Князь Рожденный в ночи

Предисловие

Перед вами история, которую я никогда не планировал рассказывать. По крайней мере, не так и не сейчас. Но время имеет обыкновение расставлять всё по своим местам, и то, что долгие годы хранилось в архивах памяти, в старых дневниках и пыльных папках с грифом «секретно», однажды потребовало выхода.

Всё началось в июле 2025 года. Обычный, казалось бы, перелет Москва – Стамбул, деловая встреча с турецкими партнерами, а дальше – две недели обещанного отдыха в горах у озера Ван. Я ехал за древностями, за урартскими клинописными табличками, за научным открытием, которое должно было перевернуть представления о целой эпохе. У меня была карта – подлинная, V века до нашей эры, с царской печатью. Были координаты, было предвкушение.

Я не знал тогда, что сам стану артефактом. Что меня, словно глиняную табличку с полустертыми знаками, выбросит из привычного времени в чужую эпоху. Что вместо поисков урартских древностей я окажусь в самом сердце Османской империи конца XIX века – в мире, где еще живы султаны, где пахнет опиумом и корицей, где по ночам правят тени, а за фасадом европейского лоска скрываются интриги, способные перекроить карту Европы.

1890 год встретил меня мальчишкой в чужом теле, с чужой памятью, с чужим прошлым, которое не отпускало, являясь в снах обрывками – самобеглые коляски, железные птицы в небе, женщина с каштановыми волосами и огромный черный щенок. И перстень с незнакомым знаком на шее – единственная нить, ведущая в никуда.

Эта книга – не мемуары и не исторический трактат. Это попытка собрать воедино осколки того, кем я был и кем стал. В ней будет всё: побеги и погони, тайные общества и политические заговоры, дружба, которая держится крепче стали, и месть, от которой стынет кровь. Будут шпионы великих держав и контрабандисты Ночного двора, величественные дворцы Константинополя и вонючие катакомбы, где цена жизни – медяк.

Здесь нет вымысла. Во всяком случае, сознательного. Есть только то, что я видел своими глазами, слышал своими ушами, и то, что сохранила моя расколотая память. Имена некоторых действующих лиц изменены по причинам, которые, надеюсь, станут понятны по ходу повествования. Другие названы так, как я их запомнил, когда был Мишелем, Шахрияром, Песцом. Когда был мальчишкой, который слишком быстро стал взрослым.

Возможно, читатель найдет эту историю неправдоподобной. Возможно, сочтет меня сумасшедшим или лжецом. Я не стану переубеждать. Я лишь предлагаю вам путешествие во времени, которое пережил один человек. Путешествие, в котором прошлое оказалось не менее опасным и запутанным, чем будущее, а настоящее – лишь тонкая грань между ними.

И если, закрывая последнюю страницу, вы спросите себя: «А что, если всё это правда?» – значит, я достиг цели. Значит, история услышана.

Пристегнитесь. Мы отправляемся в Константинополь, 1890 год. В город, где правят султаны и шпионы, где за каждым углом ждет смерть или удача и где один потерянный мальчик пытается найти свой путь среди теней великих империй.

Добро пожаловать в мою жизнь.

Пролог

Июль 2025 года. Москва, Шереметьево

Наконец-то. Деловые кандалы сброшены, я свободен. Две недели чистого воздуха, гор и... серьезной полевой работы. Пока новенький GLS бесшумно глотал километры МКАДа, я мысленно сверял спутниковые снимки турецко-армянского пограничья с контурами на древней копии в планшете. Шереметьево встретило привычным гулким хаосом. Контроль – дело пяти минут. Весь скарб, кроме ноута и походного мультитула, уже летел в Ван. Я ехал за открытиями, а не за чемоданами.

– Привет, Гриш! Как дорога? – Борис вынырнул из толпы, как бурый медведь из чащи. Бывший мастер спорта по самбо (сборная Союза!), он и сейчас, несмотря на изрядную «заплывчатость» и седину, излучал силу. Мой друг детства, брат по духу и главный «грузчик» в наших авантюрах. – Глаза-то какие уставшие! Прямо со сделки? Как прошло?

– Прямо, Борь. – Я пожал его лапищу. – Давай перекусим, пока рейс не объявили. А то опять начнется: «Григорий Викторович, взгляните на контракт», «Григорий Викторович, тут форс-мажор…» – Я передразнил свою секретаршу. – Все прошло. Два года подготовки – и строим завод в Китае. Точка.

– Поесть – святое! – Борис оживился, хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял. – Знаю тут блинчики – пальчики оближешь. В «Сибирских блинах». Пошли! – Он своим внушительным видом легко раздвигал толпу, как ледокол мелкий лед. – А я думал, вы уже того... построили.

За столиком в шумном кафе, заваленном чемоданами и сонными пассажирами, Борис вдруг помрачнел. Отвечал односложно.

– Как Марина? Дети? – спросил я, отодвигая тарелку с почти нетронутыми блинами.

– Да нормально у них все... – буркнул он, яростно ковыряя вилкой свой блин.

«Нормально» у Бориса звучало как приговор. Я знал этого человека тридцать лет.

– Борь, – я положил руку ему на мощное запястье, – не гони. Что случилось? Алешка?

Он вздохнул, тяжело.

