Князь Скопин. Царь Ахеянский

Преамбула

Краткая историческая справка.

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский (1586 - 1610) родился в семье князя Василия Федоровича. Единственный сын и наследник всего древнего рода князей Скопиных-Шуйских (старшей ветви по отношению к более известным Шуйским), с самой юности отличался незаурядными умственными способностями. Рано потерявшему отца, Михаилу Васильевичу стал оказывать покровительство боярин Василий Иванович, будущий царь Василий IV.

Карьера юного Скопина-Шуйского пришлась на сложный период Смутного Времени. Начав службу рындой при царе Федоре Ивановиче, последнем из Рюриковичей, уже при царе Борисе он получил придворный чин стольника. Воцарение на московском престоле Лжедмитрия I, сменившего Годунова, не остановило карьеру Михаила Васильевича, а напротив, дало ей новый импульс.

Молодой князь выполнил для самозванца несколько деликатных поручений, в том числе, сопровождал Марию Нагую, мать настоящего царевича Дмитрия, в Москву. В 1605 году Скопин-Шуйский получает чин «великого мечника», не характерный прежде для московской придворной иерархии, а также входит в список тех дворян, которые должны войти в состав реформированной Лжедмитрием I Боярской Думы.

После свержения самозванца в результате дворцового переворота, устроенного его опекуном, Василием Шуйским, Михаил Васильевич вновь не утратил положения при престоле, участвуя в заговоре. В 1606 он успешно сражается с Иваном Болотниковым, разбивая его в нескольких сражениях, за что получает боярскую шапку уже в 22 года.

Проявляя недюжинный талант, Скопин-Шуйский в течении нескольких последующих лет достигает значительных успехов как в военных делах, так и в государственных. После проигранной царскими войсками битвы под Болховым, он сумел задержать движение Лжедмитрия II на Москву, раскрыть заговор против Василия Шуйского среди бояр, а также заключить хоть и невыгодный, но необходимый в тот момент договор с Швецией. Согласно тексту договора, Карл IX предоставлял вооруженный отряд, состоявший из непосредственно шведских солдат и наемников - последних было подавляющее большинство.

Вместе с союзными шведами, собрав значительные силы Северной Руси, Михаил Скопин-Шуйский разбил интервентов под Торопцем, Торжком и Тверью. Несмотря на победы, Скопин-Шуйский столкнулся с отсутствием средств для выплаты жалованья. Отпустив всех наемников, князь остался с практически полностью непрофессиональной армией, состоявшей в основном из посошной рати и подходившим из соседних городов ополчением.

Скопин-Шуйский нашел выход, в короткое время обучив вчерашних крестьян основам военного дела по западному образцу, обратившись за помощью к оставшимся шведским офицерам. Это был смелый, нехарактерный для русского аристократа того времени шаг, но он дал результат.

Уже через месяц русское войско, опираясь на искусно расположенные полевые укрепления, неожиданно сумело разгромить большой польско-тушинский отряд под Калязиным. Ключевая роль в этой победе безусловно принадлежит Скопину-Шуйскому.

Воодушевленное Калязинским сражением купечество начало инициативно присылать деньги князю, благодаря чему удалось вернуть наемников в состав войска и, наконец, выдвинуться в сторону Москвы.

В тот момент ситуация около столицы была плачевной - с северо-запада располагался Тушинский лагерь, откуда постоянно выходили в поисках добычи «воровские» отряды казаков и поляков.

С боями взяв Александровскую слободу, войско Скопино-Шуйского вышло к Троице-Сергеевой лавре, сняв осаду, продолжавшуюся более года, а отступивший от нее отряд Сапеги был разбит под Дмитровым.

Эти события решили судьбу «тушинцев» - небольшой ручеек уходивших оттуда сторонников Лжедмитрия II превратился в полноводную реку, и вскоре лагерь, тревожащий округу столицы чуть меньше двух лет, рассеялся. Правда, сам самозванец сумел уйти в Калугу.

Весной 1610 года Михаил Скопин-Шуйский вошел победителем в Москву, где был встречен общим ликованием. Победы юного князя не могли не возыметь эффект - многие представители поместного воинства, боярской аристократии и простого народа хотели видеть царем именно Михаила, а не его непопулярного дядю Василия. Несмотря на то, что предложения участвовать в перевороте поступали князю, все они были отвергнуты (хотя послы, предлагавшие это не были выданы царю, что усилило и без того серьезное беспокойство Шуйских, с тревогой смотревших на молодого воеводу).

Вскоре после въезда в Москву, Скопин-Шуйский был приглашен на пир, на котором ему резко стало плохо и вскоре, князь умер. Историки полагают, что он был отравлен. Это событие стало роковым для царя Василия IV. Его брат, возглавивший армию после Скопина-Шуйского, был разгромлен поляками под селом Клушино, а Московское царство еще два года не могло справиться с теми, кого как казалось в 1610, победил Михаил Васильевич. Только подвиг Второго ополчения смог закончить Смутное время.

Михаила Скопина-Шуйского иногда сравнивают с Ахиллесом. Не имея равных себе в честном сражении оба пали жертвой своих, возможно единственных, слабостей: для князя Скопина-Шуйского такой слабостью была верность своему Отечеству. Верно служа всем государям, которые сидели на московском престоле, не принимая самозванцев и не желая самому становиться причиной новых бедствий, он, вероятно, не предполагал, что его главным врагом стал собственный дядя, боявшийся потерять свою власть.

Введение

Введение.

Bona Fide.

Добрая воля.

Москва, столица Московского царства, май 1606 года.

На дороге, ведущей от Чертольских ворот в центр города было не протолкнуться. Тут и там, из небольших окон плотно стоящих домов, с крыш, покрытых тесом, выглядывали головы любопытных москвичей, следивших за тем, как внутрь стен Белого города, медленно въезжает свадебный поезд.

А как можно было удержаться? Ведь в Москву прибывает царская невеста. Уже несколько недель не умолкают глашатаи, деря глотку на городских площадях. Каждый московский обыватель, от младенца до древнего старца, знал о невероятной красоте будущей царицы, о ее милости и кротком нраве. И хоть ворчали некоторые, мол, веры она католической, обычаев не знает, да кто их слушать будет? Всем известно, что это завистливые бояре клевещут, обидевшись, что не их дочь сейчас едет в том расписном возке. Да и не забыл никто из московского люда, что бояре еще недавно ругались, пытаясь занять престол Грозного царя, убеждая всех, что род его прервался. Но не оставила Богородица свою землю, уберегла настоящего царевича.

Процессия растянулась на несколько кварталов. Впереди шли стройные коробки наемной пехоты: немецкие ландскнехты, с пиками через плечо, следовали за гайдуками в жупанах всевозможных цветов, несущих на перевязях мушкеты. За ними гарцевали гусары - элита войска Речи Посполитой. На их пиках развевались красно-белые знамена, а на поясе у каждого были приторочены сабли. За войском (а иначе их назвать было нельзя) следовал большой обоз.

Втянувшись в плотную городскую застройку у Арбатских ворот, кавалеристы с нескрываемым интересом смотрели на окружающие их улицы. Еще бы - почти сто лет их деды, отцы, а после и они сходились с русскими на полях северских и смоленских земель, у стен древних ливонских крепостей. Никто из них еще в прошлом году, уходя вслед за польскими полковниками из войска будущего царя после поражения в Добрынической битве, не мог предположить, что когда-нибудь они въедут в столицу Московского царства под радостное ликование толпы. Сотник, молодой пан Станислав, давая указания своим подчиненным на последней стоянке перед торжественным въездом в город, просил соблюдать максимальную бдительность - сейчас его предостережения казались излишними. В русской столице было безопасно.

Перспективы, открывающиеся перед образованными шляхтичами, поражали воображение. Взять хотя бы Яна Бучинского - еще недавно добрая треть хоругви сидела с ним по вечерам за одним столом в пропахшем дешевой выпивкой трактире в Самборе. Теперь он важный человек, секретарь самого московского кесаря, и все равно, что кесарь и сам сидел с ними за тем же самым столом в том же трактире, самое больше три года назад. Конечно, не все из гусар, стучащих копытами лучших коней деревянные мостовые, дотянутся до столь высоких постов, но большинству и офицерского патента в московитской армии, да пару хороших деревень будет достаточно.

Тем более в родной Польше дела идут не лучшим образом. Король Сигизмунд борется с Сеймом за очередные субсидии на войну со Швецией, а его кварцяное войско гоняется за рокошанами, решившими вновь попытать удачу против Вазы. Но ничего, это позади. Шляхетскую честь приятнее беречь в теплом доме, управляя холопами, чем в жестком седле, сходясь в очередной бессмысленной схватке с такими же гусарами.

Проехав Арбатские ворота гости разделились.

Первые пехотные роты уже входили на большую рыночную площадь, расположенную на берегу небольшой речки, наполнявшей кремлевский ров. Московские дьяки, ждавшие там, развернули кипучую деятельность. Одни инструктировали офицеров, командующих наемниками, объясняя как добраться до выделенных им квартир, другие же принимали у обозников телеги, направляя их на приготовленные заранее склады в Китай-городе.

Несколько крытых возков, в сопровождении небольшой части гусарской хоругви, направились к Вознесенскому монастырю, выделенному царской невесте и ее свите для проживания до свадьбы. Большая же часть кавалеристов во главе с пожилым тучным мужчиной с пышными седыми усами въехала через ворота Кутафьей башни, по мосту, ведущему в Кремль.

Соборная площадь была заполнена людьми. Роты иностранных наемников, с момента воцарения охранявших царя Дмитрия, расположились по всей площади. Несмотря на парадный вид иноземцев, никто не мог усомниться, что в случае необходимости, они смогут дать отпор любому врагу.

На парадном крыльце Грановитой палаты, уже второй век служившей московским царям официальной резиденцией, собрался весь цвет Московского царства. Бояре в расшитых ферезях и высоких шапках бурого меха, в окружении холопов и дворцовой прислуги заняли практически все место у ступеней, ведущих наверх. Чуть поодаль от основной части аристократии, стояли несколько молодых людей. Окруженные рындами и стольниками, они выделялись на фоне остальных. Один из них, невысокий, с пробивающимися кудрявыми рыжими волосами, в меховой накидке на красный кафтан, спросил у второго, черноволосого высокого мужчины, одетого в пластинчатый доспех.

- Что, Петр, тебе не доносили, где наши гости?

- Нет, государь, - тихо ответил Петр Басманов, глава Стрелецкого приказа и фактический руководитель столичного гарнизона, - посыльный от отряда Вислоуха полчаса назад докладывал, что проехали Симеона Столпника, с тех пор ничего.

- Черт, - также тихо выругался царь Московский, - а как в городе?

- Спокойно, государь. Людей Шуйских, из тех кто на язык боек, еще с неделю как изловили, в ямах держим. Остальные кто попрятался, а кто и утек из города.

- Хорошо, - смягчился Дмитрий, - будем ждать.

Загремели трубы оркестра, выписанного из Европы по случаю свадьбы. Это означало, что гости проехали Троицкие ворота и совсем скоро будут здесь.

- На караул, - отдал приказ Басманов.

Кавалькада остановилась напротив крыльца. Возглавлявший ее Юрий Мнишек, самборский воевода, спрыгнул с коня и подошел к царю.

- Приветствую тебя, кесарь Московский.

- Мы рады видеть тебя, - ответил тому государь, вызвав недовольный вздох со стороны стоявшей поодаль аристократии, - приветствую тебя в своей столице. Как вы нашли путь по нашей земле?

- Все благополучно, ваше величество, - ответил Мнишек, - не считая пары случаев в Можайске, все спокойно.

- Славно, Юрий, - сказал Дмитрий, - Ян покажет тебе твои покои.

Стоявший позади государя Ян Бучинский, личный секретарь и доверенное лицо московского монарха, наклонил голову в подтверждение слов Дмитрия.

- Отрадно слышать, кесарь, - ответил бывший воевода, - надеюсь моим людям также будет предоставлено все необходимое для отдыха?

- Не сомневайтесь, Ежи, - на польский манер, улыбнувшись, ответил царь.

В этот момент один из стольников, недавно произведенный царем в до этого момента неизвестный чин «великого мечника», Михаил Скопин-Шуйский, все это время стоявший рядом с царем, услышал низкий голос, раздававшийся со стороны одного из кремлевских соборов.

- Не бывать этому! - продолжал голос, - чтобы так имя царское поганить. Мало нам было Бориски, так еще бедствия на Русь пришли. Ляхи как дома стоят, с царем без уважения говорят, да при Грозном царе живо бы узнали, как надо с царем вести себя.

По знаку Петра Басманова, Михаил с несколькими рындами направился в сторону мужчины. Это, вероятно, был монах одного из монастырей, которых в Кремле было изрядно. В черной рясе, с большим крестом на груди, он, вместо того, чтобы ретироваться, увидев грозных рынд с серебряными топорами на плечах, не думал останавливаться.

- А может и не сын Грозного он-то? Уж Иван Васильевич такого бы не позволил.

В этот момент терпение Скопина-Шуйского иссякло. Подойдя к монаху, он только дал знак сопровождающим, чтобы те взяли смутьяна, как тот сказал:

- Скопин-Шуйский, сын княжеский. Не ведаешь ты кому служишь, - вырываясь из рук рынд продолжал он, - и ведать не будешь. Судьба твоя, служить тем, кто царство позорить будет.

Оглянувшись и убедившись, что царь находится достаточно далеко от него, Михаил спросил:

- А кому я, по твоему, служить должен, как не царю природному?

- Нет природного царя, и нет его уже как восемь лет, - монах, выдержав удар в лицо от одного из рынд, продолжил - а будет не скоро. Служить самозванцам - вот твоя судьба, князь.

- Нет, - сжав зубы процедил Скопин-Шуйский, - служу я природному государю, Дмитрию Ивановичу и иной службы не знаю.

- Это твоя воля, князь, - улыбнувшись ответил монах, глядя снизу вверх, - только сам поймешь, кто прав, а поздно будет.

- Я на святых отцов руки не подниму, только поэтому ты еще жив, монах. Но за рынд я не ручаюсь.

- Служишь вору и будешь честных людей бить, будешь служить плуту и будешь воров бить, да плут тебя и погубит.

Продолжить монах не успел, получив удар от рынды прямо в лицо. Посмотрев еще раз на лежащего на земле чернца, Скопин-Шуйский замер. Его сковало необъяснимое, непонятное чувство.

- Бояться не нужно, князь - неожиданно произнес монах, - Быть может ты и изменишь свою судьбу.

На площади перед Грановитой палатой суетились люди. Царские слуги пронесли мимо крыльца внутрь палат нового дворца лишившегося чувств молодого царского ближника. Пан Бучинский проводил их взглядом.

- Скверный знак, Ян, - сказал Мнишек, - зачем падучих рядом с кесарем держат?

- Нет, пан Юрий, не падучий он, - ответил тот, - но не добрый знак, вы прав.

- Что ему сказал этот монах? - спросил воевода.

- Не знаю, спрошу у Михаила как встанет. Надеюсь, это ненадолго. Без него мы рискуем окончательно запутаться в боярских сетях.

- Все настолько серьезно?

- Расскажу внутри, пан.

Толпа у Грановитой палатой постепенно уменьшалась. Бояре вслед за царем вошли в узорчатую арку, а свита Юрия Мнишека, ведомая дворцовыми слугами, рассеивалась по Кремлю, занимая выделенные им комнаты.

Москва готовилась к царской свадьбе, с которой простые московские жители, от черни до посадских, связывали надежду на благополучное будущее и мирное царствование. Свадьбу Дмитрия Ивановича, спасшегося сына Ивана Грозного, природного царя, способного избавить Русь от бед, обрушившихся на нее во время недолгого царствования царя Бориса Годунова. Свадьбу, которая даст начало истинному царствованию царя Дмитрия II.

***

В большом лекционном зале Исторического музея было необычайно людно. Обычно заполнявшийся от силы на половину, сегодня все студенческие скамьи были заняты, а некоторым из пришедших пришлось расположиться на ступенях небольших лестниц, ведущих к задним рядам, более известным как «камчатка».

Ажиотаж был вызван личностью лектора - известный профессор Крынников, слывший лучшим специалистом в истории Смутного времени, редко выступал для широкой публики, а в последнее время, выполняя различные поручения Академии Наук и вовсе по слухам сидел безвылазно у себя в квартире. Однако сегодняшний повод был из числа тех, которыми нельзя было не воспользоваться - Михаил Георгиевич наконец представлял свое новое, фундаментальное исследование русской Смуты.

О Смутном времени я знал немного, скорее на уровне школьной программы - был Годунов, который убил Дмитрия, появился Лжедмитрий, убивший Годунова, а его после убил Василий Шуйский, которого убили поляки, - а после, собрались русские люди, позвали Пожарского, и вышвырнули всех. Что было в перерывах этого кровавого калейдоскопа я не имел ни малейшего представления. Собственно, интересуясь отечественной историей и увидя в социальных сетях объявление о выступлении Крынникова, я решил, что лучшего шанса на ликбез не будет и купил билет.

Кто я такой? Меня зовут Филипп Дмитриев, живу я самую обычную жизнь столичного обывателя, чем и доволен. Окончил филологический факультет одного из престижных вузов, но по специальности, как это бывает, не проработал ни одного дня. Почти сразу после выпуска меня пригласили в крупную организацию, где я занимался новой для поздних 90-ых годов областью - пиаром. После чего, устав от постоянно меняющихся запросов владельца, средней руки бизнесмена, прошедшего MBA образца пост-советской смуты, создал свою небольшую компанию, которой и руковожу. В те немногие свободные минуты, которые появлялись время от времени, стал слушать лекции, от антропологии и политологии до истории. Это мое хобби и привело меня сегодня в большой лекционный зал.

Тем временем, двухстворчатые двери открылись и в зал вошел, держа в руках черную папку, невысокий седой человек, в синеватом костюме, явно подобранным не по размеру. Разложив документы из папки на деревянной кафедре, профессор Крынников (а это был именно он), начал:

- Друзья, что вам известно о Лжедмитрии I?

- Беглый монах, пришедший на польских пиках на престол, - выкрикнул кто-то из зала.

- Перешел в католичество, и иезуитов любил, - произнес другой слушатель.

Предположения продолжали поступать из зала, в основном сводившись к завуалированным и не очень оскорблениям в адрес Григория Отрепьева. Не любит наш человек предателей, оно и понятно. Выслушав ответы, профессор слегка улыбнулся.

- Спасибо за ваши ответы, - начал он, - что же, вы конечно во многом правы. И католичеству потакал, и поляков в Москву привел, и более того, обещал польскому королю отдать Смоленск. Правда обманул. Да, друзья, не все так однозначно. Вопреки расхожему мнению, Лжедмитрий, или Григорий Отрепьев, не был таким уж отпетым негодяем, как принято считать. И сегодня я как раз хотел поговорить об этом. Надеюсь, никто не против? - оглядев аудиторию и не заметив возражений, Крынников продолжил, - итак, Лжедмитрий I. Начнем сразу с момента, как его войска перешли границу Московского царства, к слову, границу весьма условную, и появились на южных рубежах. Как вы думаете, кто поддержал его? Вероятно, вы ответите что поляки да казаки. Что же, это не совсем так. Конечно, ему помогали и те, и другие. Но основой его войска стали поместные дворяне юга, крестьяне и казаки.

- Получается, они были предателями? - выкрикнул из зала мужчина, обвинявший в начале лекции Лжедмитрия в связи с иезуитами.

- С какой стороны посмотреть. Со стороны Бориса Годунова - определенно, но если бы мы спросили, например, у самих поместников, то рискнули бы получить по лицу, - усмехнулся профессор, - понимаете, они судя по всему действительно верили, что вернулся настоящий царь. Несколько лет, предшествующих появлению Отрепьева в северских княжествах, на Руси был ужасный голод, и дворяне, владевшие всего несколькими крестьянскими семьями, не могли их удержать, а те в свою очередь уходили в вотчины к боярам. Без крестьян нельзя было поддерживать необходимый для службы уровень достатка, происходило обеднения воинского сословия. Думая во многом религиозно, помещики считали голод наказанием за избрание не природного царя. Ну и винили его, надо сказать небезосновательно, в переманивании крестьян боярами. Это вызывало к жизни абсолютно невероятные теории, а появление человека, называвшего себя выжившим сыном Грозного, последнего великого царя на тот момент, легло на подготовленную почву. Видите, не все так линейно, - продолжал профессор, - воцарившись в Москве, Лжедмитрий начал делать то, что несколько позже начнет делать Петр Великий, а именно старался модернизировать общество по европейскому образцу. Более того, даже во внешней политике, он преследовал в сущности те же цели.

- Со шведами воевать хотел?

- Друзья, я рад вашему интересу, но давайте соблюдать порядок. Отвечая на ваш вопрос, нет, не со шведами, но воевать действительно хотел, с Турцией. И не только хотел, но и вел переговоры с европейцами: Священной Римской Империей, и да, с Речью Посполитой. К 1606 году, концу своего недолгого правления, он собрал огромное количество войск и припасов в Ельце. Летописи не дают ответ, сколько точно там было заготовлено, но одно могу сказать точно: это были десятки тысяч людей и запасы провизии, огневого боя и оружия на пару лет активной войны, по меркам XVII столетия, конечно.

- Михаил Георгиевич, - спросил я после того, как Крынников, увидев мою руку, дал разрешающий знак, - а что стало с тем войском, припасами? Разворовали в Смуту?

- Уважаемый, ваш вопрос уведет нас далеко от заданной темы. Но раз уж вы интересуетесь, то пожалуйста, - листая свои записи ответил он, - после дворцового переворота в Москве, Елец взбунтовался. Одни призывали мстить за убиенного царя, другие верили, что он снова сумел избежать смерти. Это, собственно, не столь важно. Возглавил мятеж поместный дворянин Истома Пашков, а основной движущей силой стали как раз те воины, которые были собраны в городе: дворяне, казаки и стрельцы. Василий Шуйский, ставший в Москве царем, сразу попытался подавить восстание, направив большое по тем временам войско к Ельцу, но успехом это не увенчалось. Не желающая сражаться с такими же русскими армия, бездарность воеводы Воротынского, местничество, будто все проблемы Московского царства кристаллизовались в тот момент. Царские войска отступили к Туле, а потом к Москве, где их уже возглавил Скопин-Шуйский, настоящий Ахиллес нашей Троянской войны. А мятежные елецкие войска влились сначала в отряды Болотникова, а позже и в войско Лжедмитрия II. Я ответил на ваш вопрос?

- А был ли шанс закончить Смутное время сразу, если то войско примкнуло бы к царю? - задал я возникший вопрос.

- История, как известно, не терпит сослагательного наклонения. Впрочем, в рамках мысленного эксперимента - почему нет? Встань в его главе тот же Скопин-Шуйский? Все могло бы повернуться иначе. Но вы же понимаете, этого точно сказать нельзя, - сделав паузу Крынников продолжил, - друзья, вернемся к теме нашей лекции.

Остаток лекции пролетел для меня незаметно. Мои мысли были заняты фантазиями о том, как могла бы повернуться известная мне история, если Смутное время удалось закончить в самом его начале. Не сразу заметив, как закончилась лекция, я встал со своего места и вышел из зала.

Оказавшись в парадных сенях, наверное самом красивом зале во всем музее, я поднял глаза наверх. На потолке была прекрасная фреска, изображающая фамильное древо российских царей. Засмотревшись, я не сразу почувствовал руку на своем плече.

- О чем вы задумались, молодой человек? - обратился ко мне пожилой мужчина, широкие плечи которого выдавали в нем военного.

- А? - не сразу понял я вопроса, - размышляю, если не вдаваться в детали.

- Думаете, что было бы без Смуты, верно я понимаю? - уточнил мужчина.

- Собственно, вам какая разница? - начал я выходить из себя.

- Не сердитесь на меня за любопытство, - примирительно ответил он, - возможно я тот, кто может вам помочь.

- Что вы имеете ввиду?

- Я хотел бы предложить вам немного окунуться в историю, вы не против?

- Простите, но меня ждут дела, - сказал я, попытавшись отдернуть плечо.

- Молодой человек, я боюсь, что вынужден настаивать, - повторно, уже сильнее сжав мое плечо, продолжил старик, - глупо разбрасываться теми, кто думает также, как я.

Сказав это, он неожиданно сильным рывком, дернул меня вниз. «Ничего», - думал я падая, «охрана музея наверняка уже подходит, а там...», но закончить мысль не успел. Вместо жесткого приземления на пол парадных сеней, я рухнул в темноту.

Глава 1

Глава 1.

A posse ad esse.

От возможного к действительному.

Вдох. Еще вдох. Легкие наполнялись кислородом, вытесняя ту пустоту, которая еще секунду назад не давала мне дышать. Где я? Хороший вопрос. Последнее что помню - падение. Я не знаю, сколько летел в пустоте - я пытался бесцельно считать секунды, минуты, но перестал, поняв, что не уверен, прошла ли хотя бы одна.

Попытка встать на ноги не увенчалась успехом, поскольку они попросту не держали меня. Сидя в нелепой позе, растянув ноги перед собой, в очередной раз собираясь с силами, чтобы встать, я вдруг услышал обращенный ко мне голос.

- Мне стало казаться, что ты не проснешься, - произнес голос с небольшой хрипотцой, принадлежавший, как мне показалось, мужчине, - дай помогу.

Я с благодарностью взял протянутую мне руку в бархатной серебристой перчатке. Передо мной стоял статный молодой мужчина, с едва начавшей пробиваться на лице бородой. Он был одет в серебристого цвета кафтан, из-под развязанных верхних перевязей была видна белая рубашка, переливающаяся шелковым отблеском.

- Сколько я лежал? - спросил я у незнакомца.

- Не знаю, - пожал плечами, - я даже не знаю, сколько я здесь. Просто упал, а проснулся уже тут. Красивое место, конечно.

Я вздрогнул. Мы стояли посредине тех самых парадных сеней Исторического музея, но все было не так. Не было видно толп туристов, уставших научных сотрудников, уходивших по верхним галереям в свои кабинеты, а зал был буквально залит неестественно белым светом.

- Кто ты? - спросил я.

- Меня зовут Михаил, - ответил он, - из рода князей Скопиных, суздальских князей. А ты кто? Пока ты спал, я все пытался понять, размышлял, но, если честно, даже твоя одежда для меня удивительна.

Я беззвучно выругался. Сходил, называется, на лекцию, провел себе ликбез. Что это? Сон? Тот старик что-то вколол мне и сейчас я мирно сплю в одном из столичных реабилитационных центров? Нет, все слишком осязаемо. Скопин-Шуйский, конечно, не слышал моего внутреннего диалога, и продолжал на меня смотреть, ожидая ответа.

- Филипп Дмитриев, - наконец ответил я, - точно не князь, но определеннее не скажу. Как ты сюда попал?

- Не знаю. У меня вопросов больше, чем ответов, - вновь пожал плечами Михаил, - последнее, что я помню, как спорил с монахом.

Возникла неловкая пауза. Наконец я спросил.

- Прости, тебе наверное вопрос покажется странным, но какой сейчас год?

- Сейчас? Вернее здесь? - усмехнулся Скопин-Шуйский, - не знаю. Последнее в чем я уверен, что тогда, когда монах меня вырубил, был 7114 от Сотворения Мира.

- Вырубил?

- Тебе покажется, что я смеюсь над тобой? Я не знаю. Но падучей я точно не страдаю, - немного помолчав, он продолжил, - знаешь, Филипп, я не глуп и понимаю, что мы далеко не на Ивановской площади. Я понял это, как только посмотрел наверх.

В подтверждение своих слов, Скопин-Шуйский обвел рукой потолок.

- Это же родословная, я правильно понимаю?

- Да, - подтвердил я.

- Я узнаю Ивана Васильевича, - продолжил он, - узнаю Бориса. Но не вижу Дмитрия Ивановича. И кто дальше я не знаю. Расскажи мне.

- Тебе может не понравится, то что я скажу, - и подождав разрешающего кивка князя, продолжил, - после Бориса Годунова на царство взошел Лжедмитрий I, самозванец. Он выдавал себя за убитого сына Ивана Грозного, а потом выяснили, что был он простым иноком-расстригой, ловко всех обманувшим. Его сверг Василий Шуйский, который провозгласил себя царем. Он наверное твой родственник? Не важно. Василий правил недолго, воевал с Лжедмитрием II, Сигизмундом III, казаками. Легче сказать с кем он не воевал. А после и его свергли бояре, хотевшие себе шляхетских вольностей. Они позвали поляков, предлагали Владиславу престол в обмен на переход в православие, но споткнулись на своих же интригах. Пока делили власть, все сражались против всех, а крымские татары, поляки, шведы, да и свои грабили всюду, где проходили. Москву освободили только через пару лет, после чего собрали Земский Собор и избрали Михаила Романова. Его потомки правили Россией еще почти триста лет после.

Скопин-Шуйский внимательно слушал, с каждым моим словом его лицо темнело все больше, пока окончательно не стало серым, не отличимым от цвета его расшитого кафтана.

- Сколько добрых воинов пало..., - прошептал он, - сколько жизней загубили. А Дмитрий Иванович, он точно не сын Грозного?

- Точно никто не знает, - ответил я, - но наши историки почти уверены в этом.

- Сколько жизней за обман, - на князя было больно смотреть, - А я? Где был я?

- Тебе не понравится.

- Я же услышал от тебя страшные вещи, Филипп. Вряд ли что-то может быть хуже.

- Ты храбро сражался, стал великим полководцем. Разбил поляков, не знаю сколько точно раз, но пару раз точно. Спас Троице-Сергиеву Лавру, выгнал одного из самозванцев от Москвы. Но погиб на пиру, выпив отравленное вино, которое дали тебе по приказу Василия Шуйского, - сделав небольшую паузу я продолжил, - по крайней мере так думают историки.

Князь сел на пол. На него было больно смотреть. В поднятых на меня глазах читались боль, отчаяние и надежда, что мои слова это просто плохая шутка. Наконец он сказал.

- Филипп, я не хотел этого говорить. В конце сеней есть дверь. Тебе нужно просто ее открыть. После этого все закончится. Для меня точно.

- Что ты имеешь ввиду?

- Понимаешь, - каждое слово давалось ему с трудом, - то, что ты мне сказал, мне не говорил никто. С того момента, как я сюда попал, со мной говорили уже двое, ты третий. Первый потерялся, не зная, что сказать, и шептал, чтобы я исчез. Второй говорил на странном польском, и я, если честно, не понял не слова. Слова понятные, но смысл нет. Хотя его kurwa я понял, - усмехнулся он, - Ты сказал мне правду, я чувствую это и благодарен тебе.

- Где они?

- Не знаю. Я засыпал, а как просыпался, видел следующего.

- Что меня ждет там?

- Неизвестность. Может, слава, а может и та чаша, которая предназначена мне. Только от тебя зависит.

- Я могу отказаться?

- Ты выберешь забвение? Мне так не кажется.

- Почему я должен тебе верить?

- Знаешь, ты мне не показался трусом, - Скопин-Шуйский встал, его голос преобразился, стал увереннее, как будто не было в нем того отчаяния, сковавшего его минуту назад, - и я знаю, что ты войдешь. Как минимум потому, что хочешь знать больше. Мы в этом похожи. Я тоже хотел знать больше, и мой вопрос привел сюда. Теперь, получив на него ответ, пришло время платить долги. За дверью тебя ждет твой ответ. Ведь ты хочешь узнать, почему ты здесь?

Я на негнущихся от волнения ногах подошел к двери. Вдох, еще один, потянуть на себя, кажется ничего сложного. Из-за открытой створки повеяло весенней свежестью. Я обернулся на стоящего позади князя. Тот ободряюще кивнул и произнес.

- Не соверши моих ошибок. Ты их знаешь лучше меня.

Я закрыл глаза и сделал шаг в источающий белый свет дверной проем.

- Почему, княже? - спросил оставшегося стоять Скопина-Шуйского появившийся рядом монах, - почему ты сдался?

- Если я сделал неверный выбор один раз, то сделаю и второй. Может, у него выйдет лучше, - сказал Михаил, - он знает что будет.

- Принесло ли тебе то знание, которого ты жаждал, спокойствие?

- Нет.

- Видишь, многие знания это и многие печали, княже.

Монах замолчал.

- Что дальше? - задал вопрос Скопин-Шуйский.

- У тебя есть удивительная возможность, князь, - ответил монах.

- Какая?

- Наблюдать.

***

- Очнулся наконец, - ворчливо произнес склонившийся надо мной пожилой мужчина с лопатообразной бородой, - а то некоторые уже хотели попа звать.

Да, приключениям нет конца. А я так надеялся, что это был бред. Но нет, кислый запах, исходящий от нависшего надо мной старика не оставлял сомнений. Все было подозрительно реально.

- Ну и дали вы, княжич, - облегченно произнес другой голос, принадлежавший явно молодому мужчине.

- Цыц, - прервал его первый, - слаб он еще. Потом зайдешь Петька. А сейчас вон отсюда. Как ты, Миша? - спросил он уже меня.

- Голова трещит, - честно ответил я.

- Немудрено, ты сильно головой приложился на Ивановской. Что с тобой приключилось то?

Я не ответил. А что мне было говорить? Я даже толком не понимал, где я. В такой ситуации, молчание тоже считается ответом, причем единственно правильным.

- Ладно тебе, лежи пока, - смилостивился бородач, - но ты это, скорее на ноги вставай, Миша. Лях царский тебя ищет, нужен ты ему. Некогда стольнику разлеживаться, когда свадьба царская на носу.

Последняя фраза была сказана им уже на ходу. Хлопнула тяжелая дверь, и я остался наедине со своими мыслями. Самое время подумать, куда меня завела любовь к истории.

За последнее время я успел уже дважды потерять сознание, и это начинало наскучивать. Я, Филипп Дмитриев, вполне успешный бизнесмен, хоть и не из первых, попал в историю. Буквально или нет предстояло выяснить, а ждать развития событий лежа на лавке, причем не самой удобной, явно ни к чему хорошему не приведет.

Сделав усилие, я смог сесть и наконец осмотреться. Вокруг не было ничего, способного дать мне хоть какую-то информацию: обитые тканью стены, небольшая икона в углу, свеча из мутно-белого воска там же, небольшое окошко над моей головой. В противоположном углу стоял небольшой стол, на котором ровными стопками лежали листы пергамента.

И тут я опустил глаза и увидел руки. Нет, руки, в общем, ничем не выделялись. Руки как руки. Если бы не факт, что они совершенно точно не принадлежали мне. Ничего не понимая, я оглядел себя.

Я никогда не мог похвастаться хорошей физической формой - несколько купленных и почти не используемых абонементов в спортзал, пару лет игры в волейбол в школьной команде и год занятий в секции исторического фехтования, где я, впрочем, больше получал синяков, чем удовольствия, окончательно меня убедили в мысли, что я могу только мечтать о хорошей форме. Сейчас же я смотрел на хорошо развитое тело, на котором не было видно следов вечного спутника ненормированного рабочего дня - вредной пищи.

Я не большой любитель розыгрышей, но прямо сейчас мне очень хотелось, чтобы это был именно он. Почему я? Чем я заслужил? Ну все, хватит себя жалеть, нужно что-то делать.

Тут я заметил, что лежал я вовсе не на лавке. Подо мной был настоящий, окованный железными полосами сундук. Иных претендентов на него вокруг не наблюдалось, а значит, скорее всего мой. Гудение в голове слегка ослабло, и я наконец сумел встать. Так, пора посмотреть, что мы имеем.

Внутри открытого сундука, на мою удачу незапертого, лежал небольшой свиток из пергамента, перевязанный льняной веревкой, увесистый мешочек, приятно позвякивающий содержимым в руке, и небольшой кинжал. Оставшееся место внутри сундука занимала одежда: несколько рубах и сотканные из льна штаны.

Я взял в руки свиток, и развязав бечевку, невероятно обрадовался. Текст, хоть и написанный на старославянском, был мне понятен. Навыки моего тела не остались исчезли вместе с его первым хозяином, хоть что-то хорошее за сегодняшний длинный день.

На листе пергамента вязью, без пробелов, было написано:

«Князь, по вашему указу я, холоп ваш Семка, учинил розыск. В 7110 году от Сотворения Мира, инок Юрий, в миру бывший Гришкой Отрепьевым, прибыл в Спасо-Ефимьевскую обитель. Игумен, кланяясь вам княже, велел указать, что приняли его, но был тот в службе и послушании неприлежен, а роста невысокого, в плечах широк, шея короткая, руки сильные, а бороды вовсе нет. Из монастыря выехал он в том же году, куда игумену неведомо».

Снизу, неровной скорописью была сделана надпись:

«Миша, прочти и пойми».

Интересно. Ситуация имеет тенденцию к ухудшению. Куда же меня занесло? Не знаю, что это за бумага, но чувствую, лучше, если никто ее не найдет. Как-то спокойнее будет. С этой мыслью я свернул пергамент в свиток, и положил его под одежду. Закрыв сундук, сел на его крышку и стал думать.

Никакими рациональными причинами происходящее объяснить было решительно невозможно. Значит, будем думать шире. Прежде всего, нужно восстановить последовательность событий. Вот, я выхожу из дома, сажусь в пустой вагон метро, доезжаю до Исторического музея, слушаю лекцию. Ничего из этого, обычно, не приводит к пробуждению в чужом теле. А после странный незнакомец, светлые парадные сени, и разговор со странным человеком там. Подождите. Как его звали? Князь Скопин? И дородный мужчина, который был рядом в момент моего пробуждения обратился ко мне по имени Михаил. Кажется, в историю я действительно попал. Судя по всему, чьей-то злой шуткой я угодил в тело князя Скопина-Шуйского. Пока более реальных версий нет, будем исходить из этого фантастического предположения. Кто там жаловался на недостаток знаний о Смутном времени? Теперь, пожалуй, вернись я на лекцию Крынникова, мог бы сам что-то рассказать. А если задержусь тут (а иных вариантов я пока не вижу), то и заменить профессора.

Само по себе принятие факта моего нахождения в XVII веке не снимало и половины вопросов. Кто сейчас царь? Где я нахожусь? Какой хотя бы год? В поисках ответов, я подошел к небольшому столу, стоявшему в дальнем углу комнаты. Невысокий, сделанный из дерева, он совершенно не привлекал к себе внимания. На нем лежали несколько кожаных папок, заполненных листами пергамента, похожими на тот, что я читал несколькими минутами ранее. Открыв одну из папок, я достал верхний лист и прочитал.

«Многоуважаемому пану великому мечнику, князю Скопину-Шуйскому. Сообщаю, что отряды детей боярских из рязанских земель собраны. Припасов и огненного зелья всякого в достатке. В нетях сказались три десятка поместных, все переданы в разрядный приказ. Писано в городе Рязани, в году 7114 от Сотворения Мира, в 1606 году от Рождества Христова. Пан Жуславский герба Дуб».

Год, приближающаяся царская свадьба, польские шляхтичи, отчитывающиеся о сборе поместных войск. Кажется, со своего мирного корабля современный жизни я попал прямо на бал. Свадебный бал одного из самых неоднозначных, если не сказать ненавидимых московских царей - Лжедмитрия I. А я как назло Шуйский, хоть и Скопин. Все начало стройно ложиться в единую плоскость - и дородный мужчина, и записка, найденная в сундуке. И из этого круговорота событий мне предстоит найти выход, если я, конечно, не хочу закончить также, как настоящий хозяин моего нового тела. И все равно, что до того отравления еще несколько лет как минимум. Не зная придворных раскладов московского двора наломать дров проще простого. Может, бросить все и сбежать? В Польшу, Швецию, да хоть в свою вотчину, князь я или нет, в конце концов?

Не успев додумать свою мысль, я услышал, как дверь в комнату со скрипом отворилась. В дверях показался мужчина в ярко-зеленом кафтане. «Жупан» - мысленно поправило меня мое сознание.

- Пан князь, тебя просит пан Бучинский прибыть к кесарю в тронный зал, - по-польски произнес гайдук, - пана Мнишека с почтой будут встречать, пан Бучинский говорит, что без великого мечника никак нельзя.

- Сейчас? - с надеждой спросил я посыльного, надеясь выиграть себе немного времени.

- Нет, пан князь, его Величество изволит совещаться с Сенатом, - удивленно ответил он, - пан Бучинский просит ждать в круче, как обычно.

- В сенях, - машинально поправил его, - спасибо, я буду там.

Удивленный, по всей видимости, моей вежливостью гайдук ретировался. Да, еще пара таких удивлений и меня, и начнут у местных возникать подозрения. Запомним и постараемся больше так не делать. Все же в XVII веке осторожность наше все.

Найдя взглядом лежащую рядом серебристую ферязь, ту самую, в которой был Скопин во время нашей встрече в зале Исторического музея, я быстро накинул ее и направился к дверям. Нужно, кстати, переставать думать о Скопине в третьем лице - а то здесь и до помешательства недалеко. С этими мыслями я вышел из своей комнаты в небольшой дворцовый коридор.

Глава 2

Глава 2.

De possibile et impossibili.

О возможном и невозможном.

Нужное помещение сразу найти не удалось. Проплутав в лабиринте дворцовых коридоров, я совсем потерял надежду успеть к царскому приему. Начинать свою придворную карьеру с опоздания к государю я не собирался, поэтому, как только наткнулся на одного из дворцовых слуг, задал интересовавший меня вопрос. Выслушав мою сбивчивую речь (я хоть и говорил на русском образца XVII века, но строить длинные предложения продолжал на русском XXI века), он с пониманием отнесясь к трудностям дворцового ориентирования, показав мне дорогу.

Как оказалось, искомое помещение было совсем рядом, спрятавшись за одним из поворотов. Это была достаточно длинная, но узкая комната. По стенам с обеих сторон стояли лавки, на которых сидели ждавшие своей очереди люди. Найдя свободное место в конце комнаты, практически около окованных железными полосами массивных дверей, ведущих вероятно в зал заседаний Сената, я сел и стал ждать. Под «сенатом», как я подозревал, скрывалась старая-добрая боярская дума. Размышляя об исконных и привнесенных названиях, внезапно уловил разговор на польском, которые вели два стоявших на карауле польских гайдука и прислушался.

- Адам, ты все наивно ждешь, пока московиты позволят построить костел? - с ноткой ехидства спросил первый гайдук.

- Не смейся, Ежи, - ответил тот, - ты же знаешь, кому обязан кесарь. Да и если иезуиты уже живут и проводят службы прямо здесь, в новой пристройке, то полагаю, что дело уже решено.

- Да ну тебя.

- А ты как думаешь, куда ходят причащаться паны из латных хоругвей? Из них, конечно, благочестивые католики такие же, как из этих московских бояр шляхтичи, но без причастия совсем нельзя.

- Эх, Адам, - усмехнулся гайдук в пышные усы, - думал ли ты там, под Псковом, что будешь охранять московитского царя?

- Не смейся, дружище, но я думал тогда, что наш Стефан и будет этим царем. Мы тогда были молоды и думали, что все нам по плечу. Одного нашего появления в Ливонии хватило, чтобы московиты бежали в свою берлогу, боясь оглянуться.

- А потом мы встали под Псковом и не смогли пройти ни шагу дальше.

- Что правда, то правда, Ежи, - ответил Адам товарищу, - но вот что меня удивляет, так это то, что великого Батория превзошел этот чертов Мнишек. Ведь пустой же насквозь человек. Помню как на краковском торге все обсуждали, как пропали драгоценности славного Сигизмунда Августа и роль твоего тезки в этих темных делах. И помню, как тот искал гроши, боясь того, что кредиторы снимут с него последние штаны.

- Да тебе откуда знать о том? - усомнился Ежи в словах друга, - брешешь поди, курвин сын. Да и деньгами он сорил, что наш кесарь.

- Ты следи, что говоришь, а то я не вспомню о нашей дружбе и прям здесь тебе врежу, - чуть снизив голос продолжил Адам, - мой товарищ у него жолнежем служил. Он и рассказал. Про деньги твоя правда, так и тратить-то чужие деньги не в пример легче.

- И что, совсем грошей у старика Мнишека нет?

- А черт его знает, Ежи, - хмыкнул гайдук, - да только товарищ говорил, что к ним как раз перед появлением кесаря в Самборе приехали приставы, да хотели имения в казну забирать. Договорились вроде как, но сам понимаешь, королевский чиновник по мелочам из Кракова не поедет.

- Дела, - протянул Ежи, - а проезжал когда по Москве, так и не скажешь. А может ты и Марину, дочь его, видел? Какова собой?

- Не по тебе трофей, - посмеялся в усы Адам, - девка как девка. Ты больше пахаликов слушай, они и из последней самборской старухи роковую красавицу сделают, ты им главное пива подливай.

Вдруг двери в тронный зал распахнулись и оттуда стали выходить бояре. Они шли друг за другом, не спеша, держа в руках украшенные посохи. Среди них был и знакомый мне, вернее моему телу, Василий Шуйский. Двигаясь к выходу из сеней, они увлекали за собой сидевших по лавкам дьяков и слуг. Вслед за боярской процессией из зала показался невысокий черноволосый юноша. «Ян Бучинский» - услужливо подсказала мне память тела.

- Князь Скопин, - улыбнулся он мне, - рад что тебе лучше.

- Спасибо, Ян, - неловко ответил я ему.

- Прости, что в сенат не позвали, царь Дмитрий Иоаннович повелел дать тебе отдохнуть, - продолжал он, - но уж прости, долго лежать тебе нельзя. Сам понимаешь - кесарю без великого мечника никак нельзя.

Сказав это, Бучинский жестом пригласил меня войти. В тронном зале было на удивление светло, что разительно контрастировало с остальным дворцом. Стены, как и в других комнатах, были обиты тканью, но куда более дорогой, вероятно шелком или бархатом. В них были прорублены широкие стрельчатые окна, которые и источали столь нехарактерный для других частей дворца, яркий свет. Было видно, что этот зал был построен недавно.

В центре зала стоял белоснежный трон, на котором сидел царь, а позади стояли несколько рынд, с перекинутыми через плечо топориками. Трон, кстати, я узнал - видел его еще в своем времени в оружейной палате. Экскурсовод тогда рассказывала, что заказал его Иван Грозный. Что же, было бы странно если Лжедмитрий, сумевший обмануть всю страну, не понимал бы в пиаре. Заходит очередной поданный, видит его на отцовском троне, и понимает, преемник.

Правда трон был единственным, что демонстрировало его статус. Сам царь, кстати, выглядел ровно так, как описывал чернца Отрепьева соглядатай Василия Шуйского в той записке. Невысокий, с почти отсутствующей шеей, он будто тонул в белоснежном кресле. Одет он был в пошитый на европейский манер кафтан из тонкого сукна, а на его голове была меховая шапка. Соболья опушка спускалась на глаза «Дмитрия», серьезно затрудняя ему обзор, из-за чего казалось, что он прячется за ней. На лице его не было видно ни бороды, ни усов. Что же, отдаю должное историкам - облик передали вполне точно.

- Как ты, Михаил? - обратился ко мне царь, - мне Ян говорил, что ты был недюжен с утра?

- Благодарю, государь, - ответил я и поклонился, - недюжен был, верно, но сейчас готов служить твоему Величеству.

А ведь он явно нервничает, подумал я. Вот как ногой трясет.

- Князь, столбом не стой, - обратился «Дмитрий» ко мне, а в голосе его читалось недовольство, - займи свое место, если тебе оно нужно.

Да я бы с радостью, вы только скажите где оно. Ситуацию спас Бучинский.

- Государь, не гневайся на фюрста. Он ведь из постели, да сразу к тебе на службу.

- К трону иди, мечник, да живее.

Я занял свое место около самозванца, про себя бранясь на чем свет стоит все вокруг. Их же тут с малолетства учат, как придворный этикет соблюдать. Да, Миша, такими темпами не подозрения пойдут, а тебя просто из дворца под белы рученьки да на лобное место за неуважение величества поведут.

- Ян, где Мнишек?

- Будет с минуты на минуту, Ваше Величество, - ответил царю секретарь.

- Хорошо. Ты говорил с дьяками из Казенного приказа? Они оплатят смету?

- Нет, Ваше Величество, - ответил Бучинский, - без указания от Сената они отказываются отпускать деньги из казны. Говорят что, Татищев, kurwa mac, сказал, пока не придут подати с южных окраин, он на расходы Вашего Величества не отпустит ни гроша.

- Да слышал я, - огрызнулся Лжедмитрий, - на заседании только что причитал, что во всей казне двести тысяч осталось, и то только на снабжение в Елец отпустит, да на жалованье приказным. Но ведь врет, шельма.

- Как есть врет, - кивнул секретарь, - стрельцы только вчера привезли деньги, которые мы у монастырей под процент заняли.

- Скажи Петру, чтобы тот узнал, куда деньги дели.

- Исполню, государь.

- Пан Юрий Мнишек герба Кончиц, - зычным голосом провозгласил стоявший у дверей слуга.

В зал быстрым шагом вошел невысокий тучный мужчина. За пышными усами были видны тонкие, сжатые от недовольства, губы. За ним, столь же стремительно следовал высокий молодой человек, облаченный в латный доспех. В руках он держал шлем, выделявшийся небольшими коваными крыльями с тыльной стороны.

- Как это понимать, Дмитрий? - сразу начал Мнишек, - Мы так не договаривались.

- Тише, Юрий, - сделал попытку оборвать его тираду Бучинский, - ты говоришь с кесарем Московским.

