Князь Святослав и Феофано

Часть 1 Новгородский князь

КНЯЗЬ СВЯТОСЛАВ И ФЕОФАНО

Автор: Алекс Тавжар

Возрастное ограничение:16+

Весна 960 г. Новгород

— Малуша, где ты?! — послышалось со двора. — Добрыню, брата твоего, повязали пьяного и ведут сюда.

— Как это «повязали»? Кто? — высунулась из окна хорошенькая молодая женщина с чуть раскосыми голубыми глазами, маленьким вздернутым носиком и кудрявой темно-русой косой. На груди у нее красовалось монисто из множества серебристых монеток, а у висков колыхались большие, с подвесками, кольца.

Внизу под окном собрались шумливые новгородцы. Такого столпотворения Малуша не видела отродясь, и любящее сердечко невольно екнуло — не случилась ли с братом беда? Последнее время он попадал то в одни неприятности, то в другие. Зимой его принесли чуть живого, из-за того, что спасал угодивших под лед рыбаков и обморозился в стылой воде. А недавно затеял пьяную драку и пробил кому-то невинную голову, и тогда собирали вече и едва не выгнали из города вон.

Де́вичий терем наполнился голосами и звуками торопливых шагов. Малуша наспех накинула вышитый белый плат и, приосанившись, вышла встречать гостей.

В сенях она первым делом увидела брата, которого крепко-накрепко держали двое верзил, и, позабыв про осанку, подбежала к нему с вопросом, во что он ввязался на этот раз. Добрыня смотрел на нее, смутившись, прятал глаза и молчал. Роста он был громадного, а возрастом – очень юн. Косматые волосы путались, словно конская грива, над рассеченной губой виднелся свежий кровоподтек.

– Вижу, совестно тебе повиниться, – укорила его Малуша. – А делать не совестно? Перед людьми не стыдно? И себя позоришь. И мать нашу старую…

– Так это брат твой Добрыня? – услышала чей-то знакомый голос и, удивленно взметнув бровями, медленно повернула голову.

Среди вояк, обветренных и суровых, стоял одетый в дорожное князь Святослав. За время долгой разлуки он мало чем изменился. Все те же светлые пряди волос и ясные пристальные глаза. Святослав был почти таким же высоким и ладно скроенным, как и Добрыня, но выглядел старше своих двадцати с небольшим. Мелькнувшая теплота во взгляде и приветливая полуулыбка показались такими родными, что первым порывом Малуши было кинуться суженому на грудь, но вместо этого она лишь сказала:

– Отнекиваться не буду – это и правда брат мой Добрыня.

– А я не признал его. Подумал, разбойник, – внезапно нахмурился Святослав, и у Малуши упало сердце.

– Разбойник? – пробормотала она, оглянувшись на брата.

– А как по-другому его назвать, – холодно произнес Святослав. – Сначала напал на торговый шатер. А когда я хотел заступиться – напал на меня.

– Ах, вот что он натворил… – проговорила Малуша, задрожав как осиновый лист. Нападение да к тому же на князя было тяжким проступком. Когда в полюдье убили отца Святослава, виноватых не пощадили – одних схоронили заживо, а других – сожгли.

– Погоди обвинять Добрыню, пресветлый князь, – неожиданно прозвучало с порога, и в сени вошла Малушина мать. Средь варягов ее принимали за мать Святослава – княгиню Ольгу и называли Алогией, да так это имя к ней и пристало. Невысокая ростом, по-княжески величавая она обладала умением убеждать и пришла поддержать своих повзрослевших детей.

– Давно ты не приезжал, не показывал недругам своего меча. А без тебя повадились в Новгородские земли лихие люди. Обирают и грабят окрестных селян, а по ночам пируют возле шатров. Добрыня, наверное, обознался. Принял один шатер за другой.

– А, может, он обознался от того, что был пьян? – недоверчиво спросил Святослав.

– Добрыня, что пьяный, что трезвый, никого просто так не обидит, – с достоинством возразила Малушина мать. – А вот коли знал бы, что ты приезжаешь, тогда бы и встретил тебя по-другому. Как полагается, ласковым словом. Ты подожди его осуждать. Послушай сперва, что о нем говорят. А там и рассудишь, как поступить.

Среди новгородцев к Алогии относились особо. Слыла она мудрой и своим пророческим даром сберегала людей от беды. Святославу это было прекрасно известно.

– Ладно, будь по-твоему, – сказал он, смягчаясь. – А пока – пускай посидит взаперти. Там и проспится.

Услышав решение князя, Добрыню вытолкали во двор. Следом ушла Алогия. А за нею хлынули остальные, и скоро в сенях остались только Малуша и Святослав.

*

За стеной на лестнице часто скрипели ступени, слышались приглушенные голоса. А здесь, в сенях, было тихо. И смутно. Малуша боялась взглянуть на князя и ждала, обмирая сердцем, что начнет укорять из-за брата.

– Я привез тебе добрые вести, – сказал вместо этого Святослав. – На Волхе выгнали чужаков, и теперь там в правителях ваша родня.

Малуша не ожидала это услышать и только молча кивнула.

– Мне показалось, или ты не рада? – заметил ее настроение Святослав.

– Да, нет же, рада. Просто я тоже должна тебе рассказать, – ответила молодая женщина. – Пока ты был далеко, я кое-что сделала. Кое-что важное.

Она нарочно выбрала для рассказа значительный тон, чтобы вынудить князя прислушаться к каждому слову.

– И что же это? – спросил Святослав.

– Ничего, что могло бы тебя огорчить, – загадочно улыбнулась Малуша. –

Позволь мне уйти ненадолго. А когда я вернусь – покажу тебе то заветное, о чем говорю.

Святослав подумал, что принесет ему пояс или рубаху, на которых вышила обереги, как вышивали их жены, родившие ему сыновей – Олега и Ярополка. Одну жену привела ему мать. Другую нашел себе сам. Вот только зачахла она от болезни, а та, что осталась – была не люба. Святослав и думать забыл про обеих. Одну лишь Малушу не выпускал из сердца, неотступно думал о ней в разлуке.

– Посмотри-ка, кого я тебе принесла, – услыхал он смеющийся голос и поднял глаза.

На руках у Малуши сидел какой-то пухлый мальчонка. Светлые, чуть рыжеватые пряди завивались в густые кудри, а глаза были ясные и горели знакомым огнем.

– Кто это? – с недоумением спросил Святослав.

– Сынок наш с тобою. Разве не видишь? – с лукавой улыбкой сказала Малуша, и Святослава словно волной захлестнуло.

– Почему же ты не давала мне знать? Почему скрывала?

– Да боялась, что сглазят, и хотела признаться при встрече. А ты ведешь себя так, словно я тебе не люба.

– Да люба, люба. – Святослав прижал её к сердцу и подхватил мальчонку. А тот уперся в него кулаками и нахмурился, собираясь заплакать.

– А ну, не реви, вояка. А то не признаю тебя за сына, – ласково пригрозил Святослав.

– Да как это не признаешь? – вроде бы шуткой сказала Малуша, но в глазах промелькнула тревога, и тогда Святослав нагнулся и прильнул губами к ее губам. *

– Ну, что он решил? Отпустит Добрыню иль нет? – спросила Алогия у Малуши.

– Не знаю. Ничего не решил, – с досадой ответила та. Кроме них в светелке не было ни души, и они могли говорить не таясь. – Добрыня поменьше бы пил, не случилась бы с ним беда.

– Да не пил он, не пил. Это я подлила ему сонного взвара, – призналась мать.

– Не хотела, чтобы шатался по берегу ночью да искал себе верную гибель. А он все равно за свое. Ну, как такого удержишь? Ни сон-трава не берет, ни уговоры не помогают. Поклялся найти злодея, что увез его суженую в поло́н, и пока не найдет не уймется.

– Лучше б вы с ним уехали подобру-поздорову, – сказала Малуша, но Алогия лишь качнула седой головой.

– Куда тут уедешь…

– Да к своим, на Волху. Святослав говорит, что теперь там в правителях – наша родня.

– Ох, Малуша, – ответила мать. – На Волхе у нас ни кола, ни двора. А в этом городе я как дома. Да и Добрыня тоже. Вон и ты у меня под боком.

– Была под боком, – виновато сказала Малуша. – Святослав отсылает нас с сыном к княгине Ольге.

При звуке этого имени у Алогии потемнели глаза.

– И ты согласилась? После того, что было? Немедленно откажись! А иначе…

– Матушка, заклинаю, молчи. А не то напророчишь беду, – испуганно перебила Малуша. – Лучше вспомни, как говорила раньше. Пока Святослав меня любит, ни хворь его не возьмет, ни вражий клинок не достанет. А мне и того довольно. Другого слышать я не хочу.

– Ах, не хочешь… – с обидой кивнула мать и тяжко вздохнула. – Ладно, раз так. Тогда поступай, как знаешь. Я и словечка тебе не скажу.

Проговорив это, старая женщина удалилась. А молодая осталась. Не хотелось ей ссориться с матерью и выбирать между нею и князем. Да, видно, иначе было нельзя. *

К вечеру Новгород снова бурлил как котел.

Святослав по обычаю вынес Малушина сына на княжеский двор, поднял высо́ко над головой и, признавая своим, прилюдно выкрикнул его имя:

– Волооодимееер!

После этого в гридне, большой и просторной, устроили пир за дубовым столом. Наварили крепкого пива. Напекли пирогов. А для князя – нарезали оленину ломтями.

Малолетнего княжича усадили по правую руку от князя. По левую – села Малуша. На голову ей водрузили высокий убор, весь в золоте и драгоценных камнях. А в уши продели особые серьги – жемчужные с красным глазком, сверкавшие всякий раз, как на них попадало вечернее солнце. Украшения долгое время хранились в княжеском сундуке, дожидаясь, когда их наденет избранница князя. И вот это время пришло. Ведь только теперь, родив Святославу сына, Малуша стала ему полноправной женой.

Самого Святослава чествовали до позднего вечера. Были тут и бояре, и новгородский посадник с детьми и женой.

Не было только Малушиной матери.

– Почему Алогия не пришла? – заметив это, спросил Святослав.

– Отпусти Добрыню, тогда и придет, – сказала ему Малуша. – Замаялся он взаперти. Ни за что посажен.

– Ни за что? А коли убил бы меня или ранил?

– Так не убил ведь. Опомнился. Мать наша правду тебе говорила. Добрыня не зря по ночам в дозор выезжает. Нет нам житья от лихих разбойников.

Собирался Добрыня жениться на девушке, что жила за рекой, да угнали ее в хазарский поло́н.

– Не рановато ему жениться? – буркнул в ответ Святослав, хотя и злился не на Добрыню, а на слова про хазар.

– Так выбирают не сроками, а по любви, – кротко сказала Малуша. – Девушка та пришлась ему по́ сердцу. Расцвела на приволье как маковый цвет. А теперь увядает в рабынях. Своему насильнику ноги моет…

Святослав, не выдержав, ударил по́ столу кулаком. И за другими столами разом умолкли и поглядели на князя.

– Ты иди, Малуша, – произнес он почти спокойно. – Сына возьми и иди. А мы с боярами потолкуем, пока они за едой не заснули.

По его приказу вслед за Малушей ушли и боярские жены. А мужья их остались в гридне. С князем на разговор. *

За столами шумели:

– Говори нам, княже, что делать. А мы всегда за тобой.

Ждали, наверное, что Святослав позовет на хазар. Обнаглели хазаре, не видели в нем угрозу, от того и вели себя вольно. Засели по рекам, обложили данью торговые корабли. А теперь и девок уводят в полон, продают на рынках словно скотину.

Святославу давно хотелось их осадить, но на пути у него стояли ромеи. На словах-то они выступали против хазар. А начни он войну, на какую сторону встанут? Не ударят ли в спину в самый тяжелый момент? Нет, сперва надо с ними поладить, раздумывал Святослав. Побрататься с их василевсом и скрепить это братство в ратном бою. А тогда уж идти на хазар.

– Собирайте в дружину молодых и здоровых, – объявил он боярам. – Поплывем на подмогу к ромеям. Поможем им против критян.

– К ромеям? С чего это им помогать? – закричали со всех сторон.

– Да с того, что на Крите золото льется рекой, и будет большая добыча, – ответил князь.

А истинную причину называть не стал.

Находившийся тут же посадник как будто сердцем почуял, что время просить за Добрыню.

– Отпусти его на поруки, – обратился к князю. – Негоже такого парня держать взаперти.

– Какого «такого»? И на что он гож? – спросил Святослав.

– Да ведь сила-то в нем чудесная, – ответил посадник. – Даром что юн, а уже и сейчас никому не уступит. Ни в кулачном бою, ни в сражении на мечах. И стрелу посылает метко. И с тремя вражинами в одиночку сдюжит.

– Да где там с тремя. Он и пятерых уложит, не смается, – поддержали посадника остальные. – А уж коли рассвирепеет, то и дерево с корнем вырвет.

«Так уж и с корнем», – усмехнулся про себя Святослав.

– Вижу, заступников у Добрыни хоть отбавляй, – произнес он вслух. – А найдется ли тот, кто поручится за него головой?

– Я поручусь, – не задумался ни мгновенья посадник, и, вторя ему, полетел по гриднице хор голосов:

– И я поручусь.

– И я.

– И я.

– Не слушай их, – ворчливо сказал воевода Свенельд, служивший еще при отце Святослава. – Каждого, кто напал на князя, следует наказать прилюдно. А не то и другие начнут на тебя нападать.

От шумливых приветливых новгородцев его отличала надменная стать. В рокочущем низком голосе и свирепом взгляде из-под нависших бровей угадывалась привычка стоять на своем. Свенельду было под пятьдесят. По порученью княгини Ольги он опекал Святослава с самого детства и все это время подсказывал, как поступить, но теперь молодому князю хотелось решать самому, без чьих-то подсказок.

– Слова твои справедливы, – ответил он, вроде бы соглашаясь. – Добрыня будет наказан, коли признает свою вину. Об этом спросим его на вече. Там и узнаем, виновен он или нет. *

Звон вечевого колокола разбудил задремавшую было Малушу. Среди ночи в колокол били разве что при пожаре. Наспех одевшись, она подхватила светильню и побежала в спаленку к сыну. Никакой суматохи там не было. Не пахло гарью. Не слепило огнями в запертое окно. На скамьях возле маленькой колыбели храпели старые няньки, а в самой колыбели безмятежно посапывал княжеский сын.

Заслышав шорох, одна из нянек вскочила и спросила заспанно, что за переполох. Следом за первой нянькой поднялись и другие.

Убедившись, что в детской спокойно, Малуша отправила их узнать, отчего колокольный звон, а сама присела у колыбельки и стала ее качать.

Спустя какое-то время няньки вернулись и ну тараторить.

– Там народу немеряно. И все друг на друга кричат, – говорила одна.

– Не кричат они, голосуют, – поправляла ее другая.

– Голосуют о чем? – спросила Малуша.

– Добрыню судят, – отдышавшись, ответила третья.

– Да что же вы сразу-то не сказали! – воскликнула молодая хозяйка, позабыв, что должна вести себя тихо, и побежала на двор. *

У Малуши, как иноземки, не был права голоса, но на вече присутствовать не возбранялось. Каких только страхов не испытала она, пока спускалась по темным лестницам терема и потом, уже после, когда свернула на площадь, где при свете факелов собрались возбужденные новгородцы. По всему было видно, что вече окончено. Одни бежали навстречу Малуше, другие, как и она, торопились на площадь. На задворках слышался чей-то пронзительный плач. Малуша сама едва не расплакалась, ведь подумала, что рыдают по брату её Добрыне. И вдруг увидела свою мать. Вокруг суетилась толпа, а она стояла столпом, обхватив руками себя за плечи.

Подбежав к ней, Малуша тоже остановилась, как к земле приросла.

– Святослав уплывает на Крит, – произнесла Алогия каким-то восторженным голосом. – Новгородские вои решили его поддержать. Собирают всех, кто может держать оружие. Вот увидишь, после этого он пойдет на хазар. Саркел падет. Итиль падет…

– А Добрыня? Что будет с ним? – спросила Малуша о том, что казалось ей неизмерно важнее, чем хазарские крепости и их судьба.

– Добрыне нужно выиграть состязание, – ответила мать.

– Какое состязание? – не поняла Малуша, но Алогия лишь повела плечом.

– Ступай туда, где больше всего огней, – и не стала ничего объяснять.

Малуша растеряно огляделась. Огни летали над площадью, словно громадные дымные светляки, и поначалу ей показалось, что повсюду их поровну. Однако внимательней присмотревшись, она приметила, что у дверей пивоварни их больше, и бросилась туда. Растолкала толпившихся там людей и протиснулась к здоровенным котлам. Святослав и Добрыня стояли друг против друга, и в руках у них были охотничьи луки.

Так вот какое состязание они устроили. У Малуши отлегло от сердца.

Первым тетиву натянул Святослав. Даже уставшим стрелял он метко, и его стрела прилетела точно в отметину на столбе.

Добрыня сбегал проверить с восхищением покачал своей русой гривой. Вряд ли можно выстрелить лучше с такого же места и в такой же стойке.

Что же он будет делать, гадала Малуша. Отойдет на большее расстояние, чем Святослав?

И точно. Добрыня сперва отошел, а потом – разбежался и, высоко подпрыгнув, выстрелил на лету. Наблюдавшая за сзади толпа невольно затаила дыхание, и никто не заметил, куда угодила стрела.

Святослав пошел посмотреть. За ним остальные. Малуша тоже не устояла на месте.

Стрела Добрыни точно вошла в пробитую Святославом лунку и сбила его стрелу на землю.

– Не может этого быть, – произнес Святослав, уставившись на Добрыню подозрительным взглядом. – Как тебе удалось? Признавайся… Ну?

– Понятия не имею, – ответил Малушин брат. – Наверное, ветер мне подсобил. Я и стрелять-то, как следует, не умею.

– Не умеешь? – Святослав по-дружески толкнул его кулаком в плечо и рассмеялся. – Вижу, глаз у тебя наметан, и в бою ты не промах. Деваться некуда. Придется признать, что ты меня одолел.

При этих словах вокруг одобрительно засвистели.

– Может, тогда и в дружину меня возьмешь? – сейчас же спросил Добрыня, перекрывая голосом этот свист.

– В дружину? Нет. Не возьму, – сказал Святослав, и по тону было понятно, что решения он не изменит.

Добрыня только кивнул, словно не ждал другого после того, что случилось возле шатра. На вече он клялся, что не узнал Святослава, вот и накинулся на него с мечом, но, как видно, этого было мало, чтобы вернуть доверие князя.

Среди новгородцев подня́лся шумок, и у Малуши тоже возникло желание возразить. Решение князя казалось ей принятым наспех и поэтому слишком несправедливым, но Святослав продолжал настаивать на своем.

– На Крит мы уходим надолго, – сказал он Добрыне. – Сам посуди, кому в это смутное время я доверю жену и сына, как не тебе, ее брату? С тобой им будет спокойней. Отвези их к матери моей княгине Ольге. А в дружину попросишься после. Ты еще слишком юн. На твоем веку будет множество войн. И коли не я их начну, так начнут мои сыновья.

Ловившая каждое слово Малуша только теперь поняла, о какой опасности он говорит. Святослав отправлялся в свой первый дальний поход, и ему не хватало уверенности, что вернется оттуда живым.

Часть 2. Проклятье

Весна 961 г. Остров Крит. Крепость Ха́ндак

В подземелье крепости было темно, и двигаться приходилось на ощупь. Где-то здесь среди каменной кладки скрывался узкий проход.

– Не отставай, отец! Иначе нас схватят! – послышалось возле стены.

– Не могу, Нума́н, – раздалось в ответ. – Я не в силах двинуться с места. Оставь меня здесь. Вдвоем от погони нам не уйти.

Эми́р Куру́па обманывал сына. Притворяясь бессильным, он надеялся задержать погоню, но юный Нуман разгадал его хитрость.

– Одного я тебя не оставлю, – произнес он упрямо.

И в это мгновенье в конце коридора вспыхнуло пламя. Такое яркое, что на миг ослепило глаза.

Нуман инстинктивно загородил отца и неясным сослепу взором увидел кого-то в тяжелой броне и громадного словно утес. Этот кто-то отбросил пылающий факел и ринулся прямо на них. За его спиной бежали другие.

– Хватайте их. Теперь не уйдут! – прогремело сразу несколько голосов.

*

Пленников заперли в полутемной усеянной трупами зале. Усадили на тронное ложе и заставили любоваться останками тех, кто сражался за крепость и не смог её защитить. Их кровь виднелась повсюду. Она сочилась из ран, из отрубленных рук и отсеченных голов. На застывшие лица падал утренний свет, но никого не мог разбудить.

– Почему ромеи сумели нас одолеть? Почему захватили наш остров? – сокрушался юноша, изливая досаду.

– Крит не всегда был нашим, – ответил ему отец. – Ромеи вернули свое. А мы не смогли удержать того, что даровано свыше. Остается только смириться.

Их разговор услышали двое вошедших в зал.

– Какая прекрасная речь, – восхитился один из них, тот, что был ниже и старше и обликом походил на мавра – приземистый, смуглый, заросший черной полуседой бородой. – Смирение – главная добродетель для пленника. Жаль, что вы не сложили оружие еще до начала битвы. Тогда бы не было столько бесславных смертей.

– Кто это говорит? – отозвался юноша с вызовом, словно в плену находился не он, а те, кто вошли.

– Доме́стик схол Ники́фор Фока́, военачальник ромеев и скромный завоеватель Крита, – представился низкорослый. – А это мой добрый друг и соратник – Новгородский князь Святослав, – показал он на молодого верзилу, стоявшего рядом.

– Никогда о таком не слышал, – последовал высокомерный ответ.

– Ты прав, до этого мы не встречались, – сказал Святослав. – Для меня это первая битва. А для вашей своры – последняя.

– Не смей говорить со мной как с собакой! – воскликнул юноша гневно. Со связанными руками он только и мог, что кричать.

– Оставь их, Нуман, замолчи, – урезонил его отец. – Никто из них не достоин твоего ответа.

– Ах, не достоин? – схватился за меч Святослав.

– Погоди, не руби сгоряча, – вмешался в их перепалку доместик. – Это верховный правитель Крита. Теперь он собственность василевса. Я должен доставить его живым, а не мертвым.

– Тогда пусть держит язык за зубами!

– Вы поняли? – обратился к эмиру Никифор Фока. – Постарайтесь вести себя тихо. Отныне вы - раб. Как и ваш наследник, – кивнул он на юношу. – Эй, на входе! Отведите пленников к остальным. А станут сопротивляться – посадите их в клетку!

На зов прибежала охрана.

– Будьте вы прокляты, – процедил сквозь зубы эмир, когда его выводили из зала.

Охранник толкнул его в спину, заставляя умолкнуть, но Святослав успел разобрать последнее слово.

– Ты и теперь оставишь его в живых? – спросил у доместика.

– Разумеется, – миролюбиво ответил тот. – И не только оставлю. Одену обоих получше и выставлю на показ, как самый почетный трофей. За возвращение Крита под власть василевса мне обещали триумф. А это лавровый венок и всё, что положено триумфатору – овации, почести, слава и благосклонность небес. Знатные пленники в кандалах и роскошных одеждах возвеличат мою победу. А их богатства, накопленные грабежом и разбоем, придадут ей необходимого блеска… Давай-ка мы сделаем вот что. Появимся на триумфе вместе, и я представлю тебя василевсу. Для вас это станет началом большого союза. Заодно полюбуешься на его супругу. Поверь, такую как Феофано ты никогда не встречал… Ну, что? Согласен? – Никифор Фока застыл в ожидании.

– Встретиться с василевсом? Согласен, – сказал Святослав, ведь именно этого и хотел.

Лето 962 г. Виза́нтий. Правление василе́вса Романа

В гавани Золотого Рога плескалось солнце. Вдоль берега высились неприступные стены города, облитые золотистым вечерним светом. Возле громадных украшенных триумфальной аркой ворот собралась толпа поглазеть на прибывающие корабли. У всех на устах звучало одно только имя – Никифор Фока. Но среди встречавших доместика не было знати. Не пришел его встретить и василевс.

*

– В триумфе мне отказали.

Святослав не поверил тому, что слышит.

– Как отказали? Ты же исполнил все, что тебе велели. По пути сюда мы прибавили к Криту Аназарво́с и множество крепостей.

– Поверь, я и сам теряюсь в догадках, – с рассеянным видом ответил Никифор Фока. – Сначала мне говорили одно, теперь говорят другое. К прежним победам я должен добавить Ве́рию. Тогда и будет триумф. А пока – устроят обычное торжество, покажут трофеи на Ипподроме. Вот так, Святослав, происходит с вояками вроде меня. По мнению тех, кто сидит на трибунах, я – великий герой. А по мнению тех, кто на троне – на моем мече недостаточно крови.

– Ты говорил, что представишь меня василевсу.

– Разумеется. Только не знаю как скоро. Василевс сейчас на охоте, и никому неизвестно, когда он вернется. Может, сегодня. А, может быть, дней через десять.

– Для меня это слишком долго, – сказал Святослав. – Иначе начнутся шторма, и мои ладьи не пройдут по бурливой воде.

– Ах, да, об этом я и забыл… – в раздумье ответил Никифор Фока. – Что ж, пойдем тогда к Феофано. Василевса она не заменит, но хотя бы увидит нас вместе и расскажет об этом супругу. Ты же знаешь, как жены умеют влиять на мужей. А Феофано, по слухам, во всем на него влияет. Так что прошу тебя, постарайся произвести впечатление. Иначе союзного договора нам не видать.

Некоторое время спустя

Тихие приглушенные голоса едва долетали до сводов дворцового зала, сиявшего золотой оправой и мраморной белизной колоннад. Феофано сидела на троне, выпрямив спину и высоко подняв подбородок. На ней был тяжеловесный наряд, принадлежавший усопшей свекрови, но даже в нем молодая августа была ослепительно хороша – черноволосая, статная, наделенная редкой чувственной красотой, над которой ничто не имело власти. Подарив василевсу двоих сыновей, она нисколько не располнела и выглядела невероятно юной. Рядом с ней, придвинувшись к самому трону, суетился грузный одутловатый евнух Иосиф Вринга, занимавший должность паракимомена и негласно приставленный, чтобы за ней следить. Остальные слуги стояли поодаль неподвижной и молчаливой канвой.

– Как только доместик явится, держитесь настороже, а то как бы чего не вышло, – напутствовал евнух августу.

– А что может выйти? – произнесла Феофано, слегка повернувшись.

– Никифор Фока привечает весьма неугодных гостей. Из-за этого василевс удалился из города и отменил триумф.

«Так вот почему он так спешно отправился на охоту», – отметила про себя августа. Она-то считала, что Роман уехал из-за неё. В последние дни они не особенно ладили. Василевс обвинял её в смерти матери и раздражался из-за каждого пустяка.

Феофано терпела молча. Уж ей ли было не знать, отчего действительно умерла разбитая горем свекровь. Она тосковала по дочерям, которых Роман приказал удалить в монастырь. Девушки утверждали, что он отравил их отца Константина Багрянородного, и благо, что заплатили за это свободой, а не собственной жизнью.

Феофано боялась закончить так же и всячески угождала супругу, надеясь в душе, что со временем тучи рассеются и прежняя благосклонность вернется, надо только переждать грозу.

– Не беспокойтесь, я буду держаться настороже, – заверила она Иосифа Врингу и только это сказала, в озаренный светильнями зал размашистым шагом вошел Никифор Фока.

С виду доместик вовсе не походил на героя. Слишком уж безобразный и старый, и такой низкорослый, что едва доставал до плеча молодому верзиле, что шел у него за спиной.

Этот верзила, светловолосый и статный, невольно приковывал взгляд. Увидев его, Феофано уже не могла отвести очарованных глаз. Она и не знала, что вояки бывают настолько приглядными внешне.

– Сын архонтиссы Ольги, Новгородский князь Святослав, – объявили его при входе.

Ах, вот это кто… Феофано отлично помнила архонтиссу, приезжавшую несколько весен назад. Но тогда с ней не было сына. Неужели это тот самый гость, из-за которого отменили триумф?

Феофано вдруг спохватилась, что за ней наблюдает Иосиф Вринга, и надо вести себя как подобает, а не пялиться, словно простолюдинка на иноземного князя.

Больше она не смотрела на Святослава и только слушала, что о нем говорят.

По словам доместика, любившего возвеличить свои успехи, победа на Крите была нелегкой. Святослав примкнул к нему вместе с дружиной в особенно трудный момент. Никифор Фока по-отечески называл его Вардас по имени сына, погибшего несколько лет назад. А дружинникам слышалось – Пардус, что для них звучало, как леопард. Несмотря на отсутствие опыта в крупных боях, Святослав оказался умелым воином и снискал уважение у бывалых вояк. Никифор Фока расхваливал его, как только мог, говорил, что время распрей с князьями кануло в Лету и настали новые времена – крепкого боевого союза и взаимной торговли.

Феофано внимала вполуха. Перипетии взятия крепости Ха́ндак были ей безразличны. Она не хотела слушать про пленных, про кровь и убийства. Разве что посмотреть на трофеи, привезенные с Крита. Наверняка среди них затесалось немало диковин, да и просто красивых вещиц, но, пока василевс не вернется, их никому не покажут. Так зачем о них думать, а тем более говорить?

Когда Никифор Фока наконец-то закончил свою пространную речь, и наступило время что-то сказать, Феофано мельком взглянула на князя.

Святослав смотрел на нее, улыбаясь, и в его зрачках отражалось пламя светилен.

– Надеюсь, прием показался вам достаточно теплым, – произнесла Феофано, не чувствуя губ. Такое было впервые, чтобы она смутилась, встретившись с кем-то глазами.

– У меня не хватает слов, чтобы выразить благодарность. Даже солнце не дарит столько тепла своими лучами, – поспешил ответить Никифор Фока.

А Святослав промолчал.

«Вот и к лучшему», – подумала Феофано, сказала, что рада поприветствовать славных героев, что передаст василевсу каждое слово из тех, что услышали её уши, и вместе с паракимоменом удалилась из зала.

В гинекее, на женской половине дворца

После приема августе хотелось быстрее избавиться от Иосифа Вринги. Вездесущий паракимомен порядком ей надоел. Проводил в гинекей и остался в её покоях, дожидаясь, как видно, пока не погонят прочь.

– Преклоняюсь перед вашим безмерным терпением, – произнес он, учтиво оскалясь.

– О чем это вы? О каком безмерном терпении? – не поняла его слов августа.

– Никифор Фока не должен был приводить неугодного гостя…

– Ах, перестаньте, – сухо оборвала Феофано. – Он вовсе не гость, а союзник. Разве вы не слыхали?

– Слыхать-то слыхал. Да все это лишь уловки. Доместик ведет себя неразумно. Впрочем, как и всегда.

Феофано хотела ответить что-нибудь колкое, но не успела.

– Посыльный от князя! – объявили на входе в покои.

– Только этого не хватало, – напрягся паракимомен. – Надо сейчас же отправить его обратно.

– С какой это стати? Я хочу узнать, зачем он пришел, – нахмурилась Феофано и так посмотрела на евнуха, что тот не посмел возразить.

– Как пожелаете, – промолвил он, отступая.

Посыльного пропустили.

В приемную залу вошел курчавый разбойного вида детина. В руке у него серебрился какой-то предмет.

Феофано взглянула. Шкатулка. Усыпанная драгоценным голубоватым жемчугом, словно росой.

– От князя Святослава. В дар, – с хитрой улыбкой проговорил посыльный и откинул крышку. В глаза Феофано ударил блеск золотых украшений.

– Не прикасайтесь к шкатулке, – шепнул ей Иосиф Вринга. – Подарки дарят в определенное время и в присутствии определенных людей. Таков порядок, и нельзя его нарушать.

– Иноземным гостям не известны наши порядки, – ответила Феофано и сделала знак посыльному подойти.

– У князя, должно быть, какой-нибудь тайный умысел, – продолжал нашептывать евнух. – Сначала надо понять какой, а уж потом принимать дары.

Но его слова не возымели никакого действия.

Феофано взяла шкатулку. Внутри на багряном шелке среди золотых колец и подвесок лежало невиданное по красоте ожерелье из крупных рубинов, ярких и сочных, словно спелый гранат. От восторга у Феофано перехватило дыхание. Какая немыслимая, невозможная красота.

– Передайте князю мою благодарность, – сказала она посыльному.

– Передам, – с улыбкой ответил тот и удалился, не поклонившись.

– Неотесанный мужлан. Не знает, как подобает себя вести, – возмутился паракимомен. – Необходимо немедленно доложить василевсу.

Феофано не обратила внимания на его слова и позволила удалиться. Иноземные гости и раньше посылали ей подношения. А чем от них отличается Святослав?

Рассмотрев ожерелье, августа не удержалась и надела лежавшее там же лазоревое колечко. В отличие от других украшений оно было скромным. Тонкая нитка золота и маленький камень.

Колечко напомнило Феофано о прошлом, которое приходилось скрывать. До замужества её приютила знатная патрикианка Мария Склир. Своего потомства у Марии не было, и она взяла на воспитание сироту из Лаконии, дала ей новое имя и после достойного обучения представила василевсу, как одну из своих племянниц. Роман тогда уже был соправителем своего отца. В те дни он казался ласковым словно солнце, его любовь обжигала кожу и согревала сердце…

Феофано горько вздохнула. Видно, от той горячей любви осталась лишь малая капля.

– Уйдите и унесите шкатулку, – велела она рабыням, ловившим каждое слово своей госпожи, и те безропотно удалились. Однако вскоре у входа в покои снова послышались голоса. Один из них выделялся над остальными. Не узнать его было нельзя.

Феофано внутренне вздрогнула. Василевс?..

*

– Кем ты себя возомнила? – с неприязнью спросил Роман. Тонкие ноздри его дрожали. Потемневшие волосы липли к вспотевшему лбу. Возле левой руки, согнувшись в угодливом полупоклоне, суетился паракимомен Иосиф Вринга.

– Я говорил. Я предупреждал, что не надо принимать подношения. Но меня никто не послушал.

Видно, уже набубнил о жемчужной шкатулке, подаренной Святославом.

Феофано вдруг вспомнила про лазоревое колечко, которое все еще золотилось на пальце, и прикрыла его ладонью.

– Никифор Фока представил князя как своего союзника, – ответила кротко. – Я подумала, что теперь он вам будет угоден, и не хотела обидеть его отказом.

– Не хотела обидеть? – усмехнулся Роман и, схватив её за руку, с силой дернул к себе. – А это что за колечко? Откуда оно взялось?

Видно приметил лазоревый камень, когда заходил.

– Ай-яй-яй. Какая непозволительная безрассудность, – покачал головой Иосиф Вринга, искусно, как и всегда, разжигая между супругами ссору.

– В чем же, по-вашему, безрассудность? – осмелилась возразить августа.

– В потакании нашему наизлейшему, наилютейшему врагу, – учтиво ответил Иосиф Вринга. – Пока Святослав был юн, опасаться нам было нечего. Их землями правила его мать – благочестивая архонтисса Ольга. Но теперь он вырос и возмужал. И куда же направит свой соколиный взор? Наши богатства всегда манили его родителя князя Игоря. Вот Святослав и старается, ищет себе союзников, чтобы вернее ударить и обложить нас данью. К доместику подобраться ему удалось. А если удастся подластиться и к самой августе…

– Не удастся! – рявкнул взбешенный Роман. – Я сумею ему помешать!

– Подходящее зелье уже готово, – сейчас же откликнулся евнух. – Остается только добавить его в вино. После этого князь захворает не сразу, а через несколько дней, и никто не поймет причину его недуга. А когда он отправится в мир иной, мы выразим архонтиссе Ольге свою печаль и посоветуем сделать князем угодного нам человека. Других сыновей у неё, как известно, нет, а внуки пока что не подросли. Деваться ей будет некуда, и она согласится, ведь только мы поддержим её в этот скорбный момент.

– Так и поступим, – кивнул василевс. – Встречаться со Святославом я не намерен. Напоите его вином, и пускай плывет восвояси. Через несколько лет о нем никто и не вспомнит. Мы уберем его имя из списка соратников, воевавших на Крите. А тебе, – посмотрел он на Феофано с едкой улыбкой, – придется забыть о подарках. Для тебя закончатся все удовольствия. Уединение станет твоей единственной радостью.

Означало это только одно. Заточение в монастырь.

– Умоляю вас, нет, – со слезами проговорила августа, но василевс повернулся спиной и направился к выходу из покоев. Последнее, что она увидела, было довольное лицо Иосифа Вринги.

Часть 3. Спасение

Единственным человеком во всей Империи, кто мог заступиться за Феофано, был Иоанн Цимисхий – супруг той самой Марии Склир, что называла себя ее теткой, но оба они находились вдали от Виза́нтия и не знали, что происходит.

Феофано охватило отчаянием. Теперь её навсегда разлучат с детьми, а князя убьют, подсунув отравленное вино.

«Не убьют», – подумала она исступленно. Святослав не враг василевсу. Об этом сказал Никифор Фока, а он его знает лучше, чем какой-то паракимомен Иосиф Вринга. И, если некому заступиться, Феофано сделает это сама. Пошлет рабыню предупредить Святослава, а утром пойдет к василевсу и попросит оставить её при детях, ведь они еще слишком малы и нуждаются в материнской ласке. Василевс ненавидит, когда его просят, но своим наследникам он вредить не станет и отменит решение, которое принял.

Утешившись этими мыслями, Феофано взяла себя в руки и позвала рабынь.

Девушки были как на подбор, августа могла на них положиться. Выбрав самую ловкую, она объяснила, что делать и какие слова говорить Святославу.

– Предупреди, что его хотят отравить, и чтобы не пил вина, которое подадут. А если начнет выпытывать, откуда ты знаешь – ответь, что твоя госпожа подслушала разговор. Только не вздумай меня назвать, поняла?

Девушка быстро кивнула и тут же кинулась исполнять.

Через какое-то время она вернулась, сияя, словно ее зажгли изнутри.

– Князь поначалу был удивлен, – рассказала августе. – Расспрашивал, кто моя госпожа да как ее имя, но не выманил у меня ни полслова. А когда мы с ним расставались, дал мне вот это.

Она подала Феофано какой-то клочок. На смятой поверхности выделялся тисненый символ.

Очертанием он походил на сокола.

– Что это? Зачем? – не поняла августа.

– Князь велел передать в благодарность, – пояснила рабыня. – Сказал, что придет на выручку, если будет нужда. Надо только послать ему этот знак. А еще называл меня милой и говорил со мной, будто я госпожа.

При виде восторга в её глазах, Феофано кольнула невольная ревность. Надо же, обратил внимание на рабыню.

– Лучше молчи об этом. Не вздумай кому-то сказать, – приказала холодным тоном и сжала клочок в кулаке.

*

Ночью она почти не сомкнула глаз. Вертелась на жаркой постели, ждала, что за ней придут и обвинят в вероломстве. А утром, ни свет, ни заря, хотела подняться с кровати и едва не стошнило.

«Что со мной? Отравили?» – мелькнула ужасная мысль.

– Сюда! Скорее! – крикнула, что есть сил.

Из-за полога выскочили перепуганные рабыни. Бережно, как ребенка, уложили обратно в постель и позвали лекаря.

– Уверяю вас, это не яд, – сказал он после осмотра. – Благодарение Господу, вы беременны, и, думаю, роды будут весной.

– Беременна? – У Феофано округлились глаза.

– Именно так, госпожа, – с улыбкой ответил лекарь. – В этом нет ни малейших сомнений.

– Но… раньше меня никогда не тошнило.

– Такое бывает. Возможно, теперь вы зачали девочку, и оттого беременность протекает иначе.

Ах, вот в чем причина...

«Надо скорее сказать василевсу», – обрадовалась Феофано. Теперь он не сможет отправить её в монастырь. Ребенок должен родиться в особой Порфировой зале, иначе не будет Багрянородным. Роман, безусловно, этого не допустит и оставит её во дворце.

– Позвольте, я сам извещу василевса, – угадал её мысли лекарь. – В течение дня вам не следует подниматься с постели.

Когда он ушел, одна из рабынь принесла лечебный настой.

– Ты не знаешь случайно, иноземный гость еще во дворце? – спросила августа вроде бы невзначай.

– Это который? Соратник доместика? – переспросила рабыня. – Утром его ладьи покинули гавань. В женских покоях только о нем и судачат.

– И что говорят? – насторожилась августа.

– Да ладный уж очень. Словно Ахилл.

Феофано внутренне согласилась. Такого увидишь лишь раз и уже не забудешь. Даже Роман при всем своем блеске уступал ему в силе и красоте.

– А что еще? – спросила, чуть отвернувшись.

– По слухам он собирался заключить договор с василевсом, – сказала рабыня. – А поскольку триумф отложили до лучших времен, отложился и договор.

Феофано вздохнула свободнее. Выходит, князь никому ничего не сказал, а то говорили бы о другом. Роман разъярится, когда узнает, что не сумел отравить своего врага, но Святослав к тому времени будет уже далеко, и никто, даже въедливый евнух, не дознается, кем он предупрежден.

Тем же вечером на княжеском судне вдали от берега

– … Хотели тебя отравить?

– Хотели. Правда, не знаю кто, – подтвердил Святослав. Об этом он рассказал одному только Асмуду – верному воеводе, стоявшему с ним на корме. Асмуд умел его поддержать, не охая, не давая советов. Правда, слух у старого воина сильно подсел, от того и расспрашивал князя по нескольку раз.

– Вот ведь чудьи отродья, – всплеснул он руками. – Снаружи улыбчивые, а внутри… То-то матушка твоя огорчится, она ведь надеялась, коли поможешь доместику в битве, то и они тебя примут как доброго друга.

– Так доместик и принял, – сказал Святослав. – После Крита он собирался представить меня василевсу, но его лишили триумфа.

– Лишили чего? – не расслышал Асмуд.

Разговаривать с ним становилось тяжко.

– Три-ум-фа, – повторил Святослав. – Праздник у них такой. Торжество.

– Ах, триумфа. Я понял, понял. Это доместик сказал, что тебя хотят отравить?

– Нет... Не он.

Святослав посмотрел на морскую волну, плескавшую пеной в борта. Когда-нибудь правда всплывет наружу – и о тех, кто ему помог, и о тех, кто хотел отравить, но одно было ясно уже сейчас – среди всей этой мутной ромейской знати у него появились друзья.

– Так что ж ты теперь? Войной на них или как? – перебил его мысли Асмуд.

Не понимал, видно, старый, что с ромеями враждовать не с руки, иначе они поддержат хазар.

– Войной не пойду, но и кланяться им не буду, – сказал Святослав. – А вот коли сами придут на поклон, – добавил с усмешкой, – тогда посмотрю.

Через несколько дней в Пангалии на невольничьем рынке

Святослав заходил на невольничьи рынки везде, где их заставал. И всегда выкупал земляков, попавших в полон.

На побережье возле мисянской Пангалии рынок был небольшим, но шумливым. Одни держали невольников в клетках. Другие в шатрах. Здешние продавцы свозили их отовсюду. Торговля шла бойко, и цены взлетали до самых небес. Святославу пришлось продать десяток ценных трофеев, чтобы набрать золотых монет и заплатить полагавшийся выкуп.

Вместо него с продавцами невольников торговался Свенельд. Подражая старому Асмуду, он прикидывался глухим, если цена была слишком высокой. А Святослав ходил возле клеток и выискивал земляков. Позовет их разом на родном языке, и если кто-то откликнется, значит, свой. В этот раз невольников на продажу было немало. В основном молодые девки и дети, но был и торговец, предлагавший закованных в цепи мужчин. Их раздели по пояс, чтобы виден был торс, и держали в громоздких клетках по несколько человек.

Святослав придвинулся к прутьям и только хотел окликнуть того, кто внутри, как приметил возле торговца знакомую русую гриву и не сразу поверил, что это Малушин брат.

– Добрыня? – позвал его наугад.

Стоявший возле торговца поднял глаза. За время, пока не виделись, он мало чем изменился. Разве стал выше ростом и малость заматерел. Теперь ему было около двадцати, на подбородке темнела щетина, а лохматые волосы доставали до плеч.

– Откуда ты здесь? – подошел к нему Святослав и вдруг увидел в руке у него золотую серьгу – жемчужную с красным глазком.

Такая была у Малуши. Святослав сейчас же её узнал, и все в нем похолодело – Добрыня ищет Малушу. Выходит, она… в плену?

– Как это вышло? Когда? – сорвалось с его губ.

– Да почти что в начале лета, – ответил Добрыня понуро. – На реке на нас налетели хазаре. А когда полезли на борт, Малуша дала мне сына. Плыви, сказала, на берег, и тоже прыгнула в воду. С тех пор я её не видел. То ли течением унесло. То ли с хазарских лодок кто подхватил. У матери было виденье, что она утонула. Да я вот думаю, может, жива…

– А сын?! – перебил Святослав.

– Он у матери твоей, у княгини Ольги. У него в ручонке была вот эта серьга. Видно сорвал у Малуши, а другая осталась при ней. Я спрашивал у торговцев. И один мне сказал, что видел похожую здесь. На одной из невольниц.

Из груди у князя вырвался яростный рык. И к глазам прихлынула кровь.

– Разбивайте клетки! Ищите Малушу, – закричал он своим подручным.

– Да как это разбивать? – всколыхнулся Свенельд, но Святослав повторил:

– Разбивайте! – а воеводу подвинул плечом. Отойди, мол, и не мешай.

И началась кутерьма. Дружинники князя ломали шатры, рубили у клеток запоры, а тех, кто в них был, выпускали наружу. Продавцы пытались сопротивляться, но дружинников было гораздо больше, и они без труда обратили их в бегство. Повсюду слышались крики и ругань. От берега спешно отчаливали суда.

Разыскивая Малушу, Святослав метался по рынку, словно безумный зверь, но всё бесполезно.

– Нет её здесь, – сказал ему воевода. – Пора нам, князь. Негоже тут оставаться. А то подумают, что объявили мисянам войну.

И на этот раз Святославу пришлось подчиниться.

*

В ладье он сидел на веслах рядом с Добрыней. А Свенельд и Асмуд сидели напротив и говорили о том, что случилось на рынке. Свенельд повторял по нескольку раз, чтобы Асмуд услышал. Малуша пропала. И даже если жива, то, скорее всего, в рабынях.

– Хватит, – не выдержал Святослав. – Пока не купили, она не рабыня. А коли в плену – то найдем её у хазар. Когда деревляне убили отца, мы прошли по их землям огнем и мечом. Поступим так же и здесь.

– Это как же «так же»? – переспросил Свенельд. – По сравнению с деревлянами хазар-то будет поболе, и воевать они дюже умеют.

– Ничего. Возьмем в союзники волхарей.

– А хазаре кликнут ромеев и нападут на нас сообща.

– Не нападут, – угрюмо произнес Святослав. – Никифор Фока поклялся, что никогда не ударит мне в спину.

– Да неужто ты ему веришь, – взметнулся бровями Свенельд.

– Верю, – без тени сомнений ответил князь. – Он убедит василевса, что я ему друг, и тогда мы выступим против хазар. Среди них полно недовольных, что у каганов новая вера. А я верну им старых богов, и они перейдут под мои знамена. На Крите достаточно было разрушить главную крепость Хандак и вместо нее поставить Теменос. Вот и мы – на месте Саркела поставим Белую Вежу, и с хазарами будет покончено навсегда!

Весна 963 г. Византий. Покои василевса Романа

Василевс был в ярости.

Только что он узнал, что его дорогая супруга строила козни у него за спиной. И не просто козни – помешала исполнить приказ!

При одной этой мысли Роману хотелось её растерзать, но Феофано носила под сердцем дитя и готовилась скоро родить.

– Приведите её. Сейчас же! – велел он паракимомену Иосифу Вринге, заставив не просто пойти, а ринуться в гинекей.

*

– Одна из рабынь утверждает, что ты посылала её с поручением к моему врагу. Это правда?

Феофано не сразу сообразила, о чем говорит супруг. Они давно уже помирились, и всё было более чем прекрасно. Феофано жила и не знала забот. Последние дни она редко выходила из спальни, и василевс отправлял ей милые знаки внимания. То прекрасную розу, то драгоценный подарок. И всегда приходил пожелать ей спокойного сна, подолгу сидел в изголовье, держал её за руку, нежно смотрел в глаза… Так, может, он шутит, говоря о враге? Тогда и ей полагается пошутить.