– Да... балбес. Мой Lexus... в хлам. – Он ткнул в телефон. Экран показал металлический гроб, что когда-то был автомобилем. – Врезался в отбойник на Ленинградке. Сто двадцать. Выжил чудом. Сломана ключица. А Маринка... – голос сорвался, – орет: «Я ж говорила, купи ему “девятку”!». А я... Вот скажи честно, – он впился в меня взглядом, – будь он на развалюхе... он бы жив сейчас был? Или этот металлолом его спас?

Я посмотрел на фото искореженного авто, потом на друга. В его глазах стояла настоящая боль – не за машину.

– Борь, машина – кусок железа. Алеша жив. Это главное. Железо... возьми мой Prado. Старенький, но верный. Тот, на котором мы в Карелию гоняли. Танк, а не машина.

Борис фыркнул.

– Ага, возьму. Я ж не миллионер, как ты. Только вот... «Прадик»... твой же памятник молодости.

– Бери, не думай, пока дают, – я подмигнул. – Стоит, пылится. Только помнишь про АКПП в ущелье под Питером? Чуть не встали.

– Помню, – хмыкнул Борис. – Чуть пешком не пошли. Ладно, уговорил. На месяц. – Он махнул рукой. – Гриш, а Ван-то зачем? Серьезно. Горы – понятно. Но озеро? Там же пустошь. Или ты в археологию ударился?

Я отпил кофе. Слишком крепкий.

– Ну, Борь, там же Урарту. Крепости, клинопись... Места древние. Можно полазить... – начал я.

– Григорий Викторович, – Борис положил вилку с театральной вежливостью, – вы врете. Как в Йемене про царицу Савскую. Помнишь черепки и бедуинов с калашами?

Я вздохнул. Признак хорошей дружбы – когда тебя раскусывают с полуслова.

– Ладно, сдаюсь. Сашка в Стамбуле все равно проболтается. Короче... мне подсунули карту. Древнюю. За сумму, от которой мурашки по спине.

– Ага, – фыркнул Борис, – как та карта Колчака под Тюменью? Мы в сугробе чуть не замерзли!

– Нет! – я понизил голос. – Эксперты – музейные, серьезные – подтвердили: подлинная урартская карта. V век до н. э. Мои ребята сверили со снимками, архивами... Есть два конкретных квадрата в горах у Вана. Очень перспективных.

– Перспективных для чего? – Борис прищурился. – Для обморожения? Или для чабанов с автоматами?

– Для научного открытия, Борь. – Я посмотрел ему прямо в глаза. – Карта указывает на место, не тронутое мародерами. Возможно, не разграбленное захоронение знати. Или храмовый комплекс. Или архив глиняных табличек. Что-то, что заставит переписать учебники по истории Урарту. Знак на карте уникальный – похож на царскую печать. Мои лингвисты бьются над парой клинописных символов рядом. Это может быть... ключ.

Борис молчал. Скепсис боролся с азартом в его глазах. Я знал этот взгляд – перед прыжком с парашютом или ввязавшись в драку за меня лет двадцать назад.

– И ради этого... – он обвел рукой шумный аэропорт, – летим в глушь? Рискуем шеями?

– Гарантий нет, – честно сказал я. – Дороги – ад. Местность – не сахар. Политически неспокойно. Но шанс есть. Настоящий шанс найти то, что искали десятилетиями. Не черепки. И потом, – я ухмыльнулся, – тебе разве плохо со мной? Раз в год выбираемся. А то твои тренировки... – кивнул я на его солидный живот.

– Да неинтересны мне твои йоги и тайский бокс! – заворчал Борис, но в глазах зажегся знакомый огонек авантюризма. – Самбо – вот спорт! Ладно, Гриш. Вписываюсь. Но если опять поле... – он постучал вилкой по тарелке с недоеденным блином, – этим блинчиком получишь.

– Договорились, – засмеялся я. Громкоговоритель властно объявил наш рейс. – Пора. Наука ждет, Борь. И надеюсь, твой аппетит к приключениям не иссяк?

– Пока нет, – проворчал он, вставая с легким скрипом коленей. – Но твой Ван лучше бы стоил того. Иначе напомню про Йемен и Тюмень. Сочно.

– Верю, – я схватил свой потертый экспедиционный рюкзак. – Пошли. В Стамбуле Димка с Сашей ждут. И помни – про карту и «царскую печать» ни гу-гу. Особенно Сашке.

– Особенно Сашке, – кивнул Борис, подхватывая свою огромную сумку. – Он как громкоговоритель. Пойдем, миллионер. Твои блинчики – твоя и посадка.

Бизнес-класс. Рейс SU 2130 Москва – Стамбул

Кожа кресел пахла новизной, тишину нарушал лишь едва слышный гул двигателей. Стюардесса с безупречной улыбкой протянула бокалы с Dom Pérignon. Борис развалился в кресле, как медведь в берлоге:

– Не то что тот проклятый «кукурузник» в Йемен, Гриш. Помнишь, ты орал: «Борь, где мой парашют?!»

– Орал ты! – засмеялся я, отхлебывая шампанское. – Трясло так, что зубы вылетали. А ты орал громче двигателя!

Загудел мой телефон. «Виктория». Эффективность – ее второе имя. Взял.

– Да, Вика.