- Не перебивай, Ян! - прошипел самборский староста, - Я на последние деньги собрал тебе наемников, привез любимую дочь в конце концов. А твои дьяки, kurwachi, отказываются выдать мне обещанные деньги. И это я не говорю о брачном контракте, который ты, Дмитрий, подписал со мной при свидетелях. Тебе напомнить условия? А я скажу: миллион злотых, да сто тысяч рублей Марине на приданное, да еще пятьдесят тысяч рублей золотом на переезд.

- И Новгородскую землю Марине удел, - прервал его тираду царь, - я помню, Юрий. Все в свой черед.

Эй, ты чего это задумал, земли раздавать всяким проходимцам. Нет, справедливо тебя московский люд в пушку скоро зарядит. Вот не испытывал никакого сочувствия предприятиям дорогого Василия Ивановича до этого момента, а тут прям поучаствовать захотелось. Пока я размышлял над способами экзекуции Лжедмитрия, пан Мнишек продолжал.

- Какой черед, Дмитрий? - не собирался останавливаться тот, - Ты мне не заговаривай зубы.

- Новгород и Псков, - неожиданно сказал стоявший рядом гусар.

- Что? - от неожиданности остановился старый шляхтич, - А, верно говоришь Станислав. В брачном контракте так и сказано, Новгородская и Псковская земля. Не юли, Дмитрий.

- Благородное шляхетство, - примирительно произнес, молчавший все это время Бучинский, - я лично подписывал свадебную смету в Самборе, а государь Дмитрий Иоаннович, многие ему лета, ее утверждал. Обо всем кесарь ведает, и урону твоему интересу не будет, пан Ежи. Мы благодарны тебе за поддержку, и вовремя приведенных славных жолнеров. Будь уверен, тебе выплатят все до последнего гроша.

- Когда? - сказал, посмотрев на царского секретаря Мнишек.

- Как только сыграем свадьбу, пан Ежи. Тогда наши позиции будут прочнее, и сенат не сможет нам в открытую перечить. Князь Михаил, - обратился Бучинский ко мне, - ты из древнего уважаемого рода, да интерес государя выше родового блюдешь. Расскажи уважаемому пану Мнишеку о том, каковы у нас дела в сенате.

А что мне говорить? Было понятно, что эту сцену перед Мнишеком предыдущий владелец моего тела не один раз репетировал с Бучинским, и что именно хотел от меня услышать Лжедмитрий я не представлял. Но кого волнует, что князь Скопин решил уступить свое место мне? Спросят как с настоящего, и опалу возложат если что также, по-настоящему.

Придется импровизировать, да еще и не выдать заговор ненароком. После сегодняшнего личного, пусть и в официальной обстановке, знакомства с Лжедмитрием, все слова профессора Крынникова на той лекции о неоднозначности потеряли всякое значение для меня. В той легкости, с которой он готов был раздать земли, не было ни намека на заботу о государстве. Только если государство в его голове было равнозначно своему престолу. Да и тон, которым обращался к царю Мнишек, намекал на его отношение к царю. Что и говорить, если весь прием царь разговаривал только на польском языке.

- Пан Мнишек, - начал я также по-польски, - положение дел в боярской думе и правда не самое простое.

- К черту общие слова князь, - прервал меня Мнишек, - говорите четко и по делу.

- На Руси так заведено, - сделал попытку вывернуться я, - что только тот царь силен будет, который наследника имеет. Тогда бояре будут думать, как при том влияние да власть получить, а не как самому трон занять. А поэтому, как только наследник будет, бояре успокоятся.

- Годунову наследник не помог сохранить династию, - хмыкнул Мнишек.

- Бориска был узурпатором, - потеряв выдержку крикнул Лжедмитрий, - он получил то, что заслуживал.

- Пан Мнишек, - продолжил я, - без свадьбы с прекрасной пани Мариной государь Дмитрий Иванович останется государем, но вы не станете зятем государя.

- Что ты сказал, щенок?! - вскинулся пожилой староста, - да я тебя...

Закончить он не успел. Стоявшие за моей спиной рынды сняли топорики с плечей (все же назвать «щенком» князя это серьезное оскорбление чести, и молча стерпеть, особенно от иностранца, было нельзя), а Ян Бучинский примирительно поднял руку.

- Пан Юрий, князь Михаил, я думаю, ваша что ссора обрадует только врагов государя. Мы же не хотим этого?

- Пся крев, - тихо выругался староста, - ваша правда. Но я же правильно понимаю, что все ваши обещания в силе?

- Конечно, Юрий, - наконец вмешался в разговор царь, - на этом не хочу вас задерживать. Надеюсь, все жолнежи размещены в Москве?

- Да, Ваше Величество, - презрительно улыбнувшись ответил молчавший ранее гусар, - мои люди заняли квартиры, а наемные немцы поступили под командование брата пана Бучинского.

- Станислав справится, - кивнул секретарь.

- Единственное, Ваше Величество, нам не дали занять крепость, там стоят эти московитские гайдуки...

- И правильно делают, - раздался уверенный голос из-за спины Лжедмитрия, - ибо невместо ляхам Кремль охранять.

Из-за незаметной двери, располагавшейся прямо за царским троном, вышел высокий мужчина в белом расшитом золотом кафтане и встал около государя.

- Дмитрий Иоаннович, - продолжил он, - там начальные люди пришли, поход на татар обсуждать, как сговаривались. Звать?

- Да, Петр, - ответил царь, - Юрий, мы довольны вами. Вас позовут еще, а государственные дела не ждут.

- Да, конечно, государь, - ответил Юрий, - но я могу надеется на то, что обещанное мне будет исполнено?

- К нашему общему удовольствию, пан Мнишек, - сказал Бучинский, жестом указывая дворцовому слуге.

Самборский воевода и молодой гусар вышли из зала. Проводив их взглядом, мужчина, бывший никем иным как Петром Басмановым, главой Стрелецкого приказа и ближайшим другом «Дмитрия», лишь криво усмехнулся. Память тела, чтобы я тут делал без тебя...

- Эко ты их, Михаил, - произнес он после небольшой паузы, - всегда бы так. Ишь чего удумали, ругаться с царем как на торгу. Государь, звать совет?

- Подожди, Петр, - сказал царь. Встав с трона, он прошел несколько шагов по залу и обратился к своему секретарю, - вот подлец, Мнишек. Забыл видно, как из войска после битвы с Борисовым войска около Чернигова ушел.

- Твоя правда, государь, - согласился Бучинский.

- Это только сам Мнишек, - продолжал, не обращая внимания на слова Яна «Дмитрий», - еще брат Сигизмунд молчит. Ни жолнежей, ни жолда не дал, а как пить дать, пришлет скоро посла со своими кондициями. И что мне ему сказать?

- Государь, не до того королю, у него рокош.

- Тем более пришлет гонца, денег требовать, - продолжал нагнетать Лжедмитрий, - точно пришлет. А я даже Мнишеку не могу заплатить.

- Позволь сказать, Ваше Величество, - произнес Басманов, - некрепко сидит Жигимонт, сил ему не хватит требовать.

- Даст Бог, будет Ваша царская милость и королем польским, как ваш батюшка хотел, - льстиво закончил мысль стрелецкого главы Бучинский.

Царь, наконец взявший себя в руки, сел на белоснежный трон и жестом дал приказ секретарю готовиться к совету. Слушая происходивший диалог вполуха, я размышлял. Не знаю, почему я так резко ответил Мнишеку. Вряд ли настоящий Скопин-Шуйский позволил бы себе настолько дерзко вести себя при царе. В момент, когда взгляды присутствующих в тронном зале были направлены на меня, я почему-то совсем не думал о сдержанных и обтекаемых фразах. Было ли мне больно видеть как ведет себя «Дмитрий» - да. Моя молодость, пусть и пришедшаяся на не самые благополучные времена в истории России, на развал когда-то великой страны, была полна рассказов о русских царях. Тогда как раз наконец стало модно рассуждать о потерянной России, Говорухин даже фильм снял. Представляя государя, я всегда думал о волевом человеке, пусть и немного уставшем, смотрящим проницательным взглядом на просителей, думающем о благе своего государства. Это лишь образ скажете? Да, скорее всего, но образ необходимый. «Дмитрий» же был совершенно не походил на него. Тревожащийся только за себя, нервный, он был готов пойти на любые уступки лишь бы его задница комфортно себя чувствовала на троне Грозного. Была ли это его проблема? История, которую я знал, указывала на то со всей ясностью, хотя сам Лжедмитрий не догадывался. Интересно, не замечал раньше за собой таких мыслей. Это так перенос повлиял, или же сознание Скопина уже начало переплетаться с моим собственным?

- Князь Рубец-Мосальский, думный дьяк Акинфиев да московский дворянин Акинфиев со товарищи, - громко объявил слуга, стоявший у дверей в зал.

Глава 3

Глава 3.

Ipsa se velocitas implicat.

Поспешность сама себя задерживает.

Вошедшие в тронный зал люди постепенно занимали свои места на стоявших у стен между оконными проемами лавках.

Ближайшее к царю место занял тучный мужчина в высокой горлатой шапке и расшитой ферязи, бывший никем иным, как подсказала мне память Скопина-Шуйского, как боярином Василием Рубцом-Мосальским. Направленный Борисом Годуновым вторым воеводой в Путивль, он сдал город Лжедмитрию, за что был пожалован в бояре и до сих пор не терял своего места в окружении самозванца.

Чуть дальше сел невысокий молодой человек, одетый, в отличии от остальных, в сплетенную из небольших колец кольчугу. И хотя оружия при нем не было, было ясно, что владеть им он умеет. Михаил, видно, не был знаком с ним, поскольку никаких подсказок память мне не дала. Однако понятно было, что дворянин также был близок к царю, хоть и не так знатен, как Рубец-Мосальский.

Оставшиеся несколько человек в черных рясах сели у входа, всем своим видом демонстрируя нежелание быть замеченными. Тем не менее, я не мог не обратить деревянные кресты поверх их одежды.

Отделившись от остальных, к деревянной кафедре, недалеко от меня, подошел дьяк Афанасий Власьев. Его я узнал сразу - один из немногих известных историкам моей современности чиновников Московского царства выглядел точь в точь как на гравюре, которая была на обложке одной из прочитанных мною в будущем (или прошлом?) монографий. Пригладив свою, слегка неухоженную, кудрявую бороду, дьяк достал из жесткого тубуса карту и постарался ее развернуть перед собой.

Сидевший в ожидании остальных на небольшой скамейке у трона Басманов встал и прошептал что-то на ухо царю. Тот, слушая своего фаворита, энергично кивал головой, соглашаясь с его словами. «Интересно, выдержит ли его шапка схватку с физикой» - подумал я, усмехнувшись про себя.

- Рынды, можете быть свободны, - произнес, выслушав главу Стрелецкого приказа «Дмитрий», и чуть погодя добавил, - князь Скопин, останься.

Петр Басманов одобрительно кивнул, глядя на меня.

- Без мест, панове, - сказал Бучинский по-русски, - мы собрались здесь обсудить компанию Его Величества по походу на врага веры османского султана и его слуги, крымского хана. Как вам известно, государь, помня о многих бедах, принесенных татарами, повелел положить конец бесчинствам, творимым на его землях и готовить войско для изгнания магометан. Дьяк Власов, поведайте нам о положении дел вокруг царства, да что ответил нам брат государя нашего, император цезарский Рудольф.

Власьев, откашлявшись, начал:

- Великий государь, время для похода выбрано удачное. Татары крепко завязли в венгерских землях, почти вся орда сейчас вместе с османским войском осаждает городки на Дунае, Крым и Азов почти не стерегут. Донцы, кланяются Императору Московскому, сказывают, что давно так вольно они в море не выходили. Атаман Федька Бодырин пишет, что богатую добычу взяли нынешней осенью, самого воеводу Азовского Досмагмета в полон взяли. Просят лишь припасов, да зелья огненного. - смахнув рукой пот со лба Афанасьев продолжил, - Также, государь, отправленное по твоему указанию посольство в Вену к цезарцам вернулось без точного ответа. Ответ же Папы Римского привез его легат, Петр Арсудий.

Выразительно посмотрев на притаившихся в углу монахов, дьяк замолчал. Уловив взгляд дипломата и дождавшись разрешающего жеста царя, один из них, как и остальные облаченный в рясу, встал и сказал:

- Папа Павел шлет тебе, император Московский свое благословение, - поклонившись сказал Арсудий.

- Мы рады слышать, - ответил ему Лжедмитрий, - что Павел V ответил на наше предложение?

- Его преосвященство, Епископ Рима и викарий Христа, велел тебе передать, кесарь, что ныне в душах христианских великое смятение, - продолжил легат, - что ты, как великий христианский государь, должен первым выступить на арену борьбы с магометанами, увлекая за собой Европу, покрыв себя бессмертной славой. Твой героизм, кесарь, твои воинские таланты, откроют дорогу христианскому воинству ко многим победам над мусульманами, а душам христианским укажет на путь к спасению.

- Передавайте Понтифику, что мы рады слышать столь похвальные речи в наш адрес, и мы верны данному нами обещанию освободить христианские души, томящиеся в плену у мусульман, - благосклонно ответил «Дмитрий».

Услышав ответ царя, Арсудий поклонился и вновь занял свое место среди монахов. Не иезуиты ли это часом, кстати? А государя проняло, однако. Да и присутствующие в зале одобрительно загудели. Неужели никто не понимает, что московского царя сейчас изящно кинули? А нет, вон неузнанный мной мужчина в кольчуге покачал головой. Тем временем, совет продолжался.

- Король Сигизмунд Август, - вновь взял слово Власьев, - велел же передать тебе, Великий государь, что никак не может сейчас прислать помощи, поскольку со смутьянами у себя в государстве борется, но через своего посла, Гонсевского, шлет тебе пожелание удачи в богоугодном деле борьбы с магометанами.

- Благодарю тебя, Афанасий Иванович, - сказал государь, - князь Василий, что с войском нашим? Все ли задуманное исполнено?

- Государь Дмитрий Иванович, - начал вставший со своего места Рубец-Мосальский, - все как ты повелел сделано. Осадный наряд еще до Рождества отправился из Москвы в Елец, охраняют его рязанские дети боярские и стрельцы, начальным человеком у них Истомка Пашков. Даст Бог, добрались уже. Да и с остальной Русской земли поместные исполчаются, к Ельцу идут. По всем не ведаю, но новгородские дети боярские уже к Москве подошли.

- Прекрасные новости, Василий Михайлович, порадовал ты меня, - ответил «Дмитрий», - рязанские помещики славно бились против Борьки-узурпатора. Сколько всего воинов под елецкой крепостью стоит?

- Считай, под тридцать тысяч призвали, государь, - сказал Бучинский, - но сколько под Ельцом стоит то неведомо. Думаю, однако, что к твоему приезду все войско там будет.

- Славно, Ян, - после небольшой паузы ответил царь, - а потеха наша готова?

- А как не быть готовой, государь? Все собрано, гуляй-город под Котлами собран, ждем только как Петр отправит стрелецкие регименты и можно выезжать.

- Государь Дмитрий Иванович, позволь молвить? - поднялся со своего места неизвестный мне воин, и увидев разрешающий жест царя продолжил, - я, твоей милостью, в московских служивых людях состою, да по приказам хожу часто. Так по Москве слухи идут. Говорят, что ты всех бояр на поле за Котлами соберешь, и ляхи их там и перебьют. А гутарят об этом людишки Васьки Шуйского.

- Что, Миша, опять твои родственники воду мутят? - обратился ко мне «Дмитрий», - не хватило князю Василию десяти минут на Лобном месте?

Да что же все на меня бедного сразу. Вот провел всего ничего в этом времени, а уже и по дворцовому этикету промах, и дядя опять что-то замышляет - а отвечать-то мне. И что я вообще делаю на этом совете, где все присутствующие явно непосредственно близки Лжедмитрию. Нет, хотя бы один рында царю нужен, но зачем было меня больного тащить? Столько вопросов, ответы на которые было бы хорошо получить, а появляются все новые.

- Великий государь, - взять себя в руки не получалось совсем, - то что мой дядя делает, за то я не в ответе, а за собой я никакой вины не вижу.

- И я не вижу, - усмехнулся, глядя на мою словестную гимнастику Басманов, - да только на род свой хулы не возводи. Но, царь-батюшка, я снова предлагаю тебе Шуйских погромить. Бориска, конечно, узурпатор, но Романовых он лихо прижал. Раз уж такое дело, что сам князь Скопин-Шуйский вины за воспитателем своим видит.

- Не говори лишнего, Петр, - сверкнул глазами Лжедмитрий, которого, как я успел заметить, любое сравнение с Борисом Годуновым выводило из себя, - я природный государь, мне беззаконие устраивать ни к чему.

Быстро уловив перемену настроения царственного самозванца, окружающие притихли.

- Закончили на сегодня, Елецкий поход начнем сразу, как я сочетаюсь браком с прекрасной Мариной. Петр, подготовь все московские стрелецкие приказы к походу, в столице оставишь немецкий регимент, - не терпящим возражений тоном сказал «Дмитрий».

Находящиеся в зале советники вставали, кланялись и выходили из тронного зала. Из небольшой двери за троном показались несколько выряженных в пух и прах немецких наемников. Поняв, что в моем присутствии царь больше не нуждается, я последовал за всеми. В предбаннике зала меня окрикнул Басманов.

- Удивил, княже, удивил. Не знал я, что ты такой бойкий на язык.

- Верно служу государю нашему, - начал я, но глава Стрелецкого приказа меня перебил.

- Понял я, что стороны выбрал, Миша, можешь не стараться. Не будет опалы на тебя и Скопиных.

А удобно он придумал, если я правильно помню то Михаил Скопин-Шуйский последний в своем княжеском роду. Обещает больше (и потребовать с меня если что можно соразмерно), а в реальности защищать от немилости нужно только меня. Но да ладно, если я правильно помню историю, защищать от Лжедмитрия меня и не нужно будет.

- Ты приходи сегодня ко мне, мы кругом узким собемся, дружками моими, да еще купцы фряжские и английские зайдут. Если ты сторону нашу держать будешь, то пора тебе и с нами чарку пить. Будешь?

- Да, - сказал я, понимая, что выбора мне снова не дают.

- Вот и хорошо, ладно ты решил, Миша. Жду как стемнеет у себя, - сказал Басманов и вошел в один из дворцовых коридоров.

Попал в прошлое, стоял у трона какого-никакого, а царя, поменял сторону в интригах. Результат для нескольких часов неплох. Для полного комплекта нужно создать паровой двигатель и написать поэму, желательно не выбившись из графика. Шутки это хорошо, но нужно было решать, что делать дальше.

Идя по знакомому пути к своей комнате, я размышлял. В дворцовых интригах я не понимал совершенно ничего: ни раскладов, ни принятых ходов, даже состав противоборствующих сторон был для меня весьма условен. Но я точно знал - еще недолго, и дорогой дядя Василий Иванович убьет Лжедмитрия и сам займет московский трон. Хорошо ли это? Как посмотреть. С одной стороны, да, все же родственник на престоле это всегда хорошо. Но с другой, этот родственник и угостил настоящего Михаила ядом. Правда к тому моменту популярность Скопина-Шуйского была вызывающе большой, а мне, не обладающему и пятой частью его военных дарований она не светила. Так может, и сидеть тихо во дворце, ожидая, пока Смута сама собой не завершится? Нет, не вариант. После Василия, если я правильно помню, к власти пришла Семибоярщина, а потом Романовы. Ни тем, ни другим, здоровый родственник бывшего царя будет нужен, как собаке сено. И будут они меня охранять, правда скорее всего где-нибудь в сибирском остроге. Или просто прибьют. Значит нужно уходить, и желательно поскорее.

Надо, оно понятно. Но куда? Вариантов, на самом деле, немного. За границу - там меня ожидает то же самое, что и при тех же Романовых, только вместо сибирского будет краковский, ну или стокгольмский. В вотчину? Во-первых, сильно меня это не обезопасит, а во-вторых, я даже примерно не могу сказать где эта вотчина находится. А если в Елец? Да, воевода из меня все еще никакой (только если с телом мне не передался и военный талант князя Скопина-Шуйского), но не обязательно же вертеться на первых ролях. После смерти Лжедмитрия обязательно начнется период общего непонимания происходящего, а там можно и в военном совете помолчать, на правах родовитого подростка. Правда всегда есть шанс, что если, как это произошло в истории, Елец присягнет новым самозванцам, меня там и повесят. Но из всех возможных вариантов, этот представлялся мне наиболее безопасным в моем текущем положении. Решено - сегодня же (или в ближайшее возможное время) кинусь в ноги царю и попрошу послать меня обучаться воинскому искусству в собирающиеся силы. Или лагерь к прибытию обустраивать. Или? Да какая разница, придумаем. А что до родовой чести, так и не бегу от царского повеления, наоборот, в первых рядах. Кроме того, попаданец я или нет? Может, что толковое смогу придумать, или, что правильнее, позаимствовать. Ведь Густав Адольф еще не устроил немцам образцово показательную порку около Брейтенфельда?

Так размышляя, я не заметил, как дошел до своей комнаты во дворце. Зайдя внутрь и переведя дух, меня неожиданно посетила мысль - а на пир в чем правильно прийти?

***

Вечером, не без помощи дворцовых слуг отыскав дом Басманова, я поднимался по широкой лестнице наверх. Здание, в котором жил стрелецкий голова, было двухэтажным, построенным из отштукатуренного камня и дерева, запах смолы последнего еще витал в воздухе. Было видно, что живет тут царский ближник относительно недолго. То и дело на подворье встречались следы активных строительных работ. Впрочем, ничего удивительного, ведь поднялся Петр Федорович только при Лжедмитрии. Да и домом внутри кремлевских стен (а он располагался там) вряд ли владел до прихода к власти нового царя.

Встретивший меня у входа слуга проводил меня внутрь. Там уже дым стоял столбом. Не буквально, ведь табака еще не курили, но веселье было в самом разгаре. Вокруг массивного деревянного стола расположились порядка десятка мужчин, среди которых не было почти никого в традиционной русской одежде - в основном все были одеты в европейское платье, а сам Басманов, сидевший во главе стола, накинул на себя тяжелую меховую шубу и будто не чувствовал, что погода явно предполагала более легкий выбор предмета гардероба. «Царская шуба» - услужливо подсказала мне память. Что же, тогда понятно.

- Михаил, - немного хмельным голосом провозгласил Басманов, - мы тебя уже заждались. Проходи, присаживайся рядом со мной. Чести поруха не будет, рядом с хозяином сядешь.

Кивнув в знак согласия, я прошел на предложенное место. Рядом со мной, помимо радушного стрелецкого головы, сидел неизвестный мне боярин, чуть дальше расположился уже знакомый мне воин, предупреждавший «Дмитрия» на совете о происках дяди Василия Ивановича, а за ним Ян Бучинский и неизвестные мне двое мужчин, по всей видимости бывшие европейскими купцами, о которых и говорил Басманов.

- Ну, друзья мои, - громко начал Петро Федорович, - следующую чашу за моего гостя, князя Скопина, великого мечника государя нашего!

Сколько точно продолжался пир было сказать трудно. За пару часов, а может и все пять, стол несколько раз заполнялся новыми блюдами, а бокалы наполнялись различным алкоголем. По вкусу я определил вино, причем каждый раз слуги приносили новое, а еще хмельной мед. Надо признать, вкус у главы стрельцов был. Хотя и старался много не пить (не понимая, какой предел у моего нового тела), все же моя голова постепенно начинала тяжелеть. К тому же пить все же нужно было. Вот, Бучинский поднимает здравицу за здоровье государя, вот боярин предлагает пить за успех царствования. В какой-то момент, когда голова сама уже не держалась в подобающем положении, я, облокотившись на руки, услышал незнакомый голос сбоку.

- Дорогой фюрст, - начал на явно не родном для него языке голос, - позвольте выразить вам свое почтение.

- Мы имеем честь быть знакомы? - попытавшись скрыть свое волнение спросил я. Вдруг Михаил был знаком с этим, одетым в голубого цвета камзол, европейцем.

- Нет, что вы, дорогой фюрст? Откуда столь важному аристократу знать простого купца? Но если вы позволите, то я был бы рад этой чести. Меня зовут Яков ван Торнер, представляю в Москве интересы голландских цехов.

- Приятно познакомиться, - ответил я переводя дух.

- Не ожидал увидеть вас в этом благодетельном собрании, - продолжал он, - мне всего казалось, что вы близки к другой партии.

- Я не принадлежу ни к какой партии, дорогой Якоб. Я лишь верно служу государю.

- Вот как, - немного промолчав он продолжил, - интересное суждение от столь юного, не сочтите за неуважение, человека.

- Вы считаете это неверным? - посмотрел я на него насколько это было возможно более грозным взглядом.

- Что вы? - размахнул руками в воздухе ван Торнер, - напротив, столь верная служба в столь сложное время вызывает только уважение. Знаете, мне кажется мы можем быть интересны друг другу, фюрст. Приходите ко мне на торговый двор, быть может я смогу помочь вам в некоторых затруднениях.

- А вы, Якоб, полагаете, что они есть?

- Не знаю как в вашей стране, - иронично подвел он итог беседы, - но в моей родной Голландии деньги никогда не бывают лишними.

Сказав последнюю фразу, купец, поклонившись, встал из-за стола и попрощавшись с хозяином, вышел из дома. Черт, все уже расходятся. Сколько же времени прошло? И он что, купить меня только что пытался? А зачем ему я? Еще один в перечень вопросов, которые было бы здорово решить. В одном купец был прав - деньги мне были нужны, но что он попросит взамен?

- Вот Михаил, только ты из гостей остался, - пьяно ухмыльнулся Басманов, - и Яшка Торнер к тебе уже прицепился репеем. Всем ты интересен стал.

- Петр Федорович, я, - но Басманов меня оборвал.

- Да знаю все, знаю, - его голос резко потерял все следы хмеля и стал тверд, как металл, - ты мне вот что скажи, Михаил, чего ты от рода отошел? Или думаешь, не знаю я, что там Васька Шуйский воду мутит? Знаю, еще как знаю. Рад я, что ты правильную сторону держишь, но скажи, почему? Вот этого я не могу никак понять.

Теперь князь Скопин-Шуйский попал? Да, точно попал. Но нужно было что-то придумывать.

- Скопин-Шуйские всегда сторону государей держали, не мне родовые традиции нарушать, - постарался выкрутиться я.

- Не хочешь говорить, не говори, - ответил Петр Федорович, - но помни, что слежу я за тобой. Если правда на сторону царя встал, вознесешься. Если юлишь, лично тебе голову с плеч своей саблей отсеку. Понял меня?

- Понял, - сказал я, проглотив вставший в горле ком.

- Вот что, Михаил, - произнес стрелецкий голова уже более спокойным голосом, - не нравится мне что в отчетах по войску елецкие воеводы пишут. Езжай туда, да честно отпиши, что да как. Будет тебе первая проверка. Справишься - честь, а не справишься или заговор какой устроишь - сам ведаешь.

- Когда отправляться?

- Завтра, как выспишься. С вечера оно, конечно, неприятно ехать, но времени у нас мало. С тобой поедет Григорий Акинфиев, который на совете был. Он же расскажет, как с делом сладишь.

Откланившись, на негнущихся ногах, я уже собирался открыть дверь из ставшей такой негостеприимной пиршественной залы, как Басманов окрикнул меня.

- Молись за царя, Михаил. Он все же теперь нам государь. Знаешь, я ведь был за то, чтобы дядю твоего казнили, да только Дмитрий Иванович сам решил помиловать его. Помни про это.

Кивнув, не понимая, что ответить на это царскому приближенному я сделал шаг в ночную московскую прохладу кремлевского подворья. Хотел в Елец - езжай в Елец.

Глава 4

Глава 4.

A casu ad casum.

От случая к случаю.

Пробуждение с утра было тяжелым. Все таки не стоило пить так много. Хотя, можно ли было, это большой вопрос. Восприняли бы как неуважение к хозяину и все - не в Елец, а на лобное место. Ну, или куда там неугодных отправляют.

Причиной моего пробуждения послужил дворцовый слуга, передавший мне распоряжение Басманова (вот железный) посетить аудиенцию, с целью получения всех необходимых инструкций. Вчера он дал мне чуть меньше дня на подготовку к путешествию, и на что этот день стоило потратить совершенно непонятно, а спросить было не у кого. Теперь хотя бы понятно, с чего начать.

Поднявшись со своего сундука, служившего мне кроватью, я быстро умылся из стоявшей в углу кадки с водой и начал одеваться. Чуть размявшись, и окончательно прийдя в себя, я наконец был готов выходить.

Быстро шагая по дворцовым коридорам, я размышлял. Да, само по себе, пусть и сопряженное с бытовыми вопросами, путешествие мне было скорее в плюс. Все же чем дальше от престола, в моем положении, тем будет безопаснее. Да и мой навязанный спутник, Акинфиеев, на совете показался мне скорее профессионалом, чем царедворцем, что не могло не радовать. С другой стороны, действительно ли это проверка, или одного из заговорщиков (а настоящий Скопин-Шуйский, видимо, был среди них) попросту высылают из столицы под присмотром надежного человека? Или все сразу?

Закончить мысль я не успел. Перед дверьми покоев, которые занимал в новом кремлевском дворце стрелецкий голова меня уже ожидали, и здоровый стрелец в красном кафтане без вопросов пропустил меня внутрь.

К моему удивлению, там меня уже ждали: сам Басманов (без видимых следов вчерашнего пира), Акинфиев, снаряженный в ту же кольчугу, что и вчера на совете, неизвестный мне невысокий мужчина средних лет, в котором память Скопина-Шуйского без проблем узнала Богдана Сутупова, канцлера царя и ... самого Дмитрия. Одетый сегодня в европейское платье, он нервно вышагивал по комнате из стороны в сторону. Заметив меня, он резко остановился.

- А, вот и ты, Михаил. Выглядишь лучше, чем я думал, - сказав это, Лжедмитрий обратился к Басманову, - Петр, можешь начинать.

- Итак, Ваше Величество, вчера я рассказал князю Михаилу о его задании. Теперь подробности, - он жестом показал всем находящимся в комнате занять места у большого стола в центре, на котором была разложена карта и какие-то неясные для меня документы, - Богдан, прочитав отчеты дьяков, которым было поручено заниматься исполчением поместного войска, полагает их ложными.

- Не ложными, - вмешался молчавший до этого канцлер, - позвольте сказать яснее. Дело в том, что пока волей Вашей, государь, я не был поставлен на мое высокое место, я как раз числился в Разрядном приказе. Так вот, дьякам Вашего Величества свойственно преувеличивать свои успехи.

- Это и без тебя известно, - резко произнес занявший свое место во главе стола Лжедмитрий.

- То ясно, Ваше Величество. Однако я замечу, что масштабы явления в этот раз представляются мне выходящими за привычные в вашем царстве. И боярский сын Акинфиев также полагает...

- Я не полагаю, Ваше Величество, - вмешался молчавший до этого Григорий, - я уверен, что в Ельце нет и половины тех сил, о которых нам докладывали. Даже в царствие вашего отца, Иоанна Васильевича, не выставляли больше сорока тысяч на один поход - силы сейчас куда меньше. Они разорены голодом при Бориске и борьбой его против ваших войск. Северские земли предоставить всех не могут, а южные рубежи пограблены татарами.

- Учитывая эти сведения, - продолжил, казалось не замечая реплики боярского сына Сутупов, - мне кажется опасным для вас, Ваше Величество, ехать сейчас к войскам. Непонятно, что там ожидает вас. Поэтому, Петр Федорович предложил направить князя Скопина-Шуйского и боярского сына Акинфиева, дабы они все проверили и доложили. Если там действительно все так печально, как мы думаем, то перед походом на Гази Герая мы успеем найти дополнительные силы, в том числе из наемных региментов.

- А имея на руках отчет Скопина-Шуйского, Татищев не сможет не выделить деньги, - подвел итог Басманов.

Когда речь зашла об уже известном мне Татищеве, ведающем казной, ситуация начала проясняться. Прикрыться моим именем, чтобы стрясти больше денег из Боярской Думы - умно, ничего не скажу. И ведь крыть будет нечем.

- Мне нравится план, - подумав ответил царь, - выдвигайтесь немедленно. Богдан, повели дать Скопину и Акинфиеву коней, припаса, и отряд в эскорт, кто там свободен.

- Десяти стрельцов будет достаточно, - кивнул головой Басманов.

- Чтобы не позднее вечера вышли из Москвы, - закончил Лжедмитрий, - оба можете идти.

Выйдя вместе с Акинфиевым из комнаты, мы попрощались с ним, договорившись не позднее полудня встретиться на дворцовой конюшне.

Быстро пройдя уже знакомый путь до своей комнаты, я обнаружил там того же подростка, который был рядом при пробуждении. Порывшись в памяти настоящего Скопина-Шуйского, я без проблем вспомнил, что это Петька, мой личный, можно сказать, оруженосец и помощник.

- Князь Михаил Васильевич, все готово в лучшем виде, - быстро оттараторил он, демонстрируя лежащий на сундуке кольчужный доспех, в котором я не без труда, но узнал юшман (спасибо урокам фехтования в будущем), войлочную рубашку, саблю в ножнах и другие части воинской амуниции.

Осталось понять, как этим пользоваться, и не опозориться хотя бы перед слугой.

- Благодарю тебя, - сказал я, приведя Петьку в некоторое изумление, - можешь идти.

- Вот еще, - замялся он, - тут дядя ваш, Василий Иванович, попросил передать. Жду вас, князь, на конюшне вместе со всеми.

Сказав это, он быстро передал мне небольшой сверток и ретировался. Распечатав его, я увидел написанный скорописью текст.

«Миша, знаю, что тебя отправляют в Елец. Шибко не торопись, покрутись около Москвы, а как поймешь что пора, возвращайся скорее. От воровского Акинфиева избавься скорее, дурной человек, мешать будет. Как придет помощь, поймешь.»

Видимо, письмо от дяди с приветом и наставлением. Но что еще было ожидать? Если я помнил правильно, то самозванца вроде убьют как раз после его свадьбы, а невеста уже в Москве. Значит заговор, во главе которого стоит мой любимый дядя, уже почти завершен. Вот и не хочет он отпускать далеко одного из родственников, все ему нужны будут здесь. Ну уж нет, в мои планы закончить жизнь глотнув вина на пиру не входит. Да, держаться мне может и стоит Шуйских, но не сейчас. Выходит опять, мои интересы удивительно совпадают с интересами царя. Быстрее из Москвы в Елец, а там будь что будет.

С этими мыслями я принялся надевать обмундирование. К моему удивлению, моторная память, сохранившаяся в теле, достаточно быстро справлялась со всеми застежками, и уже через несколько минут, я, предварительно прихватив с собой кошель и все записки любимого дяди, шел в сторону дворцовой конюшни.

***

Вот уже пятый день наш небольшой отряд двигался на юг. Помня о письме дяди Василия Ивановича, я постарался как можно быстрее двигаться в сторону Ельца, не останавливаясь нигде, кроме как на ночевки. Ну вот не хотел я влезать еще глубже в дворцовые интриги, о которых практически ничего не знал - в отличии, вероятно, от настоящего Михаила Скопина-Шуйского. И так дел уже наворотил. Благо, рефлексы тела, доставшиеся от князя Скопина-Шуйского, позволяли мне не испытывать особого дискомфорта от верховой езды.

Наше путешествие проходило в целом спокойно. Проехав через ворота Спасской Башни на Красную Площадь, мы без проблем миновали лабиринт узких московских улочек, заполненных немецкими и польскими наемниками. Они, к слову, вели себя просто отвратительно. Так, проезжая уже в непосредственной близости от стен Китай-Города, мы стали свидетелями, как двое пестро одетых немцев выносили из подвала каменного дома тяжелый бочонок, а тучный мужчина, бывший, по всей видимости, домовладельцем, в ответ на свои возражения моментально получил от одного из них по лицу. Вмешаться возможности у нас не было. Латы немецких пикинеров и яркие цвета жупанов польских жолнежей буквально заполнили городские кварталы, и лишь стоявшие на перекрестках стрельцы московских приказов демонстрировали, что город находится под властью русского царя - впрочем и их численность не позволяла как-либо противодействовать наемному регименту, приведенному Мнишеком. Поэтому безучастно двигаясь в сторону Замоскворечья, тем не менее, чувствовал я себя скверно. Аналогичные эмоции легко читались и на лицах моих спутников.

Наконец, миновав Серпуховские ворота и вырвавшись из тесноты города, грустные мысли покинули наши головы и мы пошли быстрее.

На второй день мы достигли Серпухова. Положение в старинном русском городе, вопреки ожиданиям, не сильно отличалось от столичного. Через него непрерывным потоком двигались воинские обозы, состоявшие впрочем, преимущественно из всадников поместной кавалерии. Не задерживаясь, мы продолжили свой путь.

Григорий Акинфиев, мой приставленный компаньон, в отличии от остальных спутников воспринявший мою спешку положительно, постоянно держался рядом: сначала подозрительно, вероятно не доверяя перебежавшему из одной дворцовой партии в другую княжичу, но с каждым днем все более благодушно. Мы беседовали обо всем, но преимущественно о войне. Я спрашивал его о тактике татар, о подготовке воинов, о правильной подготовке снаряжения. Григорию был приятен интерес, и даже если он ему казался странным (ведь любой аристократ в это время должен был обучаться этому практически с рождения), то Акинфиев не подавал виду, вероятно списывая его на мою неопытность.

На одном из привалов между Серпуховым и Тулой, Григорий вдруг предложил:

- Князь, а не хочешь ли размяться?

Я совершенно не хотел. Ну не лежала у меня душа к изящному искусству фехтования - еще в своем будущем наигрался, да так, что несколько раз был вынужден ходить с гипсом после особенно удачных ударов моих оппонентов по дуэли. Однако, не умея правильно обращаться с собственной саблей, мои шансы на выживание в этом времени в известной степени становились еще меньше - впрочем, они и так не были сильно высокими. Так что скрепя сердцем, я был вынужден принять предложение.

Первый поединок закончился едва начавшись. Решив довериться рефлексам моего нового тела, которые выручили меня при верховой езде, я моментально пропустил удар саблей плашмя от опытного Акинфиева и, споткнувшись, упал в траву, поймав на себе смеющийся взгляд стрелецкого десятника, командующего сопровождающим нас отрядом. Во втором раунде я смог продержаться чуть больше, получив аналогичный удар плашмя не с первого, а со второго выпада моего спутника. И лишь пятый поединок окончился моей победой. Как у меня получилось? Загадка. Версия о намеренном проигрыше Акинфиева не казалась мне совсем невероятной.

Тем не менее, с каждым разом, скрещивая сабли с Григорием при каждом удобном случае, через какое-то время я стал чувствовать себя с ней вполне уверенно. Все же моторная память - великая вещь. Однако мысленно я дал себе обещание, насколько это возможно, избегать поединков с менее вежливыми противниками.

- Встанем здесь на привал, - вырвал меня из размышлений зычный голос стрелецкого десятника, - дальше в дневном переходе уже Тула. Не успеем до ночи добраться.

Стрельцы, повинуясь командам, стали споро разбивать лагерь. Прошло совсем немного времени, и вот уже на поляне, у которой мы остановились, был разожжен костер и разложены шалаши, а один из стрельцов, безусый Илья, возвращался от ручья, неся на найденной здесь же палке бронзовый котелок.

Акинфиев, устроившись на разложенном моим слугой плаще, молча смотрел на огонь. Усевшись рядом, я задал давно интересовавший меня вопрос:

- Григорий, а скажи, как ты поступил на службу к Дмитрию Ивановичу? - осторожно начал я расспрашивать боярского сына, с которым, несмотря на разницу в местническом статусе, я давно перешел на «ты».

- Долгая история, - усмехнулся в бороду Акинфиев, - но если интересно Михаил, слушай. Меня за год до возвращения царя на царство, Разрядным приказом направили в Кромы воеводой. Небольшой городок, на литовских окраинах. Это новая крепость, но деревянная, хотя находится в таком месте, что там только обороняться и можно. Когда новости пришли с рубежей, что настоящий царь идет, я сначала не поверил. Но потом, когда города стали открывать ворота, города куда как значительнее, чем мои Кромы, то не поверить в это было невозможно.

- И вы решили тоже открыть ворота? - спросил я.

- Да, а иначе никак. Ведь природному царю нельзя сопротивляться, - сделав паузу он продолжил, - сначала вроде радостно было, а потом большое войска Годунова подошло к воротам. Мы с товарищами затворились внутри, но понимали, что вряд ли сможем выдюжить. Но вместо приступа, эти олухи, пусть и знатные, стали лагерь строить - да там лагерь этот больше городских посадов Кром по размерам встал. А когда они пошли на штурм, то мы их отбили - не иначе чудом отбили, как есть говорю. Нас меньше было в десяток раз, да и воинов со мной, казачки разбойные да стрельцы городовые.

- Ты говори, воевода, да напрасно не брани, - вмешался подошедший стрелецкий десятник, - стрельцы, если в крепости сядут, любой приступ выдержат, даже если сам Жигимонт с хоругвями подойдет.

- Не сравнивай стрельцов Московского полка с городовыми, - невозмутимо заметил Акинфиев, - это у вас, припаса да умения на десяток в каждом. А те, так, посадские, кто лишь недавно огненный бой выучил. Но вот, пошли годуновские воины на приступ, стену подожгли, да отступили. Стали мы стену править, как тут еще войско, вдвое большее, чем первое подошло. По нам днем и ночью стали бить нарядом, стены почти порушили. Мы белые рубахи стали надевать, как подкрепление к нам подошло. А там и новости, что Бориска Годунов умер. Ну а дальше, князь, тебе ведомо думаю - Мстиславский, первый воевода, на сторону Дмитрия Ивановича перешел, а с ним и войско, кто не отъехал. Как тут в промысел не верить? С тех пор я верный холоп царский, и тем, кто поперек пойдет, лично саблей голову с плеч снесу.

- А ляхи как же? - задал я вопрос, - может ли царь на них впереди верных своих слуг опору держать?

- Ты, князь Михаил, не заговаривайся, - отрезал Григорий, - по дружбе не буду хулить, но впредь не спущу. Ляхов-то много, но вот на крымчаков сходим, там и ляхов царь, как крепко сядет на трон, прогонит, и мы вперед них места возьмем.

Остаток вечера мы провели молча. Не все так просто, как видится из моего времени, прав был Крынников, ох прав. Так, размышляя, я сам не заметил, как стал засыпать. Из дремы меня вывел пронзительный крик одного из стрельцов, Ильи:

- Засада!

Попытавшись встать на ноги, я почувствовал чьи-то руки у себя на плечах.

- Тише, Михаил Васильевич, - произнес тихо голос из темноты, - свои.

***

Василий Шуйский сидел на высоком стуле и размышлял. Все шло как нельзя лучше. Этот щенок, как убедительно показал его агент, абсолютно точно не был сыном Грозного. Беглый монах, расстрига, а как ловко всех провел. Он даже в чем-то завидовал ему. Обыкновенный боярский сын, бывший холопом у Романовых, а как провел московский люд. Да и многоопытные бояре не смогли его раскрыть. А кто-то, несомненно, не верил Дмитрию Ивановичу, но цеплялся за те возможности, которые предоставляло новое царствование. Как все подстроил, шельмец. Но ничего, это недоразумение еще недолго будет занимать московский престол.

Боярин, встав, прошелся по комнате. План заговора уже запущен, и ничего не способно его остановить. Его холопы уже говорили с первыми людьми московских посадов, а сам Василий убедил большинство видных членов Боярской Думы, если не присоединиться к нему, то по крайней мере не мешать. Да и убеждать почти не пришлось. Уж больно много гласных и негласных правил нарушил царь. Эта польская девка, помолвленная в нарушение традиций, отказалась принимать православие. А ее отец? О, Мнишек уже считает доходы с северных земель, обещанных Отрепьевым, еще не зная, что в ярославском посаде уже подготовлен дом, готовый стать единственным владением, который получит этот пожилой поляк.

С улицы доносились пьяные крики. Немецкие наемники, заполнившие улицы, вели себя как в захваченном городе, настраивая черный люд против пригласившего их царя. Даже это играло на руку Шуйскому.

Что же говорить про самого самозванца (а с недавних пор Василий Иванович называл его только так, но не вслух, конечно), который, уже схватив боярина, неожиданно помиловал его, надеясь обезопасить себя от заговоров аристократии. Удивится ли Дмитрий Иванович, если узнает, что это только укрепило уверенность лучших людей государства в необходимости действовать, причем чем скорее, тем лучше. Все это неважно. Уже скоро его мнение не будет никого интересовать.

Шуйский задумался. Все же было одно обстоятельство, тревожившее его. Этим обстоятельством был его племянник. Михаил Скопин-Шуйский, хоть и не являлся племянником Василия Ивановича по роду, но был ему близок. Воспитывавшись в его доме, еще с ранних лет Михаил вселял в своего наставника надежду, что из него вырастит настоящий князь. Умный, находчивый, он не раз демонстрировал, что все, что Шуйский вложит в него вернется расчетливому боярину с процентами. И тут, как гром среди ясного неба, самозванец отправляет Скопина в Елец. Само по себе это было неудивительно - царь и до этого отправлял его с деликатными миссиями, в том числе за своей названной матерью. Тревожило Василия Ивановича другое. Как донесли верные ему, Шуйскому, люди, молодой князь был рад этому поручению (данному как раз перед важнейшим днем), да еще и хулил своего наставника перед царем. Это все нужно было обдумать еще раз. Да и не послушал Михаил своего наставника - вон как быстро устремился в сторону южных рубежей, хотя в записке, переданной ему, Василий просил его не торопиться.

Впрочем, может так и лучше? Серьезно сомневаться в преданности Скопина интересам Шуйских не приходится, а если удастся получить себе Елец, город, собравший со всей Русской земли воинские припасы, новому царю будет легче. Главное, не допустить воровского Гришки Акинфиева туда. Но ничего, его люди займутся бывший кромским воеводой. Тем более, вдали от Москвы и сделать это сподручнее. Может, это и хотел сделать Михаил?

Закончить свои размышления Василий Иванович Шуйский не успел. В комнату, служившую ему кабинетом, вошел слуга и произнес:

- Князь Василий Иванович, ваши возки готовы, можем ехать в Кремль.

- Зови девку, пусть кунтуш несет - ответил боярин, - на царскую свадьбу опаздывать нельзя. И отправь вестового к Татищеву, чтобы тоже не опоздал ненароком.

Дождавшись когда за слугой закрылась дверь, Шуйский выдохнул. Заговор запущен, и остановить его уже невозможно.

Глава 5

Глава 5.

Cadmea victoria.

Победа Кадма.

Схватка с неизвестными была скоротечной. Сидя в лесной чаще, не видимые для нашего эскорта, нападавшие расстреливали стрельцов из луков. Кто-то из защитников наугад выстрелил на звук щелчков тетивы, и к моему удивлению, попал. Но это был единственный успех моих спутников.

Через пару минут, казалось, все было кончено. Стрельцы лежали, сраженные стрелами, и только в центре импровизированного лагеря с обнаженной саблей стоял один Акинфиев.

- Ну, тати, давайте ближе, - крикнул он, - стрелами меня не посечете. Только честной схваткой можете, да куда вам.

- Ты, сын боярский, не шуми лишний раз, - сиплым голосом сказал один из нападавших, появившийся из леса, одетый в тегиляй, - не тати мы, а слуги верные, не продавшиеся самозванцу за деревеньку да отрезок ткани.

- Я природному царю служу, за то награжден по заслугам и месту.

- Ладно, ребята, заканчиваем с ним. Дел еще невпроворот, - произнеся это, вышедший из леса дал знак остальным, - если вор хочет съемным боем, то будет съемный бой. Давайте вместе.

В этот момент из засады появились еще двое. В руках они держали сабли, а саадаки висели на плечах. Они, вместе с первым собеседником Акинфиева, окружили его с трех сторон.

- Хоть так, в честной схватке погибнуть, - криво усмехнулся окруженный Григорий и ринулся в атаку.

Первый рубящий удар боярского сына пришелся ровно в шею одного из противников. Резкий взмах, обводящая траектория удара - вряд ли у того был шанс уклониться. Нанести второй удар Григорию не дали - сиплый кольнул его саблей в незащищенную голень.

За всем этим я наблюдал там же, где меня застигло нападение. Придержавший меня воин отпустил меня сразу, не дожидаясь, пока стрельцов убьют. Вероятно он не видел во мне угрозы, и стоя прямо передо мной, смотрел на разгоравшийся бой Акинфиева со своими товарищами.

Меня била крупная дрожь. За что? Почему? Какой гений решил поместить меня, человека городского, в XVII век. Да я даже сделать ничего не могу. Прямо на моих глазах, людей, к которым я привык в течении путешествия, с которыми делил походную пищу, с одним из которых почти подружился, убивают. Наверное, настоящий Михаил Скопин-Шуйский смирился бы с этим - ведь люди, напавшие на отряд, были (а иных вариантов не было) холопами Василия Шуйского, дорогого и любимого дяди. Но раз это теперь мое тело, то и выбор делать мне.

На земле около меня лежал колесцовый пистолет. Это был шанс, возможно единственный. Встав настолько тихо, насколько мог, я подобрал его и прицелился. Был ли там порох, не отсырел ли он в пистолете? Это вопросы пронеслись у меня в голове, но палец уже нажимал на курок. Повернулось колесо, появилась искра - и пистолет выстрелил.

