошел, осторожно, ощущая пространство. От звезды тянуло тем же леденящим смрадом, что и от Зверя, только более концентрированным, застойным.

— Алтарь, — тихо произнес я.

Место для подпитки. Или для подготовки к чему-то гораздо более ужасному.

Воскобойников удивленно глянул на меня.

— Отойдите, Павел Ильич, — тихо сказал я. — Это темная ритуальная вязь. Она питается жизненной силой. Ваша… моя… ее.

Воскобойников, стиснув зубы, отступил на шаг.

— Вот ведь дьявольщина! — проговорил он сквозь зубы, больше для себя. — Надо послать вестового за магом Корпуса Стражей…

— Не успеют, — покачал я головой.

— Что? Александр, это магический конструкт, возможно, заминированный! Нужны специалисты, процедура, свидетели! Я не маг, а вы… вы, простите, не дипломированный стражник!

Спорить я не стал. Вместо этого поднял руку, указав пальцем не на саму звезду, а в блеклое голубоватое свечение над Никой.

— Смотрите, Павел Ильич. Видите? Это нечто-то вроде насоса. Вот тут. Он уже запущен. Видите эти нити? Тонкие, как паутина, темнее самой тьмы?

Воскобойников напряг зрение, щурясь. Кивнул:

— Ну.

— Каждую секунду конструкт вытягивает из девушки жизнь. Сущность. Душу. К тому времени, как ваш вестовой доскачет, а маги в своих парадных мундирах прибудут, проведут осмотр, составят акты… здесь будет лежать пустая оболочка. Высохшая тень. А эта штука… — я кивнул на звезду, — потухнет сама. За ненадобностью. И вашим магам останется только констатировать смерть от неизвестных причин в заброшенном подвале.

Воскобойников молчал. Его взгляд прилип к бледному, как полотно, лицу Вероники.

— Но что…

— Я смогу, — прервал его я. — Только нужно разрешение.

Он сглотнул. Рука, сжимавшая пистолет, разжалась, а потом снова схватила рукоять так, что костяшки пальцев побелели.

— Черт возьми, — выдохнул он. — Ладно. Действуйте. Я… я вас прикрою. Что нужно делать?

— Держите пистолет наготове, — проговорил я. — И отойдите на шаг. Мне нужна абсолютная точность. Один неверный срез — и всё, что она в себя всосала, может рвануть.

Я закрыл глаза, отгораживаясь от зловещего свечения, от тревоги за Нику. Внутри, сквозь нарастающую усталость, я искал ту самую точку спокойствия и власти. Не для грубой силы, как против Зверя, а для точности, для различения узлов и нитей.

«Император должен не только разрушать, но и освобождать», — промелькнула мысль.

Открыв глаза, я увидел уже гораздо больше, в том числе и то, что обычному взгляду не увидеть. Светящиеся пульсирующие линии. Каналы, по которым струилась чужая, некротическая воля. Они сходились к центру, к Веронике, тонкими, почти невидимыми щупальцами, впиваясь в ее ауру.

Нужно перерезать эти нити-присоски. Разрушить связь, не трогая саму структуру, которая могла среагировать взрывом.

Я поднял руку. Концентрация. Воля. Простой, как бритва, концепт — Разрыв.

Из кончика моего пальца брызнула короткая, ослепительно-белая искра. Она рассыпалась на десяток еще более мелких вспышек, каждая из которых метко нашла и пережгла одно из темных щупалец.

Свечение звезды дрогнуло, померкло. Чертова вязь не исчезла, но потухла, стала просто странным рисунком на полу. Давящая, высасывающая сила рассеялась.

— Теперь можно! — кивнул я, чувствуя, как колени слегка подкашиваются. Эта точная работа отняла почти больше сил, чем грубая схватка со Зверем.

Воскобойников не заставил себя ждать. Он в два шага пересек бывший круг и осторожно, но уверенно опустился на колени рядом с Никой.

— Барышня? Вероника? — Он аккуратно взял ее за плечо, потряс.

Девушка не ответила. Но ее веки дрогнули, и она слабо, болезненно простонала.

— В сознание приходит, уже хорошо, — сказал Воскобойников. — Надо выбираться отсюда. Помогите поднять.

Я подошел, и вместе мы подняли Веронику. Она безвольно обвисла между нами, голова упала на плечо Воскобойникову.

— Держитесь, Ника, — прошептал я, обнимая ее за талию. — Мы выбираемся.

***

Прежде чем убираться из подвала, нужно было дождаться, когда Ника придет хоть немного в себя.