– Григорий Викторович, я вам на почту договор новый скинула. По закупкам в Китае, вы просили, сразу, как скинут – продублировать звонком. Все ли в порядке? Нужны правки? – Голос был деловитым, но я знал – она переживает.

– Спасибо, Виктория. Получил. Все в порядке, гениально, как всегда. – Я бегло просмотрел PDF на экране. Серьезный контракт. Не миллиард, но очень солидная «курочка». – Перезвоню, как прилечу. Спасибо.

– Удачи вам, Григорий Викторович. Ждем с открытием! – Она отключилась.

– Две недели без тебя – контора рухнет? – проворчал Борис, допивая свой коньяк.

– Рухнет, – пошутил я. – Но мы-то улетели.

– В глушь надо лететь, чтоб телефон «не але», – философски заметил Борис, удобнее устраиваясь.

– Ага. В следующий раз так и сделаем. Наверное, – улыбнулся я. Самолет начал разбег.

– Гриш, – Борис прищурился, глядя в иллюминатор на удаляющуюся взлетку, – а нафига нам Стамбул-то сначала? Опять приятное с полезным? Или заодно поработаем? – В его голосе звучало здоровое недоверие.

– Не. – Я откинулся на спинку кресла. – Просто захотелось пару дней там потоптаться. И не спрашивай почему. Захотелось – и все. – И это была чистая правда. Помимо запланированной короткой встречи с турецкими партнерами (которую можно было провести где угодно), когда я покупал билеты, меня вдруг с непреодолимой силой потянуло именно в Стамбул. Как будто невидимая нить.

Стамбул. Аэропорт имени Сабихи Гекчен

Полет прошел без приключений – дремота, мерный гул, пресная еда. Стамбул встретил нас ударом влажного жара, как только мы вырвались из прохладного, кондиционированного нутра аэропорта. Июльский полдень. Духота, обжигающая легкие. Гомон толпы, визг тормозов такси, выкрики на турецком – все сплелось в оглушительный, непрерывный рев. Народу – тьма, поток людей и тележек с багажом казался бесконечным. Благо, в этой суматохе, как скала, стоял невозмутимый человек с аккуратной табличкой: Mr. Ptitsyn Group. Я фыркнул.

– Видишь? – ткнул я локтем Бориса, протискиваясь вперед. – Чистая димоновская подколка. «Птицын Групп». И Воронцов, и Соколов – фамилии-то птичьи. Ну, ладно, отыграемся потом.

Борис, снимая пилотку и вытирая платком лысину, хмыкнул, отстраняя локтем назойливого носильщика:

– Пущай тешится, балда. Лишь бы тачка не подвела. А то как в том Каире помнишь? – Он многозначительно хрустнул суставами.

Мы пробились к водителю – подтянутому турку в темных очках и безупречно белой рубашке. Тот чуть кивнул: «Мистер Птицын?» – и жестом показал на выход. Голос ровный, без эмоций.

Воздух обволок кожу липкой, соленой пленкой. Запахи – густой микс выхлопов, жареных каштанов и крепчайшего кофе из соседнего ларька. У тротуара, выделяясь глянцевым блеском, стоял черный Range Rover Velar – солидный городской хищник.

Рядом, в тени здания, стояли двое. Увидев нас, оживились.

Дима отделился от стены первым. Высокий, поджарый, в идеально сидящих темных чинос и легкой рубашке из технической ткани дорогого бренда. Стиль – функциональная элегантность. На шее – неброский ремешок, на котором висела компактная, но явно профессиональная камера (Leica M – мелькнуло у меня). Стрижка короткая, лицо с легкой скульптурной резкостью – человека, привыкшего видеть мир через объектив и ловить момент. Улыбка сдержанная, но искренняя. Взгляд быстрый, оценивающий – сканировал нас, обстановку.

– Гриш. Борь. – Рукопожатие твердое, ладонь сухая. Голос спокойный, без лишних децибел. – Долетели. Аэропорт – лабиринт знатный. Багаж ваш уже в машине. – Легкий кивок на черный Range Rover, где за тонированным стеклом угадывались очертания наших рюкзаков. Никаких бейджиков. Дима выше этого.

Сашка – меньше ростом, но казался больше из-за фонтанирующей энергии. Круглое лицо, очки в тонкой титановой оправе, сбившиеся набок. Одет в практичные походные штаны и поло, но выглядел аккуратно. За плечами – небольшой городской рюкзак, набитый, судя по очертаниям, бумагами и планшетом. Его буквально распирало.

– Ребята! Вы не поверите, что я нашел! Прямо в старом городе...

– Стоп-стоп, – поднял руку я. – Сначала до отеля, потом обед и только потом твои открытия. У нас впереди пара дней в Стамбуле, успеем посмотреть местные древности.

– Но... – попытался возразить Саша.

– Никаких «но», – отрезал Борис. – Сначала отдых, потом приключения. Таков закон.

Дмитрий лишь улыбнулся, наблюдая за этой сценой. Его камера, словно живой организм, уже жаждала новых кадров.

– Ладно, поехали в этот ваш отель, – пробурчал Сашка, всем своим видом показывая, как невыносимо ему ждать. – Гении археологии...