Феофано весело улыбнулась.

– Если лекарь тот самый враг, то – да, посылала…

– Лекарь тут ни при чем! – неожиданно резко оборвал её василевс. – Ты знаешь, о ком я! О Святославе!

При звуках этого имени с лица августы мигом слетела улыбка. Яркие краски разом поблекли, и она вдруг увидела, что василевс перекошен от ярости и вовсе не шутит.

– Из-за тебя я отринул свою семью! Из-за тебя превратил ее в пыль! А ты… Предала меня! Предала! Предала! – продолжал он захлебываться от крика, намекая то ли на то, что убил своего отца, то ли на то, что извел свою мать.

Феофано стояла ни мертвая, ни живая. Накануне она распекала рабыню, которую посылала к князю. Неужели та на нее донесла?

– Рабыня сказала неправду. Наверное, кто-то её подкупил…

– Ах, неправду? – с иронией перебил василевс. – Не пытайся меня обмануть! Я велел обыскать твою спальню. И вот что мне принесли!

У него в руке появился клочок с тиснением сокола, который дал Святослав.

– Я не знаю, что это, – успела пробормотать Феофано.

– Проклятая лживая дрянь! Ты спрятала это в тайник, а теперь говоришь – не знаю?! – набросился на нее василевс. – Так вот узнай! После родов ты удалишься так далеко, что уже ничем не сможешь мне навредить!

Феофано почувствовала, как от испуга немеет язык, а сердце бьется где-то у самого горла.

– Помогите. Мне нечем дышать… – прошептала она, оседая на каменный пол, но руки ей никто не пода́л.

*

Когда Феофано очнулась и приоткрыла глаза, возле нее у постели сидел человек, которого меньше всего ожидала увидеть – супруг ее доброй приемной тетки Иоанн Цимисхий. Когда-то он рисковал головой, выдавая безродную сироту за свою племянницу. Теперь рисковал – придя к ней в опочивальню без ведома василевса. Но таким уж он был. Несмотря на отчаянные поступки, ему всегда удавалось выйти сухим из воды. Невысокий ростом, моложавый, приятный внешне, он служил под началом Никифора Фоки, но в отличие от него всегда был подтянут, мил и улыбчив, и, как говорили, умел понравиться даже врагу.

Заметив, что Феофано пришла в себя, он тихонько сжал её руку.

– Хвала небесам ты жива! Я едва не лишился рассудка, когда услышал о том, что случилось.

Феофано знала, что ему нельзя находиться рядом с её постелью.

– Мне уже лучше, – пролепетала она, чтобы ушел поскорее и не попал в неприятности, ведь относилась к нему, как к дяде, и не хотела навлечь на него беду.

Однако Цимисхий был не из тех, кто уходит, не выяснив всё до конца.

– Не скрывай ничего, дорогая. Иначе я не смогу помочь.

Он говорил так искренне и с такой неподдельной заботой, что даже мертвое дерево потянулось бы к этому солнцу. В ласковых серых глазах светились любовь и сочувствие. Взглянув в них и ощутив их тепло, Феофано едва не расплакалась от того, что её наконец-то поддержат, и рассказала всё. Вспоминая о гневе супруга, она не жалела красок.

– Василевс пригрозил тебе ссылкой? – уточнил Цимисхий все тем же заботливым тоном, и Феофано ответила:

– Да.

– Он пожалеет об этом.

Слова Цимисхия прозвучали тихо и в то же время с такой неприкрытой угрозой, что Феофано стало не по себе, и она на мгновение задержала дыхание.

Заметив ужас в её глазах, Цимисхий расхохотался своим хрипловатым смехом.

– Не бойся, дитя. Ты ни в чем не будешь замешана.

Уходя, он нежно поцеловал ее в лоб.

– Я должен идти, – шепнул на прощанье. – Положись на меня во всем. И помни. Я всегда на твоей стороне, и никому не позволю тебе навредить.

Часть 4. Феофано

13 марта 963 г.

Накануне родов Феофано весь день провела в Порфировой зале дворца. А когда начались родовые схватки, повитуха была уже рядом.

Ребенок вышел на удивление быстро. Феофано услышала детский крик и протянула руки к младенцу, но подручная повитухи куда-то его унесла.

«Почему мне не дали ребенка?» – сжимаясь от страха, подумала Феофано.

В багровом мраморе стен отражались яркие золотые огни. В воздухе пахло свернувшейся кровью и благовонием.

– Принесите дитя, – потребовала августа, но стоявшие возле постели не шелохнулись.

– Принесите, вам говорят! – воскликнула Феофано. Она не могла понять того, что случилось, но вскоре в родильную залу вошла процессия со скорбными лицами.

– Василевс находится при смерти.

– Как это… при смерти? – ошеломленно переспросила августа.

– Лекари утверждают, что скоро испустит дух, – ответили ей.

*

15 марта, в ночь, василевса не стало.

*

– Отчего, по вашему мнению, наступила смерть? – спросил паракимомен Иосиф Вринга у придворного лекаря, только что покинувшего покои василевса Романа.

Во дворце объявили, что Роман скончался от хвори, которую подхватил на охоте, но Иосиф Вринга собирался выяснить действительную причину смерти и поэтому разговаривал с лекарем один на один, отослав и своих, и его прислужников из приемной.

– Доказательств насилия я не нашел, – уклончиво ответил лекарь. – Агония началась в абсолютно здоровом теле. Такое я вижу впервые.

– Да говорите же прямо. Отравлен? – взвизгнул Иосиф Вринга.

– К сожалению, не могу ничего добавить к тому, что уже сказал, – прозвучало в ответ. – Опросите алхимиков. Они гораздо опытнее в применении разного рода лекарств и расскажут вам больше.

«Только этого не хватало. Дознаваться мнения тех, кто, скорее всего, изготовил яд», – подумал взбешенный евнух. За отсутствием доказательств убийства – не будет и повода обвинить Феофано. Сейчас, не имея поддержки, она не может ему навредить, но с легкостью это сделает, если получит поддержку доместика схол. А, значит, выход только один – рассорить их между собой.

*

Выждав несколько дней, когда Феофано оправится после родов, паракимомен пришел к ней с визитом и, выразив глубочайшую скорбь, намекнул между прочим, что Никифор Фока собирается захватить престол и потеснить на троне её сыновей.

Из-за недавних волнений и смерти супруга августа и так была бледным огарком свечи, но от этой новости побелела как смерть.

– Откуда вам это известно? – проговорила она испуганным тоном.

– После взятия Крита Никифор Фока настаивал на триумфе, – ответил паракимомен. – А, как известно из предсказаний, тот, кто захватит Крит и добьется триумфа – получит и трон. Василевс разгадал его умысел и потому отменил триумфальное торжество…

– Раньше вы утверждали, что отменили триумф из-за князя, – произнесла Феофано слегка удивленно.

– О, разумеется. Это главная из причин, – осклабился Вринга, чувствуя, что едва не поймали на лжи. – Но теперь, когда василевса не стало, и в Империи наступили смутные дни, мы можем открыто назвать и другую. Никифор Фока представляет угрозу для вас и ваших детей. На улицах только и говорят, что на троне должен быть он, а не двое наследников василевса…

– Почему же вы не сказали об этом раньше? Сегодня утром я ответила на письмо, которое он посылал василевсу, и дала согласие на триумф.

При этих словах у евнуха только что не отвисла челюсть. Он и помыслить не мог, что эта тихоня проявит столь небывалую прыть. Какая же все-таки жалость, что василевс не успел её отослать. Дорвавшись до власти, она наделает бед…

– Пока вы были в постели, я не смел беспокоить, – произнес в свое оправдание евнух. – Но раз уж так вышло, мы примем все надлежащие меры.

– Какие меры? – переспросила августа непонимающим тоном. – Разве не хватит обычного «я клянусь своей госпоже»? Возьмите с доместика слово, что он не поднимет мятеж. А заодно проследите, чтобы его гостям по случайности не подсыпали яд.

Намек был слишком прозрачным, чтобы его не понять. Покойный супруг приказал отравить Святослава, а евнух должен был это сделать.

– Я не мог не исполнить приказ василевса.

– Точнее сказать не смогли исполнить этот приказ, – поправила Феофано. – И теперь мне придется его отменить. Победы доместика – это и наши победы. Друзья доместика – это наши друзья. Я хочу, чтобы празднество было мирным. И самым прекрасным из всех, что когда-либо видел Византий. А чтобы нам не вменили в вину небрежение к памяти василевса, мы назначим триумф после траурных церемоний… Ах, постойте. Я не спросила, нет ли у вас возражений?

– Ни единого, – подобострастно ответил паракимомен, ведь ничего другого сделать уже не мог.

*

Пребывая в смятении от безвременной смерти супруга, Феофано не сомневалась, что Святослав появится на триумфе, и в преддверии встречи была сама не своя. Их прошлое было укрыто тенью. Феофано предупредила князя, что его собираются отравить, но сделала это через рабыню. Так признаться ему или нет? А если признаться, то как? Во время их разговора свидетелей быть не должно.

«Отзову его в сторону. Или… нет. Приглашу покататься верхом», – перебирала она в уме, с волнением вспоминая его глаза. – «А заодно спрошу, почему он прислал мне шкатулку».

Иосиф Вринга советовал это узнать. Тогда она не узнала. Значит, узнает теперь.

*

И вот этот день настал.

Триумфальное шествие тянулось вдоль Ипподрома и походило на бесконечную реку из драгоценных трофеев и закованных в цепи рабов. Нагруженные до краев колесницы сверкали на ярком солнце. В них было и золото, и серебро, и несметные груды оружия и доспехов. На одних носилках несли роскошную утварь. На других – сундуки, набитые тканями и одеждой. Следом везли ковры, резные подстолья, вазы, изящные амфоры для вина. Тысячи зрителей замирали в восторге при виде стольких богатств.

В мраморной ложе, накрытой от солнца широким навесом, за шествием наблюдала вдова василевса. Рядом с ней сидели её малолетние сыновья – Василий и Константин. После смерти отца они по праву заняли его место. Феофано хотела, чтобы их постоянно видели вместе и привыкли воспринимать как единое целое, а не отдельно. Особенно это касалось знати, глазевшей на них не меньше, чем на доместика, совершавшего круг почета под оглушительный рев трибун.

Обойдя Ипподром, он поднялся в ложу к августе. Феофано взглянула ему за плечо, ожидая увидеть князя, но доместик явился один.

В золотом венке триумфатора он выглядел даже нелепее, чем обычно. Сердечно приветствовал Феофано и маленьких василевсов. Говорил о победах. О своем преклонении перед августой. Присягнул на верность её сыновьям. И как всегда был слишком многоречив.

Феофано слушала и кивала. Сияющая улыбка не сходила с её лица.

– А что же ваши соратники? – спросила она с надеждой, что Святослав затерялся в толпе на арене.

– Благодарение Богу, живы, но многих мы потеряли, – ответил Никифор Фока и велел их позвать.

В ложу вошли опаленные солнцем вояки. Среди них было много известных людей, примелькавшихся и не очень.

Не было лишь Святослава.

«Неужели… погиб?» – ужаснулась августа, представив застывшее искаженное смертью лицо.

– Я слышала, сын архонтиссы Ольги помогал вам в походе на Верию, – сказала она, едва скрывая волнение.

– О, нет. Это только слухи, – ответил Никифор Фока. – После Крита наши пути разошлись. Святослав сказал, что поедет домой – к сыновьям и жене, «о которой все его мысли»…

– Так у него есть жена?

На Феофано взглянули со всех сторон.

– Я как раз собиралась его пригласить, – произнесла она быстро, чтобы сгладить неловкость. – Вы говорили, он храбро сражался. Такие союзники нам нужны.

– Вне всяких сомнений, – ответил доместик. – Если желаете, приглашение будет отправлено прямо сейчас.

– Ах, нет, зачем же… Мы пошлем приглашение позже. Когда представится случай.

Феофано не ожидала, что известие о жене Святослава заденет её так сильно. И всё не могла уложить у себя в голове. Любит кого-то, увидев ее? Раньше такого не было никогда. Встретившись с ней впервые, молодой василевс исполнился страсти и немедленно захотел жениться. А Святослав, выходит, прислал ей подарок даже не думая о любви?

На пир в честь триумфа она не пришла. Сказалась больной.

Через несколько дней патриарх Полиевкт объявил её регентом над детьми. А еще через несколько дней Никифор Фока отправился в Каппадокию, где стояли его войска.

Феофано надеялась, что теперь её жизнь потечет полноводной рекой и навсегда войдет в спокойное русло. Паракимомен не станет ей больше вредить, и даже случайное облачко не омрачит её тихие дни. Однако вскоре после отъезда доместика, к ней пожаловал ее дядя. Иоанн Цимисхий.

*

Когда он пришел, Феофано сидела в опочивальне. Весь день она провела в заботах о детях и к вечеру так утомилась, что собиралась пораньше улечься в постель.

Неожиданно к ней прошмыгнула одна из её рабынь и привела кого-то одетого в странный наряд. Покров, накинутый сверху, скрывал его голову до груди, а темная складчатая накидка доставала почти до пят.

– Что это значит? – испуганно произнесла Феофано.

Рабыня немедленно удалилась, а тот, кого она привела, откинул покров с головы и показал августе короткую рыжеватую бороду, чуть сдвинутые к переносице брови и серые пристальные глаза. Феофано застыла от удивления. Перед ней был Цимисхий.

– Прости, если я тебя напугал, – произнес он, разглядывая её как какое-то божество.

– Вы могли бы предупредить, – отозвалась Феофано.

– Не было времени. Я приехал тайком.

– Из-за того, что меня обвиняют в убийстве?

Феофано проговорила это с укором. Все это время она так и слышала шепоток у себя за спиной: «Убийца! Убийца!».

– Не принимай обвинения к сердцу, никто ничего не докажет, – успокоил её Цимисхий. – После ро́дов ты находилась в постели и не могла отравить василевса.

– А кто это сделал? Вы? – не сдержалась августа.

– Тише, не стоит произносить это вслух. Иначе и правда подумают на меня, – было сказано ей в ответ. – Ты ведь не хочешь, чтобы я оказался на плахе?

Нет, она не хотела.

– Вот и славно, – продолжил Цимисхий. – Думаю, ты и сама понимаешь, что все это только во благо. Если бы василевс не скончался, он заточил бы тебя в монастырь. А теперь ты свободна и останешься здесь на погибель своим врагам.

– У меня их нет, – поторопилась сказать Феофано.

– А как же паракимомен?

– С ним мы поладили. Он больше не враг.

– Хм, поладили, – усмехнулся стоявший напротив. – Как бы не так. Поладить можно с приятелем, но не с врагом. Иосиф Вринга прислал мне письмо. Он обвиняет доместика в посягательстве на верховную власть и хочет моими руками его извести.

– Так, значит, они враждуют с доместиком. Причем же здесь я?

– При том, дорогая, что сначала он уничтожит доместика, потом меня, а потом и тебя. Поодиночке ломаются даже крепкие ветки. Паракимомен хитер и коварен. Он имеет большое влияние на византийский Синклит, ему благодетельствует патриарх Полиевкт.

– Патриарх заступался и за доместика, – напомнила Феофано.

– За него заступался. А за тебя и меня в этом скверном мирке заступаться не будет никто, – возразил её гость. – И посему нам придется действовать. А не ждать, пока нападут. Иосифа Врингу надо лишить полномочий. Вместо него мы поставим Василия Нофа, он занимал эту должность раньше и займет ее снова. С ним уже обо всем договорено. По моему сигналу он поднимет мятеж. Остается только внушить доместику, что бесчестный Иосиф Вринга замыслил его убить. И тогда у нас будет поддержка всего его войска.

– Сомневаюсь, что это так. Быть может, вам неизвестно. Паракимомен потребовал с него клятву, что не будет претендовать на престол. На это Никифор Фока ответил, что под броней у него власяница и все его мысли – как бы скорее уйти в монахи.

Упоминая о власянице, Феофано думала, что сообщает важные вещи, но Цимисхия это развеселило.

– Ха-ха-ха, в монахи. Он так и сказал? Вижу, придется позволить Иосифу Вринге слегка потревожить его родню…

– О, прошу вас, не надо, это слишком жестоко, – воскликнула Феофано.

В ответ он коснулся ладонью её волос.

– Не говори так со мной. Ты не знаешь, что значит жестокость. Помнишь рабыню, которая подло тебя предала? Для других она просто исчезла. А у меня на глазах её растерзали дворцовые псы… Лучше возьми вот это, – он достал из-под складок накидки короткий нож в серебряных ножнах, – и всегда держи его при себе. Вместо погибшей рабыни я пришлю тебе Анастасо, она обязана мне своей жизнью и положит ее за любого, на кого укажу.

Феофано молча взяла подарок. Раньше ей подносили шкатулки и драгоценные камни, а теперь – орудия для убийства.

– Ну, что же ты приумолкла? Скажи что-нибудь на прощанье, – заглянул ей в глаза Цимисхий.

– Храни вас Небесная Длань, – прошептала августа, хотя и думала о другом.

– Лучше пусть позаботится о тебе, – ласково отозвался дядя, набросил на голову покрывало и быстро ушел.

*

Оставшись одна, Феофано вынула из серебряных ножен клинок. Взглянула на лезвие, на то, как оно сверкает.

Цимисхий прав. Надо действовать, а не ждать. Но мешал ей не евнух, не кто-то другой, а мешала она сама. Вернее, те неотступные мысли, что были как наваждение, как болезнь. Она без конца вспоминала о князе. Образ его поистерся, но все же был ярок, и манил к себе словно омут. Феофано сама не знала, откуда взялось это чувство. Когда-то пределом её мечтаний было выйти за василевса и стать августой ромеев, а к Святославу тянуло по-девичьи, безо всяких причин. Не будь у него жены, они могли бы соединить свои судьбы и управляли бы целым миром. Да только князь-то, наверно, и думать о ней позабыл.

В эти же дни на Волхе

Святослав и правда не думал о Феофано, не до того ему было, а вспомнил, когда услыхал, что она овдовела.

– И кто у них сядет на трон? – спросил воеводу Свенельда, принесшего эту важную весть.

– Кто сядет – пока неизвестно, но, скорее всего, вдова, – ответил тот. – И будет, как твоя матушка, править при детях. У них это называется «регент». Да вы ведь виделись на приеме. Вот только не знаю, как она тебя принимала.

– По-доброму принимала, – сказал Святослав, доставая из памяти образ красивой, черноволосой как ночь, византийки.

– Так может заслать к ней сватов? – неожиданно предложил воевода. – И тогда она точно не станет на сторону наших врагов.

Святославу это напомнило, как присылали сватов к его овдовевшей матери. Княгиня Ольга не больно-то их принимала. Не хотела делиться властью.

– Феофано вряд ли примет меня в мужья, – сорвалось с его губ.

– Так я не о том, – удивился Свенельд. – Самому тебе с ней и не надо. У неё народилась дочка. У тебя – сыновья. Вот их и женить.

– А, вот ты о чем, – кивнул Святослав. – Да, это было бы ладно. Разобьем хазар и тогда поплывем в Византий.

– Так, может, сначала в Византий, потом на хазар, – как всегда возразил воевода, но Святослав ответил, что «сначала» надо дождаться, когда на троне Византия утвердиться новый правитель, а пока – наведаться к волхарям да набрать у них метких лучников, без которых с хазарами будет не совладать.

*

Старейшина волхарей принимал его у костра. Обликом был он не так уж и стар, но рядился под старика. Себя называл потомком Великого гунна, а Святослава – Великим князем. Сидели они на одном бревне, словно кровные братья, и пили из чарок густое пиво, только что сваренное в котле. Прежде от этого пива исходил аромат полыни. А теперь в него подмешали меда, и было оно сладковатым и приятным на вкус.

– Так ты говоришь, Малуша отныне твоя жена, а сын её, стало быть, княжич, как и другие твои сыновья? – проговорил старейшина с расстановкой, чтобы каждое слово звучало особенно важно.

– Как и другие, – кивнул Святослав, не подавая вида, что судьба Малуши ему неизвестна.

– А почему повесил в ухо её серьгу? Или это обычай у вас такой?

Святослав посмотрел на костер, на раскаленные до́красна ветки, охваченные огнем. Серьгу он забрал у Добрыни. Ходил с ней по рынкам. Надеялся, кто-то узнает и скажет ему о Малуше, а, чтобы не потерялась, повесил в ухо.

– Обычай такой, – поддакнул старейшине. – Одна серьга у меня. Другая серьга у неё.

Ведь это-то было правдой.

– Что же, Великий князь, уж коли признал ты Малушина сына, тогда и мы тебя признаём, – важно сказал волхарь. – Считай нас отныне своей родней и проси, что захочешь – оружия, хлеба и соли, и всякого уваженья. Но войска тебе не дадим.

– Как не дадите? – вскинулся князь, не ожидавший такого ответа. – Ты ж говорил, что хазарские вороги вас одолели. Или вы с ними теперь заодно?

– Войско тебе не дадим, – повторил старейшина, оставаясь спокойным, словно столетний дуб. – А уж коли кто и захочет пойти с тобой на хазар, ну, там за золото, или за что-то другое – пускай зовет себя кем угодно, только не волхарем.

Святослав хотел было возразить, да вдруг осекся. Сообразил, о чем он толкует. Набирай, мол, наших, сколько захочешь, но о том, что они волхари, никто не должен проведать. Иначе дойдет до хазар и те в отместку разграбят селения, где остались их семьи.

– Ладно, пускай зовут себя по-другому, – недолго подумав, сказал Святослав. – Для нас они будут варяги.

– А для нас печенеги. Одинокие, значит, без роду и племени, – пояснил волхарь.

– Это название мне знакомо.

– И хазарам тоже. Услышат о печенегах и не станут искать их дома, ведь в печенеги может податься любой и кочевать по степи. А ты, коли хочешь хороших лучников, зазывай их на стрельбище и отбирай, кого тебе надо.

На этом и сговорились. Оставалось дождаться известия от доместика схол о том, что новый правитель Византия не поддержит хазар.

Часть 5. Никифор Фока

Июль 963 г. Каппадокия

Походный лагерь ромеев располагался в большом отдалении от дорог и водных путей и, чтобы к нему добраться, послу хазарских каганов пришлось изрядно помучиться по ухабам.

Перед самым его приездом Никифор Фока куда-то исчез.

– Приехал сродник доместика, он отправился его встретить, – объявили послу.

– Сродник – это, конечно, важно, – поспешил согласиться посол, – но нельзя ли как-нибудь сообщить о моем приезде. У меня слишком срочное дело, чтобы его отложить.

За доместиком тут же послали. Однако по странному стечению обстоятельств сначала в походном лагере объявился тот самый «сродник» – анатолийский стратиг Иоанн Цимисхий, и только потом отыскался он сам.

Посла это несколько удивило. Прежде он никогда не видел доместика и только слышал о нем как о грубом мужлане, почему-то не жалующем послов. Внешне Никифор Фока был точно таким, как его описала молва – похожим на пугало для ворон, чье лицо, казалось, лежало в руинах, а одеяние, несмотря на добротную выделку, напоминало обноски. Увидев седые виски и смуглый морщинистый лоб, хазарский посол подумал: «Да он же совсем старик».

Однако стоило этому «старцу» заговорить, как он мгновенно преобразился. Перед послом стоял уже не убогий старик, а полный жизненных сил полководец, управлявший едва ли не самой победоносной армией на востоке.

По сравнению с ним его «сродник» (то ли племянник, то ли какой-то земляк) располагал к себе чуть ли не сразу. С первого взгляда бросалось в глаза, что это важный сановник, и посол не в последнюю очередь обращался к нему, когда излагал послание от хазарских каганов. Заключалось оно в настоятельной просьбе содействовать против сына княгини Ольги, которому та уступила верховную власть и объявила Великим князем.

Никифор Фока неожиданно резко ответил, что подчиняется василевсу и не властен распоряжаться армией без его указаний.

– Однако до нас долетели вести, что василевс недавно скончался, – любезно напомнил хазарский посол.

– Так чего ж вы хотите? – воскликнул Никифор Фока. – Чтобы я испросил согласие у покойника?

Посол до того растерялся, что не смог подобрать слова для ответа, и в последней надежде взглянул на стоявшего рядом сродника, но, увы – не нашел поддержки и у него. Внешне Цимисхий был крайне сосредоточен, а вот думал явно о чем-то другом.

– Неужели вы полагаете, что Святославу нужны хазарские земли? – промолвил тогда посол, чтобы привлечь внимание их обоих. – Настоящая его цель – не наши богатства, а ваши. Хазарские цитадели раскинулись у него на пути. Падут они, и дорога к Византию будет открыта.

– Хазарские цитадели «раскинулись» разве что на пути у торговых судов, с которых берут непосильную дань. Да еще и грабят при попустительстве ваших каганов, – холодно возразил Никифор Фока. – Так что идите с миром. Все, что я могу обещать – не мешаться в ваши баталии с князем. Мне и своих довольно.

*

– Ай, да Святослав. Ай, да Великий князь. Еще и меча не вынул из ножен, а у хазар аж поджилки трясутся, – воскликнул он после ухода посла, заставив Цимисхия искренне удивиться.

– Похоже, у тебя очень добрые отношения с князем, – заметил тот.

– Так и есть, очень добрые, – подтвердил Никифор Фока. – Признаться, я буду рад, если он избавит нас от засилья хазарских каганов и заберет их владения под свою опеку. С одним правителем можно договориться. А когда правителей много, и они враждуют между собой – договориться уже нельзя. Так пусть в этой склоке одержит победу сильнейший. С ним мы и будем вести дела… Но, что там с августой? Это правда, что у нее завелся любовник?

– Да какой любовник, о чем ты, – поспешил возразить Цимисхий, задетый его словами. – Феофано праведнейшая из женщин.

– Ой, ли, – с подозрением произнес доместик. – Не слишком ли она молода и красива, чтобы такой оставаться.

– Женская молодость не порок, а красота – божественный дар, – прозвучало в ответ. – У Феофано были тяжкие роды. Она нездорова, бедняжка. Когда же ей думать о чем-то другом? Грязные слухи о ней распускает Иосиф Вринга. Вот, кто бесчестная лживая дрянь. И пока ты спишь, как заклятый на сон Эндими́он, он готовит тебе погибель. Только взгляни, что за мерзости я от него получил.

Цимисхий рывком извлек из-за пазухи скомканный свиток и, развернув его, прочитал:

– «Зная коварство и злонравие этого человека и желая разрушить его преступные планы … снимаю с него начальство над армией и отдаю тебе, как славному мужу… а взамен пришли к нам в оковах надменного и тщеславного Никифора Фоку»...

– Что-что?!

Доместик вырвал письмо из рук Цимисхия и пробежал его напряженным взглядом.

– Хм. Действительно почерк евнуха. И печать… – произнес он, нервно кусая губу. – «Пришли к нам в оковах…» Он то ли свихнулся. То ли его опоили каким-то дерьмом.

– Да никто его не поил, – с досадой сказал Цимисхий. – Иосиф Вринга всегда был подлой змеей. Думаю, он боится, что ты поддержишь августу, и решил уничтожить тебя моими руками. А после, уж можно не сомневаться, расправится и со мной, а её ограничит во власти и заставит плясать под свою кифару.

На этот раз Никифор Фока промолчал, но его молчание воодушевило Цимисхия куда как сильнее, чем воодушевил бы ответ.

– Клянусь тебе головой, – произнес он в порыве, – Феофано чиста и невинна. Ты обязан её поддержать, ведь это твой долг.

Услышав про долг, Никифор Фока нахмурился так, что брови сошлись одна на другую.

– Ах, вон до чего у нас докатилось, – произнес он с угрозой. – Пока мы воюем с бесчисленными врагами, отдаем наши жизни, проливаем потоками кровь – в благословенной столице воюют с несчастной вдовой и ее детьми… Я правильно понимаю твои слова?

Вместо ответа Цимисхий только кивнул.

– Похоже, Иосиф Вринга мнит себя вседержителем судеб, – продолжил доместик, сверкая глазами. – А меня считает букашкой, которую можно прихлопнуть.

Цимисхий снова ответил коротким кивком.

– Меня это злит до самых печенок! – воскликнул доместик. – И все же я думаю, Феофано не столь уж невинна, как ты пытаешься доказать. И дело даже не в благочестии. А в том, что в ее руках оказалась слишком большая власть. На троне Империи должен сидеть человек, умудренный опытом, сильный, способный взвалить на себя эту ношу. А ты говоришь, что она нездорова…

Сказав это, он с сожалением покачал головой.

– Недомогание после родов обычное дело и скоро пройдет, – ответил Цимисхий, не понимая, к чему он клонит.

– Откуда такая уверенность в благополучном исходе? Со здоровьем роженицы может случиться по всякому, – возразил Никифор Фока. – Согласись, что в данное время, вот прямо сейчас, она не способна править Империей. Нет-нет. Она не способна.

– Феофано вполне свободна, она не кормит грудью, если ты об этом, – поспешил объяснить Цимисхий, но Никифор Фока упрямо стоял на своем.

– Сказать откровенно, я не хочу, не могу и не доверю ей трон, – произнес он таким незыблемым тоном, что Цимисхия бросило в жар. – Ты говорил про долг? Твои слова раскровили мне сердце, испепелили разум и ранили душу. Но мое решение неизменно… Византий не может без сильного василевса. Им станет тот, кому доверяет армия и кто сумеет править железной рукой. Им стану я.

В глазах доместика появилась властность, которой не было раньше.

– Что значит – ты? – растерялся Цимисхий. – Поверь, для шуток не самое подходящее время.

– Я не шучу, – без тени улыбки ответил Никифор Фока. – Пока ты мчался сюда из Византия, мне уже несколько раз предложили примерить венец василевса. Я отклонял предложения раз за разом. Однако теперь, когда прочел этот свиток с приказом меня заковать – вы только подумайте, заковать героя, отвоевавшего Колыбель богов!.. Иосиф Вринга не оставляет мне ни малейшего выбора. Либо я сяду на трон, либо меня казнят. Так уж лучше я сяду на трон, чем позволю себя убить. Надеюсь, моя персона не вызывает у тебя сомнений?

– Нет, просто я… Конечно, не вызывает, – пробормотал Цимисхий, пребывая в ошеломлении от того, что подлый и недалекий паракимомен был прав. Никифор Фока и правда вынашивал замысел стать василевсом.

– Не представляешь, как я благодарен за то, что открыл мне глаза, – сказал он с довольной улыбкой. – Иосиф Вринга поплатится за своё вероломство. Надеюсь, ты пойдешь со мной до конца?

– До конца, – ответил Цимисхий, которому некуда было деться. – Но что… с Феофано? Ты ведь не вышлешь ее в монастырь?

– Против воли, разумеется, нет. Предоставлю ей выбор, – резко ответил Никифор Фока. – Захочет отправиться в монастырь – отправится в монастырь. Захочет остаться при детях, пускай остается при детях. Её сыновья – законные наследники василевса. Я сберегу для них трон и передам верховную власть, когда подрастут и научатся править. В этом августа может не сомневаться... Ну, что? Такое решение тебе по́ сердцу?

– По сердцу, да, – чуть успокоившись, произнес Цимисхий. – В городе нашим союзником будет Василий Ноф, у него немало сторонников, они нас поддержат.

– Василий Ноф, ты сказал? Это не тот ли бывший паракимомен, которого Вринга сместил?

– Он самый. Надо только послать ему весть.

– Прекрасно. Пустим в него стрелу и пускай она его известит. А-ха-хах…

Никифор Фока рассмеялся, заставив Цимисхия вздрогнуть, но всего мгновенье спустя он и сам смеялся, вторя доместику. Судьба Феофано казалась ему решенной и больше не вызывала страха.

Август 963 г. Византий

– Скорее! Скорее! За мной! – услышала Феофано призыв Анастасо и, схватив сыновей за протянутые ладошки, побежала вслед за служанкой, прижимавшей к груди ее дочь.

Анастасо прислал ей Цимисхий. Обликом эта красивая белокурая северянка напоминала богиню Афину и владела навыком боя не хуже телохранителей василевса. По своему положению она вряд ли была рабыней, но притворялась ею, чтобы всегда находиться рядом с августой и защитить от опасности, если возникнет такая нужда.

Как только в городе начались беспорядки, она прибежала в ее покои и сказала, что надо немедленно спрятать детей, а подкупленная охрана выпустит их из дворца.

Тревожная летняя ночь окружила беглянок пологом мрака, но преддверие Храма отчетливо выступало во мгле, и найти его не составило никакого труда.

В Храмовой зале было безлюдно. Между колоннами тускло горели светильни. В их неровном, мятущемся свете роспись на стенах казалась живой. При взгляде на светозарные лики Феофано почудилось, что Богоматерь приветствует ее теплым сочувственным взглядом.

Но что будет дальше? Как скоро за ними придут?

Кажется, Феофано произнесла это вслух.

– Терпение, моя госпожа, – успокоила ее Анастасо и уселась вместе с детьми на расстеленную накидку. – К утру в Византий прибудут войска во главе с вашим дядей. Я думаю, они уже близко.

– Но до утра так долго, – устало произнесла Феофано.

– Располагайтесь вот здесь, рядом с нами, – предложила ей Анастасо, но августа ответила:

– Нет. Лучше я постою вон там, за колонной. Предупрежу вас, если кто-то сюда придет.

*

Исчезновение Феофано застигло Иосифа Врингу врасплох. Вдова василевса сбежала вместе с детьми и её не могли найти. Рабыни молчали даже под пыткой. Выбить из них можно было разве что зубы.

Паракимомен чувствовал, как у него из рук ускользает былая власть. С тех пор как Никифор Фока объявил себя василевсом, а Цимисхий его поддержал, он готовился дать им отпор, но от него уходили сторонники один за одним. Византий гудел как встревоженный улей. Паракимомен не ожидал, что так много людей поддержат Василия Нофа, который, казалось, был уже полумертв, но внезапно восстал и повел горожан за собой. На площадях разжигали костры и кричали: «Долой Иосифа Врингу!»

Паракимомен надеялся, что присутствие августейшей семьи обезопасит его от угроз и позволит распоряжаться и дальше от имени василевсов.

– Немедленно разыщите августу, – велел он своим подручным. – Поднимите на ноги всех, кого только можно. С тремя детьми она не могла далеко убежать.

И вскоре сбежавшую отыскали.

*

Иосиф Вринга явился к преддверию Храма, когда над Византием пробудилась утренняя заря и небо окрасилось переливами жидкого янтаря. Сопровождавшая паракимомена стража остановилась поодаль от входа, не смея войти в столь священное место с оружием и в доспехах.

Навстречу Иосифу Вринге из Храма вышел служитель и на вопрос, не здесь ли августа, ответил жестом, что здесь.

– Прошу вас, не забывайте, что вы в Обители Божьей, – произнес он с самым смиренным видом.

– Разумеется, не забуду, – резко ответил евнух, досадуя про себя, что его поучает какой-то служка.

– Под сенью Храма не принято разговаривать громко, а тем более непотребно браниться.

– Не принято, я понимаю.

– Каждый, кто входит в Храм, находится под защитой Бога. Здесь нельзя применять насилие…

– Сие мне известно, – не выдержал Вринга и, буркнув «Во имя Господа», решительным шагом направился внутрь Храма.

*

Пройдя вдоль колонн, паракимомен без затруднений обнаружил сбежавшую из дворца августу.

Феофано заметила его первой и бесстрашно вышла навстречу, загородив собой Анастасо и сидевших возле нее детей. При взгляде на них Иосиф Вринга внутренне содрогнулся, ему отчего-то почудилось, что над их головами сияет нимб, а он всегда был чувствителен к разного рода знакам.

– Зачем вы сюда явились? Вам мало того, что вы совершили? – спросила его Феофано. Даже такой – растрепанной, в мятой тунике, она оставалась невыразимо прекрасной.

– Я всего лишь хотел сказать, что прятаться от меня бесполезно и даже опасно, – ответил паракимомен, невольно пасуя перед её победительной красотой. – Нелепым бегством вы можете навредить своим сыновьям. Прошу вас, отдайте их добровольно.

– Нет, – воскликнула молодая мать и раскинула руки, как крылья, оберегая своих птенцов. Большие распахнутые глаза смотрели испуганно и с мольбой. За несколько лет, проведенных на троне, она по-прежнему не умела скрывать свои чувства.

– Предупреждаю… – возвысил голос Иосиф Вринга, не решаясь, однако, продолжить, а тем более применить насилие перед священными ликами, сурово взиравшими на него со стен.

– Предупреждаете? Вы? – услышал он властный голос и, обернувшись, в ужасе отшатнулся.

За его спиной стояли те трое, кого он считал неспособными действовать вместе – Никифор Фока, Иоанн Цимисхий, Василий Ноф. Объединившись вместе, они представляли грозную силу. Побороть их не было ни единого шанса. Осознав это в доли мгновений, евнух упал на колени и начал молить о пощаде.

– Ты не достоин пощады, – брезгливо щурясь, ответил Василий Ноф.

– Если врага оставить в живых, он станет опасен вдвойне, – поддержал его Иоанн Цимисхий.

Феофано не сомневалась, что доместик думает также, но вопреки ожиданию он вынес другой приговор.

В тот же день по его приказу Иосифа Врингу отправили в Пафлагонию, а затем в монастырь – молиться и каяться в грехах. Проявив небывалое милосердие, Никифор Фока надеялся заслужить одобрение патриарха, чтобы тот его принял как нового василевса и не противился восхождению на престол. Не тронул он и сторонников Вринги.

И только с одной Феофано повел себя неожиданно жестко. Не позволил ей возвратиться с детьми во дворец, а поручил доставить их в резиденцию во Влахернах. Когда же его спросили о причине такого поступка, он ответил, что в создавшихся обстоятельствах вынужден сохранять целомудрие.

– О каком целомудрии он говорит, удаляя меня от трона? – попыталась выяснить Феофано, но никто из её окружения ничего об этом не знал – ни Анастасо, ни новый паракимомен Василий Ноф, ни ставший доместиком Иоанн Цимисхий.

– Погоди, я выясню, что у него на уме, – пообещал он августе. – И если действительно вздумал тебе навредить, пусть пеняет потом на себя.

Часть 6. Вновь избранный василевс

По прошествии нескольких дней присмиревший Византий вернулся к обычной жизни. Об уличных беспорядках напоминали разве что полуразрушенные дома да остатки костров. Жители приняли нового василевса с восторгом. Патриарх надел на него золотой венец под одобрительный гул толпы и объявил соправителем Феофано и её малолетних детей. Означало это, что править в Империи будет он, а судьба Феофано останется неясна.

И вот в то время, как на улицах города установился почти безмятежный штиль – на северо-западе во Влахернском дворце разыгрались новые страсти.

*

– Лучше я брошусь с обрыва, чем соглашусь ему подчиниться! – в исступлении повторяла августа.

Увещевал её Иоанн Цимисхий.

– Поверь, я и сам нахожусь в смятении, – произнес он, кажется, в тысячный раз.

И это действительно было так. Накануне Никифор Фока пригласил его во дворец и повел осмотреть покои. Украшала их невероятных размеров кровать, укрытая золотым балдахином. На столике рядом стояла прелестная чаша для умываний. За драпировками в нише виднелась богато убранная молельня – вся в золоте и серебре.

– Я приказал обновить эту дивную спальню для себя и своей супруги, – не без гордости сообщил Никифор Фока. – Надеюсь, её убранство усладит даже самый изысканный вкус.

– Разве твоя супруга не умерла? – подивился Цимисхий и получил довольно странный ответ.

– Я говорю не о той, что покинула этот мир. А о той, что согрела его своим светом. Я говорю об августе.

– О ком?..

– О Феофано, – ответил новый хозяин дворца. – Не представляешь, какие муки я испытал, подозревая, что у нее есть любовник и сердце её не свободно. Но ты сказал, что это не так и возродил меня к жизни. Августа – свет моего одинокого очага. Да я стар, некрасив и уродлив, но могу предложить ей то, что не сможет никто другой.

Звучало как похоть старого волокиты.

– Так вот почему ты запер её во Влахернах. Хотел получить согласие на любовную связь? – не удержался от едкого слова Цимисхий.

– О, поверь. У меня и в мыслях подобного нет, – ответил Никифор Фока. – Отправляя её во Влахерны, я выполнял условие патриарха. Полиевкт говорит, что августе нельзя находиться со мной во дворце, пока я не стану ее супругом. Объясни это Феофано, прошу. Я хочу привести её в спальню. Не любовницей, а законной женой. Кого-то другого она и слушать не станет, но ты ведь ей не чужой. Попроси у неё согласия. Убеди повидаться наедине. У меня пылает внутри от одной только мысли, что во время венчания она положит руку в мою ладонь.

Слушая весь этот неуместный любовный бред, Цимисхий кивал головой, как будто бы соглашаясь, а про себя раздумывал о другом. Заполучив Феофано, Никифор Фока торопится укрепить свою власть, и ему наплевать, что августа к нему холодна. Так почему же он сам, Иоанн Куркуас Цимисхий, запрещал себе думать о том же. Никогда не представил себя василевсом. Восседая на троне, он смотрелся бы в сотни раз лучше, ведь ему только будет сорок, а не все пятьдесят, как Никифору Фоке…

– Послушай, моя дорогая, – сказал он, придя к Феофано. – Я не могу отказать ему вместо тебя. Ты должна увидеться с ним и сделать это сама. Только прошу, говори с ним помягче. Не так возмущенно, как говорила сейчас со мной. Скажи, что испросишь совета у Божьей матери, когда пойдешь помолиться. Никифор Фока известен своим благочестием. Он воспримет это как должное и предоставит тебе отсрочку на несколько дней. Думаю, этого хватит, чтобы найти причину и не позволить вам обвенчаться.

– Тогда найдите её поскорее, – воскликнула Феофано.

Когда она волновалась, её зеленые с поволокой глаза начинали сиять каким-то особенным нежным светом. Никифор Фока был прав. Они пленяли тех, на кого направляли свой взгляд. Сопротивляться этому было почти невозможно.

– Не бойся, я сделаю все что нужно, – сказал Цимисхий. – Ни один мужчина не ляжет с тобой на ложе, пока ты сама не захочешь его допустить.

Разговор с Никифором Фокой

Феофано ждала, что Никифор Фока придет к ней в парадной одежде, умытый, причесанный и хотя бы немного помолодевший. А сама оделась просто и скромно, как и положено набожной христианке.

Каково же было её удивление, когда в приемную залу, где она ожидала гостя для разговора наедине, вошел одетый не менее просто и скромно Никифор Фока. Никаких парадных доспехов, никаких завитых волос, никакого блеска. Перед ней предстал пожилой человек смиренного вида, одетый в серую истертую временем власяницу, из под которой виднелись покрытые пылью босые ноги.

Феофано встретила его стоя.

– Василевс, – проговорила она с улыбкой, немного фальшивой, если учесть обстоятельства встречи.

– О, поверь, госпожа моих мыслей. Я пришел в эту залу не как правитель, – ответил Никифор Фока, впервые не поклонившись. – Я пришел как тот, кто тебя превозносит, и хочет связать с тобою свою судьбу.

При этих словах Феофано вдруг отчетливо поняла, что этот седой безобразный старик может запросто взять её прямо здесь, не дожидаясь согласия стать супругой.

– Прежде чем вам ответить, я должна… помолиться, – произнесла она, испугавшись.

– Похвальное устремление, – кивнул Никифор Фока. – Ничто так не украшает молодую прекрасную женщину, как ревностное благочестие. По счастью Храм находится близко отсюда. Мы можем пойти туда вместе.

У Феофано упало сердце. Отсрочку получить не удастся. Этот Цербер будет стеречь её в Храме, пока не услышит ответное – да.

– Однако вначале… – неожиданно произнес Никифор Фока. – Я хотел бы сделать признание, без которого всё дальнейшее не имеет смысла. Ты готова его услышать?

– О, конечно. С тех пор как вы вошли в эту залу, мое внимание принадлежит только вам, – ответила Феофано, не имя ни малейшей догадки, в чем он хочет признаться и какого смысла добиться, когда она попросту брезгует его телом. И даже будь он моложе – ни за что не хотела бы встретиться с ним на супружеском ложе.

– Дело в том, что я поклялся нести обет целомудрия, – проговорил Никифор Фока с печалью. – Произошло это несколько лет назад, после безвременной смерти моей дорогой супруги. И с тех пор сожительство с женщиной, даже с самой прекрасной из женщин, для меня под запретом.

От волнения Феофано едва понимала значение его слов. Кажется, он сказал «под запретом»?

– Вы хотите сказать… – проговорила она в замешательстве.

– Я хочу сказать, – всё тем же печальным голосом продолжал Никифор Фока, – что никогда не смогу разделить с тобой ложе, не смогу усладить тебя ласками, не смогу даже просто обнять.

«Разве не этого ты желаешь, чтобы я никогда тебя не касался?» – спросили его глаза, неумолимо взиравшие из-под нависших бровей.

– У меня лишь одно условие, единственное условие во избежание сплетен, – добавил он повелительным тоном. – О том, что мы спим раздельно, никто не должен узнать. Иначе Синклит и патриарх Полиевкт признают наш брак недействительным и отменят. Надеюсь, я выражаюсь достаточно ясно, чтобы мы понимали друг друга. Никто не должен узнать. Ни один человек. Опочивальня для нас готова, мы будем входить в неё вместе, как и положено двум супругам, но ты будешь спать на кровати, а я на полу.

– На полу? – растерянно переспросила августа.

Никифор Фока кивнул.

– Так мне привычнее. Во время походов я сплю на земле, и удобства меня не прельщают. Достаточно и того, что ты будешь рядом, я смогу услышать твое дыхание и почувствовать твой восхитительный аромат… Ты согласна?

Феофано вдруг осознала всю наготу его слов. Связанный давним обетом, он искал возможность связать и её, превратить в свою собственность, в свой трофей, который, пока он жив, не достанется никому другому.

«А кому мне теперь доставаться», – подумала Феофано. Святослав далеко и женат, а в одиночестве, без супруга, под ней зашатается трон. Никифор Фока не зря прослыл отличным стратегом, он отлично все рассчитал. Оставшись одна, Феофано не знала к чему подступиться. Она понятия не имела, как управлять Империей, представлявшейся ей огромным многоголовым монстром, и вовсе не жаждала взвалить на себя заботу по усмирению этих голов. При мысли о военных походах её бросало в дрожь. Торговля и сбор налогов – казались тяжкой обузой. По сути, Никифор Фока предлагал ей ту же спокойную беззаботную жизнь, в которой она пребывала раньше, когда на троне сидел её первый супруг. Обет целомудрия устранял единственное препятствие – необходимость терпеть неприятные ласки. Феофано подумала, может, это лучше, если Никифор Фока оставит ей власть в гинекее, а все остальное возьмет на себя.

– Я согласна, – сказала она, опуская глаза. – Известите об этом Синклит.

– Синклит уже извещен, – с довольной улыбкой ответил Никифор Фока. – В начале осени нас поведут к алтарю.

*

Новость о том, что Феофано выходит за нового василевса облетела Византий в мгновение ока.

– Как ты могла согласиться? – накинулся на нее Цимисхий. – Я почти добился отмены вашего брака. Никифор Фока принимал из купели одного из твоих сыновей, а это считается как родство. На Соборе он отрицал, но патриарх не хотел его слушать. Зато теперь принимает за истину даже бредни его отца, который твердит, что восприемник кто-то другой.

– Я поступила так ради будущего детей и будущего Империи, – тихо, но твердо ответила Феофано.

– Да какой, к праотцам, Империи? Ты понимаешь, что станешь его бессловесной рабой?

– Он василевс. Разве я могу выбирать.

У Цимисхия побелели глаза.

– Ах, вот в чем истинная причина, – произнес он, взглянув исподлобья. – Ладно, раз так. Поступай, как знаешь.

Он хотел уйти, но Феофано его задержала.

– Поверьте, мне и самой нелегко. Если бы я могла, предпочла бы другого. Но, вы же сами видите, не судьба.

Цимисхию показалось, что она говорит о нем, и вся его злость мгновенно исчезла.

– Ты права, – сказал он, смягчаясь. – Когда-нибудь я напомню тебе об этом. А пока выходи за него, раз уж сделала этот выбор. Видно, время еще не пришло, чтобы мы изменили судьбу.