Ударивший Акинфиева сиплый дворянин, секунду назад удачно кольнувший боярского сына, рухнул замертво. Думать о том, что произошло было некогда, и я, выхватив саблю из ножен, встал в оборонительную стойку, выдвинув левое плечо вперед.

- Михаил Васильевич, вы что? - удивленно произнес, разворачиваясь, оставшийся стоять передо мной воин.

Времени на продолжение диалога у меня не было. Нужно было успеть до того, как люди Шуйского поймут, что все пошло не по плану. Я нанес колющий выпад, надеясь попасть противнику в лицо, но тот сумел увернуться. Поняв, что князь Скопин поменял сторону, он с криком ринулся на меня - пришла моя очередь защищаться.

Рубящие удары один за другим рассекали воздух передо мной, но пока, благодаря лишь везению, не один из них не достиг цели. Шаг за шагом отступая, я все ближе подходил к лесным зарослям. Да, Миша, не хотел ты умереть от отравленного вина, у тебя появился шанс погибнуть от сабельного лезвия. Из последних сил я сделал выпад, вложив всю свою силу в удар. Противник, уже не ожидавший от меня противодействия, пропустил момент атаки и укол попал ровно в корпус, пробив тегиляй, войдя в тело воина почти полностью. Застрявшую саблю я даже не пытался вынуть - сил не было. Оглядевшись, я увидел, что Акинфиев, также сумевший одолеть своего противника, удивленно смотрел на меня:

- Князь, ты конечно меня удивил, - наконец сказал он, - я думал, что ты уже мертв. Спасибо тебе. Но в следующий раз, когда будешь стрелять, постарайся попадать с пяти шагов, а то промахи не всегда бывают столь удачными.

Услышав это, я рассмеялся. Через минуту зашелся смехом и он. Так и стояли мы, посреди поля боя, освещенного лишь догорающим костром и лунным светом, смеясь. Нервное, конечно.

Но в одном Акинфиев прав - нужно начинать активные тренировки. Если я конечно хочу выжить в этом времени.

Через 15 минут, мы, вместе с Григорием, и выжившим Петькой, моим слугой, сложили всех убитых в небольшой овраг, замеченный нами еще днем у дороги. Прочитав Отче Наш, Григорий перекрестился, и, отвернувшись, пошел к костру. Я последовал за ним.

Сев около костра, рядом со своим другом, я не произнес не слова. Внутри меня все дрожало. Первый раз я очутился в бою, первый раз я увидел смерть, первый раз убил сам, первый раз выжил. Слишком много всего произошло в первый раз, и это нужно было обдумать. Ощущение близкой опасности еще витало рядом.

- Что, твой первый раз? - спросил меня Григорий.

Я утвердительно кивнул.

- На, выпей, - протянул он мне флягу, от которой разило дешевым спиртом, - немного поможет. Но легче станет только утром. Ты выжил сам, спас меня, победил. Так везет не всем.

Сил ответить не было, и я просто лег, смотря на звездное небо, надеясь, что остаток ночи пройдет спокойно.

***

С утра мы выдвинулись в дорогу. Остаток ночи выдался на удивление спокойным. Наш отряд уменьшился до трех человек, и поэтому мы поехали быстрее, гонимые на юг событиями минувшего дня.

Не зная, ищут ли нас другие отряды, мы с Григорием решили, что будем избегать оживленных дорог и больших городов, и потому, свернув после Тулы с Муравского шляха, несколько дней шли по практически необжитым полям, пришедшим на смену лесам Подмосковья.

О ночной схватке мы с Акинфиевым обстоятельно поговорили на следующий день. Его сильно тревожили слова одного из нападавших, назвавших его татем, служащим самозванцу.

- Нет, Миша, - снова повторил он, - неспроста они на нас напали, искали они нас, и как только на безлюдном месте обнаружили, атаковали. Не хотели они, чтобы мы до Ельца добрались и цареву волю исполнили. Одного я понять не могу - кто же подговорил их? Ведь и не разбойники с виду, а дворяне, или послуживцы!

Акинфиев продолжал размышлять, а я слушал, вздыхая и соглашаясь в нужных местах, но по большей части предусмотрительно молча - ведь не мог же я сказать, что знаю, чьи это люди были.

В общем же, все закончилось относительно благополучно. Никто из атаковавших нас людей дяди не успел выдать, кого они пришли спасать - на удивленное восклицание заколотого мною воина Акинфиев, по всей видимости, внимания не обратил - а сами тела были надежно спрятаны. А что до побитых стрелами стрельцов, мне их было очень жаль. Но то ли XVII век начинал менять меня, то ли мое сознание решило меня защитить, однако мысли о них быстро покинули меня. Сам выжил, не ранен, и хорошо.

К слову о ранениях. Рана Григория оказалась хоть и болезненной, но не серьезной. Клинок сиплого дворянина лишь чиркнул по голени, не задев мышцу. Обработав рану хлебным вином из фляги, я посчитал медицинские процедуры оконченными, а ранение не мешающим дальнейшему пути. Акинфиев со мной согласился, и усмехнувшись добавил, что одного его товарища не признали негодным и после того, как ему отрубили левую руку - ведь саблю он держит в правой.

Через пять дней после ночного сражения, мы увидели за поворотом стены Елецкой крепости. Она стояла на холме, возвышающимся над слиянием двух рек. Сами стены были деревянными, а перед ними, с противоположной от речного берега стороны, был возведен земляной вал со рвом, за которыми расположились посады. Как пояснил мне Григорий, крепость и укрепления вокруг были возведены недавно, для защиты от набегов крымских татар, приходивших из южных степей в поисках добычи на русские земли. Елец же, по его словам, всегда был тихим городом, хоть и лежащим на важном торговом маршруте, но из-за своей близости к упоминаемым крымским татарам слабо заселенный. Что же, полагаю крымский хан, подойдя к Ельцу сейчас, был бы изрядно удивлен. Весь город, все посады и подъезды к ним были заполнены воинами. Тут и там виднелись шатры и шалаши, небольшие отряды поместных дворян разъезжали вокруг, а стрельцы занимали позиции у городских ворот.

К нам подъехал небольшой отряд, состоявший из четырех конных воинов, и ехавший впереди всадник, остановив коня, спросил:

- Куда путь держите, русские люди?

- К воеводе Долгорукому-Чертенку, - ответил Акинфиев, - вот и грамота от царского канцлера имеется.

Приняв от Григория свиток пергамента, и пробежавшись по нему глазами, убедившись в наличии печати с двухглавым орлом снизу, всадник просветлел и отдал ее обратно.

- Царским ближникам мы всегда рады, многие лета царю Московскому! - облегченно произнес он, - а что вы таким малым отрядом путешествуете?

- Да выехали мы из Москвы десятого дня как, - сказал мой спутник, - да под Тулой на нас налетели лихие люди и стрельцов наших побили до смерти. Вот и пришлось нам с князем Скопиным-Шуйским да его слугой втроем пробираться до сюда.

Услышав мою фамилию, глава разъезда улыбнулся.

- Князь Скопин, рад видеть земляка. Вы же из тех Скопиных-Шуйских, что в рязанских землях вотчины имеете?

- Да, - не придумав ничего лучше согласился с предположением я, - Василия Скопина-Шуйского сын.

- Василий Федорович воевода был знатный, нашим не чета. Проезжайте, дальше разъездов нет. Воевода князь Василий Григорьевич сейчас в государевом дворе, у собора должен быть. Дел у нас сейчас нет, все ждем как приказ на крымчака придет идти, вот и маемся от безделья, что мы, что воевода.

- Спасибо тебе, - произнес я, - а зовут-то тебя как?

- Григорием зовут, - ответил мне рязанский дворянин, - а по батюшке Ляпуновы мы.

- А Прокопия знаешь? - от знакомой мне по моим знаниям истории фамилии я аж подскочил в седле.

- Как не знать, - усмехнулся Григорий Ляпунов, - брат он мой, в Рязани нынче вторым воеводой сидит. А я тут, как видишь, сотником рязанского поместного войска службу несу. Ты, князь Михаил, со своими дружками, заходи к нам в лагерь, у рва мы стоим. Мы князьям Скопиным-Шуйским всегда рады.

Тепло попрощавшись с добродушным сотником, мы направились к городским воротам. Проехав через одну из башен, и очутившись внутри кремлевских стен, мы без труда отыскали государев двор, бывший самым большим строением внутри, не считая храма. Оставив Петьку сторожить коней, я с Григорием поднялся по крыльцу, и демонстрируя царскую грамоту, без проблем прошел в воеводские покои.

Там нас встретил тучный пожилой мужчина, с трудом помещавшийся за большим столом, на котором толстым слоем лежали различные документы, по всей видимости воинские росписи.

- Кого это там нелегкая принесла? - с раздражением оторвался Долгорукий-Чертенок от чтения бумаг.

- С государевой службой, князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский с боярским сыном Григорием Акинфиевым, московской сотни, - официально представил нас проводивший нас внутрь средних лет мужчина, бывший, по всей видимости, одним из поместных дворян, охранявших елецкое присутственное место.

- С государевой службой, говоришь, - проворчал воевода, - можешь идти, Акинфий. С чем пожаловали, люди царские?

- Ближний совет царский постановил, а царь приказал нам, холопам его, - на распев начал Григорий, - проверить, как дела в войске елецком, готово ли оно к походу на магометан, сколько воинских людей прибыло, сколько ожидается...

- Готово-готово, боярский сын, - перебил его Долгорукий-Чертенок, - грамоту свою покажи, да по месту дальше говори. А то вперед князя Скопина речь держишь, а роду ты сам ниже его стоишь.

На Григория было больно смотреть. Сжавшись, видно слова воеводы задели его за живое, он передал свиток и отошел за меня. Хитер Долгорукий-Чертенок, конечно. Сразу увидел, кто в нашей группе главный, а кто придан в качестве знатного аргумента. А ведь по уму, Акинфиев же больше меня знает.

Прочитав грамоту, Василий Григорьевич Долгорукий поднял на меня глаза и сказал:

- Спрашивай, Михаил Васильевич, что тебе интересно.

- Сколько воинов в крепости, изрядно ли припасов заготовлено, нет ли недостатка в чем? - неловко повторил я объяснения Григория, сказанные им в начале нашей беседы.

Вздохнув, Долгорукий начал:

- Ратных людей прибыло достаточно, всего 242 сотни из московских, суздальских, смоленских, северских, тульских и рязанских земель. Новгородцы еще не добрались, рязанцы подошли недавно, да вместе с ними стрельцы и наряд. Всего стрельцов 8 приказов, все городовые. Татар служивых нет, гонец от Ураз-Магомеда, касимовского хана, говорил, что на южных рубежах они службу правят, как пойдем походом, так присоединяться к нам. Всего людей 30 700 человек, и поместных с послуживцами, и стрельцов. Все в Ельце стоят, - переведя дух, (а попробуйте в шубе в мае посидеть) воевода продолжил, - припаса всякого навезено изрядно. Зелья меньше всего, но обещали вместе с государевым полком доставить еще.

- И что, все благополучно в Ельце? - поинтересовался я.

- Наилучшим образом, князь. Только в посадах пара стычек была, между северскими дворянами и исполчением из суздальских земель. Да несколько всадников, как Истома Пашков, стрелецкий голова докладывал, с животом маются.

На лице Долгорукова-Чертенка явственно читалось недовольство: приехал ревизор из Москвы, нос свой везде сует, когда все в войске благополучно, не считая издохших котят и сгоревшего сарая. Нет, так дело не пойдет, Василий Григорьевич.

Дело в том, что выполнять поручение Лжедмитрия, я, конечно, не собирался. Более того, по моим прикидкам, примерно в это время боярский заговор, возглавляемый моим дорогим дядей, находился уже на финальном этапе. Еще пара дней, самое большее неделя, и вспыхнувший в Москве бунт сместит Лжедмитрия с престола, окончательно сделав план похода на крымчаков нереализуемым. Но вот елецкое войско мне было нужно. Еще по дороге в крепость я пришел к выводу, что единственный мой шанс закончить Смуту раньше, это поддержать Василия Шуйского. Пусть дядя и был лично мне неприятен, но на протяжении большей части Смутного Времени именно он занимал царский престол, представляя единственную законную власть в Московском царстве. И поддержав его с значительным войском, которое не примет участие в мятеже, а встанет на его сторону, есть шанс предотвратить если не мятеж Болотникова (который в это время уже направлялся из Италии в земли Польши, где и будет завербован очередным самозванцем), то появление Лжедмитрия II точно. А значит, не будет шведской интервенции на севере и осады Москвы. Что же насчет поляков - тут скорее всего придется сражаться. Но делать это легче, когда большая часть армии не взбунтовалась, а продолжает нести службу. Если же удастся реформировать эту армию по голландскому образцу... Плюс ко всему, имея под своим командованием большое войско, я сам стану куда более значимой фигурой - главное вина в столице не пить. Между мной и моей идеей было лишь две преграды: как предотвратить мятеж в Ельце, неминуемо вспыхнущий после новостей о низложении Лжедмитрия и как встать во главе этих войск. Если ответ на второй вопрос мною найден еще не был, то вот на первый, услышав о конфликте поместных дворян, я был готов ответить сейчас.

- Василий Григорьевич, - начал я елейным голосом, - вижу, что ты на воеводстве крепко сидишь и дело свое знаешь. Но и проблемы есть. Государь наш, повелев мне прознать, как ты городом ведаешь, повелел мне, ежели все по уму, оставаться в Ельце и государев полк ждать. Вот я и думаю, что мне бездельем маяться. Дал бы ты мне сотни суздальские, которые с северскими, как вижу, не ладят. Я с ними в деревеньке какой рядом встану, да воинские учения проводить стану. А царь приедет с государевым полком, увидит, как войска готовы, да пожалует чем.

Долгорукий на минуту задумался, а после на его лице отразилось полное понимание. Давай, переложи на мою голову все заботы с суздальскими поместными дворянами, выслужись перед царем, моим дядей, кем угодно.

- Я рад видеть в тебе, князь Михаил, такое рвение государевой службе. Будет тебе 7 суздальских сотен, да припасов на них дам, - произнес он, - только государю, как писать будешь, не забудь помянуть, как тут мы, слуги царские, о его интересе радеем.

- А кузнецов дашь? - рискнул я.

- И кузнецов дам, - его голос просто источал благорасположение, - уговорились, Михаил Васильевич?

- Да, - с облегчением выдохнул я.

На лице Долгорукого-Чертенка расплылась улыбка.

- Акинфий, - позвал он ждавшего у двери слугу, - передай Сашке Толькому, что он с его сотнями под князя Михаила Скопина-Шуйского расписаны, для проведения воинских учений, а на постой определены в деревню Сосновку, по Муравскому тракту к Перекопу. Да четверых кузнецов пошли туда же. Ступай, князь, приятно было побеседовать, да дел много накопилось.

Дав знать, что прием окончен, Долгорукий вернулся к отложенным росписям и больше не обращал на нас никакого внимания. Думаешь, что просто отделался от проверки из столицы? Что же, ты прав. Спасибо тебе, сколько бы ты припасов себе не взял, и сколько денег из казны не стащил себе в вотчины.

Выйдя из покоев воеводы, Акинфиев посмотрел на меня так, что хоть вопрос и не был задан, но он был понятен и без слов.

- Григорий, знаешь ли ты что-то о манипулярном строе?

Глава 6

Глава 6.

Justum et tenacem propositi virum.

Кто прав и твердо к цели идет.

Небольшое поле было заполнено людьми, которые будучи построенными в несколько шеренг, разворачивались то влево, то вправо.

- Rechts, - громко раздался приказ на немецком, и толпа, уловив знакомые звуки, неуклюже повернулась вправо.

Это уже прогресс. Еще пару дней назад, каждый поворот строя заканчивался тем, что казавшиеся стройными линии, распадались на отдельные небольшие группы людей.

- Schon besser, - сказал руководивший построением офицер.

- Тьфу, нехристь немецкая, - тихо сплюнул под ноги стрелец, располагавшийся с краю построения.

- Ишь, ты, - в очередной раз за день осадил смутьянов Григорий, - это тебе государева служба, а ругать жену свою будешь, если она тебя такого назад примет.

Занятия по строевой подготовке продолжались уже четвертый день, с того момента как мой небольшой отряд добрался до небольшой деревни, выделенной мне воеводой для расположения переданных мне ратников. Помимо обещанных мне суздальских сотен, вместе с нами отправился суздальский же стрелецкий приказ, не захотевший оставаться с воинами из южных областей в крепости. Конфликты там, как рассказал мне Александр Толький, командовавший суздальцами, были постоянным явлением. Северские дворяне кичились, что именно они помогли законному государю Дмитрию Ивановичу занять свой законный престол, а мои нынешние подчиненные, явно не любившие самозванца, только и делали, что плевались от них. Вот и решили стрельцы, что с земляками всяко спокойнее будет, и, с разрешения воеводского помощника, отправились с нами.

Кроме них, в деревню также пришли и почти тысяча посошной рати. Набиравшееся из обычных крестьян, их обычно использовали на саперных работах. Вот и выделили мне этих мужиков, чтобы лагерь поставить, да прочее необходимые постройки возвести - все таки все население деревни вряд ли было больше десяти-пятнадцати семей, а расположиться хотелось бы с комфортом. Посошники привезли с собой и обещанные припасы. Посчитав их, Акинфиев сказал, что этого вполне должно хватить на несколько месяцев комфортного питания, пусть и однообразного. Собравшись уже уходить обратно в Елец, начальник посошной рати, крепкий мужчина лет пятидесяти, зашел ко мне уточнить, нужно ли еще чего князю-батюшке. Тогда то я его и огорошил: нужно, дорогой друг, еще как нужно. В ответ на удивленный вопрос Мефодия (а именно так его звали), я ему рассказал, что насколько мне известно, посошная рать, хоть обычно только и делает, что помогает ратникам, но вообще и сама сражаться может.

Так я и получил моих будущих пикинеров, пусть и сами они об этом еще не догадывались.

Прибывшим из елецкой крепости кузнецам я поручил начинать готовить наконечники для пик - благо оружие это было вполне известно на Руси.

Готовить свой отряд я решил по голландскому образцу. Мориц Оранский, чьи идеи произвели настоящую революцию в военном деле Западной Европы, уже доказал всем эффективность своей тактики - ведь с битвы при Ньюпорте, первой битвы армии Нового Времени, прошло уже почти шесть лет. И пусть информация в сейчас распространялась не так быстро, я знал, что именно за линейным построением будущее военной мысли ближайших пары столетий. Мне хватит.

О великом голландском военачальнике я знал достаточно - в свое время, еще до переноса, я дружил с одним парнем, увлекавшимся военной историей. По его словам, голландцы, понимая, что тягаться с испанцами в численности пехоты не имеет смысла, решили обратиться к истории, творчески адаптировав принципы римских армий для XVI века.

В основе идей Морица Оранского лежала дисциплина: вымуштровав свою армию, он добился почти идеального исполнения ими команд, что позволило им маневрировать перед неуклюжими, но мощными терциями испанцев. Кроме того, они активно применяли полевые фортификации, первыми со времен римлян начав менять свой пот на кровь врагов.

Сочетая внутри себя мушкетеров и пикинеров, войска голландцев строились по ротам, повторяя манипулярный строй. Это позволяло меньшей по размеру армии, рассеивать атакующие порядки противника ружейными залпами, а после атаковать их пиками.

Всего в моем отряде к вечеру первого дня состояло почти две тысячи двести человек: пятьсот стрельцов из суздальского приказа, семьсот поместных дворян и тысяча посошной рати. Соотношение 1 к 2 среди пехоты меня вполне устраивало.

Но зная, как это должно работать в теории, мне было бы сложно реализовать это на практике. Тут мне и помог мой новый подчиненный, Иоганн Лютервельд.

Этот немецкий наемник пришел ко мне утром следующего дня, когда я собирался завтракать. Приведший его ко мне Григорий, сказал, что он прибыл вчера ночью, отрекомендовавшись письмом с печатью, на который были изображены открытые ворота. Взяв из рук Акинфиева письмо, я сломал сургучную печать и начал читать написанное на польском письмо:

«Дорогой фюрст Скопин-Шуйский. Сожалею, что вы не успели заехать ко мне перед своим скорым отъездом к войскам, но вместе с тем, понимаю вашу спешку и не держу на вас зла. Между тем, от фюрста Басманова, мне известно, что вы направлены с проверкой и я допустил, что вам не будет лишним услышать мнение опытного военного, прошедшего не одну компанию в армии нашего славного штатгальтера. Обстоятельства сложились так, что господин Лютервельд не может больше находится в Москве в связи с некоторыми личными обстоятельствами, которые вы, фюрст Михаил, можете уточнить у него сами. Считайте это моей искренней рекомендацией и доказательством моего к вам расположения.

Яков ван Торнер»

Это был поистине прекрасный подарок. Дочитав, я оглядел гостя: стройный, жилистый мужчина, примерно тридцати лет, Лютервельд смотрел прямо, не отводя глаза.

- Что за история произошла у вас в Москве? - спросил я у немца.

- Ваша светлость, ничего серьезного. Небольшая ссора старых друзей из-за прекрасных глаз трактирщицы, - его глаза хищно сверкнули, - поверьте, оно того стоило.

- Стоило чего? - с интересом поинтересовался я.

- Стоило всего, Ваша светлость, - с улыбкой ответил Лютервельд.

- Расскажите, что вы умеете, и если вы столь хороши, как описывает ван Торнер, я предложу вам службу. Больших денег я не обещаю, но думаю имени моего рода хватит, чтобы обеспечить вам защиту.

- Я был офицером в армии Нидерландов, отслужил почти семь лет в армии штатгальтера. Начинал еще солдатом...

- Сможете обучить моих людей? - в нетерпении перебил его я.

- Если у вас есть время и деньги, то нет ничего не возможного.

- А если ни того, ни другого у меня нет?

- Мой выбор в любом случае невелик, Ваша Светлость. Я сделаю все, что в моих силах.

- Тогда принимайте командование над моими пикинерами, - хлопнул в ладоши я.

- У вас есть пикинеры? - удивленно спросил он.

- Пикинеров еще нет, но есть полторы тысячи будущих пикинеров. По крайней мере я на это очень надеюсь.

С этого момента Иоганн Лютервельд стал моим первым капитаном пикинеров. Не теряя времени зря, он через несколько часов приступил к тренировке своих новых подчиненных. Разбив их на роты по 150 человек, а роты объединив в два полуполка, на манер принятый в нидерландских соединениях, Иоганн, прибегая к помощи Григория, знавшего как и он, польский, объяснял бывшей посошной рати их новый статус.

Я, тем временем, занимался кавалерией. Под моим руководством теперь находились почти семь сотен поместных дворян. Я планировал сделать из них рейтар - тем более, как мне было известно, именно рейтарские полки были взяты за образец при реформе поместной конницы после Смуты. Однако мои планы разбились, едва столкнувшись с реальностью.

Нельзя сказать, что я был разочарован суздальскими дворянами. Они были сносно обучены и съезжены, на выезде, устроенным Тольским показали себя умелыми всадниками, но вместе с тем, вооружены были скорее как татары - саадаки и длинные сабли были почти у всех, а вот пистолеты, составлявшие основу рейтарского вооружения, были лишь у нескольких. О том, что доспехов не было ни у кого я молчу. У пары самых богатых были юшманы, похожие на тот, который носил я, а подавляющее большинство носило тегиляи. Плюс ко всему прочему, сами суздальцы, вероятно, не слишком хотели участвовать в выездах и тренировках, полагая, что молодой князь, пусть и такой родовитый, как я, вряд ли сможет их научить чему-то новому. Могу их понять. Решив, что сейчас сделать с этим ничего нельзя, я попросил Александра организовать ертаулы, то есть разъезды вокруг деревни, и оставил их в покое.

Из размышлений меня вырвал Григорий.

- Миша, смотри как идут, - с гордостью показал рукой на вчерашних крестьян боярский сын, - не хуже наемной пехоты немецкой.

- Идут-то идут, - не стал спорить с очевидным прогрессом я, - но не разбегутся ли?

- Могут и разбежаться. Но то вчерашние крестьяне. Дай Бог нам пару месяцев, и на смотр выставлять не стыдно. Те же стрельцы не лучше ходят, хотя и люди ратные.

Да, со стрельцами, кстати, вышло лучше, чем с дворянами. Привычные к пешему бою, они с большей охотой присоединились к тренировкам. Тем более без них они были бы лишены смысла - система Оранского будет работать только там, где пикинеры и мушкетеры представляют из себя единый организм. И пусть не всем нравилась муштра от немецкого наемника, большая часть воспринимала ее вполне нормально, поняв замысел после того, как Григорий перевел им слова Лютервельда.

- Erholen, - услышал я громкий голос моего немца.

Это слово все выучили быстро - означало оно отдых. Звучало оно не часто, но зато если звучало, то заслужили. Первые пару дней капитан пикинер не говорил его вовсе, гоняя своих подчиненных, но сейчас, когда, как он решил, азы строевой подготовки были выучены, оно стало чаще радовать марширующих новобранцев. Бросив длинные палки, изображавшие пики, стрельцы и посоха без сил опустились на землю.

Лютервельд же, казалось, совсем не устававший, подошел к нам.

- Ваша светлость, не буду вас сильно воодушевлять, - сказал он, - но ваши подчиненные не такие бестолочи, как мне показалось сначала. Конечно, в армию Соединенных провинций их бы не взяли, но банду разбойников они разогнать смогут.

- Так стрельцы и до твоих мучений татей разогнали бы, - ехидно произнес Акинфиев.

- Ваших der taties возможно, - невозмутимо ответил немец, - но вот видел ли ты, Григори, голландских?

Оба моих приближенных рассмеялись. Акинфиев, кстати, несмотря на мои опасения, быстро нашел общий язык с Иоганном. Два опытных воина, казалось, не замечали разницы в возрасте. Мои опасения по поводу молчаливой фронды самого бывшего кромского воеводы также не оправдались. Быстро поняв, какие преимущества получит войско, имеющее возможность перестроится за считанные минуты, не потеряв при этом строй, он стал ярым сторонником военной реформы отдельно взятого отряда деревенского масштаба. Когда Лютервельд в очередной раз натыкался на нежелание вчерашних крестьян вышагивать в ногу или в пятый раз за пять минут разворачиваться шеренгой, Григорий, приводивший посоху в ужас (уж не знаю, что про него там придумали), где авторитетом, а где и угрозой, возвращал возмущавшихся в строй. И разумеется, именно боярский сын служил проводником идей Оранского в массы, переводя указания и инструкции бывшего офицера голландской армии на русский.

Видя, что мое присутствие более не требуется, я пошел в избу, выделенную мне деревенским старостой как главному начальнику всего отряда. Это небольшая, но крепкая постройка, стала чем-то средним между личной квартирой и штабом - тут я спал, ел, отдыхал, молился, и одновременно тут наш небольшой военный совет, в который, помимо немца и боярского сына, входили стрелецкий голова и дворянский сотник, обсуждал план занятий на день. Лидера посошной рати в совет было решено не включать, поскольку он и сам не очень хотел сидеть за одним столом с такими знатными господами. Я не возражал. Все, что нужно, им расскажет Иоганн.

Пройдя внутрь дома, привлекавшего необычной для мая прохладой, я, сев на одну из лавок, достал из походной сумки, стоявшей рядом, чернильницу и лист пергамента. Пора было писать письмо.

Царю я решил ничего писать. Дмитрию Ивановичу, скорее всего, уже не будет нужно, а если письмо получит кто-то другой, всегда есть риск, что оно вызовет вопросы - не умею я писать официальные бумаги, что делать. А вот дяде написать надо. Все же, несмотря на нападение в дороге, он искренне считает меня своим союзником. Да и мне, как никак, нужно налаживать связи с будущим царем Московским.

Достав небольшую дощечку, служившую мне столом, и положив на нее лист, я начал:

«Дорогой дядя, Василий Иванович.

Прости, что не написал раньше. Прибыл в Елец, взял командование над поместной конницей, да стрельцами суздальского приказа. Прибывшего ко мне служивого немца Лютервельда приставил воинские учения с посохой устраивать, думаю пехоту нового строя по голландскому образцу делать. Жду общего успеха и молюсь за него. Если будет возможность, отправь мне еще немцев служивых, да доходы от вотчины моей, полезны моему замыслу будут.

Михаил Скопин-Шуйский, написал в деревне Сосновке, около Ельца»

Коротко, с намеками, но все важное сказал. В самом плохом случае, дядя подумает, что племянник сошел с ума на границе, но если прислушается, и отправит мне то, что я прошу. Это я размечтался, конечно. Но верность показал, так что надеюсь, дядя обрадуется. Запечатав письмо сургучной печатью из походного набора, я положил его в поясную сумку - надо будет при случае отдать одному из поместных дворян, отвезет в Елец. Сам я туда пока ни ногой - оставлять на откуп свой отряд, пусть и до крайности грамотным профессионалам, не следует. Я, разумеется, соревноваться с ними в военном искусстве не могу, но вдруг что-то дельное подскажу. Держало меня в деревне и другое - никто кроме меня даже не подозревает, что произойдет буквально через пару недель. И если я по глупости буду пленен восставшим городом... Даже представить не могу, что произойдет с моими людьми.

С этими мыслями, я вышел обратно на улицу.

***

Через несколько дней размеренную жизнь нашего лагеря нарушила группа всадников, ехавшая со стороны Ельца. Их обнаружил один из дозоров, разъезжавших около деревни на расстояние не более часа пути. До крепости было ехать около 4 часов, так что я посчитал такую дистанцию оптимальной. И округу контролируем, и подозрений начальства не вызываем.

За прошедшую неделю деревня была окружена небольшим частоколом с двумя проездными воротами, стоявшими друг напротив друга с противоположных частей Сосновки. Ладить укрепления, к слову, помогали сами жители. Разумно рассудив, что дело это, в целом, полезное, они охотно заготавливали бревна, которые отдыхавший полуполк (своеобразный отдых, но что делать), ставил в заранее подготовленные ямы. Получилось не слишком крепко, но издалека смотрелось солидно. Деревенский староста же был доволен - теперь окрестные тати, перед тем как напасть, дважды подумают, говорил он мне. Я не стал его разубеждать.

Как только всадники проехали через эти фортификационные сооружения я удивленно замер. Возглавлял группу никто иной, как сам Долгорукий-Чертенок. Чего его в наши края занесло? Ведь специально не высовывались.

- Приветствую тебя, князь Михаил Васильевич, - с трудом спрыгнув с коня произнес воевода, - вижу, не терял ты зря времени, как начальным человеком стал.

- И тебя приветствую, Василий Григорьевич, - ответил я, - признаюсь, не ждал увидеть тебя здесь.

- А я вот, еду мимо, думаю, заеду, увижу родственника своего, хоть и дальнего.

Про родственника он, конечно, загнул. Нет, в родословной я не понимал ничего, но вряд ли бы воевода стал через леса ко мне ехать, чтобы просто осведомиться о состоянии дел. Что-то произошло.

- Григорий, - крикнул я боярскому сыну, - попроси Лютервельда своих вывести, покажем цареву воеводе, чему мы тут выучились.

Долгорукий потемнел. Точно что-то произошло. Ну ничего, доведем воеводу до нужного состояния, сам расскажет. А пока он будет смотреть, расспрошу по тихому Тольского. Вон он, сзади, руками машет.

Оставив взволновонного и взмокшего Чертенка наблюдать за проходом пикинеров (то еще зрелище, сам видел), я подошел к входу в мой штаб, где переминался с ноги на ногу предводитель суздальских дворян.

- Михаил Васильевич, - начал он, - дозоры донесли, что в Ельце что-то происходит. Иван Майский, из шестой сотни, с утра ехал в елецкую крепость, на ямскую станцию. Да там весь город на ушах стоит.

Так, а вот это интересно.

- Что говорят?

- Не знает он, - виновато развел руками Тольский, - он как понял, что все не так, как обычно, сразу в Сосновку решил ехать, да по пути с нашим разъездом встретился.

- Понял тебя. Вот что, Александр Вячеславович, удвой разъезды вокруг. Да скажи своим, чтобы стереглись особливо. Неспроста к нам Чертенок приехал.

- Хорошо, Михаил Васильевич.

Закончив с сотником, я вернулся к переминавшемуся с ноги на ногу Долгорукому. Да, парад ему явно был не интересен. Только увидев меня, он сразу подошел ко мне.

- Князь Михаил, новости из столицы есть.

- Как поживает наш государь? - с напускным спокойствием ответил я, но внутри начиналась буря.

- Нет больше государя, - стиснув мою руку прошипел он на ухо, - да и не государем он вовсе был.

Сказав это, он протянул мне сверток с печатью... дорогого дяди. Поняв, что произошло, я выхватил сверток.

- Вот что, дорогой Василий Григорьевич, пойдем с тобой в избу, там и поговорим.

Пройдя внутрь своей квартиры, я плотно закрыл дверь, дав сигнал стоявшему у входа Григорию никого не впускать. Он проводил нас удивленным взглядом, но просьбу выполнил.

- А теперь, князь, рассказывай, что произошло, - насколько возможно спокойно спросил я, прекрасно зная, какой ответ даст воевода.

- Сегодня утром гонец с ямской станции пришел. Передал это, - он показал рукой на свиток, который я продолжал держать в руке, - в нем написано, что царь Дмитрий Иванович никакой не царь был, а самозванец, Гришка Отрепьев, обманом и колдовством занявший престол Ивана Грозного. А еще там написано, что с католиками он дружил, и нас всех Папе Римскому продал. И что бояре московские, не щадя живота, раскрыли заговор его, и побили до смерти. Царем нарекли Василия Ивановича Шуйского, дядю твоего, князь.

Вот это новости. Я их, конечно ждал, но надеялся, что мой отъезд замедлит события, дав мне так необходимые недели, а может и месяц. За это время мой отряд смог бы хоть немного стать похожим на полк, хотя бы издали. Эх, не дал мне дядя времени. Теперь, царственный дядя.

- А в Ельце что происходит?

- Черный люд и войско, как узнали, сразу в ярость пришли. Громить лавки стали, да между собой драться. Побили крепко несколько поместных дворян, которые из северных земель. Да стрельцы, что наряд привезли, ворота захватили, и заперлись внутри. Говорили, что только истинному царю присягу давали, и за него животы положат.

- А ты что?

- А я что, мне под самозванцем ходить чести нет. На силу из города со своими холопами вышел, да сразу к тебе. Твой отряд, выходит, единственный кто к воровству не припал.

Не князь, а флюгер. Только новый царь пришел к власти, а он уже с верными войсками противостоит мятежу в городе. Понимает, Василий Григорьевич, что не оставят его в живых ельчане. У них свои лидеры, свои сотники, им лишнее карьерное препятствие здесь не нужно.

- Вот что, князь, - подумав ответил я, - мне моему дяде не верить причин нет. Если Василий Иванович царя Дмитрия решил убить, то значит не Дмитрий это, а Лжедмитрий. Будем оборону ладить, да в Москву грамоту напишем. Со мной будешь или с ворами?

Люблю я вопрос о принадлежности к здоровым и красивым. А куда деваться? Время такое. Смутное время.

- С тобой, князь Михаил, - ответил Долгорукий, - а выдюжат твои посошники?

- А у нас есть право не выдюжить, Василий Григорьевич? - ответил я.

Теперь дело за малым. Не дать взбунтоваться войска, убедить Григория в том, что Дмитрий и правда не был сыном Ивана Грозного, укрепить лагерь, отбиться от мятежников. И я даже не знаю, что из этого труднее.

Глава 7

Глава 7.

Natura abhorret vacuum.

Природа не терпит пустоты.

Улицы царской столицы были наполнены криками. Обезумевшие от вседозволенности немецкие наемники и польские жолнежи, еще вчера вечером бывшие полными хозяевами Москвы, сейчас просто спасали свои жизни. Разъяренные русские гнали их с занятых дворов, а те дома, которые были отмечены меткой, попросту сжигали. Да, иногда огонь перебирался на соседние здания, из которых выбегали такие же русские люди - но что было делать, грешат цари, а страдают ахейцы.

Впрочем, совсем беспорядочной народная месть не была. Отряды народного ополчения вели по улицам ближние боярские холопы: Шуйских, Мстиславских, Романовых. Они же следили, чтобы огонь, съедавший поляков, не распространился на всю Москву. Город-то деревянный.

Ивановская площадь Московского Кремле была заполнена вооруженными людьми. Это были новгородские поместные всадники. Именно их решительный удар сломил волю воровских людей, до последнего державших оборону в Кремле. Хотя было той обороны - на один зуб новгородцам. «Впрочем, хорошо, что обошлось так быстро», - подумал Василий Иванович Шуйский, быстрым шагом поднимаясь по ступеням, ведущим к широкому дверному проему Грановитой палаты. Там уже ждали лидеры, как видно, удавшегося восстания.

Закрывшиеся за спиной Шуйского двери, зашедшего внутрь вместе с небольшой свитой, отрезали боярское собрание от внешнего мира - верные люди там разберутся. А вот их задача куда как сложнее.

- Князь Василий Иванович, слава тебе! - выкрикнул стоявший у трона, на котором московские цари обыкновенно принимали иностранных гостей, молодой мужчина, одетый в кольчугу, гремевшую от каждого его движения, - побили воров да самозванцев на Москве. Ты один не испугался, да знатных бояр собрал!

- Прекрасно сказано, - поддержал его сидевший вместе с остальными боярами на длинных лавках брат Шуйского, Дмитрий.

- Спасибо бояре, - величественно ответил Василий Иванович, - теперь как отцы делали поступим. Совет держать станем, что делать нужно. Первую Боярскую Думу со смерти Годунова соберем, первую полновластную Думу.

Из зала послышалось одобрение. Действительно, Лжедмитрий, несмотря на свои попытки подружиться с аристократией, важные вопросы предпочитал решать вместе со своими соратниками. Заседания Боярской Думы, во многом, превратились в формальные встречи, где бояре не давали царю продвигать свои замыслы, но и сами не могли ничего сделать. Царь злился, ругался, даже приказывал своему дружку, Петру Басманову, розыск в отношении лидеров учинять, но все одно не решался важных людей трогать.

- Позвольте, бояре, предложить вам, заслушать Гришку Валуева, сына боярского, он только из дворца вернулся, с вестями о том, как воров били.

Толпа присутствовавших одобрительно загудела. Выступивший из тени в центр тронного зала дворянин начал.

- Спасибо вам, бояре, за доверие. Самозванец мертв, я сам разрядил в него пистолет. Дело было не легким, но легче, чем мы думали. Стрельцы, которые в Кремле стояли, хотели Отрепьева защитить, да от суда спасти. Вот только как князь Иван Голицын весть от Марфы принес, что сын ее в Угличе погиб, так и отошли они. Петька Басманов тоже мертвый лежит. Все ближники самозванца, кто в бега подался, а кого мы взять успели.

- Ты прямо говори, сын боярский, - донесся раздраженный голос со стороны одного из Романовых, - кто из собак воровских утек?

- Не сердись, Иван Никитич, - успокоил занявший свое место среди своей родни Шуйский, - дай Валуеву закончить.

- Пойманы нами Мнишеки, что Юрий, что его девка, пойманы члены воровского сената, почти все ближники самозванца, а что лучше всего, у нас сам Яшка Бучинский, секретарь его, - сделав небольшую паузу Григорий продолжил, - в обмен на то, чтобы мы его живота не лишали, Яшка нам открыл тайник, где вся переписка вора, с Папой Римским, иезуитами, Сигизмундом, шведским королем...

- Славную работу сделал, Григорий Леонтьевич, - похвалил боярского сына Шуйский, - награду свою получишь, а пока Дума довольна. Да бумаги вместе с Бучинским, вели стеречь.

Поклонившись, Валуев отошел обратно в тень. Шуйский же, снова взяв слово, продолжил.

- Вот что, бояре. Дело мы сделали, да в городе неспокойно. Черный люд думает, что Гришка Отрепьев был сыном Грозного, и как только поймут люди, что произошло, могут и нас пойти громить.

- Дело говоришь, - согласился возмущавшийся до этого Романов, - а что, Василий Иванович, много черного люда за него стоит?

- Много, Иван Никитич, - недовольно подтвердил Шуйский, - я, как с холопами своими со двора вышел, клич кидать, так вместо того, что царь ненастоящий, кричать стал, что литвины с ляхами побить его хотели. Да так разозлились москвичи, что пока самозванца спасали, его и убили. Надо нам, бояре, гнев народный на себе почувствовать? Вот и я думаю, что не надо. А поэтому, письма все, которые самозванец писал, предлагаю читать перед народом в Москве, да в города окраинные, больше всех воровскую сторону державшие, гонцов с ними отправлять. Да еще раз за Нагой отправить, пусть при всем народе подтвердит, что сын ее, Дмитрий Иванович, в Угличе погиб еще пятнадцать лет назад.

- А мы, Василий Иванович, ее слова запишем, и вместе с письмами самозванца на окраины отправим, - поддержал предложение князя Филарет, недавно возвращенный в Москву Отрепьевым. Живший в Троице-Сергиевом монастыре, самозванец рассчитывал, заручившись его помощью, разобраться с частью оппозиции, перетянув на свою сторону род Романовых. Но у родовитых, хоть и опальных, аристократов было свое мнение по этому поводу.

После решения первых, наиболее насущных проблем, процесс пошел по накатанному пути. И несмотря на то, что полный церемониал собрания Боярской Думы не соблюдался (не было у заговорщиков времени на соблюдение всех приличий), собравшиеся в большом зале Грановитой палаты были довольны.

Шуйский, как один из самых родовитых бояр и как руководитель мятежа, ставил перед Думой очередной вопрос, одновременно предлагая заранее готовое решение - в чем-то уступая предложениям других бояр, где-то твердо стоя на своем.

Кто бы что не говорил, но не зря Борис Годунов так опасался Шуйского, что даже запретил ему жениться. Ум и опыт Василия Ивановича, вместе с почти неограниченными ресурсами, предоставляемые ему из суздальской вотчины, делали его фактически недосягаемым для других.

Вот бояре обсудили поляков («рокош у ляхов идет, не до нас им»), следом решили вопрос о приближенных предыдущего царя («кого в сибирский городок отправим, кто на окраину поедет в небольшие крепости, а кого и в Уфу нужно, как дьяка Власьева, который, представляете бояре, посаженным женихом на католической свадьбе у самозванца исполнял»), но единственный вопрос, который имел значение, никто задать не осмеливался.

Наконец, встал Михаил Татищев. Его шитый золотой нитью кафтан был залит кровью Петра Басманова. Активный участник заговора, поставивший все на успех задуманного Шуйским - ему нечего было терять.

- Бояре, послушайте, - вышел он к трону, прервав очередной вопрос о поместных всадниках из южных окраин, таинственным образом исчезнувших из города после ночных событий, - нельзя Руси без царя на престоле, иначе у нас заведено. А кого на престол звать? Я, бояре, скажу как отрежу, но лучше князя Василия Шуйского нет никого. Он и рода знатного, Рюрикович, и ума великого, и смелости да храбрости в нем более других.

Дума зашумела. Ой не все хотели видеть Василия Ивановича на престоле. От царившего буквально мгновение назад согласия не осталось следа.

- Ваське Шуйскому на престол? Не бывать этому, Мстиславские никогда под Шуйскими не ходили, - кричал, размахивая посохом, неформальный лидер большинства боярин Федор Иванович Мстиславский.

- Тебе, Федька, только на престол и садиться, - возражал ему Дмитрий Шуйский, - армию под Кромами не удержал, Гришке сдался и в милостях при нем ходил.

- Бояре, угомонитесь, - призывал к порядку Иван Никитич Романов, - нет у нас воли царя выбирать, то Земский Собор сделать может.

- Только тот может на венец претендовать, кто против самозванца выступал, - стоял на своем Иван Васильевич Голицын.

Чувствуя, что еще немного, и бояре перейдут к более простым аргументам, Василий Шуйский, все время, пока продолжался спор, молчавший, встал со своего места и громко прознес:

- Бояре, слушайте, что скажу. Нет у нас времени лаяться по поводу Собора. Враги окружили Русь. Южные окраины так просто не простят нам убийство их любимца, шведы на Корелу зубы точат, крымчаки, как прознают, что поход против них не пойдет, в собственные походы начнут собираться. Я же единственный, кто открыто про это сказал, и я единственный, кто воинских людей в Москву привел. Обещаю вам, бояре, что править буду честно и по заветам отцов наших. Но выберем царя вместе и честно, как лучшие люди земли Русской. На этом все, но пока царя не наречем, никто Кремль не покинет.

Конечно, Василий Иванович не рассчитывал, что бояре внемлют его словам. Нет, он их слишком хорошо знал. Но уже сегодня, как только все разойдутся по своим подворьям, к боярам пойдут его ближние люди. Нет, к кому-то, как Мстиславскому, самому придется зайти, но это не сложно. Ведь, шапка Мономаха стоит того?

Через два дня на московские улицы, пустые после разогнанных силами поместных всадников и оставшихся верными власти стрелецкими приказами, начали возвращаться люди. Среди них был и Яков ван Торнер, голландский купец и торговый агент, прибывший в Московию, как эту страну называли на его родине, с простым заданием - убедить нового московского царя Дмитрия даровать такие же привилегии гражданам Соединенных Провинций, какими пользовались поданные британской короны. Миссия не была им исполнена - позавчера царя, назвав самозванцем, выкинули из окна его дворца, а все знакомства, так удачно завязанные с Басмановым, Москальским, Бучинским, Салтыковым и другими знатными и не очень приближенными государя теперь не имели значения. Сам Яков чудом спасся, укрывшись у знакомого московского купца.

Выйдя на одну из небольших площадей, ван Торнер увидел толпу, стоявшую у небольшого возвышения, с которого дворцовый чиновник что-то декламировал. Разобрать издалека было невозможно, и голландец, рискнув, подошел ближе. Наконец, он расслышал слова:

«Царь Василий, чьи прародители от Рюрика до Александра Невского, испокон веку сидели на Российском государстве, вместе с боярами приговорили...».

А пожалуй, не все потеряно, подумал ван Торнер. Следует написать новое письмо этому молодому русскому фюрсту, приходившемуся дальним родственником новому царю. С ним может выйти что-то интересное.

***

Невысокий мужчина в расшитом кафтане, нелепо висевшем на нем, как на чучеле, быстрым шагом шел за пожилым поляком, сопровождавшем его по пустынным коридорам старого замка. Слуги, почта, боевые товарищи - почти все бывшие обитатели покинули его вместе с хозяином, почти два года назад. Тогда, поверив словам странного юноши, старый воевода поставил все на его авантюру. И ведь не прогадал! Сколько всего получил этот старик - мужчина сглотнул ком, вставший в горле. А ведь ему, в отличии от богатого ляха и нужно было немного.

Кем он был сам? Простой помещик, родившийся около старинной Вязьмы. Денег, как и у большинства дворян, у его отца было немного - едва хватало чтобы содержать себя и еще одного послужильца, Семку, а о том, чтобы дать своему сыну хоть какое-то образование он даже и не думал. Есть пища, и то ладно. Все изменилось при Грозном царе - когда казавшийся недосягаемым Иван Васильевич рассорился с боярами, множество дворян получило свой шанс, получивший название Опричнина. Это был опасный, но такой привлекательный путь. И вот, уже сын простого вяземского поместника начинал службу в московских дворянах.

Не все на этой службе было гладко - спокойное царствование Федора, приход к власти Годунова - все это не давало шанса реализовать его амбиции. И только в появлении выжившего Дмитрия, сына Ивана Васильевича, он, Михаил Молчанов, увидел возможность. Такую же, какую получил однажды его отец. Он взял от этого шанса все, хоть и пришлось заплатить за него кровью семьи Годунова.

Почти год Молчанов входил в самый ближний круг нового царя: пьянство и поиск приятных женщин - в этом никто не мог превзойти его. И тут заговор. Проснувшись тогда от гремящего звука городских колоколов, он все понял сразу. В отличии от других ближников Дмитрия, он умел слушать придворных. Выскочив из спальни, Михаил смог добраться до конюшни, попутно забрав из кабинета Дмитрия царскую печать и регалии. Ему они уже были не нужны, но какую службу сослужат новому владельцу. У Молчанова уже был план.

Сбежав из Москвы, уже через неделю, загнав лошадей, он прибыл в польский Самбор, с которым связывал все свои надежды. Михаил уже не надеялся на обстоятельства, а собирался создавать их самому.

Только приехав, он, нисколько не медля, направился к Ядвиге Мнишек, жене самборского воеводы. Поговорив с ней несколько часов, он вышел из ее покоев, уже не Михаилом Молчановым, а выжившим Дмитрием Ивановичем, царем Московским. И пусть, общего у них было только имя, его хватит. Когда земля загорится под ногами у высокомерных московских бояр, он что-нибудь придумает. Но пока - дел слишком много.

Наконец, Молчанов дошел до выделенных ему комнат. Что интересно, именно эти комнаты занимал в свое время и Дмитрий. Отпустив своего провожатого, бывшего скорее стражником «самборского призрака», Молчанов сел за стол и вернулся к бумагам, оставленным им на столе час назад. Это были грамоты. Их текст был написан еще по дороге сюда, и был до крайности простым. В них Царь Московский призывал своих верных слуг восстать против заговорщиков и освободить его престол.

Грамоты были готовы, подписаны и запечатаны. Остается ждать. Уже снаряжаются небольшие отряды в города литовских и южных окраин. Уже набираются новые наемники. Осталась сущая мелочь. Решить, кто возглавит новое движение.

Раздался стук, и входная дверь распахнулась.