Мы усадили Веронику на каменный выступ. Воскобойников достал из внутреннего кармана плоскую серебряную фляжку и поднес ей к губам девушки. Ника отпила глоток, скривилась, но цвет понемногу стал возвращаться к ее щекам. Дрожь в руках немного утихла. Ника обвела нас мутным, но уже осознающим взглядом.

— Иванцов… — прошептала она первым делом.

— Не торопитесь, барышня, — мягко, но твердо сказал пристав. Его полицейский тон сменился на почти отеческий. — Начинайте по порядку. Как вы оказались здесь? Что с вами случилось?

Ника глубоко вздохнула, сжала кулаки, будто собираясь с силами не только телесными, но и душевными.

— Он… он нашел меня утром, у моей будки с мотоциклом, — начала она, голос был хриплым, но набирал силу. — Сказал, что слышал о моих «талантах» с механикой. Что у него на конюшне старый паровой экипаж сломался, а мастеров в городе нет. Сулил хорошие деньги… Я… я ведь знала, что он из тех Иванцовых, что с Путиловыми! — в ее глазах вспыхнул стыд и злость на саму себя. — Но деньги… и любопытно было. Думала, днем, при людях…

Она замолчала, снова сделав глоток из фляжки.

— Он привез меня сюда, — кивнула она в сторону усадьбы. — Но не к конюшне. Сказал, экипаж в старом амбаре. Там… там был этот мотоцикл. Мой. И кости… и запах… Я хотела бежать, но он… он не стал меня силой удерживать. Он просто… посмотрел. И что-то сказал. Тихим таким, шепчущим голосом. И у меня в голове… всё поплыло. Стало тепло и безразлично. Я сама пошла за ним, как овца.

— Глипт, — мрачно констатировал я. — Простое, но эффективное заклинание подчинения. Он наверняка носит артефакт, усиливающий внушение.

— Дальше, — мягко подтолкнул Воскобойников.

— Он привел меня сюда, в этот подвал. Там… там уже было начертано это… — она содрогнулась, не глядя в центр комнаты. — И стоял он. Путилов.

— Леонтий? — уточнил поручик, и его пальцы снова судорожно сжались.

— Да. Он был… другим. Не тем светским франтом. Лицо… сосредоточенное, жесткое. Глаза горели. Он что-то бормотал, разглядывая меня, как скот на продаже. Потом сказал Иванцову: «Материал живой, сильный. Лучше прошлого босяка. Звезда примет его с жадностью. Начнем подготовку». Они… они заставили меня лечь в центр этого рисунка. Я не хотела, но мое тело меня не слушалось! — в ее голосе снова зазвучала паника. — Потом Иванцов вынул нож… не обычный, костяной, черный… и провел им по линиям на полу. Они засветились. И стало… холодно. Не снаружи, а внутри. Как будто из меня начали вытягивать тепло, дыхание, саму жизнь. Я пыталась кричать, но не могла. Только смотрела, как они вдвоем стоят над мной, а потом… ушли. Оставили умирать в тишине.

Она замолчала, закрыв лицо руками. Плечи ее вздрагивали.

— «Лучше прошлого босяка», — повторил я, и во рту у меня стало горько. — Прохор. Он был пробным камнем. Тест на слабом материале. А ты… ты была основным блюдом. Твоя жизненная сила, твоя воля — куда более мощное топливо для их мерзких ритуалов. Видимо, для чего-то грандиозного.

Воскобойников встал. Его лицо было непроницаемой маской служаки, но в уголках глаз собирались жесткие морщины.

— Подготовка, — произнес он отрывисто. — Значит, ритуал не завершен. Они планировали вернуться. Забрать… что от вас останется, или завершить процесс. Теперь, когда вы живы, а их сторожевое чудище уничтожено… они скоро узнают о провале.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде был уже не вопрос, а констатация совместной задачи.

— Возможно, Путилов и Иванцов теперь знают, что мы в курсе их дел. И что у них есть противник, способный уничтожать их творения. Война, господин Бестужев, объявлена. И следующее движение — за ними.

Глава 17

Пока Ника приходила в себя, я решил осмотреться.

Место, не смотря на скудность имевшихся вещей, походило на камеру пыток. Сырые каменные стены. Разорванные магические конструкты. Пентаграмма. Моё внимание привлекла стена за тем местом, где стоял алтарь — грубая каменная кладка, покрытая мхом и плесенью. Но в одном месте, на уровне глаз, мох выглядел неестественно, будто его часто часто касались.