Феофано с недоумением проводила его глазами. Она говорила о князе. А о ком говорил Цимисхий? Чью судьбу хотел изменить?

*

20 сентября её торжественно обвенчали с Никифором Фокой. А к зиме Святослав получил послание от нового василевса. В нем говорилось, что отныне Империей управляет он, Никифор Фока, и готов предоставить оружие и людей для любого сражения, кроме похода в хазарские земли, ибо – «дал слово хазарским каганам, что не будет вести против них войну». Святослав ответил, что с хазарами справится сам, лишь бы войска Империи не ударили ему в спину. «Не ударим. Делай с хазарами, что захочешь», – заверил его Никифор Фока.

Битва с хазарами. 964-965 г.г. На подступах к Саркелу

Святослава здесь уже ждали. Направляясь к Саркелу, он покорял соседние земли без боя, и только вятичи отказались его пропустить. Объявили, что платят хазарскую дань, а сыну княгини Ольги платить не хотят. Воевода Свенельд предлагал покорить их силко́м, но Святослав не хотел увязнуть с ними в боях, ведь землю эту они считали своей и стали бы биться за каждую пядь.

– Обойдем селения вятичей стороной, – ответил Свенельду. – Хазаре решат, что мы спасовали, и без боязни выйдут с нами сразиться. Для нас будет лучше выманить их из Саркела, и тогда не придется его осаждать. А на обратном пути наложим на вятичей дань. Без поддержки хазар они долго не провоюют.

*

На пути к Саркелу лазутчики князя только и делали, что распускали лживые слухи, мол, и войско-то у него небольшое, и воевать никто не умеет, и на каждой стоянке сбегает по сотне другой человек.

Сидевший в Саркеле хазарский каган понятия не имел о том, как воюют дружинники князя. По слухам, они принимали участие в битве за Крит, но там верховодил Никифор Фока, а тот и без князя одерживал много побед. Хазарские воины издавна были не хуже ромейских – не уступали умением и способностью побеждать. Правда, последнее время все больше стояли по рекам да собирали дань с проходивших мимо судов, так ведь и дружинников князя они не видали и не встречали в открытом бою.

– Покажем этому сброду, как секут наши стрелы и рубят мечи! – воскричал каган перед самым началом битвы, и хазаре хлынули за ворота.

*

Два войска схлестнулись, когда на полуденном небе сияло кровавое солнце. Какое-то время бились на равных, от стрел защищались щитами и крепко держали строй, но вскоре волна нашла на волну, и началась кровавая бойня, где несколько тысяч тел барахтались в бурой пыли, кромсали друг друга мечами, пронзали копьями и сшибали с ног. Оглохнув от лязга и криков, дружинники Святослава теснили хазар, а сам он бился с каганом и опрокинул его на землю. Увидев, что их повелитель мертв, хазаре в смятении начали отступать, и к ночи на поле битвы остались лишь те, кто не мог ни ползти, ни подняться с земли.

Среди сотен убитых остался лежать и каган.

Святослав велел принести его голову и направил коня к воротам Саркела.

В крепости

– Смотри. Они уже рядом. Пора, – услышал Добрыня возле плеча и обернулся к стоявшему рядом.

– Погоди. Пускай подойдут поближе, – ответил с ухмылкой. – Тогда и начнем.

Оба стояли в дозоре и следили за тем, что творится снаружи ворот. На службу к хазарам их приняли прошлой весной. Добрыня приврал, что они степняки и любят лихую привольную жизнь. Следом за ними к хазарам примкнули и несколько верных людей. В эту ночь они были в дозоре и ждали внизу у ворот, чтобы в нужное время придти на подмогу.

И вот вдали за деревьями, погруженными в смутную черную темень, мелькнули огни.

Добрыня понял, что медлить больше нельзя, и его охватило весельем.

– Скорее вниз, – махнул он рукой.

– Отпирайте! Там наши! – закричали оба, сбегая вниз.

– Да точно ли наши? Вроде уж все вернулись, – послышалось у ворот.

– Выходит, не все, – ответил Добрыня и уложил спросившего быстрым ударом ножа

Остальными стражами были те самые «верные люди», что проникали к хазарам на службу. Не теряя времени, они распахнули ворота, и чуть погодя в Саркел ворвалась дружина в несколько тысяч мечей.

*

Этой ночью в крепости было светло от огней. По примеру доместика Святослав запретил насилие и грабеж. Перебили лишь тех, кто по глупости нарывался на драку. Остальным предложили признать его вместо кагана, чья кровавая голова красовалась на пике возле ворот, и те согласились. Саркел отныне стал называться Белая Вежа.

По этому случаю Святослав пировал до утра. В убранной золотыми гирляндами зале, что осталась от прежних хозяев, шумели дружинники князя. За столами кричали заздравные речи, терзали зубами полусырое горелое мясо, запивали его из серебряных кубков. От вина были пьяны не только люди, но и воздух, которым они дышали.

Святослав сидел за отдельным столом, уставленным всевозможной снедью. Он не был пьян, но смертельно устал, и эта усталость была настолько сильна, что не давала расслабиться и обрести покой.

Возле него по правую руку сидел воевода Свенельд.

– Теперь остается взять Семендер. А после осадим Итиль, – говорил он, глотая кусок за куском.

– Это еще для чего? – посмотрел на него Святослав. – Главную крепость взяли. Остальные и сами откроют ворота.

– А коль не откроют? – возразил воевода. – Тут тебе, княже, не Крит. Хазаре так запросто не сдадутся. Среди них немало народа из разных земель. Разбегутся, скучкуются, выберут местных каганов и запрутся в своих крепостях. По второму разу их обмануть не удастся.

Говорил он о той уловке, что придумал Добрыня, прикинувшись другом хазар.

– Не удастся – так не удастся. Придумаем что-то другое, – ответил князь. – Хазарским каганам здесь больше не место, и других правителей между нами не будет. Только я и Никифор Фока.

– Да как же. «Не будет», – повторил его слово Свенельд. – На ромеев наложена дань. Они по-прежнему платят мисянам, чьи предки держали их в страхе.

– Держали когда-то, ты хочешь сказать? – недоверчиво произнес Святослав. – Возможно, раньше это и было, но при других василевсах. А теперь у ромеев правит Никифор Фока. Посмотрим, как долго мисяне будут требовать с него дань.

Часть 7. Союзник Империи

Осень 965 г.

Феофано только что облачилась в новый наряд. Она понятия не имела, когда родилась, и по внешнему виду давала себе семнадцать. Ну, в крайнем случае, двадцать. По-детски точеное личико по-прежнему оставалось юным, а талия – худенькой, как у подростка. Однако под складками всех этих многослойных хитонов её фигурка была не видна, и Феофано решила слегка её подчеркнуть. Заказала широкий пояс, усыпанный гроздью прозрачных сапфиров, и теперь любовалась, как изумительно он сидит.

За этим занятием молодую супругу застал Никифор Фока. Василевс был хмур и походил на медведя, которого потревожила стая волков. Впрочем, последнее время он только и делал, что хмурился и ворчал. Византийский люд возносил его как героя, победившего многих врагов. А как василевса частенько ругал. Простонародье хотело хлеба и зрелищ, но хлеба на всех не хватало, а зрелища без побед вызывали скуку.

Феофано знала о недовольстве, которое вызывает её супруг, но и к ней самой относились не лучше, обвиняя в убийстве и даже прелюбодействе, и потому старалась его поддержать. На людях изображала искреннюю любовь, а когда оставались наедине – говорила как с другом, без церемоний.

– Похоже, вы чем-то разгневаны? – спросила его, заметив, что он особенно зол.

– Разгневан? Я? – последовал ироничный ответ. – О, нет, ну, что ты, мое светило. Я пребываю в благости. И эта треклятая благость, похоже, намертво ослепила мои глаза!

– Ослепила? Что это значит?

– Ты утаила правду!

– Какую правду?

– О Святославе! – рявкнул Никифор Фока.

От этого злобного рыка у Феофано возникло чувство, что история повторяется вновь. Сначала первый супруг нападал на нее из-за князя. А теперь и второй. И тоже кричал, и хотел обвинить. Однако, в отличие от Романа, он не был багрянородным и, несмотря на грубый непозволительный тон, заискивал перед супругой, имевшей багрянородных детей. Феофано это прекрасно осознавала.

– Объясните толком, – сказала она, стараясь держаться властно. – И прошу вас, не повышайте голос. У меня начинает звенеть в ушах.

– Ах, прости, что причинил тебе неудобства! – вспылил Никифор Фока. – Ко мне заявились послы от мисян и требуют выплатить дань. Их наглость так безгранична, что я не могу сдержаться от гнева.

– Так причем же здесь князь?

– У Святослава с ними какие-то связи. Они говорят на одном языке, – пояснил Никифор Фока. – А я-то гадал, почему твой супруг ненавидит и тех, и других... Но ты ведь знала о дани, не так ли? Послы утверждают, что ты сидела рядом с Романом, когда обсуждали ее размер, и слышала каждое слово.

Феофано нахмурила лоб.

– Об этом я ничего не знаю. Возможно, послы говорят о ком-то еще. До меня у Романа была другая жена. Кажется, её звали Берта. Она умерла, не родив ему сыновей.

– Другая жена?.. Ах, вот как. – Никифор Фока не хотел показать, что смутился.

– Надеюсь, теперь я оправдана в ваших глазах? – спросила августа, пряча усмешку.

– О, более чем.

– Тогда оправдайте и князя.

Феофано поймала себя на мысли, что снова его защищает, и какие-то старые чувства опять всколыхнулись в душе.

– Нельзя обвинять человека без должных причин, особенно если это ваш друг, – продолжала она с тем же пылом. – Посоветуйтесь лучше с Вардой Фокой. Ваш отец достаточно прожил на свете и многое помнит. Уверена, у него найдется для вас объяснение и толковый ответ.

– А ведь правда, он-то, наверное, знает, – воскликнул Никифор Фока и размашисто ринулся к арке, за которой скрывался проход. На мгновенье замешкался, словно хотел добавить что-то еще, но ничего не сказал и ушел.

Полог за ним опустился и замер. Однако спустя какое-то время снова взметнулся вверх.

Феофано подумала, что вернулся Никифор Фока, и приготовилась встретить его улыбкой.

Но это был Иоанн Цимисхий.

Видимо, перед тем, как придти в гинекей, он подкупил не только рабынь, но и стражу. Вид у него был помятый, чего не бывало раньше. Никифор Фока дознался, что именно он рассказал патриарху о восприемнике от купели, чем едва не расстроил свадьбу, и со скандалом прогнал его с глаз. Вот и пришлось пробираться сюда тайком. А вернее сказать, на виду у тех, кому удалось заплатить.

– Я слышал к тебе приходил Никифор Фока. Ты сказала ему обо мне? – спросил он, минуя приветствия и объяснения, как его пропустили на входе.

– Сожалею, но у меня не вышло. Никифор Фока расстроен. Я не решилась с ним говорить, – ответила Феофано. – У вас круги под глазами. Вы не больны?

– Не болен, – рассеяно произнес Цимисхий. – Не спал всю ночь, от того и круги. Поговори с ним в ближайшее время, ладно? Убеди, что я ни в чем не виновен. А если не выйдет, скажи, что хочу загладить вину. Напомни о той услуге, которую я оказал, когда разрушил козни Иосифа Вринги.

– Напомню, как только будет возможность.

Цимисхий внезапно выругался.

– Вот же дерьмо. Ты и представить не можешь, как мне противно его просить. И особенно привлекать тебя в наши распри.

– Не говорите так. Я рада помочь, – жалея его, произнесла Феофано. – Ближе вас у меня никого не осталось.

Она имела в виду не только его одного, но и свою приемную тетку Марию Склир, но Цимисхий понял по-своему.

– Ты тоже мне дорога и даже не знаешь насколько. Никифор Фока напрасно старается нас разлучить, – произнес он, слегка придыхая, и, оглядев её ласковым взглядом, добавил. – Как ты прекрасна сегодня. Этот роскошный наряд тебе очень идет. И этот пояс… Позволь, обнять тебя на прощанье. Ведь неизвестно, когда мы увидимся вновь.

Его объятия были одновременно нежными и крепкими, как тиски. Феофано стало неловко, и она собиралась об этом сказать, ведь совсем не хотела с ним обниматься. Но было поздно, Цимисхий уже ушел.

*

Пока они говорили, Никифор Фока отправился повидаться с отцом.

Выслушав сына, Варда Фока покачал головой.

– Ты ошибаешься, младший. У мисян свои интересы. У Святослава – свои. А то, что у них похожий язык, так это осталось от прежних времен. Когда-то их предки объединились и воевали вместе против ромеев. Но с тех пор как Великого Гунна не стало, их единению наступил конец. Они давно уже порознь, и если с кем-то мисяне и водят дружбу, так это точно не Святослав. Поэтому вот тебе мой отцовский совет. Не возводи на него напраслину, измышляя какие-то тайные связи. Лучше гони отсюда мисянских послов.

«Ну, это мы быстро», – повеселел Никифор Фока. Пока Святослав воюет с хазарами, самое время поставить на место наглейших мисян.

По его приказу послам прилюдно надавали пощечин и выгнали вон со словами, что Никифор Фока научит мисянских правителей почитать василевсов Великой Империи и не требовать с них позорные дани, словно с рабов.

А поскольку был человеком не только слова, но и поступка, то в скором времени выступил против мисян. По первым успехам предприятие это казалось легким, как дуновение ветерка. Пограничные города сдавались под натиском его войска, и вскоре он овладел ими всеми. Однако продвинуться дальше мешала гористая местность. На пути у ромеев встали непроходимые земли, разбрестись по которым было подобно смерти. Не желая губить в них отборное войско, Никифор Фока предпочел отступить и вернуться назад.

В столице, привычной к его победам, ожидали новый пышный триумф, а вместо этого услыхали, что василевс ограничился парой словесных угроз. Такое происходило впервые, чтобы Никифор Фока вернулся в Византий, несолоно нахлебавшись. Позора было не миновать. Никифор Фока собирался загладить его небывалым ристанием на Ипподроме. А сам втихомолку послал к Святославу верного человека с предложением выступить против мисян и тем самым ослабить их войско.

Звали этого посланного – Калокир. Как человек молодой и ученый, он говорил на нескольких языках и при этом был храбрым и пылким во всем, что касалось особенных поручений. Никифор Фока снабдил его золотом, предназначенным для дружинников князя, и побыстрее отправил в путь.

– Покорить мисян невозможно, пока они сами не кинутся нам в объятья и не попросят их защитить, – объяснил он супруге. – А это, конечно, случится, когда Святослав нападет на них с севера и как следует припугнет.

Феофано слушала пристально, как и все, что касалось князя. А про себя замирала от мысли, что Калокир увидится с ним вблизи.

– Вы совершенно уверены, что ваш посланник надежен? – спросила, не удержавшись.

– Совершенно уверен. Я сделал его патрикием, а такое не забывают, – самодовольно ответил Никифор Фока.

«Самое время напомнить о той услуге, которую оказал Цимисхий», – подумала Феофано и в самом почтительном тоне предложила забыть об обидах и вернуть его во дворец.

– Зачем он тебе? – вспылил Никифор Фока. – Наслаждаться беседой, пока меня нет? Я не желаю этих бесед. Вы ведь с ним не родня, а так, неизвестно что.

Весь его вид говорил о крайней враждебности к просьбам подобного тона. Так вот в чем причина, смекнула августа. Никифор Фока ревнует.

– Приехав сюда, он мог бы связать себя с благородной девицей, – сказала она в надежде его успокоить.

– Уж не с тобой ли? – услышала вместо этого грубый ответ.

– Клянусь, вам не в чем меня упрекнуть, – произнесла, становясь холодной, как лед.

– Тогда и не говори мне о нем. А то я подумаю, что у вас какие-то шашни, – буркнул Никифор Фока.

Похоже, он был уверен, что у нее на сердце кто-то лежит, но кто это – догадаться не мог. Иначе послал бы князю не Калокира, а отравленное вино.

Тайная миссия посланника василевса

«Дивно тут. И торговля бойкая», – восхитился про себя Калокир, заметив торговую суету возле Киева града. Здесь было людно. От лотков со снедью исходил такой заманчивый аромат, что посланник не удержался и купил себе кусок пирога. На ходу прожевал его, наслаждаясь вкусной начинкой, и двинулся дальше, оглядывая прилавки, на которых было столько всего, что разбегались глаза.

Следом за ним на носилках несли подарки для князя и матери его княгини Ольги. Основной «подарок» – пятнадцать кентариев золота – был надежно спрятан в ладье, на которой они приплыли.

Оставив его под охраной, Калокир и двое носильщиков-провожатых миновали торговое место и пешком поднялись на взгорье, успев и устать, и с непривычки продрогнуть, и попасть под короткий осенний дождь.

У городских ворот их окликнула стража.

– Кто такие? Зачем явились? – спросили у шедшего впереди Калокира.

– Добрые гости пришли. С подношением для Великого князя, – оживленно ответил посланник, ведь изучил не только здешний язык, но и обычай себя вести.

– Что-то на добрых гостей вы не больно похожи. Даром, что в сапогах, – недоверчиво ухмыльнулся страж.

– Передайте князю вот это, – сказал Калокир, снимая с пальца приметный рубиновый перстень. – И тогда он сразу велит нас впустить.

Перстень был дорогим, в золотой оправе. Приворотные стражи сейчас же смекнули, что простые гости такие не носят, но в руки его не взяли.

– У нас эти дни вместо князя сидит княгиня. А к ней пропустят разве тебя одного, – сказали они Калокиру. – Оставляй своих провожатых. Тогда отведем.

Носильщики возражать не стали. Положили носилки возле ворот и уселись на землю, всем своим видом давая понять, что подчинятся любому решению, лишь бы их не считали врагами.

– Не задирайтесь ни с кем. А будут вас задевать – молчите и улыбайтесь, – на всякий случай сказал Калокир и послушно пошел за стражем.

*

Терем княгини был о трех этажах, украшен богатой росписью и резьбой. На крышах сияли облитые золотом звездчатые фигуры. Крытые сени покоились на высоких крученых столбах. А по ступеням ко входу тянулись дорожки багряных ковров.

– Кого это ты привел? – спросил у стражника высоченный гридень, облаченный в подбитую мехом накидку, и, получив ответ, развернувшись, пошел обратно.

Калокир растерянно посмотрел на стража. Уходит, а с собой не позвал.

– Да что ж ты стоишь-то, – напутствовал страж. – Иди скорее. Или тебя должны пригласить особо?

Второй раз посланнику говорить не пришлось. Торопливо шагая за гриднем, он взбежал вместе с ним по ступеням и вошел в просторные сени, где по стенам стояли длинные лавки да громадные сундуки для посольских даров. Однако самой княгини здесь не было, а на княжеском месте сидела большая белая кошка. Калокир замешкался на неё взглянуть, но гридень повел его дальше наверх – в светлицу. Навстречу им попадались какие-то люди. Одни были заняты повседневной работой – носили воду в ушатах, терли тряпицами пол. Другие стояли гурьбой и о чем-то в полголоса говорили.

– Отдай-ка мне свой клинок, – приказал Калокиру гридень перед тем, как войти в светлицу.

Тот без заминки вынул из ножен короткий украшенный золотыми узорами меч и протянул – забирай. Гридень его забрал, повертел в руке и, вроде бы шуткой, направил посланнику в грудь.

– Смотри, не балу́й, чужени́н, голос свой резко не поднимай и держись от княгини поодаль. Я буду рядом, и тогда уж не обессудь, – предупредил Калокира и только теперь допустил в светлицу. Сам же при этом последовал сзади и держался так близко, что посланник услышал, как хрипло он дышит.

*

Княгиня Ольга сидела возле большого окна и что-то чертила пористым камешком на табличке. Заметив вошедших, она отложила табличку, а камешек бросила в кузовок. Вынула из него платочек и старательно вытерла пальцы.

Калокир ни разу не видел мать Святослава и, едва ступив на порог, буквально впился в неё глазами. Княгиня была величава. Весь ее облик, казалось, имел какую-то силу. Немолодое лицо, озаренное полуулыбкой, холодные медленные глаза.

Благосклонно выслушав все, что касалось приветствий, она лишь мельком взглянула на перстень и спросила у гостя причину его приезда.

– Об этом мне велено рассказать одному лишь Великому князю, – учтиво ответил посланник. – А для тебя, светозарная, я привез восхитительные подарки и готов немедленно их вручить, как только стража пропустит моих провожатых.

– Подарки вру́чишь потом, – распорядилась княгиня. – Мне известно, чей это перстень. Святослав подарил его доброму другу, который, как видно, тебя и прислал. Так что можешь со мной говорить без утайки. В отсутствие князя решения принимаю я.

Калокир был прекрасно осведомлен о том, что княгиня имеет над сыном немалую власть, и не стал упираться. Повторил ей каждое слово, которое поручили сказать.

– Никифор Фока задумал избавиться от мисян, а сражаться с ними будет наша дружина? – переспросила княгиня. – Как это славно. Нет. Как это славно! Когда мой сын собирался идти на хазар, Никифор Фока ответил, что не сможет участвовать в этой войне. Вот и мы, пожалуй, ответим так же. Передай от нас василевсу, что в Киевом граде всегда ему рады и желают ромеям скорейших побед, но разбираться с мисянами вам придется без нас. Наша дружина не двинется с места, и мисянские крепости не увидят наших знамен.

Услышав такие слова, Калокир решил, что его прогоняют, и хотел уж уйти, но княгиня внезапно переменила тон и с радушием доброй хозяйки предложила остаться на несколько дней. Вечером будет пир, сказала она, и его угостят на славу. А на ночь проводят в покои, в которых он сможет как следует отдохнуть.

Калокир, разумеется, подчинился. Возражать княгине у него не хватило духу. На пиру он вручил ей подарки, а после пристроился за столом возле гридней и по-свойски завел разговор о житье-бытье. Среди тех нашелся один, что все время пенял на судьбу – и топор у него поломался, и сапоги прохудились, и конь любимый издох. Другие над ним смеялись, что, дескать, любит поныть, а Калокир сочувственно слушал и вскоре завоевал его дружбу.

– Коня я тебе куплю, – сказал он, когда выходили во двор. – Завтра пойдем на рынок, и ты покажешь торговца.

– За это, конечно, спасибо, – прищурился парень. – А чего попросишь взамен?

– Нужны мне крепкие люди, – сказал Калокир. – Да вот не знаю, где их набрать. Подскажи мне, и будем считать, что в расчете. За службу я щедро им заплачу.

– А кому они будут служить? Василевсу? Ты ведь из этих, из греков?

Так у них многие называли ромеев.

– Из греков, – кивнул Калокир, удивившись, что парень его раскусил, – но служить они будут не василевсу. А мне.

– И много их надо?

– Много.

Раз уж княгиня против, раздумывал Калокир, то на пятнадцать кентариев золота можно набрать наймитов и, выдавая их за дружинников князя, выступить против мисян самому.

– Ладно, так уж и быть, – согласился его собеседник. – Покажу тебе одно становище. Там у нас обучаются бою. Завтра купишь коня, и я тебя отведу.

*

Утром ни свет, ни заря Калокир отослал носильщиков-провожатых обратно к ладье, а сам отправился покупать коней. Одного, дорогого и резвого – приобрел для нового друга. Второго поплоше – выбрал себе, чтобы было на чем доехать до становища.

Находилось оно посреди дремучего леса и по виду напоминало походный лагерь – несколько деревянных времянок, стрельбище и загон для скота. На подъезде к лесу повсюду стояли заставы. Парень, ехавший с Калокиром, столковался о чем-то с дозорным, и задерживать их не стали.

Пока они двигались через лес, пока добрались до времянок – начал накрапывать дождь.

– Надо бы нам укрыться, – сказал Калокир, слезая с коня, и парень, спешившись следом, повел его в дом, что стоял в стороне от других.

Внутри было столько народа, что яблоку негде упасть. Кто-то играл на гуслях. Кто-то тянул застольную песню. Остальные пили и ели, и развлекали друг друга беседой. Калокир покосился на каждого – рослые, крупные, словно их отбирали особо. Пойдут ли они в наймиты и сколько запросят за службу?

– Услуги этих громил, наверно, не из дешевых? – спросил Калокир у парня.

– Не из дешевых, ты прав... Эй, други! Хватайте его! – неожиданно завопил его спутник. – Это лазутчик! Он приехал от греков и хочет нас подкупить!

Калокир опомниться не успел, как на него навалилось несколько человек. Хотел было крикнуть, но его ударили в зубы.

*

– Ух, ты, кого Добрыня к нам приволок, – усмехнулся кто-то, лежавший в маленькой комнатке на покрытом шкурами ложе. Этот кто-то был ранен и по пояс раздет, а грудь перетянута белой пропитавшейся кровью холстиной. Рядом с рукой покоился меч с золотой рукоятью, которую раненый вряд ли смог бы поднять. От постоянной боли лицо его исказилось и обрело землистый оттенок, но глаза и улыбка остались те же. Калокира словно водой окатило. Да это же сам Святослав. Так вот почему княгиня встречает посланников вместо него. Он ранен и не может подняться с постели.

– Какая нежданная встреча, – пробормотал Калокир. – Искренне сожалею о ваших невзгодах.

– Что-то я тебя не припомню, – нахмурился Святослав.

– Мы воевали вместе на Крите, – ответил посланник. – И как-то раз даже бились бок о бок. Правда, тогда я был в шлеме и выглядел малость иначе.

– А как тебя звать?

– Калокир.

– Такое имя я помню, – сказал Святослав. – Никифор Фока его называл. А к нам ты какими путями?

– Прибыл по важному делу, но княгиня мне отказала, и я…

– Отказала? В чем?

Калокир оглянулся на тех, кто стоял по бокам, давая понять, что его слова не для всех, и хотел бы остаться с князем наедине.

– Свяжите его по рукам и ногам, и пускай остается, – послышался чей-то суровый голос. Калокир сейчас же его узнал. Принадлежал он Свенельду, старому воеводе князя.

– Коли это необходимо, то я готов, – пришлось согласиться. – Только, прошу, не вяжите мне рот. Иначе князь ничего не услышит.

Воевода на это лишь скрипнул зубами, а Святослав и все, кто был в комнатке, рассмеялись.

*

Тем не менее Калокира скрутили и усадили на пол. И лишь тогда оставили с раненым князем.

Святослав взглянул на него исподлобья.

– Ну. Говори.

– Я не лазутчик и направлен сюда василевсом, – отвечал Калокир. – Он не знал, что его драгоценный друг истекает кровью. Иначе не стал бы меня посылать.

– Чепуха, – усмехнулся князь. – Рана не слишком большая и скоро пройдет. Так что выкладывай, что у него за беда.

– Да не то, чтоб беда... А, скорее, один застарелый раздор. Василевс желает принудить мисян отказаться от дани, но, увы, бессилен их победить. А вы со своею дружиной могли бы ему помочь.

– Хм. И как же я помогу? Нападу на них в одиночку?

– За это он щедро готов заплатить.

Святослав уставился в пол.

– И что будет после? Когда разобью мисян?

– Возьмете добычу, какую только хотите. Остальное мы сделаем сами.

Калокиру казалось, что князь вот-вот согласится.

– Никифор Фока не мог мне этого предложить, – покачал головой Святослав. – Он знает, что я не грабитель.

– Так ведь речь не о том, чтобы грабить, – слегка поднажал посланник. – Обескровить их армию и, как следует, припугнуть. А иначе они грозятся, что вторгнутся в наши пределы.

– Да куда им вторгаться. Силенок на это не хватит.

Калокир почувствовал, что хватил не туда. Про угрозу он малость приврал. Но раз уж вырвалось, на попятную не пойдешь.

– У мисян достаточно сильное войско. Василевс потерял половину своих хилиархий, когда сражался с ними на поле брани. И теперь он сам почти обескровлен. Вот потому-то меня и прислали. Нашему войску нужна передышка. А за это время вы могли бы их потрепать.

– И отвлечь на себя? Это хитрая мысль, – кивнул Святослав и поднял глаза. – Только чья она, василевса или наших общих врагов?

На губах у него застыла улыбка, но во взгляде была враждебность.

– Разумеется, василевса, – струхнул Калокир. – Я всего лишь его доверенный человек. И привез в доказательство перстень…

– Который можно украсть, потерять, передать с другими людьми.

Разговор становился все горячее.

– В придачу к перстню я могу предъявить пятнадцать кентариев золота на расходы, – стремясь оправдаться, – сказал Калокир. – А их так просто не украдешь. Они хранились в имперской казне.

– А-ха-ха, «хранились», – послышался грубый смешок. – Никифор Фока рассказывал, как расходуют вашу казну – берут на одно, а тратят совсем на другое. Как я узнаю, что ты действительно от него? Поверю на слово и поэтому двину войска на мисян?

– Но мы ведь бились на Крите в одном бою, – другого довода Калокир не нашел.

– Может, и бились, а, может, и нет. Ты же «был в шлеме и выглядел малость иначе», – припомнил его слова Святослав. – Так что вот тебе мой ответ. Никифор Фока не должен был никого присылать. Пусть явится сам и расскажет, что ему нужно.

– Я не могу вернуться к нему с пустыми руками! – воскликнул посланник.

– А тебя никто и не пустит, – спокойно ответил князь. – Напиши письмо, как только тебя развяжут, и отправь его василевсу. Вы ведь наверняка сговорились, как это сделать.

И Калокир написал.

Часть 8. Встреча

По дворцу разносились истошные крики.

– О, господи, что это? – испугалась августа.

– Никифор Фока бушует, – ответила Анастасо, провожая её в гинекей.

Они только что вышли из сада. Погода была ненастной, и Феофано продрогла, как в детстве, когда выбегала к морю в одной тунике.

– И что же случилось на этот раз? – спросила она у служанки.

– Говорят, получил от кого-то послание и теперь не доволен, – пожала плечами та.

Крики затихли, но вскоре возобновились вновь. Сопровождал их какой-то грохот и звон.

– Швыряет на пол фруктовые блюда, – прислушалась Анастасо. – А это по звуку упал мануалий.

– Надеюсь, он не разрушит дворец, – поморщилась Феофано. – Пойду к нему и попробую успокоить.

– Может, лучше повременить? И как вы только… – Анастасо хотела что-то сказать, но вовремя прикусила язык.

– «И как я только»…? Ну, продолжай, – велела августа. – О чем ты хотела спросить?

Впрочем, это и так было ясно. Об отношениях с василевсом. В гинекее не знали, что происходит в их спальне, и жалели несчастную Феофано, которой достался в супруги облезлый угрюмый старик.

– Лучше я промолчу, – сказала служанка. – А то получу нагоняй.

– Ты думаешь, я не люблю василевса? Глупая. Я его обожаю, – заслонившись улыбкой, произнесла Феофано. – Не смотри, что он стар и уродлив. Зато на ложе проворен, как молодой, и умеет доставить мне наслаждение по нескольку раз подряд.

Все это было неправдой. Исполняя свой уговор, они никогда не ложились вместе, но скрывали это от всех и делали вид, что ложатся.

– Я-то вам верю, – сказала вдруг Анастасо, – но одна из прислужниц болтает, что застала его постель на полу, и ей показалось, что он проводит там каждую ночь.

Вот ведь глазастая дрянь.

– Ах, действительно, – быстро нашлась Феофано, – иногда мы ложимся на пол. Никифор Фока расстилает свою накидку, и мы милуемся до утра. Так что прошу тебя, если услышишь подобные сплетни, пресекай их сразу же на корню.

– О, конечно. Я так и сделаю. На корню, – заверила её Анастасо.

*

Они добрели до покоев, где бушевал василевс. Анастасо осталась у входа, а Феофано вошла.

Увидев свою молодую супругу, от которой веяло юностью и всепобеждающей красотой, Никифор Фока как-то сразу обмяк. Он сидел на выступе возле колонн, оперевшись рукой на колено. На нем был какой-то серый мешок, подпоясанный длинной веревкой. На ногах – простые сандалии. Видимо, снова жалел, что решился стать василевсом, и собирался, в который уж раз, удалиться в обитель.

Перед тем как войти, Феофано сцепила руки и приняла монашеский вид, который особенно нравился ее супругу, почитавшему в женщине добродетель и скромность. К тому же она не хотела возбуждать в нем какие-то чувства, кроме тех, о которых они сговорились.

– Осторожнее, не порань свои нежные ножки, – предупредил Никифор Фока, имея в виду черепки, что валялись среди опрокинутых бюстов и разбитых светилен. Уцелел лишь столик из черного дерева. Видимо, разрушитель до него не добрался.

– Я слышала, вы получили плохие известия, – сочувственно произнесла Феофано.

– Назвать их плохими не повернется язык. Они ужасны, – ответил Никифор Фока, потрясая свободной рукой.

Таким расстроенным он не был с тех пор, как провалилась его затея на Ипподроме. Тогда он хотел показать, как сражаются на арене фаланги, и приказал им идти друг на друга. Однако, как только воины обнажили мечи, на трибунах в ужасе повскакали с мест, и немало людей погибло от давки, которая там началась. После этого отношение к василевсу испортилось навсегда. А поскольку он поднял налоги, его ненавидели даже те, кто не видел давку на Ипподроме.

– Я готова выслушать самые худшие вести, – сказала августа. – Поделитесь со мной. Я прошу.

– Калокир, которого мы послали, не смог убедить Святослава, – тяжело ответил Никифор Фока. – Пишет, что надо приехать. А как я приеду? Оставить Империю я не могу, появиться у Святослава – тоже. Иначе об этом сейчас же начнется галдеж. Мисяне поймут, что с князем я заодно, и весь мой замысел будет загублен. Как видишь, я вновь унижен и в тупике – перед людьми, перед Богом. Перед тобой…

– Пока еще нет, – подошла к нему Феофано. – Пошлите князю кого-то другого и дело решится.

– Святослав не примет кого-то вместо меня. Он опасается, это же ясно. Вот если бы мне раздвоиться. Тогда одна половина поехала бы к нему. А другая – осталась бы здесь…

Но второй его половиной была Феофано. По крайней мере, так уверяли у алтаря.

– А что, если к Святославу поеду я? – предложила она, замирая от собственных слов.

– О чем ты? – не понял Никифор Фока, а когда повторила – сердито насупил брови. – Об этом не может быть речи.

– Почему не может? – порывисто произнесла Феофано. – В Лаконии, где я родилась, бесстрашные женщины совершали подвиги наравне с мужьями. И никто не смел им сказать: «Не может быть речи»!

Возможно, среди спартанок Лаконии были другие порядки, но к слову пришлось очень кстати.

– Да куда ты поедешь? – неуверенно возразил супруг. – Ты знаешь, какие там люди?

– Прекрасные, судя по князю. А судя по архонтиссе Ольге – там светлая и спокойная жизнь. Она приезжала к нам без боязни. Так почему бы и мне не отправиться в гости? К тому же, я ведь не Калокир, августе они поверят.

Последний довод был веским и произвел впечатление на супруга.

– А если что-то с тобой случиться? – начал сдаваться Никифор Фока.

– На троне останетесь вы. И, как истинно праведный человек, позаботитесь о моих сыновьях.

Против этого возразить было нечего.

– Ладно, – помедлив, сказал василевс. – Поезжай. Но в дороге тебя никто не должен узнать.

– Не узнает, – обрадовалась Феофано. – Я закрою тканью лицо.

Весна 967 г.

Перед самым отъездом августа простилась с детьми. Обняла сыновей, осы́пала поцелуями дочь. Та уже подросла, но не на столько, чтобы понять разлуку. Феофано прижала её к себе и долго не отпускала.

– Следи без меня за детьми и за спокойствием в гинекее, – велела она Анастасо. – А Цимисхию передай мои любовь и поддержку.

– Так и сказать «любовь»? – уточнила служанка.

– Так и сказать «любовь», – подтвердила августа.

Для нее это были всего лишь слова. Дань уважения дяде, пусть и приемному, но ближе которого нет. По её вине Цимисхий попал в немилость, и, сознавая это, она хотела его поддержать хотя бы вот так – на словах.

– Послушай, – спросила с тревогой, но уже о другом. – Ты не находишь, что я… чересчур растолстела?

– Ой, вот уж нет, – замахала руками служанка. – Вы такая тонкая, словно былинка. Я бы на вашем месте слегка нагуляла жирок.

– Нагуляется к старости. А лицо? Может, надо его отбелить?

– Да зачем утруждаться. Цимисхий вас любит и так.

«Причем тут Цимисхий», – фыркнула про себя Феофано, ведь думала не о нем.

– Принеси мне шкатулку, – сказала вслух. – Ту, что обсыпана жемчугом, словно росой.

И которую подарил Святослав. После внезапной смерти Романа она отыскалась в его вещах. Как и клочок с силуэтом сокола, что хранился теперь в шкатулке. Феофано хотела проверить, на месте ли он до сих пор. И если на месте – забрать с собой.

Начало лета 967 г. В Киевом граде

– Ну, ты смотри, опять притащились. Сам иди их встречай, – сказала сыну княгиня Ольга, только услышав о византийских гостях. – И этого… Калокира с собой возьми. Пускай посмотрит, кого нам прислал василевс.

– Посмотреть-то посмотрит, но там монахиня среди них. Она ведь, верно, к тебе, – ответил ей Святослав.

– Что еще за монахиня? – строго переспросила мать.

– Не знаю, у нее покрывало до самых глаз.

– Вот, как узнаешь, тогда и веди. А до этой поры ко мне – ни ногой. Устала я. Пойду отдохну.

Монахиня – гостья

Большая светлая зала выходила окнами на восход. По стенам скользили бледные тени, а в окна заглядывала листва, усыпанная цветками, белыми, словно снег.

Феофано не удержалась и сорвала один. Хотела услышать его аромат, но помешала плотная ткань, прикрывшая нижнюю половину лица. Феофано тихонечко сдвинула её вниз и вдруг поняла, что сзади кто-то стоит. Незаметным движением загородилась снова и медленно повернулась назад.

На входе в залу стоял Святослав, бородатый, обросший, совсем не такой, как в первую встречу. Тогда он выглядел неуверенным гостем, а теперь стоял приосанясь. Плечи ему прикрывала накидка, а узор у ворота был золотым. Вряд ли он догадался, какую именно гостью прислал василевс. Наверное, принял её за одну из черниц и, еле взглянув, поспешил отвести глаза. На свету́ они были прозрачными и сверкали как серебро. Феофано приметила, что у князя в ухе серьга, необычная – с жемчугом и кровавым камнем посередине. Раньше её там не было, она это помнила точно.

Вместе со Святославом пришли какие-то люди и среди них Калокир. Они припирались с охраной, которой снабдил её василевс. Феофано с волнением слушала разговор, но на чужом языке не могла ничего разобрать.

И вот, наконец-то, охрана покинула зал. За нею следом вышли дружинники князя, а сам он направился к Феофано. Их взгляды встретились и словно пристыли друг к другу.

– Приветствую в наших краях, – перешел Святослав на ромейский. – Мне сказали, что ты приехала передать слова василевса. Но, если это те же слова, что сказал Калокир…

– Вы не примете их на веру? – произнесла Феофано и сняла покрывало, за которым прятала от него лицо.

Святослав с удивлением поднял брови. По сравнению с хрупкой гостьей он был громадного роста и от этого поневоле смотрел на нее свысока.

– Не ожидали меня увидеть? – проговорила августа с улыбкой. Женским чутьем она понимала, что князь сражен её появлением, но хотела это не только увидеть, но и услышать.

– Не ожидал, – донеслось ей в ответ. У Святослава был низкий красивый голос. Он вполне свободно говорил по-ромейски, но, похоже, не знал, как будет: «я потрясен».

– Василевс сожалеет, что Калокир не вызвал у вас доверия, и поручил его миссию мне, – объяснила свое появление Феофано.

– Почему же он сам не приехал?

– Не хотел предавать огласке свои отношения с вами. Надеюсь, вы понимаете, что обо мне мисянам тоже не следует знать.

– Теперь – понимаю, – сказал Святослав, – но смысл остального мне темен. Если они ведут себя как хазаре и с наглостью требуют дань, разве не лучше объединиться и покорить их земли. Как это было на Крите.

– Они одной с нами веры. Никифор Фока не хочет их покорять, а хочет принудить к миру. Который они запросят, если вы разобьете их войско. После этого Калокир объявит виновным себя. Он повсюду будет трубить, что хотел захватить византийский трон. Тогда Никифор Фока останется в стороне.

– А врагами мисян будем мы с Калокиром?

– Они заслужили такого врага. Для них вы будете как Великий гунн. И даже сильнее. Потому что его удалось отравить, а вас, как я знаю, спасли.

– Откуда вам это известно? – спросил Святослав, нахмурясь, но взгляд его потеплел.

Феофано разжала кулак и показала ему на ладони клочок с силуэтом сокола, который до этого прятала в рукаве.

– Отравить вас хотел мой первый супруг. Из-за шкатулки, которую вы подарили. Он считал вас своим заклятым врагом.

Святослав улыбнулся одними глазами.

– А вы?

– А я, – сказала августа, – считаю вас другом. Помогите мне. Как мать, я хочу избавить своих детей от позорной дани, которой нас обложили мисяне. А как жена, должна поддержать своего второго супруга… Кроме вас, ему не к кому обратиться. Последнее время он всеми гоним, словно Цезарь, у которого не осталось друзей. Вы единственный, кто способен избавить нас от позора.

Феофано старалась держаться спокойно, но на последних словах ее голос предательски дрогнул.

– Ладно, я подумаю до рассвета, – заметив это, сказал Святослав. – Пойдемте к княгине. Она будет рада увидеть такую прекрасную гостью.

*

Поднимаясь по лестнице следом за князем, Феофано пыталась унять биение сердца.

«Он сказал «прекрасную»? Я не ослышалась?» – повторяла она про себя.

Накануне, когда посольские корабли подплывали к берегу Киева града, все её мысли были только о Святославе, о том, что их встреча слишком важна и надо вести себя строго, не допуская даже намека на чувства. Но как же тут будешь вести себя строго, если он произносит такие слова, а в голосе столько мужской теплоты, что хочется чувствовать это тепло на губах. Наверно, его жена счастливейшая из женщин. Феофано хотелось взглянуть на нее хотя бы мельком. Может, застанет ее у матери Святослава?

*

Княгиня Ольга и правда была не одна. Рядом с ней сидела какая-то молодуха, румяная, словно спелый гранат, и толстая, как кубышка. Внешне она была не так уж плоха, но слишком уж раздобрела и от этого растеряла большую часть своей красоты. Неужели это жена Святослава?

«А чему я удивлена», – подумала Феофано, слушая, как её представляет князь. – «У меня самой безобразный и старый муж. Вот бы нам поменяться местами. Я буду с князем, а эта толстуха отправится к василевсу».

Представив жену по имени, Святослав хотел удалиться, но та, о чем-то воркуя, побежала за ним.

«Надо было учить их язык. Тогда не сидела бы как истукан, не понимая, о чем говорят», – отругала себя Феофано.

– Как они любят друг друга, – на ромейском сказала княгине и села возле нее на скамью. – Я привезла подарки для вас и для вашей невестки.

– Какая невестка, что ты, – ответила Ольга с улыбкой. – Святослав не желает креститься. А без венчания – что за жена. Таких невенчанных у него было три. И от каждой по сыну. Да вот теперь осталась одна.

Феофано слегка растерялась.

– А я-то подумала – это Малуша, – вспомнила она имя, которое вскользь называл Никифор Фока.

– О Малуше нам ничего неизвестно, – сказала княгиня, но как-то не слишком охотно. – Поначалу она обитала здесь и дразнила князя своей красотой. А когда я усла́ла ее подальше, Святослав осерчал и увез в Новогородские земли. Там и жила у него под крылом. Да вот теперь запропала.

– Так, значит, она жива?

– Навряд ли. Святослав беспокоится, что попала в рабыни. Малуша ведь мать его младшего сына.

– Надеюсь, Бог её не оставит.

Феофано хотела проявить доброту, но искренне пожалеть Малушу не вышло.

С княгиней она просидела до вечера, а, как стемнело, за ними прислали идти к столу. Феофано сказала, что хочет переодеться с дороги, и княгиня велела чернавкам её проводить.

*

– Не вздумай слушать эту змею, – сказала она Святославу, когда спросил ее мнение об августе. – Небось, сподвигала тебя идти на мисян?

– Я уже принял решение, что пойду против них, – признался ей Святослав.

– Решил, не спросясь моего совета?

– Спросил бы, коли раздумывал, как поступить. Феофано спасла мне жизнь. Я хочу отплатить ей тем же. Ты ведь сама говорила, с ромеями надо ладить.

– Ох, и упрямый твой нрав! Они никогда не поладят, пока не примешь их веру, – в который уж раз повторила княгиня.

– Да как мне ее принять. Дружина начнет насмехаться. – Святослав наклонился и с нежностью обнял мать. – Лучше ты помолись за меня, чтобы голову свою не сложил.

Он всегда утешал ее лаской, когда хотел успокоить.

– Помолиться-то я, помолюсь, – сказала княгиня, сдаваясь. – Но от девки этой чернявой держись в стороне. А то замудрит тебе голову, и тогда ее точно на плечах не удержишь.

– Ты слишком строга к Феофано.

– А ты, как видно, слишком пленился ее красотой. Понравилась византийка-то, а? Вон и глаза у тебя блестят.

– Она жена василевса и моего ближайшего друга. Для меня это свято, – ответил князь.

– Ну, так иди, развлекай свою гостью. А о святости разберемся потом, – усмехнулась мать. – Скажи в пова́рне, что трапе́зничать не приду. Сыта.

В тот же день под вечер

По дороге сюда Феофано кормили со всеми на постоялых дворах, где стояли большие грубо сколоченные столы и узкие лавки. На широкие блюда бросали куски облитого соусом мяса и посыпали приправой, от которой пахло так скверно, что совсем не хотелось есть.

– Привыкай. У князя будет не лучше, – говорили ей.

Однако в тра́пезной зале, куда пригласил её Святослав, было совсем по-другому. Обеденный стол накрывали пу́рпурным шелком. От блюд исходил незнакомый заманчивый аромат, а всевозможные яства имели приятный вкус. Их принесли заранее, чтобы гостье не приходилось прятаться каждый раз, когда появляются слуги.

Феофано была очарована. Святослав предложил ей место напротив, чтобы видеть ее глаза. Они сидели вдвоем при сиянии желтых светилен, а в окно дышала прохладная ночь. В отличие от постоялых дворов пивные кубки в трапезной князя были из серебра, а блюда из золота. Феофано принесла с собой вилку с двумя зубцами. Князю она понравилась необычным видом, и Феофано пообещала, что подарит ему такую.

От каждого яства она отведала только кусочек.

– Так вот почему ты такая худая, – улыбнулся князь. За столом он вел себя дружелюбно, как со старинной знакомой. Подносил ей пиво – кубок за кубком, и она захмелела. После этого в памяти началась какая-то темень. Правда ли Святослав подхватил её на руки и словно ребенка отнес на постель под большим колыхающимся балдахином. Или дошла до нее сама? Скорее всего, дошла, потому что иначе и быть не могло. Несмотря на свое радушие, Святослав держался с ней отстраненно, и она понимала из-за чего.

Утром он отослал ей сладкие лакомства и позвал покататься на лошадях. Возле спальни стояла охрана, но не было никого из прислуги. По горькому опыту Феофано знала, что рабыни могут бесчестно предать, и не взяла с собой ни одну. Необходимость самой умываться и причесывать непослушные волосы напомнила ей, что приехала тайно и должна убедить Святослава выступить против мисян. А после вернуться в Византий – к нелюбимому мужу и прежней жизни, полной запретов и церемоний. От этой мысли хотелось кричать, но августа взяла себя в руки, ведь считала себя спартанкой, а истинные спартанки не плачут, когда становится невмоготу.

*

По тропинке, мелькавшей под сенью кудрявых березок, их лошади шли бок о бок.

Феофано сидела прямо, надменно сжимая поводья.

– Что вы решили? – спросила у князя, и он ответил, что выступит против мисян, но с одним условием.

– Ваша дочь помолвится с кем-то из моих сыновей.

Феофано опешила.

– Но… она еще слишком мала.

– Тогда поженим их через несколько лет, – сказал Святослав. – А сейчас я хочу услышать ответ.

Отказать ему значило потерять поддержку против мисян.

– У нас не женят насильно, – произнесла Феофано, чтобы выиграть время. – Дочь василевса вольна поступать, как считает нужным, но, думаю, я сумею ее убедить. Этого будет довольно?