- Ваше Величество, - раздался из-за двери скрипучий голос старика Анжея, приставленного к нему в качестве секретаря, - к вам просит Иван Болотников, боярский сын. Направляется в Московию после турецкого плена. Просить?

***

Посады Путивля, воровской столицы, как называли ее в Москве, вновь, как и два года назад, были заполнены народом. Еще недавно спокойные горожане, считавшие прибыль от милостей, дарованных им Дмитрием Ивановичем за поддержку его восстания против Бориски, сейчас готовы были, кажется, на все.

Царский воевода, князь Бахтеяров-Ростовский, не сильно любимый горожанами, стоял на возвышении посреди людского моря, от которого его отделяла тонкая линия стрельцов городового приказа. Рядом с ним, в пыльной грязной одежде, рвал горло гонец из столицы.

- Одумайтесь, путивольцы! - в очередной раз сделал попытку перекричать толпу посланец, - околдовал всех чернокнижник Гришка, веру поменять вздумал, католикам землю раздать, да унию принять решил. И сговорился он с польским...

Договорить он не успел. Камень, пущенный в него из толпы, попал точно в голову доверенному человеку нового царя. Присев, закрывая лицо руками в попытке остановить кровь, льющуюся из рассеченной брови, он уже не слышал, как воевода, грозно размахивая саблей, велел стрельцам разогнать черный люд. Ни подарки нового царя Василия первым людям города, ни обещания сохранить за Путивлем все вольности, дарованные им самозванцем не могли изменить настроение городских низов. Толпа, поняв, что наступает решающий момент, что еще немного, и воеводе удастся взять ситуацию в городе под контроль, ринулась сквозь тонкие ряды стрельцов, сминая их перед собой.

Через несколько минут все было кончено. Но толпа и не думала расходиться. На возвышение, откуда стащили два мертвых тела, взошел князь Григорий Шаховской. В руке у него была грамота. Сделав знак людским волнам стихнуть, он, сделав вдох, прочитал:

«Любимому люду Путивольскому пишет Царь Московский и Всея Руси Дмитрий Иванович. Не получилось у врагов моих смертью меня забить, промыслом и вашими молитвами вырвался я из ловушки, в которую Васька Шуйский, холоп наш, пытался меня запрятать. Клевещут мои враги, что я погиб в Москве, но не так это. Сейчас, прячась у друзей своих, я снова собираю войско, которое отобьет для меня столицу нашу. Верю, что Путивль вновь, как и два года назад, встанет под стяги мои, и спасет народ русский от вора Шуйского и его воровских товарищей.

Дмитрий, царь Московский»

Народ ликовал. Он воспрял духом. Он был готов на все ради любимого монарха. Григорий Шаховской ухмыльнулся. Да, Молчанов, хоть и подлый человек, но чертовски хитер. Его идея сработала. Теперь дело за малым - собрать поместных дворян из ближайших уездов, набрать припасов и двигаться на Елец. Именно в этом небольшом городе ключ к столице. Припасов, собранных внутри крепости, хватит на несколько лет военных действий. Зерно, порох, пушки - все готово и только ждет, как верные слуги Дмитрия Ивановича возьмут свое. Нужно просто успеть раньше, чем новый московский царь. Но ничего, у него есть время. Неслучайно в Ельце сосредоточены самые верные Дмитрию войска. Они поддержат. Нужно лишь, чтобы посол, везущий радостные вести, успел добраться до прибытия сил из столицы.

Спустившись с возвышения на рыночной площади, Шаховской, в окружении приближенных и холопов, направился в сторону кремля. Там уже готовили комнаты, принадлежавшие предыдущему воеводе. Наконец, он, князь, получит свое. И пускай Дмитрий Иванович мертв, о чем Григорий знал абсолютно точно, это не играет никакой роли. Теперь они хозяева земли.

Наступал вечер. Солнце уже скрылось за горизонтом, заполнив округу желтым сиянием. Из Путивля в разные стороны выезжали отряды. Некоторые насчитывали десятки всадников, некоторые всего несколько дворян. Но каждый вез письма с печатью царя. От того, как быстро доберутся эти гонцы, зависит многое. Но даже если кто-то из них будет перехвачен по дороге, ничего страшного для дела не будет. Ведь природа не терпит пустоты. И лишь природный царь сможет занять ее.

Глава 8

Глава 8.

Hic et nunc.

Здесь и сейчас.

Два пехотных полуполка, составлявших почти две трети отряда, выстроились передо мной. Пустырь, служивший нам тренировочным плацем был почти заполнен. Немного поодаль, ближе к навесам, под которым расположилась импровизированная конюшня, стояли все незанятые поместные дворяне, бывшие в деревне - кто-то сейчас был в дозорах, кто-то отдыхал после ночного объезда. Тут и там виднелись силуэты крестьян Сосновки, пришедших посмотреть на внеплановое собрание.

Стоя перед ними, на небольшом природном возвышении, я терзался в сомнениях. Да, на этих людей я рассчитывал. Их я собирал, рискуя, что опытные мужчины не будут слушать юного аристократа, решившего поиграть в полководца, я тренировал (ладно, организовывал тренировочный процесс), я искал для них припасы и руководил ими. Могу ли быть уверен в этих людях? Не разорвут ли меня сейчас в клочья посошные ратники? Не поднимут ли меня на бердыши стрельцы? Этого я не знал. Но выхода у меня не было. Попав в тело Михаила Скопина-Шуйского, я, против своей воли, возложил на себя заботы о сохранении страны. Ведь если бы Скопин-Шуйский, настоящий хозяин моего тела, не собрал бы в кулак северные земли и не подготовил бы войска в 1610 году, смогли ли бы Шуйский с боярами отбиться от Тушинского вора? Смогли бы не допустить наводнения страны польскими шляхтичами? Разметали бы польскую кавалерию от стен русских городов? Не думаю. Если сейчас я не справлюсь, не сдержу натиск мятежников, засевших в Ельце, то история пойдет по совсем другому направлению, и вероятно, Смута не кончится в 1612. Просто попаднцам попадать в тех, у кого не получилось - делать лучше всегда непросто. А мог бы сейчас сидеть в спокойной (ладно, не очень спокойной) столице и потихоньку набирать армию, без угрозы быть разбитым елецкими восставшими... Но я здесь, под Ельцом, и дальше отступать мне некуда.

Люди в нетерпении стояли передо мной. Воевода с небольшой свитой стоявший рядом с нетерпением и страхом смотрел на меня. Акинфиев, не понимающий происходящего, сидел на пне в отдалении, около моего штаба, в ожидании рассматривая стройные ряды ратников. Лишь один Лютервельд сохранял невозмутимость, стоя впереди ровных шеренг пикинеров и стрельцов. Времени ждать больше нет.

- Русские люди, - вдохнув больше воздуха в легкие начал я, - князь Долгорукий, воевода Ельца, принес вести. В Москве бояре раскрыли заговор, ужасное злодеяние вора, обманувшего все царство. Человек, назвавшийся Дмитрием Ивановичем, сыном Грозного царя, оказался простым монахом расстригой, бывшим холопом бояр Романовых. Он обманом и чернокнижием обманул и знатных, и бедных.

Войско замерло в шоке. Пикинеры, вчерашние крестьяне, оказавшиеся в эпицентре исторических событий, стояли в смятении, лишь несколько человек сохраняли видимость спокойствия. Надо Лютервельду сказать, пусть присмотрится к ним, может, выйдут из них унтер-офицеры. Если они меня сейчас не разорвут на много маленьких Скопиных-Шуйских, разумеется. Тем временем, я продолжал.

- Бояре и верные русские люди, войдя в покои самозванца, нашли бесовские книги и письма к Папе Римскому, в которых мерзавец обещал разрешить костелы по всей земле строить, да людей православных в ересь переманивать, - слышала бы меня сейчас инквизиция, - но не допустила покровительница земли Русской, уберегла нас. Убит самозванец. Царем назван великий боярин, князь Василий Иванович Шуйский. Он был выбран лучшими людьми, солью земли. Обещал он защитить веру и страну, сохранить и соблюдать все дарованное предками. Но не всем по нраву пришлось, что самозванца раскрыли. В Ельце дворяне южных окраин, первые примкнувшие к воровству самозванца два года назад, бунт подняли, людей порубили. И вас бы посекли, если бы вы в городе стояли.

Людское море заволновалось. Тут и там строй терял стройность, кто-то оборачивался к стоящим позади, чтобы обсудить услышанное, другие, шокированные известиями, молчали. Но останавливаться было поздно. Обдумывая предстоящую речь, я решил подойти к вопросу с точки зрения своих профессиональных навыков - а именно применив одну из основных методик современного мне прежде пиара, разделить отряд на разные социальные группы, адресуя одни идеи дворянам, другие стрельцам, а третьи пикинерам.

- Поместные дворяне и стрельцы суздальские, обращаюсь сейчас к вам. Вы знаете, что царь Василий, чьи вотчины как раз у Суздаля расположены, никогда никаких обид вам не чинил. А ведь бояре большие нередко дворян обижают, крестьян сманивают да зерно на посевы за пять цен продают. Будучи простым боярином (кхм), Василий Иванович традиции соблюдал, простых людей уважал, в монастыри богатые вклады делал. Род Шуйских знатный, от Рюрикового семени идет. Скажите, правда ли это?

Было ли это так, я не имел ни малейшего представления. Однако, если Василий Шуйский не дурак (а им он явно не был), то вряд ли бы стал портить отношения со своими соседями. Во всяком случае не сильно. Тем более, с его доходами. Довольный гул, раздавшийся со стороны дворян подтвердил мои предположения. Стрельцы же молчали, не высказывая, впрочем, несогласие с моими словами.

- Люди русские, - обратился я уже к бывшим крестьянам, но не успел закончить фразу. В сантиметре от моей головы раздался звон клинка об клинок.

Я резко обернулся. Григорий, все это время сидевший в нескольких десятках метров от меня, резко вскочил, преодолел разделявшее нас расстояние, и обнажив саблю, висевшую у него на поясе, обрушил ее на мою голову. Спасла меня реакция одного из спутников воеводы. Вовремя заметив движение боярского сына, он мгновенно выхватил свое оружие из ножен и успел заблокировать удар.

- Ах ты, воровской князенышь, - яростно прокричал мне Акинфиев, оттолкнув воеводского телохранителя и занеся саблю для следующего удара, - зарублю на месте за измену.

Я не стал терять ни секунды. Механическим движением достав свое оружие, в последний момент успел заблокировать второй удар. Однако, разъяренный Григорий и не думал останавливаться. Звон удара сабля о саблю, и еще один удар отбит. Я шаг за шагом отступал назад.

- Не подходите, я сам, - крикнул я стоявшим рядом воинам.

Чем я думал? Не знаю. Но это был мой друг, единственный человек, с которым я сблизился с момента моего попадания в этот мир. Да, биться с опытным воином один на один был невероятный риск. Но если у меня есть шанс его переубедить, я должен был им воспользоваться.

- Я тебе поверил, другом своим считал, - продолжал наседать Акинфиев, - а ты с ворами сговорился за спиной, да как только твой дядька царя природного убил, сразу сторону предателей принял. Себе, ублюдок, местечко при дворе присмотрел?

- Ты не знаешь, кто такой Дмитрий, - блокируя следующий удар, попытался я ответить ему, но Григорий будто не слышал меня.

В следующий момент сабля боярского сына, описав дугу, резанула меня по плечу. Острая боль пронзила руку и я, выронив саблю, упал на землю. Ну уж нет. Так я не погибну. Еще после боя в лесу, я твердо понял, что не могу на равных сражаться с местными дворянами - ну не хватает у меня опыта. Однако было ясно, что совсем избежать столкновений не выйдет. Для этого случая я и предусмотрел последний довод попаданца, как я, шутя, назвал его.

Потянувшись здоровой рукой за пояс, я, перекатившись вправо, уклонившись от сабли Акинфиева, достал из-за спины тот самый колесцовый пистолет, найденный мною на земле в злополучной опушке на дороге, и не целясь, выстрелил.

Когда дым от пороха рассеялся, я увидел Григория, лежащего на земле и держащегося за правое плечо. Да, русский мат изобретение древнее - какие обороты выдает. Встав с земли и откинув ногой его саблю, на всякий случай, я дал команду подбежавшему вопреки моему приказу со шпагой в руке Лютервельду, связать боярского сына и посадить его в погреб. Оставлять надежду переубедить Григория я не собирался.

Наконец, у меня было время оглядеть своих людей. Они, казалось, не поняли, что произошло. Слишком много всего произошло за последние минуты. Медлить сейчас было нельзя.

- Люди русские, - вновь начал я, - вы видели, как глубоко проникло чародейство самозванца. Как много ратных людей, бывалых и смелых, подпали под его влияние, да так, что своих товарищей готовы зарубить. Я не могу предложить вам ничего, кроме верности своему царю. Но верность всегда цениться.

О, ребята оживились. Ждут, что им предложат, могу понять. Хотя замечу, что поместные дворяне и без этого уже мои - вон один из дворян постарше проводил плевком идущего под охраной Лютервельда Акинфиева.

- Я предлагаю вам, стрельцы, милость царскую, да жалованье годовое сверх того. Если со мной не пойдете, не поддержите царя Василия, то отправят вас по сибирским городкам сидеть, да лавки ваши отдадут воровским людям на разграбление. Я предлагаю вам, дворяне суздальские, милость царскую, да жалованье по разряду выше, чем вы сейчас получаете. А не остановим мы врагов, так земли ваши ляшским шляхтичам раздадут, а вас самих похолопят да за польского короля воевать отправят, далеко от родных лесов, - переведя дух, продолжил, - наконец вам, посошники. Не пощадили бы вас воровские люди. Нет в них к вам ни уважения, ни жалости. Придут к восставшим на помощь казаки с Дона и с Дикого поля. Скоро запалят воры деревни вокруг, как заскучают в Ельце. Не пощадят они ни жен, ни детей, да ляхов приведут, которые более самого скупого и жестокого боярина соки из вас давить станут. Я предлагаю вам служить мне, служить царю. Больше недели вы тренировались, больше недели вы становились воинами, способными защитить себя и своих близких. Не подведите землю Русскую и веру православную. Спрашиваю я вас, люди ратные, со мной пойдете, присягнете ли царю Московскому или ляхам да ворам служить станете?

Ответом мне был многоголосый рев. В нем была ярость, была решимость и было согласие. Они пойдут за мной.

- Готовьтесь, ратники, - громко сказал я, - легко не будет, но мы победим. Все, что я вам обещал, исполню, в том порука мои предки.

Произнеся это, я развернулся и направился в сторону штаба. За спиной были слышны команды стрелецких десятников, которые в отсутствии пикинерских унтер-офицеров отвечали и за них, разводившие отряды по баракам.

По дороге меня окликнул воевода.

- Прекрасная речь, Михаил Васильевич, - поздравил он меня, - но откуда вам известно столько о самозванце?

Я мысленно ударил себя по затылку. Аккуратнее надо, а то расслабился, как из Москвы выехал.

- Мне тоже вести пришли, Василий Григорьевич, - ответил я застывшему в недоумении князю. Перейдя на польский, я приказал вернувшемуся Лютервельду, - Иоганн, собирай всех командиров на совет через час. А пока передай Тольскому, чтобы караулы расставил вокруг деревни. На всякий случай.

Утвердительно кивнув, немец ушел исполнять распоряжение, а я, наконец добравшись до своего жилища, без сил рухнул на скамью. Нужно было перевести дух.

Что только что произошло? Произошло чудо. Мне, человеку из будущего, удалось убедить несколько тысяч мужчин, каждый из которых был старше моего нынешнего тела, пойти со мной. Говоря честно, часть из них все равно бы пошли со мной. Те же суздальцы, насколько я знал и видел, не переносили дворян с южных окраин, составлявших ядро сторонников самозванца. Насколько я помнил из истории, именно на северные и северо-восточные регионы опирался Михаил Скопин-Шуйский, когда бросил вызов польским отрядам. Но посоха? Насколько они мне будут верны, когда от них потребуется действовать? А ведь именно они составляют ядро моего отряда, они должны будут принять основной удар. От них зависит успешность моей затеи с полками нового строя. Мои размышления прервал зашедший внутрь Лютервельд.

- Ваша светлость, верно ли я понял, что царь Дмитрий мертв? - спросил он меня на польском.

- А ты где русский выучить успел, немец? - спросил я у наемника.

- Я не знаю вашего языка, но за почти год, который я провел на службе в Москве, я немного стал понимать.

- Да, ты верно понял, Иоганн. Царь Дмитрий оказался самозванцем, который обманом занял русский престол.

- Как Лже-Себастьян? - уточнил Лютервельд.

- Да, что-то подобное, только в разы удачливее. Мой дядя раскрыл заговор и стал русским царем. Ты останешься на моей службе?

- Я обещал свою службу не царю Дмитрию, а вам, фюрст, - кивнул немец, - от своих слов я не откажусь.

Через час в штабе собрались все участники совета. Помимо князя Долгорукого, занявшего место во главе грубо сколоченного стола и Лютервельда, на него также явились Тольский, командовавший поместными дворянами и стрелецкий голова Михаил Теремской. Воевода сначала начал возражать, что невместно им за одним столом с нами, князьями, обсуждать дела, но я, прервав его, заверил, что его первый местнический статус оспаривать никто не станет, а верность войска во многом зависит от того, насколько его офицеры будут доверять нам. Он, поворчав, все же согласился.

Вопросительно посмотрев на Долгорукого, и получив его согласие, я начал.

- Друзья, наше положение на данный момент не лучшее, скажу прямо. По моей информации, которую мне передали надежные люди, - надо же было как-то легализовать в глазах своих товарищей знания об истории Смутного Времени, - восстание охватило почти все северские земли. В руках мятежников уже Путивль, Новгород-Северский и еще несколько небольших городов на окраине. Из Москвы скоро выйдет войско, которое должно будет вернуть Елец под контроль. Как вы знаете, в городе хранятся припасы для крымского похода, и сколько их, знает, наверное один Василий Григорьевич.

- Больше, чем можно представить, Михаил Васильевич, - ответил воевода мне, подчеркнуто не обращая внимания на остальных присутствующих. Вот же местничать вздумал, Чертенок, а возразить ему я не могу, - хватит на несколько лет осады. А войско большое из столицы выйдет?

- Сколько точно я не знаю, - немного замялся я, - но никак не меньше того, что к Кромам шло.

- Знатное войско, - удовлетворенно произнес Долгорукий.

Тут в разговор вступил Лютервельд, не понимавший местнических традиций.

- Вопрос в том, фюрсты, что делать нам?

Я рассказал свой план. Его общие черты я начал обдумывать еще по прибытию в Елец. Он, как любой эффективный план, был достаточно простым. Сила восставших в числе - пока к ним не пребудут воеводы, назначенные Болотниковым, на сколь либо организованные действия они будут неспособны. Кроме того, как я помнил, скоро к восставшим должны начать подходить казачьи отряды, привлеченные возможностью безнаказанно грабить окрестные деревни. Разбить главные силы, и, тем более, взять Елец было невозможно. Но вот тревожить их самим своим присутствием, отвлекая внимание от движущейся из Москвы армии, пожалуй, было реально. Сильно я им жизнь не испорчу, но безнаказанными чувствовать себя не дам. Этим я и предложил заняться. Согласно плану, наши силы должны будут стоять в Сосновке, не отходя от укреплений дальше дневного перехода. Тем временем, силы поместной конницы, будут тревожить отряды воров, по возможности избегая вступать в съемный, то есть рукопашный, бой с отрядами восставших. Это даст нам столь необходимое время для слаживания пехотной части моего войска, и в лучшем случае, к моменту начала осады Ельца силами основных царских сил, в моем распоряжении будет хотя бы немного боеспособный полк в размере полутора тысяч человек. А дальше. Дальше посмотрим по ситуации.

План нашел полное понимание на совете. Тольский подтвердил, что его поместники смогут такое провернуть, тем более ничего нового в татарской, как выяснилось, тактике для дворян не было. Лютервельд и стрелецкий голова также согласились с предложением, тем более, по их общему мнению, если был шанс выиграть дополнительные недели для тренировок, его нужно использовать. На том и порешили.

С воеводой Долгоруким мы сговорились следующим образом: он берет на себя общее командование всем войском, как старший и более опытный человек, но по возможности не вмешивается в боевую подготовку, полностью доверившись мне. В этом решении, как показалось, было куда больше желания угодить новому царю, приближенным которого он меня посчитал (а иначе, как было объяснить те сведения, которыми я обладал), чем уважения ко мне, но я охотно воспользовался его предложением - мне же легче. Для самого Долгорукого это был отличный подход - формально он глава всего нашего отряда, так что все милости, если наше предприятие удастся достанутся ему, а царский гнев, если нас разобьют, можно перенаправить на меня, как на реально командующего отрядом. Старая российская максима про то, что если ничего не делать, то ошибиться нельзя, вероятно, имело более глубокие корни, чем я мог себе представить. Единственным минусом было то, что пришлось уступить ему мою квартиру, но ничего, не гордые, перебьемся избой по-меньше.

Вечером, разобравшись со всеми срочными делами, я направился в деревенский амбар. Меня ожидало самое сложное - разговор с Григорием Акинфиевым. Этот боярский сын был чертовски опасен. Хороший воин, пользовавшийся авторитетом среди дворян, он оставался идейным сторонником Дмитрия, готовым погибнуть за бывшего московского царя. Самым простым, да на самом деле и правильным, решением было без лишнего шума придушить его, не давая шанса заразе самозванца проникнуть в умы моих пикинеров и стрельцов. Ведь сейчас их верность была шаткой. Да, я смог убедить их поддержать меня, но одно неправильное действие, один приказ, который им не понравится, и все пойдет не так. А они - моя единственная надежда. Еще проще было, к слову, прибить его там, на пустыре, приказав верным суздальцам его добить. Но я был человеком своего времени. Не мог я спокойно отдать такое распоряжение. Акинфиев, будь он трижды сторонником Лжедмитрия, был моим другом. Первым другом в этом времени. И я не мог так разбрасываться друзьями.

Пройдя мимо стоявших на карауле дворянских послужильцев из числа суздальских кавалеристов, я оказался внутри прохладного амбара. Все припасы, хранившиеся там раньше, были задолго до этого перенесены в свежевыстроенные склады, откуда выдавались моим воинам. Сам амбар, представлявший из себя просторное внутри здание, построенное, подобно деревенской избе, из срубов, но куда больший по размерам, сейчас стоял пустым. Его планировали приспособить под казарму для размещения пикинеров, однако сейчас он был единственным местом, куда можно было поместить напавшего на меня боярского сына - погребов, как выяснилось, в деревне не было.

Акинфиев лежал на земляном полу, в углу неосвещенной комнаты. Единственным источником света была восковая свеча в моих руках, светившая неровным и тусклым огнем. Григорий держался за раненное плечо, небрежно перемотанное какими-то тряпками - кровь остановили, но сильно ситуацию это не спасало, было видно, что еще немного, и переубеждать будет некого. Да, Михаил, хороший из тебя друг.

- А, сам пришел, князенышь, - зло проскрипел Акинфиев, - не решился никого из своих прихвостней отправить, сам добьешь?

- Лежи спокойно, Григорий, - ответил ему я, но внутри меня все кипело. Ну нельзя людей в таком состоянии оставлять, какой из меня после этого товарищ? Я хочу спасти Московское царство, но должен ли я делать это такой ценой?

Решившись, крикнул караулу, чтобы принесли воды, предварительно ее прокипятив, чистую ткань и хлебного вина. Сказав это, я сел напротив боярского сына, молча смотря на него.

- Чего молчишь, ублюдок? - продолжал брызгать ядом он, - если решил, то делай. Или не хватает мужества?

Через пятнадцать минут, приняв от послужильца все необходимое, я подошел к Григорию. Достав кинжал, я разрезал веревки, связывавшие руки Акинфиева, и тихо сказал.

- Снимай рубаху, обработаю тебе рану.

- Ты руби сразу, чего вино изводить? - резко ответил он, удивленно потирая затекшие руки.

- Да ты уже к смерти приготовился, - ответил я, - какие тебе заботы?

Подумав, Акинфиев последовал моей просьбе, и сняв рубаху, повернулся ко мне плечом. Света, исходившего от свечи, не хватало, но было видно, что пуля прошла на вылет. Что же, хоть здесь повезло. Полив ранение с двух сторон алкоголем, а после промыв водой, я начал аккуратно перебинтовывать ранение Григория.

- Что, и убивать не станешь? - спросил он, когда я закончил.

- Не стану, Григорий, - утвердительно кивнув сказал я, - не враг ты мне, да и если бы судьба была такой, то пуля прошла бы левее. А так, если веревка рвется, то преступника не казнят, слышал о таком?

Всем своим видом Акинфиев показал, что не слышал, но тем не менее, возражать не стал.

- Дашь выпить, Михаил? - обратился он ко мне, и приняв переданную флягу, прижался к ней губами.

- Что, убегать не будешь?

- А толку? - ответил он мне, допив до дна, - там же стоят всюду дозоры. Поймают, как пить дать.

Я ничего не ответив ему, сел рядом с ним, прижавшись спиной к стене амбара. Молчание затянулось на несколько минут, и наконец, Акинфиев сказал.

- Знаешь, а ведь удачлив ты, чертов сын. Второй раз не целясь попал.

- Попал, - согласился я.

- Думаешь, что лучше бы прошла левее?

- Нет, Григорий, - ответил я тихо, - ты, хоть и вору поверил, мой друг.

- Вору? Это ты заворовался, не я. Природный царь он. Был.

- Природные цари так себя не ведут, - мотнул головой я, - помнишь, как мы впервые встретились? Перед этим я на встрече самозванца с Мнишеком был, такой седой поляк, помнишь? А знаешь, о чем они говорили?

В ответ Григорий отрицательно мотнул головой.

- Так послушай. Мнишек, вместе с сыном, в зал вошел, начал от царя требовать, отдать ему Новгород вместе с Псковом?

- И что царь? - спросил у меня Акинфиев.

- Царь и сказал, что договоры он соблюдает, а значит, как в брачном договоре написано, передаст и Новгород и Псков.

- Так и передаст?

- Конечно. А Марина Мнишек, кстати, даже не православная, молчу уже об ее отце.

Молчали мы долго, возможно пять, а может и пятнадцать минут. Наконец, Акинфиев сказал.

- И что, правда это?

- Как есть правда, - ответил я, и продолжил, - как и правда, что Лжедмитрий, как узнал, что донские казаки нашли царевича Петра, сына Федора Ивановича, так и сказал, что это его брат нареченный, и в Москву позвал. А казачки эти, грабя все, что видели по дороге, и направились в столицу. Не успели, правда, приплыть вовремя.

- Ишь ты, а чем доказали они?

- Да ни чем, Григорий. Просто нашли парня похожего возраста, царевичем назвали, да с его именем деревни разорять стали. А знаешь, что интересно? Не было никогда у Федора Ивановича сыновей. Это точно. Тут скоро будут, если не веришь, вот и увидишь, царского родственника, если захочешь. Я тут тебе принес, прочти.

С этими словами я передал Григорию записку, которую я нашел в первый свой день в теле Михаила Скопин-Шуйского, в которой описывался Григорий Отрепьев.

- Это что выходит, обманули нас? - удивленно смотрел на меня Акинфиев, - а как же когда народ ему присягнул, как же разбитое войско Мстиславского, как же голод в наказание народу русскому за то, что Бориску на царство выбрали?

- Южные окраины давно восстать готовы были, обеднели они после Грозного царя. А голод - голод бывает. Не случалось раньше в Московском царстве неурожаев? - внешне спокойно перечислял я причины успеха самозванца, услышанные мной на лекции перед попаданием в это время, - Бориска может и неприродный был царь, да только Дмитрий этот такой же был.

- И что же, Ваське Шуйскому теперь крест целовать?

- Ты как знаешь, Григорий, - сказал я, вставая на ноги, - но я хочу просто, чтобы Смуты на царстве не было. А для этого нам царь нужен. Если царем нарекли Василия, то значит встану за него. Но никогда я не встану за тех, кто деревеньки сжигает, да чужим именем зовется, вот и весь сказ. Надеюсь, тебе станет лучше.

Сказав это, я вышел из амбара на свежий воздух. Все, что было в моих силах сделано. Дальше, если Акинфиев решит уйти, то справится - караульные, вот, еще только не лежа спят. В остальном же - как будет, так будет.

С утра я проснулся от уже ставшего привычным шума тренировочного плаца. Лютервельд не теряет ценного времени зря, гоняя своих подчиненных как коз. Одевшись, я вышел на улицу. Присев на облюбованный Акинфиевым пень, с минуту наблюдал за воинскими упражнениями своего отряда, пока со спины меня не окликнул один из сотников поместного войска. Обернувшись на голос, я увидел его в компании Григория, стоявших прямо за моей спиной.

- Ты, Михаил, если можешь, поверь мне, - сказал мне он, - я, конечно, не шибко бояр люблю, но если только они разорение недопустить могут, то с тобой я. Коли доверишься мне.

Я встал со своего места, подошел к нему и крепко обнял.

- Если не тебе, Григорий, то кому еще? Кто еще меня стрелять научит?

Услышав мои слова, Акинфиев зашелся хохотом. Я с радостью присоединился к своему другу.

Глава 9

Глава 9.

Non vi, sed arte.

Не силой, но искусством.

Почти неделю на тренировочном плацу не стихали звуки маршей и команды младших офицеров - Лютервельд, вероятно, буквально понял мой пассаж о нехватке времени. За время прошедшее с памятной речи перед войсками успело произойти достаточно.

Во-первых, наконец была закончена организационная подготовка моего отряда. Самой большой единицей, включавшей в себя всю пехоту стал полк - его я, не особо размышляя, приказал называть Сосновским. Командовал им я сам. Полк был разделен на два полуполка, по семьсот пятьдесят человек в каждом. Первым командовал Иоганн Лютервельд, а вторым, вполне понявший основы манипулярной тактики, Михаил Теремской. Каждый полуполк делился на роты по сто пятьдесят человек, которые приняли капитаны, выдвинутые из стрельцов. В свою очередь, внутри рот стрельцы, стоявшие на флангах построения, были поделены на два плутонга во главе с лейтенантами-десятниками, по десять-двенадцать человек - их роль была в обеспечении бесперебойного огня по противнику или, говоря словами Лютервельда, маневре контрмарша. Именно его сейчас и отрабатывали на плацу, правда, только имитируя выстрел - ну не было у нас пороха на тренировки, хотя сговорившиеся между собой немец и суздалец слезно просили выделить им хоть немного.

Надо сказать, что только услышав от меня предлагаемое устройство войска, стрелецкий голова решил, что чин подполковника, полагавшийся ему как командующему второго полуполка, ниже, чем его нынешний. Мне потребовались немалые усилия и определенная доля обобщений, чтобы успокоить разошедшегося стрельца. Мол все у этих голландцев не по нашему устроено в войске, и их подполковник все равно что наш голова, даже выше, так как в его подчинении теперь больше человек, чем было. Однако окончательно Теремской согласился только тогда, когда я объявил, что новая структура будет обязательно утверждена царским указом, как только я обо всем доложу царю Василию. О том, сколько пулевых отверстий появится в бедном князе Скопине-Шуйском если царь не согласиться с предложенными мною нововведениями масштаба полка я предпочитал не думать.

Во-вторых, кузнецы, приданные мне в первый день моего появления в Ельце, наконец закончили вооружать моих подчиненных. Теперь каждый пикинер держал в руках длинную пику. С холодным оружием было сложнее. Кузнецы, предпринявшие несколько попыток изготовить шпаги со слов немецкого подполковника, лишь разводили руками - не было не навыка, не материала в достаточном количестве. Я же счел это за благо - никто, кроме самого Лютервельда не умел ей пользоваться, а обучить почти тысячу вчерашних крестьян искусству фехтования было нереальной задачей. Поэтому, если схватка все же дойдет до съемного боя, шансов у моих солдат было немного. Конечно, каждый из них был вооружен или кистенем, или тесаком, или каким-то другим не классифицируемым типом холодного оружия, однако этого было недостаточно. Поэтому и гоняли своих людей мои офицеры, лучше меня понимавшие, что наш единственный шанс в столкновении с относительно серьезными силами - сохранить строй. О том, что никаких доспехов у бывших посошников не было вовсе говорить не буду. Из остатков железа стрельцам были изготовлены небольшие железные прутья. Лютервельд, предложивший это, разъяснил, что их можно выставить, воткнув в землю, перед строем мушкетеров, чтобы усложнить противнику прорыв наших флангов.

В целом, муштра войск не прекращалась ни на минуту. С момента фактического перевода деревни на осадное положение, к тренировкам присоединились и поместные дворяне. Все еще не думавшие слушать молодого князя с его немцем в отношении своей тактики, они с радостью помогали в муштре. Было это так - на опушке около деревенских ворот выстраивался пехотный полуполк, напротив которого в отдалении 100 - 150 метров строилась сотня или две дворян. Беря разгон, они налетали на пехотные порядки, разворачивая коней за несколько мгновений до столкновения. В этот момент пикинеры должны были твердо стоять в строю, а стрельцы совершать контрмарш (по простому - караколь) на своем фланге. Если вторые проделывали свой маневр относительно правильно, то вчерашние крестьяне в первый раз попросту разбежались. То же повторилось и на второй, и на третий раз, и только в четвертый младшим офицерам чудом удалось удержать построение. Глядя на это, разозленный Лютервельд, договорившись с Тольским, стал каждый день устраивать подобные объездки. За неделю стало лучше, но ощущение предстоящего разгрома не покидало мысли моих офицеров.

Думать об этом, впрочем, не было времени. Всю неделю разъезды, широкой сетью выпущенные нами по округе, докладывали о появлении тут и там разбойных донских казаков. Окрестные деревеньки по берегам реки Сосны подвергались разграблению, причем выживших почти не было. Немногие, кому удавалось пережить деяния донцов и не попасть в их руки, шли к нам, надеясь найти защиту за свежепостроенными стенами Сосновки. Прибывших сразу приставляли к работе - кто-то участвовал в укреплении частокола, кого-то отправляли помогать строить новые избы и навесы внутри. В свой отряд я никого не брал - этих бы обучить.

Наконец, вечером одного из дней, внутрь моей бывшей избы, которую сейчас занимал Долгорукий-Чертенок, вошел один из поместников, в запыленном тегиляе.

- Василий Григорьевич, беда, - сказал он, обратившись к елецкому воеводе, - казачки большим числом к нам идут.

Я резко повернул голову, отвлекшись от спора с Тольским.

- Сколько, служивый, да где идут? - спросил дворянина Долгорукий.

- В дневном переходе, у старого моста, - выдохнув, продолжил тот, - разъезд Гавриила Никодимова их нашел. Много, под тысячу пеших идут, не прячась. Деревеньки жгут, да назад, перед речкой, не сворачивают.

- Большим числом, говоришь, - задумался воевода, - скажи седлать коней, да пойдем всеми сотнями выгонять воров.

- Князь, - жестом обращая на себя внимания прервал его я, - сдюжат ли поместные?

- Ты, князь Михаил, родом знатен да разумом велик, - снисходительно ответил мне он, - но только опыта воинского у тебя пока нет. Где это видано, чтобы разбойные казачки прямой бой давали поместным молодцам? Разгоним мы их, тем более пешцы они.

- Правильно организованная пехота способна при правильном маневре способна побить кавелерию, - вмешался, перейдя на польский, не реагировавший на тяжелый взгляд окружающих Лютервельд, - тем более мы не знаем, сколько их точно и нет ли там других региментов.

- Не знаем, не ведаем, - раздраженно ответил на русском Долгорукий, - Михаил, скажи своему немцу, что невместно тому судить о нашем воинском искусстве, да вперед старших говорить. Может у себя в Неметчине он и искусство воинское знает, да только в наших краях мы сами разберемся, как разбойников да воров по норам разгонять.

Сказав это, Долгорукий-Чертенок, встав из-за стола, вышел на улицу. За ним, одарив нас смешливым взглядом, вышел и Тольский.

В штабе остались я, два моих подполковника и Акинфиев, который после своего демарша старался не высовывать голову при воеводе. Наконец, прервав тишину, Григорий сказал:

- Как бы я не хотел обратного, но Иоганн прав. Казачки хитрые, да просто на семь сотен поместной конницы, без замысла не пойдут. Может, конечно, и побьет их Долгорукий, но мыслю, что скорее они его обратно в Елец притащат.

- Фюрст, я полагаю, что нам следует готовиться к худшему, - согласился Лютервельд, - что прикажете делать?

К вечеру из Сосновки на север, по направлению к Ельцу, вышла колонна всадников, во главе с самим воеводой Долгоруким-Чертенком. Почти вся моя наличная кавалерия, исключая сотню оставшихся для дозоров дворян, проходила через ворота и шла единым строем по направлению к врагу.

Я провожал их взглядом, стоя прислонившись к одному из бревен частокола. Обративший внимание на меня Тольский, подъехав на коне, ободряюще произнес:

- Побъем казачков, Михаил Васильевич, - веселым голосом произнес сотник, - не раз их били.

Я, не ответив ничего, молча кивнул. Что-то в моей голове не складывалось. Ни разу до этого казаки не подходили к нам так близко. Что поменялось на этот раз?

- Фюрст, - сказал подошедший ко мне Теремской, - дополнительные дозоры выставлены, дежурная рота готова. Не знаю, на что рассчитывает фюрст Долгорукий, но я, пожалуй, лично встану на караул.

- Что, Иоганн, - ответил я ему на польском, - и девок валять сегодня не будешь?

- Русские девушки прелестны, - ответил он, - но я предпочту одну ночь быть наготове, чем не валять, как вы выразились, никого после.

- Анна будет очень недовольна, - рассмеялся я, - а она женщина бойкая.

- Ваша правда, фюрст. Но я как и вы не верю в самоубийство полка der cossacks.

Ворота уже закрывались, и нам нужно было поторопиться. Ночь обещала быть беспокойной.

***

Утро в Сосновке выдалось удивительно солнечным. Проснувшись и размявшись, я уже привычно фехтовал с Акинфиевым перед моей избой. Мы тренировались на специально затупленных саблях, но меня это не сильно спасало. Нет, владел я этим оружием уже не в пример лучше, чем раньше: все же память, заложенная в теле князя давала о себе знать, ее только нужно было разбудить. Каждый новый поединок с боярским сыном становился все непредсказуемей - до этого всегда побеждавший меня Акинфиев, с каждым разом был вынужден прикладывать все больше усилий. Уже не мог он себе позволить расслабиться, рискуя пропустить мой удар. Однако до совершенства было далеко.

Рутину поединка прервало лошадиное ржание. Гул нескольких сотен лошадиных копыт послышался со стороны закрытых ворот. Откинув сабли, мы с Григорием поспешили туда. К воротам уже бежала дежурная рота моего полка, становясь в боевой порядок. Не знавший усталости Лютервельд в раздавал команды, пока его пикинеры выставляли вперед пики.

- Открывайте, православные! - послышался крик с той стороны ворот, - свои мы.

- А кто свои? - крикнул я в ответ.

- Иван Майский я, со сотней поместной, - послышался ответ с той стороны, - побили нас казачки, пораненных у нас много.

Услышав знакомое имя, я на всякий случай вытянув из-за пояса пистолет и жестом показав Лютервельду держать строй, громко приказал привратнику снять с ворот перекрывавшую их балку. Как только створки приоткрылись, из-за них послышался жуткий свист.

- Бери их в сабли, робята!

Внутрь стен ворвались с полсотни конных воинов, своим видом ничем не напоминавших поместных дворян. Возглавял строй действительно сотник Иван Майский, однако это явно были не мои люди. Быстрее всех в себя пришел Лютервельд.

- Zu Handen! - скомандовал он по-немецки.

Предусмотрительно зажженные стрельцами мушкеты дали залп по нападавшим. Выполняя контрмарш, на место выстреливших перешли стоявшие во второй шеренге, также пустившие в сторону рой пуль. На звуки выстрелов стали выбегать бывшие внутри поместные конники, оставленные Долгоруким в качестве резерва в Сосновке.

Тем временем, залпы из мушкетов отбросили нападавших за ворота, смешав их ряды. Не ждавшие отпора, казаки, из тех, кто не был выбит из седел удачными выстрелами, повернули своих коней назад и постарались как можно скорее выйти на простор, чтобы не попасть под новый залп. Внутри стен остались лежать около десяти казаков, которых споро стали добивать пришедшие на помощь ратники. Строй пехоты, под команды Лютервельда, остался стоять на месте. Оставшиеся в живых привратники стали закрывать ворота, вскоре отрезав раненных и убитых от отступающих противников.

Я, накинув поверх рубахи свой расшитый кунтуш, взятый мною еще из Москвы, подошел к Лютервельду, раздававшему приказания своим подчиненным.

- Фюрст, среди моих людей потерь нет, строй сохранили, - доложил он.

- Вон, Михаил, гляди, предатель наш лежит, - обратил мое внимание на всадника, прижатого к упавшим конем Акинфиев.

Я подошел к Майскому. Пуля, видимо, прошла несколько ниже незадачливого изменника, убив под ним коня. Не успев вытянуть ногу, он повалился на землю и сейчас бессильно ругался, лежа на земле.

Раздав приказания Лютервельду и подбежавшему Теремскому, я распорядился отвести связанного предателя в штаб, предварительно разоружив его.

Внутри меня уже ждал Акинфиев.

- Что, собака, - спрашивал он у Майского, - где твои тридцать монет?

В ответ тот зло сплюнул на пол.

- Говорит чего? - спросил, подойдя ближе я.

- Нет, князь, лается только.

Я наконец рассмотрел незадачливого сотника поближе. Этот, в общем еще не старый человек, был одет, как и большинство поместников, в стеганный доспех, бровь была разбита, а под глазом виднелся синеющий след кулака боярского сына.

- Убейте уже, люди добрые, - сплюнул кровь на пол Майский, - нет сил больше смотреть, как вы маетесь.

- Говори, сын сучий, что с воеводой произошло? - спросил в очередной раз Григорий, ударив связанного дворянина под дых.

- Побили его. Псу туда и дорога.

- Жить хочешь? - неожиданно прервал я расспросы боярского сына.

- А что, пустишь что ли?

- Правду скажешь, дам уйти своими ногами, - утвердительно кивнул я, - мое слово одно.

Он думал недолго. Наконец, размяв связанные грубой веревкой кисти рук, Иван произнес:

- Ладно, коли не врешь. Что ты хочешь знать?

- Что случилось с воеводским отрядом, который вчера в ночь вышел?

- Мы перешли реку, у старого моста. Там не было никого, даже следа от лагеря какого. Воевода указал дальше по берегу идти, догнать хотел казаков. Шли мы с час, как увидели пешцов, большим числом шли. Чертенок наш как заметил, так и сказал нам догнать и побить. Мы разогнались, только саадаки доставать стали, как по нам с боку казаки латные ударили. Уж не знаю, много ли выжили, да только самого воеводу на сосне на берегу и повесили, за то что он крест природному царю Дмитрию целовать не стал.

- А ты как здесь оказался, да еще и с казачками воровскими? - грубо прервал его рассказ Григорий.

- Так, атаман их, Федька Бодырин, спросил, кто из нас, дворян, жить хочет? Я и вышел вместе со остальными вперед. Дурных не было. А те, кто остался, там же и посекли, - переведя дух, он продолжил, - там нас, кто оружие держать мог, отправили вместе с казаками деревеньки по реке жечь. А меня, как начального человека, не хотели сначала принимать. Но потом казаки решили, что если я Сосновку им на разграбление отдам, то значит верный человек.

- А то что в крепости, почитай, два стрелецких приказа по численности стоит, тебе, иуде, известно не было?

- Да какие два стрелецких приказа? - рассмеялся боярский сын, - один приказ был, да и тот разделен по десяткам, а еще и крестьяне вчерашние. Любой всадник с послужильцами их без труда по избам разгонит.

Я в задумчивости прошелся по комнате.

- А что твои дружки делать станут, если вы, болезные, не вернетесь?

- Так, всем числом к вам пойдут. Бежал бы ты князь, ты хоть и рода знатного, но видно, ратиться мал еще.

- Где вы лагерем встали, перед тем как к нам идти? - не обращая внимания на его колкости спросил я.

- Около моста и встали, чуть поодаль, в деревеньке небольшой.

- Вот что, Григорий, - решился я, - этого в амбар отведи, да прикажи стеречь, чтобы не утек. А после собирай совет, есть мысль, что делать.

- А как же слово твое, князь? - возмутился пленненный Майский.

- Я обещал, что дам своими ногами уйти, слову своему верен. Но когда дам, на это не уговаривались.

Совет собрался в той же избе, откуда несколько минут назад увели раненного Майского. Уже привычным составом, за исключением ушедшего вместе с Долгоруким Тольского, все нетерпеливо смотрели на меня. Рассказав им о том, что поведал предатель, я предложил свой план. Он был достаточно простым, и наверное, только поэтому имел шанс на успех.

Из слов Майского я понял, что воры сильно недооценивают мой отряд. Мало кто в это время понимал силу правильно организованной пехоты. Сказать, что я был уверен в ней на сто процентов я тоже не мог, однако то, как одна рота выдержала натиск пусть и небольшого, но кавалерийского отряда вселяло в меня надежду.

Пока отступившие казаки доберутся до своих, пока те соберутся выступать, дождутся грабивших соседние деревни - в запасе у нас было около дня. Тем более вряд ли от нас ожидают сколь либо активных действий. Я предложил поступить ровно наоборот.

Вечером того же дня мой Сосновский полк вместе с оставшимися поместными дворянами направился на север. Лютервельд не обучал своих подчиненных быстрым маршам, но тем не менее, уже к полуночи мы были у злополучного моста, который никто не стерег. Расположившись лагерем на нашем берегу реки, я приказал начать готовиться к встрече противника. Прежде всего, в окружавших берег реки лесах были прорублены две просеки - с обеих сторон от моста. По этим просекам должны были вступить в бой мои дворяне. По центре, прямо напротив дороги, устанавливались рогатки - им разумеется было далеко до испанских козел, но какую-то защиту нам они должны были дать. Самая важная роль в плане отвадилась Акинфиеву вместе с еще одним добровольцем из стрельцов, молодым детиной по прозвищу Карий. Они, снабженные небольшим бочонком с порохом, засели в высокой траве под мостом на нашем берегу.

Утром два полуполка, успевшие немного поспать бурной ночью, строились в манипулярном порядке. Мы с Лютервельдом обходили ряды, командами поправляя выступающих из ровных шеренг пикинеров. В этот момент с другого берега послышался крик одного из дозорных, выставленных мной еще под утро.

- Идут!

На лице стоящего впереди строя Майского, которого охранял приставленный пикинер, появилась улыбка. На то и был расчет.

Я на секунду остановился и выдохнул. Сейчас или никогда.

Глава 10

Глава 10.

Modus operandi.

Образ действия.

Со стороны моста двигалась группа из трех казаков. Вопреки моим ожиданиям, они не были похожи на образ, представляемый мною в будущем. Обычные, в общем-то, ратники, только одежда пестрее. Один из них поверх стандартного тегиляя носил расшитый кунтуш, чем-то похожий на мой, который показался мне подозрительно знакомым. Другой, повыше первого, выделялся позолоченными наручами, явно снятыми с какого-то знатного воина и вряд ли бывшими полезными в настоящей схватке. Третий, шедший по центру, был самым низким, и казалось, самым хилым из всех, хотя по многочисленным шрамам, виднеющимся в лучах рассветного солнца, светившего казакам в лицо, было видно, что и этот воин знатный. Подойдя к краю моста, казаки замерли, ожидая ответную делигацию.

Я уже стоял в полном боевом облачении, подготовленным мне верным Петькой, оставшимся в Сосновке. Немного выждав, дав знак стоящим рядом двум стрельцам, охранявшим Майского, я двинулся вперед.

- Ну будь здрав, князь Михаил Васильевич, - начал казак в наручах, - почто ты нашего товарища со стрельцами стеречь велел? Али боишься, что не сдюжишь с ним один на один выйти?

Последняя фраза вызвала усмешки на лицах его спутников.

- Я тебя приветствую, казак, - собрав волю в кулак ответил ему я, пытаясь не выдать страх, охвативший меня изнутри, - да только не товарищ тебе это, а вор Ванька Майский, законного царя предавший. Говорит он, что воры лихие его побили, да князя Долгорукого, воеводу царского, повесить на дереве решили. Не видал ли ты, казак, воров здесь?

- Ты, князь, шутить мастак, - резко посерьезнев, продолжил тот, - да мы вот не радостные. Последний ты, кто царя Дмитрия, чудесно спасшегося не поддержал, да царевича Петра Федоровича не признал. Нет больше воров в Ельце, один ты, болезный.

- Признай свои вины, князь, - вступил в разговор казак со шрамами, - а добрые слуги царя тебя помилуют, да царевич милость окажет. А если нет, то побьем мы твою посоху, а твою голову нашему царевичу выдадим, а тот не тебя, а нас наградит, вот такой говор.

- А скажите, казачки, откуда царевич Петр такой появился? А то я на Москве жил, рындой у царя Федора Ивановича стоял, а вот сына царского не помню.

- Царь Дмитрий Иванович своего родственника признал, и не тебе перечить царской воле, - угрожающе проговорил казак в кунтуше.