Я подошёл и провёл ладонью по холодным, шершавым камням. Под пальцами что-то щёлкнуло. Тихий, почти неслышный звук, но я его уловил. Тайная ниша! Надавил.

С лёгким скрипом один из камней — плоский, размером с книгу — ушёл внутрь и съехал в сторону, обнажив нишу. Внутри лежал свёрток в промасленной ткани.

Сердце заколотилось чаще. Я вытащил свёрток. Развернув её, я увидел несколько листов плотной бумаги, испещрённых чертежами, схемами и шифрованными записями. Не смотря на не такие уж и глубокие познания в черной магии, мне хватило и секунды, чтобы понять, что же за чертежи я держу в руках.

Это были шедевры инженерного зла. Изощрённый, математически идеально выверенный план разрушения, выполненный на дорогой, плотной бумаге с водяными знаками Императорской канцелярии. Линии проведены не чернилами, а тончайшей смесью из растёртых костей и солей серебра, что придавало схемам холодный, металлический блеск и делало их чувствительными к магическому резонансу.

— Святые потроха! — протянул Глыбыч. — Я чувствую от этих свитков очень нехорошие эманации.

Я тоже это чувствовал. И понимал — просто так их бы не спрятали от посторонних глаз. Я принялся изучать их.

Первая схема изображала Стену. На ней были обозначены «узлы гармонии» — точки, где магическая защита Стены сплеталась с силами самой земли, создавая непробиваемый барьер. И к каждому такому узлу, словно паразитические лианы, тянулись сложные конструкты-разрушители. Их основа — не порядок и воля, как у имперской магии, а принцип хаоса. Они были спроектированы так, чтобы вносить диссонанс в идеальную гармонию защитного поля, заставляя его колебаться, резонировать на чужеродной, разрушительной частоте, пока оно не треснет, как переохлаждённое стекло.

Вторая схема ещё страшнее. «Конструкт Некротического Потока». Чертёж гигантского ритуального сооружения, которое нужно возвести в точке будущего прорыва. Его структура напоминала расходящиеся круги на воде или воронку. Внешние круги состояли из рун, питающихся страхом и болью живых существ (здесь были пометки о «психотропных резонансах» и «оптимальной плотности жертвенного материала»). Чем ближе к центру, тем формулы становились мрачнее. В сердцевине конструкции был вакуум, обозначенный как «Камера Инициации». Судя по расчётам на полях, в эту камеру должна была быть помещена «первичная жертва с ненарушенной волей» — живой человек, чья душа, разорванная в момент предельного ужаса, должна была стать катализатором, пробкой, выбитой из бутылки. Эта жертва открывала канал для целенаправленного некротического импульса — сгустка чистой смерти, который должен был прошить ослабленную Стену.

На полях кишели пометки, сделанные тем же костяным составом. Формулы. Математика загробного мира. Расчёты резонансных частот агонии, коэффициенты усиления некротической эманации, таблицы зависимости мощности прорыва от чистоты страха жертвы.

— Матерь божья… — только и смог вымолвить я.

Но даже не эти кощунственные схемы заставили меня покрыться ледяным потом.

— Печать… — прошептал Глыбыч.

Да, я тоже их увидел.

На каждом чертеже, в правом нижнем углу каждого листа, стояла та самая личная печать Императора Николая I — «Н I» под короной. Волнистые линии оттиска печати были вплетены в узор магических контуров, словно императорская воля должна была легитимизировать и усилить этот акт чудовищного предательства. Печать служила магическим якорем, точкой привязки, которая связывала всю эту конструкцию с высшим, сакральным источником власти в Империи. Это означало, что ритуал должен был черпать силу не только из страха жертв и энергии хаоса, но и из самой верховной государственной власти, изворотливо искажённой и направленной на самоуничтожение.

Кровь отхлынула от лица, застучала в висках. Я услышал, как резко вдохнул за моей спиной Воскобойников. Он тоже все увидел. И все понял.

— Господи… — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучал не полицейский скепсис, а настоящий, неподдельный ужас. — Это… это же… Именной указ? Но как… зачем…

Я не слышал его. Словно вспышка молнии в мозгу, всё встало на свои места.

Ритуалы. Некротическая магия. Ослабление Стены. Не просто блажь извращённого отпрыска богатого клана. План. Чёткий, санкционированный сверху. План того, кто сидел на моём троне. Кто носил титул Императора, но таковым на самом деле не являлся. Тот, кто хочет разрушить Стену…

«Лже-Николай»… — ошарашенно подумал я. Или… что-то иное?