– Довольно, – кивнул Святослав.

*

В полдень от Киева града отплыли четыре судна. Одно большое и три поменьше. Святослав нагрузил их дарами, но провожать не пришел. Не хотел, чтобы в городе придавали значение их отъезду. В прежние времена он послал бы следом охрану. Но с тех пор, как хазар разбили, беспокоиться было не о чем. В землях, подвластных князю, на мирные корабли нападали разве что ливни да изредка – злые ветра.

Феофано смотрела на берег, на то, как он исчезает, а сердцем все еще находилась там, рядом с князем, в лучах его теплого взгляда. До этой встречи она не знала, обвенчан он или нет, и теперь изводилась от мысли, что согласилась выйти за безобразного старика. Надо было не соглашаться, а только сказать, что выйдет, отложив венчание на потом, и тогда была бы теперь свободна. Святослав посватался бы не к дочери, а к ней самой. Сознание, что они могли бы быть вместе, точило ей сердце, но ничего поделать было уже нельзя.

«Ты можешь любить его тайно», – шептал какой-то голос внутри. Но как любить его тайно, когда он так далеко?

*

– Увезли ее, наконец? – спросила княгиня Ольга, позвав воеводу Свенельда.

– Увезли, – ответствовал тот.

Раньше новости приносил ей и Асмуд, но Асмуд скончался от хвори прошедшей зимой, и остался только Свенельд.

– Вот и ладно, что увезли, – сказала княгиня. – Я уж подумала, что Святослав ее не отпустит, так она на него смотрела. Вот ведь напасть. Только не стало Малуши, а тут и новая подоспела. Ты же помнишь, что было с этой Малушей, от какой родни она повелась.

Воевода кивнул седой головой. Помню, мол, как же не помнить.

– Вот то-то, – продолжала княгиня. – А Святославу об этом не скажешь. Я пожалела, взяла её в дом. И ведать не ведала, что у них народится дитя. С Малушиной матерью я говорила. Она поклялась, что будет молчать о родне. Дитя ведь невинно. Разве можно гнобить мальчишку за то, что наделали предки. К тому же он плоть Святослава. А народился, когда упокоили крестного моего Константина Багрянородного. Про него доносили, что был отравлен невесткой и сыном. А потом она будто бы отравила и сына. Так вот именно эта невестка у нас и была.

Воевода об этом, конечно же, знал, но притворился, что удивлен.

– Надо же. Неужели сама Феофано?

– Она.

– И приехала к Святославу?

– Об этом и речь. Боюсь я, как бы она после этой ночи не понесла от него дитя.

– Не может такого быть, – заверил Свенельд. – До спальни князь её, правда, довел. А вот в спальню не заходил. Я это знаю наверняка, потому что он скоро вернулся.

– Уф-ф, – облегченно вздохнула княгиня. – Ты, вот что, и дальше за ними смотри, чтобы они не сближались. А то мисян-то он одолеет, невелика засада. А вот эта змея заползет ему в сердце, совьет там гнездо, и тогда уж поздно будет хвататься за меч.

– Сделаю все, что смогу, – сказал воевода.

«Лишь бы князь меня слушал», – тяжко вздохнул про себя.

Часть 9. Война с мисянами

Когда Феофано вернулась в Византий, у супруга в приемной сидели тайные гости.

– Это не просто гости. Это послы, – объяснила ей Анастасо, для которой, похоже, давно уже не было тайн.

– Какие послы, от мисян? – удивилась августа.

– Нет, не от них. А от кесаря, от Оттона.

– От кого ты сказала?

– От ке-са-ря. Так его называют.

Феофано знала, как называют Оттона. В Риме его объявили правителем и императором всех христиан. Никифор Фока считал, что это бесчестный тиран, захвативший чужие земли и посягавший на земли ромеев.

– Что ему надо? Мира? – поморщилась Феофано. – Не удалось нас вытеснить с побережья, так сразу вспомнил, как подобает себя вести?

– Нет, он приехал просить о помолвке, – ответила Анастасо.

– О помолвке? С кем?

– С вашей дочерью.

– С Анной? – воскликнула Феофано.

*

Спустя какое-то время она говорила о том же в особой комнате василевса. В этой комнате было так много бюстов, что, казалось, она набита живыми людьми. Никифор Фока любил окружать себя ликами выдающихся полководцев, чья слава была давно позади.

– Я получаю у них советы, как побеждать и не быть побежденным, – отвечал он супруге, когда задавала вопрос, для чего ему этот хлам.

Увидев, что Феофано вернулась и сияет, как солнечный свет, он, разумеется, понял, что Святослав согласился помочь.

– Не будь я связан обетом, расцеловал бы тебя, мое сердце, – произнес он, выслушав, как это было. – В Синклите, конечно, поднимется вой, когда Святослав пойдет на мисян. Но главное – он отучит их требовать дань и приучит ее платить. Однако, что же нам делать с женитьбой? Ты обещала дочь Святославу. А я обещал Оттону.

– Да как вы только решились? – отчитала его августа. – С Оттоном у нас вражда. И вы хотите отдать ему Анну?

– Напротив. Совсем не хочу, – смиренно ответил Никифор Фока. – Но эта вражда между нами не должна обернуться ссорой со всем христианским миром. Я надеюсь поладить и с ним, и с мисянами. И с тобой. Как человеку, стоявшему возле купели, – на этом месте он загадочно улыбнулся, – мне известно, что у тебя была и другая дочь. И что ее назвали Еленой.

«Ах, вот, к чему он ведет», – обмерла Феофано.

Елена была близнецом ее старшего сына. Когда она появилась на свет, император был в гневе и велел отправить ее подальше. Следом родился сын, и гнев императора поутих, но девочку все равно увезли. С тех пор Феофано не виделась с ней никогда.

– Понимая твои материнские чувства, я велел негласно ее разыскать, – продолжил Никифор Фока. – Когда Елена найдется, мы отдадим ее Святославу, а Анну предложим Оттону. Сейчас она слишком мала и не станет его невесткой. А когда повзрослеет, мы придумаем, как ему отказать. Однако если ты против, я откажу ему прямо сейчас. И не важно – война так война…

Никифор Фока нарочито медленно повернулся, и уловка его удалась.

– Постойте, – воскликнула Феофано, волнуясь. – Если все, как вы говорите… препятствовать я не буду. Только найдите Елену, прошу вас.

– Слушаю и с радостью повинуюсь, моя госпожа, – расплываясь в победной улыбке, ответил Никифор Фока. Он всегда добивался того, что хотел.

Август 967 г.

Вопреки обещаниям василевса, разыскать пропавшую дочь Феофано оказалось не так-то просто. Скудные сведенья о Елене собирались с великим трудом. Зато одно за одним приходили известия из мисянских земель. Феофано следила за ними не менее пристально, чем Никифор Фока. Раньше она никогда не вникала в тонкости ратного дела, а теперь подробно слушала все, что только касалось движения войск Святослава и его самого.

Дружина князя легко разметала мисян. По всему было видно, что мисяне не ждали атаки и не успели стянуть в приграничье войска. К осени несколько городов были взяты, и один из них – объявили вотчиной Святослава.

Новость об этом застала Византий врасплох. На улицах только и говорили, что о крайней жестокости князя, опустошавшего приграничные земли. Рассказы о зверствах его дружины передавались из уст в уста. Тут были и мертвые дети, и сожженные заживо старики, и расчлененные трупы.

Феофано слушала и ужасалась. Неужели, правда? Неужели, князь на такое способен?

– Не слушай досужие сплетни, – говорил ей Никифор Фока. – Любой войне сопутствуют беды и зверства. Они неизбежны, ведь люди черствеют душой. Вот, потому-то и сказано – не убий. Однако это не значит, что князь поощряет злодейства. Насколько я его знаю, он человек суровый, но справедливый. Скорее всего, эти сплетни распространяют его враги. Из Синклита ко мне уже прибегали. Они там трясутся от страха. Пришлось устроить им на потеху возню – протянуть над Боспором большую железную цепь. Но есть и приятная сторона. Теперь никто не стенает, когда я трачу казну на строительство укреплений. Святослав их здорово напугал.

– О, да, он их здорово напугал, – повторила за ним августа. – Однако в Синклите считают, что нам придется платить ему дань. Ту самую, что платили мисянам.

– Пускай считают. Как только мисяне придут и попросят меня о мире, мы встретимся с князем и все полюбовно решим.

– Святослав приедет в Византий? – Феофано вся превратилась в слух.

– Нет, – ответил Никифор Фока. – Скорее, придется поехать к нему.

– Тогда я поеду тоже, – оживилась его супруга и добавила, чуть смутившись. – Для того, чтобы вас поддержать.

Какое-то время спустя

Феофано вся извелась, ожидая мисянских послов.

«Ну, когда же. Когда же», – стенала она про себя.

Но никто из мисян не приехал.

Миновала осень. За ней миновала зима. Никифор Фока терпеливо ждал. А время тянулось, тянулось.

– Пошлите им приглашение, – призвала его Феофано, не выдержав этой пытки. – Сколько же можно терпеть? Ожидание просто невыносимо.

– Да, пожалуй, надо поторопить их, – согласился Никифор Фока. – Но приглашение посылать не будем. Лучше пошлем сватов, как это сделал Оттон.

– То есть как? – обомлела августа. – Вы опять говорили об Анне?!

– Нет-нет, не о ней, ведь твоя дочурка уже занята, – успокоил ее супруг. – А вот у мисянского господаря имеется пара свободных невест. Я хочу помолвить с ними твоих сыновей.

– Что за выдумки? Для чего?

– Для того, чтобы все они стали единой семьей – твои прекрасные дети, дети мисян. И тогда между ними наступят согласие и любовь. А пока мисяне попросту трусят и не решаются здесь показаться. Вот увидишь – когда мы пошлем к ним сватов, они опомнятся и согласятся на все, лишь бы я защитил их от князя. А потом мы вместе поедем к нему. Ты ведь хотела.

Феофано словно холодом окатило.

– О чем вы, не понимаю.

– О том, что ты попросилась поехать со мной, – удивился ее вопросу Никифор Фока. – Или я не так тебя понял?

– Нет. Так, – сказала августа и опустила глаза.

Она не хотела, чтобы Никифор Фока, узнал ее мысли и догадался, отчего она смущена.

В тот же день в одной из тайных комнат дворца

Легкие тени скользнули вдоль стен и застыли, укрывшись за дверью.

– Здесь нас никто не услышит, располагайтесь, – предложил паракимомен Василий Ноф своему вечернему гостю.

– Благодарю вас, – с самым любезным видом ответил тот, и они расселись возле стола, где на блюдах лежали свежие фрукты, сладости и вино. – Я только что был на собрании важных персон из Синклита, и мне поручили с вами поговорить.

– Да, и о чем же?

– О последних решениях василевса.

Паракимомен ответил кивком и принял самый сосредоточенный вид.

– Синклит беспокоит его сближение с князем, – продолжил гость. – Уж не хочет ли василевс передать Святославу мисянские земли?

– На верное я не скажу, – со вздохом ответил Василий Ноф, – но, к моему прискорбию, выглядит именно так.

– И как вы это находите?

– Очень скверным. Я пытался отговорить василевса от любого союза с князем, приносящим требы чуждым богам, а в ответ получал лишь одни отговорки и брань. И если в Синклите предполагают, что я могу на него повлиять…

– В Синклите предполагают, что надо найти кого-то умелого и устроить в Киевом граде шум. Да такой, чтобы вынудил князя отправиться восвояси и покинуть мисянские земли.

– А если, уехав, он вскоре вернется обратно? Не проще ли опоить его ядом?

– Нет, уверяю вас, совершенно не проще. Опоить Святослава уже пытались, но из этого ничего не вышло. Значит, увы, отравиться ему не судьба. А перечить судьбе, как вы знаете, бесполезно и даже опасно.

Василий Ноф ничего такого не знал, и все же кивнул. Не спорить же с тем, кто явился к нему из Синклита.

– Я разыщу того, кто вам нужен, – обнадежил он гостя.

Этим кем-то, способным устроить не просто шум, а извергнуть Везувий, был Иоанн Цимисхий – его давний соратник и друг. Последнее время он находился в опале у василевса и беспробудно пил. Застать его трезвым было непросто. С посыльными он говорить не хотел. На письма не отвечал. Пришлось Василию Нофу отправиться к нему самому.

*

Цимисхий встретил нежданного гостя в купальне в окружении обнаженных девиц. Вода скрывала его по пояс. Мокрые волосы придавали расхлябанный вид. Несмотря на это, выглядел он лучезарно, как и положено отпрыску знатного рода, унаследовавшему способность всегда сохранять благородный облик. Это чувствовалось и в повороте его головы, и в изгибах пальцев, и во взгляде, нацеленном на Василия Нофа.

– Ты похудел, – произнес он вместо приветствия. По взмаху его руки девицы со смехом кинулись вон из купальни.

– Похудеешь тут после всех этих жутких событий, – буркнул евнух, проводив их глазами.

– Пей побольше вина. Тогда и события станут повеселее, – прозвучало ответ.

Цимисхий легко, без усилий вылез на мраморный бортик и натянул лежавшую там тунику на мокрое тело.

– Угостить тебя дивным напитком? От него улучшается настроение, а сознание остается ясным как у младенца.

– Что ж, это было бы кстати, – ответил Василий Ноф, – но сначала поговорим о делах и, если можно, не здесь. Вино и купальня для этого мало подходят.

– О, конечно. Пойдем туда, где посуше, – с улыбкой сказал Цимисхий.

*

Покинув купальню, они удалились в зал, где могли говорить открыто. За ними плотно закрыли двери и задернули занавески, частыми складками свисавшие с потолка. Убранство зала не уступало покоям самого василевса. Цимисхий обставил свое жилище со вкусом, не изменявшим ему ни в быту, ни в одежде, ни в манере себя вести.

– Прости, что принял тебя в купальне, – извинился он перед гостем. – Мне сказали срочное дело, и я подумал – не стоит терять ни мгновенья. Так о чем ты хотел говорить? – спросил, застывая в каком-то изысканном полупоклоне. Даже не верилось, что у него военное прошлое и репутация отчаянного вояки.

Несмотря на весь этот блеск, для Василия Нофа не было тайной, что Цимисхий весьма удручен, потеряв былое доверие василевса. Такой человек совершит и возможное, и невозможное, лишь бы его вернуть. Паракимомен нисколько в этом не сомневался.

– Для тебя, наверное, это новость, но василевс обратился к сторонним силам, чтобы избавиться от мисянской дани.

– К сторонним силам? – озарился улыбкой Цимисхий. – Кто это? Злые духи?

– Нет, это князь Святослав, что, впрочем, одно и тоже.

– Я слышал, он разметал мисян как беззубых щенков, и теперь они скулят в Доростоле.

– Скулят, – согласился Василий Ноф. – И просят избавить их от этого изувера.

– Разве он изувер?

– По крайней мере, так о нем говорят. Василевс попался в ловушку, из которой выход только один. Помочь господарю мисян и породнить с ним детей Феофано.

При звуках этого имени у Цимисхия что-то мелькнуло в глазах.

– И августа на это согласна? – спросил он с тихой угрозой.

«Ах, вот на какую струнку надо давить», – подумал Василий Ноф. – «На его отношение к Феофано».

– Августа на это согласна, но князь захватил мисянские земли и не хочет из них уходить. Несчастным невестам ее сыновей угрожает опасность.

– Проклятье, – процедил сквозь зубы Цимисхий. – А что же ее супруг?

– Растерян. Не знает, как поступить.

– Никифор Фока растерян? Вот это новость!

«И правда. Что это я несу», – спохватился Василий Ноф.

– Растерянность эта иного рода, – поспешил оправдаться. – Никифор Фока не хочет ссориться с князем, оттого и мечется, словно в силках.

– А со мной поссорился без раздумий. Из-за какой-то глупости. Из-за ошибки. Из-за сущего пустяка!

Ну, пустяк-то был вовсе не сущий. Попытка расстроить женитьбу на августейшей вдове.

– Я уверен, что василевс забудет об этой ошибке, если ты согласишься ему помочь.

– Соглашусь, – сейчас же ответил Цимисхий. – Объясни только все поподробней.

Видно, опала была ему хуже ножа.

И Василий Ноф объяснил.

Печенеги

Раньше они не ставили стойбищ в хазарских степях. Обходили их стороной. Соберутся стаей, как волки, и летят на своих быстроногих конях. Теперь же, когда хазаре сбежали в Итиль – последний оплот, что оставил им князь Святослав, печенеги осели в степи и считали ее своей.

Об этом Цимисхий прочел в донесениях разных времен. По всему выходило, что печенеги сидели по рекам да собирали дань с проплывающих мимо купцов. Однако с тех пор, как по здешним краям избавились от хазар – у речных порогов исчезли и печенеги. А, значит, либо на речках грабили сами хазаре, облаченные в печенежские платья, либо вожди печенегов почуяли сильного князя и не хотели с ним враждовать.

По свидетельствам тех, кто их видел, Цимисхий составил образ жестоких и алчных вояк и подложными слухами известил печенежских вождей, что Великого князя пленили мисяне и спасать свою землю он не придет, даже если враги на нее нападут, а напасть в это время им самый резон, ведь добыча лежит у них на виду. И вскоре один из вождей, как будто поверив его навету, двинулся к Киеву граду.

*

По окрестным селениям живо пошла молва, что город терпит осаду, и там по домам начинается голод. Долетела тревожная весть и до местного воеводы, чья дружина стояла лагерем на другой стороне реки. Звали этого воеводу Претич.

«Обожду, когда подойдет на подмогу кто-то еще», – раздумывал он, опасаясь вступать с печенегами в бой.

Однако же дни проходили за днями, а подмога не шла и не шла. То ли застряла где-то в пути, то ли застряли гонцы, которых он разослал. Претич был далеко не юн и рисковать по-пустому своими людьми не хотел. «В Киевом граде крепкие стены, печенеги их не пробьют», – успокаивал он себя.

И вот, как будто ему в ответ, дозорные привели убежавшего из осажденного города отрока. Таким он, по крайней мере, себя выставлял.

– Люди в городе истомились. Коли утром вы не придете, они говорят, что сдадутся. А меня послали вам передать. Взял я тогда уздечку и двинулся в путь…

– И печенеги тебя пропустили? – прищурился Претич.

– Так я же шел не таясь, да все окликал, не видел ли кто моего коня, – пояснил ему отрок. Он говорил правдиво и успевал обратиться сразу ко всем – и к самому воеводе, и к его дружине, стоявшей вокруг.

– Да как же они тебя понимали? На каком языке? – раздались удивленные голоса.

– На печенежском, ведь я его знаю, и меня считали за своего, – ничуть не смутился рассказчик.

А вот Претича сильно смутили его слова. И выйти-то он сумел, и язык-то он знает, и реку сумел переплыть, а ведь она, поди, не ручей.

– Возле берега не нашлось ни суденышка, ни челнока, – уловил его недоверие отрок. – Тогда я скинул порты, чтобы легче было доплыть, и побрел по воде, а печенеги ринулись следом. Они пускали в меня стрелу за стрелой, но я уж был далеко. На другом берегу увидали и подплыли ко мне на ладье. А потом привезли сюда.

Выходило складно, но лишь на словах.

– А не врет ли этот оборвыш? – послышался чей-то голос, и дружинники зашумели.

– Мало ли, что он плетет.

– Нельзя ему верить.

– Так и в засаду запросто угодить.

Воевода взглянул на отрока, а у того глаза как вода в роднике, и в них отражается то, что он говорит – остатки смертельного страха, радость, что выжил, и уверенность, что теперь-то ему помогут.

– Деваться некуда, – принял решение Претич. – Утром подступим к городу на ладьях. Подхватим княгиню и княжичей и умчим их на этот берег реки. А, коли, не сделаем это, – обратился к своей дружине, – погубит нас Святослав, не простит.

*

Наутро чуть свет поплыли они через реку и, выйдя на берег, начали громко трубить, чтобы в городе их услыхали. Заслышав столь грозные звуки, печенеги бросились, кто куда. При этом вид у них был такой, что они и не думают воевать.

– Вон, как бегут. Аж пятки сверкают, – хохотали дружинники, глядя им вслед.

Воевода и тот удивился.

«Испугались нас, что ли?» – в сомнениях думал он.

На берег тем временем выехал печенежский вождь. Был он один и богато одет.

– Кто это тут пришел? – закричал он на языке, понятном Претичу и дружине.

– Люди с той стороны реки! – ответил ему воевода.

– А ты не князь ли? – спросил тогда печенег, слезая с коня.

Претичу стоило только махнуть рукой и в него пустили бы сотню стрел, но вместо этого воевода велел обождать, а сам, пригибая траву сапогами, подошел к печенегу на разговор.

– Я здесь у князя в дозоре, – сказал, когда поравнялись, и тут же добавил, чтобы сильнее его припугнуть. – А сам он идет мне во след и ведет за собою дружину.

Печенежский вождь, однако, не испугался.

– Коли ты князю друг, станешь другом и мне? – неожиданно предложил воеводе.

– Коли отступишь от города – стану. Отчего же не стать, – согласился тот.

На том и условились и скрепили дружбу дарами. Печенег подвел воеводе коня и вручил ему саблю и стрелы. Воевода в обмен расстался с броней и мечом и отдал свой обшитый лосиною кожею щит.

*

К вечеру, как и было условлено, печенеги от города отступили, но далеко не ушли. Задымили кострами недалеко от соседней реки.

– Чего им надо? Почему не уходят? – спросила княгиня у Претича через несколько дней.

После столь сильных волнений было ей тяжело говорить, и дышала она с трудом. Сидела, сгорбившись, белая, словно мел, и сжимала у сердца ладонь, будто что-то саднило в груди.

– Печенеги ждут Святослава, – ответил ей Претич и признался, повесив повинную голову. – Я ведь сказал им, что скоро он будет здесь.

– Да зачем же соврал-то? – опять распалилась княгиня и в порыве гнева хватила рукой по скамье.

Воевода и сам уж жалел о своих словах. Печенеги вели себя странно. Стояли у города, словно хотели напасть. В Киевом граде думали это осада и не знали, что думать теперь. Печенеги ведь правды не скажут, и спрашивать бесполезно.

– Ладно, теперь ничего не изменишь, – сказала княгиня, чуть успокоясь. – Раз они не уходят, тогда мы поступим вот как. Пошлем Святославу сказать, чтобы скорее вернулся домой и прогнал печенегов с глаз.

Была она так плоха, что Претич не стал возражать, хотя и казалось ему неуместно приказывать князю, как поступать.

Полно́чи сидел он и думал, какие найти слова, чтобы князь послушался и вернулся. Посыльный ведь от себя не добавит, а передаст лишь то, что велели сказать. И вот, как следует покумекав, решил он – пускай говорит, как есть. Ты, мол, Великий княже, чужие земли пытаешь, а свою – оставил и не хочешь ее уберечь. За малым ведь печенеги не взяли – и мать твою старую, и детей. А, коли, ты не придешь и не встанешь на их защиту, то и возьмут. Ужели не жаль тебе отчины, матери старой и сыновей?

Часть 10. Скрытый враг

Осень 968 г. Переяславец

В белокаменном зале дворца закатили широкий пир. Раньше здесь пировали мисяне, а теперь Святослав. В этот день ожидали приезда гостей, и одна половина столов оставалась свободной.

Рядом с князем сидели Свенельд, Калокир и Добрыня. За другими столами пили, шумели, тискали девок. Во дворе в котлах остывало пиво. На вертела́х дымилось сочное мясо. Святослав любил, когда его оставляли с кровью. А Добрыня предпочитал обугленное до корки. За столом его то и дело просили спеть. Добрыня играл и на гуслях, и на свирели, и даже на редкой заморской лютне. Когда он пел, его плечи забавно двигались в такт, вызывая у девок смех, но все они относились к нему, как к богу. После нескольких чарок Добрыня любился с каждой, но ни на ком не женился и продолжал поминать ту, любимую, что увели в хазарский полон.

А Святослав поминал Малушу. Правда, последнее время – все реже и реже. И, если раньше она занимала все его мысли, теперь в них нет-нет да мелькала другая – чернявая, словно ночь. Святослав не звал ее в свои думы – она приходила сама и манила его недоступной диковинной красотой. Да к тому же принадлежала другому…

– Василевс приехал. Никифор Фока с супругой! – раздалось у входа.

Святослав удивленно сузил глаза, ведь думал как раз о ней. О супруге Никифора Фоки.

– Поднимайся, княже, и выходи на двор. Василевса встречают стоя, – быстро проговорил воевода.

– А чего вставать-то. Все равно потом садиться за стол, – вмешался было Добрыня.

– Когда ты пьян, говорить с тобой, что горох молотить, – отмахнулся Свенельд. – Проспись сначала, и я тебе объясню.

– А чего ты сразу – «проспись». Вот ведь жало, а не язык. Не пьян я. Подумаешь, выпил чуть-чуть.

Пока они припирались, Святослав поднялся с дубовой лавки и двинулся между столов. Следом за ним повскакали и остальные и повалили на двор.

В Киевом граде, когда они выходили из гридни, со всех сторон сбегался народ, и все, как один, кричали, громко приветствуя князя.

Здесь же, в Переяславце, посреди мисянской земли, на них смотрели с опаской и угрюмо молчали. Свенельд советовал князю раздавать горожанам зерно. Тогда, мол, тебя полюбят. Вот только где его столько найти да чтобы хватило на всех – не сказал.

Навстречу князю в окружении множества приближенных шел его гость. Никифор Фока был в пу́рпуре, как и положено василевсу, но выглядел в нем неуклюже, словно оделся в одежду с чужого плеча.

Рядом с ним была и его жена – невысокая, но заметная издали, озаренная светом вечерних огней и прекрасная, как никогда.

*

Перед встречей с князем Феофано продумала все – поведение, облик и даже взгляд. Но стоило только ему появиться, как она совсем позабыла, что рядом её супруг, что на них уставилась тысяча глаз и не следует слишком открыто показывать свою радость.

После взаимных приветствий, несколько сдержанных на виду у мисянской знати, Святослав пригласил чету василевсов в приемную залу. И только здесь, оставшись с ними наедине, позволил себе улыбнуться. Когда Никифор Фока его обнял, по-дружески хлопая по плечу, Феофано встретилась с ним глазами и в этот миг поняла, что он тоже ей рад и хотел увидеть не меньше, чем хотела увидеть она.

Никифор Фока, между тем, как всегда изливался потоком слов.

– Наш замысел удался, – говорил он князю, – и более чем. Мисяне не только струхнули и запросили моей защиты, но и прислали в заложники сыновей своего господаря. Я слышал, что ты заставил его сбежать в Доростол. Теперь он готов отказаться от дани. Понял свою ошибку и хочет мира. Ну, а я, конечно, ему обещал, что немедленно встречусь с тобой и в долгих переговорах потребую увести войска…

– Потребуешь? – перебил Святослав.

– Да это я так. Сказал, для него, – пояснил Никифор Фока. – А в разговоре с тобой не потребую, а ппопрошу напротив – остаться в их землях подольше. Иначе мира с мисянами мне не видать. Издержки на содержание войска оплатит наша казна. Пусть думают, что даю тебе дань. А Калокира можешь прогнать. Он нам больше не нужен.

Святослав лишь молча потер подбородок.

– Прогонять я его не буду, – сказал погодя. – А войско, раз просишь, оставлю.

– Нижайше, нижайше тебя прошу, – рассмеялся Никифор Фока и внезапно упомянул Феофано. – Вот и моя супруга, просит вместе со мной.

При этих словах на августу взглянули оба. Святослав слегка удивленно. А Никифор Фока в ожидании, что Феофано его поддержит. И пришлось это сделать, не перечить же василевсу.

– Я тоже прошу, – произнесла она тихо, а в душе проклинала супруга. Как же ловко он это подстроил. Использовал словно рабыню, чтобы морочила князя своей красотой и, сбивая с мысли, вынуждала на все соглашаться.

*

На пиру Феофано была молчалива. Пустовавшая половина зала заполнилась приближенными василевса, и вскоре все напились и сидели уже вперемешку. Никифор Фока нарочно уселся так, что Феофано не видела Святослава, а за шумом и гамом не слышала их разговор. Услаждал ее только голос Добрыни. Перед поездкой сюда она старательно изучала язык, на котором звучали песни, но поняла всего лишь несколько слов.

Совсем не так ей виделась эта встреча. Со Святославом они успели только переглянуться. Для чего же рабыни ее украшали, подводили черным глаза, рисовали круглые брови? Для того, чтобы на нее глазели все, кто угодно, кроме него самого?

Феофано решила уйти.

– Что-то мне не здоровится. Я хочу отдохнуть, – сказала она супругу.

– Для отдыха в доме имеется спальня, – услышал ее Святослав. – А завтра для вас загонят оленя.

– О нет, подобные развлечения не для августы. Она весь день проведет в молитвах, – ответил Никифор Фока. – Ведь, правда, моя госпожа?

И Феофано снова пришлось ответить, что правда. Не могла же она сказать, что не будет молиться.

*

Ночью Никифор Фока как обычно раскинул накидку, чтобы пристроиться на полу.

– Идите лучше на двор, – велела ему Феофано.

– На двор? – встревожился василевс. – Почему? Разве я в чем-нибудь провинился?

Еще бы не провинился. Лишил ее общества князя и развлечения на охоте.

– Если вы не уйдете сейчас же, то это сделаю я, – сказала без объяснений, и ему пришлось удалиться.

Наблюдать за ним было мерзко. Как же он жалок, когда вот так плетется к двери. Накидка волочится по полу, а живот колышется следом, словно каппадокийская груша.

Феофано презрительно сжала зубы. Цимисхий был прав, когда хотел уберечь ее от чудовища, захватившего трон. Феофано давно не виделась с Иоанном, и теперь жалела о том, что позволила удалить его из дворца.

«Хватит», – сказала она себе. – «Отныне я буду делать то, что считаю нужным и никому не позволю собой помыкать».

*

В эту поездку с августой приехало множество слуг.

Утром, едва пробудившись, она позвала рабыню и велела сказать Святославу, что отправится с ним на охоту, но рабыня ответила:

– Он уже здесь.

Феофано растеряно огляделась и вскочила с постели, босая, простоволосая, с заспанными глазами.

– Пускай принесут одеться. И что-нибудь сделают с этим, – показала на волосы и лицо.

И вдруг спохватилась.

– А где василевс?

– На реке, – сказала рабыня. – Улегся на судне, накрывшись какой-то холстиной и спит.

Ах, вот как. Спит. Теперь никто не посмеет его разбудить. А, значит, можно увидеться с князем и говорить с ним наедине, не вызывая ненужных вопросов и подозрительных взглядов.

*

В приемном зале было довольно светло. В напольных вазах виднелись бронзовые цветы. Они выступали из сумрака и казались живыми.

Святослав стоял у одной из колонн. Увидев августу, он вышел из тени на свет. На нем был дорожный наряд. Из-под полы плаща выглядывал наконечник меча.

«Странный вид для охотника», – подумала Феофано и с милой улыбкой произнесла:

– Вы собираетесь зарубить оленя мечом?

– Кого? Оленя?.. Ах, да, – сказал Святослав на ромейском. – Боюсь, что охоту придется пока отложить. Из Киева града прибыл посыльный. Он говорит, что город в осаде, и печенеги могут его захватить.

С лица Феофано слетела улыбка.

– Я думала, печенеги вам не враги.

– Я тоже так думал, – кивнул Святослав.

Тревога, что отражалась в его глазах, была неподдельной.

– Понимаю, там ваши наследники, – сочувственно произнесла Феофано. – Надеюсь, Господь не допустит, чтобы с ними случилась беда.

– Благодарю, у вас доброе сердце, – ответил князь. – В Киевом граде не только мои сыновья. Нападение печенегов – угроза для всех. Я пришел известить василевса, что должен сегодня уехать. А мне сказали, его здесь нет?

Намек на размолвку с супругом заставил августу смутиться.

– Вчера было много крепкого пива. Он пошел проветриться и уснул. Прерывать его сон не позволено никому.

– Что ж, передайте ему как, проснется, – сказал Святослав. – Я оставлю здесь, в городах, небольшие дружины. Для устрашения местного воинства этого хватит. Мисянам будет казаться, что мы находимся рядом, и они не поднимут мятеж. А если все же решатся – пускай василевс пришлет мне гонцов.

Он вернулся к колонне и принес из тени плетеную клетку. Внутри были две сизокрылые птахи – из тех, что доставят послание даже через моря.

– Я сама позабочусь об этих голубках, – пообещала августа, и Святослав поставил клетку к ее ногам.

– Прощайте, не поминайте лихом, – произнес он, не двигаясь с места.

Феофано взглянула в его глаза и увидела в них себя, смущенную, трепетавшую от того, что не хочет с ней расставаться.

– Возвращайтесь скорее, – вырвалось у нее.

– Вернусь, – сказал Святослав, ответив ей долгим взглядом, словно хотел запомнить это мгновение навсегда.

И ушел.

Его широкие плечи, укрытые красным плащом, мелькнули под сводами арки и скрылись из глаз.

*

Осенний холод вынудил князя идти домой на конях. Дружинники двигались налегке – не ставили ни шатров, ни навесов. На ночь стелили себе лежанки из веток, подложив под них уголья из костра. А утром снова садились в седло.

Последняя часть пути показалась особенно длинной. К счастью, погода стояла сухая, почти без дождей, и кони не вязли в дорожной грязи. От монотонности долгого перехода Святослав становился угрюм и задумчив. А тут еще воевода Свенельд. Узнал, что ходил к Феофано, и всполошился всерьез – не случилось ли с ними чего?

– Да что с нами может случиться? Стояли поврозь, – ответил ему Святослав.

– Вот и ладно, – сказал воевода. – Оставайтесь и дальше поврозь. Не для тебя она, княже. Не для тебя.

«А для кого? Для того, кто ни сядет у них на трон?» – подумал тогда Святослав, и с тех пор эта мысль засела в его голове.

*

К воротам Киева града он подъехал измотанный долгой дорогой и не увидел поблизости печенежских шатров.

Встречать его вышли всем городом, не было только княгини Ольги.

Святослав не спеша направился в терем. На жену-толстуху еле взглянул, а сыновей по-отечески приласкал. Старший из них Олег был таким же толстым, как мать. У среднего Ярополка напротив – торчали ключицы от худобы. И только младший Владимир выглядел ладным, но уж очень был мал и казался слабее других. Старшие без труда оттеснили его назад, а он все рвался к отцу, и чем-то напоминал Малушу. У него был такой же открытый и напряженный взгляд.

Святослав посадил мальчонку в седло и пошел с ним рядом, прихвативши коня под уздцы.

– Смотрите, смотрите. Вот, кто наш будущий князь, – заговорили со всех сторон.

Услышав это, жена Святослава поджала губы.

– Эка придумали – «князь». Сначала пусть выяснит, где его мать. Не в рабынях ли дни коротает.

– Тебе-то что за печаль? – спросил у нее Святослав.

– Да как это, что за печаль, – с невинным видом ответила та. – Ведь, коли, родит от раба – у твоих сыновей будут братья рабы. А, коли, родит от врага, то и вырастут братья враги.

– Неправда, – звонко воскликнул Владимир, – она не раба. Скажи им, отец!

Но Святослав не знал, что ответить, и потому промолчал.

*

К матери он явился один.

Княгиня Ольга хворала. Лекари говорили, чтобы лежала в постели, но она прогоняла их прочь.

Святослав застал ее в том же наряде, какой надевала всегда, и не заметил каких-нибудь перемен, ведь радостная улыбка молодила ее лицо.

Вокруг нее было много прислужниц. По правую руку стоял воевода Претич, и оба смотрели с надеждой, что князь приехал надолго и уже никуда не уедет.

Святослав поклонился матери, а Претича обнял как друга.

– Я послал к печенегам Добрыню, – сказал после теплых приветствий. – Уверен, они ему все объяснят.

– Ты уверен, а мы натерпелись страху, – пожурила его княгиня. – Люди уже и не чаяли, как им справляться с напастью. Не могли ни выйти из города, ни напоить лошадей.

– Печенеги вам угрожали?

– Нет, до этого не дошло. Мы сразу закрыли ворота. И никто, кроме Претича, не пришел на подмогу. Никто.

В голосе матери были обида и горечь.

– Теперь я здесь, и никто вас не тронет, – успокоил ее Святослав.

– Твои слова для меня как живая вода, – ответила сыну княгиня, и глаза ее заблестели. – К вечеру для тебя приготовят кашу – молочную, с белым грибо́м. Помнишь, как ты любил ее в детстве?

Святослав кивнул, хотя и терпеть не мог эту кашу. Любил-то ее отец. А Святослав ее ел, чтобы радовать мать. Она ведь мечтала, чтобы он походил на отца. В ранней юности Святослав и сам почитал его за пример, но теперь относился иначе и не хотел быть таким же, как он – слушаться чьих-то советов и бросаться в бой, не узнав как следует своего врага.

– Пропустите! Немедленно! – закричали на входе.

– Кто это? Ох… – Княгиня вскочила с места и так покачнулась, что едва не упала на пол.

– Матушка, – бросился к ней Святослав и подхватил ее под руку. То же самое сделал и Претич и подхватил под другую.

Вдвоем они поддержали княгиню и усадили ее на скамью.

В это время в сени ворвался какой-то детина, которого тщетно пыталась сдержать то ли пять, то ли семь человек.

– Пропустите, это Добрыня, – велел Святослав и с тревогой придвинулся к матери. – Все с тобой ладно?

– Все ладно, – ответила та еле слышно. – Наверное, резко вскочила, вот и пятна в глазах. Не возитесь со мной, – сказала, вновь обретая голос. – Лучше узнайте, с чем он пришел.

Святослав с укоризной взглянул на Добрыню.

– Просто так ты войти не мог? Обязательно надо ломиться?

– Да они не пускали. Я уж и так, и сяк, – оправдался Добрыня, как мог.

Святослав показал глазами на мать, и тот, спохватившись, отвесил ей быстрый поклон и, пожелал здоровья и долгие лета, как желают этого старикам.

Княгиня смерила его неприязненным взглядом и не сказала ни слова.

– Ты к печенегам ездил? – спросил Святослав.

– Ездил, – ответил Добрыня.

– И что они рассказали? Вытягивать из тебя, или как?

– Да что-то странное рассказали. Вроде они и не думали никому досаждать.

– Ну, конечно, «не думали», – возмутился Претич. – А кто весь берег шатрами засеял? А кто к реке никого не пускал?

– Так они не к реке, – ответил Добрыня. – А напротив – с реки не пускали чужих. Им ведь кто-то набаял, что князь в плену у мисян и княгиня осталась одна. Вот они и пришли ее защитить, потому что об этом был уговор. Помогать княгине, коли будет нужда.

– Уговор-то был. И как же они помогали? – сказал Святослав. – В город они не пытались кого-то послать?

– Пытались, но их не пустили. Посыльные только к воротам, а сверху на них по десятку стрел. Хорошо еще никого не убили.

Святослав вопросительно посмотрел на мать.

– Да откуда ж мне было знать, что они не враги? – сказала она. – Оставляешь одних, а мы тут решай. Твой отец с ними бился. Я подумала, что пришли отомстить.

«Поначалу, может, и бился, а потом заключили союз», – хотел возразить Святослав, но не стал. С матерью спорить он не любил, это всегда кончалось обидой. Уж, если решила, что печенеги – враги, то будет и дальше настаивать на своем.

– А ведь они и правда вели себя дружелюбно, – погладил бороду Претич. – Я-то решил, что они испугались. А выходит, ждали, когда появлюсь… Но, вот, что странно. Ко мне ведь тоже подкатывал один человек.

– Одетый в хазарское платье? – встрепенулся Добрыня. – У печенегов был кто-то похожий, – пояснил для князя. – И говорил по-хазарски, и выглядел как они. Так может и этот был из таких?

– Чего не знаю, того не знаю, – неуверенно произнес воевода, – но поссорить меня с печенегами собирался уж точно. А кому это выгодно? Только хазарам.

– А, может, мешают кому-то? – вставила слово княгиня.

– Кому бы они не мешали, они мешают и мне, – ответил ей Святослав. – Видно, пора наведаться к ним в Итиль. Заждались они нас, наверное, а? Ну, так будет им и осада, и что захотят, – в голосе князя послышался дальний раскат. – Хватит с меня хазарских теней на моей земле!

Часть 11. Восстание в покоренных землях

Весна 969 г. Византий

Когда под своды имперской читальни вбежал вспотевший паракимомен, там было сумрачно, как в преисподней. Сквозь бархатную завесу мрака виднелись лишь бледные очертания статуй. Раньше их было две. А теперь появилась третья.

– Цимисхий? – окликнул Василий Ноф, поднимая повыше светильник. – Что ты там прячешься в темноте?

– Прячусь? А-хах. Я пришел сюда еще засветло.

Полоска света скользнула к одной из статуй и обратила ее в мужчину, облаченного в скромный наряд. Иоанн Цимисхий нарочно оделся служителем, чтобы его не узнали.

– Ах, друг мой, прости, я опоздал немного, – произнес в свое оправдание Василий Ноф.

– Немного? – усмехнулся Цимисхий. – Торчу здесь уже целую вечность. Поручение я исполнил. Возле Киева града шумно, а источником шума, моим старанием, называют хазар. Князь и его дружина движутся на Итиль. Так что мисяне их могут не ждать. Надеюсь, теперь я оправдан и василевс меня примет?

– То, что ты сделал, бесценно и зачтется на небесах, – ответил паракимомен. – Но должен тебя огорчить и попросить об отсрочке. Никифор Фока намерен взять Антиохию и находится там с войсками. Как только вернется назад, я доложу ему об успехе. Уверен, это вселит в него радость и заставит простить за ошибки. А пока ты мог бы отправиться в некое славное место.

– Теперь, если только в пивную, – с досадой сказал Цимисхий.

– Э, нет, не в пивную, – было ему ответом.

– А куда же?

– В мисянские земли.

– Да зачем мне туда тащиться? Там скука.

– Вот в этом-то все и дело, – таинственно улыбнулся Василий Ноф. – Мисяне слегка приуныли. Святослав, хотя и уплыл восвояси, но оставил в их землях своих катепа́нов. А поскольку число этих стражей не так, чтобы очень большое, и подмога, как ты утверждаешь, в ближайшее время к ним не придет…

– Не придет, – подтвердил Цимисхий.

– Предлагаю устроить резню, – продолжил паракимомен, – и вернуть мисянам их земли, а власть – господарю Петру.

– Для этого мне понадобятся войска.

– О, нет. Открытые действия нам ни к чему.

– А что же тогда?

– Восстание, друг мой. Восстание. Завари эту кашу, как можно быстрее, и у тебя появится много тайных друзей в Византийском Синклите. Их поддержка, поверь мне, гораздо важнее, чем перемирие с василевсом. И гораздо весомее, надо сказать.

Цимисхий в этом нисколько не сомневался.

– Я сделаю все, что нужно, – по-военному коротко отозвался он.

Через несколько дней в Доростоле на берегу Данубия

Лишившись части своих земель и утратив несколько городов, господарь мисян пребывал в таком глубоком расстройстве, когда даже самые добрые вести не приносят ни облегчения, ни покоя. Находясь на шестом десятке, Петр выглядел на седьмой. Тяжелые думы состарили этого величавого человека и превратили в развалину, у которой живыми были только глаза. Увидев его седого, сгорбленного, сидящего на каком-то подобии трона из сколоченных наспех сосновых обрубков, Цимисхий было подумал, что приехал напрасно, и огня на развалинах уже не зажечь.

– Сожалею, что ваше войско разбито, – сказал он Петру. – Худшее невозможно представить. Но эта беда поправима, если вы согласитесь доверить мне ваше спасение и спасение ваших людей.

«Сейчас он ответит – нет. И придется уехать ни с чем», – возникла унылая мысль.

– Откуда вы? Кто вас послал? – спросил его господарь.

– Считайте, что небеса, – ответил Цимисхий. – Кем бы я ни был послан, эти силы желают вам только добра.

– А взамен попросят земное добро? – с обреченностью вымолвил Петр. – Но я уже о́тдал все, что имел. Мои сыновья – заложники василевса. Они не могут покинуть Византий и придти на помощь отцу.

Цимисхий об этом не знал, но пришлось притвориться, что знает.

– В заложники отправляют во имя мира. Под крылом василевса им ничто не грозит, – произнес он с подъемом, словно рядом стоял Никифор Фока и мог его слышать. – Вместо них рисковать своей жизнью будут другие. Такие верные люди, как я. А они останутся в безопасности, пока не наступит пора унаследовать трон.

– Если б все было так, как вы говорите…

– Разумеется, будет.

– Вы можете поручиться за это своей головой?

– Даю вам слово, – без запинки ответил Цимисхий.

Он не раз нарушал свою клятву, и голова до сих пор оставалась цела.

*

Восстание начали ночью. На дружинников князя напали одновременно во всех городах и никому не давали уйти. Об этом Цимисхий распорядился особо.

– Сбежавших быть не должно, – сказал он мисянам. – Иначе князя предупредят. И тогда он примчится сюда не с дружиной, которую запросто можно разбить. А приведет за собой несметное войско и сравняет с землей ваши крепости и города.

Именно так Святослав поступил у хазар. В начале весны к нему подтянулись свежие силы из печенегов и волхарей, и вместе они не оставили от Итиля камня на камне.

*

Самым первым об этом услышал паракимомен Василий Ноф. Тайные донесения прилетали в Византий с обеих сторон. О восстании – из мисянских земель. О разгроме Итиля – с Волхи. Перепроверив каждое слово и убедившись, что Итиль действительно взят, а в мисянских землях вернулась прежняя власть господаря Петра, он облачился в простую одежду и отправился на доклад к василевсу. Никифор Фока не любил, когда к нему приходили в богатых нарядах, и приходилось с этим считаться.

*

Из-под стен Антиохи василевс приехал взбешенным. Осада города затянулась, и его надежда вернуться в столицу, как триумфатор, развеялась словно дым. Не лучше дела обстояли с Оттоном. Добиваясь согласия на помоловку, Оттон показательно нападал на ромеев, опустошая окраины их италийских земель. От злости и раздражения Никифор Фока не хотел ни с кем говорить. Особенно его удручали колкие взгляды супруги.

– Может, позвать Святослава? – обронила она в разговоре.

«Без него ты немного стоишь», – читалось в ее глазах.

Никифор Фока и сам уже чувствовал, что удача ему изменила, и единственным утешением станет молитва.

Ночью он долго молился, а когда выходил из молельни, к нему нежданно подскочила какая-то тень. Под власяницей у василевса не было ни меча, ни ножа, ни брони. Отпрянув, он сжал кулаки и приготовился дать отпор. Но перед ним возник не убийца, а притаившийся рядом с молельней паракимомен Василий Ноф.

– Что ты здесь прячешься? Я едва тебя не прибил, – воскликнул Никифор Фока.

– Да за что же, – опешил тот.

– За то, что принял тебя за убийцу, ослиная твоя голова!

– Неужели я на него похож?

Смерив паракимомена яростным взглядом, Никифор Фока лишь буркнул в ответ:

– Теперь не похож. А когда кидаешься под ноги, трудно тебя узнать.

– О, прошу, не терзайте себя понапрасну. В ваши покои убийцу не пустят. Тут повсюду охрана, – смиренно заверил евнух.

– Знаю я эту охрану… Чего тебе? – все еще раздраженно произнес василевс.

– До нас долетели тревожные вести, – ответил Василий Ноф. – Итиль захвачен. От него остались одни руины.

«Быстро же Святослав разобрался с хазарами. Не то, что я с Антиохией», – почувствовал зависть Никифор Фока.

– Итиль разрушен, и что? – произнес он, делая вид, что новость слишком мелка. – Подумаешь, дело. Эта победа была неизбежна. Хазаре давно растеряли воинственный пыл.

– Так-то, конечно, так, – согласился паракимомен. – Победа князя ничто по сравнению с вашим грядущим триумфом. Но есть опасение, что теперь он вернется в мисянские земли, и все усилия будут напрасны.

– Усилия? Чьи? – насторожился Никифор Фока. О соглашении с князем он никому не сказал. Для Василия Нофа и остальных Святослав был сам по себе – напал на мисян, обложил их данью, а после ушел восвояси и оставил своих подручных охранять покоренные города.