Борис, пропуская мимо ушей часть сашкиного потока, обошел Range Rover, похлопал ладонью по крылу:

– Машина. Респект, Димон. Не то что та каирская развалюха. – Он бросил одобрительный взгляд на Диму. – Чувствуется рука мастера.

– Старался, – Дима легко коснулся капота. – Для города и переезда к аэродрому – то, что надо. Вместительный, кондей ледяной. Куда движем? В отель? Или может, сразу глотнем стамбульского воздуха? Ланч с партнерами – завтра, время есть.

Я взглянул на часы. Влажный жар обволакивал, городской гул давил, но где-то глубже усталости и деловой рутины жило то самое необъяснимое чувство – магнитное притяжение к этому городу. Оно заставило свернуть с прямого пути к Вану. Стамбул ждал. И где-то в его древних улочках, среди криков муэдзинов и аромата кофе, таилась первая загадка этой поездки. Зачем? Ответ витал в липком воздухе.

– В отель, – сказал я, открывая тяжелую дверь внедорожника. Прохлада салона ударила в лицо. – Встреча – завтра. Сегодня... акклиматизируемся. Осматриваемся.

«И пытаемся понять, что же меня сюда так неудержимо потянуло», – добавил я про себя, усаживаясь в мягкое кресло. Город за тонированным стеклом поплыл мимо – пестрый, шумный, дышащий тысячелетиями. Он хранил свои тайны. Одну из них, казалось, он приберег специально для меня.

В машине Саша еще пару раз пытался начать разговор о своих находках, но мы все на него шикнули, пообещав, что выслушаем позже. Вместо этого мы стали делиться событиями, произошедшими с момента нашей последней встречи. Такие встречи случались не так часто, как нам бы хотелось, но все же мы старались собираться вместе не только ради археологических экспедиций. Мы часто ездили на различные соревнования – иногда как зрители, иногда как участники. А еще любили выбираться в горы, чтобы покататься на горных лыжах или, как Саша, на сноуборде.

Боря снова вернулся к теме своего сына Алексея и с досадой рассказал о разбитом «Лексусе». Дима же поделился приятной новостью: он отправил одну из своих фотографий на конкурс The Nature Photography Contest и теперь надеялся на победу.

Меня ребята не беспокоили, видя, что я занят изучением очередного договора, но при этом старались говорить достаточно громко, чтобы я мог следить за их разговором.

– Вика, добрый день. Подготовили информацию по аналитике того месторождения, о котором я просил? – проговорил я в телефон.

– Добрый день, Григорий Викторович. Нет еще. Говорят, им нужно еще пару дней.

– Скажи, что у них есть только один день. Жду информацию. По договору с Казахстаном все отлично, можно подписывать. Отправь к ним Генриха, пусть заедет еще в одну контору, он сам знает куда. Все, до вечера.

В трубке послышались гудки.

– Гриш, может, хватит уже работать? – все посмотрели на меня. Инициатором этого предложения выступил Боря. – Дай уже Вике от тебя отдохнуть.

– Все-все, заканчиваю.

– Гриш, а что за отель? – не унимался Саша.

– Mandarin Oriental, думаю, вам там очень понравится.

– Что-то я слышал про него, вертится на языке... – Саша задумчиво потер подбородок.

– Так мы же в таком же останавливались в Марракеше! – Дима полез искать что-то в телефоне. – Ну точно, вот же!

Он показал нам фотографии роскошных интерьеров и ухоженных садов.

– Вот это да! – восхитился Саша. – И как ты только умудрился забронировать такой шикарный отель для нашей экспедиции?

– Ну, знаете, когда ты можешь позволить себе роскошь, почему бы этим не воспользоваться? – усмехнулся я. – К тому же нам предстоит тяжелая работа, и хороший отдых перед ней не помешает.

Mandarin Oriental Bosphorus оправдал все ожидания. Вид из окон наших номеров буквально перехватывал дух: бирюзовый Босфор, рассекаемый белыми паромами, мосты, связывающие континенты, и старый город, купающийся в золоте заката. Даже Борис, обычно скупой на похвалы, пробурчал:

– Ладно, шикарно. Теперь понятно, зачем ты сюда нас заманил.

Саша же носился с телефоном, снимая панорамы и тут же выкладывая их с хештегом #ШикАрхеолога.

После легкого обеда с морепродуктами на террасе с тем же видом мы решили не терять времени. Я нанял проверенного гида – пожилого турка по имени Джевдет, чьи глаза светились знанием и страстью к истории. Он повел нас сквозь толпы туристов прямиком в сердце Османской империи.

Топкапы поразил масштабом. Джевдет водил нас по бесконечным залам гарема, сокровищнице, где бриллианты Кашикчи сверкали холодным светом, и шепотом, оглядываясь, показал потайной спуск в подземелье:

– Здесь, эфендимы, султаны прятали золото от янычар и врагов... И не только золото.

Его таинственный тон заставил даже Диму притихнуть и навести объектив на темный проем. Борис хмыкнул:

– Наш бы клад так спрятать.

Долмабахче ошеломил роскошью. Хрустальные люстры, позолота, паркет из эбенового дерева – контраст с аскетичной мощью Топкапы был разительным.

– Европа, – усмехнулся Борис, – вся в золоте, а империю прос... прос... просадили.

Джевдет лишь печально вздохнул.