- Так Григорий Отрепьев признался сам, что самозванно престол занял, колдовством очаровал. Я вот, казаки, сам ведаю, что нет царевича Петра, а есть Илейка Муромец, стрелецкий сын, и вы его на круге признали, чтобы грабить безнаказанно на Волге, - произнес я, надеясь, что ничего не перепутал имена, которые я услышал в лекции Крынникова.

Должный эффект был произведен. Казаки, не понимавшие, откуда их интрига стала известна чужим, да еще и князю, замолчали. Поняв, что попадание было точным, я продолжил, надеясь успеть, пока разговорная инициатива была в моих руках.

- Вот что, казаки, шли бы вы отсюда. Отдаю вам вашего вора, Ваньку Майского, да даю час на сборы, чтобы товарищи ваши, которые на том берегу ждут, от воровства отказались и вины свои перед царем Василием признали. Тогда может и милость вам будет.

- Ты, князь, - первым отошедший от шока казак с кунтушом ответил, - не бронился бы по малолетству. Лишь то, что ты один вышел к нам и не спрятался за спины своих псов делает тебе честь, поэтому прям здесь я тебя не зарублю. Хочешь битвы - она будет.

С этими словами, казаки, вместе с Майским, которого вытолкнул вперед один из стрельцов, пошли обратно в сторону своего отряда. Как только они дошли, оттуда послышалась ругань и войско Донское засуетилось.

Ну, это мне и нужно было. Развернувшись, я вернулся к строю своего полка. Сражаться я решил пешим - от конного при моем плане пользы было бы меньше. Да и, откровенно говоря, не был я уверен, что смогу удержать животное в пылу сражения, так что был немаленький шанс врубиться в ряды своих же ратников. Подошедшие ко мне Лютервельд и Теремской, уже закончившие построение своих полуполков, ждали моих указаний. Ждали их и внимательно слушавшие наш разговор солдаты. Я вгляделся в их лица - бывшие крестьяне в основном были испуганны, кто-то храбрился, но и на их лицах проступал ужас от предстоящего сражения. Они были обучены, научились держать строй, а кто-то уже и поучаствовал в стычке. Но это было неважно, здесь произойдет боевое крещение моих людей. Подойдя к строю полуполка стрелецкого головы, я обратился к одному из стоявших в первом ряду посошников:

- Откуда ты?

- Из-под Пальны, княже.

- Знаешь, зачем ты здесь?

- От самозванца стоять, князь.

- Выстоишь? - спросил у него я.

- Выстоим, княже. Не зря нас немец твой терзал, мы столько злости накопили, что уже и девать некуда.

- Как твое имя?

- Михаил я.

- Вот что, Михаил. Если выдержит удар твоя рота, всем налью по чарке.

Из соседних рот, до этого момента осторожно слушавших разговор князя с пикинером, раздался крик:

- А нам, княже?

- И вам налью, - разошелся я, - слушайте все, коли выстоите сегодня, то каждому из недрогнувших рот лично налью, из своей руки. Не говоря о том, что сразу в Москву пошлю, дабы рассказать царю о подвиге вашем. Ну что, не дрогнете?

Со всех сторон раздались согласные крики. Главное теперь, не побежать самому. Страх перед наступающим сражением, всю ночь не дававший мне сомкнуть глаз, наконец, потихоньку отступал. В конце концов, был ли шанс его избежать? Вряд ли. Будь что будет, а должное я совершил.

Со стороны моста послышались веселые крики наступающих казаков. Отойдя за линии выстроившихся в шахматном порядке рот, я занял свое место около капитана роты, стоявшей прямо по центру надвигающейся лавины. С фланга я не смог бы контролировать разворачивавшееся сражение, а уходить за спины своих людей было неверно - пусть видят, что их командир, собравший здесь полк, не убежит.

Лютервельд и Теремской, каждый на свой манер, начали отдавать приказы, которые подхватывали капитаны, и вот уже первые ряды ощетинились пиками, готовые встретить неприятеля. Стрелецкие фитили были подожжены, источая еле видный на ярком солнце дым. Впрочем, солнце играло нам на руку. Встававшее на востоке, оно слепило своими лучами атаковавших нас казаков, и как я надеялся, мешало бы им внимательно смотреть по сторонам.

- Готовьтесь братцы, - услышал я голос стрелецкого головы, - ждать как подойдут.

Казаки были все ближе. Вот уже были видны сверкающие на солнце кольчуги, вот первые достают сабли, и ревом бросаются на нас, надеясь преодолеть разделяющие войска метры насколько возможно быстро. До атакующих оставалось чуть больше пятидесяти шагов от первых рядов, как я услышал рев Лютервельда:

- Feuer!

Шесть рот, стоявших на переднем краю атаки, выстрелили залпом. Пороховое облако, скрывшее нас из виду, не позволило мне оценить потери наступавших. Еще до конца не отойдя от грохота выстрелов, я открыл рот, в попытке услышать что-то, как раздался второй залп. Стрельцы начали свой караколь.

Сейчас наступал самый опасный момент сражения - обе мои шеренги уже разрядили свои ружья, и сейчас стали заряжать их. Неглубокое, в две шеренги (больше стрельцов не было) построение не давало нам возможность постоянно стрелять, и если казаки не дураки, они постараются воспользоваться этим.

- Огонь, братцы, - услышал я команду капитана, командовавшего одной из четырех рот, стоявших позади.

Вот один из казаков, сумевших пройти к нашим построениям, упал, пораженный выстрелом. Но им несмотря на наше противодействие удалось пройти ближе. Первые нападавшие обрушились на ряды пикинеров и стрельцов, и если первые, не участвовавшие до этого в схватке, стойко приняли удар и не рассыпали строй, то стрельцам пришлось тяжело. Вставленные небольшие железные пики только немного задержали казаков, и вот первый стрелец, отвлекшийся на заряжание своего мушкета, получил удар саблей в плечо. Первые шеренги ввязались в бой. Стрельцы, бросив мушкеты, взялись за сабли и стали отбиваться от наседающих противников. Понимая, что пора, задние роты стали прижиматься к передним - стрелять стало почти невозможно. Вдруг, слева, я заметил как несколько казаков почти прорубились сквозь неплотные ряды стрельцов. Времени на раздумья не было, и я, вытащив саблю, помчался в ту сторону.

Удар, еще удар, и вот казак свалился на землю. Увидев меня, стрельцы сомкнули строй, и насколько это было возможным, выровнились, не давая одиночкам проходить в наш тыл. Но это слабо помогало. Тут и там казаки, давя и числом, и навыком, прорубали себе путь сквозь неопытных пикинеров и прорывались за спину солдатам, где их, хоть и встречали свежие резервы, но было ясно - если первые шесть рот не удержат строй, то все кончено.

Уклонившись от очередного удара, я сделал выпад, но снова мимо. Рука уже забилась, не давая ловко наносить удары. Слева, весь в крови, стоял Лютервельд. Только две колотые раны, одна в бедро, а другая в руку, свидетельствовали о том, что долго он еще не протянет. Мои ратники еще держались, но еще несколько минут, и они побегут. Отступать с поля боя это большое мастерство, и ему их не учили. Так что как побегут, то скорее всего, погибнут. Наверное, только осознание этого еще держит их в строю.

Вдруг, за спинами наседавших казаков раздался взрыв. Акинфиев, наконец-то. С криками и гаканьем из леса с двух сторон, прямо в спину атаковавшим нас казакам выскочили остатки поместных дворян. Возглавлял атаку Григорий, успевший вовремя поставить небольшую мину под единственным в округе мостом, отрезав казаков от своих товарищей на другой стороне реки.

- Не посрамим, - крикнул еле стоящий на ногах бывший стрелецкий голова, а теперь подполковник Сосновского полка Михаил Теремской, и его полуполк пришел в движение.

До этого момента державшие оборону, пикинеры и стрельцы двинулись вперед. Шаг за шагом, дававшийся им с огромным трудом, они продвигались вглубь. Не отставал и левый полуполк, возглавляемый Лютервельдом. Немецкий наемник, который казалось, забыл о своих ранах, держа в руке шпагу, первым шел на противника. Не отставая, двигался вперед и я. Зажатые между молотом и наковальней казаки, наконец поняли, что бежать им некуда. Сопротивление длилось еще пару минут - после чего, первые противники стали бросать оружие. Вскоре, большинство из них сдались.

Первым делом, я начал быстро раздавать распоряжения. Роты, стоявшие сзади построения, и следовательно, пострадавшие меньше, чем первые шесть, стали разделять казаков на небольшие группы, отбирая их вооружение и передавая его специально выделенным стрельцам, которые аккуратно складывали его в небольшую кучу.

Остальные роты, несмотря на усталость, были выстроены Лютервельдом перед мостом, всем своим видом демонстрируя, что они готовы продолжать. На том берегу остались в основном конные казаки, вероятно желавшие закончить разгром моего измотанного отряда. Нет уж, река Сосна конечно не Волга, но без моста вы здесь не пройдете. Наконец, поняв, что произошло с их союзниками, казаки развернулись и начали уходить. Однако, последнего я не видел.

На меня, рассматривающего обратный берег, налетел Акинфиев.

- Михаил, напугал ты меня, - радостно обнял он меня, - я как до строя доехал, вижу, ты весь в крови стоишь.

- Мы выстояли, Григорий.

- Выстояли. Ух, немец, чтоб его, лично чарку поставлю, работает его наука! - все также восторженно продолжал он.

- Тихо, тихо, - рассмеялся я, - я уже всем пообещал чарку за победу, так что придется подождать.

Мои ратники, в то время, закончили все срочные приготовления. Пленников оказалось не так много - все поле перед разрушенным мостом было завалено телами нападавших и защищающихся. Около сотни казачков, сидевших группами по десять - пятнадцать человек, опасливо смотрели на казавшихся им легкой целью вчерашних крестьян. А те, в свою очередь, ликовали.

В то время, как ратники отдыхали, перевязывали раны и снимали трофеи (никто не запрещал брать все, кроме оружия и доспехов), Лютервельд, с трудом передвигающийся из-за колотой раны в бедре, доложил о потерях. Они были тяжелые. Несмотря на то, что строй удалось держать весь бой, плохое вооружение и неопытность сыграли свою роль. Самые тяжелые потери были в той роте, которая приняла основной удар - в живых осталось хорошо если две трети пикинеров, а из стрельцов одна пятая. В других ротах все было немного лучше, но из полутора тысяч, вышедших из Сосновки, в живых и готовых к продолжению сражения осталось чуть больше тысячи. Это была большая цена. И хотя теперь мои пикинеры стали настоящими ратниками, пережившими настоящее правильное сражение, легче от этого не было. Отдельно надо сказать о поместной коннице. Вступив в бой в самом последнем его этапе, потерь среди них практически не было, только пара всадников, выезжая из просеки налетели на незамеченные ранее буераки.

Раненных и трофеи грузили на телеги, которые мы везли еще из деревни, пленные выстроены в колонны, которые охранялись пикинерами, после чего мой полк двинулся вперед к Сосновке. Своих погибших забирали на телегах, а казаков оставляли лежать - отправлю похоронные команды на следующий день. Я стремился как можно скорее укрыться за частоколом, не понимая, ушли ли казаки окончательно или просто решили привести подкрепление. В любом случае предстояло много работы. Прежде всего, нужно было пополнить свой полк новыми рекрутами, например из сбегавшихся в Сосновку из окрестных деревень крестьян, а кроме того, распределить трофеи оставшимися. Конечно, до знакомого мне по гравюрам пикинерского вооружения довести их будет нельзя, но хотя бы базовое вооружение и какие-никакие доспехи найти удастся. Следующим нужно было распределить пленных. Брать их к себе в полк я хотел в самом последнем случае - уж очень они ненадежны. Однако пристроить их к работам по укреплению лагеря, строительству так нужных казарм и бараков было вполне возможно. Тем более, крестьян нужно было отпустить заниматься своим хозяйством. А то староста жаловался несколько раз, что рабочих рук им не хватает.

Размышляя, я не заметил, как ко мне сбоку подъехал Гавриил Никодимов, ставший, на правах старшего, сотником поместной конницы.

- Прости меня, князь, - начал он, - не верил я тебе сначала, да и немцу твоему. А ведь если бы не вы, не сдержали бы воров.

- Ничего, - буркнул я, - я и сам не верил, что сдюжим.

- Расскажешь нам, как в немецких землях конница сражается, Михаил Васильевич? А то ведь не каждый раз сможем так засады устраивать?

- Расскажу, как доедем, почему нет. Вы бы, дворяне, хоть Лютервельду спасибо сказали, его заслуга, что так пехота дралась.

- Заслуга-то и его может, - подтвердил Никодимов, - да без тебя, князь, лежали бы сейчас где под Ельцом.

Дальше мы ехали молча. Я изредка задерживался, объезжая войско и проверяя, все ли в порядке. К чести моих подполковников, выбранные ими капитаны туго служили - вверенные им роты шли в порядке, пленных держали осторожно, но следили внимательно, а поместная конница, кажется проникшаяся уважением к стойким товарищам, одним своим видом внушала опаску пленным казакам.

Наконец, к вечеру мы доехали до Сосновки. Высыпавшие наружу местные жители встречали нас если не как героев, то по крайней мере похоже. Была бы церковь, звонили бы в колокол. Но мы люди не гордые. Все еще опасаясь возможного побега пленных, их распределили по шести избам, которые раньше занимали пошедшие вместе с Долгоруким-Чертенком поместные всадники. Охранять их встали наименее уставшие пикинеры, а беженцы, с ненавистью смотревшие на некогда высокомерных грабителей, активно предлагали помощь. Староста видя количество раненных, организовал лечение для наиболее тяжелых, отправив женщин перевязывать раны. Оставив одного из капитанов, Петра Малькова, из стрельцов, организовывать караулы, а Теремскому поручив заняться охраной деревни и созданию сводных дежурных рот, я прошел в избу, выделенную Иоганну Лютервельду в качестве жилья. Надо сказать, что немецкий наемник хорошо обжился в Сосновке. Бывший, судя по всему, изрядным серцеедом, он, как только приехал, сразу приметил местную вдову, которая и согревала ему ложе, пока он в различных формах издевался над своими подчиненными, которые, впрочем, прониклись его занятиями. Увидев, как раненного офицера снимают с телеги, Анна, взмахнув руками, отчитала несших своего командира пикинеров и приставила их к полезным домашним делам - принести воду, вскипятить ее, достать у старосты ткань и тому подобное. Впрочем, они не возмущались, все таки немца они правда уважали.

Пройдя внутрь небольшого помещения, я сразу увидел лежащего на лавке Лютервельда.

- Мой фюрст, - попытался он привстать, как увидел меня, но рана в плечо, оказавшаяся особенно глубокой, отозвалась болью,заставив его скривиться.

- Лежите мой друг, вы уже сделали сегодня достаточно. Более, чем я мог ожидать.

- Рад служить вам, Михаил Васильевич, - мое имя он произнес изрядно коверкая, все же Лютервельду было сложно его правильно говорить даже на польском языке, - что мне делать дальше?

- Пока не знаю, Иоганн, - честно ответил я, - сейчас главное для нас восстановить силы. Сражение было не из легких, мы потеряли много пикинеров и стрельцов, где достать еще пороха я не представляю, как и то, чем кормить моих людей, когда кончаться наши припасы.

- У нас кончился порох? Я предполагал...

- Нет, еще не кончился, - перебил Лютервельда я, - на еще один такой бой хватит. Если, конечно, мы не решим взорвать очередной мост.

- Вы полагаете, фюрст, что казаки решаться на еще один бой?

- Я не знаю, Иоганн, но не вижу в этом ничего невозможного. Однако, я думаю, что пока к ним не прибудет командующий от нового самозванца, они будут сидеть в крепости, переодически грабя соседние деревни. Штурмовать нас вряд ли решат.

- Сколько у нас есть времени до прибытия этого командующего?

- Полагаю, месяц есть точно. Но к этому времени должны подойти войска из Москвы.

- Откуда вам это известно, фюрст? - Лютервельд серьезно посмотрел на меня.

- Я предположил это, вот и все. Но тем не менее, мой царственный дядя Василий Иванович далеко не глуп. А значит, первое, что он должен сделать, это отбить магазины. Без них у восстания на южных окраинах меньше шансов сдержать царские армии. Если я правильно помню письмо, которое показал мне бывший воевода, занял престол он совсем недавно. Пара недель на подготовку полков, месяц на то, чтобы добраться до Ельца.

- Вы хотите присоединиться к армии вашего дяди?

- Да, - кивнул я, - но для этого нам нужен боеспособный полк. Только так я смогу выполнить все обещания, которые я так щедро раздал и вам, Иоганн, и ратникам. Одна победа у нас есть, теперь даже не так важно разбить мятежников, как сохранить и умножить то, что у нас есть. Вы согласны?

- Вполне, Ваша Светлость, ваши слова верны.

- Тогда, боюсь, дорогая Анна, недолго сможет наслаждаться вашим обществом, мой офицер. Завтра отлеживайтесь, а после продолжайте тренировки с полком. Тем более, нас ждет пополнение.

- Фюрст, вы можете не сомневаться. Чтобы гонять der ratniks мне не нужно здоровое плечо.

- Прекрасно, Иоганн.

Выходя из избы, я сказал стоявшей у двери и склонившей голову, Анне:

- Тебе нужно что-то для подполковника? Мне он нужен здоровым.

- Нет, княже, - тихо ответила она, не поднимая глаз, - все уже твои воины принесли, и воду, и хлебное вино.

Кивнув, я прошел через невысокие двери и оказался на улице. Хоть я и говорил Лютервельду о скором подходе царского войска, но самого меня это убеждало не сильно. Порадовать царя Московского хорошими новостями что ли, если я правильно помню, у него их сейчас не очень много.

-

Дорогие читатели, благодарю вас за интерес к истории попаданца в Скопина-Шуйского. Эта глава завершает первый раздел книги. Следующая выйдет через неделю, так как мне нужно дополнительно прочитать какое-то количество материалов по восстанию Болотникова. В дополнительных материалах будут опубликованы карты местности и сражения.

Для меня важно ваше мнение, поэтому, если хотите, напишите свои пожелания или замечания в комментариях к книге. Спасибо

Глава 11

Глава 11.

Benevole lector.

Благосклонный читатель.

Большой зал бывшего дворца Ивана Грозного был тускло освещен неровным пламенем свечей. Комнаты, еще недавно стоявшие пустыми, вновь наполнялись жизнью - дворцовые слуги, не одно поколение служившие московским государям, с радостью возвращались в старый дворец. Дворец, служивший напоминанием всем о славе и могуществе Московского царства.

Впрочем, времени на размышления у слуг оставалось не так много. Прошедшая несколько дней назад коронация Василия Шуйского на престол под именем Василия IV до сих пор требовала от слуг повышенного внимания - еще не разъехались знатные гости, да и ратных людей, поместных дворян из северных и северо-восточных земель нужно было кормить да следить за тем, чтобы их кони, занявшие практически все царские конюшни, были вычищены, накормлены и готовы выступать на юг. Конечно, во дворце разместились только самые знатные и благородные из них, но этого было достаточно.

А на южных рубежах... Слухи были: один краше другого. Одни говорили, что слуги колдуна, не смирившись с поражением, смутили умы южных дворян, и те снова готовятся идти к Москве и ставить на царство нового вора и самозванца. Другие, шепотом, передавали между собой новости о чудесном избавлении Дмитрия Ивановича от смерти и его побеге на запад, к верным полкам. Все сходились в одном - наступают Смутные времена, и стоявшие в Москве полки поместной конницы и стрельцов, готовые к выступлению, только подтверждали их мысли.

Новый московский царь, вероятно, согласился бы с настроением дворцовых слуг, однако, мысли его были заняты совсем иным. Даже возложенная на его голову Казанская шапка не успокаивала Шуйского. Да, теперь он был не просто выкрикнут - его права были подтверждены самим венчанием на царство. Но состояние дел на рубежах Московского царства вызывали у него все более растущие опасения.

Однако, были и еще поводы для волнения. Так, Боярская Дума, сначала поддержавшая его при восшествии на престол, снова, как во времена самозванца, отказывалась поддерживать инициативы нового царя, требуя взамен все больше вотчин, привилегий и уступок со стороны Василия. Вот и приходилось ему, вместо того, чтобы при первых вестях из Путивля выслать собранные еще Отрепьевым в Москве дворянские ополчения навстречу мятежникам, договариваться с лидерами боярских кланов, теряя важное время, которое терять было никак нельзя. Местничество, разборки - казалось в этом была стихия боярина Василия Ивановича Шуйского, но как сложно оказалось решить эти проблемы царю Василию IV. Вот и получается, что вместо того, чтобы держать совет со всеми боярами разом, нужно было собирать их у себя по несколько человек и искать компромиссы между часто разнонаправленными желаниями аристократии.

Сейчас в бывшем большом зале, являвшимся теперь рабочим кабинетом московского царя, собрались, вероятно, ближайшие его сподвижники: патриарх Гермоген и два его брата, Дмитрий и Иван. Царь Василий точно знал, что он может на них рассчитывать.

Откуда родом был Гермоген, по его воле занявший место московского патриарха, Василий Шуйский не знал. Одни его осведомители писали, что нашли его дом в Вятке, сподвижники из Казани уверяли, что следили за карьерой иерарха начиная с его первых шагов в Казанской епархии, а Силько, его холоп, выполнявший деликатные поручения для Василия Ивановича и пропавший несколько месяцев назад во время исполнения одного из таких заданий, и вовсе, заверял его, что родом нынешний патриарх был с Вольного Дона. Тем не менее, этот, уже пожилой, но не потерявший юношеского пыла священнослужитель, один из немногих открыто выступивший против свадьбы Гришки Отревьева на Марии Мнишек и высланный за это из столицы, точно был на стороне царя Василия. Всей душой радевший за дело православия, новый патриарх был не готов идти на компромиссы с латинянами. Для Василия IV, стремительно терявшего поддержку в столице, этого было вполне достаточно.

Иван Шуйский, младший из всех братьев, помимо родственных связей, имел и личный повод поддерживать нового царя. Высланный самозванцем из Москвы за подготовку бунта, он своими глазами видел настроения дворян южных литовских окраин. Встав после воцарения брата во главе Стрелецкого приказа, Иван Иванович, получивший прозвание Пуговка, стал активно чистить стрелецких голов, рассылая преданных Лжедмитрию людей по дальним городам, преимущественно в Сибирь и на север, где Шуйские традиционно были наиболее влиятельны. Его суровость и нетерпимость к воровским людям уже составили, на самом деле совсем нестарому боярину, репутацию непримиримого противника Гришки Отрепьева, столь важную на его месте.

Совсем другим был Дмитрий Шуйский, еще один царский брат. Старше Ивана Ивановича, но младше Василия Ивановича, он всегда предпочитал действовать тише. Не принимая активного участия в восстании, он, однако, среди первых приветствовал своего брата, появившегося в Грановитой палате после того, как стало ясно - Лжедмитрий убит. Став наследником по старшинству и бездетности Василия Ивановича, он впрочем, не стремился принимать активного участия в разгроме оставшихся сторонников самозванца в столице, ограничиваясь местью особо ненавидимым сторонникам свергнутого Отрепьева. Тем не менее, царь ценил его - никто лучше Дмитрия не знал, как найти подход к купцам, лидерам городских низов и другим лидерам черного люда, чья поддержка и позволила Василию стать царем. Тем более, пока династия еще не смогла окончательно укрепить свои притязания на московский престол, Дмитрий был не опасен. А после - Василий Шуйский твердо решил разобраться с этим тогда, когда настанет момент.

- Владыко, продолжай, - потер виски Василий Иванович, обращаясь к Гермогену, речь которого он прервал минутой назад.

- Я почти закончил, государь, - спокойным голосом ответил Гермоген, - всех ляхов и немцов, которых Гришка в Москву привел, мы распустили и направили назад, выдав по требованию их старших людей им жалованье за службу и отправив с ними сотню детей боярских из Новгородской земли.

- Дурно сделали, государь, - недовольно заметил Иван Шуйский, - ляхи те, как до своих дойдут, так и назад повернут.

- Зато в Москве их не будет, боярин, - возразил Гермоген.

- Прости, владыко, но долго ли их не будет? Знаешь ли, сколько воровских людей в приказах было, и сколько еще их там осталось, кто не явно, а скрыто за самозванца стоял? Когда Гришку Отрепьева поймали, так те стрельцы, которые его нашли, хотели сначала его защищать, только перед жильцами да новгородцами назад отступили. Как только самозванец новый письма подметные слать стал, так другие воры, которые по южным крепостям сидели, снова его руку приняли. А мы им, вместо большой рати супротив, послали рать малую, но в помощь.

- Да рати той еще и заплачено вперед нашими деньгами, - тихо пробормотал Дмитрий Шуйский.

- Что сделано, то сделано, - прервал спор царь Василий Шуйский, - да прав Владыко, если бы остались они в Москве стоять, всяко одно бунт затеяли бы, только не явный, а тайный, да не в поле за Скородомом, а внутри, за стенами Белого города. Все верно решено было.

- Ты, государь, меня извини, да только что нам с того, если нам не ведомо, что на окраинах происходит.

- Тебе, Иван, может и не ведомо, - возразил Дмитрий Иванович, - а вот государю все известно. Мои люди донесли, что воровскую сторону взяли только небольшие городки да села.

- А Путивль или Чернигов тоже небольшие городки? А Елец, куда всю зиму везли припасы да огненный бой? И где войска, которые против Гиреев идти должны были находятся? - ехидно заметил Иван Пуговка.

- Тише вы, - взмахнул рукой царь, - что в Путивле или Чернигове мы не знаем, те бояре да дети боярские, кто туда направлялся, не вернулись назад. А вот про Елец я теперь многое знаю.

Все присутствующие с удивлением посмотрели на Василия Ивановича. Довольный произведенным эффектом, царь продолжил.

- Вчера вечером поместный дворянин из суздальских сотен, которые в Елец исполчены были, к воротам прибыл, и лаялся зло на стрельцов твоих, Иван, чтобы пустили его и послание забрали.

- Что в той грамотке было, государь? - спросил Гермоген.

- Письмо от воспитанника моего, Михаила Скопина-Шуйского. Его самозванец перед свадьбой своей отослал к Елецкой крепости, проверить местного воеводу, и как выехал Михаил из Москвы, так и исчез. Я своих людишек отправлял узнать о нем, так и не вернулся никто. Думал я, пропал он, лихие люди по дороге побили или воры, как прознали, какого рода он, так в реку кинули. Но не сгинул он там, но более того, собрал суздальских дворян и стрельцов, да посохи сколько нашел, немца где-то служивого нашел, который ему их по немецкой науке выучил.

- Молодец какой, - ухмыльнулся в усы Дмитрий, - ушел-то в какую сторону?

- Да слушай ты, - продолжил Василий Шуйский, - собрал он силы, какие смог, да отряд воровской, который воеводу местного, Долгорукого-Чертенка побил, с боем встретил и разбил наголову.

- Чудны дела твои, Господи, - перекрестился патриарх, - юноша, а пользы царству более умудренных мужей уже принес.

- Чудо, Владыко, - согласился Иван Пуговка, - а кровь не водица, даром что от Рюрика свой род ведем.

- Не местничай, Иван, - прервал его царь, - не в Думе. Не все еще. Побив воров, встал Михаил с полком своим в деревеньке, окружил ее частоколом, выставил ертаулы и не дает никому ближе подойти. А сам не лежит на лавке и девок валяет, а воинские учения ведет да сказки о Ельце собирает.

- А подробные сказки, государь? - уточнил глава стрелецкого приказа.

- Куда как подробные, Иван. Сам смотри.

С этими словами Василий Шуйский передал сидящему рядом брату небольшой сверток пергамента. Не став ждать, пока боярин дочитает исписанную мелким почерком грамоту, царь продолжал.

- Просит Михаил послать ему припасов и людишек, сколько есть, а сам говорит, что отобьет Елец у бунтовщиков. Что делать скажете, бояре, и ты, Владыко?

- Государь, а что, отвели суздальского дворянина в избу да расспросили уже? - спросил Дмитрий, - а то гладко стелет Михаил, да не будет ли спать жестко, если его просьбы исполним?

- Спросили его, как же. Говорит все так, как в послании сказано. Мне та грамотка сразу с челобитной от Гришки Валуева попала. Просит он, чтобы его вместе с ратью послали. Как прослышал он про придумки Михаила в рати, так рвется туда, посмотреть, что за чудеса такие, чтобы крестьяне воинов в поле били.

- Василий Иванович, я вот что думаю, - произнес, дочитав, Иван Шуйский, - пошлем ему отряд малый с припасом да верными людьми. Коли так все, то не иначе Богородица землю свою защищает, послав отроку умение воинское. Да к немцу присмотримся, если человек ладный, то и не жалко ему то жалованье, какое ему Михаил просит дать. И крестьян посошных, ежели они так ловко в строю научились биться, бросать не след, нам верные силы очень нужны.

- А я к тому отряду чернца пошлю, из ратных людей, - сказал Гермоген, - будет паству окормлять, да на верный путь наставит, вдруг случай будет.

- На том и порешим, - подвел итог Василий, - если все так, как Михаил сказывает, быть ему вторым воеводой при Иване Михайловиче Воротынском, который с войском к Ельцу готовится выходить. Надеюсь, Дума возражать не станет.

- А много ли просит Михаил? - спросил Дмитрий Шуйский.

- Найдем, - сказал Василий Шуйский, - Нагой больше просил, когда со своим полком к Путивлю пошел. А тут, все же, наш, Шуйский, не кромешник. Веры в него у меня больше.

***

Свет камина играл на стене небольшого кабинета. Расположившийся в обитом кожей кресле невысокий, с рыжими, цвета заката, волосами мужчина внимательно скользил глазами по неровным строкам послания. Латинские буквы соединялись в слова на польском языке, которые составлялись в иногда странные, но понятные предложения.

«Дорогой ван Торнер,

Примите мою благодарность за оказанные услуги. Вы, воистину, спасли мое положение, предоставив мне так необходимую помощь в момент, когда я не знал, где искать ее. Поистине славный поступок с вашей стороны не может и не будет забыт мною, однако в текущий момент я снова, однако в теперешний раз по собственному желанию, обращаюсь к вам за помощью. Зная вас, как человека благородного, прошу вас рекомендовать мне людей, таких же деятельных, как наш общий знакомый, желающих поступить на службу. Я понимаю вашу необходимость извлечь выгоду из ваших действий, поэтому готов оказать вам необходимые услуги, соответствующие сложности того, о чем я вас прошу.

Если вы сможете исполнить мою просьбу, то обратитесь к славному пану, давшему вам это письмо. Он даст вам необходимые пояснения.

Ваш друг,

Михаил Скопин-Шуйский»

Закончив перечитывать письмо, голландский торговец откинулся на спинку кресла. Да, его ставка работала. Что ставка - все вокруг помогало ему добиться поставленных целей. Еще неделю назад, готовя послание этому юному аристократу, подбирая нужных людей и размышляя над приличным его статусу подарком, он пытался решить задачу - как провезти все это через охваченную бунтом страну, где каждый встреченный на дороге дворянин может оказаться разбойником, а каждый сидящий в крепости наместник определенно будет таковым. А главное - куда направить все это? И тут - такое изящное решение.

Отряд из авантюристов, собранный им на деньги его нанимателей, уже несколько дней ожидает приказа, пропивая полученное жалованье в немногих уцелевших тавернах Немецкой слободы, единственного района в городе, сохранившем относительный порядок после недавних событий. Отрядом эту группу, состоявшую из отставших от своих поляков, сбежавших из Европы наемников и непонятно как оказавшегося в Москве бывшего шведского интенданта, пришедшего к нему с рекомендацией местного пастора, можно было назвать с долей снисхождения, но ведь юный фюрст не имеет и этого? А в случае, если его осведомитель, недавно вернувшийся из под Ельца не ошибается, то у собравшегося создавать армию по образцу голландской Скопина-Шуйского каждый знающий европеец будет на счету. Да и проверить их знания невозможно.

Что касается платы, то хитрый голландец разумеется не будет требовать ее. Требовать ее сейчас. Ведь они же друзья с ним? Если молодой родственник нового московского царя сумеет сделать то, что задумал, то его авторитет достигнет того уровня, который позволит ему войти в ближний круг своего государя, а там. Яков ван Торнер прищурился. Еще никогда столь многое не стоило столь мало.

Единственное, что смущало его, так это письмо. Оно было написано по-польски, но вот обороты, выражения, которые использовал его собеседник, были столь же странны, сколь и, местами, оскорбительными. Однако, можно ли было ожидать иного от варвара? Отвлекшись от своих мыслей, ван Торнер поднял стоявший под рукой колокольчик и позвонил в его. Дождавшись появившегося в проеме слугу, он сказал:

- Мартин, отправь курьера в кирху Святого Михаила, к пастору Беру. Пусть соберет наших друзей в своем доме и скажет им готовится к дороге. Полагаю, они уже достаточно выпили местного пива и готовы выполнить контракт. И пусть курьер передаст мое послание пастору Беру, только перепиши его начисто, а то, боюсь, уважаемый пастор не разберет мой немецкий почерк.

Слуга, приняв из рук ван Торнера лист бумаги, заранее написанный голландцем, исчез в темноте внутреннего коридора. Дойдя до своей комнаты, он развернул послание и принялся аккуратно выводить слова на немецком, постоянно сверяясь с изначальным текстом.

«Дорогой Мартин,

Как мы с вами договаривались, сообщаю вам новые сведения.

Фюрст Михаил Скопин-Шуйский, так искусно закрепившийся под Elec, стоит лагерем у деревни Sosnovka, южнее крепости в дне пути, сворачивая на запад, если двигаться к Крыму.

Не зная точно, сколько сил сосредоточено там, предупреждаю, что они, в любом случае, теперь знают с какой стороны держать пику.

Ожидаю известную поддержку в своих делах со стороны наших друзей.

Ваш Яков»

«Мой наниматель не растерял прежних привычек» - размышлял, нагревая над пламенем свечи сургуч слуга, - «зачем давать таллер одному купцу, если можно дать по половине таллера двум?». Достав печать и приложив его к только что запечатанному свертку, он положил его в карман и вышел из комнаты. Где же курьер, когда он так нужен?

Найдя нужного человека и передав ему послание, слуга выдохнул. Несмотря на сумерки, опустившиеся на кривые улицы столицы московитов, у него на сегодня было еще много дел.

Глава 12

Глава 12.

Semper fidelis.

Всегда верен.

В ворота моей небольшой, но уже изрядно укрепленной крепости, входила колонна царских войск. Долгожданное подкрепление, о прибытии которого меня предупредил вернувшийся вчера Никодим, которого, почти сразу после боя я отправил в Москву с подробной и слегка приукрашенной грамотой о победе в битве у моста, было только авангардом двигавшегося к Ельцу войска. Большую армию вели двое воевод: знатный боярин Иван Михайлович Воротынский, и еще не известный, но уже считающийся подающим надежды военноначальником, Михаил Шеин. Я, как услышал эту новость, сразу потерял спокойствие, начав гонять своих подчиненных, с целью ускорить приготовления к предстоящему визиту высоких гостей. Но мой порыв быстро погасил сам Никодим, сказав, что к Сосновке направились только несколько сотен московских стрельцов во главе с боярским сыном Григорием Валуевым и приданными ему служивыми немцами. Основные силы, медленно и не отвлекаясь на небольшие разъезды мятежных казаков, сновавших по дорогам Московского царства, приближаются к самому Ельцу, намереваясь взять его изгоном, то есть без осады. Впрочем, это даже приподняло мое настроение - никто не станет оспаривать мое главенство, а значит, будет проще встроить новых солдат в уже почти отлаженную структуру моего полка.

Про нее стоит сказать отдельно. Оставшиеся после сражения полуполки, несмотря на весомые, практически в треть пехоты, потери, было решено не сводить в один полуполк. Напротив, ратники, получившие боевой опыт, стали стержнем, вокруг которого группировались новобранцы. Они, к сожалению, не могли заменить выбывших стрельцов, пополняя только пикинерские роты, но подошедшие подкрепления должны были закрыть и этот пробел, восстановив изначальную численность отряда.

Понимая, что вчерашние крестьяне, бежавшие от воровских казаков из своих деревень, вряд ли с охотой встанут в строй, я предпринял все возможные усилия для улучшения их быта. Для каждой роты на территории изрядно вырасшей, как и по площади, так и по плотности построек, деревни, был выделен отдельный дом, в котором были обустроены казармы. Это нельзя было назвать в полной степени удачным решением, поскольку почти ста пятидесяти мужчин все равно было тесно всем вместе, но это, по крайней мере, было лучше, чем жить у дальних родственников или вовсе, ночевать в шалашах под частоколами Сосновки. Там, к слову, уже выросли внушительные посады, хотя и назвать их так можно было с большой долей допущения. Но тем не менее, теперь это были мои люди, которых я должен защищать и о них заботиться. Проблему с продовольствием решили благодаря предложению старост окрестных деревень. Туда на несколько дней, сменяя друг друга, отправлялись десятки поместных дворян, отдыхавшие от разъездов, организуемых Акинфиевым. Взамен из тех деревень в Сосновку отправляли продовольствие. Не сказать, что оно было качественным - все же пора жатвы еще не наступила, но его вполне хватало для содержания в порядке всех жителей моей базы - как коренных, так и приехавших недавно. Однако, получить его просто так было нельзя. В первую очередь, его получали воины моего отряда, дальше жители Сосновки (это было сделано для избежания конфликтных ситуаций), а остальные могли на него расчитывать как на плату за выполненную работу - благо ее было много. Вместе с Лютервельдом, мы развернули активную работу по укреплению деревни: я, потому что знал, что войска Шуйского, если не случится что-то, выходящее за привычную мне историю, будут разбиты, и значит, следующей целью мятежников без вопросов станем мы, а Лютервельд в силу природной хозяйственности.

Вокруг Сосновки активно рубили лес, ставились новые, более длинные и серьезные укрепления вокруг. Подъезды к деревне теперь были прикрыты небольшими острожками, которые поочердно занимались отдыхавшими ротами, а остаток шел на строительство новых зданий - их было нужно много. Конечно, разместить всех беженцев в домах вряд ли было возможно, но по крайней мере женщины и дети теперь могли спать в тепле.

Также, активно строились кузни - вынесенные за черту стен, они, однако, не переставали выдавать нам так необходимые запасные пики, наконечники стрел для поместной конницы и другое нужное военное снаряжение. Металл для этого брался из непригодных трофеев, а также из нескольких болотных рудников, располагавшихся в дне пути к югу от деревни. Так что к прибытию гостей, как званных, так и не слишком, мы были вполне готовы.

Тем временем, колонна уже полностью миновала внешние стены, и стоявшие сегодня на страже ратники первой роты (так, по римскому образцу я назвал тех, кто принял на себя основной удар казаков) уже спешно закрывали ворота. А что хотели? Уставы караульной службы были написаны кровью невнимательных стражников, пусть и не все из них еще появились на свет.

Вошедшие внутрь стрельцы, оглядывались, рассматривая необычно простые дома, а следовавший во главе колонны воевода, спрыгнув с коня, подошел ко мне.

- Князь Михаил Васильевич, - обратился он, - царь Василий Иванович жалует тебя чином думного дворянина и пятьюдесятью рублями золота сверху. И грамоту тебе передал, но что там, не знаю.

С этими словами подошедший мужчина передал мне сверток, вынутый им из седельной сумки пару минутами ранее.

- Помимо этого, государь послал меня с стрельцами московского приказа тебе в помощь и наказ, как подойдет Иван Михайлович Воротынский к Ельцу, тебе, князь, к нему двигаться.

- Спасибо за добрые вести. Как тебя зовут и какого ты роду? - спросил у него я.

- Я Григорий Валуев, сын боярский и стольник при государе.

- Рад видеть тебя, Григорий. Иоганн, - указал я на стоявшего рядом наемника, - проводит тебя в избу, где ты сможешь отдохнуть с дороги. Твоих людей тоже устроят. А вечером жду у себя, будем совет держать, что делать нам.

- Не все это князь Михаил Васильевич. Твоим ратникам, которые доблестно отбивали натиск воровских людей, царь Василий Иванович повелел считать служивыми людьми по прибору, прировняв их к городовым казакам, а полк твой, грамотой повелел называть полком нового строя, и жалованье им государево положил. Оно с князем Иваном Михайловичем, в его обозе.

О, а вот это хорошие новости. Дядя, видимо, решил, что нечего полевым командирам появляться на южных рубежах и попытался как-то определить мой статус. Городовые казаки, если я правильно помнил, казаками в известном смысле слова не были - это вольные люди, набиравшиеся по желанию в приграничные гарнизоны и несшие службы, напоминавшую одновременно полицейскую и воинскую в этих самых городках. Что же, официальный статус командира полка на государевой службе это уже что-то. Спасибо, дядя, это я понимаю, царский подарок.

Отпустив Валуева и подозвав к себе ротных капитанов и моих приближенных, я коротко пересказал все, что услышал от посла из столицы. Стрельцы, чей статус особо не претерпел изменений (они как были стрельцами, так и остались) к новости отнеслись без всякого интереса, а вот начальные люди из бывшей посохи, поняв, что произошло, порадовались. Это было на руку и мне - все же теперь я не просто молодой аристократ, а я лично исполнил хотя бы часть того, что обещал им. Так что теперь я мог рассчитывать, если не на полную лояльность пикинеров, то во всяком случае, она определенно возрасла.

Я уже собирался идти к складам, на которых я ежедневно проводил ревизию припасов и пороха, не доверяя это даже Акинфиеву, как увидел группу европейски одетых людей, жмущихся вокруг одной из телег. Так, а это что еще за сикурс на мою голову?

Я дал знак Лютервельду следовать за мной и подойдя к европейцам, спросил их по-польски:

- Кто вы, панове, и что вы делаете в лагере русских войск?

- Князь Михаэль Васильевич, - ответил мне на русском, хотя тот явно не был для него родным языком, один из них, еще не старый, высокий мужчина, - меня зовут Конрад Буссов, нахожусь на русской службе с 1601 года, когда помог вашему бывшему царю, Борису Годунову, взять город Мариенбург.

- Вы не ответили на мой главный вопрос, герр Буссов, - холодно сказал я.

- А, как я мог забыть, - учтиво поклонился он, передав мне письмо с уже знакомой печатью - воротами.

- Письмо от уважаемого Якова ван Торнера я прочитаю позже, но раз он вас рекомендует, то большего мне не надо. Но кто ваши спутники?

- А, уважаемый князь, прошу вас узнать панов Януша Висневского, Кшиштофа Заленского, Станислава Грудзинского и Мацея Ковальского. Эти знатные воины оказались в Москве волею судеб, и готовы служить вам и вашему царственному дяде. С нами еще были немецкие наемники, из ландскнехтов, но по дороге им предложили должности в войске фюрста Воротынского, и я был не в силах им помешать.

Да уж, Яков, удружил. Нет, я знал, что прислать мне пару десятков офицеров Оранского он вряд ли сможет - далеко мы от Голландии. Но поляков? Интересно, он это из лучших побуждений, или решил сыграть на активно рвущимся вверх молодом князе? Припомню я тебе это, уважаемый ван Торнер.

Поляки выглядели, так, как в моем представлении и должны выглядеть поляки. Первый, Януш - высокий и стройный, со светлыми длинными волосами и гладко выбрит, а на боку прекрасно заточенная карабела. Второй - Кшиштоф, больше напоминает шахтера, чем шляхтича. Небольшого роста, коренастый, но широкий в плечах, с темными вьющимися волосами. Третий - Станислав, ростом практически как Януш, но в отличии от первого, его стройность явно болезненна - непонятно, как он саблю удержит. Но держится гордо, как и подобает. Четвертый - Мацей, это человек праздник. Яркие цвета преобладают в его костюме, хоть и пыльном, но не терявшем глубины цвета. Вооружен, кстати, в отличии от других не саблей, а шпагой.

- Господа, боюсь, я не представляю, что предложить вам. Как вам известно, здесь мы ведем борьбу с мятежниками против моего царя, а поддерживают этих мятежников ваши соотечественники. Я не представляю, как могу доверить вам сражаться бок о бок с моими людьми.

- Мы рокошане, ваша светлость, - прервал меня Януш, - и хоть мы и не противники своей стране, но искать нам там сейчас нечего.

- Перед прошедшим сеймом, мы с товарищами поддержали ясновельможного пана Замойского, а как он умер, поняли, что оставаться в пределах нашей Речи Посполитой опасно, - пояснил Мацей, - так мы и оказались в наемных региментах пана Мнишека.

- И вы не поддерживаете претензии самозванца?

- Мы не дураки, ваша светлость.

- Откровенно говоря, нам все равно, - буркнул Кшиштоф, - если вы нам заплатите, мы будем рубиться не хуже ваших панов.

- И что же вы можете? - недоверчиво я спросил польских шляхтичей.

- Я, ваша светлость, пехотный офицер. Служил в ландскнехтах, наемных почтах магнатов, знаю основы терционной и морицкой тактик, осадное дело. Остальные простые кавалеристы, но поверьте, лучше чем они никто в округе на саблях не бьется.

- Позволь мне, князь, испытать ляхов, - сказал подошедший со спины Григорий, - а то они, известно, говорить мастаки, а как делом показать.

- Тише, - показал я жестом, - поступим иначе. Господа, вы можете быть моими гостями, а завтра я устрою вам испытание. Если вы пройдете его, то будете приняты. По условиям, думаю, договоримся.

- Tak, ksiaze, - согласно кивнул Януш.

- Фюрст, а что со мной? - взволнованно спросил Буссов.

- А, Конрад, - повернул я к нему голову, - вы приняты ко мне на службу. Чина я вам сейчас не дам, но ваши навыки мне понадобятся. К слову, вы уже начали свою Chronicon Moscoviticum, Конрад?

Сказать, что он был удивлен, значило преуменьшить его эмоции. Он смотрел сначала удивленно, потом недоумевающе, а через несколько секунд на лице Буссова читалось понимание.

Я, разумеется, как только услышал его имя, сразу понял, кто по иронии истории прибыл в мой лагерь. Один из самых известных хронистов Смутного Времени, сторонник самозванцев и активный участник восстания Болотникова. Первой моей мыслью, конечно, было немедленно задержать его, но подумав, я предпочел сдержать свой порыв и посмотреть. Возможно, пользы от бывшего шведского интенданта будет не меньше, чем от его казни. Держи врагов ближе, ведь так?

Вечером в моей избе, которую я снова занял после победы у моста, собрался расширенный совет. В него, помимо моих ближников, вошел Григорий Валуев. Буссова я решил пока не приглашать, а то мало ли, завтра сбежит в Елец и через день, самое позднее через два, у ворот моей крепости встанет отряд Болотникова.

Первым вопросом, поднятым на собрании, было состояние моего отряда. Ответил Лютервельд - благо все присутствующие говорили на польском. После сражения с казаками в строю у нас осталось около двухсот пятидесяти стрельцов и семьсот пятидесяти пикинеров, не считая двух сотен поместной конницы, практически не пострадавшей во время стычки. За время, прошедшее с того дня, мы смогли восстановить число пикинеров до тысячи, но это были получившие только начальную подготовку вчерашние беженцы. Стрельцов до подхода подкреплений во главе с Валуевым было заменить некем, но теперь эта проблема была решена. Вместе с тем, были и хорошие новости. Основная масса пикинеров, выдержавшая удар, получила трофейные доспехи и оружие, и хотя качество и ассортимент приобретенного не вызывали энтузиазма у моих подполковников, это было лучше, чем ничего. Валуев, внимательно слушавший, задавал вопросы о ходе самого сражения. Наконец, закончив свой доклад, Лютервельд заметил, что ему понадобиться определенное время, чтобы влить новые силы в старые роты, на что стольник обещал свое полное содействие. Пришел черед задавать вопросы мне. У меня он был один: какое состояние войска Ивана Воротынского?

- Рать идет большая, двух полковая. В основном это поместная конница, и совсем мало стрельцов. Но конницы много, Михаил Васильевич, под пятнадцать тысяч.

- Это не спасет князя, - отрезал Акинфиев, - когда я был воеводой в Кромах, боярин Мстиславский пришел с таким же числом к крепости, но конница не берет городов.

- Мои силы в основном вчерашние крестьяне, - подтвердил я, - они не выдержат штурма.

- Елец не будет сражаться, - возразил Валуев, - его гарнизон не будет сопротивляться. Тем более, у них нет лидера.

- Теперь есть. Раньше в крепости руководил Истома Пашков, но скоро туда прибудет Иван Болотников. Это тот человек, которого нельзя недооценивать.

- Откуда ты это знаешь, Михаил Васильевич? - прищурившись, спросил стольник.

- Я много чего знаю.

- Пусть так, - согласился он, - но шансов у них все равно нет. Поэтому, князь, хоть я и ниже тебя, но прошу тебя, присоединиться к войскам Ивана Михайловича Воротынского под Елецкой крепостью и встать вместе в осаде. Это и государева воля. У Ивана Михайловича на то есть особые царские указания, не станет он шибко местничать и лишнего творить.

Удивительным образом, но это было и в моих планах. Конечно, я не рассчитывал встать во главе армии - кто я такой, чтобы становиться впереди одного из лидеров боярства. Но между тем, находясь в лагере, возможно, получится повлиять на расползающееся войско изнутри и придумать что-то возможно повлияющее на исход стояния у городских стен. Удача сопутствует храбрым?