— То, что хочет высвободить из-за Стены Мрак… — подсказал Глыбыч.

И тут же воспоминания обожгли мой разум.

Тварь. Тень из Таганрога. Которая убила меня. Это она захватила рычаги власти! И теперь, с холодной, нечеловеческой рассудочностью, она методично готовит гибель всего, что я строил, что защищал.

А Путиловы… Они исполнители. Шестерёнки в чудовищной машине, запущенной из самого сердца Империи. Печать на чертежах была их охранной грамотой и приказом одновременно.

От осознания этого меня чуть не вырвало прямо там, на грязный пол подвала. Не от страха. От бессильной, всепоглощающей ярости. Чистой, императорской ярости, которая когда-то сжигала предателей и низвергала врагов.

— Александр? — осторожно тронул меня за плечо Воскобойников. — Что… что это все значит?

Я медленно поднял на него глаза. Голос, который прозвучал из моих уст, был низким, хриплым, налитым свинцом холодной ненависти.

— Это значит, поручик, — сказал я, понимая, что скрывать уже что-то бессмысленно, — что мы имеем дело не с местными выродками. Мы стоим лицом к лицу с государственной изменой высочайшего уровня. С заговором, который ведётся из зимней императорской резиденции.

Я указал пальцем на ненавистный вензель.

— Эта печать — приказ. Санкция на то, что они здесь творят. На убийства. На тёмные ритуалы. На попытку сломать Стену. И тот, кто её поставил… — я сделал паузу, глотая ком ярости в горле, — тот, кто её поставил, сидит на троне. Но это не законный государь, а узурпатор. Тень, занявшая место живого.

Воскобойников замер. Его острый, гусарский ум работал на пределе, сопоставляя факты: невероятная магия «гимназиста», странные слухи из столицы о переменах в характере Императора, эта печать…

— Вы утверждаете, — произнёс он тихо, с леденящей серьёзностью, — что в Санкт-Петербурге находится не истинный монарх, а… самозванец? И что он, прикрываясь властью, сознательно губит Империю?

— Да, — односложно бросил я.

— Слова ваши, Александр Николаевич, — начал Воскобойников осторожно, подбирая выражения, — провокационны. Опасны. Сказать, что в Петербурге сидит не истинный государь, а тень-узурпатор, санкционирующая ритуалы для прорыва Стены… Это государственная измена на языке Уложения. Даже для меня, гусарской косточки и полицейского чина, такие речи… пахнут дымом костра для еретика или петлёй для бунтовщика.

Я не стал его перебивать. Пусть выговорится. В его тоне не было угрозы — была трезвая, холодная констатация факта.

— И да, — продолжал он, — вы — сын мятежника. Александра Бестужева. Для многих этого одного было бы достаточно, чтобы отмахнуться от ваших слов как от бредней озлобленного отпрыска опального рода, мечтающего о реванше или желающего бросить тень на власть, которая его семью сломала.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Но.

Это «но» повисло в воздухе, тяжёлое, как гиря.

— Но есть факты, — продолжил Воскобойников, и его голос стал жёстче, деловитее. — Пропавший Прохор, чей крестик мы нашли в амбаре рядом с костями. Зверь, явно из-за Стены. Эта девушка, — он кивнул на бледную, но внимательно слушающую Нику, — чуть не ставшая жертвой в ритуальной пентаграмме. И… эти чертежи. — Его взгляд скользнул к спрятанному у меня за пазухой свёртку. — Их нельзя подделать. Бумага, состав чернил, техническая изощрённость расчётов… и печать. Особенно печать. Это уровень государственной тайны. Или государственного преступления.

Он замолчал, снова затянулся, а потом неожиданно хрипло рассмеялся, но в смехе не было веселья.

— Чёрт возьми. Получается, вы правы. Факты — налицо. Только они указывают на картину настолько чудовищную, что в неё отказывается верить трезвый ум. Легче поверить, что мы все сошли с ума, чем принять, что где-то наверху, в самом сердце Империи, кто-то сознательно, с ледяным расчётом готовит ей гибель.

Я кивнул, чувствуя, как камень с души немного сдвигается.

— Именно так, Павел Ильич, — тихо сказал я. — И теперь вы понимаете, почему я не могу просто прийти в полицейский участок и заявить об этом. Почему мы не можем никому доверять. Узурпатор обладает всей полнотой власти. Его приказы — закон. Его печать — истина в последней инстанции. Любой, кто попытается противостоять этому официально, будет объявлен сумасшедшим или предателем. Как мой отец. Только в этот раз ставки — не конституция для пары сотен гвардейцев, а существование всего, что по эту сторону Стены.