Голубая мечеть Султанахмет встретила вечерней молитвой. Мы сняли обувь, и тишина под гигантским куполом, расписанным изникскими изразцами небесной синевы, обволакивала, как вода. Саша замер, задрав голову:

– Представляете, сколько труда...

Даже Борис стоял, не шаркая ногами.

Время текло. Джевдет, видя наш интерес, предложил:

– Гранд-Базар, эфендимы? Покупать – не покупать, но увидеть надо. Сердце Старого города бьется там.

Мы согласились.

Капалы Чарши (Гранд-Базар) обрушился на нас какофонией звуков, красок и запахов. Крики торговцев, ароматы специй, кофе, кожи, мерцание ламп на тысячах лавок. Мы быстро смешались с толпой. Дима, как репортер в горячей точке, исчез в переулках с фотоаппаратом наготове. Борис потянул Сашу к лавкам с кожаными куртками:

– Надо Алешке глянуть, а то скучает, балбес.

Я же, отставая, почувствовал знакомое, необъяснимое тянущее ощущение. Оно вело меня прочь от главных проходов, вглубь, в менее людные ряды, где торговали старинными вещами и ювелирными украшениями.

В узком переулке Kalpakçılar Caddesi (Ювелирная улица) мой взгляд упал на крохотную лавчонку. На коврике перед ней сидел древний старик в потертом камзоле и тюбетейке. Перед ним были разложены неброские старинные вещи: перстни с потускневшими камнями, серебряные цепочки, браслеты. И один медальон. Он был прост – круглый, из темного металла (бронза? серебро?), без явных украшений, лишь с едва различимым рельефным узором по краю. Но что-то в нем...

Я присел на корточки. Старик казался дремлющим, глаза закрыты. Я молча указал на медальон. В тот же миг его мутные, почти белесые глаза резко открылись. Он уставился прямо на меня – взгляд был острым, пронизывающим, совсем не старческим. И вдруг четко на русском, безо всякого акцента, он прошептал хрипло:

– Это... твой. – Прежде чем я успел опомниться, его костлявая, холодная рука схватила мою, вложила медальон в ладонь и сжала мои пальцы вокруг него. Медальон был на удивление теплым.

– Иди, – прошептал старик, все так же глядя мне в глаза. – Иди.

Он отпустил мою руку и снова закрыл глаза, словно ничего не произошло, погрузившись в немое ожидание следующего покупателя. Я замер, ошеломленный. Холодок пробежал по спине. Русский язык... «Твой»... Это было неслучайно. Я достал кошелек, вытащил купюру в сто евро и молча положил ее на коврик рядом со стариком. Он не пошевелился, не открыл глаз. Я встал и зашагал прочь, сжимая в кулаке медальон, чувствуя, что именно его я и искал.

Я нашел ребят у выхода, возле фонтана. Борис примерял кожаный жилет, Саша торговался за какую-то безделушку, Дима листал только что отснятые кадры. Моя бледность и сжатый кулак сразу привлекли внимание Димы.

– Гриш? Что случилось? – Он насторожился, мгновенно считывая состояние.

– Тут... один дед... – Я разжал ладонь, показав медальон. Рассказал все: мутные глаза, хриплый русский шепот, «Это твой», «Иди». Саша замер с открытым ртом, Борис свистнул.

– Мистика какая-то, – пробормотал Борис, осторожно потыкав медальон пальцем. – Теплый, говоришь? Странно.

– Надо вернуться! – воскликнул Саша, загоревшись азартом расследования. – Где лавка? Запомнил?

Мы потащили за собой слегка озадаченного Джевдета. Рассказанная мной история его явно заинтриговала, хотя он и качал головой: «Такие старики... призраки базара. Появляются и исчезают». Мы нырнули обратно в лабиринт Kalpakçılar Caddesi. Я вел их по памяти, петляя между рядами... И уперся в глухую стену. Лавчонки не было. На ее месте торговали яркими фабричными браслетами молодые парни, которые клялись, что никакого старика здесь не видели «вообще никогда». Мы обшарили соседние переулки – тщетно. Старик и его лавка растворились, как мираж. Даже Джевдет развел руками: «Магия Капалы Чарши, эфендим. Или джинны шутят». Медальон в моем кармане казался еще тяжелее.

Наутро. Переговоры

Встреча с турецкими партнерами прошла гладко и неожиданно продуктивно. Их представитель, господин Ялчин, оказался не только компетентным инженером, но и большим любителем кино. Уловив момент за кофе, я представил ему Диму и набросок нашего проекта: документальный фильм о поисках древностей Урарту, с акцентом на экспедиционные будни, красоту ландшафтов и научную значимость работы. Дима, обычно сдержанный, загорелся, показывал на планшете свои лучшие пейзажные и экспедиционные работы с прошлых вылазок.

– Потрясающе! – воскликнул Ялчин, разглядывая кадры Димы с вертолета над каньонами Каппадокии. – Такой взгляд! Мистер Соколов, вы – настоящий художник света. А мистер Воронцов... – он повернулся ко мне, – я чувствую вашу страсть к истории. Наша компания была бы рада выступить сопродюсером этого проекта. Считайте, что ваша экспедиция у озера Ван получила дополнительное финансирование... и объектив мирового уровня. – Он многозначительно улыбнулся. Рукопожатия были крепкими. Проект фильма дал неожиданный, но очень приятный бонус к основному контракту.