– Я имел в виду Иоанна Цимисхия, – ответил евнух. – Он оказал нам большую услугу. Отвлек внимание князя от мисянских земель и помог господарю Петру обрести над ними былую власть.

Иными словами, вмешался, куда не просят, и все испортил.

Какое-то время Никифор Фока молчал, и не было крепких ругательств, которыми не покрыл бы Цимисхия за медвежью услугу.

– И кто же его надоумил? – спросил, поумерив гнев.

– Вероятно, высшие силы.

Звучало двусмысленно. Высшие силы на небесах или здесь на земле?

Однако продолжить Никифор Фока не решился. Он ведь и сам прикладывал уйму усилий, убеждая всех и особенно господаря Петра, что действует в интересах мисян.

– Передай Цимисхию мою благодарность, – проговорил, играя улыбкой, чтобы евнух не уловил его истинных чувств.

– Означает ли это, что он заслужил прощение?

Никифор Фока кивнул.

– Это так милосердно, – выразил одобрение евнух. – Теперь он может вернуться на службу?

Наверное, ждал, что Цимисхий снова будет назначен доместиком схол.

– Разумеется, может. Как только освободится должность турмарха, его известят, – ответил Никифор Фока, нарочно понизив чин.

– Каждая должность должна соответствовать человеку, – мягко заметил паракимомен. – В Синклите могут сказать, что Цимисхий достоин большего.

– А мне плевать на Синклит и на то, что там скажут, – не выдержал василевс. – Пусть ублажают свои тела и не лезут мне поперек, а иначе заставлю их горестно пожалеть. У тебя еще какие-то просьбы?

– Нет. Никаких, – ответил Василий Ноф, обиженно поджимая губу.

– Ну, так ступай.

Паракимомен изобразил учтивый поклон и в гордом молчании удалился. В отличие от Иосифа Вринги, он обладал достаточной смелостью, чтобы показывать недовольство. За это Никифор Фока его уважал и очень ценил. Имея под боком такого слугу, он знал обо всех настроениях, что творятся вокруг, и особенно среди знати, которая заседала в Синклите. Видимо, там считали, что на троне сидит недоумок, неспособный ничем управлять, и поэтому поступали по-своему у него за спиной. И с чего он решил, что вернув Антиохию, как когда-то Крит, и превратив ее в важный плацдарм, заслужит их уважение и любовь? Не заслужит. Им нужна не победа, а власть. А то, что именно князь принуждает мисян отказаться от права на дань и просить союза с ромеями – им невдомек. Они ведь не знают истинного положения дел.

Никифор Фока его знал. И первое, что решил предпринять – поскорее послать к Святославу гонца. А поскольку обычный посыльный мог известить и Синклит, ведь язык на то и дан человеку, чтобы болтать и болтать за награду, он подумал о тех замечательных сизокрылых голубках, которых оставил князь. За ними собственноручно ухаживала Феофано, и поэтому их не могли подменить. Так что отправить с ними послание было бы лучшим решением в этот нелегкий момент. Никифор Фока не знал одного, умеет ли Святослав читать по-ромейски, но помнил, что у него в дружине был писарь, а писари, как известно, умеют не только писать, но и озвучить чужое письмо. От кого оно, писарь не разберет, ведь на нем не будет печатей и подписи василевса. Зато Святослав догадается сразу, ведь найдет его у голубки, которую лично вручил Феофано.

Никифор Фока направился прямо к ней. Феофано была единственной, кому он мог доверять.

*

Клетка стояла среди листвы на малахитовой золоченой подставке. Феофано сама принесла ее в сад и позвала свою шестилетнюю дочь посмотреть голубок. Вначале Анна полюбовалась их опереньем, а после притронулась к прутьям рукой, и одна из голубок легонько тюкнула ее в палец.

– Она меня клюнула, клюнула! – испугалась девочка и отдернула руку. – Прикажи наказать ее! Прикажи!

Стоявшие рядом прислужницы и среди них Анастасо нерешительно повернулись к августе. Они не знали, как поступить, и ждали приказа своей госпожи.

Феофано видела, что ничего ужасного не случилось, и все же ринулась к дочери.

– Она тебя ранила?

– Да, – насупившись, отвечала та.

Августа взяла ее за руку.

– Но здесь ничего, – сказала, внимательно осмотрев. – Наверное, это был поцелуй.

У девочки удивленно открылся ротик. Какое-то время она смотрела на мать, потом спросила доверчивым голоском:

– А можно я тоже ее поцелую?

– Нет-нет, она испугается, – нежно ответила Феофано, – и ты не сможешь ей ничего объяснить.

– Почему?

– Потому что это всего лишь птичка, а птички не знают нашего языка.

– Очень жаль, – послышалось за спиной.

Феофано знала, что это ее супруг, и, напустив на себя недовольный вид, обернулась.

– Я же просила не отвлекать меня от прогулок с детьми.

– Прости, но случай весьма чрезвычайный, – ответил Никифор Фока.

У Феофано дрогнуло сердце. Неужели что-то случилось?

– Милая, поиграй у деревьев, – сказала она дочурке и кивнула прислужницам, чтобы те ее увели.

Анастасо хотела забрать и клетку, но Никифор Фока не позволил.

– Не трогай, пускай остается.

Перед приходом сюда он велел себя причесать и даже оделся почище. Или точнее – обвесился комканой тряпкой, которую не успел перепачкать в соусе и вине.

– Зачем вам клетка? – удивленно спросила августа, когда прислужницы увели ее дочь.

– Клетка мне не нужна, – ответил Никифор Фока, наслаждаясь изысканной красотой супруги. – А вот те, что сидят взаперти, пригодятся и не далее, как сегодня. Если, конечно, не будет дождя, – добавил он, поглядев на небо.

– Вы хотите их выпустить? – не поняла Феофано.

– Не обеих, а только одну, – уточнил василевс, возвращаясь к ней взглядом. – Интересно, как быстро она долетит до Киева града? Хотелось бы поскорее.

Супруги уставились друг на друга.

– Доставить послание может и человек, – сказала августа.

– В послании важные вести. Доверить их человеку опасно.

– Даже своей супруге? – Феофано старалась держаться спокойно. – Если это действительно важно, я снова готова отправиться в путь и встретиться с князем. Надеюсь, вы не боитесь мне доверять?

– Разумеется, не боюсь, – с теплой улыбкой ответил Никифор Фока. – Ты отважная, смелая, у тебя благородное доброе сердце. Если я в ком-то уверен, то только в тебе. Но доставить послание надо в ближайшие дни.

– Так дайте мне самый быстрый корабль.

– Он будет двигаться не намного быстрее обычных.

– Даже если я поплыву без стоянок?

– Даже если ты поплывешь без стоянок, а без них, как известно, на море нельзя. – Никифор Фока направился к клетке. – Лучше скажи, которую птичку выбрать. Может быть, эту? Или вот ту?.. Никак не могу решиться.

– Я сделаю это за вас и пришлю вам отдельную клетку, – сказала августа, не двигаясь с места. Она не хотела к нему приближаться.

Увидев это, Никифор Фока заметил будто бы невзначай.

– Кстати, хотел тебя известить, что Цимисхий скоро вернется в Византий.

– Вы простили его? – удивилась августа.

– Простил. Надеюсь, и ты отплатишь мне тем же.

Он не знал причину ее обид и связывал их с опалой, которой подвергся Цимисхий.

– Мне не за что вас прощать, – ответила Феофано, одарив его благосклонной улыбкой.

– А любить? – спросил он будто бы в шутку и воззрился с таким вожделением, словно хотел раздеть.

Феофано это напомнило прежние страхи.

– Вы не забыли? У нас уговор.

– Не забыл, – помолчав, ответил Никифор Фока. – Надеюсь, и ты не забыла. Уговор был о том, что ночуем раздельно – ты на постели, я на полу, но в одной супружеской спальне. Так что впредь веди себя чуть понежнее, хотя бы прилюдно. Я ведь тебе не враг.

*

После его ухода у августы все закипело внутри. Вести себя «чуть понежнее» – а дальше? Завалится к ней на постель и прикажет себя ублажать? Вот этого грязного, страшного, растерявшего уважение даже тех, кто когда-нибудь возносил его, как героя.

«Пусть только вздумает ко мне прикоснуться», – с негодованием думала Феофано.

Утешало ее лишь одно. Святослав говорил, что вернется. Не за этим ли выпускают голубку, чтобы его позвать? Тогда они смогут увидеться вновь, и только небу известно, чем обернется их новая встреча. В своих мечтах Феофано грезила о любви, о той любви, которую прячут от глаз. Но захочет ли князь подарить ей такую любовь? Истосковавшись по ласке, Феофано хотела, чтобы ответил «да», и теперь уже не в мечтах – на яву.

Выбрав голубку, она наказала ей: «Поцелуй за меня Святослава» – и велела рабыням ее отнести. А ночью долго сидела одна, не решаясь отправиться в спальню. Сжимала в руке короткий серебряный нож, который когда-то принес ей Цимисхий, и с ужасом представляла, как будет обороняться, если Никифор Фока на нее нападет.

По счастью, ее опасения оказались напрасны. Василевс беспробудно храпел на полу и не услышал ее шагов.

Феофано тихонько легла на постель и прикрыла веки. Перед мысленным взором возникла голубка. Она удалялась все дальше, рассекая небесные хляби крылами.

«Только не сбейся с пути», – молила ее августа. – «Долети. Заклинаю тебя, долети».

Часть 12. Вести

Середина лета 969 г. В Киевом граде

Святослав сидел рядом с матерью, держал ее за руку, а в глаза не смотрел.

Княгиня Ольга полулежала на мягкой скамье. Под окно то ли дело слетались какие-то птицы. А одна прилетела с посланием, и пришлось показать его сыну.

– Зачем тебе ехать к мисянам, – с горечью вопрошала княгиня. – Пошли туда воеводу, а сам оставайся здесь.

– Да не любо мне в Киевом граде, – признался ей Святослав и добавил, что хочет вернуться назад; что так же, как здесь, середина его земли – так и туда, на Данубий, стекаются все богатства.

– Да разве не видишь, больна я, – не дослушала мать. – Как же ты хочешь меня оставить? Похорони сначала. А потом иди, куда тебе любо.

У Святослава чуть сердце не выпрыгнуло из груди.

– Больна? А я подумал устала, оттого и легла.

– Не устала. Болезнь меня точит.

– Так надо найти тебе лекарей, лучших, которые есть, – вскочил Святослав.

– Они не помогут. Побудь лучше рядом.

Княгиня смотрела на сына с мольбою, и он не смог отказать. Три дня сидел у ее постели. А на четвертый княгини не стало.

*

Похоронили ее, как она и хотела – по обычаю христиан. А тризну по ней не справляли. Святослав был так оглушен ее смертью, что ни с кем не хотел говорить. Прежде он никогда не рыдал и ничто не трогало его сердце так сильно и глубоко, а теперь, при виде застывшего лика матери, на глаза навернулись слезы.

– Куда же мы дальше? В Переяславец? – спросил у него Добрыня, когда миновали скорбные дни.

– Нет, – сказал Святослав. – Отправим к мисянам Сфенкела и Икмора. Пускай отомстят за убитых. А сами останемся тут. Иначе без матери может начаться смута, а нам она не нужна.

Месть Святослава

По одним вестям, его вои прибыли по реке и упредили мисян, чтобы вышли к ним биться. По другим – мисяне заметили их ладьи и собрались у реки, не давая сойти на берег. Донесения сильно разнились, но исход был один. Дружинники князя не только сошли на берег, но и легко обратили в бегство мисянское войско.

Для господаря Петра это стало ударом. Ожидал он любого исхода, но узнать о бегстве собственных войск, оказалось ему не под силу. Рядом с ним в этот скорбный момент находился только Цимисхий. Посланник Василия Нофа поддерживал господаря, как мог, но тот сдавал на глазах и, казалось, за де́нь постарел на десяток лет. Стоял посреди дорогого убранства и выглядел как разбитый кувшин, который уже не собрать.

– Благодарю, – произнес в ответ на дурные вести. Движением век отпустил посыльного и повернулся к Цимисхию. – Теперь вы видите сами. Нас уже не спасти…

– Бегство на поле боя обычное дело, – попытался утешить его Цимисхий. – Я пошлю донесение василевсу, чтобы дал вам подмогу.

– Не надо. Все кончено, – остановил его Петр и медленно снял с себя облачение господаря. – Передайте эти регалии моим сыновьям. Пусть наденет их старший Борис. А про меня скажите… Отрекся. Не вынес позора.

– Да нет никакого позора. По одному провалу не судят.

– По одному – возможно. Но это уже второй. За меня не хотят умирать. А значит, я больше не господарь…

Проговорив это, Петр умолк и повернулся спиной.

Продолжать разговор было не с кем. Оставаться – не было смысла. Холодная статуя источала бы больше жизни, чем сгорбленная спина отрекшегося Петра. Цимисхий видел, что он едва стоит на ногах, и, уходя, сказал его слугам:

– Отведите вашего господина в постель. Иначе скончается прямо здесь на полу.

Зима 969 г. Византий. Покои сына господаря Петра Бориса

Тридцати восьмилетний Борис тяготился своим положением – знатный заложник, в то время, как на мисянской земле бушует гроза, и ее заливает потоками кровь. Никифор Фока уверял, что ставши заложником, он совершает благое дело, что весь Византий ему сострадает, что готов поддержать в несчастье и поделиться последней рубахой. Но когда случалось заложнику выходить из покоев, он узнавал по обрывкам фраз и разговорам вокруг, что во всем обвиняют его отца, а разоренные земли считают карой за то, что осмелился требовать дань с василевса. Сознавать это было худшим из испытаний. Каждое утро Борис просыпался с одной лишь надеждой – услышать известие об отце.

И вот этот миг наступил.

В его покои явился Никифор Фока и вручил золоченый ковчежец со знаками власти.

– Одевайся и после, как полагается, выйдешь ко мне на прием.

– Что это? – удивился Борис, уставившись на ковчежец.

– Регалии твоего отца, – сказал василевс. – Их только что принесли.

– И где он… теперь? – голос Бориса предательски дрогнул.

– В монастыре, полагаю, – последовал равнодушный ответ. – Насколько я знаю, ему ничего не грозит. По крайней мере, сейчас.

– Отчего же вы говорите так, словно все уже решено?

– Оттого, что все уже решено, – сказал василевс. – Мисянские земли отныне вотчина князя, и тебе придется ему подчиниться.

– О, нет, ни за что, – воскликнул Борис. – Лучше уж умереть.

– Послушай. – Никифор Фока подошел к нему и по-дружески положил ладонь на плечо. – Я не хочу тебя принуждать и не хочу твоей смерти. Я только хочу призвать тебя к здравомыслию. Ну, заплатишь князю единожды в год. Ну, пошлешь ему пару тысяч мечей. А взамен он оставит тебе и титул, и регалии эти. Носи их, сколько захочешь. Для него ты будешь посадником, а не рабом.

– Посадником? Что это значит?

– Старшая должность при князе. В Переяславце всем заправляет Сфенкел. Это его воевода и доверенный человек. Он останется там с дружиной. А ты будешь править, как правил отец, но только от имени князя. Поезжай туда, Сфенкел тебе объяснит. Ну, что? Ты согласен?

Вместо ответа Борис опустил глаза и умолк, но и этого оказалось довольно.

– Тогда сегодня же отправляйся в дорогу, – заторопился Никифор Фока. – Мешкать не будем. О твоем решении их известят.

От Бориса он вышел в приподнятом расположении духа. Похоже, удача опять повернулась к нему лицом. Из Антиохии приходили победные вести. А теперь и князь окончательно покорил мисян, и уж он-то сумеет держать их в узде.

Никифор Фока собирался сказать об этом Василию Нофу. Паракимомен ждал его возвращения возле арки.

– Бедняга Борис. Наверное, сильно страдает? – спросил он, увидев, что золоченый ковчежец исчез.

– Страдал, пока я его не утешил, – ответил Никифор Фока, вступая под арку и продолжая идти вдоль колонн.

– Так вы решили помочь Борису? Это весьма дальновидно, – восхитился паракимомен, стараясь держаться чуть сзади и в то же время не отставать.

– По-твоему, я дал ему войско? – весело произнес Никифор Фока.

– А разве нет?

Василевс отрицательно покачал головой.

– Я дал ему добрый совет. А он согласился на то, что дают.

– Совет, наверное, был прекрасен, – ехидно заметил паракимомен, – но вряд ли подействует против мечей. Мисянам нужен союзник.

– А мне-то что за беда? Сначала они явились за данью, а теперь я как данник буду их защищать? Ну, уж нет. Пускай защищаются сами.

– Но Борису нечем оборонять города.

– Вот именно. Их уже захватили, – отрезал Никифор Фока. – Пойми ты уже, наконец. Войска Святослава действуют нам во благо. Теперь мисяне рта не раскроют, чтобы потребовать дань.

– Ах, вот что, рта не раскроют, – будто бы соглашаясь, поддакнул Василий Ноф. – А что мне сказать Цимисхию? Вы хотели назначить его турмархом.

– Неужели хотел? Не помню… – прозвучало в ответ. – Подыщи ему должность где-нибудь в Халкидоне. С него и этого хватит.

Их разговор оборвался возле покоев, куда василевс вошел, а евнуха не пустил.

Впрочем, паракимомен провожать его и не рвался. Выяснив все, что нужно, он велел принести накидку и поспешил на другую встречу, где его уже ждали сановники из Синклита.

*

В жаркое летнее время они собирались в саду и говорили под сенью деревьев. Теперь же настала зима, и с моря подули холодные ветры. Тенистый сад заменила крытая зала, где всегда было вечное лето.

Пригласили сюда и опального Иоанна Цимисхия. Когда он только прибыл в Византий, паракимомен забрал у него золоченый ковчежец, в котором лежали регалии отрекшегося господаря Петра, и понес во дворец, заверив, что скоро вернется назад. Скрасить долгое ожидание помогали вино и рабыни. Цимисхий впервые попал на собрание «избранных», как они себя называли, и наслаждался вольностью обстановки, что царила вокруг. Красивые полуголые девушки развлекали сановных гостей, а те возлежали на ложах и говорили о важных вещах, о которых в обычное время не решились бы даже шептать. Василевс, по их мнению, допустил непростительную ошибку, позволив князю забрать себе земли мисян. А, может, действовал с ним заодно, не понимая пагубность этого рокового шага. Империи нужен другой василевс, считали они.

Подобные разговоры Цимисхий слышал и раньше. В них не было ничего необычного, особенно если учесть, что Никифор Фока не имел наследного права на власть.

Гораздо больше Цимисхия привлекало подобие трона с широким сидением и высокой спинкой. Стоял этот трон отдельно, на нем никто не сидел, а все остальные ложа располагались вокруг, как это бывает в амфитеатре. Кому он предназначался, оставалось загадкой. Неужели Василию Нофу?

*

Паракимомен пришел на собрание только под вечер. Как только он появился, неважные люди, вроде рабынь и юноши-виночерпия, удалились, и в зале остались только сановники и Цимисхий, слегка разморенный после нескольких кубков вина.

Как раз в это время он встал, собираясь устроиться поудобней, но Василий Ноф не понял его маневра и подошел.

– Увы, мой друг, я не принес тебе добрых вестей, – произнес он с печалью. – Василевс приказал отправить тебя в Халкидон. Но дело даже не в этом. Прислушайтесь все! Я говорю и для вас, – обратился он к остальным. – Никифор Фока отказался помочь господарю мисян. Их земли он хочет отдать Святославу, и скоро у нас под боком обоснуется этот враг.

Известие было встречено гневными криками.

– Никифор Фока зарвался! Он предал Империю! – возмущались со всех сторон.

– Прошу вас, тише, – поднял руку Василий Ноф. – Никифор Фока зарвался, и с этим уже не поспоришь. Раньше мы знали его, как героя Империи, но с тех пор времена изменились. Сегодня он сам – Империя и преследует личные интересы, представляя их благом для остальных.

«А должен преследовать чьи-то еще?» – хохотнул про себя Цимисхий.

– Иоанн, – сказал ему евнух, вынуждая спрятать усмешку. – Мы посылали тебя отвлечь внимание князя, и ты с успехом это исполнил. Но кто-то предупредил Святослава, что мисяне вернули свои города. И этот кто-то, вне всяких сомнений, Никифор Фока. Такой человек не может и дальше остаться на троне. Он должен уйти и уйти навсегда. Ты понимаешь, к чему я веду?

Да что уж тут не понять. К тому же вел и прежний паракимомен Иосиф Вринга. История повторялась с каким-то немыслимым постоянством, и Цимисхий снова был на ее острие.

– Никифор Фока женат на августе. Заковать его в цепи не выйдет, – предупредил он о тех препонах, которые могут возникнуть.

– Ты прав, поэтому речь о другом, – ответил Василий Ноф.

– И о чем же? – Цимисхий окинул взглядом сановников. В их глазах были гнев и ни капли сочувствия к василевсу. – Вы желаете, чтобы я…

– Поступил с ним так же, как поступили когда-то с Цезарем. Это единственный выход, – было ему ответом. – Ты должен избавить Империю от тирана и возложить на себя полномочия василевса. Другого выхода нет.

Так вот для кого приготовили этот трон… По лицу Цимисхия пробежала черная тень.

– Не отвечай сейчас, – сказал ему евнух. – Подумай несколько дней, и тогда мы начнем подготовку. Твое имя будут шептать на улицах. А, когда наступит момент, ты услышишь громкие крики: «Слава новому василевсу!». Так что ждем твоего согласия. После этого – лишь тебе и никому иному будет оказана высшая честь. Никифор Фока обречен. Приведи приговор в исполнение и займи его место рядом с августой. А мы поддержим тебя, мы поддержим.

После этих слов паракимомен покинул зал. Следом в полном молчании вышли сановники, и вскоре Цимисхий остался один. Перед ним был трон, на который ему предлагали воссесть. Перед ним была новая жизнь, которую предлагали прожить. Конец опале. Верховная власть. Рука Феофано в его руке. Да не сон ли это?

Останется сном, если поступит так же, как поступил с Иосифом Врингой – расскажет про заговор и спасет василевса от смерти. Тогда его совесть будет чиста. Надо только принять решение.

И он его принял.

10 декабря 969 г. Покои супруги василевса

Все это время Феофано пребывала в неведении о том, что происходит вокруг. Нет, она, разумеется, знала о переменах в мисянских землях и ждала, что вот-вот появится Святослав, но вместо него в мятежный Переяславец приехал кто-то другой, и, обманувшись в своих ожиданиях, Феофано придирчиво расспросила супруга, почему он его не позвал.

– Святославу теперь не до празднеств, – лаконично сказал василевс и, как Феофано ни убеждала, приглашение не послал. Вместо этого предложил помолиться за матушку князя, отошедшую в мир иной. Дескать, поэтому князь и не едет, ибо некем ее заменить.

– Как это некем. А сыновья? – возразила августа. – Насколько я знаю, старшему будет пятнадцать.

– Святослав это знает. Не добавляй мне проблем, – отрезал Никифор Фока. – Из-за него в Синклите и так брожение. Не знаю, как успокоить.

«Отчего он так злится?» – подумала Феофано и только потом поняла – напомнив о возрасте сыновей Святослава, она невольно напомнила и о возрасте собственных сыновей. Никифор Фока обязался оставить трон и передать им власть, когда подрастут, а это время было не за горами. Недобрые голоса шептались, что хочет отдать ее брату, а сам уйти в монастырь.

Отношения между супругами все накалялись и накалялись. И когда в предзакатную пору десятого декабря в гинекей явились подручные василевса, Феофано подумала, что ее хотят удалить из дворца.

– Как вы посмели их пропустить? – спросила она у евнуха Михаила, распахнувшего перед ними дверь.

– Распоряжение самого василевса, – бесстрастно ответил тот. – Обыщут комнаты и уйдут.

У Феофано, как молотом, застучало в висках.

– Обыск в моих покоях?!

– К несчастью, да, – вполголоса сообщил Михаил. – Сегодня вечером василевс получил записку. В ней говорилось, что ему готовят ужасную смерть. Вооруженные люди затаились в ваших чертогах, чтобы его убить.

– В моих чертогах? Какая чушь… – обескуражено произнесла Феофано. – Но почему поручили именно вам?

– Василевс назначил меня на место Василия Нофа…

– Паракимоменом?

– Да. А его поставил главой Синклита. Это новая должность. Василевс ее только что учредил.

– Об этом его попросили в Синклите?

Михаил лишь развел руками. Откуда ему было знать.

– Хорошо, я спрошу у него самого, – сурово произнесла Феофано. – А на это время запрещаю обыскивать гинекей. Вы поняли?

И Михаилу пришлось согласиться.

*

Убедившись, что обыск приостановлен, и подручные василевса стоят без дела, Феофано подозвала Анастасо.

– Проследи за ними, а я пойду, успокою супруга, – сказала она доверительным тоном. – Только представь. Сегодня сюда привезли мисянских невест, что сговорены для моих сыновей. А кто-то решил, что они убийцы, и написал василевсу записку.

– Вряд ли это о них, – неожиданно произнесла служанка.

– А о ком? – уставилась на нее Феофано.

Анастасо потупила очи.

– Вашему дяде велели отправиться в Халкидон, – сказала она.

– Иоанну Цимисхию?

– Да, – последовал быстрый кивок. – Перед тем, как уехать, он хотел придти и проститься, а заодно увидеться с василевсом. Договорился с охраной, что сегодня ночью его пропустят. Да, видно, кто-то узнал.

Для Феофано это стало открытием.

– Зачем ему красться как вору? Василевс же его простил.

– Ах, нет, не простил. На словах, если только, – ответила Анастасо. – Халкидон – это ссылка. Цимисхий надеялся умолить василевса ее отменить, и, если бы вы помогли, он смог бы к нему проникнуть, минуя охрану.

– По тайному ходу?

– Наверно. Он подплывет на лодке – с другой стороны дворца, и с кровли его заберут.

– А что будет дальше? Здесь повсюду подручные василевса. Они не уйдут до утра… Впрочем, постой, – задумалась Феофано. – Их нет в нашей спальне. Передай Цимисхию, что я его отведу, и попрошу василевса меня подождать. Тогда он оставит открытой дверь.

– Передам, – кивнула служанка.

– Надеюсь, они помирятся, – виновато взглянула августа. – Несправедливо, что их многолетняя дружба, такая крепкая в прошлом, разорвана из-за меня.

– Из-за вас?

Феофано кивнула.

– Ну, ничего, – сказала с надеждой. – Я их поссорила. Я их и помирю.

Часть 13. Иоанн Цимисхий

Ночью 10 декабря

«Проклятье», – повторял про себя Цимисхий, глядя на то, как бушует стихия.

В этом было что-то необъяснимое, что-то потустороннее. Вчера еще море было спокойно. Погода стояла холодная, но повсюду царила безмерная тишь. Возле дворца Вуколе́она, чьи стены стояли у самой воды, проносились разве что птицы, и доплыть до него казалось делом простым. Однако в ночь перед самым отплытием неожиданно разыгралась метель, и пускаться на лодке в такое ненастье казалось почти безрассудным.

Цимисхий впервые в жизни испытывал суеверный страх. Глядел на бурное море, согревая дыханием пальцы, и боролся с желанием повернуть назад. Уж слишком явно предупреждали его небеса не делать того, что задумал.

Однако внешне он был спокоен и, когда к нему подошли с вопросом, поплывет или нет – ответил:

– До рассвета еще далеко. Подождем немного. Может, ветер утихнет.

– Не утихнет, – сказали ему. – Либо мы поплывем сейчас. Либо совсем замерзнем и не сможем грести.

«Проклятье», – ругнулся он про себя и взмахом руки приказал отправляться.

Небольшую юркую лодку быстро спустили на во́ду. Последним в нее забрался Цимисхий, и суденышко понесло по волнам. Сидевшие в лодке усердно работали веслами. Колкие горстья снега сыпали им в глаза, но они продолжали грести.

*

Промозглая темень окутывала дворец, и только фигура льва своими каменными глазами могла заприметить, как возле одной из стен показалась лодка, заполненная людьми. Как они высаживались на берег, и один из них тихим посвистом по́дал сигнал.

– Это Цимисхий, – услышали его на стене. – Спускайте скорее короб и поднимайте людей наверх.

*

Короб с людьми поднимали на толстых веревках. Из подъемника они проникали в окно, за которым ждала Анастасо. Как и снаружи, в комнате было темно, но привыкшими к мраку глазами, Цимисхий легко различил силуэт.

– Госпожа у себя в покоях, – сказала она.

– А Никифор?

– В супружеской спальне. Госпожа отведет вас по тайному ходу. До ее прихода дверь останется незакрытой.

«Какая удача», – подумал Цимисхий.

– Отведи нас в спальню, – велел он служанке.

– Но госпожа собиралась сделать это сама, – ответила Анастасо.

– Да что ты заладила – госпожа, госпожа, – набросился на нее Цимисхий. – Я же сказал – отведи. Надеюсь, ты не забыла, как вытащил тебя из дерьма? Пришла пора отплатить за должок.

Обстоятельства, на которые он намекал, были слишком ужасны, чтобы о них забыть.

– Идемте, – тихо ответила Анастасо и первой двинулась в темноту.

*

Не доходя до спальни, служанка остановилась.

– Через десять шагов за выступом будет дверь.

Цимисхий кивнул и хотел идти.

– Прошу вас, не говорите, что я показала вам путь, – умоляющим голосом произнесла Анастасо.

– Об этом и так узнают, – отпихнув ее, буркнул Цимисхий и быстрым шагом направился прямо к двери. За ним словно тени ринулись остальные.

*

В опочивальне тускло горела ночная светильня. Теплый, чуть матовый свет озарял большую кровать под складками балдахина и туалетный столик с серебряной умывальней, в котором мирно блестела вода.

Цимисхий бывал здесь и помнил, как выглядит спальня. Никифор Фока показал ее перед самой женитьбой. Тогда он хотел заручиться его поддержкой и с тех пор, наверное, часто валялся на простынях, разомлев от супружеской ласки.

«Ну, ты получишь у меня за все».

Цимисхий выхватил меч и бросился к ложу. Раздувая ноздри, откинул край балдахина, но никого не увидел.

Накрытая шелком постель зияла девственной пустотой. На покрывале не было ни единой складки.

«Неужели ловушка», – отшатнулся Цимисхий и хотел уже броситься вон, как вдруг заметил кого-то, лежащего на полу.

Этим кем-то и был василевс. Он лежал на подстилке, спиною к двери.

«Скорее сюда», – обернулся Цимисхий к своим провожатым.

Спящего обступили со всех сторон. Цимисхий ударил его ногой. За ним то же самое сделали остальные. От пинков василевс моментально проснулся и попытался подняться.

Ответом ему был сильный тычок, рассекший кожу под бровью. Из раны ливнем хлынула кровь, обагряя лицо и шею.

«Спаси, Богородица!» – обезумев от боли, крикнул Никифор Фока. Истошный вопль долетел до мраморных сводов, и его услышали за пределами спальни. Телохранители василевса ринулись было на помощь, но дворцовая стража, подчиняясь другому приказу, повернула оружие против них.

Усевшись на ложе, Цимисхий уставился на избитого василевса, продолжавшего бормотать и молиться. Когда-то он был грозой для многих врагов, а теперь как червяк извивался и корчился в луже собственной крови.

– Да как ты смеешь молить о спасении после того, что сделал? – с презрением произнес сидевший на ложе. – Забыл, кто помог тебе стать василевсом? И чем ты на это ответил?

Цимисхий припомнил все. И то, что Никифор Фока лишал должностей, и ссылку на Халкидон. Распаляя себя все больше, он требовал от него оправданий и, не услышав того, что хотел, схватил за клокастую бороду и начал таскать по полу. На стонавшего василевса налетели и остальные. А когда надоело терзать, изрубили его мечами.

В этой свалке Цимисхию поднесли регалии власти. Ни от кого не прячась, он вышел из спальни и направился в Золотую Палату. От остальных покоев ее отделяли крепкие двери отделанные серебром. Снаружи их тщетно пытались открыть телохранители василевса. Разметав дворцовую стражу, они надеялись разнести и двери.

– Покажите им голову. По-другому, они не поймут, – распорядился Цимисхий.

И голову принесли.

Убедившись, что господин их мертв, телохранители вмиг присмирели.

Цимисхий переобулся в пурпуровые сандалии, что были признаком власти, и воссел на трон в Золотой Палате. Теперь василевсом был он и хотел, чтобы все это поняли сразу. Телохранители ему покорились. Цимисхий ждал, что за ними последуют и остальные.

Утром 11 декабря

Феофано проснулась в своих покоях. Видимо, задремала сидя, пока дожидалась Цимисхия.

Рядом стояли рабыни, не смевшие ее потревожить.

В натопленной гипока́устом комнате было жарко. У Феофано пересохло во рту.

– Дайте воды, – велела она рабыням и, отхлебнув из кубка, который ей дали, спросила. – Долго ли я спала?

За отсутствием внешних окон понять это было непросто.

– Солнце уже взошло, – ответила одна из рабынь.

– Как – взошло? – Августа отставила кубок и вскочила с места. – А где Анастасо?

Рабыни медленно расступились, и Феофано увидела ту, о которой спросила. Вернее кого-то, лишь отдаленно похожего на служанку. Под взглядом своей госпожи Анастасо вся сжалась, ее сотрясала крупная дрожь, по лицу стекали кривые дорожки – то ли слез, то ли пота.

– Оставьте нас, – произнесла Феофано, не узнавая собственный голос. Случилось что-то непоправимое, иначе служанка вела бы себя по-другому.

– Цимисхий… убит? – спросила о самом худшем, когда рабыни ушли.

– Не он, – чуть слышно ответила Анастасо.

– А кто?

– Никифор Фока.

Феофано безмолвно уставилась перед собой.

– Умоляю, простите. Я и представить этого не могла, – причитала служанка. – Обычно ваш дядя являлся один. А сегодня пришел со своими людьми.

Феофано вскинула на нее глаза.

– Так это Цимисхий убил василевса?

Анастасо кивнула.

– Он приказал отвести его в спальню. А теперь получается, я виновата.

– Перестань, – сказала августа. – Тебя никто не винит. Позови Цимисхия. Где он?

– В Золотой Палате. Сидит на троне.

Ах, вот, значит, как…

– Тогда я пойду к нему. Подай мне венец.

*

Когда Феофано вошла, к ней повернулись все, кто был в Золотой Палате – телохранители, представители знати, Василий Ноф.

– Приветствую тебя, лучезарная, – громко сказал Цимисхий, но с трона не встал. Он сидел, положив на колени испачканные в крови ладони, и, видно, испытывал эйфорию от того, что только что сделал.

– Я могу увидеть супруга? – произнесла августа, приподняв подбородок.

– Разумеется, – ничуть не смутился Цимисхий и, наконец-то, поднялся с места.

Остальную знать неудобный вопрос Феофано привел в замешательство, но не его. Он вел себя так обыденно, словно, убив василевса, не совершил ничего дурного. На губах играла насмешливая и немного кривая улыбка, которую Феофано помнила с юности.

Цимисхий повел ее на террасу, примыкавшую к Золотой Палате. И никто не двинулся следом, опасаясь им помешать.

*

На террасе после ночной непогоды было навалено много снега. На белоснежном покрове отчетливо выделялось тело убитого василевса. Его останки казались тушей большого растерзанного медведя, у которого отрубили голову, чтобы показывать как трофей.

Феофано медленно подошла, и, словно от холода, у нее задрожали губы.

– Нам стоит вернуться. Не надо стоять на ветру, – заботливо произнес Цимисхий.

– Зачем вы… его убили, – еле проговорила августа.

– Он сам набросился на меня. Клянусь.

В глазах Цимисхия не было ничего, лишь безразличие и пустота, но Феофано хотелось верить его словам. Иначе, пришлось бы признать и другое – что она и сама замешана в этом убийстве, убедив василевса оставить незапертой дверь.

Собиралась всех помирить, и вот, что из этого вышло. Один превратился в убийцу. Другого лишили жизни. При этой мысли Феофано внутренне содрогнулась. Последнее время между ней и супругом разверзлась черная пропасть, но то, как он умер, казалось ей слишком ужасным.

– Похороните его достойно, – велела она.

– Если ты просишь, – ответил Цимисхий.

Ах, да, теперь он в сандалиях василевса, и полагается его умолять.

– Разумеется. Я вас прошу, – произнесла Феофано покорно. – А после назначим траур.

– На несколько дней, не больше, – предупредил Цимисхий. – Я и так уже в трауре целую вечность. Моя дорогая супруга, а твоя приемная тетка Мария Склир покинула этот мир.

Известие потрясло Феофано, но гораздо больше ее потрясло совпадение этих смертей.

– Отчего она умерла?

– Подробностей я не знаю, – пожал плечами Цимисхий. – Последнее время мы жили поврозь. Она боялась попасть в опалу из-за меня. Говорят, ее смерть была очень жестокой. Впрочем, как и любая смерть.

– Соболезную, – тихо промолвила Феофано.

– Благодарю, дорогая. – Цимисхий взял ее за руку. – О, Господи, как ты дрожишь. Пойдем скорее в тепло.

*

После этого разговора убитого отнесли в усыпальню. Для него сколотили подобие деревянного саркофага и поставили в том же месте, где и останки Великого Константина.

Куда его тело исчезло потом, Феофано не знала. На ледяном ветру она подхватила простуду и несколько дней не вставала с постели. Лекарь поил ее чем-то горьким, чтобы не было жара, и, однажды, сквозь забытье ей послышалось, как Цимисхий спросил с тревогой: «Она не умрет?»

Теперь он ходил в ее спальню открыто. А поскольку бывал у постели по нескольку раз на дню, по дворцу поползли нехорошие слухи – дескать, они любовники и сообща избавились от мешавшего им василевса.

– Зачем ты к ней ходишь? – с пристрастием вопрошал Цимисхия осторожный Василий Ноф.

– За тем же, за чем и Никифор Фока, – отвечал Цимисхий. – Хочу повести ее к алтарю.

– Она же твоя племянница, – удивился евнух.

– Да что ты, какая племянница. Обычное сходство имен.

Опровергнуть эти слова могла бы Мария Склир, но она очень вовремя умерла. Правда, была еще мать Феофано. Долгое время ее считали погибшей, однако, она оказалась жива и даже грозила оглаской. Пришлось запереть ее в келью, где она и окончила бренные дни.

– Так, значит, с августой вы не родня? – проговорил опешивший евнух. – Об этом надо сказать патриарху, и чем быстрее, тем лучше. Иначе он ни за что не оденет тебе венец.

– Оденет, – усмехнулся Цимисхий. – Я выполню все его просьбы. Ты же знаешь, чего он хочет. Отменить указ, по которому должен на все получать одобрение василевса. Никифор Фока его притеснял. А я предоставлю свободу.

– Прежде всего, он потребует предоставить убийцу, – не унимался Василий Ноф. – И кого ты предъявишь?

– Да кого угодно. Леона Валанта, к примеру. Он первый ударил мечом. Скажу, что этим ударом и был убит василевс. Остальные просто немножко пинали труп.

– А если Валант опровергнет твои слова?

– Предъявлю его мертвое тело. Случайно свалится с лошади, выпадет из окна. Тогда он вряд ли что-нибудь опровергнет. А другие участники будут помалкивать, ведь никому не хочется быть обвиненным.

Убедившись, что кандидат в василевсы продумал каждую мелочь, Василий Ноф решил его поддержать и в вопросах женитьбы:

– Поступай с Феофано, как знаешь. Лишь бы она согласилась.

«Согласится», – подумал Цимисхий, и направился прямо к ней.

*

В этот день Феофано впервые встала с постели. После нескольких дней болезни голова немного кружилась, но она не хотела ложиться снова и отправилась навестить детей. Сначала проведала сыновей и в самом спокойном тоне сообщила о смерти супруга. Затем посетила дочь. А когда вернулась обратно в свои покои, ее дожидался Цимисхий.

От нетерпения у него дрожали ноздри.

Феофано была немного бледна, но это не портило ее облик. Вошла и, не сразу его заметив, задумчиво провела по губам.

При виде этого жеста Цимисхия бросило в жар. Как же она прекрасна. Даже болезнь не имеет власти над этой немыслимой красотой, столь юной и дивной, что ослепляет глаза.

– А… это вы? – послышался удивленный возглас, словно Цимисхий был призраком, а не живым человеком.

– О, да, это я. Из плоти и крови, – ласково отозвался он, борясь с желанием расцеловать ее прямо сейчас.

– Что вам нужно? – спросила она и, как показалось Цимисхию, не слишком учтиво.

Видно, все еще не могла отойти от того, что увидела на снегу – обезглавленный труп, валявшийся в луже крови. И зачем только ей показал? Для него, прошедшего столько войн, это зрелище было обычным, а для нее – кошмар наяву, после которого всюду мерещится смерть.

– Сегодня мы свидимся с патриархом, – сказал Цимисхий, – и Полиевкт меня спросит, хочу ли я снова жениться.

– Неужели вам нужно мое согласие?

Ответ был немного дерзким.

– Ради этого я пришел, – терпеливо ответил Цимисхий, чувствуя, что момент наступил. – Помнишь, ты говорила, что предпочла бы кого-то иного, когда Никифор хотел с тобой повенчаться? Теперь у тебя есть выбор, ты можешь пойти к алтарю с человеком, которого выберешь сердцем.

Феофано слегка повернула голову, словно не веря тому, что слышит.

– Выберу сердцем?.. И вы не будете против?

– Разумеется, нет. Я же тебя люблю. Всем своим сердцем и всем своим существом.

Цимисхий ждал, что в ответ услышит те же слова, но Феофано медлила, словно не знала, стоит ли отвечать.

– Такой человек действительно есть, – произнесла, наконец, и робко взглянула ему в глаза. – Теперь он владеет мисянской землей.

Цимисхий не сразу понял, о ком она говорит. И только потом до него дошло.

– Князь… Святослав? Но вы ведь с ним никогда не встречались.

– Да нет же, встречались и много раз, – ответила Феофано и принялась описывать каждую встречу, вспоминая подробности, о которых не в силах была позабыть. От этих подробностей у Цимисхия стиснуло грудь. Весь ее облик светился любовью, но не к нему, от кого она видела столько добра, а к какому-то негодяю, не сделавшему для нее ничего.

– Ты с ним спала? – спросил он без церемоний.

– Нет, никогда. Уверяю вас.

Уверяет. А глаза такие, словно ласкала его едва ли не каждую ночь.

– О, Господи, как ты могла. Как ты польстилась на этого изувера. На этого… – Цимисхий не мог подобрать подходящего бранного слова.

– Святослав совсем не такой, поверьте, – продолжала твердить Феофано, словно ждала его возражений. – Я познакомлю вас, и вы увидите сами. У него прекрасное благородное сердце.

Цимисхий уже не мог это слышать.

– Знакомиться с князем? Ты спятила?! – рявкнул он. – Святослав воюет с мисянами. А я на их стороне.

– Вы не знаете самого главного, – призналась ему Феофано. – Святослав не хотел этой распри. Никифор Фока попросил его надавить на мисян, чтобы они не брали с нас дань.

– Теперь не попросит, – усмехнулся Цимисхий. – У Империи будет другой василевс. А поскольку нас обвиняют в любовной связи – патриарх потребует удалить тебя из дворца. Так что выбор, увы, не велик. Я готов предложить тебе то же, что предложил Никифор Фока.

Феофано подумала, это шутка.

– Обвенчаться с вами? Какая нелепая мысль.

У Цимисхия дрогнула бровь.

– Чем же она нелепа? На супружеском ложе я буду не хуже многих других.

– Но я не хочу вас, – с ужасом произнесла Феофано. – Мне даже думать об этом неловко.

Каждое ее слово было, как нож, и наносило удар за ударом, причиняя смертельную боль.

– На островах близ Виза́нтия, – тихо ответил Цимисхий, – есть одно очень славное место – поблизости ни селений, ни городской суеты. Никифор Фока удалил тебя во Влахерны, избегая ссориться с патриархом. А я отправлю на Проти. Поживешь в одинокой келье, пока не поборешь неловкость. А нет – так, останешься там навсегда!

Выходя из зала, он задел золотую вазу, стоявшую возле двери, и та со звоном упала на мраморный пол. Феофано вздрогнула, как от удара. Неужели все это наяву?

*

Дождавшись, когда Цимисхий уйдет и стихнут его шаги, такие же резкие, как удары кнута, Анастасо бросилась к своей госпоже. Хотела ее утешить, но молодая августа и не думала горевать.

– Скорее достань мне кожаный лоскуток, – сказала служанке. – Я напишу записку. А ты отправь ее с голубем, поняла? Самой мне выйти не разрешат. А тебя охрана пропустит. Только смотри осторожнее. В этой записке нет ничего плохого, но я не хочу, чтобы кто-то ее прочитал.

Анастасо согласно кивнула.

Спустя какое-то время она бежала по коридору с голубкой за пазухой. Но не к террасе, где могла бы выпустить птицу, как наказала ей госпожа, а к тому, кто действительно был ее господином, и кому она подчинялась, словно раба.

*

– Там у дверей Анастасо, – доложили Цимисхию.

«Приведите ее сюда», – приказал он жестом и, зачерпнув холодную воду из умывальни, плеснул на лицо и шею, чтобы слегка протрезветь. Откровения Феофано сразили его наповал. А в такие моменты спасало только вино.

Анастасо втолкнули в комнату.

– Что ты там прячешь? – спросил Цимисхий, заметив, что у нее под одеждой – горб.

– Вот, – ответила Анастасо и вынула птицу. – Госпожа велела ее отпустить, а к ноге прицепила записку.

Цимисхий молча забрал голубку, свернул ей шею и, отодрав от поникшей лапки кожаный лоскуток, отшвырнул убитую птицу на пол.

«Спа-си ме-ня. Я на Про-ти», – разобрал по складам, на какое-то время замер, потом сказал Анастасо:

– Записка написана Святославу?

– Не знаю, – ответила та.

– Да ему, кому же еще. – Цимисхий сунул ей несколько золотых монет. – Ты гораздо лучше своей госпожи. Она и мизинца твоего не стоит.

– Но желаете вы ее, – промолвила Анастасо, спрятав глаза.

– А ты бы хотела, чтобы тебя? – снисходительно улыбнулся Цимисхий, обнял ее за талию и привлек к себе. – Ладно, раз так – этой ночью я твой. А сейчас иди к Феофано и скажи, что голубка уже в пути.

Отпустив служанку, он вернулся взглядом к убитой птице. Остатки вина бродили в его голове, приливая к вискам. Приступы злобы сменялись отчаяньем, и при взгляде на смятые перья, он чувствовал, будто ему сломали хребет и бросили умирать. Феофано делила спальню даже с такой скотиной, как Никифор Фока. А теперь готова отдаться князю. И только ему отказала, ему одному…

«Ничего. Посидит в одиночестве и одумается».

Успокоив себя этой мыслью, Цимисхий снова ополоснулся водой, надел посуше одежду и направился к патриарху. Полиевкт никогда не узнает правду и ни в чем не сможет его обвинить, а, если потребует удалить Феофано, услышит, что не позднее, чем завтра, ее увезут на Проти. Какое-то время она будет ждать Святослава, но скоро поймет, что никто не примчится ее вызволять, и сама попросится к алтарю. Строптивость быстро проходит, когда исчезает надежда. Цимисхий знал это по себе.

*

Через несколько дней патриарх возложил на него венец василевса.

Феофано сказали об этом едва ли не сразу, но она хранила молчание. В ожидании от нее вестей Цимисхий предавался веселью. Роскошные празднества продолжались вплоть до весенних дней, и в Синклите все явственней слышались голоса, что он пропивает казну. О том же ему говорил и Василий Ноф.

– А ты считай, что не пропиваю, а раздаю желающим веселиться, – смеялся Цимисхий в ответ на упрек.

– Послушай, – не унимался тот. – В Синклите на тебя уже точат зуб.

– Зато народ меня любит и превозносит. До сих пор в Империи было два великих героя – я и Никифор Фока. А теперь остался лишь я.

– Так-то, конечно, так, но Никифор Фока женился на вдове василевса, а тебя она отвергает. От этого возникают разные слухи – о вашей вражде, о ее недовольстве. И, вот, мы тут сообща покумекали…

– Кто это мы? – помрачнел Цимисхий, не любивший, когда «кумекают» за спиной, а тем более сообща.