— Значит, остаётся неофициальный путь. — Воскобойников снова посмотрел на меня. — И у нас на руках единственный козырь — эти чертежи и наша… ваша… осведомлённость.

Я свернув чертежи и сунув их за пазуху. Эта бумага была теперь главной уликой. И смертным приговором для нас, если она попадёт не в те руки. И теперь они знают, что их план здесь раскрыт. Знают, что есть те, кто сопротивляется. Нас будут искать. Убьют. Или сделают следующими жертвами для своего прорыва.

Сверху, сквозь толщу земли, донёсся слабый, но отчётливый звук — скрип железа. Шаги.

Воскобойников встрепенулся, его рука вновь схватила пистолет.

— Они вернулись, — констатировал он.

Я кивнул. Ярость ушла, сменившись тем же холодным, стратегическим расчётом, что и в бою.

— Есть задний ход? — быстро спросил я.

— Не знаю. Но через главный вход нам теперь не выйти. Они уже в саду.

Внезапно из темноты другого коридора донёсся сдавленный голос Ники:

— Сюда! Я… я нашла другой выход! Старая вентиляционная шахта, решётка сгнила!

Мы бросились на звук. Вероника, бледная, но собранная, стояла у тёмного провала в стене, откуда тянуло сквозняком и запахом прелой листвы.

Больше не было времени на раздумья. Мы полезли в тесный, сырой канал, отползая от подвала, от алтаря, от печати предателя — в неизвестность, но и в единственный шанс на спасение. В голове у меня гудело одно: игра началась. И теперь ставка в ней — не просто жизнь, а судьба всей Империи.

***

— Торопись! — зашипел Воскобойников, подталкивая меня к узкому пролому в стене, откуда сочился сырой, холодный воздух. Ника, собрав последние силы, уже протиснулась внутрь, её бледное лицо мелькнуло в темноте шахты.

Внезапно сверху, сквозь толщу земли и камня, донёсся отчётливый, знакомый скрип тяжёлых ворот. Потом — голоса. Не один, не два. Множество. И стук копыт, и грохот колёс по булыжнику подъездной аллеи.

— Вернулись, — сквозь зубы выдохнул поручик. — И не одни.

Я замер, прислушиваясь. По саду зашуршали быстрые, уверенные шаги. Среди них — высокий, звенящий яростью голос, который я узнал бы из тысячи.

— …ничего не трогать! Вокруг — в цепь! Магосы, проверьте периметр, все заклятья! Я чувствую… здесь было вмешательство. Чужое. Грубое.

Леонтий Путилов. Он был уже здесь, в двух десятках шагов от входа в подвал. И он был в бешенстве.

— Ладно, всё, уходим! — Воскобойников буквально впихнул меня в отверстие вслед за Никой.

Мы поползли по низкой, заваленной хламом и паутиной шахте. Сзади, сверху, донеслись новые голоса, на этот раз нараспев, полные концентрации — маги, сканирующие местность. Потом — возглас:

— Господин Леонтий! Чары на ограде… они сломаны! Не рассеяны, а именно сломаны, словно клинком!

— В подвале! Все за мной!

Мы ускорились, царапая колени и локти о кирпичную крошку. Свет впереди — слабое серое пятно, обещание выхода. И вдруг шахта закончилась, уткнувшись в старую, прогнившую решётку, заросшую снаружи диким виноградом. Ника уже отчаянно дёргала её.

— Дай я! — прошептал я, отодвигая её. Собрав в кулак остатки силы, я ударил по ржавому железу ребром ладони, подкрепив удар простейшим импульсом силы. Решётка с треском поддалась и отвалилась наружу.

Мы вывалились в густые заросли крапивы и лопухов на самом краю усадьбы, прямо у задней части каменной ограды. Свежий, влажный воздух ударил в лицо. До нашей цели — спрятанного в кустах трицикла Воскобойникова — было не больше пятидесяти шагов через открытую лужайку.

И тут над усадьбой взметнулся пронзительный, нечеловеческий крик. Как будто самому Путилову вонзили нож в горло. Вопль магической связи, разорванной в клочья.

— Зверь! — донёсся до нас его искажённый бешенством рёв. — Связь прервана! Его уничтожили!

Вслед за этим воцарилась на секунду гробовая тишина. А потом раздался его голос, уже холодный, как лезвие, и оттого в тысячу раз страшнее.