Озеро Ван. Две недели спустя

Высокогорный воздух, бирюзовая гладь огромного озера, суровые склоны – пейзажи были эпичны. Наш лагерь у подножия скалистого мыса выглядел образцово: прочные палатки, навес-столовая, генератор. Рядом стоял заляпанный грязью, но надежный Land Rover Defender 130, специально доставленный для бездорожья. Дима дни напролет запускал квадрокоптер с профессиональной камерой, снимая панорамы и сканируя труднодоступные склоны. Саша, обвешанный планшетами, мерной лентой и фотоаппаратами, лазил по всем уступам, зарисовывал, фотографировал, брал пробы грунта. Борис отвечал за лагерь и логистику, его мощная фигура была гарантией порядка.

Но Урарту молчало. Радиолокационные сканы, зачистка потенциальных точек по координатам древней карты, осмотр каждого подозрительного камня – ничего. Ни черепков, ни следов кладки, ни намека на захоронение или архив. Только ветер, солнце и бескрайнее озеро. Напряжение росло. Даже неугомонный Саша ходил притихший.

– Ну что, Григорий Викторович? – Борис подошел вечером ко мне у костра, протягивая кружку с чаем. Его голос звучал с преувеличенной серьезностью, но в глазах искрилось привычное ехидство. – Два года подготовки, баснословные деньги за карту, шикарный лагерь... И что нашли? Воздух горный целебный? Озеро красивое? Так это и без Урарту видно! Может, твои эксперты клинопись с гуано летучих мышей перепутали? – Он громко хохотнул.

Дима вздохнул, откладывая камеру:

– Борь, ну хватит. Места трудные, время было. Карта древняя – могло все засыпать, сместиться...

– Да! – поддержал Саша, хотя энтузиазм в его голосе был уже не тот. – Мы проверили квадраты по данным спутников и карты максимально тщательно! Возможно, нужно более глубокое сканирование, георадар...

– Которого у нас нет, – мрачно констатировал я, глядя на языки пламени. Разочарование грызло изнутри. Карта... Царская печать... Все это казалось теперь миражом. Я машинально сжал в кармане медальон. Он был прохладным.

Тишину нарушил только треск костра. И тогда я поднял голову, глядя на темный силуэт гор на противоположном берегу.

– Есть еще одно место, – сказал я тихо, но так, что все повернулись ко мне. – Долина Проклятых. Напротив. Там на старой карте был... другой знак. Менее четкий. Я думал, это погрешность. Но теперь... – Я достал медальон, покрутил его в пальцах. – Теперь я готов проверить. До вылета в Москву два дня. Успеем?

Борис перестал ухмыляться. Дима прищурился:

– Долина Проклятых? Там же скалы отвесные и дикие берега. Подходов почти нет.

– По воде, – сказал я. – Найдем лодку. Небольшую. Проверим береговую линию, пещеры. Быстрым рейдом.

Решение было принято. На следующий день мы сняли в ближайшей деревне старую, но крепкую деревянную моторку с местным лодочником по имени Мехмет. Он неохотно согласился идти к проклятому месту, бормоча что-то о злых духах и обрушившихся скалах.

Долина Проклятых оправдывала название. Мрачные базальтовые скалы вздымались из воды почти вертикально. Волны с глухим рокотом бились о камни. Дима снова запустил квадрокоптер, облетая скалы. Саша в бинокль выискивал хоть что-то похожее на вход. Мы медленно шли вдоль берега, Мехмет нервно курил у мотора. Солнце клонилось к закату, окрашивая скалы в кровавые тона. Надежда таяла.

– Вон там! – вдруг крикнул Саша, указывая чуть выше ватерлинии. – Видите? Темное пятно под скальным козырьком! Как щель!

Дима навел дрон. На экране планшета показался узкий, почти незаметный грот, частично скрытый нависающей скалой и корнями кустарника. Подойти на лодке вплотную было невозможно из-за рифов и волн. Только вплавь или ныряя.

– Я, – сказал я, уже скидывая ботинки и ветровку. Адреналин гнал усталость. Медальон в кармане шорт будто замерз.

– Гриш, подожди! – попытался удержать Дима. – Темно уже почти, вода холодная! Сначала дрон запущу внутрь...

– Нет времени, – отрезал я. – Закат. Завтра улетаем. Я быстро. Разведка. Если что – крикну.

Я прыгнул в ледяную воду Ванa. Соленая вода обожгла кожу. Доплыл до скалы, нырнул под нависающий камень. Вход был узким и низким. Пришлось нырнуть снова, пройдя под водой пару метров. Внутри был небольшой сырой грот. Воздух стоял спертый, пахло плесенью и... чем-то еще древним и пыльным. Я включил мощный водонепроницаемый фонарь на голове. Луч выхватил стены, покрытые сталактитами и темными подтеками. Пол усыпан камнями и щебнем. Я двинулся осторожно внутрь, глубже под свод скалы. Вода хлюпала под ногами. Сердце колотилось. Луч фонаря скользил по стенам, ища хоть что-то – знак, рисунок, обработанный камень...

Вдруг луч выхватил странный узор на дальней стене. Геометрический, переплетающийся... Похожий на край медальона! Я шагнул вперед, не сводя с него глаз...