– Твои сторонники из Синклита, – терпеливо ответил Василий Ноф. – Может, тебе и не нужно жениться на Феофано. Пускай себе остается на Проти. А женись-ка ты лучше на ком-то другом. Например, на сестре ее первого мужа – на Теодоре.

– На этой кляче?

– Может, она и кляча, зато благородных кровей, и, если родит тебе сына, то ее ребенок будет багрянородным и унаследует трон.

«А ведь это мысль», – подумал Цимисхий. – «Намекну Феофано, что собираюсь жениться, и тогда посмотрим, как она запоет».

*

Дней через десять от берега Проти отчалила небольшая ладья. Не считая нескольких рослых гребцов, в ней сидели две молодые особы, черноволосая – Феофано, и белокурая – Анастасо. На ней был нарядный отороченный мехом плащ, а на августе – скромная шерстяная одежда, которую выдали в монастыре.

Находясь там, августа все дни проводила в молитвах, но, как она ни молилась, Святослав не услышал и не примчался ее выручать. Оставаться на острове больше не было сил. Уединенная жизнь превратилась в ужасную пытку, которую невозможно терпеть. Из окон кельи виднелись ясные очертания города, где остались ее сыновья и дочь. В разлуке с ними Феофано совсем извелась, похудела, осунулась, как увядший цветок.

Увидев ее, печальную, бледную, с кое-как заплетенными волосами, Анастасо подумала, что хворает.

– В том письме, которое ты привезла, мне сообщают важные вести, – сказала ей Феофано. – Цимисхий хочет жениться на Теодоре.

– На какой Теодоре? – упавшим голосом произнесла Анастасо.

Она-то надеялась, что Цимисхий останется одиноким и приблизит ее к себе.

– Теодора – одна из сестер, которых мой первый супруг заточил в монастырь, – ответила Феофано. – Если Цимисхий женится, их дети подвинут на троне моих сыновей, а, может, и вовсе оставят без власти. Я должна вмешаться пока не поздно. Ты мне поможешь?

– Конечно, – с жаром сказала служанка.

Часть 14. Побег

На берегу было шумно и людно. Феофано забыла прикрыть лицо, но ее теперешнюю никто не узнал. На нее обращали внимание разве что попрошайки, привыкшие получать подаяния от служителей Храма.

– Главное – не попасть на глаза Василию Нофу, – говорила она Анастасо. – Вот чувствует мое сердце, это он подбивает Цимисхия на женитьбу и во дворец меня вряд ли пропустит.

– Так давайте укроемся в Храме, – ответила ей служанка. – Когда мы там прятались раньше, никто нас и пальцем не тронул, даже Иосиф Вринга. А вечером я пойду во дворец и тайком позову василевса.

В ее словах было столько заботы, что августа едва удержалась от слез.

– Благодарю тебя, милая. Ты мой единственный друг.

– Ну, что вы. Какой же я друг, – пробормотала служанка, смутившись, и повела ее к Храму.

В Храме Святой Софии

В Обители было тихо. Феофано помнила, как стояла здесь у колонн, как закрывала собою детей, а они безмятежно дремали и не ведали, что решается их судьба. От этих давних видений у нее защемило в груди. Никифор Фока защищал ее от врагов и при всей своей грубости был ей надежной опорой. Почему же такие, как он, погибают, а остаются такие, как Ноф и Цимисхий? Их восхождение на вершину пролегает по трупам, и некому встать у них на пути.

Тем не менее Феофано решила смириться. На Проти она узнала, как живут простые монахи. О себе они думали мало и раздавали голодным еду даже в самые тяжкие дни. Проникнувшись их примером, Феофано умерила гнев, но благие помыслы тут же рассыпались в прах, при виде вошедшего в Храм человека.

– Что это значит? – воскликнула Феофано, узнав в нем Василия Нофа. – Я ждала не вас. Уходите сейчас же и не смейте являться мне на глаза!

В то время как на августе была простая одежда, одеяние евнуха отливало рубиновым блеском, а пальцы были унизаны золотыми перстнями.

– На меня соизволят гневаться? Но за что? – с легким оттенком наглости обратился он к Феофано. – Кажется, я не сделал ничего такого, чтобы досадить моей госпоже.

– Вот именно, что не сделали, – в тон ему ответила госпожа. – Вы позволили удалить меня из дворца и разлучили с детьми. Но я прощу вас, если вы приведете сюда Иоанна Цимисхия.

– К сожалению, не могу, – все с той же нагловатой учтивостью отрезал Василий Ноф. – С моей стороны это было бы слишком бесцеремонно по отношению к василевсу. Лучше я поступлю иначе и отведу вас к нему под охраной.

Звучало почти как угроза.

– Об этом не может быть речи, – с вызовом произнесла Феофано. – С вами я никуда не пойду.

– Пойдете. Иначе придется использовать силу.

– Ах, вот на что вы способны? – возмутилась августа. – Тогда я останусь в этих стена́х, – показала вокруг, – и не выйду из Храма, пока сюда не придет Иоанн Цимисхий. Даже ваш предшественник Иосиф Вринга не решился тронуть меня в священном месте.

– Он всегда был глуп как осёл. За это и поплатился, – процедил сквозь зубы Василий Ноф. Сравнение с Врингой привело его в бешенство. Кипя от злости, он схватил Феофано за волосы и поволок из Храма. Несчастная вырывалась, царапала ему руки, но все бесполезно. Василий Ноф обладал достаточной силой, чтобы ее удержать.

*

Как только Цимисхий узнал, что Феофано доставлена во дворец, он тотчас же бросился к ней, ожидая застать покорной и согласной пойти к алтарю.

Однако, войдя в приемную залу, он сразу понял, что надежда его напрасна. Феофано стояла растрепанная, дрожащая, с разводами слез под глазами, но во взгляде не было ни покорности, ни согласия.

– Теперь вы довольны? – был ее первый вопрос.

– Мне жаль, что так вышло, но ты сама виновата, – ответил Цимисхий, чувствуя, как из сердца уходят остатки любви. – Приняла бы свою судьбу, и не пришлось бы безмерно страдать.

– Я никогда не приму такую судьбу, – с негодованием произнесла Феофано.

– Тогда зачем ты явилась?

– Помешать вам жениться на Теодоре.

По губам Цимисхия пробежала усмешка.

– Понимаю твое желание. И?

– Ради этого я готова с вами венчаться, – ответила Феофано. – Но с одним непременным условием. В спальне я буду спать на кровати. А вы…

– На полу? – рассмеялся Цимисхий. – А-ха-хах. По-твоему, я Никифор Фока? Возможно, он и терпел твои бредни. А я буду спать на ложе и просыпаться в объятьях своей супруги.

– Этого никогда не будет!

– Значит, будет с другой. С моей возлюбленной Теодорой. А тебя отправят обратно и мои соглядатаи проследят, чтобы ты не сбежала.

Цимисхий кивнул на закрытую дверь.

– Тогда я не буду больше молчать, – отчаявшись, произнесла Феофано, – я скажу патриарху, что это вы отравили Романа, моего возлюбленного супруга. В сравнении с ним Никифор Фока был обычным солдатом, а Роман родился в порфире. Патриарх никогда не простит вам его убийства!

– Перестань кричать, – прошипел Цимисхий.

– Нет, я буду кричать! – воскликнула Феофано. – Помогите! Сюда! Сюда!

На зов прибежали стражники, но Цимисхий остановил их жестом.

– Кажется, я напрасно тебя пожалел, – произнес он, едва владея собой. – Надеялся, что образумишься, но, видимо, все бесполезно. Придется отправить тебя подальше и уже навсегда…

– Вы не посмеете!

– А кто помешает? Патриарх Полиевкт недавно скончался, его преемником стал человек, с которым я дружен. А Святослав… Святослав получит послание убираться с мисянской земли и никогда не получит твою записку, потому что она, увы, у меня. Не удивляйся. Анастасо мне помогает. Как ты могла подумать иное? Неужели ты так глупа…

Цимисхий не без иронии наблюдал за тем как меняется лицо Феофано, как оно становится бледным, словно растаявший снег.

– В изгнание ты отправишься вместе с дочерью и разделишь с ней незавидную участь, – добавил, чтобы сильнее ее задеть. – Ни ты, ни она никогда не будете женами наших врагов. Так что забудь даже думать о князе. Я не дам ему захватить Империю, женившись на такой идиотке, как ты!

Феофано вдруг зарычала и бросилась на него с кулаками, но Цимисхий отбросил ее от себя, а стражники подхватили сзади и насильно вывели из приемного зала.

В коридоре, кроваво-красном от порфировых стен, Феофано увидела Анастасо.

– Подлая дрянь! Обманщица! Из-за тебя моя дочь погибнет! – закричала ей.

Анастасо быстро юркнула в зал.

– Почему она так говорит? Разве что-то грозит ее дочери Анне? – произнесла взбудораженным тоном.

– Не придавай значения. Я говорил не об Анне, а о старшей дочери Феофано, – ответил Цимисхий. – Никифор Фока не смог ее разыскать, а мне удалось. Я думал взять ее в жены, раз августа мне отказала, но Елена созреет нескоро. Так что придется жениться на Теодоре, – добавил со вздохом. – Иначе Василий Ноф от меня не отстанет.

«Значит, все-таки хочет жениться», – подумала Анастасо, кусая губы.

– Госпожа говорила, что помешает этой женитьбе.

– У нее не вышло, – пожал плечами Цимисхий. – Запомни, милая, помешать мне не сможет даже Господь. Феофано отправится в монастырь замаливать этот грех. Так что, готовься. Ты тоже поедешь с ней.

– На Проти?

– О, нет. Значительно дальше.

Он назвал какое-то место.

– Я думала, вы позволите мне остаться, – потускневшим голосом произнесла Анастасо.

– Позволю, – сладко кивнул Цимисхий. – но только на этот миг. Иди ко мне. Я соскучился по твоим поцелуям.

*

Вытерпев ласки, от которых теперь воротило, Анастасо вернулась в пропахшую благовонием комнатку для прислуги и собрала дорожный мешок.

– Ты куда это? – задали ей вопрос.

– Хочу раздать эти вещи нищим, – со смиренной улыбкой ответила Анастасо. То же самое она говорила страже, а сама прикидывала в уме, на каком корабле добраться в полночные земли, где, как ей говорила августа, находится князь Святослав.

Начало лета 970 г. Киев град

Во дворе позади коновязи ссорились братья. Старшие насмехались над младшим, а тот огрызался и, не выдержав едких насмешек, ударил кого-то палкой. В ответ раздались истошные вопли. Заслышав их, прибежал воспитатель и повел мальчишку к Добрыне, дескать, его племянник Владимир едва не выколол глаз Ярополку. А поскольку маленький княжич рвался из рук, воспитатель крепко его держал.

Увидев, как волокут племянника, словно какой-то мешок, Добрыня так разъярился, что хватил воспитателя по́ уху и одним ударом свалил его наземь.

Разбираться по этому случаю пришлось Святославу.

– Ты знаешь, кто это был-то? – спросил у Добрыни. – Сын воеводы Свенельда – Лют.

– А мне все равно, хоть сын Перуна, – угрюмо ответил тот. – Владимир сказал, Ярополк к нему задирался.

– Так это же братья – повздорили, помирились. А у Люта сильно разбито ухо, того и гляди оглохнет. И что мне сказать воеводе?

Добрыня лишь передернул плечом.

– Ну, накажи меня, коли, я виноват.

– Да как наказать-то? – с досадой сказал Святослав. – Отстегал бы, да жалко кнута. Давай, иди на ворота. Постоишь там пару деньков, а потом я вас как-нибудь помирю. Надеюсь, Лют к тому времени будет здоров.

*

К воротам Добрыня подъехал верхом, окликнул стражников и хотел уже спешиться – глядь, а навстречу всадница на гнедом жеребце. Видно, купила его на здешнем торгу. Добрыня даже знал у кого.

Облик у всадницы был необычным. На груди – кольчуга, на голове – серебряный шлем. Сперва Добрыня принял ее за юнца и только потом увидел, что это девка.

– Эй, ты куда навострилась? – спросил у нее ради смеха. – Коли, в дружину князя, так у нас таких не берут.

– Тебя-то, хилого, взяли, – не растерялась та.

Стражники хохотнули.

– А ты со мной потягайся, – подмигнув им, ответил Добрыня. – Вот и посмотришь, хилый я или нет.

– Ладно, – сказала девка. – Поехали к тем дубкам, – и натянула поводья.

– Эй, приворотнички! Идите смотреть, как Добрыня тягается с полени́цей, – закричали вокруг, и тут же сбежалась кучка зевак.

*

Какое-то время всадники мчались вровень. Добрыня не отставал и не рвался вперед. Незнакомка ему приглянулась, и хотелось ее подразнить.

У дубков она неожиданно развернула коня.

– Вижу, ты парень не промах, – сказала Добрыне. – Помоги мне встретиться с князем и получишь вот это.

В руке у нее появился мешочек, в котором звенела монета, но Добрыня в него и не глянул.

– Сперва расскажи, откуда ты к нам заявилась и зачем тебе князь.

– Родилась я и выросла в здешних краях, – начала рассказывать незнакомка. – А теперь живу у ромеев и зовусь Анастасо.

– Как же тебя туда занесло? – перебил на полслове Добрыня.

– Увели в полон, – прозвучало в ответ. – Хозяин хотел, чтобы я ублажала его гостей. И тогда один человек меня выкупил и поручил приглядывать за молодой госпожой.

Добрыне это напомнило о потерях, которые ранили сердце. Сестра Малуша пропала. Суженая вот также попала в полон...

– Выходит, ты стала рабыней? – сказал, помрачнев.

– Не рабыней, а вольной прислугой. Я служу у августы.

– Это которой?

– У той, что теперь овдовела.

– У Феофано?

Анастасо кивнула.

– Она оказалась в беде. И никто, кроме князя, не может ее спасти.

– А кольчуга тебе для чего?

– Для того, чтобы взяли в охрану. Я должна была ехать с августой, но решила сбежать по дороге и нанялась на торговое судно – охранять супругу торговца. А в этом мешочке то, что он заплатил. Бери. Там много монет.

– Оставь их себе, – улыбнулся Добрыня. – Я и без этого помогу. Поезжай за мной.

*

У ворот их ждали зеваки и сгоравшая от любопытства стража. За листвой они не видали того, что случилось, и хотели услышать рассказ.

– Да не смог я с ней совладать, – отшутился Добрыня. – Ударил разок. Ударил другой. А ей, что укус комара. Теперь, вот, веду ее к князю.

И они с Анастасо поехали дальше.

В покоях князя

Увидев Добрыню с какой-то девкой, Святослав не поверил глазам.

– Да чтоб тебя припекло! Ты ведь должен стоять на воротах.

– Так я и стоял, – пожал плечами Добрыня. – А тут вот гостья у нас объявилась. Говорит, что случилась беда.

– С кем это? С ней? – Святослав покосился на гостью.

– Не со мной. А с моей госпожой Феофано, – без запинки ответила та. – Супруг ее прежний Никифор Фока – внезапно скончался, а новому василевсу она неугодна.

– Хм, я слышал иное, – сказал Святослав. – Никифор Фока убит, а на троне любовник августы, с которым она сговорилась.

Об этом ему поведал воевода Свенельд.

– Все это выдумки и не правда, – горячо заверила гостья. – Госпожа хотела вас известить, но Цимисхий отправил ее на Проти. А теперь и гораздо дальше.

– Так, может, он-то тебя и прислал?

– Нет, клянусь. Я приехала, потому что… – договорить оказалось непросто.

– Ну, продолжай, продолжай, – усмехнулся князь. – Не успела придумать или правда не слишком приглядна?

– Да что ты, княже, ее мытаришь? – вступился за гостью Добрыня. – Она человек подневольный. Передала, что знала.

– А может то, что велели, – оборвал его Святослав. – Ладно, пускай подождет в сенях.

*

В палате князя остались двое. Он и Добрыня. Их тени стекали на пол и ярко чернели возле стола. Святослав сидел, опершись на него локтем. Рассматривал что-то возле себя. Добрыня ни разу не видел, чтобы князь был настолько задумчив.

– Вот ведь засада, – сказал Святослав, заметив, что сверлит его глазами. – Все это время я обвинял Феофано. Думал, связалась с Цимисхием, осуждал ее, злился. А теперь не знаю, где правда. Свенельд говорит одно, служанка другое.

– Так ты возьми и проверь, – предложил Добрыня.

– Да как тут проверишь…

– Пошли к Феофано меня. Уж я-то разведаю, что там да как.

– А, коли, это ловушка?

– И пусть. Они моргнуть не успеют, как я от них ускользну.

– Бахвал, – рассмеялся князь, но Добрыня остался серьезен.

– А вот посмотришь, бахвал или нет. Когда я тебя подводил?

Никогда – что правда, то правда. Добрыня был человеком слова и ни разу его не подвел. А чутьем обладал от матери, что недаром слыла вещуньей.

– Ладно, езжай, – сказал Святослав, – но будь осторожен. Коли найдешь Феофано, передай, что в беде ее не оставим. А другим – ни слова. Особенно воеводе Свенельду.

Добрыня кивнул.

– Угу.

– Не угукай, а слушай, что говорят, – приструнил его Святослав. – В дороге веди себя тихо. Ни в какие дела не встревай. И сразу меня извести. Я буду ждать твоего сигнала.

– Все будет сделано, князь, – на этот раз четко ответил Добрыня и пошел собираться в путь.

*

В сенях было шумно. На Анастасо смотрели со всех сторон. Слева от входа – пялилась стража. Справа – прислуга. И она отчего-то боялась, что потащат ее в темницу. Но вот появился Добрыня, взял ее за руку и молча повел на двор. Со двора они вышли к воротам, из ворот направились к дому, что виднелся среди рябин.

Анастасо не вырывалась, понимала, что не отпустит. С покорностью шла за своим провожатым. На крыльцо, через горницу – в спальню. И только здесь, увидев кровать, начала вырываться, и Добрыня ее отпустил.

– На рассвете мы поплывем к твоей госпоже. Так что как следует выспись, – сказал, собираясь уйти.

– А ты? – задала вопрос Анастасо.

– Посплю на конюшне, – ответил Добрыня и улыбнулся широкой улыбкой. – Не бойся, я не насильник. Приставать не стану, коли, сама не захочешь. Тут тебе не Византий.

*

К утру для них снарядили ладью на десять гребцов. Добрыня оделся и причесался так, чтоб его не узнали. Анастасо закуталась в скромный осте́г. Провожали их только прибрежные птицы и, когда ладья подплыла к середине реки да развернулась своими борта́ми – она была всего лишь одной из многих и очень скоро исчезла вдали.

Монастырь Дамидея

Основателем этой обители был Иоанн Цимисхий. Несколько каменных башень и деревянных построек окружала глухая стена. Комната Феофано располагалась на втором этаже, а на первом жила ее дочь.

Елене было двенадцать. Она росла у монахинь и узнала о матери только теперь. Их первая встреча была коротка. Феофано глодали сомнения, не подсунут ли ей чужого ребенка, но, когда увидела дочь, сомнения тут же отпали. Перед ней стояла она сама, только гораздо моложе и красивее, может быть. Большие распахнутые глаза смотрели испуганно и удивленно. Приближаясь к дочери, Феофано думала, разорвется сердце. Обняла ее, прижала к себе.

В тот день они мало о чем говорили. Из-за строгих правил девочку поселили с другими детьми. В остальном их никто не неволил, никто не держал взаперти, но и покинуть обитель они не могли, здесь попросту некуда было бежать.

Первые дни Феофано только молилась, но постепенно вошла во вкус повседневных занятий. Какое-то время она посвящала Елене, а какое-то проводила в саду. Особенно ей приглянулось ухаживать за цветами. Забота о них отвлекала от горестных мыслей.

В один из дней, гуляя среди листвы, она услыхала, что кто-то ее зовет. Обернулась, а позади стоит Анастасо. Появление бывшей служанки было столь неожиданным, что Феофано невольно воскликнула:

– Ты?

– Заклинаю вас, тише, – произнесла Анастасо. – Я здесь по поручению князя.

Ничего другого она сказать не успела. К ним подошла одна из монахинь.

– Какое счастье, не правда ли, – сказала с доброй улыбкой. – Ваша служанка жива. А мы-то считали ее погибшей.

Феофано ответила еле заметным кивком, не представляя, что делать и что говорить.

– Когда эта девушка подошла к воротам, – продолжил все тот же приветливый голос, – я сразу подумала, что она приехала к госпоже. Бедняжка, наверное, голодна и устала с дороги. Я оставлю вас ненадолго. Пойду, приготовлю ей келью и принесу поесть.

– Благодарю за радушие. Вы сама доброта, – смиренно ответила Феофано и, проводив монахиню взглядом, повернула глаза к Анастасо.

– Выходит, ты не погибла?

– О, нет. Я сбежала. А чтобы меня не искали, разбросала одежду на берегу.

Феофано брезгливо скривилась.

– Думаешь, я поверю?

– Иного не остается, – ответила Анастасо. – У ворот ближайший подручный князя. Он послан разведать, можно ли вас увезти. Если вы знаете способ, то я ему передам. Только, прошу, говорите быстрее, иначе сюда придут.

Феофано скользнула взглядом по монастырской стене. За ней начинался обрыв, и чернела морская гладь. Убежать без веревки не выйдет, а где ее взять.

Вот, если только…

– Когда одна из монахинь болела, – вспомнила Феофано, – ее осматривал лекарь – в домике у ворот. Там совсем никакой охраны. Наверное, думают, что больные не убегут.

– Я видела этот домик, – кивнула в ответ Анастасо.

*

Оставалось только сказать Добрыне. Анастасо делала вид, что это ее возница, и вышла, будто бы с ним расплатиться.

Услышав про домик, он удивился, как просто отсюда уйти – выдавай себя за больного и вот ты уже на свободе. Не надо ломать ворота и маять дружину в осаде. Да и князю незачем ехать. Управятся без него. Перед глазами Добрыни возникло видение, как они убегают, как плывут по реке, а такие видения были к удаче.

– Скажи госпоже, пускай прикинется хворой. А из домика заберем ее на ладью.

– Одна, без дочери, госпожа не поедет, – ответила Анастасо.

– Тогда возьмем и ее. Только подайте нам знак. Повесьте что-нибудь белое вот сюда.

Добрыня махнул рукой на старый развесистый дуб, чьи нижние сучья спускались почти до земли.

Анастасо кивнула, мол, так и поступят, и поспешила обратно к воротам. Добрыня, не отрываясь, смотрел ей вслед, и она обернулась несколько раз, чтобы снова и снова увидеть его глаза.

Тем же вечером в келье на втором этаже

– Я не умею притворяться больной. В монастыре нас этому не учили.

Елена с мольбой посмотрела на мать.

– О, поверь мне, это совсем не сложно, просто делай, как я.

Феофано зажмурилась, и дочь за ней повторила.

– Вот. Хорошо. И не вздумай открыть глаза. – Феофано сделала знак Анастасо, и та позвала монахиню, что впустила ее в обитель.

– Девочка потеряла сознание. Мы не знаем, как ей помочь.

Монахиня подошла к постели, осмотрела Елену долгим пристальным взглядом и молча ушла.

«Почему она ничего не сказала?» – забеспокоилась Феофано.

Однако монахиня вскоре вернулась. Вместе с ней пришла настоятельница, и принесли носилки.

– Как только лекарь пребудет, он немедленно проведет осмотр. В монастырь его допускать нельзя. На это время мы отнесем малышку в домик возле ворот.

– Я хотела бы находиться подле нее, – промолвила Феофано, не веря своей удаче.

Настоятельница благосклонно кивнула:

– И возьмите с собой Анастасо. Она поможет ухаживать за больной.

*

Приезда лекаря ждали до сумерек. В домике тускло горел светильник. Феофано сидела у изголовья постели, обнимая притихшую дочь, а воинственная Анастасо стояла возле открытой двери и напряженно смотрела по сторонам. Слева перед глазами – тянулась пустая равнина и темнела полоска леса вдали. Справа виднелся разросшийся по краям обрыва кустарник.

В тишине монотонно слышался плеск прибоя, и вдруг до слуха донесся легкий хрустящий шорох, словно кусты раздвигали рукой. Анастасо выскочила наружу и глянула в темноту.

Добрыня пришел не один. За его спиной виднелись суровые лица гребцов. Их было несколько – крепких, широкоплечих и по виду готовых на все. Вынырнув из кустов, они забежали в домик и, подхватив малышку – выскочили обратно. Добрыня жестами показал Феофано: «Ничего не бойтесь, лодка уже внизу». В ответ она быстро кивнула и, оперевшись на́ руку Анастасо, вышла из домика следом за ним.

*

В монастыре о случившемся стало известно к ночи. Обычно после осмотра лекари оставались в домике до утра, а заболевшую возвращали назад. Но возвращать никого не пришлось. Домик был пуст.

Узнав о побеге, настоятельница вздохнула: «Помоги им Господь».

– Никто не должен находиться в Обители против воли, – сказала она монахине, что пришла ее известить. – Сообщите Цимисхию то, что сочтете нужным.

– Мы напишем в письме, что августа внезапно исчезла, и сколько ее не искали, увы, не смогли найти, – ответила та.

Они прекрасно понимали друг друга.

Часть 15. Пропавшая

Первые дни ладья приставала к берегу вдалеке от селений, и узнать Феофано там было некому, разве что птицам.

На стоянках Добрыня не отходил от нее ни на шаг, развлекал веселыми байками и учил своему языку. А на служанку почти не смотрел. Анастасо и так к нему подходила, и этак. Добрыня ответит полслова и – опять к госпоже. Может, узнал, что служила Цимисхию и поэтому вел себя как чужой?

– От меня он этого никогда не услышит, – заверила Феофано. – За прошлое я тебя не виню, ведь теперь ты его искупила. Цимисхий – вот, кто исчадие зла. Одной рукой спасает людей. Другой – превращает в рабов. Мы обе лишь жертвы его злодейств.

Тогда оставалось последнее – во что не хотелось верить.

– Видно, Добрыне вы приглянулись.

– А он приглянулся тебе? – с улыбкой ответила госпожа. – Не беспокойся, для меня он всего лишь по́сланный князя.

Все ее мысли были о предстоящей встрече со Святославом – согласится ли на союз, пойдет ли против Цимисхия, вернет ли ее на трон. Обсуждать это с Анастасо она не хотела. А с Добрыней могла говорить открыто. На стоянках они частенько сидели вдвоем. Феофано расспрашивала о князе, и Добрыня охотно ей отвечал. Сам он, дескать, служил у него в дружине, а сестра Малуша была любимой женой. С тех пор, как она пропала, никто не мог ее заменить.

– Из-за того, что была красива? – допытывалась августа.

– Об этом я судить не могу, – отвечал Добрыня. – Как по мне, так ты даже краше.

Говорил он с улыбкой, желая ей угодить, но Феофано думала о другом. Святослав свободен, она свободна, и, если Цимисхий будет низложен, патриарху придется их обвенчать. В этой новой благословенной жизни, овеянной благодатью небес, не останется места для распрей. Империя обретет себе новые земли, а у князя появится новый титул, и отныне его будут звать – василевс.

Первые дни осени 970 г. Киев град

– Добрыня вернулся! – голосисто крикнули со двора.

Святослав посмотрел на Свенельда, с которым на пару сидел за столом. Воевода не знал причину отъезда Добрыни и только ворчливо буркнул:

– Что-то он здорово припозднился. Давно мы его не видали.

– Давно, – повторил Святослав, застывая глазами на тех, кто вошел. При этом взгляд был таким, что Свенельд обернулся через плечо и глянул туда же, куда и князь.

На пороге, ломая шапку, стоял Добрыня, а слева, возле плеча сверкала кольчугой красивая белобрысая девка.

– Ты смотри, и подружка ему под стать, – с издевкой отметил Свенельд. – Эй, Добрыня, жениться, что ли, надумал?

– Ага, надумал, – добродушно оскалился тот и выразительно глянул на князя. Выйди, мол, ненадолго, не могу говорить открыто.

– После трапезы ты, конечно, придти не мог, – вроде бы недовольно сказал Святослав и вышел следом за ним.

– Вот, ведь люди, поесть не дадут, – бросил вдогонку Свенельд и, повернувшись к столу, обмакнул соленое мясо в густую подливу.

*

Увидев внезапно вернувшегося Добрыню, Святослав подумал о худшем.

– Ну, что там? Напрасно сплавал? – спросил у него в сенях.

Вместо ответа Добрыня двинулся дальше к двери, и Святославу пришлось его догонять.

Собирая со всех сторон любопытные взгляды, они прошли по ярусным переходам, нанизанным, словно бусы, один на другой.

Возле какой-то дальней двери Добрыня остановился, постучался три раза и, услышав, что изнутри открывают засов, сказал Святославу:

– Теперь заходи.

– Это что за игры? – не понял князь.

– А ты погляди и узнаешь, – указал Добрыня на дверь.

Святослав толкнул ее, навалившись плечом, и шагнул за порог.

Навстречу ему повернулась девчушка – точная копия матери, что стояла рядом.

Святослав взглянул на нее и узнал Феофано. В скромной одежде она казалась лишь тенью себя самой и все же была прекрасна, как никогда.

– Пойди к Анастасо, – ласково приказала дочери, и та послушно ушла.

Святослав проводил ее краем глаза и вновь посмотрел на гостью. В горенке стало тихо, лишь скрипнула дверь, которую затворил Добрыня. Теперь разговору никто не мешал, и все же слова не шли с языка.

От волнения Феофано слегка дрожала.

– Вот мы снова и свиделись, – произнесла на ромейском. – Благодарю, что послали Добрыню. Иначе бы мы не спаслись.

– Добрыня действовал сам. Никто его не неволил, – ответил князь.

– Он говорил, вы знаете, что случилось, – промолвила Феофано. – После убийства супруга у меня повсюду враги. Цимисхий держит в заложниках моих сыновей. Синклит ему подчинился, армия поддержала, и, если в ближайшее время я не верну себе трон, в Империи не останется ваших друзей. Не будет ни доброй торговли, ни крепкого боевого союза, а будет вражда и раскол.

– Распря с Цимисхием меня не пугает, – сказал Святослав. – Не хочет мира, получит войну.

– О, поверьте, он тоже этого не боится, – возразила августа. – Он из тех, кто идет до конца, и поэтому побеждает. Никифор Фока стоял у него на пути, и, посмотрите, что вышло.

– Я не Никифор Фока.

Феофано слегка наклонила голову.

– Тогда посмотрите, что вышло со мной. Когда я сказала, что вы мой избранник и не выйду ни за кого другого – меня упрятали в монастырь.

Прямота, с которой она говорила, застигла князя врасплох.

– Признаться, я думал, что мы поженим наших детей.

– Они повзрослеют не скоро, – ответила Феофано. – А мы могли бы венчаться уже сейчас.

– Венчаться по вашим обычаям я не могу, – сказал Святослав.

– Разве вы не крестились вместе с княгиней Ольгой?

– Нет, и не буду делать этого впредь.

Ответ поразил Феофано в самое сердце.

– Не будете даже ради того, чтобы стать василевсом? – взглянула она удивленно. – Возможно, я недостаточно донесла свою мысль. У меня, как августы, есть право на трон. Такое же право получит и мой супруг. Но, разумеется, если я вам настолько противна…

– Не противна, – сказал Святослав. – Скорее напротив, но мы, как два берега, и нельзя нам сойтись.

– Из-за того, что верим в разных богов? Тогда и женитьба наших детей невозможна. Для них препятствие будет таким же, как и для нас.

– Они – это дело другое, – нахмурился князь. – Мы с матерью верили разно, и я не стану неволить своих сыновей, в какого бога им верить. Ярополк не раз говорил, что хотел бы креститься. А, значит, поступит по-своему, как и его отец.

– Поступить по-своему можем и мы, – ответила Феофано. – Если другого препятствия нет, обвенчаемся, не взирая на разных богов. А потом объявим, что это законно. Для людей мы сами как боги. Увидев мечи и копья, никто не посмеет нам возразить.

Она говорила с улыбкой, и ее глаза сияли так близко. Их красота сводила с ума.

– По нашим обычаям ты должна будешь стягивать с меня сапоги, – сказал Святослав, и сам не заметив, как перешел на привычную речь.

– Я сделаю это, когда ты захочешь, – перешла на тот же язык Феофано, ведь теперь понимала его хорошо, – но сначала нам надо поехать в Виза́нтий. А в Виза́нтии всем заправляет Цимисхий, и, пока он на троне, мы не сможем встретиться с патриархом и убедить его совершить обряд.

Святослав и сам рассуждал о том же, только причина была иной. Одолеть ромеев, которых не смог одолеть отец, и подчинить их себе – он и не думал, что ему представится этот случай.

– Отдохни с дороги. Вечером будет пир, там и свидимся снова, – сказал перед тем, как уйти, а Добрыне, что дожидался за дверью, велел помалкивать и о гостье, и о том, откуда она явилась. Расскажут, мол, только Свенельду. Остальные узнают после, когда наступит черед. Иначе, о беглой августе пойдет шепоток, и молва полетит в Византий, а там – ее сыновья, и это может им навредить.

*

В ожидании пира Феофано сидела в тереме возле окна. Комнат здесь было много. Феофано выбрала те, что разделялись пологом, а не дверью. В дальней, похожей на детскую – разместила дочь. В ближней, богато убранной и просторной – разместилась сама. Святослав прислал для нее наряд, красиво расшитый, но слишком длинный, и служанке пришлось его подрубить. Пока она шила да подшивала, дочь Феофано уснула, и августа решила ее не будить – время-то позднее, пусть отоспится, а утром отведает сладкого ароматного киселя и вкусных лепешек, которыми их угостили.

Следом за девочкой прикорнула и Анастасо. Феофано тоже прикрыла веки, давая глазам отдохнуть. А когда открыла их снова – за окном начинало светать.

«Почему за нами никто не пришел?» – мелькнула тревожная мысль.

Феофано тихонько встала и на цыпочках вышла за дверь. Однако стоило сделать шаг, перед ней сейчас же вырос Добрыня и, напирая грудью, заставил вернуться обратно.

– Ты что себе позволяешь? – метнулась к нему Анастасо, пробудившись, как видно, от шума.

– Осторожней, а то зашибешь кулаки, – сказал ей Добрыня. – Выпускать вас не велено.

– Кем не велено?

– Князем.

Анастасо враз отступила и взглянула на госпожу.

– Разве мы пленницы? – промолвила Феофано.

– Не пленницы, но выходить никуда нельзя.

– Ты не можешь нам запретить.

– И могу. И обязан, – отрезал Добрыня.

– Почему вы ссоритесь? – послышался детский голос, немного хриплый спросонья.

Феофано кинулась в дальнюю комнату успокаивать дочь.

– Мы не ссоримся, тебе показалось. Спи, – сказала ей ласково на ромейском и вернулась к Добрыне. – Твой голос ее пугает. Не говори так громко. Святослав приказал тебе нас охранять?

Добрыня угрюмо кивнул.

– Вечером принесли известие из мисянских земель. Разбили наших союзников – печенегов.

– Из-за этого отменили пир?

– Святославу теперь не до пира. Он думает, что тебе угрожает опасность. Ты ведь приехала от ромеев, об этом могут узнать.

– Опасности я не боюсь. Отведи меня к князю, – настойчиво произнесла Феофано, но Добрыня был непреклонен.

– Коли надумает, сам тебя навестит.

Сказал и, пригнувшись, вышел за дверь.

Как только снаружи стукнул засов, Феофано глянула из окна – снизу виднелся навес, а сверху желтела солома.

– Не вздумайте, там высоко, – воскликнула Анастасо.

– Последи за Еленой, – ответила Феофано и, взобравшись на узкий оконный выступ, спрыгнула вниз.

*

В палате князя слышались приглушенные голоса. Старый, надтреснутый, словно лед – принадлежал воеводе Свенельду. А молодой – Святославу. Оба были слишком раскалены разговором и не хотели друг друга слышать.

– Да что ты уперся, «она ни при чем, ни при чем», – говорил воевода. – Только явилась и сразу плохие вести. По-твоему, это случайность?

– Не случайность, – ответил ему Святослав. – Пока на троне Византия наши враги, хороших вестей и не будет. Для меня это ясно, как день. Одного я понять не могу. В своих посланиях Сфенкел меня уверял, что они с Икмором разбили мисян и взяли Переяславец. Значит, и печенеги должны быть там же, где и они. А порубили их возле Аркадиополя. Как это может быть?

– Об этом спроси у гонца, который тебе рассказал.

– Спрашивал, он не ответил. Видно, придется отправиться к ним самому.

– То есть как это самому? – всколыхнулся Свенельд. – А кто останется здесь? Твои сыновья еще слишком малы и не смогут тебя заменить.

– Не так уж они малы, – возразил Святослав. – Старшему почти восемнадцать. А среднему будет столько же через лето. В их возрасте я уже воевал.

– В их возрасте ты был другим. У тебя убили отца, и приходилось решать самому. А эти решать не привыкли. Что им в рот положили, то и жуют.

– Ничего, пожуют – разберутся. Ходить в полюдье не так уж и трудно.

– Хм, «не трудно», – буркнул Свенельд. – А коли опять взбунтуются деревляне? Об этом ты не подумал? Пока княгиня была жива, они вели себя тихо. Помнили, как отомстила им за обиду. А теперь ее нет, и как они поведут себя – неизвестно.

– В этом ты прав, – согласился князь. – За деревлянами нужен догляд.

– Княже! Княже! Беда, – прервал его взбудораженный голос.

– Что там? – нахмурился Святослав, посмотрев на вбежавшего гридня, а тот замахал рукой.

– Черница сбежала.

– Какая черница? Та самая? – вмешался Свенельд, но Святослав, не ответив, рванулся к двери.

*

Во дворе толпилась любопытная челядь. Многим хотелось узнать, что за женщина бросилась из окна. Однако при виде князя толпа расступилась, и Святослав увидал Феофано. Она сидела согнувшись и казалась раненой птицей, у которой подбили крыло.

Откуда-то сзади выскочил Добрыня и хотел поднять ее на руки, но Святослав подхватил ее первым и понес через двор.

*

Феофано позвали лекаря.

– Зачем мне лекарь. У меня ничего не болит, – пыталась она возразить.

Но князь ее не послушал. Уложил на мягкую шкуру, постеленную на лавке, а сам опустился на корточки рядом.

– Что же ты натворила. У меня чуть сердце не выскочило из груди.

– Прости, – сказала она. – Узнала, что у тебя беда, и решила придти, а Добрыня не отпускал.

– У него был строгий наказ.

– Я знаю, знаю, но разве мы не равны? Разве я не могу принимать решения вместе с тобой?

Нежность, с которой она говорила, трогала сердце, но в словах был вызов и желание настоять на своем.

– Что до меня – решение принято, – сказал Святослав. – Весной я пойду в поход. Сначала в мисянские земли, потом на Византий.

– Почему весной? Почему не сейчас?

– Впереди зима. Пока подготовлюсь, пока соберу людей – ударит мороз.

– Разве в мороз не выходят из дома? – с удивлением произнесла Феофано. – В ту ночь, когда был убит Никифор Фока, бушевала метель, но Цимисхию это не помешало отправиться в море на лодке.

– Наверное, то была не метель, а горстка снежинок, – снисходительно сказал Святослав.

Почувствовав, что сравнение ему неприятно, Феофано ответила, что Цимисхий часто ведет себя безрассудно.

Внезапно брови ее скривились.

– Что с тобой? Больно? – подался вперед Святослав.

– Кажется, да. Немного, – болезненно произнесла Феофано.

– Ну, вот, видишь. А говорила, лекарь не нужен. Погоди, я узнаю, куда он запропастился.

*

В тот день Святослав без конца навещал Феофано. Справлялся у лекаря о здоровье. Исполнял любые желания.

– Ловко вы его приручили, – восхитилась ее успехами Анастасо. – И всего-то заставили себя пожалеть. Видимо, на мужчин это действует посильнее любовного зелья.

– Смотря на каких, – ответила Феофано. – На благородных и сильных действует. На ничтожных и слабых – нет.

– Ах, если бы так и было. Тогда бы Цимисхий был благородным и сильным.

– Не вспоминай о нем к ночи. Иначе, снова явится мне во сне.

– А он является?

– Иногда.

– Это бывает, когда человек постоянно думает и не может забыть.

«Еще бы не думает», – ответила про себя Феофано. – «Он ведь не знает, куда я делась».

Ничего, очень скоро ему принесут немало известий. И одно из них будет весьма неприятным.

Византий. Личные покои василевса Иоанна Цимисхия

В первые дни, узнав о побеге, Цимисхий надеялся, что Феофано вернется в Византий, и никому ничего не сказал, но время текло, как ручей, а беглянка не подавала признаков жизни. «Куда она делась. Неужели мертва?» – терзался Цимисхий, не находя себе места. Подспудно он все еще верил, что Феофано опомнится и согласится пойти к алтарю. Влечение к ней было тягостным и рождало глухую ненависть к человеку, которого она предпочла. Не имея возможности поквитаться со Святославом лично, Цимисхий разнес союзных ему печенегов – заманил их в ловушку возле Аркадиополя и устроил резню. Но этого ему было мало. Он собирался вырвать у князя мисянские земли и готовился к этой битве, как никогда в своей жизни. По его приказу был создан особый отряд – та́гма бессмертных, в которую отбирали лучших из лучших. Каждый бессмертный стоил десятка бойцов. На их содержание тратились небывалые средства. Вскоре в Синклите начали замечать, что казна неуклонно пустеет. А поскольку причина не разглашалась, заподозрили, что Цимисхий взялся за старое, когда под видом военных расходов тратил ее на разгул и пьянство. Он и теперь нередко разгуливал пьяным, а на вопрос о расходах, осклабившись, отвечал, что жертвует на благое дело.

«Можно себе представить, какое это благое дело», – с иронией говорили Василию Нофу, как и прежде стоявшему во главе Синклита.

«Необходимо принять какие-то меры», – думал он сам, понимая, что все это связано с Феофано.

– Не пора ли тебе жениться? – обмолвился в разговоре с Цимисхием. Однако в ответ получил такую отборную брань, что задрожали стены дворца. Не желая их разрушения, евнух пошел по другому пути. Раз василевс не желает видеть невесту, невеста приедет к нему сама.

*

По прошествии нескольких дней Цимисхию доложили о приезде монахини, сопровождал которую отлучившийся из Византия Василий Ноф.

Для Цимисхия это было как гром среди ясного неба.

Василий Ноф привез Феофано? Но где он ее разыскал? Или все это время она укрывалась в каком-нибудь тайном месте, а теперь, наконец-то, решила себя объявить?

Исполненный самых разноречивых чувств Цимисхий вошел в особую комнату, где обычно встречался с Василием Нофом, и сразу увидел тоненькую фигурку возле окна.

«Феофано…» – зашлось его сердце, но монахиня обернулась, и ему стало ясно, что это вовсе не та, о которой он думал.

Перед ним была Теодора – сестра почившего василевса Романа, на которой ему предлагали жениться, чтобы как следует утвердиться на троне. Именно с этой целью Василий Ноф и привез ее во дворец.

По сравнению с Феофано она была, как пожухлая ветка – тощая, блеклая, начинавшая некрасиво стареть.

Едва взглянув на нее, Цимисхий поворотился и выскочил вон.

Следом вышел Василий Ноф.

– Зачем ты ее притащил? Я просил тебя? Как ты посмел? – накинулся на него Цимисхий. Когда его что-то злило, он начинал вести себя грубо и не стеснялся в выборе слов.

– Я сделал лишь то, что полагалось сделать тебе, – невозмутимо ответил Василий Ноф. – Теодора – твоя невеста. Ты должен выполнить обещание, которое дал.

Напоминание о женитьбе привело Цимисхия в ярость.

– Я говорил, что женюсь, если только откажется Феофано.

– Так ты до сих пор ожидаешь ответа? – с деланным изумлением молвил Василий Ноф.

– Ожидаю, – ответил Цимисхий и, кликнув телохранителей, ретировался в свои покои.

Возле самого входа один из них по имени Анемас неожиданно обратился к нему с вопросом – не может ли он рассчитывать на беседу наедине.

После стычки с Василием Нофом Цимисхий был сильно не в духе, но все же ответил, что может.

Отдалившись от остальных, они вошли друг за другом в сверкающий зал, где на низком подстолье теснились вина и блюда с кусками белого мяса, покрытого медом и тертым орехом.

– Угощайся, – рассеянно предложил Цимисхий, выбирая кусочек потолще.

– Благодарю, – откликнулся Анемас и, не притронувшись к мясу, продолжил. – Я знаю, вы набираете тагму бессмертных. Позвольте мне стать ее частью.

В ответ послышался чавкающий смешок.

– Для того, чтобы стать «бессмертным», мало носить броню. Надо уметь убивать.

– Я ни разу не был в бою – это правда, – с жаром сказал Анемас, – но, быть может, там, куда вы пошлете тагму, окажется князь Святослав. Я давно ненавижу этого человека и поклялся ему отомстить.

– Хм, за что? – взглянул на него Цимисхий.

– Мое настоящее имя Нуман. Я сын правителя Крита, – услышал в ответ. – Святослав и Никифор Фока лишили нас власти. За это отец их про́клял, но проклятье исполнено только наполовину. Никифор Фока нашел свою смерть. Остается убить Святослава. Я хочу покарать его сам.

– А сможешь?

– Смогу.

В глазах Анемаса была решимость.

«Этот змеёнок и правда способен ужалить», – подумал Цимисхий. В речах Анемаса ему почудился указующий перст. Святослав досадил им обоим так же, как досадил Никифор Фока. Объединившись, они исполнят проклятье. К этому их подтолкнула сама судьба.

– Ладно, давай посмотрим, чего ты стоишь. – Цимисхий вынул из ножен меч, предлагая начать поединок.

Анемас на мгновение замер.

– Я не могу. Я… не должен.

– Тогда умри, недоумок! – воскликнул Цимисхий и сделал выпад.

Сверкнувший в воздухе меч едва не вспорол открытую шею, но Анемас оказался проворнее и успел отразить удар. В его руке замелькала длинная спата. Цимисхий опомниться не успел, как острое лезвие ткнулось в грудь.

– Ты победил, – признал он свое поражение, но, когда Анемас отвлекся, чтобы убрать оружие, внезапным тычком в подбородок свалил его с ног. – Никогда не верь противнику на слово, – сказал в назиданье. – Иначе, умрешь еще до того, как станешь бессмертным. А ты им станешь. Иди к доместику тагмы и скажи, что прошел проверку.

*

Остаток дня Цимисхий провел один. От вина его развезло, и в голову снова полезли мысли о Феофано – где она, что с ней. Если бы только узнать, что она жива, если бы только узнать…

Часть 16. Добрыня

На берегу осенней реки разгружали торговое судно. Приехали гости из Новгорода. В теплых шапках и долгополых одеждах. В Киевом граде они были впервые и смотрели по сторонам с интересом. Сколько тут разного люда – тьма, да и только. А куда идти неизвестно.

– Эй, боярин, – обратились к рослому парню, что вел мимо них коня. – Не знаешь ли, случаем, где тут живет Добрыня, княжеский шурин?

– Да кто же не знает, – весело отозвался тот. – Идите за мной. Покажу.

*

Долго ли, быстро ли – дошли они до каких-то хором, невысоких, ладных, окруженных рыжей листвой.

– Вот его дом, – сказал коневод и двинулся дальше, а пятерых новгородских гостей оставил возле крыльца.

Стали они стучать и звать хозяина, чтобы вышел.

Дверь распахнулась, и на пороге вырос громадный двадцативосьмилетний детина. Новгородские гости не сразу его признали.

– Добрыня, ты ли это? – обступили детину и давай на радостях обниматься.

Поздоровавшись с каждым, Добрыня повел их в просторную светлую залу, что служила ему для трапез. Тут был и стол дубовый, и лавки по стенам. Новгородские гости расположились рядком, а Добрыня кликнул челядь и велел собирать на стол. Жил он хотя и без роскоши, которую не любил, но на столе у него было сытно. И яства всякие, и диковинное вино. Новгородские гости, отведав их, захмелели, и языки у них развязались.

Слово за слово, вспомнили старое. Как выпивали вместе, как лихих людей от города отгоняли.

– А теперь у нас тихо. Избавились мы от хазарских разбоев.

– Святослава благодарите, – сказал Добрыня.

– Слышали мы, собирается он в поход?

– Собирается, как вода потеплеет.