Остаток вечера я провел за чтением писем. Их было несколько, но выделялись два: от царя Василия и от голландского купца. Первый, в теплой, но все же официальной манере, поздравлял меня с успехом в первой битве и приказывал не мешкая идти на соединение с основными силами, ставя мне задачу докладывать ему напрямую о том, что происходит в войсках. Все же неуверенно еще Василий Иванович сидел на престоле, а доверять наслово одному из своих политических оппонентов, которого он был вынужден назначить первым воеводой, он не мог. Второй же, на листе пергамента хвалил отправленного мне Буссова, рекомендуя его как исключительно преданного новой династии и мне, как ее представителю, человека. Запомнили, что же. Буду еще аккуратнее. Самое подозрительное, что ван Торнер все еще не просил ничего взамен того, что он сделал, наоборот, интересуясь, где он может быть полезен сверх сделанного. Дорого же мне обойдется бесплатная помощь Якова, но времени на раздумья, а главное возможности отказаться не было - мне действительно очень была нужна его поддержка. Ведь мне требовались люди, а что важнее, связи с Немецкой слободой, которые мог мне дать голландец. Решив отложить написание ответов до выдвижения к Ельцу, я наконец решил поспать.

Утром вся деревня собралась у вторых ворот, где на большом пустыре развернулось обещанное мной полякам испытание. Идея была проста - польские паны, конечно, индивидуально, было наголову сильнее любого моего воина. Однако в той армии, которую я видел в планах, важнее был общий маневр. Вот и решил я проверить, насколько они справятся.

Шляхтичи были поделены на пары - первая, в которой был пехотный офицер и самый худой из поляков, должны были держать оборону, а оставшиеся атаковать. Атакующие получили под свое командование два десятка поместных, которые снова взяли с собой колчаны с тупыми стрелами, а обороняющиеся возглавили сотню вооруженных деревянными пиками без наконечников пикинеров. Причем я специально дал им не уже обладающих опытом, а новобранцев.

Первыми свой ход сделали атакующие. Построив кавалерию широкой линией, они ринулись вперед, надеясь разогнать пехотный строй. Но те, уже знакомые с этим приемом, только сплотили ряды. Увидя, что из их затеи ничего не получилось, дворяне выпустили рой стрел и отступили. Это повторилось еще несколько раз, после чего взявший на себя общее командование Януш решился на прорыв. Конница, взяв шаг, ринулась вперед, но тут, предупрежденный мною Лютервельд, остановил учение.

- Закончили, - крикнул он по-польски.

Подойдя к ним, я ободрительно хлопнул по плечу обороняющегося поляка:

- Это я и хотел увидеть, - сказал я ему, - вы, вместе со своим другом приняты на службу. Будете вместе с вашим русскими товарищами готовить резервный отряд.

- Но князь, - вмешался Януш, - вы не дали нам закончить атаку.

- Это не имело смысла. Перед строем пикинер в любом случае были бы установлены рогатки, которые быстро бы поломали ноги коням всадников, а стрельцы, которые стояли бы с флангов, смели бы вашу атаку еще на разворотах. Могу предложить вам офицерские места подчиненных ваших товарищей, но в пехотных полках, или быть простыми товарищами в поместных сотнях.

- Вы знаете, что это недостойно нас, князь.

- Тогда, панове, вас ничего не держит здесь. Идите на все четыре стороны. А вы господа?

- Мы согласны, - выступил от себя и своего товарища Мацей.

Через пару часов, глядя на удаляющиеся фигуры двух поляков, я задумался, не было ли это ошибкой, дать им уйти из укрепленного лагеря. Закончить мысль я не успел. В ворота влетел всадник на замыленной лошади, и только соскочив с нее, крикнул:

- Победа, князь Воротынский воров побил, и с силой к Ельцу идет!

Глава 13

Глава 13.

A priori.

Заранее.

Следующий день был наполнен суматохой - войска готовились к выдвижению к Ельцу. Переход к осажденной крепости не должен был занять больше дня пути, даже несмотря на разрушенный мост, который никто и не собирался чинить. Крестьянские телеги, несмотря на возражения своих владельцев, изымались, пикинеры и стрельцы пользовались моментом, чтобы отремонтировать свое снаряжение, а в соседние деревни еще до восхода солнца ушли небольшие отряды поместной конницы, чтобы вернуть назад дежурившие там десятки.

Несмотря на последнее, оставлять доверившихся мне людей без охраны я не собирался. С местным старостой было оговорено, что в Сосновке останутся несколько еще не восстановившихся пикинеров и стрельцов, которые займутся подготовкой местного ополчения. Формирование же резервного полка, на который я так рассчитывал, пришлось отложить - на это не было времени, а распылять силы я счел слишком опасным. Все же мои полторы тысячи хоть и были достаточной силой по местным меркам, но отпор могли дать только все вместе. Польским же шляхтичам, которым я обещал места подполковников в новых полуполках, я предложил подождать, обещая, что как только будет возможность, они немедленно получат желанные должности.

Отдельного внимания заслуживал обоз. В него, помимо двух кузнецов (еще двух было решено оставить в Сосновке, чтобы у ополченцев была возможность хоть немного вооружиться), десятков возов с продовольствием и припасами, входили и те казаки, которые были взяты моими солдатами в плен - из сотни, которая сдалась около моста, в живых остались примерно семьдесят - восемьдесят человек - остальные умерли от ран, чего было невозможно избежать с существующим в моем новом времени уровнем медицины. Оставлять пленных в деревне я не собирался, а напротив, хотел как только предоставится возможность, отдать их представителю власти - и воевода князь Воротынский для этой роли был вполне подходящей кандидатурой. Пусть у него голова болит.

Подготовка шла два дня, и наконец, утром третьего дня мой Сосновский полк в полном составе выступил на север. Впереди общего строя двигались десятки поместной конницы, исполняя функции авангарда. Земли, лежащие с нашей стороны реки, были вполне безопасны (не зря столько сил на это потратили), но я предпочел перестраховаться. За конными разъездами шла пехота, разделившись по ротам, при том что каждой роте была поручена охрана определенного числа пленных. Замыкалось движение обозом, растянувшимся, как я не старался этого избежать, на несколько сотен метров.

Мои приближенные распределились по всему строю, контролируя движение отрядов, а я, чтобы не мешать военным профессионалам исполнять свою работу, держался в центре колонны вместе с Григорием Валуевым и Конрадом Буссовым.

- А что, Григорий, - задал я стольнику давно волновавший меня вопрос, - татары не показывались по дороге?

- Я не могу ответить точно, князь, - ответил тот, - когда мы выезжали из Москвы, от касимовцев пришла весть, что они отошли на свои вотчины.

- А крымчаки? - уточнил я.

- Гиреи сидят тихо, - пожал плечами Валуев, - но кто же знает, что на уме у хана? Засечные линии службу держат, если пойдет малой силой Крым, то отобьются, а если большой, то хоть задержат. Я больше за ногаев волнуюсь.

- А что с ними?

- Как донцы вверх по Волге пошли, так пограбили все крепости на ней, так что нет там рубежей сейчас. Почитай, все до Царицина точно в пусте стоит. Если решит ногайских хан по нам ударить, худо будет. Но Бог милостив.

Так, разговаривая с Валуевым, мы добрались до небольшого брода. Поскольку мост, соединявший раньше две стороны реки был разрушен в ходе сражения, это был единственный способ переправиться на другой берег. Переправа, впрочем, заняла больше времени, чем предполагалось. Дожди, шедшие последние несколько дней не прекращаясь, наполнили обычно неглубокую Сосну, и брод, хоть и был пригоден для перехода, все же не давал возможности быстро перейти на другой берег.

Когда мы закончили переправу, солнце уже начинало уходить за горизонт. Тем не менее, было решено не останавливаться и постараться добраться до Ельца до ночи - как утверждали проводники это было вполне возможно. Ехать по накатанной дороге было не в пример легче, и через несколько часов мы практически нагнали потерянное на броде время.

На подъезде к одной из брошенных жителями деревень, переодически попадавшихся нам по пути, в воздухе стал ощущаться резкий запах мертвых тел. Заметив Никодимова, руководившего передними разъездами, я дал ему знак подъехать ко мне.

- Гавриил, что в деревне? - спросил его я.

- Княже, тебе лучше увидеть это самому.

Въезжая в деревню в сопровождении конных, отчетливо ощущался запах смерти. Еще не ушедшее полностью солнце отблесками света освещало ужасную сцену резни. Люди, лежавшие с перерезанными шеями на обочинах дороги, сгоревшие дома и ни одной живой души.

- Что здесь произошло? - тяжелым голосом спросил я.

- Ведомо, князь, казачки резвились.

За то время, пока я находился в этом времени, я уже видел многое - последствия тяжелой битвы, раненных солдат, но увиденное мною в этой небольшой деревне выделялось своей жестокостью. Возможно для местных это и было в порядке вещей, но не для меня.

- Приказывай останавливаться, - сказал я Валуеву, - людей нельзя так оставлять.

Основные силы, встав лагерем за деревней, принялись готовить еду, а выбранные по жребию солдаты погнали пленных в деревню. Единственной причиной, по которой я не решил оставить пленных казаков там же, у свежевырытых могил их жертв, был отец Пахом, пришедший в Сосновку вместе с подкреплениями Валуева. Видя ярость, загоревшуюся у меня в глазах, он, подойдя ко мне, произнес:

- Князь, невместо жестокостью отвечать на жестокость. Ты сделал праведное дело, не допусти греха.

Когда солнце окончательно зашло за горизонт, все было сделано. Пленных отвели под охрану дежурившей роты солдат, причем увидевшие результат их действий пикинеры не сдерживались, и где пинками, а где и ударами древков демонстрировали им свое отношения.

Наконец, отдав все необходимые указания, я без сил сел у костра, с которого уже был снят котелок с едой. Видя мое мрачное настроение, никто не осмелился подойти ко мне, и так бы я и продолжал молчаливо смотреть в пламя костра, если бы не отец Пахом.

- Что, княже, размышляешь?

- А, - не сразу обратил я на него внимание, - да, отче.

- И о чем мысли твои?

- Обо всем, отче, - нехотя сказал я, - выкинуть из головы не могу то, что увидели мы.

- Казаки ужасные вещи сделали, тут правда твоя. Но не забывай, князь. Отвечать злом на зло значит порождать зло постоянное.

- И что же делать, отче?

- Жить дальше, жить по совести.

Настроения говорить с ним у меня вовсе не было, но неожиданно для себя я ответил отцу Пахому.

- Сложно мне, не готов я к этому.

- К чему, княже? - посмотрел он на меня удивленно.

- Ведаешь ведь, что Смута на Руси началась. Это не просто воровские казачки город взяли. Эти люди, отче, за свои убеждения готовы убивать. Нет, есть и те, кто просто пограбить хочет, но таких меньше. Пока что.

- Ведаю, сын мой.

- Я не могу смотреть на это, - перебил его я, - так что будет на то Его воля, как отобьем Елец...

- Так что? - глаза еще нестарого монаха неожиданно заблестели, - что в душе твоей, князь?

- Посмотрим, не решил еще, - сказал я, и развернувшись от монаха, прилег на заранее расстеленную ткань своего плаща. Оно, конечно, на мокром спать не стоит (ведь дожди только закончились), но сил устраиваться удобнее у меня в тот момент не было.

Утром полк, без всякой суеты, выдвинулся к Ельцу. К полудню стали видны многочисленные дымы, шедшие от пожаров городских посадов. Как и в моей истории, взять город изгоном Воротынскому не удалось, хотя я про себя и надеялся на это. Но, как видно, сильно изменить события моей небольшой победой не удалось. Печально, но размышляя здраво, иного исхода было странно ожидать. Город, как казалось, был грамотно окружен: у ворот стояли заставы, на которых дежурили стрельцы, а поместная конница еще только ставила лагерь в некотором отдалении от крепостных стен. На них кипела жизнь - было видно, как защитники следят за пришедшими царскими воинами.

На встречу моим людям выехала делегация во главе с бородатым мужчиной примерно тридцати пяти лет, которого сопровождали несколько дворян в кольчугах и с саблями на поясах. Я выехал к нему на встречу вместе с Григорием Валуевым - Акинфиева было решено оставить с войсками, мало ли какая память осталась о бывшем кромском воеводе у Шеина, участвовавшего в битвах с восставшими в конце 1604 года.

- Здравствуй, князь Михаил Васильевич, - поприветствовал он меня с улыбкой, - Иван Михайлович уже справлялся, где ты с твоими отрядами.

- И тебе здравствуй, Михаил Борисович.

- Слышал уже добрые вести, - спросил меня второй воевода, остановившись в паре метров от меня, - побили мы воров! Это они крестьян да холопов бить мастера, а как только c нами встретились в поле, так и разбежались по полям, ищи их теперь.

- Да чего искать, Миша, - по дружески обратился к нему Валуев, - если они все сюда утекли.

- Твоя правда, - ухмыльнулся Шеин, - но времени у нас немного. Государь хочет, чтобы мы восстание на корню срубили. И чем быстрее, тем лучше.

- В осаде тут можно пару лет стоять, - задумчиво произнес я, вспомнив, сколько припасов собрал самозванец в Ельце.

- Твоя правда, князь. Но нет у нас и пары месяцев. Так что ставьте лагерь, где вам Петр покажет, - сказал он выразительно посмотрев на одного из своих спутников, - а дальше ждем тебя князь, и тебя стольник на совет. Иван Михайлович хоть и Меньшой, а ждать его заставлять я бы не хотел, а то осерчает как Большой.

Довольный своей, надо признать, на грани допустимого, шуткой Михаил Шеин, развернул коня и поскакал обратно к лагерю.

Раздав все необходимые распоряжения, я направился следом. Все-таки мне очень хотелось посмотреть на то, как тут ведут осаду. Оказалось - ведут не слишком усердно. Порядка не было вовсе. Издали казавшийся стройным, вблизи напоминал муравейник - людей много, все что-то делают (по большей части - отдыхают), но лучшим описанием происходившего внутри был хаос. Тут и там стояли шалаши и шатры поместных дворян. Лошади были привязаны по принципу «главное поближе», без учета удобства как для животных, так и для их наездников. Стрельцы стояли у небольших острожков, которые даже не были до конца готовы. При этом людей вокруг было много. Сколько их было сказать не рискну, но тысяч десять ратных точно находились у крепости.

Разделявший мое удивление Валуев, ехавший рядом, тихо произнес:

- Как их тут еще не порубили...

Тем временем, начинали подходить мои солдаты. Люди Шеина показали нам небольшой холм, в отдалении от основного лагеря, который был предназначен для нашей стоянки. Его вершина была достаточно широкой, но отсутствие воды и леса вокруг несколько сгущали краски. Однако, неунывающий Лютервельд принялся за работу. По плану, который мы быстро обсудили, на холме должна была появится небольшая деревянная крепость, скорее острог, способный выдержать вражеский натиск пару часов.

Оставив немца разбираться с укреплением холма и отдав пленных воеводским холопам, мы с Валуевым направились прямиком к Воротынскому. Шли мы уже пешком, не сильно спеша, обсуждая увиденное нами в лагере царских войск.

- Ничему бояр жизнь не учит, - скривился Валуев.

- О чем ты, Григорий? - спросил я стольника.

- Да о лагере этом. Слушай, княже, я когда только в войсках новиком появился, мне еще тогда дядька сказывал, что порядок в войске это первое дело.

- Верно говоришь, - согласился я с ним.

- Так вот, - продолжал Валуев, - а бояре наши, хоть и умны, да родом велики, а иногда таких вещей не понимают. Мне мой друг, из московских жильцов, сказывал, как в поход на Кромы ходили. Крепость та, конечно недавно построенная, только мала и к обороне не шибко годилась. Да знаешь поди, дружка твой, Акинфиев, там воеводой сидел. Но не суть. Как Мстиславский туда с войском дошел, так и встал он под ней. И порядку в лагере не было, никакого: то подерутся там, что за стенами никто не следит, то отхожее место на источник с водой поставят, то вообще, отъедут, как ляхи твои. И то думаю, Михаил Васильевич, что Меньшой по стопам Федора Ивановича идет.

- Согласен, Григорий. Но делать-то что думаешь?

- Поговори с ним, князь. Ты хоть, не гневись, а мал летами, да только роду куда как высокого, да сам делами своими показал, что не просто славу предков тратишь, но и преумножаешь. Может послушает тебя князь Воротынский, а я с товарищами уж придумаю, как все обустроить.

- Ты что, Григорий? Царь же места определил, как быть. Да и не могу я, Шеин же еще вторым воеводой.

- С Михаилом Борисовичем мы, чаю, найдем как договорится. Он тоже вояка справный. Княже, нельзя царству нашему еще одну рать по глупости боярской потерять, - Валуев остановился и нагнувшись ко мне, чтобы никто не мог расслышать его слова, сказал, - Ты прости меня за слова эти, но сердце болит, не могу смотреть. Иван Михайлович прекрасно с татарами бьется, да только здесь не дикие степи, а против нас стоят не басурмане, а свои же. Я порасспрашивал твоих ратников, они говорят, что ты их системе князя фражского Рыжова учишь, понимаешь значит, что нельзя нам как отцы бились сражаться. Раньше можно было, а сейчас иначе надо!

Я посмотрел на стольника другими глазами. Как только тот начал этот разговор, я, признаюсь, подумал, что он сместить воеводу задумал, чтобы себе власть забрать. Все таки много о Валуеве из нашей истории я не знал. Однако его упорство и бесстрашие (а вы попробуйте такие речи вести в центре воинского лагеря), как минимум говорили о том, что нестарому еще боярскому сыну не все равно. В нашем деле это немало.

- Вот что, Григорий, - начал я, - правда, плохо лагерь стоит. Прав ты, что нельзя нам, как раньше в бой идти. В крепости, кроме наших изменников, да воровских казачков, наверняка есть немецкие наемники, которые к Крыму готовились идти. Верно и то, что стоять под Ельцом в осаде все равно, что с медведем в одной избе ночевать. Но против Воротынского я пойти не смогу. Он моим дядей поставлен во главе рати, ему и вести ее, - не дав себя перебить, я продолжал, - но и смотреть на это я просто так не стану. Ты, стольник, авторитетом выше, чем я, да опытнее. Вот и поговори с ратниками, кто не хочет просто голову сложить, пусть к моему лагерю подходят. А я с Иваном Михайловичем поговорю, думаю, не откажет мне, чтобы я воинские строения с ними поделал. Да роту выделю, чтобы караулы как надо несли.

- Договорились, князь, - обрадованно пожал мне руку Валуев.

- Только скажи, - спросил я, - кто такой князь Рыжов?

- Так это, боярин великий из земель Фряжских.

- Ты об Оранском?

- Да пусть и о нем, лично с ним за руку не знался. Мне дружка тот сказывал, что у них родовой герб весь Оранжевый, да знамена рыжие. Вот я и подумал, что Рыжов, - ответил мне Григорий, глядя на то, как я сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться.

Тем временем, мы подошли к хорошо охраняемому шатру из белого полотна, возвышавшегося посреди лагеря. Стоявшие у входа холопы князя Воротынского без вопросов пропустили нас внутрь.

- А, князь Скопин, - поздоровался со мной воевода, тучный мужчина с окладистой бородой, - рад тебя видеть. Добрались без происшествий?

- Все так, Иван Михайлович.

- Сказали мне, как ты ловко отряд воровской побил. Прими от старого воеводы похвалу, не обидишься?

- Не обижусь, воевода.

- Вот и славно, - ответил Воротынский и жестом пригласил нам к разложенной посреди походного стола карте города, - мне тут в Разрядном приказе схему крепости достали, не ведаю откуда она у них, да и не важно то.

Следующие полчаса первый воевода рассказывал мне с Валуевым, Шеину, и еще нескольким воинским начальникам обстановку вокруг. Ситуация, на первый взгляд, была относительна неплоха. Хоть и не удалось обойтись без осады, но несколько крупных отрядов были разгромлены по пути к крепости, а внутри, по словам лазутчиков, обстановка была накаленной. Не все из восставших горели идеей сражаться с царской армией, здраво рассуждая, что обороняющихся все таки сильно меньше. Кроме этого, из Москвы в Елец прислали грамоту от Марии Нагой, которая в очередной раз убеждала, что московский самозванец не был ее сыном, который на самом деле погиб в Угличе в 1591 году. Однако до сдачи города было еще далеко, а людишек в штурме никто не собирается класть. Поэтому, совет постановил стоять в осаде, а до этого убеждать выдать воров и открыть ворота. Из приятных новостей, моему отряду сегодня должны были передать обещанное жалованье, за что я искренне поблагодарил Ивана Михайловича.

Выйдя из шатра, я вздохнул. Исторический процесс упрямый. Казалось, вот мне ведомо чем эта нерешительность закончится для царского войска, знаю что нужно как можно скорее заканчивать осаду и возвращать под контроль магазины с продовольствием, которые очень будут нужны, как только объявится Лжедмитрий II. Да и рокош не вечный. А слушать меня никто не будет. Неопытен, хоть и знатен. Да только сам Воротынский вполне может со мной поместничать, да так, что шансов на успешный спор у меня немного. Да и вздумай я нарушать прямой приказ Василия IV, обращаться к нему за подтверждением своего самовольства странно.

Из размышлений меня вывел Акинфиев, ждавший около шатра вместе с парой дворян из моего полка.

- Княже, там к нашему лагерю юнец пришел, говорит, грамотку тебе принес.

- А от кого грамотка-то?

Ответ бывшего кромского воеводы поразил меня. Что понадобилось от меня боярскому сыну?

Глава 14

Глава 14.

A posteriori.

Из опыта.

Ночное небо было заполнено звездами, чей свет ложился на спокойные воды реки Сосны, несшей свои потоки вдоль крепостных стен. Мы с Иоганном стояли под выступавшей над рекой скалой, и с волнением ждали условного знака.

Две попытки штурма, произведенные Воротынским в течении недели не дали желаемого результата. Защитники, пользуясь отсутствием у нас значительного числа пехоты (своих пикинеров и стрельцов я, пользуясь моментом, активно тренировал, где отговариваясь их неспособностью удачно биться на городских стенах, а где требуя дополнительное время для повышения взаимодействия), успешно отбивались от немногочисленных ратников царя, мешая тем даже подойти к стенам. Это все жутко злило первого воеводу, хотевшего быстрее закончить с восставшим городом и вернуться к двору, однако быстрее от этого дела не шли.

Глядя на все это, у меня и возник план, как быстрее закончить осаду. Честно говоря, моей заслуги в этом было немного. В первые дни осады, когда мы только занимали новые позиции, из осажденного Ельца к нам пробрался мальчишка, принесший мне грамоту от Григория Ляпунова, возглавлявшего сотню рязанской конницы, в которой было предложение встретиться у городских стен, и, конечно, тайно, обсудить сложившуюся ситуацию. И хотя Акинфиев отговаривал меня, я все таки решил рискнуть. Ведь смотря на славное войско царя, было ясно, что они далеко не в восторге от перспективы очередного штурма - а касательно осады и ее перспектив я знал из моей, до переноса в XVII век, истории.

Встреча с рязанским дворянином прошла достаточно продуктивно. Тот, нисколько не таясь, рассказал мне о делах в Ельце. Ситуация внутри была до полного совпадения похожа на положение осаждающих. Сначала все казалось восставшим верным - пришедшие новости из Москвы искренне возмутили как южных дворян, так и сохранивших верность Лжедмитрию стрельцам из приказов окраинных городков, бывших основой сил елецкого восстания. Быстро разобравшись с перешедшими на сторону Шуйского, кого побив, а кого отпустив, власть в городе взяли сторонники Самозванца. Лидером был признан Истома Пашков, бывший сотником епифанских детей боярских, но несмотря на это, а возможно и благодаря, имевший значительный авторитет среди стрельцов. Пока Истома возглавлял гарнизон, все складывалось хорошо. Царские послы, присланные с грамотами от государя Василия IV и матери настоящего Дмитрия Марии Нагой были побиты, а несколько дворян, посланных воеводой Шаховским напротив, были встречены как долгожданные гости. Однако, примкнув к разгоравшемуся восстанию, елецкие дворяне получили неожиданных союзников - казаков. Те, узнав, что важнейшая крепость на окраине теперь не подвластна московскому царю, стали прибывать туда, и вскоре, их число стало равно дворянам и стрельцам. Чувствуя себя хозяевами положения, они занялись любимым делом - грабежом. Отряды донцов и запорожцев широкой волной прошли по всем окрестностям, унося с собой все, что можно было унести, и уничтожая то, что унести было нельзя. Один из таких отрядов и наткнулся на мои силы. Однако, это был единственный неудачный поход казаков, так что через непродолжительное время елецкий уезд был похож не на центр восстания за законного царя, а на только что переживший нашествие татар, а скорее просто на простиравшееся южнее Дикое поле. Пробовавших возмущаться местных дворян быстро рубили, а оставшихся приводили к присяге Петру Федоровичу, самозванцу, вышедшему из казачьего круга. Ситуация почти подошла к развязке, но в этот момент появился Иван Михайлович Воротынский с царским войском, и лидеры казаков сочли за лучшее примириться с Истомой Пашковым. Впрочем, этот мир не казался прочным ни тем, ни другим. Вот и решили несколько сотников договориться с воеводами Воротынского, но те даже слушать их не захотели, решив, что сами быстрее возьмут свое. Тогда Григорий Ляпунов и вспомнил о своем знакомстве с одним знатным и показавшим себя на поле борьбы с казаками князе - обо мне.

Предложенный Ляпуновым план был дерзок, и вероятно только потому имел шанс быть успешным. Оказалось, что весь порох в крепости храниться в одном, хорошо охраняемом, месте - зелейном погребе. И можно было бы не думать о том, чтобы пробраться к нему, если бы не две детали - располагался он прямо у речных ворот, и охраняли его именно люди Ляпунова.

Вот и ждали мы с Иоганном Лютервельдом, парой десятков его лучших пикинеров, вооруженных трофейными саблями, и увязавшимся за нами Буссовым, условного сигнала со стены. Пропустить отряд больше рязанский дворянин наотрез отказался, сказав, что их заметят еще на подходе.

На стене с этой стороны были только дозорные. Основные силы восставших в этот момент были заняты - Валуев, по договоренности со мной, вывел часть поместной конницы и приданных ей стрельцов к городским стенам, имитируя подготовку к еще одному штурму. Я не решился посвящать в план Григория в полном объеме, однако туманно намекнул, что если все пойдет так, как я задумал, то возможно имитировать ему не понадобиться. Тот, посмотрев на меня с сомнением, все таки спорить не стал. Так что оставалось немного - пробраться, поджечь, выйти незамеченными и дождаться, когда возникшая суматоха позволит царским силам занять ворота.

Наконец, на стене зажглись два факела в условленном месте - знак, что наше ожидание закончилось. Заметившие его мои люди, заранее предупрежденные о плане, насколько возможно тихо начали выдвигаться.

Двигаясь под прикрытием ночной темноты и шума, слышащегося со стороны ворот, мы добрались до небольшой скрытой калитки в одной из башен. Она была открыта. Пройдя внутрь, мы очутились посреди небольшого острожка, выстроенного прямо перед осадой. Окажись мы тут во время штурма, нам пришлось бы несладко. Но боярский сын не обманул - внутри небольшого двора было пусто, а ворота, ведущие внутрь Ельца, были приоткрыты. Тихо, стараясь не издавать лишних звуков, мы прошли внутрь.

Зелейный погреб был сразу у выхода. Это было небольшое здание с покатой крышей, явно прикрывавшее собой подземное хранилище пороха, заготовленного для готовящейся компании против крымчаков. У двери зелейного погреба стояло двое дворян, которые, заметив нас, подошли навстречу. Было видно, что Ляпунов подобрал для такого деликатного дела людей постарше. Или просто остальные солдаты несли караулы на стенах, в ожидании очередного штурма.

- Sabaton, - произнес Иоганн на немецком придуманный мною пароль.

- Поршень, - ответил один из ратников, немного успокоившись, - долго вы.

- Как сигнал дали, сразу прошли, - вступил в разговор я.

- И то верно. Нам Григорий Петрович так сказал, чтобы мы тут встретили гостей, да отходили бы вглубь Ельца. Так что, бывайте.

Сказав это, ратники поспешили удалиться.

Тем временем, Лютервельд, на странной смеси немецкого и русского, командовал своими подчиненными. Вот уже сняли с петель первую, деревянную дверь погреба, вот сбили железный замок, запиравший хранилище. Тем временем, Конрад Буссов спешно разматывал бичевку, пропитанную смолой. Закончив приготовления, несколько человек, прихватив все необходимое, спустились внутрь. Шум со стороны главных ворот не стихал, нарушая тишину, и я, присев на камень, вглядывался в звездное небо. Вдруг, в привычный набор криков нарушился звуком. Я, не сразу поняв, что произошло, повернул голову на звук, как около мимо меня просвистела пистолетная пуля.

Вскочив на ноги, я огляделся. От спокойствия не осталось и следа. На нас со всех сторон бежали казаки. Выбегали они и из погреба.

- Засада, фюрст! - успел крикнуть Лютервельд, но его слова были прерваны ударом пистолета по голове, который нанес стоявший рядом Буссов.

Тем временем, казаки спешили отрезать нас от единственного выхода из крепости. Понимая, что если им это удастся, то выбраться будет невозможно, мы, с оставшимися пикинерами, ринулись к острожку. В последний момент, когда заветные ворота были уже в нескольких метрах, до меня вдруг дошло, что организовавшие засаду восставшие и не думают нам мешать, а наоборот, как будто дают нам уйти туда. Да, с первого взгляда так сказать было нельзя, но легкость, с которой я и мои ратники смогли добраться до ворот, кричала, что идти внутрь опасно. Тогда, я решился изменить правила игры.

- На стены, - крикнул я пикинерам, и хорошо вымуштрованные воины без вопросов повернули от ворот, следуя за мной.

Лишь один из них, видимо, не слышавший ничего из-за шума, или не захотевший услышать меня, ринулся вперед. Раздались выстрелы, и только крик, вырвавшийся из его рта дал понять, что выбор, сделанный мной, был верным.

Казаки, занявшие стены острога, и уже радовавшиеся успешной засаде, не смогли ничего противопоставить когда мы, разъяренные, ворвались наверх. Я бежал впереди, размахивая саблей из стороны в сторону. Вероятно, это не было самым изящным стилем фехтования, но сейчас иного не требовалось.

Плана у меня не было - было понятно одно, если мы сейчас остановимся, то пришедшие в себя защитники быстро скинут нас вниз - причем неважно, куда именно. Мало этого, еще было непонятно, выжил ли Лютервельд. За время проведенное в этом мире я привык к этому немцу, постоянно находившемуся рядом. Вот и в этот раз, он, хоть и не должен был, но все таки настоял на том, что пойдет со мной. Несмотря на это, я продолжал вести мой отряд по стенам. Вот, остался сзади острожек и мы перешли на основное прясло городских стен. По пути нам встречались одиноко стоявшие часовые, которых без лишних слов брали в сабли. Погоня, если и была, то сильно отстала, так что добежав до одной из башен и очистив ее от казаков, было время перевести дух. Пикинеры начали быстро баррикадировать проход позади нас, а я выглянул в бойницу и замер. Передо мной открылся вид на городской ров, а за ним, на лугах, в ночной темноте, освещенные факелами, разъезжали дворяне Валуева. Это означало только одно - следующая башня была воротной, той самой, которую безуспешно пытались взять в предыдущем штурме.

- Мои пикинеры, - обратился я к своим людям, - сейчас у нас только два пути. Или мы пойдем дальше, и пустим наших внутрь, или ляжем здесь. Я знаю, что завел вас в ловушку, поверив подлецу. Знаю, что Буссов, которого я приблизил, предал вас, предал меня. Я не могу вас просить о большем, чем вы сделали. Но сейчас наш шанс закончить осаду, наш шанс принести победу. Там, за городом, готовые к штурму поместные дворяне. Они ждут только знака, только возможности войти внутрь. Мы дадим им эту возможность?

- Княже, - начал один из пикинеров, вышедший в десятники Архип, - мы от тебя зла не видели, а что люди подлые вокруг, то привычно. Веди нас, а мертвые срама не имают.

Действовать нужно было быстро. Резким движением открыв дверь, наш отряд спешно двигался в сторону ворот. Сами стены были не слишком широкими, а защитники города, вероятно, не могли поверить, что на них можно встретить противника. Так что как только мы высыпали наружу, мало кто смог оказать нам сопротивление. Тут и там слышались пистолетные выстрелы, но поскольку мы двигались в темноте, освещенные лишь тусклым светом факелов на стенах, они не попадали в цель. Наконец, мы прорвались к башне.

Зайдя внутрь первым, я резким ударом рубанул по шее первого казака, а второй, потянувшийся за саблей, упал, получив укол от следовавшего за мной пикинера. Здесь мы впервые за все время столкнулись с сопротивлением обороняющихся. Спасало нас только то, что наше появление было неожиданным, а также что преследовавшие нас казаки, видимо не успели еще разобрать баррикады в предыдущей башне. Но времени все равно было мало.

Удар, блок, потом разворот - еще один защитник, этот вероятно, уже дворянин, падает на землю. Вдруг, резкая боль в предплечье, видимо, кто-то все же дотянулся до меня чем-то острым железным. С трудом сохраняя равновесие, бью наотмаш, но мимо - противник успел уйти от рубящего удара сверху. Не зная сколько длится бой, в голове стучала мысль - лишь бы успеть открыть ворота. Вместе с еще несколькими пикинерами мне удалось спуститься по крутой лестнице вниз и я увидел цель - простые ворота, запертые на деревянный засов. Усилие, вместе с болью от раны, разливающейся по всей руке, и вот засов снят. Эти секунды были оплачены кровью моих людей, стеной вставших за нами и сдерживая пришедших в себя осажденных. Но вот, ворота наконец открыты. Как будто издалека слышу приглушенный топот сотен копыт, крик «Вперед!», резко падаю.

***

Пробуждение было донельзя скверным. Все болело, как будто по мне били кузнечным молотом. Глаза все никак не хотят открываться, но спустя мгновение мне все же удается их приоткрыть. Я лежу на широкой кровати, надо мной расписной потолок, стены в штукатурке. Повернув голову, я заметил фигуру мужчины, сидящего рядом на скамье, и похоже, спящего. Делаю попытку привстать, и резко оседаю. В глазах пляшут искры, а боль, до этого момента текшая по телу, сосредотачивается в одной точке.

- Проснулся, княже! - услышал я голос рядом, - сейчас, за знахарем надо послать. Эй, вы, а ну зовите кого, князь в себя пришел.

Дальнейших слов было не разобрать, и я, не делая больше усилий встать, упал в забытье.

Следующее мое пробуждение было более спокойным. Рана все также болела, но движение перестало быть для меня болезненным. Привстав на локти, я огляделся. На улице, судя по отсутствию солнечного света в окне, была ночь. Встав на ноги, я прошел до двери и вышел в коридор. Меня никто не охранял - уже что-то. Я продолжил бы бесцельно идти вперед по узкому проходу, если бы не наткнулся на стоящего на карауле стрельца. Он и разбудил спящий дом. Вокруг все забегали, и через полчаса в комнату, которую я занимал, уже вошел одетый в богатый кунтуш Валуев.

- Князь, ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть!

Выяснилось, что той ночью все, что могло пойти не так, пошло не так. Засада, в которую я попал с моим отрядом, была явно хорошо спланирована. Как только мы прошли через потайную калитку и вышли внутрь крепостных стен, большая часть казаков, знавшая о плане младшего Ляпунова, начала собираться у других ворот, готовая пойти на вылазку, как только Буссов дал бы сигнал нашим дворянам, и ударила бы им во фланг. План был прекрасно продуман, но одному князю вздумалось вместо заготовленной ловушке внутри острога ринуться на стены, где вместо главных сил находились небольшие отряды, отвлекавшие внимание. А когда казаки услышали звуки боя у воротной башни и бросились к ней, было уже поздно. В открытые мною с пикинерами ворота ворвалась отборная поместная кавалерия во главе с самим Валуевым, которая быстро заняла ключевые позиции внутри. Через несколько часов в Елец вошли и основные силы Воротынского, понявшего, что авантюра двух молодых аристократов неожиданно обернулась успехом. Поняв, что сопротивляться не имеет смысла, восставшие побросали оружие, даже не решившись поджечь склады. Так что победа была полной.

- Где Лютервельд? - спросил я у закончившего рассказывать Валуева.

- Кто? А, немец твой. Жив, что ему, нехристю, будет. Его немец, который с казаками сговорился, только по голове ударил, да сказал не добивать. Вот как взяли мы того, он и показал, куда Ивана унесли. Хороший ты воевода, Михаил Васильевич. Сам, с неделю без чувств лежал, мы уже и за священником слать хотели, а как проснулся, так и о своих заботиться начал. Хорошо все с твоими людьми, - предвосхитив мой вопрос сказал Григорий, - их Акинфиев, как узнал, что засада случилась, в город вслед за моими поместными дворянами ввел, и они, как встали у ворот, так и все атаки казаков отбили. Что пеших, что конных. Хорошо сражались.

- А что с другими восставшими?

- С какими, Михаил Васильевич? Те, которые внутри Ельца в осаде были, тех кого порубили, а кого в полон взяли. А те, кто в других городах, - сделал паузу посмурневший Валуев, - под Кромами Нагого их атаман побил, да назад к государю погнал. Так что повезло нам, что сумел ты ворота открыть, а то, видится, и мы бы так же, к столице сейчас отступали. Но ничего, отдыхай, князь. С утра совет соберем, да думать будем, как поступить, раз уж ты в себя пришел.

Утренний совет прошел относительно спокойно. Поздравивший меня с успешным выздоровлением, Воротынский, впрочем, не стал говорить о моей роли во взятии Ельца. Или об этом было сказано еще до меня, или причина была в тонкостях придворной политики - в любом случае разбираться не было желания. Вместе с тем, воевода рассказал и о том, что я уже слышал от Валуева. Воевода самозванца, Беззубцев, повторил свой маневр, который совершил годом ранее, и зайдя в осажденные Кромы вынудил царские войска отойти назад, попутно же Болотников разбил несколько небольших отрядов. Войско, осаждавшее город, отступало в сторону Орла и Тулы, и если вторая, со слов одного Воротынского, была достаточно укреплена и готова к обороне, то первый вряд ли выдержит осаду, если захочет дать отпор. Тем не менее, взятие Ельца усложнило положение сил Болотникова, и сейчас воеводы активно готовили войско к переходу к Ливнам, чтобы ударить во фланг восставшим. Закончив совет, Воротынский подозвал меня, и когда остальные участники вышли, сказал:

- Михаил Васильевич, царь грамоту прислал. Сильно рад государь Василий IV нашей победе, и просит тебя, немедля к Москве выдвигаться с отрядом твоим. Я бы хотел, чтобы ты со мной на встречу ворам шел, но воля царская, - прервал меня Воротынский, - так что будь готов, раньше нас выйдешь, и к Туле, а там и к столице пойдешь.

Выйдя в коридор, я перевел дух. Мне удалось изменить историю Смутного Времени. Получится ли спасти князя Скопина?

Глава 15

Глава 15.

Bonus pater familias.

Хороший отец семейства.

Сразу исполнить приказ царя Василия все же не вышло. Слишком много всего нужно было сделать до отправления. Прежде всего, едва окончательно оправившись от ранения, полученного в той стычке внутри воротной башни, я провел смотр своего полка. Он не понес серьезных потерь, потеряв только нескольких человек в ходе штурма Ельца. Опуская все детали боя, я был доволен. Даже без присутствия в войске меня и Лютервельда, мои офицеры сумели выстроить правильные шеренги и встретили атакующие волны дружным огнем и лесом длинных пик, не дав воровским воинам добраться до рукопашного боя.

Все же казаки, пытавшиеся выбить моих людей с занятых позиций, были изрядно вымотаны длившимся несколько часов боем, не говоря о том, что среди них не нашлось никого, кто смог бы организовать оборону. Истома Пашков, бывший негласным предводителем восставших, как оказалось, был среди тех, кто первым погиб на стене, не ожидая, что молодой князь сможет вырваться из так умело выставленной ловушки. Похожая судьба была и у Ляпунова. Тот, поняв, что все пошло не по плану, возглавил отряд для преследования неугомонного Скопина-Шуйского, и получил стрелу от разъезжавших под стенами поместных дворян.

Другая ситуация была с Буссовым. Этот хитрый немецкий наемник, сговорившийся, как выяснили дьяки Воротынского, с немногочисленными посланниками Болотникова, прорвавшимися в Елец за несколько дней до установления осады над городом, не только привел меня в ловушку, но и сделал все, чтобы никто из нее не вышел. И ведь рассчитал достаточно верно - выведя из боя Лютервельда, которого Буссов считал если не единственной причиной успеха моего полка на поле боя, то вероятно, главной, он рассчитывал, взяв меня в плен, обменять царского племянника на снятие осады, и, если Воротынский Меньшой окажется достаточно сговорчивым, то и на повторение ситуации под Кромами. Я еле сдержался от открытого ругательства, когда услышал это от Шеина, с нескрываемым удовлетворением рассказавшего услышанное от Буссова. Вот кто просил лезть впереди всех? Ведь не полководец я, а уж тем более не боец - спросите хотя бы у Акинфиева, до сих пор один на один сбивавший меня с ног через раз.

Но полк меня все-таки порадовал - изрядно взявшие трофеев солдаты теперь были вооружены, если не на отлично, то в любом случае лучше, чем были до штурма. Это не говоря о том, что теперь мои пикинеры окончательно сбили с себя остатки страха, по крайней мере перед казаками. Теперь можно надеятся, что встретившись с настоящей армией в поле, они, по крайней мере не побегут. Хотя от мысли о том, что противником может оказаться не простые и в большинстве своем плохо вооруженные казаки, а панцирная хоругвь было неуютно, но ничего - научились сражаться с одними, научатся и с другими - было бы у них желание.

На пятый день после совета, все проверив и запасшись провизией и порохом, мой полк выступил к столице. Выходили мы из лагеря в атмосфере тревоги - буквально за день пришло известие, что Болотников, решительно оставив позади потерянный Елец, быстро продвигается к Калуге, одной из важнейших крепостей на юге страны. Местный воевода, собиравший отовсюду подкрепления, отправлял просьбы о помощи во все окрестные города, но лишних резервов у Василия IV не было. Единственным свободным соединением было как раз осаждавшее Елец войско Воротынского, но оно готовилось бить в тыл Болотникова и выходить к Кромам. Тут у меня и созрел план.

От Кром до Калуги, если идти без обозов, было чуть больше двадцати дней пути, учитывая, что Болотников шел большими силами. Нам до нее было дальше, но поговорив с Шеиным и получив его согласие, я решил проблему. Вот, из укрепленного лагеря на холме, выезжал ряд телег, на которых, по пять, а где и по семь человек сидели солдаты Сосновского полка. От изначальной идеи выдать каждому коня я быстро отказался - не было столько в Ельце. Но вот на примерно 250 телег раздобыть смогли. Это были не лучшие кони, некоторые были взяты у местных крестьян, некоторыми поделились обозники большого полка, но найти нужное количество удалось. Замечу, что ряд телег - это очень условно. Поскольку даже мой небольшой отряд, составлявший чуть более 1 500 человек, растянулся вдаль. Вокруг гарцевали две сотни дворянской конницы, игравшие роль охранения. Разумеется, реши крымские татары нас атаковать, или те же казаки, узнай они об этом, помешать нам, выдержать было бы нереально. Но тем не менее, риск был оправдан.

На двенадцатый день вдали показалась Калуга. Деревянные стены городского кремля, по словам Акинфиева, ехавшего рядом со мной, изрядно обветшали, но я знал, что минимум одну осаду за время Смуты они выдержат. Так что дело было вовсе не в них. Город встретил нас мрачным молчанием жителей, опасливо смотревших на неизвестных воинов, вступавших внутрь. Но странным было другое. В посаде не было ни одного воина. Ворота были заперты, а со стен кремля угрюмо смотрели стрельцы городского приказа, но никто из них не осмелился выйти к нам на встречу.

Видя это, я приказал своим людям спрыгивать с телег и строиться у ворот. Наконец, на стене появился дородный мужчина. Было ему на вид лет шестьдесят, он был снаряжен в добротную кольчугу, но остального из-за расстояния было разглядеть невозможно.

- Кто вы и откуда путь держите? - крикнул он вниз со стены.

- Царские ратники, воров мятежных под Ельцом побившие, - ответил ему Акинфиев, - вот пришли на помощь к Калуге.

- Пусть ваш старший воевода ко мне проходит, а вы там стойте покуда, - послышался после недолго молчания ответ со стен.

Я уже собирался спрыгнуть с коня, как ко мне подъехал Лютервельд.

- Фюрст, стоит ли так рисковать? - сказал он, наклонившись, чтобы никто не услышал наш разговор, и потер затылок, куда пришелся удар пистолетной рукояти Конрада Буссова, - фюрст, взгляните на город, здесь уже или был бунт, или будет совсем скоро.

- Иоганн, - ответил я моему наемному немецкому офицеру и, пожалуй, другу, - мы уже внутри города. Раньше нужно было опасаться.

Сказав это, я, в сопровождении нескольких стрельцов и Акинфиева, прошел в открытую для нас калитку в соседней башне. Уже заходя внутрь, краем глаза увидев, как Лютервельд вместе с Михаилом Теремским выстраивает полк, причем казалось, что он готовится к обороне сразу со всех сторон.

Внутри крепости атмосфера, казалось, была еще более напряженной, чем снаружи. Здесь и там сидели, отдыхая от караулов, стрельцы, а большинство домов, находившихся внутри, казалось, были пустыми. Сразу, как мы прошли за стены, нас окружили несколько человек, и, глядя с недоверием, провели внутрь одной из угловых башен.

В тускло освещенном помещении, куда я зашел вместе с остальными, пахло воском от свечей и мужским потом. За столом, расположенном в центре, стоял тот самый воин, отвечавший нам со стен. Теперь я смог рассмотреть его ближе. Это был, вовсе не такой старый, как мне показалось изначально, мужчина, действительно одетый в боевое снаряжение, но вблизи было очевидно, что он стоял на ногах с большим трудом. На его лице были видны следы множества бессонных ночей, а борода, бывшая предметом гордости местных бояр и детей боярских, была растрепана.

- Ну, скажи кто ты? - обратился он ко мне.

- Начнем с того, что я друг, - начал я, но он сразу меня перебил.

- Кто ты решим потом, - грустно усмехнулся тот, - да и если так, зря ты пришел сюда.

- Что-то случилось? - спросил я, а напряжение, казалось, заполнило комнату, вытеснив собой воздух.

- Случилось? Пожалуй. Город, который не знает, кому служить, и готов сжечь сам себя. Знаешь ли ты, что вчера войска этого самозванца, которых разбили на Угре, все одно вышли к сторожевым разъездам у Калуги. И сегодня-завтра возьмут нас в осаду. А мы не выстоим! - ударил он кулаком по столу, - а если сопротивляться будем, нас калужцы сами к нему и приведут.

Да, Михаил, хотел ты еще и самого Болотникова перед Москвой задержать, а попал в его западню. Если все так, как говорит этот воин, то выйти без боя у нас не выйдет. Я немногое знал о лидере мятежа, но из того, что помнил по моей из будущего истории, как минимум отличным военным Иван Исаевич был. Вряд ли он даст возможность значимому отряду выйти к столице и усилить ее гарнизон. Тем более, разозленный поражением, Болотников должен действовать очень аккуратно.

- Так все таки, - произнес мужчина и посмотрел прямо на меня, - кто ты?

- Меня зовут Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, - прервав размышления ответил я.

- Сам князь Скопин-Шуйский, - улыбнулся тот, - повторю, князь, у тебя еще есть шанс уйти. Иди в Москву и скажи государю, что мы не выстоим. Пусть готовят к обороне Серпухов со столицей. Если туда еще воры не пришли.

- Представься, воевода, - твердо сказал я, дав понять, что не хочу больше слушать те же размышления.

- Я князь Афанасий Кудашев, как ты правильно сказал, Михаил Васильевич, калужский воевода.

- А теперь, воевода, обскажи мне все еще раз, что у вас здесь творится.

Рассказ воеводы был сбивчивым, то и дело переходящим в очередные предложения по скорейшему бегству, но понять, что происходит было можно. Как выяснилось, после бунта в Москве и убийства Лжедмитрия, Калуга заволновалась. В городе, прикрывавшем столицу со стороны литовских окраин, всегда были сильны поместные дворяне, испомещенные вокруг, а те, как известно, были основной силой, поддержавшей Самозванца в его походе против Годунова. Вот, сам мой ближайший сподвижник Акинфиев подтверждает это своим примером. Воевода Афанасий Кудашев, поставленный в город еще Борисом Годуновым, принял новости спокойно, потому что, происходив из богатого княжеского рода, сам к Лжедмитрию относился прохладно, хоть особо и не показывал своего отношения. Тем не менее, волнения продолжались. Как только с юга пришли новости о чудесно спасшемся царе Дмитрии, обстановка накалилась. Несколько стрельцов, пытаясь утихомирить толпы людей, были забиты, а остальные больше не хотели покидать стены кремля. К моменту нашего прибытия, было ясно, что Болотников рано или поздно подойдет к Калуге и возьмет ее. Вопрос был лишь в том, будет ли сопротивляться гарнизон. Только благодаря этому затишью мы и смогли пройти через посады без боя - лидеры городских низов готовились и копили силы - пришедшие полторы тысячи воинов, пусть и хорошо вооруженных, по мнению калужцев, сильно обстановку поменять не были должны. Сам воевода с верными людьми сидел и не высовывал носу из кремля, готовясь к осаде, а если не выйдет, то и к прорыву изнутри. Правда, по словам Кудашева, не все его подчиненные хотели рисковать собою за Василия IV, и в последнее время, некоторые стали переходить на сторону восставших, кто не скрываясь, а кто скрытно, продолжая сидеть внутри крепости, и надеясь, как только Болотников подойдет к городу, открыть ворота. Сам воевода, не спавший нормально уже несколько дней, уже ситуацию не контролировал - он, с его слов, мог только гарантировать, что все же просто так город не сдастся, но я знал, что именно это и произошло с Калугой в реальной истории 1606 года.