И тогда из темной щели над головой, потревоженный светом и движением, с тихим шелестящим визгом вырвался рой летучих мышей! Они метались по гроту, слепые и испуганные, задевая мое лицо кожистыми крыльями. Я инстинктивно отпрянул, поднял руку, защищаясь... Нога поскользнулась на мокром камне. Я почувствовал, как тело теряет равновесие, как мир опрокидывается. Фонарь вырвался из рук и с глухим стуком упал на камни, свет его погас, оставив меня в полной, непроглядной тьме. Падение казалось бесконечным. Последнее, что я услышал перед ударом, был собственный стон и отдаленный, приглушенный водой крик снаружи – то ли Димы, то ли Саши...

1890 год. Окрестности Константинополя

Сознание вернулось внезапно, как вспышка боли. Она была везде, в висках, в спине, в сведенных судорогой мышцах. Это первое и единственное, что я чувствовал. Все остальное – сплошной туман, все было чужим. Было просто стойкое ощущение, что я не в своем теле. Все силы уходили на то, чтобы открыть глаза. На зубах что-то скрипело, видимо, песок. Наконец мне удалось открыть глаза, вокруг был хаос.

Звуков еще не было. Но был страх – липкий, всепроникающий, словно чужой. Страх ребенка. Где я? Мысль билась и пульсировала в голове, несмотря на боль. Я скорее догадывался о звуках, чем реально их слышал. Вот бьется в агонии лошадь, вот тот мужчина уже отходит к всевышнему.

Меня кто-то тряс за плечо. Красивый статный мужчина. Когда я сфокусировал на нем взгляд, он присел возле меня на колено, что-то говоря. Все мое существо кричало об опасности. Мужчина обнял меня – объятие было чужим, но где-то под ребрами екнуло, как глухой отзвук чего-то давно забытого. Прежде чем отпустить, он снял с себя массивный перстень и вложил его мне в руку. Пальцы сжались сами. Потом он развернул меня и толкнул в спину, в сторону от разгоравшейся схватки.

И я помчался что было сил. Мысль «бежать» была не моей, она просто жила в голове, как закон. Остановка равносильна смерти. Я обернулся. Мужчина смотрел мне вслед, его окружали несколько человек, которые не давали другим напасть на него. В груди защемило, а в глазах защипало. Кто он? Кто я? Ответов не было. Помахав ему на прощание рукой – жест вышел сам собой, без моей воли, – я побежал.

Бежал, пока были силы, потом шел, спотыкаясь. Шел куда глядели глаза. Очень сильно болела голова. Нащупал шишку и запекшуюся кровь на виске. Наверное, упал.

Когда окончательно стемнело, а сил идти дальше не было, решил остановиться. Вокруг простирались деревья и кустарники. И снова накатило это чувство – все не так. Шаги должны быть длиннее. Руки должны доставать до веток, до которых сейчас не дотягивались. Я даже остановился у старого дуба, приложил ладонь, попытался мысленно «достроить» себя. Потом увидел на коре старую зарубку. Присел, примерился. Зарубка оказалась у меня на уровне лба. Значит, я вот такого роста. Маленький. А чувствовал себя… большим. Тяжелым в этом маленьком, легком теле. От этой мысли закружилась голова.

Нашел скалу, расщелину. Протиснулся. «Идеальный размерчик. То, что доктор прописал», – сказал я вслух и испугался. Откуда эти слова? Какой доктор? Голос звучал привычно, но фраза была чужая.

Силы кончались. Хотелось есть и пить. Рука сама сорвала сосновую хвою и сунула в рот. Жевать было горько, но слюна пошла, и это было хоть что-то. Перед сном в голове мелькнуло лицо того мужчины и чувство острого, колющего долга. Это было не мое воспоминание. Это было что-то, что во мне жило отдельно.

Было очень холодно. Мерзли руки и ноги. Где-то в отдалении слышался собачий лай. Кто я такой? Почему меня хотят убить?

Подъем дался тяжело, все тело болело. Наверное, раньше я так не бегал. Пришлось размять конечности. Я поприседал, покрутил руками. Движения вышли какие-то резкие, четкие не по-детски. «Прям как в пионерлагере на зарядке», – мелькнула мысль. И сразу же – странное, леденящее чувство. Не страх. Скорее, смущение и отрицание. Как будто я вспомнил что-то очень личное и ненужное. Я отмахнулся от этой мысли.

Лай приближался. Надо сбить собак со следа. Нужен табак или перец, но его нет. Обыскал карманы: перочинный ножик, носовой платок, перстень. На шее – крестик и круглый медальон. Одежда вся в грязи и бурых, жестких пятнах. Кровь. Моя? Чужая? Меня от этой мысли стошнило.

Мысль пришла сразу готовая: вверх по камням. След на камне теряется. Полез. Это было мучительно. Короткие руки не хватались, ноги скользили. Я плакал от злости и бессилия. А пальцы сами находили щели, ступни упирались в невидимые выступы. Знания о том, как карабкаться, будто были, но это тело их не слушалось. Оно было слишком слабым.