– А кого посадит вместо себя?

– Сыновей своих старших. Олега и Ярополка.

– Вот за этим мы пришли, – подбоченились новгородские гости. – Раньше-то он у нас княжил. А посадник, которого нам оставил, поссорился с волхарями и разорил их город. Там и сложил свою голову, и теперь нам нужен другой. Такой, чтобы ладил со всеми, и был не просто посадник, а княжьего роду. Пособи нам, земеля. Замолви словцо Святославу.

– Да вы и сами замолвите, – отозвался Добрыня, поднимаясь с насиженной лавки. – Сейчас я его позову.

И пошел за князем.

*

В княжеской гриднице было шумно и жарко. Сначала мерялись силой друг с другом, но явился Добрыня, и все устремились к нему. Тот был только с застолья, слегка шальной от вина, но сбить его с ног оказалось не просто. Кто ни ударит, стоит как скала. А если ударит сам – опрокинет на спину даже здоровяка.

Воевода Свенельд сидел в стороне и с недовольством смотрел, как балуется молодежь. Добрыню он не любил. И не только из-за того, что хватил его сына по уху и едва не оставил глухим. После этого они помирились, но внутри осталась враждебность. Свенельд опасался Добрыни, думал, что хочет занять его место. Уж слишком высо́ко вознесся. И всем-то он друг, и всем-то приятель. А чем заслужил? Песни красиво поет да стреляет метко? Эка невидаль, песенки петь. А стрелять и другие умеют, не то, чтобы лучше него, да в бою и того довольно. А вот знали б его дружки, от какого семени он повелся, так смотрели бы на него по-другому, но об этом княгиня Ольга велела молчать.

Добрыня словно почуял, что Свенельд на него косится и подсел к столу. Был он потный с натуги, оттого что махал кулаком. Вытер капли со лба и допил воеводову чарку.

– Не возражаешь? – спросил уже после. – В горле что-то посохло.

– А чего теперь возражать, коли, ты уже выпил, – ухмыльнулся Свенельд. – Своей, что ли, чарки нет, на чужие алкаешь?

– Да не за тем я пришел, – ответил Добрыня и огляделся по сторонам. – Хотел застать Святослава, но что-то его не видать.

– И не увидишь. У черницы он, у той, которую ты привез, – сказал воевода.

– А что стряслось-то?

– Уж будто бы ты не знаешь. Полюбилась она Святославу. Жениться на ней собрался.

– Да не может этого быть, – отмахнулся Добрыня. – Он сестре моей клялся, что не женится ни на ком другом.

– Эх, ты парень. Молод еще и не ведаешь жизни, – с деланным вздохом сказал Свенельд. – У князя с женами разговор один – родила и в сторону. Сестру твою он считает погибшей. А ради этой и терем материн переделал, и поход затеял.

– С чего ты взял, что ради нее?

– А, вот, сам у него спроси.

Добрыня резко вскочил и, опрокинув пустую чарку, ринулся вон из гридни. Видно слова о походе задели его за живое.

«Посмотрим теперь, как он будет служить тебе, князь», – пряча усмешку, подумал Свенельд. – «Видно, придется опять положиться на старого воеводу. Оно и вернее».

*

В тереме не было ни Феофано, ни Святослава.

– Где они? – рявкнул Добрыня на сидевшую там Анастасо.

– На конюшню пошли. Посмотреть лошадей.

– Ах, лошадей!

Добрыня резко поворотился и побежал обратно по лестнице, но теперь уже через сени на двор.

*

Возле конюшни на него поглядели искоса, но останавливать не решились.

Добрыня с грохотом распахнул тяжелую дверь и ворвался в пропахшее конским навозом стойло. Внутри, желтовато мерцая, горел светильник. Возле него застыли две тени. Та, что длиннее, явно принадлежала князю. Та, что короче – его византийской гостье. Услышав, что кто-то вошел, они отпрянули друг от друга, но Добрыня успел заметить, как Святослав, нагнувшись, целует ее в уста, и выскочил из конюшни.

*

– Эй, Добрыня, стой, – нагнал его Святослав.

Добрыня взглянул исподлобья. В ухе у князя болталась сережка, что когда-то была у Малуши.

– Ты бы снял ее. А то ведь мешает, наверно.

– Не мешает, – нахмурился князь. – Твоя сестра дорога мне. Я ее не забыл.

– Не забыл, а женишься на другой, – усмехнулся Добрыня.

– Так ты за этим меня искал, поговорить о женитьбе?

В голосе князя слышалось недовольство.

– Не за этим, – ответил Добрыня.

– Тогда зачем?

На языке вертелось бранное слово, и Добрыня еле сдержался.

– В город прибыли новгородские гости. Хотят тебя видеть и кое о чем попросить.

– С просьбами пусть являются в гридню, – коротко отрубил Святослав.

И Добрыне осталось только кивнуть.

*

Вечером в княжеской гриднице за широким длинным столом собрались на совет. Рядом со Святославом расселись его сыновья и разодетый в золото воевода Свенельд. Пришел погодя́ и Добрыня. Привел новгородских гостей.

Сперва просители по обычаю поднесли Святославу подарки и каждый подолгу хвалили, чтобы поднять ему цену. Был тут и меч с особенной рукоятью, и серебряная узда для коня.

Святославу подарки пришлись по душе. Особенно меч.

– Смотри, Добрыня, какой клинок, – восхитился он. – Хочешь, попробуй его в руке?

– Да куда мне, еще порежусь, – ответил тот.

В гриднице засмеялись. Добрыня слыл зубоскалом, и никто не заметил, что сам он даже не улыбнулся. Сыновья Святослава ловили каждое его слово. Старшие Ярополк и Олег – с восторгом, а младший Владимир – с гордостью, ведь Добрыня был ему дядькой.

Услышав, что новгородцы хотят себе князя, а иначе, дескать, найдут его сами, Святослав спросил сыновей – согласятся они или нет. А у тех одно на уме – кому оставаться в Киевом граде вместо отца.

– Пускай Ярополк идет к новгородцам, – покосился на брата Олег.

– Лучше ты иди. А я буду княжить тут, – ответил ему Ярополк.

Новгородские гости переглянулись. Не ожидали, видно, отказа и теперь не знали, как поступить – отправиться восвояси или дальше настаивать на своем.

– Просите Владимира, – сказал им Добрыня.

– Владимира? Он же еще дитя, – хохотнули Олег с Ярополком, принимая за шутку его слова. И все, кто был в гриднице, поглядели на юного княжича. От этого он смутился и покраснел, как вареный рак.

– Ничего, при мне будет княжить. Я-то уже не дитя, – подбодрил племянника дядька.

– Так ты что же, – метнул в него удивленный взгляд Святослав, – поедешь в Новогород, а в поход со мной не пойдешь?

В гриднице стало тихо.

– Пошел бы, княже, но не хочу оставить Владимира одного, – ответил Добрыня.

За его словами скрывалась обида. Видно, крепко засела из-за сестры. А уж, коли, дело пошло на разлад – убеждать и настаивать бесполезно.

– Что ж, как знаешь, – сказал ему князь и повернулся к гостям.

– Дай нам Владимира, – сразу откликнулись те, давая понять, что согласны и на мальчишку, если рядом будет Добрыня.

– Вот он вам, – кивнул Святослав на младшего сына, и новгородцы ушли.

С ними ушел Добрыня и увел племянника за собой, а в гридне остались старшие княжичи и воевода Свенельд. При гостях он вел себя тихо, но стоило новгородцам уйти – принялся их бранить.

– Князя им, видишь ли, подавай. А сами чуть что угрожают, и Добрыня на их стороне. Надо было сказать, что в Киевом граде оставишь Олега, чтобы потом не бузили…

– Олега я не оставлю, – перебил Святослав. – Отдам княжение Ярополку.

– Как Ярополку?! – воскликнул Олег. – Я же старше и лучше владею мечом.

Он и правда казался взрослым по сравнению с худеньким братом и выглядел крепким дубком, способным выдержать что угодно.

– Вот, потому что ты сильный и лучше владеешь мечом, я и отправлю тебя туда, где нужнее сила и меч, – ответил отец, – Княжить будешь у деревлян. И во всем помогать Ярополку.

– Да он же… – Олег поморщившись глянул на брата, взиравшего на него с торжеством.

– У тебя был выбор, и ты его сделал, – сухо сказал Святослав. – Отказался пойти к новгородцам, значит, нечего и стенать. Или иди к деревлянам. Или иди куда хочешь. Я тебя не держу.

– Да как это так не держишь, – вступился за княжича воевода. – Он же твоя кровинка. Разве можно его прогонять. А ты без нужды, не перечь, – накинулся на Олега. – Отец тебе дело сказал. На кого ж ему положиться, как не на старшего сына? В Киевом граде справится даже Владимир. А в деревлянских землях – только такой умелый воин, как ты.

– А кто будет править вслед за отцом? – с тревогой в голосе проговорил Олег. – Я не хочу быть обычным князем. Я хочу быть – Великим, и занять его место.

Свенельд показал ему жестом, прикуси, мол, язык, но Святослав и не думал сердиться. Слова Олега его рассмешили.

– Твое желанье похвально, – сказал он сквозь смех. – По юности я был такой же. Собирался возглавить дружину отца. Правда, его убили раньше, чем я повзрослел. Так уж сложилась судьба. Она указала мне путь, и, пока я жив, Великим князем не станет никто другой. Даже мои сыновья.

– Прости, отец, – пробормотал Олег, подобрав свои толстые губы. – Я просто хотел разобраться, кого ты прочишь вместо себя.

– Разберешься, всему свое время, – похлопал его по плечу Святослав, но имя преемника не назвал.

*

– Почему ты не скажешь им правду? – спросила его Феофано, когда услышала, что говорил с сыновьями. – Пускай заранее привыкают, что твоим наследником будет наше дитя, а не тот – кто «старше», и не тот – кто «сильнее».

– Сперва ему нужно родиться, а для этого ты должна быть моей, – с улыбкой сказал Святослав и хотел обнять, но она ускользнула. – Да что с тобой? – воскликнул в сердцах. – То целуешь, а то извиваешься, словно змея. Уж решила назваться женой, так и веди себя как жена.

Феофано взяла его за руку, с нежностью заглянула в глаза, слегка взбешенные от того, что она непокорна.

– Я буду твоей, как только нас обвенчают, клянусь. Но мы ведь не знаем, как долго продлится война, а наследник должен родиться в Порфировой зале. Тогда он получит право на трон и не будет считаться бастардом. Ты же видел, что было, когда Добрыня застал нас в конюшне.

– Ах, так ты из-за этого, – немного спокойнее произнес Святослав. – Не бойся, я умею быть осторожным. А что до Добрыни, – шепнул, привлекая ее к себе. – Скоро он уезжает и никому ничего не расскажет.

Накануне отъезда

Утром посовещавшись, новгородские гости решили, что надо скорее трогаться в путь. Осенние дни становились все холоднее, и приходилось спешить. Об этом они сказали Добрыне, и тот впопыхах нагрянул к племяннику в спальню, чтобы собраться в дорогу.

– А Новгород – это далёко? – спросил у него Владимир.

– Далёко, – услышал в ответ. – У нас там будет другая жизнь, не такая, как в Киевом граде.

– И не будет братьев?

– Не будет.

– И друзей?

«Не будет», – хотел ответить Добрыня, но во время спохватился.

– Почему не будет? Там-то друзей у нас много. Гораздо больше, чем здесь, – добавил, рассеянно поглядев по углам.

В спальне Владимира стояли два платяных сундука. Оба были длиною в человеческий рост. Добрыня сложил одежду в один и попробовал приподнять, но всей его силы хватило на то, чтобы сдвинуть немного к двери.

– Дай-ка я помогу, – сказал ему кто-то.

Добрыня глянул через плечо. Возле двери стоял Святослав. Вдвоем они взяли сундук и понесли на двор. На лестнице их увидели гридни, перехватили ношу и потащили дальше, а Добрыня и Святослав остались стоять на ступенях. Какое-то время молчали, не зная с чего начать.

Первым нарушил молчание князь.

– Для вас снарядили большое судно. Надеюсь, провизии хватит.

– Коли, не хватит, купим на берегу у селян, – ответил Добрыня, ведь накануне продумал каждую мелочь пути.

– Береги Владимира. Глаз с него не спускай, – велел Святослав.

– Об этом мог бы не говорить. Не чужой он мне чай, – в глазах Добрыни мелькнула прежняя теплота.

Святослав широко улыбнулся, и они обнялись. По-дружески. Как бывало раньше.

– Позови мне сына. Пускай придет попрощаться.

– Позову, – ответил Добрыня и, быстро ступая, пошел обратно.

*

В детской слышались голоса. Один Владимира – звонкий. Другой Анастасо – потише.

– Ты чего здесь? – не слишком приветливо буркнул Добрыня. Поначалу эта красивая девка ему приглянулась, показалась открытой и милой, но потом отношение изменилось. Слишком уж раболепно вела себя со своей госпожой.

– Смотри, что она принесла, – похвалился Владимир и показал на блюдо, лежавшее на столе, на котором до́верху было сластей.

– Потом угостишься. Иди к отцу, он хотел тебя видеть, – Добрыня слегка подтолкнул племянника, чтобы шел поскорее, и тот послушно скрылся за дверью.

Две пары глаз уставились друг на друга.

На Анастасо был ладный теплый наряд. Туго сплетенные волосы золотились, обви́тые скромным простым ободком.

– Уезжаешь? – спросила она, прикрывая спиною тяжелую дверь.

– Уезжаю, – коротко отозвался Добрыня.

– Можно и я с тобой?

– Со мной? Куда это?

– Да туда же, куда и ты. Не хочу возвращаться в Византий. Как подумаю – так хоть в воду бросайся.

– Мне казалось, тебе там по нраву, – удивился Добрыня.

– Совсем не по нраву, – ответила Анастасо. – Там я чужая и никому не нужна.

– А как же твоя госпожа?

– Найдет другую служанку. А мне прислуживать надоело. Привольная жизнь милее.

Добрыня потер подбородок. Выходит, он в ней ошибался? Она не рада неволе и ведать не ведает, как из нее уйти?

– Я бы взял тебя, – произнес в раздумье. – Вот только не знаю кем…

– Да кем угодно, – принялась убеждать Анастасо. – Я много чего умею. И кашу варить, и одежду чистить, и за Владимиром пригляжу.

«Опять она за свое», – разозлился Добрыня. – «Одежду чистить, кашу варить…»

– Ты же сказала, прислуживать надоело, – поглядел исподлобья.

– Так это – другим, – ответила Анастасо. – А тебе готова прислуживать, сколько захочешь. Хоть сегодня, хоть завтра, хоть целую жизнь. Не могу без тебя. Всю душу ты мне иссушил!

Сказала скороговоркой и хотела уйти, но Добрыня окликнул ее:

– Погоди.

Анастасо тут же поворотилась и увидела, как открывает пустой сундук.

– Неси сюда свои вещи, – сказал, не глядя в глаза. – И обувку теплую не забудь, а то в дороге замерзнешь.

– Сейчас. Я скоро, – обрадовалась Анастасо и метнулась к двери.

На следующий день

Утром погода выдалась ясной и ладьи новгородцев ушли по тихой, укрытой дымом, реке. На берегу собралось несметно народа, ведь среди провожавших были князь Святослав и воевода Свенельд. Пришли и Олег с Ярополком, и мать Олега в уборе княгини. А Феофано осталась в тереме. Возле дочки.

Внезапный отъезд служанки застал обеих врасплох. Святослав прислал на подмогу заботливых нянек, но Елена к ним не привыкла и начинала плакать, если мать куда-нибудь уходила.

Феофано с ужасом думала, что будет дальше, когда наступят теплые дни и Святослав поведет дружину в мисянские земли. Сама она собиралась поехать с ним, а дочь оставить на Анастасо, и теперь, лишившись служанки, пребывала в смятении, как поступить: доверить Елену чужому догляду или подвергнуть опасностям долгой походной жизни.

Когда, проводив ладьи, Святослав явился в светлицу, она объявила ему с порога, что намерена ехать с Еленой.

– Для этого нам понадобится несколько крытых повозок, крепкие рослые лошади и три десятка рабов, – уверенно зазвенел ее голос. – А так же посуда, одежда, спальные принадлежности…

– Что? Принадлежности? – дрогнув плечами от смеха, перебил Святослав. – Ты понимаешь, что значит военный поход? Это холод и грязь. Это смерть и убийство. Твоей изнеженной дочке там делать нечего. Пускай дожидается здесь.

– Абы с кем я ее не оставлю. Об этом не может быть речи!

– Тогда оставайся с ней. Или поручим моим сыновьям. Им-то ты доверяешь?

Феофано слегка закусила губу. Святослав как будто читал ее мысли.

– Доверяю, – пришлось ответить. – У тебя прекрасные сыновья, в этом нет никаких сомнений. Но одного ты отправил в Новгород, другого, кажется, в Овруч. А третьего…

– Третий останется здесь. Вот он за ней и присмотрит.

Третьим был Ярополк – тот самый, что собирался креститься.

– Он еще слишком молод и не справится в одиночку, ведь у него так много забот, – неуверенно произнесла Феофано.

– Ему на подмогу останется сын Свенельда, – было сказано ей в ответ. – Он будет следить за Еленой как за зеницей ока и никому не позволит обидеть.

– О нем я, кажется, слышала. Говорят, Добрыня его побил?

Замечание вышло едким.

– Добрыня побил бы любого. А Люта побьет не любой, – сказал Святослав. – За него я ручаюсь, как за себя.

После этого довода спорить было бессмысленно, и Феофано сдалась.

– Что ж, раз уж ты за него поручился, тогда и мне беспокоиться не о чем, – произнесла, улыбнувшись.

Она и мысли не допускала, что останется здесь с Еленой и будет сидеть в стороне, когда решается их судьба. Но как убедить Святослава, чтобы думал о ней, как о равной? Для этого мало очаровать его сердце и покрыть поцелуями губы. Для этого надо быть сильной. А иначе, взяв ее замуж и получив сандалии василевса, он поступит с ней так же, как поступали другие мужья – удалит в гинекей и будет править один.

– Поскольку мы действуем вместе, как два союзных правителя, – изрекла она самым значительным тоном, – я хочу оказать поддержку твоим войскам.

– Это как же? Молитвой? – не слишком внимательно произнес Святослав.

– Не только молитвой, но и хитрой уловкой, – пояснила свои слова Феофано. – Помнишь, как печенеги стояли у Киева града, и ты помчался его вызволять? В Виза́нтии у меня остались кое-какие друзья. Надо послать им известие, и они устроят мятеж – где-нибудь в Каппадокии, вдалеке от мисянских земель. Тогда Цимисхий разделит войско, и тебе будет легче его одолеть.

– Я и так его одолею, – ответил князь. – Но разделить его войско – хорошая мысль. Называй имена. Отправим послание с голубем. В Переяславце его получат и доставят твоим друзьям.

Часть 17. Возвращение в Переяславец

Получив послание князя, в Переяславце собрали совет и сели решать, кого бы отправить к ромеям, на которых он указал.

– Отправьте меня, – предложил Калокир. – Все эти люди мне хорошо известны, так что отказа не будет. Я сумею сподвигнуть их на мятеж.

– Да куда ты пойдешь, – возразили ему. – Тебя ведь считают саратником князя.

– Тех, кто считает, не так уж и много. Постараюсь не попадаться им на глаза.

На этом и сговорились. Калокира здесь многие знали. С тех пор как Никифор Фока послал его к Святославу, он настолько прочно прижился в дружине, что его почитали за своего.

Особенно благосклонно к нему относился Сфенкел, отвоевавший Переяславец у господаря мисян. Самого господаря не стало прошедшей зимой, а сына его Бориса обязали выплачивать дань. Борис против этого не восстал и с покорностью принял свою судьбу. По его приказу мисяне служили у князя. Одни в дружине Икмора, сидевшего в Доростоле. Другие у Сфенкела – в Переяславце. Как человек ученый и знающий языки, Калокир подвизался писарем и толмачом. Сфенкел ему доверял и, нисколько не сомневаясь, отправил его с поручением, которое дал Святослав.

Мятеж

Осень в мисянских землях не так холодна, как на северных реках, и не препятствует быстрому продвижению войск. В предстоящей осаде Переяславца, или, как здесь его называли – Преслава, Цимисхий хотел участвовать лично и лично отдать приказ о ее начале.

Утром перед отъездом он неустанно молился, чтобы небесные силы послали ему победу, а после отправился в Храм заручиться благословением патриарха.

– Спешные вести, – шепнул ему запыхавшийся страж.

– Откуда? – обмер он сердцем.

– Из Каппадокии. Там мятеж.

*

Узнав подробности мятежа, Цимисхий велел привести Василия Нофа. Глава Синклита был так потрясен, что у него едва не случился припадок. Среди мятежников были сродники василевса, которого свергли с престола.

– Эти подонки вопят, что хотят отплатить мне тем же, – усмехнулся Цимисхий, заменяя бранью их имена. – Как видишь, Никифор Фока даже мертвым мне досаждает. Придется отправить к мятежникам Варду Склира. Этот, по крайней мере, меня не предаст.

– А что же с походом в мисянские земли? – тряся подбородком, напомнил Василий Ноф.

– Отодвинется на весну, – ответил Цимисхий. – Да не трясись ты. Ничего смертельного не случится. По всем донесениям Святослав нагрянет в мисянские земли летом. К этому сроку я обескровлю не только Переяславец, но и другую их крепость на побережье.

Этой крепостью был Доростол.

Весна 971 г. Окрестности Переяславца

Темное небо так ярко сияло звездами, что Калокир решил не устраивать долгий ночлег и, чуть отдохнув, продолжил идти вперед. Дорога тянулась среди деревьев широкой протоптанной полосой. Ночная тишь не пугала путника. Встреть он лесных разбойников, попросил бы его накормить, ведь догрыз последнюю корку хлеба, и теперь от голода подводило живот.

«Ничего», – утешал себя Калокир, – «Переяславец уже за лесом. Приковыляю в город – там у них хлеба вдосталь».

И вдосталь добрых друзей.

После всех пережи́тых мытарств Калокир и не чаял, как оказаться среди своих. Подстроенный им мятеж в Каппадокии разгромили так быстро, что он едва успел убежать. Поначалу мятежников было много. Они собирались толпами и грозили Цимисхию смертью, но на поверку грозившими оказались одни крикуны и, когда появились войска, их пыл рассеялся, словно дым. Зачинщикам мятежа предложили сдаться, и они это сделали ради спасения жен и детей. Самого Калокира едва не схватили, но, владея многими языками, он сумел прикинуться чужеземцем, и его отпустили с условием, что уберется прочь. В Каппадокии он и правда был чужаком. Первое время ему помогали паломники. Приходилось и спать на голой земле, и тащиться босым по камням, ведь у него отобрали все ценное, не оставив ни обуви, ни накидки. Так и шел от города к городу – прося подаяние и собирая объедки.

Лесная просека возле Переяславца завершала последнюю часть пути. Несмотря на усталость, Калокир шагал широко и быстро. Деревья вокруг казались застывшими, но внезапно их ветви медленно покачнулись, и на дорогу вышла понурая лошадь – громадная, черная, словно потухший костер.

Увидев ее, Калокир от испуга застыл на месте. В первый момент ему показалось, что это призрак, а, когда до него дошло, что она из плоти и крови – приблизился к ней и опасливо тронул за холку.

На лошади серебрилась узда.

– Где ж твой хозяин, – пробормотал Калокир, и, словно в ответ на его вопрос коняга поворотилась и, мерно ступая, пошла обратно к деревьям.

Возле корявого пня она опустила морду. Калокир осторожно взглянул и с трудом различил кого-то лежащего на земле. Придвинулся ближе – убитый дружинник. Похоже, его догнали стрелой. Но кто? И куда он ехал? Из города или в город?

Калокир взвалил убитого на́ спину лошади и повел ее вдоль дороги, не оставлять же беднягу зверью.

Постепенно деревья стали редеть, а значит, город был уже близко. И вот, среди тишины раздался какой-то пронзительный звук. Потом еще и еще.

«Да это же… боевой рожок», – обомлел Калокир. Прислушался – точно рожок. Но не дружинников князя. И не мисян. А тот, что в ходу у ромеев. Протяжный и в то же время зловещий.

Потихоньку сойдя с дороги, Калокир дошел до деревьев, что росли на окраине леса, и, раздвинув жесткие ветки, уставился на огни, озарявшие городские ворота. Возле них сновали ромеи и таскали что-то в носилках. А поскольку их было много, сомневаться не приходилось. Днем они захватили город и теперь собирали раненых и убитых.

Калокир лихорадочно начал думать, как поступить. В город соваться опасно, там его могут узнать. Так куда же теперь податься? Разве что в Доростол, предупредить о том, что случилось. Другого выхода нет…

Калокир посмотрел на убитого.

– Прости, брат, – пробормотал чуть слышно и скинул тело на землю. Стащил с него сапоги и одежду, ведь своя была полурваной, и, быстро переодевшись, взобрался на лошадь.

В захваченном городе

– Приветствую, господарь, – воскликнул Цимисхий, окинув стоявшего перед ним Бориса насмешливым взглядом. Выглядел господарь неважно. Видимо, был напуган и не пытался этого скрыть. Во время штурма мисяне бились против ромеев, а, значит, он приказал им, какую сторону выбрать.

Тронная зала сверкала огнями. Здесь и намека не было на кровавую бойню, которая только что бушевала снаружи.

– Вы знаете, кто я? – спросил Цимисхий, не услышав ответных приветствий.

– Думаю, да, – еле слышно проговорил Борис, но приветствовать так и не стал. Может, не видел в нем ровню, а, может, хотел унизить, как унижают наследные господари безродных, не имеющих права на трон.

«Ну, я тебе это припомню», – разозлился Цимисхий.

– Прошу меня извинить, что нагрянул без приглашения, – съязвил он с учтивой улыбкой. – Поверьте, я вам не враг, а добрый союзник. Отныне ваша семья и вы под моей защитой.

Услышав эти слова, Борис слегка оживился. На покрытом испариной лбу разгладилась скорбная складка, а в глазах, непомерно больших и как будто истлевших, мелькнула надежда.

– Так мы не пленники?

– Разумеется, нет, я же сказал.

– А что будет с городом? У него разрушены стены.

– Все, что разрушено, мы залатаем, а вашу семью, жену и детей, переправим в Византий. У вас ведь, наверное, есть наследник?

– Нет, увы, – не моргнув и глазом, ответил Борис.

– Хм, странно, – уставился в пол Цимисхий. – А меня уверяли, что есть.

– Тогда пусть укажут, кто его мать. Господь послал мне одних дочерей. О сыне я только молюсь.

«Молится он…» – подумал Цимисхий. – «Спрятал, небось, подальше».

– Что ж, полагаюсь на вашу честность. И не только в этих вопросах, но и в других. Как я слышал, в городе верховодил ставленник князя по имени Сфенкел. Не могли бы вы указать его среди пленных.

Ответ Бориса последовал без запинки.

– Теперь это вряд ли невозможно. Сфенкел бежал в Доростол. Он и мне предлагал, но я отказался.

Значит, пленные говорили правду.

– С ним было много людей?

– Из тех, что я видел – немного, но все они истекали кровью. Раненых повезли на повозках. Если пошлете погоню, то сможете их догнать.

И попасть в засаду, которую там устроят?

– Благодарю за бесценный совет, – любезно ответил Цимисхий. – Эти сведенья мне пригодятся.

«Отправлюсь туда через несколько дней и подожду корабли», – размышлял он чуть погодя, поручив своим людям приглядывать за Борисом. – «Когда по реке подойдет три сотни дромонов, Доростол будет взят».

Начало лета 971 г. Залив на северном побережье мисянских земель. Недалеко от лагеря князя

– Эй, ты кто? – окликнули Калокира.

– Да свой я, свой, – ответил он, слезая с коня. – Веди меня к воеводе. Скажи, Калокир приехал.

*

Спросонья Свенельд не понял, что ему говорят.

– Калокир?.. Откуда он? Что ему надо?

Но потом до него дошло. Калокир?!

– А, ну-ка, давайте его сюда.

Вскочил с лежанки из срезанных веток, смахнул с рубахи приставшие листья и наскоро опоясал себя мечом.

Не любил он спать на голой земле, всегда стелил себе ветки. Но шатер для ночлега ставили только один, ведь с ними была Феофано, и князь проявлял заботу. Правда, забота эта была такова, что за по́логом они ночевали вместе, и оттуда слышались ахи и вздохи, а утром, когда наступало время садиться в ладьи, Святослав поднимал ее на руки, чтобы не замочила ног.

Свенельд ни разу не видел князя таким влюбленным. До войны ли тут, раздумывал он, наблюдая за Святославом, но тот, угадав его мысли, говорил, что Перун на их стороне, а значит, пошлет им удачу.

Удача и правда простерла над ними свою благодать. Дружину князя и без того большую толпой пополнили печенеги. Святослав сказал им, что ромеи убили их братьев, и они поклялись отомстить, а уж если кому-то грозили смертью, то слово свое держали твердо.

И все-таки воевода был неспокоен. Когда поначалу бывает гладко, без подвоха не обойдется, и Калокир, уж верно, явился не просто так.

После долгой разлуки Свенельд не сразу его признал. Оброс, как медведь, отощал до впалых глазниц и броня с чужого плеча.

– Что с тобой? Где ты так истрепался?

– Ох, и не поминай об этом. Думал я, что недруги василевса поднимут вселенский мятеж, а его рассеяли очень быстро. Этот Цимисхий не то, что Никифор Фока. И в Каппадокии успевает. И в мисянских землях. Переяславец уже захватил. А теперь осаждает Дри́стру…

– Какую Дри́стру? – перебил Свенельд, потрясенный тем, что услышал. – Ты по порядку, по порядку мне расскажи.

– Дри́строй у нас зовут Доростол, – возвышая голос, сказал Калокир, ведь тоже был взбудоражен. – Поехал я после ареста мятежников к Сфенкелу. Ну, как поехал – побрел на своих двоих. А там уже ходят ромеи…

– Где?

– В Переяславце. Я же толкую…

– Да ты ведь толкуешь, словно язык тебе не родной.

– Так он и есть не родной. А, коли, будешь перебивать, так и вовсе начнет заплетаться. Ты меня не ругай. Ты лучше слушай, что было дальше. Увидел я, значит, что город взят и рванул в Доростол…

– К Икмору? – не удержался Свенельд.

– К Икмору, – кивнул Калокир, – и все ему доложил. А он говорит, поезжай, мол, до наших, перехвати по дороге. Святослав отправил известие, что его дружина идет на ладьях.

– Он и сам здесь.

– Кто?

– Святослав.

– Так что же мы тут толчемся. Надо скорее к нему.

Калокир огляделся по сторонам, и взор его ткнулся в шатер, чей большой островерхий купол выглядывал из кустов.

– Ох, ты, какие хоромы. Чьи же это такие? Князя?

– Князя, – буркнул Свенельд и пошел к шатру.

*

Феофано пила вино. Распустила черные волосы по плечам и возлежала на шкурах, прекрасная и нагая.

Святослав смотрел на нее, и ему казалось, что перед ним какое-то божество, она и была божеством, когда ласкала его на ложе из шкур. Ни с кем ему не было так хорошо. Никого не желал он так сильно.

От одной только мысли об этом захотелось снова ее обнять, но снаружи раздался настойчивый стук. Святослав потянулся к одежде.

– Куда ты? – спросила его Феофано.

– Похоже, это Свенельд, – отозвался князь, надевая рубаху. – Пойду, спрошу, чего ему надо. Просто так он стучаться не станет.

– О, разумеется. Можешь идти.

Феофано вела себя, как госпожа. Видно забыла, кому должна подчиняться.

– Оставайся тут. Я скоро вернусь, – произнес Святослав с усмешкой и вышел.

Какое-то время спустя

На берегу, покрытом песком и высокой травой, дымили седые костры. Возле костров лежали вповалку. Но один костер догорал в стороне от других. Позади него зеленело взгорье. Вдали, где вечернее небо падало в море – разливался яркий кровавый закат.

Всполохами от костра озаряло лица Свенельда и Калокира. Первый по-стариковски хмурил чело. У второго устало блестели глаза.

Картина того, что случилось, представала все неприглядней. Поначалу мисяне вели себя дружелюбно. Снабжали дружинников князя едой и одеждой, привечали в своих домах. С приближением осени, когда наступило время полюдья, их господарь назначил, кому и сколько выплачивать дань. В Переяславец и Доростол потянулись возы. А потом неожиданно грянула весть – печенеги уехали в поисках легкой добычи и возле Аркадиополя их перебили, то ли опившихся брагой, то ли какой-то отравой.

После этого к Святославу послали гонцов. Переяславец оборонять было некому. И не вспыхни мятеж в Каппадокии, Цимисхий взял бы его еще до зимы.

– Так, ты говоришь, что была осада? – уточнил Святослав. – А стены там как? Пробиты?

– К городу близко я не ходил, – ответил ему Калокир, – но издали мне увиделось именно так.

– Тогда немедленно надо идти туда.

– А ромеи тем временем возьмут Доростол и ударят нас с тыла, – вмешался в их разговор воевода, но Святослав отмахнулся:

– Пошлем подмогу, и не возьмут.

– В Доростоле мы держимся крепко, но подмога будет не лишней, – поддержал его Калокир. – Осенью приходили послы от Цимисхия, говорили – не уберешься из здешних земель, и с тобою сделают то же, что и германцы с твоим отцом.

Напоминание о судьбе отца неприятно кольнуло слух. Старого князя убили, когда разделил свое войско. Однако мать уверяла, что это сделали деревляне. Почему же Цимисхий назвал их «германцы»? У деревлян верховодил германский вождь? Не оттого ли они и наглели?

– И что ответил Икмор?

– Что ратники князя не женщины, чтобы бояться угроз, и скоро поставят шатры у ворот Византия.

– Скоро – не скоро, а за шатрами дела не станет, – сказал Святослав. – Отвоюем Переяславец и защитим Доростол. Цимисхий думает, что моя судьба повторяет судьбу отца. Вот и посмотрим, так это или нет.

Через несколько дней. На подступах к Переяславцу

Перед тем, как двинуться дальше, Святослав разделил дружину. Одних оставил на берегу с Феофано. Других послал в Доростол на подмогу Икмору. А третьих повел к условному месту и позвал туда печенегов, с которыми был уговор. В земли мисян они шли на конях, и Святослав надеялся, что прибудут с ним вровень.

– А не встретят ли нас мисяне? – сказал ему воевода. – Господарь-то их, верно, теперь у ромеев. Нападут на нас скопом.

И оказался прав.

Когда дружинники вышли к условному месту, из-за деревьев в них полетели стрелы и копья. Нападение было настолько внезапным, что, не успев опомниться, многие были уже на земле. Дружинников охватило смятение. Спереди бестолково топтались на месте. С боков – отбивались, но отбивались не слаженным боевым порядком, а как придется. И поначалу стало казаться, что мисяне одолевают, что превосходят числом и напором.

– Что делать, княже? – услыхал Святослав, и словно спала с него завеса.

– Понатужимся, братья! – закричал он дружине. – Да неужто нам здесь погибать?!

И пошли его вои теснить мисян. Для вида отхлынули на равнину, заставляя выскочить из укрытий, а там уже встали единой стеной и рубились с ними до самой тьмы. Под ее покровом – отступили мисяне, оставляя раненых и убитых. И было их столько, что вперемешку лежали свои и чужие.

*

Воевода Свенельд сидел на земле, и не было сил подняться.

– Ранен? – увидев это, спросил Святослав.

– Да, вроде, нет, – устало ответил тот. – Жарко только уж очень. По́том весь изошел…Ты, вот, что, княже, времени зря не теряй. Убитых надо быстрее сжечь. А раненых – отвезти на берег.

– Печенеги их отвезут.

– Ужель, наконец-то, прибыли?

– Прибыли.

– Вовремя, ничего не скажешь, – проворчал воевода. – Бой уже кончился, а они, смотрите-ка, объявились.

– Да хватит тебе ворчать. Они привели коней. С ними мы вполовину сильнее.

– Эка радость, что привели. В Переяславце стены из камня.

– Так ромеи же их проломили.

– Все, что они проломили, тут же и залатали, – ответил Свенельд. – А тем более городскую стену.

И опять оказался прав.

Осада Переяславца

Расставив повсюду дозоры, Святослав посылал к мисянам посла за послом. Несколько дней ему отвечали, что на битву с ним не пойдут, но и города не сдадут, и чтобы шел восвояси, пока не вернулись ромеи и не выгнали его из-под стен.

По прошествии нескольких дней к становищу подъехала Феофано. В походе она была без прислуги и рядилась в мужскую одежду. На голову надевала шлем, на плечи – накидку с подбоем, а волосы заплетала в косу, чтобы кудрявые пряди не прыгали по спине.

Заставив лихую наездницу спешиться, Святослав отвел ее в сторону и давай распекать. Зачем, мол, явилась. Пустят шальную стрелу, а у нее не броня, а простая рубаха.

– Кому суждено умереть, того и броня не спасет, – ответила Феофано присказкой бывшего мужа. – Я хочу помочь тебе отпереть ворота, но без крови и лишних усилий.

– Каким это чудом?

– Среди страти́гов Цимисхия, которых он здесь поставил, наверняка затесался знакомый мне человек. Мы могли бы устроить переговоры и убедить его подчиниться нашим приказам.

– Переговоры? Да он и слушать не станет.

– Тебя не станет, потому что для него никто. А меня послушает. Я ведь мать василевсов.

– Хм.

Святослав повел ее к пленным. Их было несколько. Они сидели возле костра, привязанные к бревну. Один из них, с перебитой ногой, оказался словоохотлив и ничего не скрывал. Святослав его спрашивал, а Феофано стояла поодаль и слушала, что отвечает. По приказу князя пленный назвал какое-то имя, потом другое и третье. Все эти люди были довольно известны. Никифор Фока приглашал их на торжества и, оставаясь с ним за столом, они, конечно же, видели и его супругу.

– Ну, как? Услышала, что хотела? – спросил Святослав.

– Позови вот этого человека, – ответила Феофано и назвала одно из имен. – Передай, что хочешь договориться о мире.

– Коли, скажу ему это, придется держать свое слово.

– Вот и держи. Или сам держись в стороне. Я и одна сумею его убедить.

– Ну, у тебя и нрав.

– Не хуже, чем у тебя!

Они цеплялись друг к другу словно малые дети. По крайней мере, так показалось Свенельду, наблюдавшему издали разговор.

«Да сколько можно! Устроили тут возню», – не выдержал воевода и решительно подошел к Святославу.

– Найди мне кого-нибудь для посольства, – опередил его князь.

– И чтобы владел ромейским, – добавила Феофано. – А то у вас вечно по два посла, и один переводит слова другого, перевирая на собственный лад.

Она вела себя властно, как когда-то княгиня Ольга. И что-то похожее было в глазах. Может, поэтому Святослав позволял ей так смело себя вести?

– Да я и сам схожу, коли надо, – пробормотал Свенельд, посмотрев на обоих. – Только вы уж мне подскажите, какие слова говорить. Ну, чтобы не сильно приврать.

Феофано ему подсказала, и спустя какое-то время с городской стены на веревках спустили стратига, которого он позвал.

*

Стратиг этот был из тех, кто сражался на Крите и знал Святослава в лицо. Во время триумфа доместика схол его принимала августа и ослепляла своей красотой. С той памятной встречи минуло несколько лет и многое изменилось. Никифор Фока был убит, его соратника-князя объявили врагом, а Феофано оставила трон и по собственной воле ушла в монастырь – ведь именно так объяснил Цимисхий ее внезапный отъезд.

И вот она здесь. За ее спиной стоит Святослав, и при взгляде на них невозможно понять, почему они – на одной стороне, а защитники города – на другой.

– Августа, – склонился стратиг в поклоне.

– Приветствую тебя, благородный воин, и, надеюсь, мой искренний друг, – произнесла Феофано с благосклонной улыбкой.

Стратиг ответил не сразу.

– Прошу извинить… я немного смущен, – слова словно камни падали с языка. – Разговаривать с вами великая честь.

– Я вижу, ты, как и прежде, почитаешь меня госпожой.

– Как и прежде. Вне всяких сомнений.

– И готов подчиниться моим приказам?

– Конечно, это мой долг.

– Тогда немедленно отвори ворота и пропусти нас в город.

«Ах, вот, что им надо», – смешался стратиг.

– Сожалею, но я… не имею таких полномочий.

– Не имеешь?

– Для это нужно личное повеление василевса.

– О каком «васлевсе» ты говоришь? – распахнула глаза Феофано. – Иоанн Цимисхий с кучкой предателей узурпировал власть и держит в заложниках моих сыновей. Отобрал у них трон. Изгнал меня из дворца. И только князь Святослав, как соратник и друг, помогает мне в эти дни.

– Иоанн Цимисхий утверждает обратное, – осмелился возразить стратиг. – Он говорит, что спасает Империю, а князь намерен ее разрушить…

– Вот именно «говорит», – с негодованием перебила августа, – Будь это правдой, я была бы в плену и сидела бы связанной где-нибудь взаперти. Но истина в том, что Цимисхий убил моего супруга. А потом насильно отправил меня в монастырь. И это он, а не князь, подстрекает мисян, чьи господари взимали с Империи дань. Никифор Фока считал их врагами и нуждался в помощи князя, чтобы вынудить отказаться от дани…

«… нуждался в помощи?» – повторил про себя стратиг. Слова Феофано казались ему правдивы, тогда как поступки Цимисхия подтверждали его вину.

– Узурпатор должен покинуть трон и получить по заслугам, – продолжала августа с пламенем на устах. – Этого хочет Никифор Фока. Он смотрит на нас с небес и взывает к отмщенью!

Чем больше она говорила, тем сильнее ее слова проникали в сердце стратига. Разве такой величайший герой как Никифор Фока заслужил, чтобы с ним обошлись, как с собакой? Цимисхий должен был встретиться с ним в поединке и доказать свое превосходство. А вместо этого подло напал на спящего безоружного человека, не способного дать отпор. Когда это стало известно, у многих возникло желание отплатить, но все это на словах, а на деле – побушевав немного, друзья убитого успокоились и смирились с тем, что убийца займет его место. Цимисхия принял Синклит, благословил патриарх. После Фоки он был лучшим среди полководцев, а ведь «кто-то же должен править Империей, пока сыновья Феофано растут» – под бременем этих доводов возмущение постепенно сошло на нет.

Однако, как видно, Цимисхию мало убить законного василевса. Теперь он воюет с его вдовой. А потом возьмется и за детей?

– Я хочу быть уверен, что, если открою ворота, моих людей не убьют, и позволят уйти из города всем несогласным, – возвышая голос, ответил стратиг и покосился на Святослава.

Феофано слегка обернулась и тоже взглянула на князя.

– Тех, кто сложит оружие, мы не тронем. Пускай уходят, – сказал Святослав. – А тех, кто решит остаться – примем в дружину.

Те же слова говорил на Крите Никифор Фока. Стратиг это помнил и, одобрительно улыбнувшись, кивнул в ответ.

Часть 18. Битва за Доростол

Походный лагерь ромеев близ осажденного Доростола

– На камнеметы напали! – захлебываясь от спешки, закричали снаружи.

Цимисхий оторвался от кубка с вином и, откинув тяжелый полог, выглянул из палатки.

Увидев злобное выражение глаз, дозорный смутился и, понизив голос, доложил, как положено, четко:

– К осажденным пришло подкрепление. В несколько тысяч мечей. Они напали на наши посты и попытались снести камнеметы.

– Атака отбита?

– Отбита. Но есть и потери…

Остальное Цимисхий слушал, словно сквозь пелену. Прислать подкрепление осажденным мог лишь один человек. Святослав.

Значит, он здесь. Обошел заслон из дромонов и переправился через реку, а теперь прорывается к Доростолу, и не позднее, чем завтра, его дружина выйдет на бой.

Цимисхий жаждал этого мига многие дни. Перед тем, как отправиться в Доростол, он набрал ополчение из мисян и велел подготовить засады на случай, если появится князь. По его приказу к Адрианополю подтянули свежие силы, закрывая более важный город – Византий, столицу Империи, из которой меж тем приходили тревожные вести. Василий Ноф сообщал об угрозе нового мятежа и просил поскорее вернуться. Цимисхий ему отвечал, что вернется, как только возьмет Доростол, но идти на штурм не спешил и нарочно тянул осаду, дожидаясь, когда придет Святослав. Для устрашения осажденных он использовал камнеметы. Опасаясь скорого разрушения стен, они выходили из города и нападали на лагерь ромеев. А однажды ранили и Цимисхия, и с тех пор он не лез на рожон, не желая погибнуть раньше, чем явится князь.

Долгое ожидание превратило его в пивную бочку. От беспрестанного пьянства у него мутилось в глазах. В свои сорок шесть он не был развалиной и не считал себя стариком, но глаза начинали его подводить. От того он и щурился и казался злобным.

– Объяви по лагерю, чтобы к ночи шли на совет, и кликни мне Анемаса, – приказал дозорному и вернулся в палатку.

До ночи он надеялся протрезветь.

*

Анемас, а, точнее, Нуман, которого захватили на Крите и привезли в Византий, как простого раба, был главным героем сражения в Переяславце. Небывалая храбрость в бою проявилась уже тогда и принесла немалую пользу, но сейчас он был нужен с особенной целью.

– Не хочу бередить твою рану, – деликатно начал Цимисхий, принимая свой прежний обманчиво-дружелюбный вид, – но что поделать, ведь ты один из немногих, кто видел соратников Святослава и его самого.

– Не только видел. По моей указке сразили Сфенкела и чуть не сразили Икмора, – сжимая кулак, ответствовал Анемас. – Как только будет такая возможность…

– Хорошо, хорошо, – остановил его василевс. – Твое стремление мне понятно, и я его разделяю, но главная цель не они. А князь Святослав. Ты говорил, что хочешь его покарать. Так сделай это в ближайшем бою. Найди Святослава в толпе и поруби его на куски.

Анемас на мгновение онемел, но вскоре губы его шевельнулись.

– От дозорных я слышал, что в Доростол пришли дружинники князя, – произнес он, волнуясь, – Выходит, и Святослав среди них?

– Полагаю, что так, – доверительным тоном ответил Цимисхий. – И если только его увидишь, не теряй понапрасну время… Кстати, нет ли у князя каких-то особых примет? Я не имею в виду усы или бороду, которые могут быть у любого. А какой-то особый знак.

– Да, вроде, нет, – задумался Анемас. – Говорят, он носит в ухе серьгу – жемчужную с красным глазком.

Об этом Цимисхий слышал уже не впервые. Как и о том, что у князя нет особой брони. Она такая же, как у других.

– Ладно. Ступай, – отпустил Анемаса и потянулся было за кубком, но усилием воли отдернул руку. Не время пить. Напьется, когда узнает, что Святослав наконец-то повержен, и его бездыханное тело порублено на куски.

Битва

В полдень другого дня ворота города распахнулись, и в лучах палящего солнца показались дружинники князя. Несколько тысяч воев двинулись через поле, что отделяло город от укреплений ромеев.

– Остановить их, – сквозь зубы велел Цимисхий, и за его спиной отрывисто зазвучала труба.

*

Над ожившим полем пронесся гулкий железный звон. Два войска сшиблись. Охрипнув от яростных криков, пешие били пеших, кромсали друг друга клинками, пронзали копьями из-под щитов. В запале боя никто не считал потери. Кого-то от смерти спасала броня, кого-то молитва. Но время шло. Убитых и раненых становилось все больше. На место павших некому было встать. К ним слетались разве что ангелы смерти. И тогда на подмогу ромеям ринулась тагма бессмертных, отлично вооруженная, восседавшая на покрытых броней скакунах.

В этом сражении ее возглавлял Анемас. Цимисхий велел ему «продавить нападавших с фланга». Наблюдая за битвой с холма, он видел, как Анемас завязался в бой с каким-то детиной, порубившим уже не меньше десятка ромеев. Подлетел к нему, словно вихрь, и на всем скаку поразил его в шею.

Детина упал бездыханным, а довольный собой Анемас поспешил к Цимисхию на доклад.

– Это был Святослав? – спросил Цисмисхий, увидев сияющие глаза.

– Нет. Это был Икмор, – сказал Анемас. – Святослава я пока не нашел. Но как только это случится, от моего спатиона ему не уйти.