- Князь, ты сам готов сражаться? - спросил у Кудашева я, когда тот закончил.

- Да, князь. Хоть и бессмысленно это, но все одно, выбора у меня другого нет. Не дадут мне калужцы выбраться.

- Тогда прикажи своим людям пустить мой полк и дать им кормов, сколько можешь. А мы еще посмотрим, так ли Болотников всесилен и сколько он может после поражения на Угре людей поставить.

- Симка, - дал указание Афанасий стоявшему рядом пацану, лет четырнадцати, - на стену иди, и скажи, чтобы ворота открывали.

Пройдя внутрь, мои воины, уже привыкшие к тому, что только занимая позицию, ее нужно обустроить, занимались подготовкой. Свежие, после почти двухнедельного путешествия на телегах, сейчас они выставляли их полукругом перед воротами, делая импровизированный вагенбург. Конечно, обычные телеги, взятые у крестьян и служб гарнизона Елецкой крепости после успешного взятия ее царскими войсками, не были приспособлены к обороне - а вагенбурги и русские гуляй-города, как я узнал от Акинфиева, делались с заранее готовыми щитами и бревен, но это было все, на что мы могли рассчитывать.

Вечером, когда вдали стали видны первые сотни дворянской конницы, шедшие в авангарде армии Болотникова, план обороны был примерно готов. Разработал его Лютервельд, сразу сказавший, что в условиях непонятного боевого духа сидеть в осаде невозможно. Он был донельзя прост, но столь же рискован. Сначала, были высланы в сторону Москвы почти сотня конницы, еще находившаяся в крепости. Среди них были и оставшиеся со времен Сосновки суздальские помещики. В пешем бою, они, конечно, могли бы оказать значительную поддержку, но их задача заключалась в другом. Как можно скорее и не задерживаясь ни на минуту, доставить в Москву известия о подходившем войске восставших к Калуге и положении дел в крепости. Причем основная часть посланных должна была двигаться не по направлению к столице, а напротив, к Ивану Шуйскому, моему дяде, командовавшему войском под Угрой, который сейчас должен был отступать к Москве, обходя Калугу с севера. Я надеялся, что услышав, что город готовится к обороне, а кроме всего, один из командующих ею его родственник, Иван Шуйский повернет назад и ударит Болотникову в тыл. Тем более, как я помнил, Иван Шуйский был одним из самых толковых советников дяди, а значит, не может не увидеть шанс, который дает царским войскам обороняющаяся Калуга. Остальные же посланные поместники, разделившись, небольшими отрядами по семь-десять человек, поспешат непосредственно к Москве, в надежде убедить царские силы прийти на помощь с другой стороны.

Был ли в этом риск? Да, но слишком хороший был шанс. Дело в том, что победив в Ельце, мне удалось выбить одну из двух опор, на которых держался Иван Исаевич Болотников. В моей истории, наступление на Москву было удачным как раз потому, что воеводы Василия Шуйского были вынуждены метаться от Тулы до Серпухова, стараясь недопустить соединения двух восставших армий, а в итоге потерпев поражение и там, и там. Теперь был шанс сосредоточить силы и вместе ударить по сторонникам Лжедмитрия. Успех был тем более важным учитывая, что Воротынский, если не будет сильно осторожным, вскоре закроет ловушку с юга, осадив, а если получится, и взяв важные города на юге. В общем, решив не думать о том, что случится, если Болотникову удастся взять нас без осады, я подтвердил распоряжения и отправился отдыхать в выделенную мне в одной из башен комнату. Все равно раньше чем через пару часов штурма не будет, а силы были на исходе.

Проснулся я раньше, чем предполагал. По ощущением, прошло не больше часа, как округа наполнилась колокольным звоном. Прицепив лежавшую рядом саблю, я, через узкие коридоры вышел на стену. Все пространство перед воротами было заполнено народом. В церквях звонили в колокола, а по той улице, где еще пару часов назад двигался мой полк, торжественно въезжал в город Болотников. Его самого, конечно, разглядеть было нельзя, но конечно, он был среди своих людей.

- Хорошо идут, мерзавцы, - прокомментировал подошедший ко мне Акинфиев, вероятно совсем не ложившийся на отдых, - как бы сразу штурмовать не захотели.

- Если бы штурмовать, - отозвался отец Пахом, присланный к нам вместе с подкреплениями и стоявший сейчас позади меня, - тут гляди, сами ворота откроют.

В подтверждение его слов, один из стрельцов, детина с косматой русой бородой, находившийся на стене, вышел вперед, и громким поставленным голосом, сказал:

- Братья, стрельцы, войска законного царя нашего к городу подошли. Будем ли мы кровь русскую лить, или пустим войско, челом ударим воеводе Болотникову, да выдадим головой Афанася воровского, боярину Ваське Шуйскому присягнувшего?

Ряды стрельцов заволновались. Было видно, что не все хотели защищаться, но сдать город без боя для дисциплинированных стрелецких приказов было не в привычке. Никто не хотел брать на себя инициативу сказать то, что было у всех в мыслях. Не было таких в стрельцах, ну, пока этот русоволосый не начал. Нужно было что-то делать, причем срочно. Мои люди, на которых я мог рассчитывать, сейчас были все снизу, отдыхая у импровизированного вагенбурга, и вряд ли были готовы отразить атаку отборных конных частей. Да и смысл в этом, если город не будет сам готов сражаться. Вступать в диалог с ним было бессмысленно - кто будет слушать незнакомца?

Рывком оказавшись рядом с русоволосым стрельцом, я, прервав его очередное обращение к осажденным, сильно толкнул его, надеясь сбить с ног. Однако, я не рассчитал силу. Ведь в моем предыдущем теле, которое, несмотря на несколько месяцев, проведенных в XVII веке, новом времени, не было столько физической силы, сколько было в молодом князе Скопин-Шуйском. Мне действительно удалось сбить его с ног, но вместе того, чтобы упасть на стену, стрелец, пытаясь устоять на ногах, споткнулся и полетел за зубцы стены крепости. Все на стене ошеломленно замерли. Все внутри билось от адреналина. Вот тебе и современный человек, хоть, казалось, и саблей помахал, и в битве побывал, а вот, все равно, не могу себя в руках сдержать. Но было важно не показать этого. Обернувшись к стоявшим в ступоре стрельцам, я громко прокричал:

- Вы крест кому целовали, не царю ли Василию? Сейчас он, в Москве, подкрепление вам собирает, племянника своего прислал, чтобы вам помочь, его рати уже несколько ратей воров побили, деревни от казачей вольницы защищая. А вы? Предать его решили?

- Ты, боярин, не серчай, да только где тот царь да его племянник? Баешь складно, да мы ни того, ни того не видели, - раздался голос из толпы.

- Я перед тобой, и не боярин я, а думный дворянин, князь Михаил Скопин-Шуйский.

- Семка, ты что делаешь? - прервал мою речь один из дворян, которого я видел рядом с воеводой.

Обернувшись, я замер. Парень, которого Кудашев держал при себе для поручений, вместе с несколькими дюжими мужчинами, явно горожанами, воспользовавшись ситуацией, сбегали вниз по ступеням, ведущим к воротной башне. Не успев ничего предпринять, я попытался побежать следом, но был остановлен одним из стрелецких десятников.

- Ты, князь, может, и биться с людьми русскими хочешь, только нам еще жить тут.

Сказав это, он занес надо мной саблю, стремясь ударить плашмя. Воспользовавшись заминкой, я успел увернуться, и вытащив из ножен саблю, занял боевую стойку. Ситуация начала становиться неприятной. Находившиеся на узкой стене люди выхватили оружие. Встав бок о бок вместе с Григорием и несколькими людьми воеводы, мы были зажаты между принявшими сторону стрельцами. Отец Пахом, стоявший рядом, примирительно поднял руки, пытаясь недопустить схватки, но его усилия были тщетны, а его слова не оказали на стрельцов никакого влияния. Снизу послышался голос Лютервельда, вероятно понявшего, что штурм произойдет раньше, чем мы предполагали и пытавшегося развернуть полк в боевое построение перед воротами.

- Князь, ты бы саблю положил, - примирительно произнес тот десятник, - а мы со всем почтением воеводе Ивану Исаевичу тебя отдадим, простит тебе царевой волей прегрешения. Людей сбережешь.

Скрип ворот стал отчетливо слышен, но через мгновение он утонул в боевых кличах конных казаков и поместных дворян, рвавшихся внутрь. Еще через несколько секунд послышался залп. Началось.

Перехватив саблю, я резким уколом попал десятнику прямо в плечо, отчего тот, не ожидавший уже сопротивления, дернулся, и потеряв равновесие, упал на землю, прижимая руку к ране.

- В сабли их! - прокричал кто-то из его товарищей.

На стене началась схватка. Я, уже бывший в настоящем бою, даже представить себе не мог, что можно так рубиться. Удар следовал за ударом. Противников было в несколько раз больше, но в узком пространстве это им не помогало. Стрелецкая сабля со звоном отлетала в сторону, запнувшись об оружие Григория, и снова, не обращая внимание на предыдущую неудачную попытку, обводила дугой. От стоявшей в глазах пелены, я уже не различал, где кто стоит, и старался просто не погибнуть. Но тут, со стороны угловой башни, послышался грохот шагов. Под крики и ругательства в спину стрельцам ударил воевода вместе с десятком поместных дворян. Размахивая своей булавой, Афанасий Кудашев будто бы и не помнил, что еще два часа назад, когда мы закончили обсуждать план предстоящей обороны крепости, едва стоял на ногах от усталости. Минуту спустя, сопротивление стрельцов было сломлено. Потери было считать некогда, но я заметил, что оба воеводских помощника, бывших вместе с нами в окружения, лежали без движения - ранены или погибшие понятно не было. Григорий придерживал рукою бок, откуда сочилась кровь. Увидев мой взгляд, он улыбнулся:

- Ничего, Михаил Васильевич, не погиб сразу, так и не истеку. Вот только сейчас из меня боец никакой.

Тем временем внизу схватка также была окончена. Через час, заменив все стрелецкие дозоры на стенах моими мушкетерами, а также поставив двойной караул около ворот, мы вместе с воеводой, раненным Акинфиевым и Лютервельдом, собрались в той же комнате, где произошло наше знакомство.

По словам Лютервельда, все было не так уж плохо. Ворвавшись сквозь открытые ворота внутрь, воины Лжедмитрия не ожидали встретить сопротивления, и получив залп двух передних рот, быстро отступили, надеясь перестроиться и атаковать вновь. Мои же солдаты, использовав это время, сумели запереть ворота снова, благо сломать их не успели. Открывшие же ворота горожане сбежали из крепости, воспользовавшись тем, что никому не было до них дела. Но это интересовало нас в последнюю очередь. Следующим взял слово воевода Кудашев. По его словам, наш участок оказался единственным, на котором защитники приняли сторону Болотникова. В остальных местах все было благополучно, но подтвердить, что его стрельцы будут сражаться при следующем штурме, воевода не мог. Тем не менее, первым успехом можно было быть довольным. Болотников, не сумев быстро взять Калугу, должен выбрать из двух вариантов: идти дальше на Москву и оставлять в тылу значительную военную силу, способную ударить ему в спину во время осады Москвы, или вставать в осаду, рискуя быть зажатым между нами и подходящими царскими войсками. Отчасти поэтому я принял решение выставить на стены только своих людей, так как в них я был точно уверен - не откроют ворота.

Закончив совет, я вернулся в свою комнату внутри башни, и сняв саблю, прилег на лавку. Каждая минута сна была на вес золота. Ведь теперь нас ждала осада, единственным позитивным моментом в которой было то, что осаждавшие были заинтересованы в ее конце еще больше нас. А припасов у нас было много, я уточнил у воеводы.

Глава 16

Глава 16.

Invia virtuti nulla est via.

Для доблести нет непроходимых путей.

Светившее ярко солнце заходило за линию горизонта, ослепляя своим светом смотревших на восток воинов. Такова была их задача - конечно, не смотреть на солнце, а следить за дорогой на Москву - не будет ли видно подкрепление. А я, в свою очередь, сидя на верхней площадке одной из башен, там, где раньше вероятно стояла пушка крепостной артиллерии, неизвестно куда вывезенная, пил чай. Сам был удивлен, если честно.

Все началось с того, что осада затянулась. Предприняв еще одну попытку взять город то ли лихой вылазкой, то ли штурмом, надеясь на то, что кто-то из гарнизона откроет им ворота или просто зная об этом. Но планы Болотникова не могли сбыться. Дело в том, что не считая себя экспертом во всякого рода поиске диверсантов, я просто решил не рисковать, и поменял на кремлевских стенах караулы. Там, где были особо угрожающие участки обороны, теперь стояли, сменяя друг друга раз в несколько часов, воины моего полка (формально же городовые казаки, ну, так что не придраться), а на предлагавшихся спокойными, договорившись с настоятелем местного Троицкого собора, были поставлены церковные служки и монахи близлежащих монастырей, из тех, кто находились не в своей обители, а что-то делали в калужском кремле. Честно говоря, договорился не я, и идея принадлежала тоже не мне. Услышав один из многих моих разговоров с калужским воеводой, этот вариант предложил отец Пахом, который, получив от нас с Афанасием согласие, направился прямо к настоятелю, и через несколько часов договоренность с ранее невнимательным к просьбам Кудашева священнослужителем была достигнута. Воевода только пожал плечами, а я решил, что подумать о том, как у внешне скромного отца Пахома получилось уговорить стоявшего формально выше него в церковной иерархии, можно позже, как будет время - а в первые дни осады Калуги его не хватало.

Впрочем, по сравнению с остальным, времени было больше всего. На городских складах, которые должны были быть заполнены, не хватало более половины необходимого - порох, свинец, сукно, зерно - всего этого была нехватка. И если последнее можно было объяснить тем, что восстание Болотникова нарушило сбор урожая, дав крестьянам веский повод слегка притормозить передачу зерна на государственные склады, накапливая его у себя (ведь центральная власть ослабла, а значит, почему они должны передавать что-то в царские склады, тем более сама система, как мне объяснил в свое время Шеин, была изрядно сокращена после появления Лжедмитрия I), то куда делись воинские припасы не знал никто. Воевода кивал в сторону начальника складов, тот жаловался сразу на скудность припасов и воровство работников, сбежавших из крепости прямо перед осадой, а доброходы из местных стрелецких голов, оставшихся в крепости, доносили, что и воевода, и интендант, изрядно заработали на продаже сукна местному населению, а порох попросту вымок из-за неправильного хранения. Полномочий как-то разобраться в этой ситуации у меня было, а лезть без них - нет, это была бы ошибка. Мало ли как тут люди привыкли такие вопросы решать, а Кудашев воин знатный, да еще точно на моей стороне, то есть на царской. Интендант же есть интендант, другого не было.

Однако совсем без внимания я это не оставил, и, объявив ревизию с целью подготовки города к обороне, сам полез по складам вместе с Акинфиевым. Как раз в процессе этого, разбирая завалы гнилых повязок, странного вида трав и пахнущих уксусом жидкостей (в том, что это был именно уксус, я сильно сомневался), я и отыскал лежавший в самом углу мешок, в котором лежал знакомый мне чай. Пораженный увиденным, я тут же затребовал себе аптекаря, заведовавшего этим складом, которым оказался донельзя сухой мужчина лет сорока-сорока пяти, в добротной, но слегка помятой одежде. По его словам, этот мешок был затребован его предшественником, утверждавшем, что этот напиток обладает чудесными свойствами, успокающими и придающими сил одновременно. Но тот медик сбежал из города при приближении армии еще первого самозванца, а как готовить столь странный отвар никто не знал - вот и лежала эта непонятная трава в углу, а выбросить никто не решался - ведь столько денег за нее заплатили. Я, мысленно обрадовавшись, забрал этот мешок себе.

Вечернее чаепитие с видом на Калугу уже вошло у меня в привычку. Никто из моих ближайших друзей так и не рискнул попробовать непонятный напиток, но я не возражал, все же чай в дефиците в этом времени на Руси. С той башни, где я обыкновенно его пил, открывался превосходный вид на сам город, который большей частью был уже разграблен. А что вы думали? Как только болотниковцы поняли, что засевшие в кремле царские ратники не собираются открывать ворота, а значит быстрой и легкой добычи не будет, казаки, составлявшие основу войска восставших, начали смотреть по сторонам - а там были дома вчерашних союзников, встречавших их горожан и жителей окрестных богатых деревень. Началось это через пару дней после второго штурма. Утром мы почувствовали запах дыма, а поднявшись на стену, увидели, что огонь охватил посады, в которых были стрелецкие слободы, как мне объяснил воевода. Сначала мы подумали, что это попытка нас выманить из кремля, или направленный поджог, который может перекинуться на деревянные стены калужского кремля (я даже дал указание начать поливать их водой, благо недостатка в ней не было), но через несколько часов, когда дымы от пожаров стали видны повсюду, стало ясно, что к военной хитрости отношение это не имеет. В относительном порядке были только те заслоны, которые выставил Болотников перед воротами, а остальные его силы широкой волной выплеснулись на городские окрестности, так что если бы мы захотели, то легко бы прорвали их и вырвались из крепости. Но я не спешил идти на риск, полагая, что сидя внутри мы обладаем всеми преимуществами, и торопиться никуда не нужно.

Единственное, что меня тревожило, это отсутствие новостей от посланных к моему дяде Ивану Шуйскому, и к царю, в столицу. За то время, пока мы сдерживали основные силы Болотникова под Калугой, можно было несколько раз подойти с большими силами на помощь. Но мы не теряли духа.

Пользуясь пассивностью противника, мы с Лютервельдом развернули процесс обучения находившихся в крепости войск. Учили их тому же, чему и моих солдат - строевая подготовка, стрельба по шеренгам, быстрое изготовление к стрельбе - благо пороха, несмотря на полупустые склады было достаточно, ведь и людей в Калуге было немного, и артиллерия на стенах практически отсутствовала. Ростки недовольства среди стрельцов и городовых казаков, начавшие возникать, были быстро подавлены кнутом и пряником. За усердие в «воинских строениях» полагалось дополнительное жалование хлебом и деньгой, а за лень и возражения моим офицерам отправляли на работы по укреплению стен, рытью траншей у ворот и прочим нужным, но совсем неприятным занятиям. Попробуйте под августовским солнцем на улице поработать. Впрочем, были и такие, кто выбирал это.

В ожидании действий со стороны Болотникова прошла еще почти неделя. За это время все возможные работы были закончены. Конечно, если бы было время, деньги, а главное свободный лес (ну неоткуда было взять необходимое количество, а чтобы закончить самые важные участки пришлось разбирать дома внутри крепости) можно было бы и лучше. Но сейчас Калуга, пожалуй, было укреплена куда лучше, чем в моей истории. У меня уже несколько раз, глядя на скромную армию, осаждавшую нас, чесались руки вывести Сосновский полк в поле и дать сражения, но по ним, со слабо скрываемым удовольствием каждый раз бил Акинфиев. Правильно делал, конечно.

Утро следующего дня принесло неожиданный поворот. Началось оно как обычно. Я честно стоял на утренней службы в деревянной Троицкой церкви, под пристальным взглядом священника, который, хоть и предоставлял все необходимое, включая людей, но все еще не был в восторге от внезапно свалившегося на его голову царского родственника. И хотя сделать с этим он ничего не мог, но смотрел сурово, хоть и без недовольства. Неожиданно, в церковь прошел Акинфиев, руководивший караульными постами на стенах, и, подойдя ко мне, прошептал:

- Болотниковцы у стен собираются, лестницы тащат.

Что же, еще один штурм. А куда ему деваться, надо пытаться вынуть калужскую занозу из своего сапога и двигаться вперед, к столице, где была его победа. И хотя мы были отрезаны от внешнего мира, пока были в осаде, я надеялся, что Шеин не станет сидеть на месте и уже как минимум осадил Кромы, или, при большом везении, Путивль. Выхода у Болотникова в таком случае не было - вперед и только вперед.

- Закончим службу, а там и пойдем, - сказал я ему вполголоса, - пусть пока что полуполк Лютервельда займет позицию в вагенбурге, а полуполк Теремского на стенах.

Кивнув, Григорий вышел из храма. Я же продолжал слушать молитву, произносимую нараспев отцом Павлом. Нет, все же, несмотря на то, что он не питал ко мне расположения, свои обязанности он выполнял прекрасно. Со мной в церкви находились еще несколько человек, в основном из оставшихся в городе дворян и стрелецких полуголов. Остальные были на караулах. Честно говоря, новость Акинфиева не была для меня совсем сюрпризом - еще вчера на вечернем совете у воеводы стало известно о большом отряде, подошедшем на помощь к восставшим. Непонятно, те ли это казаки, которые пошли грабить окрестности, или новые, но меры мы приняли. Собственно, потому и большинство воинов сейчас или на стенах, или около них, в укреплениях, построенных нами за время вынужденного бездействия.

Церковная служба закончилась, и я, перекрестив себя знамением, вышел из церкви. От нее вела небольшая, замощенная деревянными досками дорожка, прямо к угловой башне, где был устроен мой импровизированный штаб. Дойдя до небольшой деревянной двери, за которой была лестница, я обернулся на звук. Ко мне, предварительно окликнув, быстрым шагом спешил один из помощников воеводы. Кажется, Иван Сергеев, но точно не вспомню. Интересный парень (считай ровесник), который, несмотря на юный возраст, уже успел принять участие в нескольких относительно масштабных сражениях, в том числе под Кромами в 1605 году. Мы с ним вполне могли бы подружиться, но между нами огромной пропастью лежало местничество. У него не хватало смелости говорить на равных с самим князем Михаилом Скопиным-Шуйским, а я, если честно, был достаточно занят, чтобы уделить время этому примечательному человеку. Постепенно вживаюсь в местное время, что делать.

- Михаил Васильевич, - его голос звучал взволнованно, - они не должны идти штурмовать, что-то здесь не то.

- Ты о чем? - переспросил, не поняв его я, - с воеводой Кудашевым говорил?

- Говорил я ему, да только он отмахнулся, не до меня Афанасию Васильевичу. Но не готовятся так к штурму, там с лестницами, едва в половину наших стоит, а вчера на совете слышал, что отряд к ним весьма сильный подошел...

- А ну давай подробнее, - начал я, но не успел договорить. Стоявшую позади меня башню резко всколыхнуло, и она начала опрокидываться на бок, сползая вниз.

Успев лишь подумать «землетрясение?», я отлетел в сторону, сбитый с ног ударной волной. С трудом встав на ноги, чертыхнувшись, я увидел сложенную кучу бревен, несколько минут назад бывшую угловой башней. Это не землетрясение. И если я что-то понимаю в военном деле, хотя после произошедшего, можно было сказать что не понимаю ничего вовсе, сейчас последует штурм. Но не там, где мы ждали. Резонируя моим словам, прясло стены, уходившее вдоль торга, содрогнулось от удара снизу, и рухнуло. Стоявшие там в карауле воины и послушники даже ничего не успели понять. Пыль только стала ложится наземь, как со стороны рухнувшей стены послышался топот копыт, выведший меня из оцепенения. Пора было что-то предпринять. Я осмотрелся. Из-за поднятой двумя взрывами пылевой завесы не было ничего видно. Ориентируясь на громкие голоса, раздававших команды, я бросился в ту сторону, где должны были быть городские ворота. Добрашись до туда, мне стало хоть немного легче - Лютервельд, неизменно спокойный, уже поворачивал свой полуполк по направлению к пролому, готовясь к удару лоб в лоб. Конечно, пришлось выйти за подготовленные укрепления, но тут у немца выбора не было, ведь они были выстроены полукругом, по направлению к воротам.

- Фюрст, вам следует брать коня и как можно скорее бежать! - крикнул Иоганн, заметив меня, - эти разбойники хорошо постарались и теперь мы в ловушке.

- Ты видел воеводу или кого-то из командиров? - проигнорировав его вопрос, задал свой встречный я.

- Теремской с половиной нашего полка на стенах, и думаю, что ему следует оттуда спускаться и готовиться биться в каре. Не в обиду вам, но мне перестали нравится здешние укрепления, - он грустно усмехнулся, - а Григорий был в той рухнувшей башне вместе с Herr Kudashev в момент подрыва мины. Ничего точнее я вам не скажу.

Тем временем, топот был все ближе. Уже были слышны и боевые возгласы приближавшихся казаков, и мерный звон подков. По правде говоря, мы сами сделали эту атаку возможной. Площадь сразу за стенами была полностью очищена нами от построек, пошедших на укрепление внешних прясел кремля. Полуполк был уже выстроен лицом к врагу. С флангов нас поддерживали оставшиеся хозяйственные постройки и груда строительного мусора, так что можно было не бояться удара с фланга. Я взял у подошедшего ко мне бойца вторую пику и встал в первый ряд центральной роты. Ошибка была моя. Я дал Болотникову время и возможность подготовить две мины. Я не тревожил его, уверившись, что внутри мы неуязвимы. Я не обратил внимание на донесения, которые передали наблюдатели. Ведь говорили, что среди подошедших было несколько европейски одетых человека. Может, конечно совпадение, но нужно было подготовиться. Из пылевой завесы уже показались лица атакующих.

- Иисус! - боевой клич казаков раздался в толпе и стройный выстрел моих мушкетеров вторил ему.

Атакующие, кажется, не заметили потерь, хотя несколько человек были выбиты из седел. Через секунду прозвучал второй выстрел. Это началось караколирование. Что же, именно эта, первая рота, была лучше всех обучена и могла его производить. Но даже пять выстрелов подряд не остановили двигающуюся волну. Я вцепился что было сил в пику, стараясь ее удержать, и закрыв глаза, принял удар, вместе со всеми. Жуткий треск ломающегося дерева и ржание налетевших на острые наконечники коней и всадников, крики раненных пикинеров и подбадривающие окрики из задних шеренг. Кажется, первый удар мы выдержали. Открыв глаза, я увидел как конница Болотникова, развернувшись, уходит в сторону пролома, но не дойдя до него, выводит коней по дуге и снова берет разбег. Прошло всего несколько секунд, но мне казалось, что время остановилось. Однако Лютервельд не зря получал вытребованное мною у царя Василия Ивановича IV жалованье. Мои солдаты снова стояли готовые ко всему, и я, глядя на них, приходил в себя. Что же, если они, по большей части еще несколько месяцев назад просто пахавшие земли могут выстоять против надвигающийся конной волны, то я тоже могу.

Второй удар был отражен нами проще, чем первый. Все же кони, не способные в полной мере разогнаться, не могли пробить ряды ощетинившейся пиками пехоты, а всадники, ожидавшие, что защитники при первой атаке разбегутся в разные стороны, были неприятно удивлены. Последовавшие третья и четвертая волна никакого эффекта на нас не оказали, а на пятую уже сами казаки не решились, и, развернув коней, двинулись к разлому. Впрочем, наше положение не стало лучше. Уже осевшая пыль больше не скрывала входивших сквозь разрушенное прясло пехотных частей армии сторонников самозванца. За время передышки, мы смогли только унести раненных, сложить мертвых и поменять местами роты, выставив вперед наиболее свежие соединения. Куда делся второй полуполк мы не знали, но стены позади нас были пусты - там не было не атакующих, не обороняющихся.

Через полчаса на нас неровными рядами двинулась пехота. Это были в основном простые казаки, из тех, что пытались перейти мост через Сосну. Их отбили быстро, даже не дойдя до рукопашной, просто совершив несколько залпов из пищалей. В этом бою я уже не участвовал, вытащенный Лютервельдом из первой шеренги со словами, что командир не от слова «дурак», а от слова «командовать».

Вскоре, со стороны болотниковцев показался всадник с белым знаменем на древке пики. Мы встретились с ним посреди в центре, между выстроенными полками, ощетинившимися перед друг другом.

Всадник, подъехав, спрыгнул с коня, и ловко приземлившись, подошел вплотную ко мне.

- Ты князь Скопин? - спросил он спокойным голосом.

- Да, это я, - также спокойно ответил я.

- Ты славно бьешься, князь, - продолжил он, - предлагать тебе сдаться не буду, знаю, что не примешь ты этого предложения.

- Не приму, - подтвердил кивком я его слова.

- Я в Фрязии и Неметчине много лет пробыл, - сказал всадник, - знаю, что там обычай есть, что ежели две рати стойко дерутся, и ни одна верх одержать не может, то та, которая обороняется, может выйти без урона чести, с оружием и стягами. Верно говорю?

- Верно, - ответил я.

- Пойдешь? - задал он вопрос.

- Пойду, если не обманешь.

- Понимаю я, что тебе мое слово холопское не порука, князь Скопин-Шуйский, - усмехнулся он, - а слово христианина пойдет?

Я кивнул ему в ответ. То что этот высокий и сильный человек, с пышной и ухоженной бородой, и есть Болотников, лидер восстания, я понял почти сразу. Нет, не узнал, но никого другого, кто мог бы держать в повиновении такую толпу вооруженных людей, не представляющих себе понятие дисциплины, рядом не было, кроме самого Ивана Исаевича.

- Тогда слушайте, - продолжил он, - я, Иван Болотников, честный христианин и слуга царя природного, Дмитрия Ивановича, и его воевода, обещаю выпустить князя Скопина-Шуйского и людей его, с оружием и стягами, если такие будут. А кто его, до выхода за пределы Калуги тронет, тот станет моим личным врагом, и того я сам, как клятвопреступника, на первом суку повесить прикажу. Ясно то?

Ответом ему стал прокатившийся шепот по рядам обеих сторон - облегченный шепот. Мои люди, уже приготовившиеся принять бой, который вполне вероятно стал бы последним для уставших и по большей части вымотанных боем людей, вряд ли побежали бы, но все же спастись они хотели. А болотниковцы уже успели оценить, что такое организованная на голландский манер построение, пусть и не знали, что это такое в теории.

- Выйдете через те ворота, князь, - Болотников указал рукой на проезд позади нас, перед которым и находился вагенбург, - я дам вам десять телег, кладите своих пораненных, а мертвых ваших мы по-христиански похороним. В том тебе клянусь, князь Михаил.

- А что, не ударишь в спину?

- Я поклялся в том, - серьезно ответил он.

В течении часа мы спешно собирались. Удалось собрать всех легкораненных, и даже некоторых тяжелых. Совсем терявших сознание, пришлось оставить в крепости - поездки в трясущейся телеге под угрозой постоянного удара в спину они бы точно не выдержали. Пусть это и было непросто, но на общем совете всех офицеров полуполка решение было утверждено. Выходили мы под тишину, установившуюся в округе. Дорога, ведущая из Калуги на восток, была пуста. Не было людей по сторонам, и только небольшой конный отряд, отправленный Болотниковым в качестве сопровождение до городской границы был рядом. Наконец, мы вышли на лесной тракт, который вел к столице.

Весь день мы шли без отдыха. Люди еле шли, но понимали, стоит им остановиться, и шанс попасть под удар отправленных вслед отрядов восставших становился из вероятного в практически факт. Через день, пройдя за день по ощущением километров двадцать - двадцать пять, мы наконец остановились на привал. Делать лагерь не было никаких сил, но за ночь, которую мы провели под звездным небом, удара не последовало. То ли сам Болотников сдержал обещание, то ли посланный отряд потерял нас. Теперь, нужно было сделать лишь один рывок и добраться до Серпухова. Там можно было передохнуть, восстановить силы и припасы, но что важнее понять, где были запрошенные отряды.

Глава 17

Глава 17.

Ubi concordia, ibi victoria.

Где согласие, там победа.

Мы непрерывно шли больше недели по лесным дорогам, двигаясь от оставленной Калуги в сторону Серпухова. Дело в том, что именно этот город был последней крупной крепостью на пути к столице, и я стремился, как можно скорее, попасть туда, и возможно, закрепиться в нем - а если не получится, то по крайней мере дать отдохнуть своему отряду.

Выйдя из калужского кремля больше недели назад, мы практически не отдыхали, стараясь за день пройти как можно большее расстояние, и останавливаясь только для ночлега. Всего из почти полутора тысяч, пришедших на помощь гарнизону Калуги, из устроенной Болотниковым ловушки вырвалось чуть больше семисот. Из важных потерь - неизвестно куда пропал Теремской, командовавший вторым полуполком (вместе со своими подчиненными) и Акинфиев, выполнявший в моем небольшом штабе функции специалиста по особым поручениям. Договориться с местными воеводами и сотниками, объяснить тонкости в отношениях условных северцев и суздальцев, найти необходимые в пути припасы - в этом бывшему стороннику Лжедмитрия I равных не было. Да и моей подготовкой он занимался куда как серьезно. Конечно, в его отсутствие Иоганн заменил мне Григория в тренировочных поединках, но во-первых, немец был все же куда менее подготовленным фехтовальщиком, а во-вторых, что важнее, именно на него легла огромная работа по организации нашего отступления.

Что же о Теремском, то вместе с ним и его полуполком исчезли и взятые мною на службу польские офицеры, продолжавшие служить в Сосновском полке даже после предательства Буссова. Это наводило меня на разные предположения, и от некоторых мне очень хотелось ударить себя чем-то тяжелым по голове. Но прав был Лютервельд, нет у меня времени сейчас размышлять о том, что произошло в Калуге, сначала нужно вывести моих людей к своим, позаботиться о них, пополнить потери... а там посмотреть, может и пробились они к своим, все же так хорошо организованной, пусть и не слишком опытной, пехоты здесь еще не было.

Все расстояние от Калуги до Серпухова мы шли пешком - телеги, данные нам Иваном Болотниковым в качестве жеста доброй воли, в большинстве своем не выдержали дорог, размоченных начавшимися с приходом осени дождями, а лошади, запряженные в них, требовали какого-никакого корма, которого у нас, конечно, не было. Так что на второй день, как только мы поняли, что никто не собирается нас преследовать, кони были забиты, а телеги сожжены.

Наконец, на девятый день, мы вышли на широкую дорогу, бывшую, вероятно, продолжением Муравского шляха, а еще через пару часов, перед нами открылся вид на Серпухов. Я уже был здесь в этом, новом, времени, когда вместе с Акинфиевым направлялся в сторону Ельца, по приказу еще Лжедмитрия I. Тогда мы проехали на юг не задерживаясь, а я наивно верил, что сумею остановить Смуту не дав отрядам восставших получить елецкие припасы. Ну, можно сказать, что часть плана выполнить удалось - Елец действительно находился под контролем царских сил, и если не считать недолгой осады, с ним все было хорошо. Помогло ли мне это? Вопрос сложнее. С одной стороны, вторая сильная армия сторонников Болотникова в этой части истории больше не существовала - Истома Пашков был убит в ходе штурма, а казаки, чувствовавшие себя безнаказанными до этого, были рассеяны и не решались осаждать крупные города. Но с другой...Иван Болотников был все ближе к столице. И если не удастся его остановить здесь, на достаточно отдаленном рубеже обороны, то осады и разорения окрестностей избежать не удастся. А это было то, чего я всеми силами хотел избежать.

Серпухов встретил нас угрюмым молчанием, похожим на то, какое встретило нас и в Калуге. Местные жители, казалось, старались не обращать на нас внимание, и только мальчишки, не думавшие о том, кто мы и чьи интересы защищаем (Ратники? - Ратники. Русские - Русские) сопровождали наш проход к городскому кремлю. В отличии от предыдущего раза, встречать нас все же вышли. Высокий, одетый в потрепанный, но все же прилично выглядящий наряд, стрелец, уточнив, кто мы, только заметил:

- Так это вы из Калуги утекли. Мы то думали, что и оттуда никто не смог выйти.

- Что ты имеешь ввиду, служивый? - спросил его я, удивившись его прямому равнодушию.

- Вы еще, верно, не знаете, раз по лесам шли, - с деланным равнодушием ответил тот, - сегодня с утра от тульского воеводы вестовой прибыл, сказал, что горожане открыли ворота ворам, да весь городской гарнизон, что стрельцы, что городовые казаки, на сторону их перешли. А те кто несогласны были, тех в речку покидали. Да только не думаю, что кто против был, это скорее так, для формы говорят.

Разговаривая с стрельцом, оказавшимся десятником Серпуховского стрелецкого приказа, мы прошли внутрь крепости, где мои пикинеры и мушкетеры смогли наконец перевести дух. Оставив Лютервельда распоряжаться и ссориться с интендантами (для этих целей знаний русского языка ему вполне хватало), я направился в воеводский дом, представиться, спросить чем помочь, да и просто узнать, что произошло, пока я по лесам от сторонников Самозванца бегал.

Здание было большим, наверное самым впечатляющим из тех, что я видел за пределами Москвы. Построенный из дерева, как и большинство зданий внутри каменной крепости, он, тем не менее, был необыкновенно большим. Представив меня воеводской страже, десятник, откланявшись, направился обратно к своему караулу у городских ворот, а я оказался внутри. Пройдя узким коридором, меня проводили до небольшой двери, открыв которую, я встал, пораженный увиденным. Передо мной, за небольшим столом, сидел Долгоруков-Чертенок. Тот самый, которого я видел в Сосновке, тот самый, что был воеводой в Ельце перед восстанием.

- Василий Григорьевич, князь? - неожиданно негромким голосом спросил я хозяина кабинета.

- Ты, верно, перепутал меня, - грустно усмехнулся тот, - но ничего, не ты первый, честный человек. Алексей я, брат Василия, упокой Господи его душу. А ты кто и с чем пришел?

- Меня зовут князь Михаил Скопин-Шуйский, и я привел выбравшиеся из Калуги отряды, верные государю и готовые дальше сражаться.

- А, как я сразу не догадался, - встал князь Долгорукий-Чертенок из-за стола и прошелся по комнате, - молод, держишься гордо, да весь в дорожной пыли, видно что не в палатах отдыхал. Слышал про тебя и про подвиги твои. И про то, что брата моего спасти пытался, и то слышал, Шеин с докладом человека посылал царю, а я того поспрашивал, как под Ельцом было. Проходи, князь, гостем будешь, вот только... порадовать тебя мне нечем, Михаил Васильевич. Но да что я, все о делах. Глаша, - крикнул он в коридор, - снедать неси! А там уже, после трапезы, и поговорим про дела наши, князь Скопин.

Возражать я и не думал. Больше недели быстрого марша и пресной еды, в основном той, что удавалось выменять у крестьян в нечастых деревнях по пути, давали о себе знать. Да и неуважение проявлять не стоит.

Обед у воеводы был на уровне. Особых разносолов, конечно, не было, но наваристый суп, который Алексей Григорьевич назвал «похмелкой» и несколько пирогов с разнообразной, мясной и рыбной, начинкой вполне позволили мне наполнить желудок. Наконец, закончив трапезу, мы вернулись в первую комнату, бывшую, по всей видимости, кабинетом и Долгорукий начал.

- Что тебе сказать, князь Михаил, - произнес воевода, усевшись на широкую лавку, - пока что радовать тебя нечем. Как только ты в Калуге в осаду сел, так почти сразу князь Иван Михайлович Воротынский Меньшой осадил Кромы. Тот городок, как тебе ведомо, небольшой, да только крепость там хорошая, много войска под ней держать можно, да только одно не взять. Да тебе, думаю, твой дружка, Гришка Акинфиев все рассказал. Но не о том речь. Осадил Кромы Воротынский со товарищи, да поздно - основные силы, которые в крепости были, утечь успели, пока Ливны Меньшой грабил. Вот и присоединились они к ворам под Калугой, а кто и в Путивле сейчас.

- А что после того, как меня из Калуги выбили произошло? - прервал я рассказ Чертенка о положении дел на южных рубежах Московского царства.

- После? Ах, да. Как только ты оттуда вышел, князь, так сразу Ивашка Болотников к Туле пошел, где ему горожане ворота и открыли. А с утра сегодня ямщик приехал, еле говорить мог, да только сообщил, что и Алексин уже под их контролем. Так что, ждем, со дня на день и сюда к нам придут. Мы то готовы их принять, да только...

- Только, князь, не готовы серпуховичи, видать, не готовы, - прервал его я, - видел я уже это, в Калуге.

- Прав ты, князь Михаил, - грустно посмотрел в сторону слюдяного окна воевода, - да только делать нечего, нужно принимать бой. Тем более, не воровской я, как алексинский воевода Петька Кологривов, мне за брата мстить Ивашке Болотникову и царьку самозванному надо.

Мы говорили с князем Долгоруким-Чертенком еще долго: обсуждали размещение моих сил в серпуховской крепости и те приготовления, что он сделал для остановки движения войска сторонников Самозванца, а потом и просто, о совсем не имеющих отношения к делу вещах. Закончили мы тогда, когда свет почти перестал проникать в комнату через небольшие оконца, и на улице послышались звуки разводящих караулы десятников. Оставив Алексея Григорьевича, я уже пошел в сторону выделенных мне и моим людям (помня о калужской осаде, я предпочел остановиться рядом с ними) покоям, как неожиданно замер, услышав незнакомый шепот, донесшийся из-за угла, почти у выхода из сеней.

- Князь Михаил Васильевич, недостойно верному цареву слуге так приказы дядюшкины нарушать.

- Кто ты? - ответил я голосу, положив руку на эфес сабли.

- Бранить меня не следует, - голос наполнился сталью, - да и с острой сабли можешь руку убрать, князь. Не враг я тебе, а меня ловить станешь, так и недалеко себя поранить. Волнуется дядя твой, Дмитрий Иванович, о том, как его племянник себя чувствует, вот и послал меня с заданием, посмотреть, как ты себя чувствуешь, да что думаешь, да подсказать тебе чего, если совета моего спросить решишь.

- Как тебя зовут? Откуда мне знать, что тебя правда послал Дмитрий Иванович? - говоря это, я не снимал руки с оружия, - выйди ко мне и поговорим, как честные люди, а не прячься по углам, как вор и тать.

- Верно на Москве, да в Калуге сказывают: суров нрав у молодого князя Скопина, и скор он на то, чтобы большим и малым железом врагов царских крушить, да только не враг я тебе, повторяю. Поговорить нужно с тобой.

Произнеся последние слова, таинственный незнакомец показался из тени. Это был невысокий мужчина, в котором ничего не выдавало ближника царской семьи. Он был одет в простую рубашку с косым воротом, поверх который был синий зипун, сотканный из синего толстого сукна. Окладистая борода, глаза, утонувшие в широком лице, выделявшийся нос - ничего не говорило об особом статусе моего нового собеседника.

- Что смотришь, князь Михаил? Думаешь, где я тебя обманул? - с насмешкой в голосе спросил тот, - С ближними людьми моего господина я всегда честен. Но тут шумно, не находишь? Не желаешь пройти куда-то, где будет меньше лишних глаз? А разговор у нас с тобой будет долгим, князь, хотя времени у тебя не слишком много сейчас.

Убрав руку с сабли, я, кивнув в знак согласия, прошел за ним на улицу. Шли мы молча, быстрым шагом, так, что я, со своим ростом, не всегда поспевал за этим, казавшимся совсем не ловким мужчиной. Наконец, он открыл калитку одного из стоявших у кремлевской стены домов, и сделав приглашающий жест, зашел следом за мной.

В доме было тепло, пахло мятой, анисом, ромашкой, шалфеем и другими травами, которые было не так просто распознать. Пройдя в комнату и предложив мне садиться на лавку, он сел рядом, и посмотрел на меня:

- Как тебе, князь? Кремлевские палаты просторнее, конечно, да только здесь, знаешь, вряд ли искать будут, - он сказал, усмехнувшись, - а еще ведомо мне, как ты аптекарские запасы в Калуге смотрел, думал, приятно тебе сделаю. Но да ладно, то не сейчас важно.

- Кто ты? - прервал я поток слов незнакомца, - И что тебе нужно? Мои солдаты устали и я...

- Твои ратники накормлены, напоены, спать уложены, а караулы выставлены. Признаю, твой немец просто прекрасно знает свои обязанности. Даже удивительно, что человек таких талантов не нашел их применения в царских войсках. И почему солдаты, князь? Царская казна, как мне известно, на содержание не фрязские солиды, а полновесные рубли тебе выдала на жалованье. Но да то дело не такое важное. Я верный слуга твоего дяди, и всей семьи твоей, а зовут меня Пафнутий. И здесь я только потому, что князь Дмитрий Иванович меня отправил, но признаю, ты мне симпатичен.

Пафнутий начал свой рассказ. Оказалось, он был отправлен еще в Калугу, как только при дворе узнали, что вместо того, чтобы подчиниться прямому царскому приказу и двигаться к столице, я повернул к западу и сел в осаду в Калуге. По словам моего нового знакомого, узнав про это, царь сначала думал примерно отругать меня, даже наложить опалу, но только брат его, Дмитрий Иванович, и патриарх Гермаген сумели успокоить Василия Ивановича, а как пришли известия о том, что мне удалось отбить первый штурм Болотникова, тем самым задержав его движение, то окончательно сменил гнев на милость. Вот только уже тогда при дворе было известно, что вместе с войском сторонников Самозванца идут и европейские инженеры. Кто это был так и не выяснили, но предупредить меня об этом и был отправлен Пафнутий, однако, как он не спешил, вовремя добраться не успел. Верно просчитав, что я после Калуги направлюсь к Серпухову, а для верности узнав это у своих знакомцев, которые были в конных сотнях, провожавших отступающий Сосновский полк в сторону леса, Пафнутий двинулся следом, а поскольку двигался он быстрее, то уже как четыре дня был в Серпухове, где и решил ждать меня.

Случилось так, что там его уже ждал посланник из столицы, привезший новые инструкции, которые следовало передать неспокойному племяннику. После падения Калуги в столице уже не надеялись, что крепости на южных рубежах сумеют сдержать движение Болотникова, и потому, назначенный первым воеводой Иван Иванович Пуговка решился дать сторонникам Самозванца полевое сражение. Тем более, что единственную крупную битву, состоявшуюся на реке Угре, незадолго до взятия Калуги, царские войска выиграли, или, как смеясь заметил Пафнутий, не проиграли. Предполагалось разместить два крупных войска на пути бывшего боевого холопа к столице и тем самым обеспечить ее безопасность. Первое, под командованием знатного князя, боярина Владимира Васильевича Кольцова-Мосальского, куда были собраны наиболее верные отряды поместной конницы из северо-восточных земель и московского стрелецкого приказа, предполагалось разместить на Лопасне, весьма полноводной речке севернее Серпухова, а второе, в основном включавшее городовых казаков и служивых людей по прибору, предполагалось разместить еще севернее, на Пахре. Боярская Дума была уверена, что второе войско собирать необходимости нет, потому что в чистом поле, и еще опираясь на реку, у восставших не было шансов, но на нем настоял сам царь. Это решение, как пояснил Пафнутий, было одновременно и хорошим, и плохим - ведь войск во вторую рать особых не выделили, но зато никто из знатных бояр не претендовал на воеводские должности в ней, позволив царю поставить на него того, кому он доверял и в чьих военных талантах, с недавнего времени, был если не убежден, то как минимум подозревал их наличие - князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского.

Услышав это, я задумался. В своем времени, которое осталось вместе с моим телом в прошлом будущем, я не был так уж силен в истории, но про две битвы около Москвы: на Лопасне и на Пахре, я помнил. Первая в реальной истории закончилась разгромом царских сил, а вторая вроде победой, но если она и задержала Болотникова, то не надолго. И воеводой во второй битве, если я не ошибался, был как раз Михаил Скопин-Шуйский, первый раз руководивший силами в реальном сражении. Были ли отличия? Да. Так, тогда Болотников действовал двумя группами - со стороны Калуги двигался сам Иван Исаевич, а с юго-запада шел Истома Пашков вместе с теми силами, которые он собрал после победы под Ельцом. Сейчас у восставших этого преимущества не было, что значит одно - времени у сторонников Самозванца нет. И они будут спешить. Это шанс, которым можно попробовать воспользоваться.

Взяв без боя много крепостей по дороге, Болотников без сомнений оставлял там небольшие гарнизоны, а общее число его воинов было меньше, ведь подкрепления с юга не могли к нему поступать благодаря действиям Ивана Михайловича Воротынского Меньшого.

- Я услышал тебя, Пафнутий, - наконец ответил я, - сделаем так, как царь повелел.

- Тебе в помощь твой дядя отправил конницу, - улыбнулся тот в ответ, - они уже ждут тебя на Пахре. Хоть и вряд ли Болотников прорвется через Лопасню, но ты князь, если что, последним перед Москвой станешь. Дальше тебя - только городские стены. Это тебе Иван Иванович передать просил.

- А что будет с Серпуховым? - спросил я, поднявшись с лавки.

- Все уходим, князь. С утра гонец из Москвы прибудет с царским приказом воеводе. Серпуховичи не очень хотят за царя Василия IV сражаться, а без их поддержки, в осаде мы не выдержим. Так что, уже с утра гарнизон вместе с воеводой выйдут к Лопасне, встанут вместе с Кольцовым-Мосальским. Я тебе, от имени князя Дмитрия Ивановича, подарок привез, - произнеся это, Пафнутий встал, и порывшись в сундуке, нашел небольшой сверток с личной царской печатью, которую я уже видел на письме дяди, - здесь царский указ, в котором тебе, Михаил Васильевич, дозволяется брать любые воинские припасы с любых складов по пути, а то слышал я, что воины твои все трофейными пользуются. Воины они царские, так что выглядеть им полагается как царским воинам. Ведь сам племянник государя им приказы отдает. Местным эти припасы ни к чему.