— Ищите. Они где-то здесь. Живыми. Мне нужно знать, кто посмел…

Мы не стали ждать. Рванули через лужайку, пригнувшись, не скрываясь уже. Нам нужна была скорость.

— Стой!

Выстрел. Не из пистолета — сухой, хлопающий звук магического разряда. Сзади нас что-то свистнуло и взорвало кочку земли в двух шагах.

Я обернулся. На крыльце особняка, в свете внезапно зажжённых магических фонарей, стоял Леонтий Путилов. Его платиновые волосы были в беспорядке, лицо искажено гримасой чистейшей, неподдельной ненависти. Вокруг Леонтия сгущалась багровая дымка — отблеск его некротической мощи, больше не скрываемой. А по бокам, спрыгивая с подъехавших повозок, бежали к нам люди. Не солдаты. Люди в тёмных, удобных для движения одеждах, с короткими посохами и жезлами в руках. Наёмные боевые маги клана. Их было человек десять.

Воскобойников уже вскарабкался на трицикл, завёл его. Двигатель с хриплым рёвом выплюнул клуб пара. Я помог Нике забраться на сиденье сзади и сам прыгнул на подножку, вцепившись в спинку.

— Держись!

Трицикл рванул вперёд, к пролому в ограде, который мы оставили за собой. Но вырваться не успели.

Стремительные тени боевых магов уже расходились по саду, отрезая нам путь. Голос Путилова, холодный и острый, резал воздух:

— Окружить! Не дать им уйти!

— Нам не прорваться, — сквозь зубы процедил поручик. — Их слишком много.

Бешеный железный конь, ревя и изрыгая клубы пара и магических искр, помчался прямо на группу боевых магов.

На мгновение всё смешалось. Маги, привыкшие к упорядоченному бою, растерялись перед этой слепой, механической яростью. Один отпрыгнул, другой попытался остановить мотоцикл силовым полем, но тот, отрикошетив, протаранил деревянную садовую беседку, которая с треском сложилась, как карточный домик. Возникла пауза, замешательство.

— Вперед! — заорал Воскобойников.

С крыльца раздался вопль чистейшей ярости. Путилов увидел нас. Он резко махнул рукой, и несколько его теней изменили траекторию, устремившись наперерез.

Один из магосов — коренастый, с лицом, покрытым ритуальными шрамами, — ударил посохом оземь. Заклинание было сравни низкочастотному импульсу или вибрацией, которая заставила содрогнуться грунт под колёсами.

И земля послушалась, стала внезапно вязкой, цепкой. Каменистая дорожка перед трициклом превратилась в болото. Передние колёса экипажа врезались в эту массу и мгновенно увязли по ступицы. Двигатель взвыл вхолостую, колёса бешено буксовали, лишь глубже закапываясь в кашу, которая с каждым мгновением густела, стремясь превратиться в камень.

Пока Воскобойников отчаянно пытался дать задний ход, двое других магосов, стоя по бокам, синхронно взмахнули руками.

Воздух вокруг трицикла сгустился, потерял прозрачность, заколебался, как марево в зной. Из этой дрожи возникли полупрозрачные, сизые щупальца — не материальные, а сконцентрированные сгустки самого воздуха, сжатые до предела магической волей. Они обвили экипаж с хрустом ломающихся веток, впились в колёса, схватили за раму.

Трицикл задрожал, его покрытие затрещало, металл застонал под чудовищным, равномерно распределённым сжатием. Затрещал — и рассыпался в пыль.

Третий маг, самый молодой, даже не шевельнулся. Он просто посмотрел на нас своими пустыми, как у мёртвой рыбы, глазами и что-то пробубнил себе под нос.

Прямо перед нами из земли вынырнула одна из теней, приняв форму гигантской, тощей руки с когтями. Преградила нам путь к отступлению.

Я обернулся. Ника, добежав до дальнего угла ограды, исчезла в густых зарослях дикого хмеля. На её месте, рядом с поваленной беседкой, стоял Путилов. Его лицо было искажено так, что оно почти не казалось человеческим. Он поднял руку, указывая прямо на меня. Его голос, полный ледяной, бескомпромиссной ненависти, настиг нас даже над ревом ветра:

— БЕСТУЖЕВ! НАША ДУЭЛЬ БЫЛА ПРЕРВАНА! И, ВИДИМО, СЕЙЧАС НАСТАЛО ВРЕМЯ ЕЁ ЗАКОНЧИТЬ!