Исполнив на своем вороном жеребце горделивый танец, он подобрал поводья и поскакал обратно.

На поле меж тем громили остатки врага. Дружинники отступали. В воздухе, пропитавшимся кровью, отчетливо пахло победой.

– Святослав посрамлен, – с торжеством повторял Цимисхий.

На радостях он велел принести вина не только себе, но и всем, кто был рядом.

– Позовите нотария. Запишем события этого дня.

– У нас большие потери, – послышался чей-то голос.

Цимисхий мельком глянул на говорившего.

– Иначе и быть не может, – произнесли его губы с надменной улыбкой. – Великие битвы немыслимы без великих потерь. А это была великая битва.

– Настолько великая, что потери некем восполнить.

– Аха-ха-хах, – с нарочитой беспечностью рассмеялся Цимисхий. – У нас достаточно войска на десятки таких побед. В Доростоле мы не задействовали и трети. Так что бояться нечего. Пейте вино. Об остальном позабочусь я – ваш владыка и повелитель!

Намек заткнуться был недвусмысленно ясен, и говоривший умолк. В другое время Цимисхий заткнул бы его иначе, но, взойдя на престол как убийца, прикладывал уйму усилий, чтобы себя обелить. Из тех же соображений помиловал свору мятежников и заменил наказание ссылкой. Из тех же соображений продолжал улыбаться теперь.

Между тем потери действительно были большими. Победа далась ромеям отнюдь не легкой ценой.

– Сколько бессмертных мы потеряли? – спросил Цимисхий у Анемаса и, услышав ответ, повернулся к нотарию. – Эти потери гораздо меньше. Их и запишем.

Нотарий покорно кивнул. Он записал бы любую цифру, которую назовут.

Глядя в его по-собачьи преданные глаза, Цимисхий открыл было рот, подумав, что стоит еще увеличить потери врага, иначе победа не будет выглядеть полной, но в это самое время послышался громкий тревожный глас:

– Сро-о-очное донесе-е-ение!

Сердце Цимисхия стукнуло. Никогда в своей жизни он не испытывал столь внезапного беспокойства. Донесение еще не прочли, а перед ним как будто разверзлась пропасть.

– Что там? Читайте, – приказал он, не слыша свой голос.

Зато его услыхали другие. Анемас забрал донесение и медленно прочитал:

– «Моему врагу, бесчестно …»

Цимисхий вырвал у него донесение и, щурясь, словно от яркого солнца, пробежал глазами мелкие строчки:

«Моему врагу, бесчестно сидящему на престоле. Переяславец взят. Хочу идти на град ваш Византий и взять его, как и сей. Великий князь Святослав».

Переяславец взят…

Цимисхий нервно погладил бороду, потом, заметив, что на него глазеют со всех сторон, напустился на стражника:

– Ну, что ты лупишь глаза? Где посыльный, который это принес?!

– Да там он. У коновязи… – испуганно буркнул тот, глотая застрявший в горле комок.

– Ко мне в палатку. Немедленно. Ясно?! – рявкнул Цимисхий.

И спустя какое-то время посыльного привели.

Разговор в палатке

Посыльный был плотный малый, но такого короткого роста, что даже низкий Цимисхий смотрел на него свысока. Дыхание их голосов раскаляло воздух и без того невозможно жаркий.

– Как они взяли Переяславец? Как это вышло? Пробили ворота?

– Не пробивали. Да и чем их пробить-то.

– Тарана не было?

– Не было.

– Значит, залезли по стенам?

– По стенам? Нет, не залезли.

– А что же тогда? Ворота открылись сами? – теряя терпение, ухмыльнулся Цимисхий.

– Именно так, открылись, – огорошил его посыльный. – Стратиг собрал командиров, а ночью о́тпер ворота. Мисяне пытались сопротивляться, но Святослав разнес их в мгновение ока. А после нам объявили, служите своей госпоже.

– Какой госпоже?

– Августе. Матери василевсов. Говорят, она в стане у князя. Но лично я сомневаюсь. С чего бы ей там оказаться.

Цимисхий оцепенел. Феофано… у Святослава?

Посыльный меж тем продолжал бормотать. О том, как встречали князя. Как устроили пир в его честь. Как пили братину за общим столом.

– Ты кому-нибудь говорил об этом? – не дослушав, спросил Цимисхий.

– Нет, никому.

– А не врешь?

– Клянусь, ни единого слова. Я не из тех, кто болтает.

– Вот и прекрасно.

Цимисхий похлопал посыльного по спине, и тот не заметил, как в воздухе что-то мелькнуло. Удар был слишком внезапным, чтобы его увидеть. Схватившись за горло, посыльный забулькал кровью. Острый клинок разорвал ему глотку.

Цимисхий ударил еще раз. Затем еще. Внутри у него клокотало, а мысли скакали, как блохи. Феофано у князя. Стратиг на их стороне. А с ним и несколько тысяч боеспособного войска. От бессильного гнева Цимисхий только и мог, что рубить и рубить негодяя, принесшего эту весть.

Устав от бессмысленной бойни, Цимисхий вытер клинок и налил себе чашу вина. С каждым глотком его сердце сжималось сильнее. Словно в него самого вонзались клинки.

– Уберите труп! – окликнул он стражу и, пока выносили тело, умылся прохладной водой.

Следом за стражей пришел Анемас.

«Не нужна ли помощь?» – спросили его глаза.

Как и другие герои, он вел себя вольно и всегда оставался сыном эмира, даже лишившись регалий.

– Хорошо, что ты здесь, – ответил Цимисхий, приглашая войти в платку. – Для тебя эти вести будут не менее скверными, чем для меня. Святослав сумел нас обставить…

– Что? Обставить? – воскликнул вошедший, растеряно гладя на василевса.– Но как это вышло? Ведь наши лазутчики были повсюду.

– Увы, лазутчики знали лишь то, что внушили им наши враги, – пояснил Цимисхий. – Святослав собирался идти сюда, но свернул по пути и продвинулся дальше на юг. И теперь мы заперты между двух городов. Перед нами, на севере – Доростол, который мы так и не взяли. Позади нас, на юге – столица мисян, которую взял Святослав. В Переяславце нас предали и пустили его за ворота…

– Проклятье! – вновь перебил Анемас. – Хуже нет, когда предают свои.

– Ты прав. Стратиг, которого я назначил, оказался обычной крысой. Когда меняется власть, на должности не хватает людей, а этот вел себя тихо и выглядел очень надежно… Ладно, хватит, об этом. Теперь уже ничего не исправишь. Положение наше серьезно. С одной стороны – Святослав у нас за спиной. С другой – он и сам подставит нам спину, когда пойдет на Византий, но напасть на него мы не можем, ведь у нас большие потери. А с одними бессмертными много не навоюешь…

– Так что же нам делать?

– Пошлем Святославу сказать, что бессильны сопротивляться и выплатим дань.

С лица Анемаса мигом слетел румянец.

– Сдадимся врагу? – произнес он, белея как полотно.

– А кто говорит, что сдадимся? – усмехнулся Цимисхий. – Похоже, ты не усвоил уроки, которые получил. Не сдадимся. Сделаем вид, что сдаемся. А сами накопим силы.

– У Доростола?

– Нет, на пути у князя, когда он двинется на Византий. Попробуем заманить его в сети. Узнаем, как велико его войско, и выставим силу намного больше – где-нибудь возле Адрианополя, это как раз у него на пути.

– Но у нас же потери без счета.

– Восполним их из других гарнизонов. Варда Склир, наверное, умирает от скуки. Вот и будет ему забава.

– Я думал, он подавляет мятеж в Каппадокии.

– Этот первый уже подавили. Осталась лишь кучка мятежников на второй. Придется их основательно проредить. Они из знатных семей, и меня, конечно же, проклянут… Но деваться некуда. Иначе мы потеряем Византий. Сегодня же поезжай к Святославу. Узнай, велика ли его дружина. А потом отправляйся к Варде – передай, что возле Адрианополя ожидается крупная сеча. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. – Цимисхий взглянул в глаза Анемасу.

– Понимаю, – с горящим взором ответил тот.

– Тогда немедленно собирайся в путь. Переговоры с князем помогут нам выиграть время. Думаю, этого хватит для переброски войска в Адрианополь.

– А что сказать Василию Нофу? Наверняка он спросит, зачем я приехал.

– Василию Нофу... – Цимисхий уставился на вино. В нем отражалась черная тень, такая же темная, как волосы Феофано.

Известие, что она у князя, стало той самой каплей, что переполнила чашу. Теперь они только враги, и нет ничего другого – ни прежних чувств, ни прежней надежды. Феофано его предала, как стратиг, перешедший на сторону князя, как многие до него. Цимисхий помнил их всех. Но никто не сумел причинить ему столько боли, сколько эта девчонка…

– Скажи Василию Нофу, что я собираюсь жениться.

– На ком? – с удивлением произнес Анемас.

– На Теодоре, сестре почившего василевса Романа. Осенью будет венчание. За этим тебя и послал.

Услышав ответ, Анемас удалился.

Проводив его мутным взглядом, Цимисхий хотел опуститься на край сундука, но промахнулся и съехал вниз. Привалился к нему спиной и застонал от бессильной злобы. Снаружи тревожно дернулся полог. Видно, там услыхали странные звуки, похожие на тоскливый звериный вой.

Опасаясь, что кто-то войдет, Цимисхий вытер лицо и губы и встал.

Спустя какое-то время он уже мирно шутил с одним из бессмертных. О том, что случилось в палатке, напоминали разве что малость набрякшие веки, но такое могло быть и от усталости, и от вина, и от десятка других причин.

*

Ближе к вечеру лагерь ромеев покинул отряд из пяти человек. Среди них был всадник на вороном жеребце. Поначалу никто не приметил его отъезда, и только потом узнали, что это был Анемас.

Той же ночью

– Тревога! Тревога!

Цимисхий выскочил из палатки. Кругом – темнота, и не видно ни зги, только слышится конское ржание и топот сапог.

– Что происходит? Быстрей говорите! Ну!

– На поле движение, – доложили ему. – Неприятель покинул ворота.

– И?

– Возможно, они собирают мертвых.

Цимисхий сделал глубокий вдох. И откуда только берутся подобные недоумки. Напугал чуть не до смерти и теперь лепечет о мертвых.

– Оставьте их. Пусть собирают.

– А если пойдут к реке и сядут в ладьи?

Цимисхий насторожился. В голосе говорившего чудился скрытый подвох. Уж не лазутчик ли это? Сначала поднял тревогу, а теперь пытается выведать, что, мол, да как.

Однако могло быть и что-то другое.

– Сядут в ладьи, тогда и посмотрим, – ответил Цимисхий. Мало ли, может, он честный вояка и сохранит ему верность, когда Феофано заявит свои права.

А в том, что она заявит, Цимисхий не сомневался. Война между ними затронет в Империи всех, и в первую голову – честных вояк. Им придется решать, на чьей они стороне – автократора, захватившего трон, или матери василевсов, которой они обязались служить. Словами о долге их уже не обманешь, и надо придумать что-нибудь поновее. «Разбив Святослава и отлучив от него Феофано, он избавит Империю от неминуемой внутренней розни и не позволит отдать ее чуждым богам». Для Синклита это будет Великая цель. А для него самого – единственный шанс остаться на троне, и он ни за что не хотел его упускать.

Часть 19. Дары Цимисхия

Переяславец. Через несколько дней

– Куда ты меня ведешь? – промолвила Феофано, озираясь вокруг.

Святослав открыл перед ней какую-то дверь. За ней зловеще темнела узкая длинная полость, похожая на потайной коридор.

– Не бойся. Тут безопасно, – ответил князь, поднимая светильник повыше. – Ну, может, бегают крысы...

– Что? – Феофано в испуге прижалась к его плечу.

– Они гораздо меньше тебя, – послышался смех. – Как только сунутся, отшвырни их подальше.

– А если вцепятся в ногу? – ответил взволнованный голос. – Иди лучше первым. А я последую за тобой.

– Как жена, которая уступает мужу? – с улыбкой произнес Святослав. – Вот и всегда бы так, – и первым пошел в темноту.

*

В коридоре воняло сыростью. После недавнего ливня на стенах скопилась влага. Тонкие струйки сбегали на пол и растекались в широкие лужи. Наступая на них, Феофано старалась идти на мысках, чтобы не сильно промокнуть.

– Сегодня к воротам подъехали пятеро всадников, – рассказывал ей Святослав. – Утверждают, что прибыли от Цимисхия, а Свенельд уверен, что видел их раньше. И действительно, одного я как будто бы знаю, вот только не помню откуда. Может, ты его вспомнишь?

– Может, и вспомню, если дашь на него поглядеть.

– За этим мы и идем. Свенельд показал мне отличное место.

Через сотню шагов они попали в какую-то нишу, а из нее – в небольшой закуток, примыкавший к тронному залу. В тонкой перегородке, что их разделяла, имелись узкие щели, через которые виден был вход и то, что за ним происходит.

Возле каменной арки толпилась охрана. Стоявшие там же ромеи выделялись блескучей броней. Феофано взглянула на каждого. Видно их было плохо, но все же достаточно ясно, чтобы кого-то узнать.

– Этих я никогда не встречала, – помотала она головой. – Разве что смуглый похож на сына эмира. Но о нем ты, конечно же, слышал.

Не только слышал, но и встречал его безбородым и юным. Правда, с тех пор миновало несколько лет, и борода могла отрасти...

– Ладно, – в раздумье сказал Святослав. – Сейчас разберемся, он это или нет.

В это же время у входа в зал

Ожидавших приема ромеев обступили дружинники князя. Они над чем-то смеялись и беззлобно бранились. Совсем как в тот день, когда разгромили Ха́ндак и пленили правителей Крита. Анемас содрогнулся, об этом вспомнив. Не будь он тогда неумелым юнцом, а будь таким, как сейчас, возмужавшим, сильным, способным повергнуть любого врага – возглавил бы критское войско и отстоял свои земли. Но те времена уже не вернуть, как не вернуть разгромленный Ха́ндак и отца, которого нет в живых…

– Кто тут посланники?! Выходи, – послышался громкий окрик.

Анемас встрепенулся и поднял глаза. Через арку виднелся зал и чья-то фигура на троне. Слева и справа застыли суровые гридни. В руках у них были пики. Яркие отсветы факелов бликовали на шлемах.

Посланников василевса там уже ждали. Обернувшись к своим провожатым, Анемас торопливо кивнул им – пора, и двинулся к арке.

*

Тронный зал был помпезно сияющ. Украшая его для приемов, искусные зодчие постарались на славу. На стенах виднелась богатая роспись и дивные лики мозаик. Их вид впечатлял. Как впечатлял возвышавшийся между колонами трон – весь в золоте и серебре. Когда-то на нем восседал правитель мисян, а теперь – человек, завладевший его землей.

Анемас жалел потерявшего власть господаря и сочувствовал его горю. Оба они остались ни с чем. Оба лишились отцов, не вынесших горечи поражений. Но у Бориса хотя бы имелась надежда вернуть себе то, что утратил. А сыну эмира Нуману, ставшему Анемасом, оставалось только одно. Отплатить своему врагу.

И он отплатит, клялся себе Анемас. Правда, исполнится это не здесь, а там, где устроят ловушку. Возле Адрианополя. Ради этого он и приехал – заманить в нее Святослава. Ради этого притворялся смиренным и готовился вытерпеть все – унижения и насмешки.

Ступая по каменным плитам, он шел впереди остальных. Разум его был спокоен, но к ногам подступала невольная дрожь.

Сейчас он увидит князя. Не издали, а вблизи. Сохранившийся в памяти образ заменится на другой. Анемас равнялся на этот образ и хотел во всем превзойти. Однако, не видя князя, не знал, удалось или нет.

И вот его враг перед ним.

Святослав сидел, развалясь, и говорил с воеводой Свенельдом, что стоял возле самого трона. Анемас его помнил по Криту. Старик и тогда был не молод, а теперь и вовсе выглядел как изъеденный дуб.

Впрочем, держался он бодро. На посланников посмотрел исподлобья и, углядев Анемаса, показал на него перстом.

После этого Святослав повернулся.

У него был все тот же тяжелый угрюмый взгляд. Да и сам он мало чем изменился. От него так и веяло силой, одолеть которую будет непросто – Анемасу хватило мгновенья, чтобы это понять.

– Безмерно рад нашей встрече, Великий князь, – произнес он с любезной улыбкой, которую подсмотрел у ромеев. – Сознавая свою ничтожность, я прошу позволения...

– «Сознавая свою ничтожность»? – перебил его Святослав. – Помнится, раньше ты говорил по-другому. На Крите, когда оказался в плену.

– С тех пор моя жизнь изменилась, – не дрогнув ни жилкой, ответствовал Анемас.

– Ты стал посланником василевса.

– И посланником мира.

– Хм, мира? – Святослав поглядел на Свенельда.

– Поди ж ты, какая новость, – удивленно ответил тот и, сунув за спину руки, подошел к Анемасу. – С чего это он поутих-то? Позабыл, как нам угрожал?

– Для угроз у него не осталось пыла, – сказал Анемас. – Василевс сожалеет, что, помогая мисянам, совершил опрометчивый шаг и готов пойти на уступки.

– Какие уступки?

– Какие ему назначат. – Анемас поклонился в сторону князя.

– Одними уступками наша вражда не решится, – сказал Святослав. – Цимисхий замешан в убийстве и занимает трон не по праву.

Анемас про себя ухмыльнулся. Святослав и сам восседал на троне, предназначенном господарю мисян.

– Цимисхий не признан убийцей и был оправдан публично. Законных наследников это никак не коснулось. Они будут править, когда повзрослеют, а пока нуждаются в регенте и поддержке.

– Их регентом будет августа, – прозвучало в ответ. – Она прекрасная мать и сама поддержит своих сыновей.

– Она прекрасная мать, но, увы, не имеет наследного права на трон. А Теодора имеет, ее обвенчали с Цимисхием несколько дней назад. – Анемас приврал о венчании, но эффект был именно тот, которого он ожидал.

Святослав нахмурился и умолк.

– Да не слушай ты эти бредни, – снова вмешался Свенельд. – Цимисхий останется самозванцем, на ком бы он не женился.

– Погоди, – перебил его Святослав. – Теодора багрянородна, а, значит, он больше не самозванец. Женитьба на ней подтвердила его права, хотим мы того или нет... Эй, как тебя там, – обратился он к Анемасу. – Передай василевсу, чтобы убрал своих воев из мисянских земель. Иначе мира ему не видать.

– Хватит с него перемирия, – недовольно буркнул Свенельд.

Анемас вопросительно поднял брови.

– Ладно. Скажи – перемирия, – согласился князь.

– А нельзя ли оставить «мира», – уточнил Анемас. – Перемирие длится недолго. А мир долговечен и прочен. Цимисхий лично прибудет в Адрианополь. Он готовит для вас подношение – множество ценных даров.

– Подношение? У нас это называется дань.

– О названии спорить я не возьмусь. А даров будет столько, сколько укажут людей. Советую называть побольше. Цимисхий не поскупится, заплатит на каждого воя. А платит он золотом и серебром.

– Тогда пусть дает десятка на два.

– Десятка на два… и… все? – переспросил Анемас.

– Так это не сотен. А тысяч.

– Ах, тысяч. Теперь понимаю. Могу ли я удалиться и передать Цимисхию, что вы согласились на мир?

– Ступай, – сказал Святослав и лениво махнул рукой.

Анемас попятился к арке. Сердце его ликовало. Называя количество воев, Святослав не заметил подвоха, а, значит, обман удался.

*

В тронном зале слышался голос Свенельда.

– Зачем ты сказал ему столько? – спрашивал он у князя. Остальных Святослав отослал и велел позвать Феофано, чтобы скорее пришла.

– Да подумал взять на убитых. А за них получат их семьи, – ответил Свенельду.

У того аж глаза заблестели.

– Так об этом я и толкую. Не маловато ли просим?

– А мне показалось, что много, – невесело улыбнулся князь. – Два десятка нас было вначале, а теперь – едва половина.

– Вот и пускай ромеи боятся, у них и того не осталось. Правда, они сразили Икмора, – Свенельд сокрушенно качнул бородой, – но Доростола так и не взяли и своих положили не мало. Потому и примчались к тебе на поклон, что потери у них большие.

– Потому и примчались, – кивнул Святослав. – Помнишь того стратига, который открыл нам ворота?

– Ну, помню его. А что он?

– Да рассказал мне про Варду.

– Это которого?

– Склира. У него под началом войско, равное нам по силе, охраняет Византий от мятежа. Остальная армия на востоке – там у Цимисхия много врагов, и трогать ее он не будет. А уж, коли, кого-то и выставит против нас, то именно Варду.

– Возле Адрианополя? – всполошился Свенельд. – Это не там, где порезали печенегов?

– Их порезали возле Аркадиополя, но названия, правда, похожи.

– Аркадиополь ближе к Виза́нтию! – раздался порывистый голос.

В тронный зал, шелестя накидкой, вошла Феофано.

– Печенегов поймали в ловушку, – сказала она, нахмурясь. – Цимисхий умеет их расставлять и никогда не идет на уступки.

В ответ ей послышался тихий смешок. Феофано подумала, что-то случилось с налобьем. Она не умела его носить и надевала на собственный лад, вызывая улыбку у Святослава.

– Чему ты смеешься? Опять покосился налобник? – спросила, поправив его на ходу.

– Налобник сидит как надо, – поднимаясь навстречу, сказал Святослав. – А вот Цимисхий решил пойти на уступки. Признал себя побежденным и просит о мире.

– Признал себя побежденным? Цимисхий? – приблизилась к нему Феофано. – Неужели солнце упало с небес… А кто принес эту весть?

– Посланник.

– И ты ему веришь?

– Нет.

Феофано с шумом вздохнула.

– Тогда я могу быть спокойна. Цимисхию верить нельзя. Пускай присылает дары и приходит к тебе на поклон. А сам к нему не ходи. Вот и увидишь, смирился он или нет.

– Увижу на поле боя, – ответил князь.

После этого оба умолкли. Их взгляды были такими, что Свенельд предпочел удалиться.

– Пойду объявить о походе, – бросил он уходя, но на него никто не взглянул. Феофано смотрела на князя, а князь на нее.

– Для чего вести себя столь безрассудно? – спросила она, когда утихли шаги. – Отлично знаешь, что это ловушка. И все же идешь. «На вы» или как там у вас говорится?

– «На вы», – кивнул Святослав. – Прятаться от Цимисхия мне ни к чему, большинство его воев убито, а тех, что осталось – немного. Я не хочу упустить такую возможность.

– Цимисхий тоже ее не упустит, – возразила ему Феофано. – Необязательно лезть на мечи самому. Есть и другие способы с ним поквитаться.

В этот миг она предпочла бы все, что угодно, лишь бы не было никакого риска.

– Другие способы мне не подходят, – услыхала в ответ. – Я сделаю то, что решил. А моя жена поддержит меня во всем. Так что думай сама, желаешь ты ею быть или нет.

На этом их разговор оборвался. Святослав направился к арке и не позвал Феофано с собой. От гнева щеки ее пылали. А в сердце пылала обида. Как он посмел предложить ей выбор? Какой-то зазнавшийся князь унижает августу ромеев!

Однако прошло мгновенье, другое, и злость куда-то исчезла. Вспомнились нежные ласки и страстные ночи вдвоем. И то, что без Святослава на трон она не вернется.

«Я и сама хороша», – упрекнула себя Феофано. – «Раскричалась, как вздорная баба. И вот, что теперь делать?»

Пытаясь придумать выход, она вертела рубиновый перстень, то снимая, то надевая на палец. И вдруг, поглядев на сверкающий камень, мысленно встрепенулась: «Свенельд».

Да, он суров и не видит в ней друга. Но отношения можно наладить, надо только слегка растопить этот лед.

Феофано натерла веки, чтобы придать им заплаканный вид, и ринулась к тайному ходу. Пробежала мимо светилен, чье желтое пламя сияло вдоль стен, и вдруг увидала Свенельда, шедшего ей навстречу. По всей вероятности, он возвращался обратно.

«На ловца и зверь», – подумала Феофано.

– В тронный зал идти бесполезно. Святослава там нет, – сообщила она воеводе и прикрыла ладонью лицо.

– Что такое, дитя? – подошел к ней Свенельд. Кроме них в этом узком проходе не было никого, и, возможно, поэтому он отбросил привычную спесь.

Феофано смахнула слезу, которую удалось наскрести.

– Мы могли бы кое-что обсудить? Но не здесь, а в более подходящем месте?

*

Светильни тайного хода сменились светильнями внутренних комнат. У воеводы их было несколько, утопавших в роскоши и когда-то служивших свергнутым господарям мисян. Святослав презирал эту роскошь и убрал ее из своих покоев, а воевода велел отнести в свои, и теперь в его комнатах было тесно от мебели и убранства.

Феофано выбрала небольшую скамью, накрытую мягким ворсистым ковром, а Свенельд подошел к подстолью, на котором высилось несколько амфор и не менее дюжины кубков. Слегка потускневшие и похожие друг на друга они казались трофеями давних времен. Да и все вокруг отдавало седой стариной, под стать самому воеводе, словно сошедшему с древних мозаик.

Собственноручно наполнив кубок, он протянул его гостье.

– Итак…

– Благодарю, – промолвила Феофано и коснулась кубка губами. Приемная тетка учила ее начинать с благодарствий и только потом говорить о делах. – Святослав ведет себя неразумно. Он намерен идти на ромеев и даже мысли не допускает, что может погибнуть. Когда Цимисхий выйдет на поле боя…

– Вряд ли Цимисхий выйдет на поле боя, – с сомнением произнес воевода. – Не для того он женился.

– Цимисхий женился? На ком?

– Говорят, что на Теодоре. Теперь он законный правитель и свергать его нет никакого резона.

– Как это – нет резона? – Ферофано услышала только это. – На троне Византия должен сидеть Святослав. Только тогда ромеи ему подчинятся.

– … И назовут узурпатором. И пырнут при случае в спальне, – с едкой ухмылкой продолжил Свенельд. – Знаем, знаем, что у вас там за порядки. Уйма сановников и за всеми нужен догляд. Святославу такая жизнь не по нраву. Подчинить ромеев – одно. А управлять городами – другое. Для этого нужен посадник, и чтобы смотрел за всеми и собирал для нас дань. Так что лучше Цимисхия нам посадника не найти.

– То же самое говорили о господаре мисян, – напомнила Феофано. – А он затаился и тут же запер ворота, как только представился случай.

– Так его взбаламутил Цимисхий, – погладив бороду, возразил воевода. – А теперь будет некому. Надо только добить его войско, и тогда этот волк присмиреет. А может уже присмирел, – добавил прищурясь. – Ведь это мы так… гадаем, какие дары он готовит. А что у него на уме – неизвестно.

«Тут и гадать не надо. На уме у него лишь козни», – подумала Феофано, но оставила эту мысль при себе. Убеждать Свенельда не было толка. Так же, как Святослава. Оставалось только молиться, чтобы победа была на их стороне, и все получилось так, как они хотят.

– Ну, что тебе, лапушка, полегчало? – по-отечески ласково произнес воевода.

– Полегчало, – ответила Феофано с улыбкой, и между ними впервые возникло что-то похожее на тепло. Словно робкое солнышко глянуло из-за туч.

*

Возвратившись в свои покои, Феофано увидела Святослава. Только подумала, надо бы с ним помириться, а он уже здесь. Стоит спиной, укрытый вечерним светом, и непонятно – сердится или нет.

Феофано вдохнула поглубже и первая сделала шаг.

– Прошу, не сердись… – успела ему сказать.

Святослав обернулся и все остальные слова оказались уже не нужны. Феофано полузакрыла глаза. Она уже ничего не хотела, только затихнуть в его объятьях, от которых так сладко стонало внутри.

*

Утром Свенельд отправил обоим по блюду, полному мяса и запеченных фруктов. То, что послал Феофано – вернулось. А то, что послал Святославу – забрали.

«Ага», – смекнул воевода. – «Молодые в покоях у князя».

Видно, натешились и помирились.

Однако придя к Святославу, не застал у него Феофано.

«Неужели опять разругались?» – подумал с тревогой. После вчерашнего разговора он увидел ее другой, ранимой и хрупкой, и это тронуло его стариковское сердце.

– А что Феофано? – спросил о ней Святослава.

– В Храме она.

– Ах, в Храме… Ты уж будь подобрее. А то ведь она, как цветок. Завянет от грубого слова.

– Не завянет. Ты ее плохо знаешь, – сказал Святослав, улыбнувшись. – Тревожит меня не она. А то, что на нас ополчились мисяне. Ненавидят нас. Словно мы им враги.

– Ты казнил их родичей.

– Только тех, кто пошел против нас. Других я не трогал. Да и многих мы отпустили.

– Вот и правильно отпустили, – со знанием дела кивнул воевода. – Деревляне, помнится, тоже сперва косились. А потом увидели, что невинных мы не обидим, и все пошло по-другому. Ты вот что, княже. О мисянах пока забудь. О ромеях думай. О том, как возле Адрианополя не увязнуть.

– Не увязнем, – мотнул головой Святослав. – Печенеги нам в этом помогут. С их вождем я уже сговорился.

Часть 20. Битва

Анемас примчался в Византий верхом. Рискуя жизнью, бросил своих провожатых и поехал один. Уж очень ему не терпелось поскорее увидеть главу Синклита Василия Нофа.

Загнав до пены несчастную лошадь, он бросил ее у ворот. Растолкал охрану, что попыталась его удержать, и ринулся прямо к евнуху.

Василий Ноф в это время трапезничал, полулежа на мягких подушках. Внезапное появление Анемаса заставило его оторваться от наслаждения блюдом и вызвало несказанную злость.

– Анемас, послушай, – произнес он, вытерев сальный рот. – Я, разумеется, помню, что ты наследник правителей Крита, но и в моем лице ты видишь не просто евнуха, а кровного родича Лакапинов, чьи отпрыски будут править Империей, когда подрастут. Так что веди себя малость повежливей…

– О, простите, – перебил его Анемас. – Сожалею, что оторвал вас от важного дела, – скользнул он глазами по недоеденным яствам. – Но, боюсь, что время, увы, не терпит, иначе Империей будет править князь Святослав.

Василий Ноф отбросил смятое полотно, о которое вытирался, и нехотя встал.

– Следуй за мной, – сказал Анемасу и двинулся в дальнюю часть покоев. – Я уделю тебе драгоценное время, но если твои слова окажутся болтовней, – погрозил критянину пальцем, – пеняй на себя.

*

Они вошли в закуток, где не было ничего, кроме стен и большого стола, на котором лежали какие-то свитки, короткий серебряный нож и множество палочек для письма. Об этом столе ходила довольно жуткая слава. За какую-нибудь провинность на него могли опрокинуть и выколоть глаз – вот этим ножом или этой палочкой для письма.

Увидев, что Анемас взирает на нож, Василий Ноф подобрал его и, поигрывая концом рукояти, спросил:

– Так от кого ты приехал? От Цимисхия или наших врагов?

Вопрос поразил Анемаса. Он не привык к подобного рода шуткам.

– Если хотите узнать, кому я служу. Ответ будет только один. Святослав – мой личный заклятый враг. А Цимисхий – единственный, кто способен его одолеть, и я буду с ним до конца.

– Ладно, ладно. Не надо этих историй, – отмахнулся Василий Ноф. – Цимисхий, насколько я сведущ, не может взять Доростол. Потерял там большую часть людей, и теперь не знает, что ему делать.

– Он хочет жениться на Теодоре. Святославу я сообщил, что их уже обвенчали, и что Цимисхий вышлет дары на каждого воя его дружины.

– Хм, – улыбнулся Василий Ноф, оценив по достоинству эту уловку. – Святослав назвал их число?

– Назвал, – с волнением кивнул Анемас. – Теперь мы знаем, какое войско выставить против него.

– Что-что? – рассмеялся глава Синклита. – Выставить войско? И это все, что приходит тебе на ум? Вот потому вы с отцом и лишились власти на Крите, что понятия не имели, когда наступать, а когда отступать. Пара шагов вперед убедила нас, что разбить противника не удастся. Пара шагов назад убедит его, что мы спасовали, и он не станет нас добивать. Это позволит нам сохранить Империю и всю нашу мощь. Так и скажи Цимисхию. Выступать против князя не будем и дадим ему все, что попросит. – В глаз Анемаса уставился хищный серебряный нож. – А Варде Склиру скажи, чтобы срочно готовил обоз для даров и конвой.

Анемас посмотрел на острое лезвие, затем перевел глаза на главу Синклита. В этот миг он представил, как бьет Василия Нофа ногой, как вырывает оружие, а его самого кидает спиной на стол…

– Приказание будет исполнено,– произнес, отступая назад.

От Василия Нофа он вышел со смешанным чувством. На Крите никто не посмел бы перечить его отцу. Здесь же на троне сидели одни, а решения принимали другие. Какой-то выскочка-евнух мог запросто отказать василевсу. При мысли об этом Анемас испытывал гнев и досаду. Византий казался ему трехголовой змеей, у которой соседние головы не представляют, что делает третья.

*

Варда Склир находился на стрельбище. Это был плотный подтянутый человек с аккуратно подстриженной бородой и колючим буравящим взглядом. Под действием этого взгляда Анемас невольно подумал, что не стоит действовать за спиной у Василия Нофа, и все же упомянул о приказе Цимисхия выступить против князя.

Услышав, что именно от него хотят, Варда Склир закатил глаза к потолку.

– Отлииичные новости, – выдавил он из себя. – Один говорит, что надо готовить обоз. Другой, что надо готовить войска. А я, наверное, Бог, чтобы все это совместить.

– Будь я на вашем месте, исполнил бы то и другое, – решил подзудеть его Анемас. – Сколько бы не было воев у князя, их не может быть больше, чем он сказал, а значит – у нас примерно равные силы.

– А если больше, если он тебя обманул? – изошелся вопросами Варда. – Ты понимаешь, чем это обернется?

– Понимаю, – пришлось ответить.

– Вот и я понимаю. На равных дерутся только мальчишки. А я похож на мальчишку?

– Нет, – закусил губу Анемас.

– А на того, кто бездумно рискует войсками?

– Нет, но мы могли бы собрать ополчение и увеличить армию втрое против того, что назвал Святослав.

– И много эти олухи навоюют? – скривился Варда. – Для обучения нужен как минимум месяц, а у нас его нет. Так что забудь об этом. Твоя идея никуда не годится.

Он недвусмысленно указал глазами на дверь, но Анемас не двинулся с места.

– О, поверьте, моя идея не так уж плоха. Ополчение станет заслоном для нашего войска. Чем больше мы наберем людей, тем сильнее они измотают дружинников князя, ведь рука устанет рубить, даже если рубит пустую траву.

– Хм, другими словами – победа любой ценой, а какой ценою важно?

В голосе Варды была издевка, но Анемасу почудилось и другое. Перед ним стоял человек, ожидавший приказа идти на врага. А сам он снова был сыном эмира, и приказ застыл у него на устах.

– У побед не бывает цены, – прозвучал его голос. – За них мы не платим, а приносим в жертву свои бесценные жизни.

– Тогда молись, чтобы жертва не стала напрасной, – ответил Варда, сдвигая брови, – потому что она будет очень большой.

– Так вы отправите войско в Адрианополь? – не удержался от возгласа Анемас.

– Разумеется, ведь с Цимисхием мы родня. Он был мужем моей покойной сестры. Я сделаю все, что он просит, даже если придется ослушаться чьих-то приказов.

Видимо, он намекал на Василия Нофа, а заодно и на весь Синклит вместе взятый.

– Ах, вот почему, – кивнул Анемас.

– А ты что подумал, что сумел меня убедить? Не сумел, а-хах, – рассмеялся Варда, – но спасибо тебе за подсказку. Отправить с обозом войска под видом конвоя – этот замысел очень неплох.

Спустя какое-то время в лагере василевса и лагере Варды Склира

– Тревога! Тревога! Враги уже близко! – услышали оба и, как потом говорили – в одно и то же мгновенье. Но такое вряд ли могло случиться, ведь они находились в разных местах.

Варда – в своей походной палатке. Цимисхий – в своей.

Варда – возле Адрианополя. Цимисхий – неподалеку от стен Доростола.

Один готовился к битве. Другой – наслаждался любовью прекрасной мисянки.

Был уже вечер. Цимисхий слегка перепил и лежал на ложе бревном, позволяя мисянке себя ласкать.

– Какие враги? – спросил он дозорного, что принес ему эту весть.

– Да те, которые в Доростоле, – ответствовал тот, ухмыльнувшись. – Навряд ли они открыли ворота, чтобы просто на нас поглазеть.

Мисянка захохотала каким-то полубезумным смехом. Видно, тоже была пьяна. Цимисхий спихнул ее с ложа и быстро вскочил. Он слегка зашатался, когда потянулся к броне и мечу.

– Помогите одеться, – буркнул себе под нос. – Или ладно. Я сам.

Однако одеться ему было трудно. Стоило двинуться с места, и его начинало шатать. Тогда он схватил умывальную чашу с водой и облил ею голову так, что с волос побежали ручьи. По-собачьи встряхнувшись, напялил броню, подождал, пока ее застегнут и повесят на пояс меч, и уже, не шатаясь, покинул палатку. Следом, сверкая нагими плечами, выбежала мисянка и подала ему шлем.

В глаза им ударило злое июльское солнце.

– Враги наступают! Они становятся в строй!.. – закричали с разных сторон.

«Значит, скоро начнется у Варды», – подумал Цимисхий. – «Не зря же пытаются нас отвлечь».

*

– Враги у реки! Они уже близко! – услышал Варда и выскочил из палатки.

Последнее время он отдыхал лишь урывками и теперь был как пьяный от недосыпа. Предстоящая вскоре битва занимала все его мысли. Хорошо ли идет подготовка? Успеют ли обучить новичков? У реки он устроил засаду. Выставил там обозы, а в лесу укрыл отряд ополченцев, чтобы дали понять Святославу, какие дары его ждут.

В этом первом бою будет много пота и крови.

И бесславных смертей.

*

– Ну, что стоите глаза навыкат?! Вот он ваш враг! На равнине! – крикнул Цимисхий стратигам и указал мечом на сомкнутые ряды.

Издали те, кто стоял впереди, казались застывшей в траве полосой из щитов и копий. Как только ромеи направились к ним в своих тяжелых доспехах, они затрубили в медные трубы и приготовились к бою.

*

В это же самое время, только гораздо дальше – на берегу полумертвой реки, что возле Адрианополя, развернулась другая бойня. Около сотни дружинников князя подъехали к мирно стоявшим обозам, и тотчас же в них полетели стрелы. По виду засада была небольшой, и поначалу казалось, что справятся с ней без труда. Одного из своих отослали позвать Святослава, а сами вступили с ромеями в бой – давили их, пеших, конями, рубили, как рубят сухую траву. Ромеи дрались неумело. Однако их становилось все больше. На одного дружинника нападали вдвоем, а вскоре уже и втроем. И вот уже многих свалили с коней. От крови под трупами почернела земля.

*

У Доростола дела обстояли иначе. Ромеев теснили так сильно, что василевс приказал отступать.

– Пусть делают вид, что отходят, и приманят наших врагов, а уж мы устроим им встречу! – объявил он отряду бессмертных и вскочил на коня. – За мной! – закричал, потрясая копьем. – Я сам поведу вас в бой!

*

– Они верхом или пешие? – спросил Святослав у гонца, что принес ему весть от реки.

– Пешие, – быстро ответил тот.

– И много их?

– Не особо. Наших гораздо больше. Должны одолеть.

– Ладно, – кивнул Святослав и все же послал на подмогу конный отряд.

– Вот и правильно сделал, – одобрил его Свенельд. – А сами пойдем вдогонку, помоги нам Перун.

– Хорошо бы помог.

– Что это ты вздыхаешь? Не захворал ли?

– Не захворал, – донеслось в ответ. – Сон мне приснился скверный. Будто бы я погиб у реки.

– Да что ты, княже, – нахмурился воевода. – О таком и думать забудь. Умой чело проточной водой, а после сходи к ворожее. Она тебе даст оберег.

– Не пойду, – отозвался князь. – Оберег у меня уже есть, – показал на серьгу, что сияла в ухе. – А другого я не хочу.

Свенельд принялся́ было спорить, что это просто подвеска. От чего она может спасти, раз хозяйку свою не спасла? Но Святослав не ответил. Надевая шлем, затолкал под него серьгу, и посмотрел на небо – оно было серым и грозило пролиться дождем.

Однако гроза разразилась не здесь.

*

Над Доростолом тучи сгустились быстрее. Получив приказ отступать, ромеи спасались бегством. Казалось, они бегут из последних сил, и многие волочили оружие по земле. Увидев их близко, Цимисхий понял причину. По лицам струился пот. Дыхания не хватало. Их главным врагом оказалась жара. Они изнывали в тяжелых доспехах и так измотались в бою, что уже не могли сражаться.

– Справимся и без них! – крикнул Цимисхий бессмертным и, понукая коня, помчался туда, где кромсали его солдат.

*

Возле реки тем временем становилось тесно от войск. Когда Святослав подъехал, то не увидел знакомые стяги. На берегу и у леса, и там, где стояли обозы – повсюду виднелись знамена ромеев. А самих ромеев было так много, что за спиной раздались голоса.

– Скорее назад! Иначе нас всех перебьют!

Святослав развернул коня и взглянул на тех, кто кричит. То были пешие вои. От их боевого духа зависело, как они будут биться.

– Слушайте князя! – раскатисто крикнул Свенельд, заставляя кричавших умолкнуть.

Святослав почувствовал, как на него устремилось несколько тысяч глаз, и опять подумал о смерти. Вот она близко и заберет большинство из тех, кто стоит перед ним. Но деваться им уже некуда. Волей-неволей придется сражаться и остаться костьми на этой земле. Ведь мертвыми срама не примут, коли не осрамятся побегом, а будут стоять до конца.

Святослав говорил, возвышая голос – и о том, что надо держаться, и о том, что нельзя отступать, и его слова повторяли друг другу, чтобы те долетели до каждого уха.

– Я сам пойду перед вами, – обратился он к пешим. – А уж, коль, голова моя ляжет, тогда и помыслите о себе.

– Где голова твоя ляжет, там и свои положим! – закричали ему в ответ.

– Рано вы погибать собрались, – с усмешкой ответил князь, но на душе было скверно. Слишком неравная предстояла битва.

*

Первыми на ромеев двинулись печенеги. Они, рассеявшись, подлетели к тем, кто стоял впереди, и на всем скаку натянули тугие луки. Ливень из стрел причинил ромеям немало вреда, и немало раненых пало на землю, но главное – печенеги узнали, каков боевой порядок врага, и доложили о нем Святославу. Середина – пешая в легкой броне, а по бокам – сидят на конях и сверкают доспехом.

Святослав расставился так же. В середине сам. По бокам – печенеги и конный отряд во главе со Свенельдом.

– На каждого воина будет по́ три врага, – сказал воеводе.

– Да кабы не больше, – отозвался тот.

И в который уж раз оказался прав.

Такого сильного перевеса в бою дружинники князя еще не знали. Несколько конных отрядов пытались прорвать их ряды, что стояли плотной стеной. Для неопытных воев – это страшнее всего. Не каждое сердце выдержит вида разгоряченных коней, что несутся во весь опор. Но в дружине князя не было новичков. Стена из щитов и копий осталась недвижна, и ромеям пришлось повернуть назад. Их кони пугливо храпели и, завидев препятствие, оседали на задние ноги. Только одна какая-то лошадь ринулась было вперед, но в нее полетели копья, и она упала, брыкаясь ногами и сминая собой седока.

После этой атаки ромеи хлынули пешим строем, беспорядочно, словно обычный сброд. Справиться с ними было легко. Но на место убитых бежали другие. Дружинники начали уставать. Чуть лучше дела обстояли на флангах. Там у ромеев не было перевеса. Слева была река, и поначалу они пытались обойти дружинников справа. Но те продолжали держаться крепко. В ромеев волна́ми летели стрелы, дротики и короткие копья. И даже их катафрактам, восседавшим на грозных, покрытых броней, скакунах, приходилось туго.

*

Скрываясь за спинами катафрактов, Анемас, как мог, высматривал Святослава. Поначалу он думал, что тот на коне, и метался меж всадников в поисках князя. Остальное его занимало мало. Он действовал сам по себе и преследовал собственный интерес. Под ногами его коня то и дело хлюпали чьи-то кишки. Раненых было столько, что по ним ходили, словно по бревнам. И кто-то, лежа уже на земле, пытался воткнуть в него нож. Суматоха на поле боя достигла своих пределов. Не имевшее опыта, ополчение сыпалось, как песок. Казалось, на поле режут какой-то скот, и он, обезумев, носится взад и вперед.

Анемасу было плевать, что дружинники убивают ромеев. Когда-то они сообща захватили Крит, а теперь убивали друг друга, и чем больше их гибло, тем лучше. Анемас веселился, глядя на раненых и убитых. Опасался лишь одного, чтобы кто-то другой не убил Святослава.

Но как отыскать его в этом кромешном аду, где все мельтешит и залито кровью?

Вряд ли он держится возле обоза, как Варда. А в передних рядах его нет, иначе был бы заметен. Неужели сражается пешим?..

Осененный догадкой Анемас направил коня туда, где сражались в пешем строю.

*

Никакого строя там уже не было и в помине. Получив даже мелкую рану, ополченцы в панике разбегались. А если и продолжали биться, то семеро против троих или трое на одного.

В отличие от ромеев, дружинники бились насмерть. С ними был князь.

Анемас сейчас же его узнал. Святослав сражался с громадным детиной. Повалил ударом наотмашь и тут же схватился с другим, защищая кого-то лежащего на земле. Несмотря на усталость, он двигался быстро. Анемаса заворожила точность его движений. Разгорячив послушную лошадь, он помчался прямо к нему и на всем скаку, размахнувшись, ударил его мечом. Святослав успел отклониться, и клинок его только ранил, а не рассек пополам, как надеялся Анемас. Однако удар был сильным, и князя отбросило наземь.

«Видно, попал по кольчуге. Надо его добить», – подстегнул себя Анемас и натянул поводья, чтобы вернуться обратно, но было уж поздно. Со всех сторон в него полетели копья. У лошади подломило ноги, и она, испугавшись, свалила с себя седока. Анемас опомнился уже на земле. Схватил упавший клинок и хотел подбежать к Святославу, но его окружили со всех сторон. Отбиваясь от града ударов, Анемас завертелся на месте, и какое-то время к нему не могли подойти. Вокруг неожиданно все замедлилось, словно в каком-то сне. Удар. Ответный удар. И внезапная боль, как будто проткнули насквозь. Анемас не понял, что происходит. Сознание вдруг поплыло, и он увидел призрак отца.

«Ты мертв», – сказал ему призрак.

«А Святослав?» – спросил Анемас, но ответа уже не услышал.

Где-то вдали сверкнуло, и небо загромыхало.

*

Над Доростолом полился дождь. Сначала редкий и слабый, но вскоре посыпало чаще, и землю вокруг развезло. Ноги по щиколотку вязли в жидкой грязи, а там где не вязли – скользили на мокрой траве. Обезумев от грома и ливня, лошади плохо слушались седоков. Сплошная стена из потоков воды приводила в смятение и людей, и сражаться было уже невозможно. Защитники Доростола начали отступать к воротам. Приказал отступать и Цимисхий.

– Победа на поле боя досталась ливню, – говорили на той стороне.

– Нам помогли небеса, – кричали ромеи, – а значит победа за нами.

Ни те, ни другие еще не знали, что возле Адрианополя погиб Анемас, а имперские силы разбиты.

*

Известия принесли через несколько дней.

– Как разбиты? А Варда Склир?

– Отошел с остатками войска в Византий. Святослав направляется к ним, и город готовят к осаде.

Цимисхий молча наполнил кубок. Сделал глоток и не почувствовал вкуса.

За военный провал отвечает правитель. А значит, будут винить его одного… Неужели все кончено?

У Цимисхия потемнело в глазах.

– Немедленно… – произнес он так тихо, что посыльному пришлось наклониться, чтобы что-то услышать. – Отправь Василию Нофу записку. Но не сам, а выпусти этого…

– Голубя?

– Да.

– Может, лучше не одного, а сразу двоих? На случай если подстрелят, – услужливо предложил посыльный.

– Двоих, – согласился Цимисхий.

Он не хотел рисковать.