Взяв из рук порученца дяди сверток, я поблагодарив его, положил его к себе, и поблагодарив, направился к своему отряду. Утром нужно было выдвигаться, пока Болотников еще не дошел до города. Да и Лютервельда обрадовать, а то жаловался недавно, что таким бравым ратникам не стоит ходить в снятых с казаков армяках и стеганных доспехах. И пики, тоже, не все выдержали сражение в Калуге, да и мушкеты стоило бы поменять на новые. В общем, с утра нужно будет проверить, что еще осталось на складах в крепости, может и порох найдем.

Снаружи было свежо, а сентябрьский ветерок не морозил, а только обдавал свежестью. В глубине души я надеялся, что получится избежать сражения, но умом понимал, что исход летней компании против сторонников Самозванца, возглавляемых Иваном Исаевичем Болотниковым решится на заливных лугах Пахры. И если я хотел не просто победить его, а закончить все восстание за одно сражение, то нужно быть осторожным, тем более рядом со мной теперь не было Акинфиева. Однако, я уже знал, что нужно делать для того, чтобы победить.

Глава 18

Глава 18.

Debes ergo potes.

Должен, значит можешь.

Дожди начались неожиданно, как всегда бывает ранней осенью. Мой отряд вышел из Серпухова на следующий день, после разговора с Пафнутием желания задерживаться в городе у меня не было совсем, тем более не хотелось лишний раз попадаться на глаза воеводским интендантам, смотревших на нас волками после того, как мы подчистую очистили военные магазины. И хотя по городу к тому моменту уже пошли слухи о скором отступлении царских войск, хранители военных складов были не в восторге от перспективы реквизиции вверенного имущества странными и непонятно откуда появившимися воинами племянника Василия Шуйского. Так или иначе, из города мы вышли без происшествий.

Первый день прошел спокойно, воины спешно продвигались на север, но из-за распутицы, накрывшей дороги, двигались мы все равно недостаточно быстро. Коней удалось раздобыть только мне и Лютервельду, но тот, в свою очередь, решил разделить тяготы марша со своими подчиненными, и его транспорт медленно шел вслед за мной. Выглядел наш отряд все еще скверно - того дня, который мы провели в Серпухове было решительно недостаточно. Люди шли по щиколотки в грязи, а поскольку обувь из нормальной кожи была совсем не у всех (ну откуда у вчерашних крестьян, пришедших ко мне в большинстве своем в лаптях, взялись бы поршни, не говоря уже о сапогах), это еще сильнее затрудняло наше движение к столице. Справедливости ради, я выглядел не лучше. Мой слуга, Петька, исчез еще после провальной для защитников города осады, и я предпочитал не думать, что с ним произошло, хоть и в глубине души надеялся, что мальчик сумел утечь из осажденного города или, во всяком случае, не попал в руки Болотникову. Богатый камзол, в котором я щеголял еще в Ельце, остался в рухнувшей башне, которую я занимал руководя осажденными в Калуге, так что уже больше недели я практически не снимал свой кольчужный, местами потертый и хранивший следы рубящих ударов, доспех, весьма грубо починенный серпуховским кузнецом. А пахло от князя Скопина так, что последний крестьянин не отличил бы меня по запаху от замыленного долгой работой в поле коня. В общем, посмотрел бы кто на меня, и сразу понял - перед ним князь из рода Рюриковичей и царский племянник.

К вечеру после выматывающего марша мы подошли к небольшой деревушке, окруженной невысоким частоколом. С возвышенности, стоявшей перед ней, был виден господский дом в центре деревни, отличавшийся разве что чуть большим размером и печной трубой, откуда валил дым, сливавшийся с закатным небом. Остальные дома были совсем небогатыми, с двускатными крышами и зияющими небольшими окнами - большего издали было не разглядеть. Вдруг, один из солдат моего отряда, обратившись к товарищам, указал в сторону ворот:

- Глядите, вон конные выехали.

Действительно, на тракте показались двое всадников. Подъехав ближе, но все еще сохраняя дистанцию с нами, один из, одетый в похожую на ту, что была на мне кольчугу с наручами, крикнул:

- Чьи будете, ратные люди?

- Верные слуги царские, - сказал я, подъезжая ближе к новому знакомому, - от Серпухова идем к царским войскам, что на Пахре встали.

- А что, и Серпухов уже под ворами ходит? - удивленно спросил тот, и не дожидаясь моего ответа, продолжил, - а ведь крепость то знатная, сколько раз татар на подступах держала, а тут перед казачками да татями ворота распахнула.

- Не казаками и татями, а перед верными слугами государя Дмитрия Ивановича, - возразил ему его спутник, парень лет двадцати, - сколь раз с тобой уже то обсуждали, Федька, а ты все туда же.

- Не слушайте его, царевы ратники, это он по молодости ума невеликого, - прервал его первый всадник, - я Соковнин Федор Тимофеевич, а это брат мой Яшка. Наш отец, боярин Тимофей Васильевич, почти год как на южные границы поехал с самозванцем биться, да до сих пор вестей нет. Вот и я за старшего остался в поместье.

- Меня зовут Михаил Скопин-Шуйский, и нам бы передохнуть здесь, люди добрые.

Не успел я закончить просьбу, как старший брат уже спрыгнул с коней и кинулся на землю, пачкаясь в грязи и что-то непонятное бормоча о том, чтобы я не казнил их и простил их неразумных, что непочтение было только по незнанию. Я какое-то время смотрел на Федора Соковнина, то и дело переводя взгляд на его брата, гордо смотревшего мне в лицо. Наконец, мне это надоело, и ловко соскочив с коня, поднял старшего брата из грязи и сказал ему:

- Не держу я зла, Федор Тимофеевич, - и увидев облегчение в его глазах, продолжил - так что, дозволишь нам у тебя в поместье заночевать, а то люди мои притомились долгой дорогою, ведь с самого утра без отдыха идем.

Еще не веря своему счастью, он тут же крикнул своему брату, чтобы тот ехал в деревню и все готовил, а сам, отдышавшись, начал:

- Ты не гневайся, Михаил Васильевич, на Яшку. Он как Отрепьев в Москву вошел, так сразу позабыл о всем почтении, да ходит и рассказывает, мол, не в его роду в ноги как холопам кланяться.

- А что, и правда не в его роду? - усмехнулся я, и едва успел удержать Федора на ногах, когда он снова попытался рухнуть на колени, - правду скажи, интересно ведь.

- Мы с братом, Михаил Васильевич, рода честного, да нездешнего, - произнес тот, все еще не сумев отдышаться, - дед наш родом из Ливонии был, да на службу к царю Ивану Васильевичу перешел, за что и был пожалован поместьем да местом в разряде. Вот и получается, что роду мы хоть и древнего и хорошего, да только в Московском царстве все снова начинать пришлось.

- А деревня-то как называется?

- Так, Михаил Васильевич, Молоди это.

***

Деревня была хоть и небольшой, но все же деньги у местного помещика водились. Две улочки, на которых стояли все деревенские дома, были застроены похожими друг на друга избами. У помещичьего дома нас уже встречали приказчик Фрол Никодимыч и хозяйка дома, как мне, краснея, пояснил Федор, его супруга, Анна. Моих воинов быстро взял под свою опеку старый Фрол, распределяя их на постой по крестьянским домам, а те, кто не помещался, уже разжигали костры за частоколом, куда дворовые уже тащили скромные, но обильные припасы из господских складов. Лютервельд оставив командовать десятников, присоединился ко мне.

Приняв из рук Анны ковш с квасом и утолив жажду, мы прошли внутрь. Там было тепло, а главное, сухо. Запах свежесрубленной древесины явственно свидетельствовал о том, что дом был построен недавно. Пройдя через сени, мы оказались в просторной комнате, служившей столовой. Было заметно, что дом был построен несколько иначе, чем привычные мне в этом времени. Комнаты не были тесными, а потолки, обыкновенно низко расположенные, здесь были достаточно высоко, чтобы я, получивший от настоящего Скопина-Шуйского почти богатырский рост, мог стоять во весь рост. Задав вопрос Федору, я услышал от него, что новый дом был полностью задумкой его брата, Якова, который хотел видеть его таким, каким он представлял себе ливонские дома, о которых тому рассказывал отец. Старый же дом полностью сгорел два года назад, когда в ходе голодного бунта они сами еле остались в живых.

Наконец, мы расселись за длинным столом и помолившись, принялись за еду. Мы - это я, братья Федор и Яков, и Лютервельд. Жена хозяина, конечно, ушла на свою половину. Еда не была изысканной, но после недели постоянных переходов и ночлегов под открытым небом, она казалась мне царскими изысканными деликатесами. Ели мы в тишине, пока Федор Соковнин не обратился ко мне:

- Как вам у нас, Михаил Васильевич?

- Просто чудесно, Федор, - ответил я, не отрываясь от аппетитного куска какой-то рыбы, - после двух скорых переходов по лесам, я и мечтать о большем не могу.

- Расскажите нам о последних событиях, Михаил Васильевич, - не сдержал любопытства хозяин, - мы здесь, как отец уехал, сидим как на отшибе. Раньше купцы проезжие рассказывали, да сами то в Серпухов на ярмарку, то в Коломну на смотр ездили.

- А что же сейчас? - спросил его я.

- Сейчас, как законного царя свергли, так и нет порядка на Руси, - вскочил со своего места младший брат и посмотрел на меня, - как в осажденной крепости сидим, то казаки округу начнут жечь, то свои же поля пограбят.

- Яшка, ты опять за свое? - вскинулся Федор, но я остановил его рукой.

- Скажи мне, Яков, - сказал я, - а чего тебе надобно? Что бы ты хотел? Скажи смело, я не трону, клянусь честью.

- А какая мне разница? - не отводя взгляда прошипел молодой дворянин, - ты не тронешь, а ярыги твоего дяди возьмут. Мне уже нечего терять, я царю Дмитрию Ивановичу присягу приносил и ему я верный слуга, а его убийцам креста не целовал, и даже под принуждением того не сделаю.

- А где же ты был, поместный, когда казаки воровские округу Ельца грабили? Когда Калугу разоряли? Или там тоже, - с издевкой произнес я, начиная злиться - «верные слуги» царя Дмитрия.

- Тебе то о том кто рассказал? - уже перешел на крик Яков, - не твои ли дружки, которые с отрочества иначе как с серебра есть не станут, да иначе как с поцелуя сапога боярского день не начинают? А сам-то бежишь от воеводы Ивана Исаевича, да так, что воины твои как крестьяне выглядят, а лошадь на весь отряд одна, да вторая без всадника.

Надо заметить, что я всегда считал себя человеком спокойным. Еще в том времени, из которого я и очутился в XVII веке, я практически никогда не повышал голос. Какой в этом был смысл? Если собеседник не глупый, то с ним можно и без скандала прийти к общему мнению, а если глупый, то и говорить нечего. Лезть с кулаками - это не ко мне - если твоим главным аргументом является кулак, значит других у тебя нет и твоя позиция неправильная. Эту же тактику, с неизбежными в ходе межвременной адаптации поправками, я и старался применять в своем новом теле. И получалось ведь! Не всегда, но получалось.

Следующее, что я увидел после слов Якова Соковнина, это его лицо, на котором удивление было смешано со страхом, и мой кулак, прилетевший ровно в его, с горбинкой, нос. Одного удара было бы вполне достаточно, но вся та ярость, копившаяся во мне с момента успешного штурма болотниковцами Калуги, по всей видимости, решила обрушиться на одного конкретного поместного дворянина. Я наносил удар за ударом, которые также неизменно достигали цели.

Вот сильный замах, и челюсть молодого дворянина неестественно выворачивается влево, а приглушенный, доносящийся будто из-под воды, голос, неестественно искривленный, в догонку удару говорит «А когда я в шеренге со своими людьми стоял, готовый отразить таранный удар конницы, я с серебра ел или сапог целовал?». Сколько это продолжалось, я не понимал, но наконец, чьи-то сильные руки оттащили меня от еле живого младшего Соковнина и с усилием усадили меня на лавку. Пелена спала с глаз. На полу лежал Яков, его лицо было залито кровью, но его грудь, кажется, все же, поднималась от неровных вздохов. Жив, и хорошо. Только забить насмерть брата гостеприимного хозяина не хватало. Кстати, как он?

Федор Соковнин остался сидеть там, где сидел, не сдвинувшись ни одной своей частью. На его бледном лице, посеревшим от увиденного, нельзя было считать ни единой эмоции, и лишь глаза были наполнены страхом за брата. Дворня, прислуживавшая за столом, спряталась в проходе, ведущим в жилые комнаты, с любопытством выглядывая из-за него.

- Иоганн, - не своим хриплым голосом сказал я, - собирай людей, мы выдвигаемся сейчас же.

- Но, фюрст...

- Никаких но, Иоганн. Все потом. Мы уходим, и если повезет, доберемся до Пахры быстрее, чем упадем от усталости.

Произнеся это, я встал и направился к выходу, еще покачиваясь от количества адреналина, впрыснувшего в кровь. Дворовые благоразумно расступились, давая мне возможность выйти на улицу. Уже открыв дверь, я не оборачиваясь, попытался извиниться перед хозяином, что-то невнятно проговорив, но судя по звукам падающей лавки и причитаниям последнего, ему было не до этого.

Оказавшись на улице, я вдохнул воздух полной грудью и посмотрел на Лютервельда, вышедшего вслед за мной.

- Что, Иоганн, думаешь, что у тебя ужасный командир? - грустно усмехнулся я.

- Нет, мой фюрст, тот Jugendliche заслужил то, что получил, - спокойно ответил немецкий наемник, - только теперь я, пожалуй, поостерегусь шутить при вас свои похабные шутки. А то вы, фюрст, если начнете защищать нравственность также, как и честь рода, боюсь, не оставите мне ни шанса сохранить лицо. Меня только одно огорчает...

- Что, дружище?

- Та вдова, у которой меня определил на постой служка, уж больно голодным взглядом на меня смотрела, - абсолютно серьезно сказал тот.

- А не боишься, что я и тебя так за безнравственность отхожу? - улыбнулся я, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться от его флегматичного выражения.

- Нет, мой фюрст. Кто же тогда прикроет вашу спину и напомнит вам вовремя отойти с линии огня ваших мушкетеров? - и увидев, что мое лицо расплылось в улыбке, тут же добавил, - я рад, что смог успокоить вас, но в одном вы точно были правы. Нам чертовски давно пора выдвигаться.

Кивнув Лютервельду, я направился к конюшне. Действительно было пора ехать.

***

Пытались ли вы когда-нибудь погулять вечером по лесной дороге? А пытались ли вы сделать это по колено в грязи? А в полном доспехе и намокшем от непрекращающегося дождя плаще? Честно скажу, удовольствие от этого получить нельзя. Всю ночь мой отряд, ругая погоду, дороги и дураков (в лице своего командира, князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского), двигался по дороге к Пахре. Останавливаться на ночлег рядом с деревней, как предлагали некоторые десятники, мы не стали - все же не было понятно, в каком расположении духа был наш гостеприимный хозяин. Вернее, расположение духа было понятно, а вот степень решимости Федора Тимофеевича мы решили не проверять. И на то были основания, ведь любая его реакция была бы абсолютно правильной. Будь я хоть в пятеро его родовитее, да еще во главе всей царской армии, нарушать законы гостеприимства нельзя никому, даже царскому племяннику. Почему я так накинулся на бедного парня ответить я так и не смог. Видимо, действительно, накопившаяся усталость и раздражения от постоянных попыток истории вернуть все на круги своя, долго не могли отыскать куда им выплеснуться, и наконец-то нашли его в лице молодого дворянина. Ведь если посмотреть в сухом остатке, то что я сумел сделать? Да, отбил Елец, да, Калуга держалась дольше, чем в моей истории. Но ведь Болотников все также близок к столице, там, где его ждал Михаил Скопин-Шуйский. Вернее, должен был бы ждать, но его место занял я. А ведь мне совсем непонятно, как вести себя в правильном сражении. Все мои победы, которые я одержал в этом времени, были сочетанием случайности, хитрости, и пожалуй, неожиданности. Где-то удачно заложенная мина, где-то авантюрный забег по пряслу городской стены, а где-то просто узкое пространство, из которого, при должном желании защитников, выбить ощетинившуюся пиками пехоту просто невозможно. А сейчас мне предстояло иное. Полевое сражение, в котором один неверный ход, и вот вражеская кавалерия несется вперед, не оставляя шанса на спасения не успевшей выстроиться пехоте.

Кроме того, было и еще одно обстоятельство, смущавшее меня. Ведь именно при Пахре впервые показал себя настоящий Скопин-Шуйский, а все, что я делал до этого, было моей форой перед реальной историей. Разгроми Болотников меня сейчас, и все Смутное Время может обернуться иначе. Вот и шел мой отряд сквозь ночную темноту, даже не думая, что их командир сам не знает, что будет делать тогда, когда нужно будет вступить в настоящую битву с сторонниками самозванного царя.

***

Андрей Подовинник радостно шел в походной колонне своего полуполка, насвистывая себе под нос прицепившуюся в Серпухове мелодию. Решительно, жизнь его, должная протекать спокойно и размеренно в родной деревне, не выходя за пределы нескольких верст вокруг, так круто изменившаяся после того, как он, вместе с другими, такими же как он крестьянами, принял предложение московского дворянина, становилась приятнее для него.

Этот дворянин был не похож на других, которых Андрею приходилось видеть раньше. Нет, многих он не видел, но все же нескольких доводилось. Их помещик, простой как коромысло Федот Семенович, всегда был накоротке со всеми, знал каждого крестьянина по имени (да и было то их, крестьян у него, пара семей) и был готов помочь чем мог. Жаль, прибили его они в царствование царя Бориса, хороший был мужик. Но тот сам виноват был, нечего было еду прятать, когда у крестьян дети стали лыко с деревьев собирать, чтобы с голоду не протянуть. Правда, не нашли в его доме тогда никаких припасов, но то, верно, припрятал старый Федот. Другим был боярин Шереметьев, которому в вотчину их деревню царь Дмитрий Иванович передал. Тот весь в золоте был одет, так что смотреть на него было больно, да в окружении своих боевых холопов приехал в деревню. Смотрел он тогда на деревенских, словно не люди православные, а животные безмолвные. Посмотрел он на них, да поехал по делам своим, как мужики говорили, по делам государевым. Но да и то ладно. А вот князь другим был. Вроде и знатен, царский племянник, да в обхождении прост. Договор предложил заключить и соблюдать его стал, как с равными. Это мужики ценили в князе и были готовы за него жизнью рисковать.

Тем временем их сотник, Акинфий Дмитриевич, бывший раньше стрельцом из Суздаля, дал команду становиться на привал. Видимо, опять командир решил разведать местность перед подходом к месту назначению. Против отдыха Андрей возражать не будет. Ведь устал после ночной гонки со временем, когда их сотня, шедшая в авангарде войска, старалась успеть дойти до места назначения до того, как взойдет солнце. Закончив вместе с другими воинами готовить стоянку, Подовинник пристроился на одиноком пне, и достав из заплечного мешка золотую монету, покрутил ее в руках. Может, сходить к Федоту, что из первой сотни, да сменять ее на штоф хлебного вина. Да, а ведь раньше он и думать не мог о том, что будет так запросто расставаться с такими деньгами. Хотя что теперь, у него этих монет будет столько, сколько нужно. Тут, Андрей услышал, как проходивший мимо сотник о чем-то беседовал с незнакомым мужчиной. Постаравшись разглядеть собеседника своего командира, он удивился. Не видел он этого мужчины раньше. Высокий, в дорогой кольчуге, с окладистой бородой, спутник Акинфия Дмитриевича просто притягивал к себе взгляды. Прислушавшись, Андрей смог расслышать только одну фразу, сказанную уже направившимся к коновязи незнакомцем:

- Вот что, друг мой, будь готов, что твоя сотня с утра первой пойдет. Будем из княжьих воров дурь выбивать, когда с переправы их скинем.

Дела конечно, подумал Андрей. Но да ничего. За то золото, что он в Серпухове взял, не жалко и в первой шеренге стоять. Ведь всего и нужно, строй держать и не побежать, пока стрельцы из своих пищалей палить станут. А после, расплылся в улыбке бывший крестьянин, может и в княжий лагерь получится первым пробиться, ведь на Лопасне то казачки все себе забрали. Нет, он своего не упустит. А как трофеи свои получит, так и к Прошке посвататься сможет, даром что не молод. Разве откажется принять его, если деньги с собой принесет, да тканей каких прикупит. Размышляя об этом, Андрей, оперевшись на локти, задремал.

***

На другом берегу реки поднимались дымы костров. Только чудом мы успели переправится через нее скорее, чем на топких лугах стали появляться первые разъезды армии Ивана Болотникова. Чуда не произошло. Встречавшиеся нам по пути поместные дворяне, бывшие в отряде Кольцова-Мосальского, и теперь бежавшие из-под Серпухова, рассказали мне об ужасном поражении, который нанес бывший боевой холоп царским войскам.

Битва была недолгой. Сбив передовые заслоны у Сенькиного брода, единственной переправы через реку, расположенного близ Серпухова, конница Болотникова ворвалась в лагерь царских воевод. Не успевшие построится к бою поместные дворяне дрогнули первыми, пока городовые казаки и посошники вливались в войско Лжедмитрия. Только стрельцы, засевшие в гуляй-городе, дали отпор, но их сопротивление было быстро сломлено появившейся непонятно откуда пехотой.

Я стоял на крутом обрыве вместе с Борисом Петровичем Татевым, руководившим отрядом поместной конницы, отправленной из-под Можайска в качестве подкрепления. Он же и привез подписанный указ о назначении меня первым воеводой нового войска и задачей остановить продвижение Болотникова к Москве. Веры в то, что нам удастся это сделать ни у кого не было. Непонятно что держало людей в поставленном нами лагере у переправы через Пахру, но вместе с подошедшими стрельцами московских стрелецких приказов и посошной ратью, мы располагали примерно десятью-пятнадцатью тысячами воинов. Сколько было точно, сказать было сложно, Лютервельд, оглядев наличные силы, докладывал, что вряд ли больше пяти тысяч готовы к битве. Тем не менее, дальше нас были только городские стены и осада, которой я стремился не допустить.

- Ну что, Борис Петрович, сможем отбиться? - спросил я поседевшего дворянина.

- Сможем, Михаил Васильевич, - ответил он, - иного варианта у нас нет. Тем более, остатки сил Кольцова-Мосальского сумели прорваться выше по течению и уже идут к нам. Их немного, но это лучше, чем если бы они остались под Серпуховым.

Мои мысли, впрочем, были сейчас на другом берегу реки. Там, где вероятнее всего стоял исчезнувший под Калугой полуполк, поскольку иной пехоты, способной с ходу разбить засевших в гуляй-городе стрельцов в округе быть не могло. И как я надеялся, где-то там был и Григорий. Но чтобы узнать, так ли это, нужно просто выдержать полевое сражение с превосходящими силами противника, не дать тому переправиться через реку и в идеале остановить движение к столице. Звучит не так легко, особенно если не знать, как командовать таким большим войском, которое сейчас было в моем распоряжении. Однако теперь я знал, что нужно делать, и благодарить за это следовало Лютервельда, а точнее его неуемную страсть к плотским утехам. Возможно, итальянские Канны находятся ближе к русским равнинам, чем принято полагать.

Глава 19

Глава 19.

Actum ut supra.

Поступай как указано.

Небольшая изба, принадлежащая раньше сельскому священнику, бежавшему к Болотникову как только царские войска заняли село, была полна людьми. Здесь, уже второй час шел большой военный совет, в котором, помимо меня, принимали участие второй воевода Борис Петрович Татев (кстати, приходившийся мне дядей, чему я был весьма удивлен, когда узнал), князь Владимир Васильевич Кольцов-Мосальский и, несмотря на косые взгляды моих соседей по сословной иерархии, Иоганн Лютервельд. Впрочем, активно никто из аристократов против не выступал - все же европеец, не свой, а урона чести от этого не будет. Разговор велся на смеси русского, польского и немецкого, что еще больше вносило неразбериху в итак сложную диспозицию.

- Борис Петрович, что ты такое предлагаешь? - в очередной раз ударил кулаком по столу Кольцов-Мосальский, - Нет у нас возможности вора в поле задержать, идет он не только с казачками да поместниками, он еще и пехоту стройную ведет, да стрельцы какие-никакие к нему перебежали. Больше у него людей, да наряд с собой тащит. Нужно к Москве отходить и из-за стен его кусать, авось и повернет назад, на юг, без припаса сидя.

- Это ты, Владимир Васильевич, от своего страха все бегаешь, - с иронией ответил князю Татев, - Мы на переправе стоим, в округе больше бродов нет. Сил у воров больше, это правда, да только и мы не одни тут. И московские стрельцы, и мои поместные, и пехота Михаила успела себя хорошо показать. Да твои всадники, пусть и битые, да за одного битого двух небитых дают.

Я уставил взгляд в потолок. Это уже четвертый круг княжеского спора - не этого результата я ждал, созывая совет. Мне сначала казалось, что все будет просто - вот тебе два опытных воеводы, у которых за спиною не одна успешная военная компания, вот европейски обученный офицер, предложивший прекрасный план предстоящего сражения, надо просто их совместить и перенести практическое знание оврагов русских дворян на бумажную теорию Лютервельда. Как бы не так! Немца даже думать слушать никто не стал, а спор разгорелся еще на стадии выбора позиции, вернее, выбора принимать бой или отступать под защиту стен Белого города.

- Тебе то легко говорить, не ты честь уронишь родовую, от воровских людей убегая!

- Да какая честь, Борис Петрович, если тебя, как татя на первом дереве повесят за сторону Василия Ивановича?

Нет, решительно, это становится невозможно слушать. Передовые разъезды, высланные нами на противоположный берег, докладывали, что находится там становится все сложнее, а войска Болотникова прибывают, занимая заливные луга. Мы ожидали нападения сразу же по прибытию первых частей сторонников Лжедмитрия, но, по всей видимости, их информация о состоянии дел в нашей армии была достаточно свежей, чтобы знать о подошедших к нам подкреплениях. Так что, теперь мы играли с Иваном Исаевичем в игру на терпение - кто первый двинется с места: он на нас через реку или мы от него к Москве. Разумеется, мы не тратили время просто так. Вся округа перед бродом была перекопана, под чутким руководством Лютервельда мы возвели несколько острожков, по сути бывших слегка усовершенствованными гуляй-городами, а сама дорога была перегорожена кольями, вкопанными в землю так, чтобы их было невозможно достать без траты определенных времени и усилий. Работы велись посошной ратью только в ночное время, поскольку днем татарские разъезды, из числа тех, кто служил Болотникову, патрулировали речной берег, стреляя в любого, кто оказывался в пределах дальности их луков.

- Князь Борис Петрович, князь Владимир Васильевич, - обратился я к ним, прервав спорщиков, - битва будет, а отступать нам невозможно. Царский указ, полученный мной, говорит об этом достаточно точно. Нам нужно сдержать Болотникова здесь и не дать воровским людям пожечь окрестные деревни, не говоря уже о том, чтобы не допустить его к столице. Крепости, на которые мы могли бы опереться дальше ненадежны, и пример Калуги и Серпухова должен быть у нас перед глазами.

- И что ты предлагаешь, Миша? - с демонстративной незаинтересованностью спросил Кольцов-Мосальский.

- Дать бой. На наших условиях. Иоганн, прошу, - сделал я приглашающий жест немцу.

- Фюрсты, прошу вас, - Лютервельд разложил грубо начерченный план на столе, - фюрст Михаил предложил идею, которую я доработал исходя из новейшей науки принца Оранского. Войско вашего Bolotnikova больше, у него больше кавалерии, а теперь еще есть как минимум полк неплохой для здешних равнин и полей пехоты.

- Вот, дело говоришь, - перебил его Кольцов-Мосальский, - даром что немец и протестант!

- Но тем не менее, - продолжил Иоганн, не обращая внимания на реплику дворянина, - его кавалерия оставляет желать лучшего, и как и любая русская кавалерия, еще не обучена современной тактике боя, легкой полевой артиллерии, вероятнее всего, также нет, а кроме того, многие из его армии не отличаются особенной дисциплиной. Кроме того, рельеф благоприятствует нам. Я уточнил у местного starosta, он меня уверил, что в дневном переходе больше переправ нет. А значит, господа, противник будет вынужден атаковать нас как можно скорее и здесь.

- А если все же решит атаковать через дальние броды? - спросил Татев.

- Я распорядился на этот счет, - вступил в разговор я, - со вчерашнего вечера регулярные конные разъезды патрулируют берега Пахры на день пути в обе стороны. Это, конечно, несколько уменьшит наши наличные силы, но позволит избежать угрозы неожиданного удара с тыла. Кроме того, на кавалерию я, откровенно говоря, не рассчитываю.

- Фюрст прав, - кивнул Лютервельд, - план боя составлен исходя из преимущественно пехотной части войска. Итак, за два дня, которые мы здесь находимся, posoha, как изволил выразится ближайший офицер фюрста Кольцова-Мосальского, подготовила для нас полевые укрепления. У переправы будут находится два укрепления, в которых займут позиции streltsy, а полуполк фюрста Скопина-Шуйского во главе со мной займет позиции за ними, посередине.

Я задумчиво кивнул Лютервельду. План был совсем не идеален, и говоря откровенно, был придуман случайно. Началось все с того, что Лютервельд опять чуть не стал главным героем истории романтического толка. Как только мы встали лагерем в этой небольшой деревне, он сразу же, как закончил размещение полка, отправился на поиск веселых девушек, готовых предоставить ему место для ночлега - а там, как пойдет. Я, привыкший к его свободным нравам, сначала даже не обратил на это внимание, но был вынужден разбираться в разгорающемся скандале. Оказалось, что наемник, отыскав искомую вдовушку, пошел, скажем, в лобовую атаку. Объект его ухаживаний был вполне не против разнообразить деревенскую жизнь, чего нельзя было сказать о местном мужике, Яшке, который, как стало понятно из сбивчивого рассказа старосты, занимался тем же делом, но дольше, значительно дольше. И столь решительный, а главное, удачный подход Иоганна его раздосадовал. Вот и не раздумывая, только уточнив у моих солдат, не дворянин ли его удачливый соперник, попытался решить появившуюся проблему в лице иностранного офицера аналогично простым образом - намяв ему бока. А поскольку Лютервельд не выглядел как легкая мишень, Яшка позвал друзей восстановить справедливость. Слово за слово, и представители деревенских, окружив засевшего в амбаре немца, начали готовить дрова и прочие, необходимые в любовных делах, приспособления. Остановило их только мое появление в компании десятка пикинеров. Горячие парни были разоружены, оружие деревенского пролетариата было у них отнято, а Иоганн, появившийся из амбара с парой пистолетов за поясом, гордо продекламировал, что всегда был сторонником опираться на полевую фортификацию при численном превосходстве противника.

- Ты, немец, думаешь, что Ивашка Болотников, мало что вор, так и полоумный? - снова расходился, вырвав меня из размышлений, Кольцов-Мосальский, - неужто боярский сын меж двух огней решит полезть?

- А воровской воевода разве выбирать может? - пожал плечами Татев, - Прав твой Иван Лютервелев, нет вариантов у Болотникова, ждать ему не с руки. Так что ты, Владимир Васильевич, поступай как знаешь, а только я вторым воеводой поставлен и если мое слово надо, то я поддержу тебя, Михаил.

- Вы меня не хулите, князья. Тоже ведь, за Отечество радею, да только боюсь я, что сметут вас. И крестьян твоих, голопузых, уж прости меня Миша, но на правах опытного в ратных делах скажу, конница не заметит. Хотите головы сложить, так воля ваша, а я со своими людьми отъеду да в нетях скажусь, авось и пройдет гнев царский, какой бы царь не гневался.

Дверь избы затворилась и внутри воцарилась полная тишина.

- Вот всякое я, Миша, видел, и людей разных знал, - задумчиво проговорил Борис Петрович, - и хороших, и плохих, но чтоб хороший товарищ вмиг мудаком становился, такого не вспомню.

***

Хозяин небольшой, но неплохо освещенной горницы в задумчивости смотрел на слюдяное окошко, почти не пропускавшее свет звезд. Сообщение, только что полученное от доверенного человека, вселяло определенный оптимизм. Хотя, конечно, это как посмотреть.

Ведь если так посмотреть, то Миша больно широко шагает, советов старших (даже царевых) не слушает, поступает так, как ему вздумается. Да и удачлив сверх меры. Вот и патриарх снова на совете защищал его перед государем. Такой человек у престола, который хозяин комнаты уже считал практически своим (единственная преграда - старый бездетный брат, потерявший хватку) может быть опасен, весьма и весьма. Стоит рубить таким крылья сразу, перед тем, как они набрали высоту, с которой до них так просто не дотянуться.

Вот если этак посмотреть, то не все так просто - кто-то же должен, наконец, остановить этого беглого холопа, называющего себя воеводой царя Дмитрия. Видел он этого царя, ничего царственного в нем не было. Но остановить-то надо. Ведь и Кольцов-Мосальский, и брат мужчины, Иван, не последние воеводы, а разгромить его так и не смогли. Может, к Мише удача будет более благосклонна. Тем более его человек, встречавшийся с ним в Серпухове, отозвался о нем, как о весьма неглупом молодом человеке, оправдывающем все выданные родней авансы.

Может, все же дать ему шанс? Вот и Пафнутий, слуга верный и давний, говорит, что выйдет из парня толк, если в нужную сторону подвинуть. А если что, так можно всегда подтолкнуть более грубыми методами. Мало ли на Руси хворей да татей, неужели никто и рядом не пройдет с племянником? Тем более, ряд действий он уже предпринял - голландец получил заверения в нужных льготах, находящиеся под впечатлением от Михаила воеводы Шеин с Валуевым далеко на юге, а опытного Акинфиева нужные люди от него вовремя убрали, да и взрыв в башне удачно прогремел.

Что же, покажет время, как оно там будет, а пока последний подарок племяннику, старый упрямец Кольцов-Мосальский, понявший намек, что прорыв Болотникова к Москве можно будет объяснить неопытностью и упрямством молодого Скопина, уже спешит в вотчины, подальше от опасности. А если Михаил вдруг победит? Не повезет теперь Владимиру Васильевичу.

- Наська, позови Пафнутия, - крикнул мужчина в сторону двери, - дело к нему есть, пусть ждет меня в людской, как буду готов выйду туда.

Приятную тяжесть Шапки Мономаха доверить другим нельзя, тут отдельный подход нужен.

***

Полки строились к атаке. Уже практически полчаса ударные силы, на которые возлагались наибольшие надежды, выходили на позиции, практически на берегу реки, прикрытые молодым лесом. Вряд ли юный Скопин настолько глуп, чтобы палить ценный порох на предельной дистанции, а лучников, после выходки этого напыщенного и битого воеводы, уведшего, вольно или невольно, практически все отряды поместной конницы, даже из числа той, которой передал Иван Шуйский, пожалуй, умнейший из всех троих братьев. Без ложной скромности, идея предоставить возможность Кольцову-Мосальскому сбежать из-под Лопасни была если не великолепной, то достаточно близкой к этому.

Теперь, мало того, что противник боялся его, Болотникова, так еще и лишился своей самой боеспособной части. Нет, пехоту, после того, как он увидел ее в действии, Иван Исаевич зауважал. Только все равно, никакая пехота не выдержит атаки кавалерии в чистом поле.

- Воевода Иван Исаевич, - обратился к нему подошедший Теремской, перебежавший к нему вместе со своими людьми под Калугой, - мои ребята готовы, как только казачки и охотники их потрепают, мы и двинемся.

- Хорошо, я дам сигнал, - кивнул Болотников.

План сражения был прост. Скопин-Шуйский, не будь глупцом, конечно, укрепил переправу, и ждет его, закопавшись в землю как твой крот. Однако не зря его разъезды постоянно беспокоили обороняющихся, то и дело посылая несколько стрел в сторону посошников. Пусть юный князь продолжает думать, что сумел все предусмотреть. А мы пока, потихоньку и своим обычаем, как деды и отцы рассказывали.

- Атаман, командуй своим казачкам, пусть начинают.

***

Болотников, я тебе это еще вспомню. Мало того, что всю ночь шумел, заставляя держать наготове наличные силы, так как только начало светать, оказалось, что его армия уже строится в боевые порядки. Они-то поспали, пока всадники создавали видимость подготовки к ночному бою, в отличии от моих ратников. Вот видно, человек и числом, и умением воевать обучен.

Было уже утро, когда мы, выстроившись в боевые порядки, готовились к встрече гостей. Вроде все приготовления были сделаны, да вот что-то явно выбивалось из общей картины. Стрельцы заняли свои места в гуляй-городах по обе стороны от позиций пехоты, пикинеры с мушкетерами подготовились и встали в строй. Действуя скорее с большей, чем следует предосторожностью, я приказал седлать всех поместных всадников, которые у нас остались. Их было немногим больше нескольких сотен, но как резерв - пойдет. Сам я, привычно, занял место среди своих воинов, возглавив четвертую роту Сосновского полка, стоявшую во второй линии. Лютервельд, с легкой руки дяди Бориса Татева становящийся Лютервелевым, возглавил первую роту, стоявшую на самом опасном участке.

- Воевода, идут! - вырвал меня из мыслей крик одного из ратников.

Действительно, начали. Первыми, судя по яркому бессмысленному набору цветов, идут казачки. Это в моем времени они были верными слугами царю, здесь они пока еще дикие донельзя. Успел убедиться еще после Ельца.

- Стоять, рано! - делаю жест стрельцам, - дайте им подойти ближе, а как будете видеть, по десяткам.

Стрельцы, присланные из Москвы, хотя и тренировались с Лютервельдом, пока ожидали подхода Болотникова, однако до конца еще явно не освоили новую тактику. Будем думать, что базовых навыков элите войска Московского Царства хватит.

- Плутонг! - слышу четкие команды Иоганна. Этот знает, что делать, можно быть спокойным.

Первый залп пришелся прямо в цель. Неплотные казачьи ряды дрогнули, и откатившись назад, начали строиться для новой атаки. Боковым зрением замечаю солнечный зайчик, отражающийся на гладкой водной поверхности. Интересно, это кто-то специально слепит? Не важно.

Следующая волна противника была уже сильнее. Атаковавшие казаки, не отличаясь особенной стойкостью, смогли пробиться сквозь ряды кольев, но были остановлены плотным огнем из острожков, не дававшим им приблизиться к пехотному строю.

Снова пауза, все могут отдышаться и подготовиться к новой волне. И снова солнечный зайчик, пляшущий где-то левее моего взгляда. Да что же такое.

Третий натиск, четвертый натиск. Казаки, все с меньшей охотой лезшие на наши плотные ряды, уже не доставляли нам особого беспокойства. После последней атаки, казачьи сотни откатились далеко в тыл, скрывшись в небольшом лесу, росшем прямо на обрывистом берегу.

Я прилег отдохнуть на траву, чуть поодаль от своих подчиненных, но достаточно близко, чтобы вернуться к ним за несколько мгновений. Прищурившись, я наблюдал за небом. Тут мое уединение нарушил Иоганн. Подойдя ко мне, он нагнулся и прошептал:

- Фюрст, вы можете назвать меня параноиком, но левое полевое укрепление стреляло в половину от своего залпа.

- Княже, идут! Наши!

Я аж вскочил на ноги, и показав жестом Лютервельду, что я услышал его, подошел к задним рядам. Действительно, это был мой полуполк. Вернее, уже не мой, но это были те, кого мы считали пропавшими в Калуге. Мы привычно ждали, когда новая волна атакующих подойдет достаточно близко для наших выстрелов, как вдруг, все тем же боковым зрением, я заметил, как левый гуляй-город направил на нас свои ружья.

Не успев сообразить, что делать, я резко дернулся в сторону, и упал плашмя. Подняв голову, я увидел, как почти половина рот, стоявших во второй линии, была на земле. Кто-то был ранен, но большая часть воинов, по всей видимости, были мертвы. Во мне вскипело что-то глубокое, не принадлежащее мне. Рывком поднявшись на ноги, я было обернулся в сторону Иоганна, но тот все сделал верно и без моей команды - первые роты быстрым шагом шли на сближение с атакующими, выходя с прикрытой позиции, но оказываясь вне опасного ближнего огня с левого гуляй-города. Вынув из ножен саблю, я обернулся к своим людям, приходившим в себя после первого шока, и во всю мощь прокричал:

- За Веру, Царя и Отечество!

Последние слова были сказаны мной уже у зацепов, скреплявших стену полевого укрепления. Не знаю, поняли ли мой крик воины, и придали ли они ему значения, но результат моего призыва был виден. Задние роты ворвались внутрь вслед за мной. Предатели из числа стрельцов явно не ожидали, что застигнутые врасплох вчерашние крестьяне смогут так быстро сориентироваться и нанести удар - их ружья еще не были заряжены, бердыши отложены в сторону, а сабли убраны в ножны. Пусть еще кто-то пожалуется мне на муштру Лютервельда, лично к нему отправлю за дополнительными занятиями.

Тем временем, сзади слышался гулкий ружейный залп - видимо второй острожек был не в курсе планов своих коллег по стрелецким слободам и добросовестно продолжал выполнять свою задачу.

Внутри левого гуляй-города кипел бой. Я, находясь на острие схватки, наносил беспорядочные удары, стараясь задеть как можно больше стрельцов, всех до кого мог дотянуться. Предатели сделали попытку организовать оборону, но, по всей видимости, это было просто невозможно. Наконец, пространство вокруг было полностью зачищено, а внутри были только мои люди.

- Что стоите, там наших бьют! - не своим голосом прокричал я, - Мушкетеры, занимайте укрепление, пикинеры, за мной!

Мы добрались до места схватки как нельзя вовремя. Болотников постоянно отправлял новые резервы, тесня тонкую линию Лютервельда, лишенного опоры на укрепления. Подкрепление позволило ему выровнять строй, а увидя, что острожек снова занят нами, Иоганн дал знак двигаться назад. Ряды пикинеров, держа строй, шаг за шагом возвращались под защиту укреплений.

Атакующие восприняли это как знак, что еще немного, и победа будет у них и усилили натиск. В этой жуткой толпе смешались все - мои люди, солдаты Теремского, казаки, вчерашние крестьяне. И все-таки, нам удалось выдержать натиск. Как только мой полк, весьма потрепанный, но вполне боеспособный, вернулся на первоначальную позицию, из острожков грянули залпы. Атакующие нас, потеряв строй задолго до того, как оказались в ловушке, не выдержали стены огня и побежали.

Это был шанс. Мы двинулись вперед. Наше наступление поддержал и Татев. Долго лишенный возможности вступить в сражение, Борис Петрович выбрал момент, и влетел в открытый нами коридор, нанося бегущим противникам значительный урон. За кавалерией шли пикинеры, но дело было закончено. Войско Болотникова, несмотря на все еще имеющиеся преимущество в численности, перестало существовать.

Теперь можно и передохнуть. Передовые отряды, из числа поместной конницы, уже были на другом берегу, и без сопротивления рубили бегущих сторонников самозванца. Следом шли воины моего полка, бросившие пики и орудовавшие трофейными саблями и тесаками. Исход сражения был понятен. Участвовать же в начавшейся бойне на том берегу мне совершенно не хотелось, все таки не до конца слился с суровым XVII веком, хотя и нахожусь здесь больше полугода.

***

Иван Исаевич бежал, несся во весь опор, подгоняя своего коня всеми известными ему способами. Главное успеть, выскочить на простор степей, а там всегда можно вернуться в одну из верных крепостей. Серпухов, Тула, выбор достаточно велик. Но главное, успеть вырваться.

Болотников оставил позади звуки боя. Да, там уже было нечего делать. Армия, лишившись своей самой дисциплинированной и боеспособной части пехоты, лишившись сбежавшей с поля боя поместной конницы, поддавшейся панике, лишившись своих командиров, успевших похватать коней и ринуться на юг, видя приближавшихся всадников сторонников царя Василия, потеряла всякое управление и перестала существовать.

Сбоку прозвучал выстрел. Бывший боярский сын, воевода Дмитрия Ивановича, не успел понять, откуда он прозвучал.

Казак, в широких штанах и трофейной пистолью, по всей видимости османской, осматривал добычу. Доспех был хорошим, но не снять его просто так. Сабля тоже неплоха, пожалуй, стоит взять.

Топот копыт спугнул казака. Он выучил урок, преподанный ему царской армией. С Скопиным-Шуйским дурных связываться нет.

***

Это был разгром, полный и окончательный. Еще нет вестей о переходе под наш контроль городов, еще не стихли последние звуки боя, но все было ясно - войско восставших перестало существовать. Где был сам Болотников ответить никто не мог, но не думаю, что он сумел бы уйти далеко. Кроме того, в отличии от моей истории, второй армии, поддерживавшей его с другой стороны не было. Пора было писать победную реляцию. Оставался один вопрос - почему предали московские стрельцы?

Удобно лежа в центре лагеря Болотникова, я слушал доклад Лютервельда. По всему выходило, что победили мы чудом. И моего полка, в большей его части, больше нет. Потери были просто невообразимыми. Две трети пикинеров, и почти половина от всех мушкетеров выбыли из строя. Да, кто-то излечится от ран и вернется, но легкораненых было меньшинство. Большая часть погибла в ходе контратаки. Сам немецкий офицер стоял сейчас передо мной с рукой, перевязанной какими-то тряпками, а засохшие капли крови покрывали почти все его лицо.

- Фюрст, как вы просили, рассказываю, - начал немец, - силы Bolotnikova рассеяны, позволю предположить, что перестали существовать. Пленных немного, в основном из казаков и дворян, наших людей практически нет. Они были в числе тех, кто попал под перекрестный огонь у фортификаций.

- Жаль их, сукины дети, конечно, но все же наши сукины дети.

- Это сражение, фюрст, - флегматично заметил Иоганн, - не мы их, так они нас. Касательно трофеев, взятых на поле, сказать не могу, их подсчетом занимаются царские дьяки вместе с людьми фюрста Бориса Татева. Сам лидер восставших исчез, последний кто его видел был его адъютант, по его словам, он взял своего коня и направился в сторону леса. Кавалерия отправилась на поиски, но если он ушел достаточно далеко, шансы его достичь невелики. В остальном, несмотря на победу, сражаться в течении ближайшего времени мы не сможем, нужно время, чтобы получить подкрепление и обучить его.

- А что твой визави? Как себя показал? - с иронией спросил я.

- О, этот Yakov, фюрст, чрезвычайно везуч. Он вызвался встать в первые ряды пикинеров и, хоть мне и не хочется признавать этого, с честью выстоял в сражении. Если хотите моего мнения, из него может получится толковый солдат, хоть он и упрямый да горячий до утех.

- Кто бы говорил, Иоганн, - усмехнулся я, - готовь полк к выдвижению как можно скорее. Нам нужно в столицу, с крепостями справятся царские ратники.

- В течении пары дней будем готовы двигаться, фюрст, - слегка замявшись, немец продолжил, - мне хотелось бы уточнить, не знаете ли вы, где можно найти священника в этом славном селении? А также, не могли бы вы одолжить мне несколько талеров?

От неожиданности я привстал и пристально посмотрел на него.

- Друг мой, сейчас, к сожалению, у меня с собой нет, но я же плачу тебе жалованье? И зачем тебе, расскажи, священник? Местный батюшка, полагаю, где-то бегает в местных лесах, а все, кого мы смогли отыскать, сейчас окормляют свою паству и помогают страждущим. Да к тому же, если мне не изменяет память, вчера ты принадлежал к числу сторонников Лютера.

- Мне не срочно, фюрст, - смутился Иоганн, - но все же хотелось бы закончить дела до того, как мы отправимся в дорогу. А то не правильно будет.

- Ты знаешь, Лютервельд, что скрывать истинные намерения от командира после битвы неправильно? - спросил я, глядя на немца в упор.

- Фюрст, Марфа ответила согласием на мое предложение последовать за мной, но поставила ряд условий. В числе этих условий получение мною вашего согласия, выплата за нее каких-то платежей в счет местного юнкера и переход в православие, - тихо сказал совершенно потерявший свой обыкновенно бодро-флегматичный вид немецкий офицер.

- Вот оно что, и до тебя добрался Купидон, друг мой, - ответил я, с трудом сдерживая смех, сохраняя важное выражение лица, - найдем тебе и пару рублей, или сколько хочет помещик, и батюшку. Но только насчет епитимий сам с ним разговаривай, или дядю попроси, он, после того, как наши воины выстояли тебя зауважал. А так, советов и любви, Иоганн.

- Благодарю, - произнес просветлевший Лютервельд, - тотчас все устрою.

- И на свадьбу не забудь позвать, дружкой буду, - уже не скрывая улыбки, прокричал на немецком я вслед ринувшемуся в сторону князя Татева Иоганну.

Вернувшись в лежачее положение, я снова посмотрел на голубое небо. Смуту, вероятно, я завершил. Теперь нужно сделать все, чтобы мой дорогой дядя не начал ее снова, а то человек он многих талантов. Пора возвращаться в столицу к царскому двору, желательно избегая чаш вина и подарков от царственных родственников.