Потом нашел речку. Потом, сам не поняв почему, полез на дерево и прыгнул на соседнее. Сорвался, больно ударился. Сделал еще несколько таких прыжков, будто выполнял чей-то приказ. Потом вошел в воду и пошел против течения. Логично. Искать будут ниже по течению. Я не раздумывал. Я просто знал.

Ноги быстро замерзли, стали ватными. Шел уже на одной силе воли. Нашел пруд. Усталость была такой, что даже голод отошел на второй план. Съел найденные орехи и фрукты, глядя на воду.

В воде отражался парень лет десяти. Незнакомое лицо. Темные волосы, прямой нос. Я смотрел на него и не чувствовал, что это я. И вдруг – резкий укол тревоги. Тело само присело еще до того, как я увидел их. Двое на другом берегу. Один в шароварах. Второй… …и в голове всплыло слово: денди. Оно пришло одиноко, без объяснений, но с каким-то знакомым, язвительным оттенком. Я не знал, что это значит. Но чувствовал – это про того человека в щегольском костюме.

Я затаился в воде, превратившись в мокрый комок дрожащих мышц. Слышал обрывки их разговора про бабушку, деньги, дедушку. Для меня это были просто слова, усиливающие страх. Но где-то внутри они откладывались, как важные.

Когда они ушли, я еще полчаса сидел в воде. Выбравшись, уже в полной темноте, поплелся к группе деревьев. Забрался на одно, снял ремень и привязал себя к толстой ветке. Это казалось правильным. Единственным верным действием.

Уснул, зажатый между веткой и стволом. Во сне не было ни споров, ни голосов. Было только тихое, нарастающее понимание: мир не соответствует тому, что я чувствую. А я не соответствую своему телу. И это пугало больше любых собак.

___________________________________________________________________________________________

А что если в прошлое попадет человек, способный убивать? Сумеет ли он предотвратить страшные события XX века? Итак, Франция 1917 года, Экспедиционный корпус. https://author.today/reader/531350/

1890 год. Тракт

Проснулся от холода. Он был не снаружи - он жил внутри костей, глубже голода, глубже усталости. Солнце висело высоко, но свет его казался чужим, выцветшим, будто сквозь мутное стекло. Вчерашняя одежда так и не просохла - только тяжелее стала, противно липла к телу, вытягивая остатки тепла.

Голод притих. Зато появилась дрожь - мелкая, противная, от которой сводило зубы и не слушались пальцы.

Я заставил себя встать. Кочевал по кустам, срывая всё, до чего мог дотянуться: жесткие, как камень, орехи, кислые, почти гнилые ягоды. Глотал не жуя - только бы заполнить пустоту внутри, только бы унять эту проклятую дрожь.

Собак не было слышно. Но я знал - они где-то есть. Это знание висело на шее холодным грузом, тяжелее любой цепи.

Плелся вдоль речушки, которая никуда не вела. Просто текла и текла, а я шел рядом, потому что идти вдоль воды было легче, чем продираться сквозь чащу. Кашель вырывался сам, сухой, рвущий горло. В глазах начало плыть - краски расползались, теряли границы, мир превращался в серую кашу.

Дорога появилась внезапно. Просто более темная полоса среди мокрой травы, с глубокими колеями, полными мутной воды. Она тянулась передо мной, как коридор, и я пошел по ней. Прямая линия - это было единственное, за что мог зацепиться уставший мозг.

Потом начались провалы.

Я не падал - мир просто наклонялся, уходил из-под ног, и я оказывался на земле, не помня, как это случилось. Время спуталось. То был день, то вдруг - багровые сумерки. И в этих сумерках, далеко-далеко, мигал огонек.

Окно. Жизнь. Тепло.

Мысль о тепле была такой же тусклой и далекой, как этот огонек. Живот скрутило новой судорогой - свинцовой, выкручивающей. Озноб стал таким сильным, что зубы выбивали дробь, которую я слышал где-то внутри собственного черепа. Огонек то появлялся, то исчезал. Мираж? Или игра больного разума, который медленно отключался?

Я сел прямо на землю. Сел и замер.

А может, не надо?

Мысль пришла откуда-то со стороны, чужая, но удивительно спокойная. Сил больше нет. Тело не слушается. Холод выел всё изнутри. Если я сейчас лягу здесь, в эту мокрую траву, - просто лягу и закрою глаза - всё кончится. Ни боли, ни холода, ни этого бесконечного страха.

Я даже почувствовал, как тело начинает клониться назад, послушное этой мысли. Как будто кто-то невидимый толкал меня в грудь, шептал: «Ляг. Отдохни. Хватит».

И вдруг - злость.

Короткая, обжигающая, как пощечина. Откуда она взялась - не знаю. Может, из тех обрывков памяти, что я не мог поймать. Может, из того, кем я был до всего этого. Но она пришла - и заставила меня вцепиться пальцами в мокрую траву, в грязь, в землю, лишь бы не упасть.

- Нет, - сказал я вслух. Голос был чужим, хриплым, едва слышным. - Нет.

Огонек не гас. Он двигался. И тогда сквозь гул в ушах я услышал другой звук - глухой, ритмичный стук. Скрип. Лязг железа. Телега. Она тащилась медленно, и я, собрав остатки сил в кулак, пополз за ней. Не пошел - пополз. Цепляясь руками за мокрую траву, за камни, за всё, что попадалось на пути. Огонек был единственной точкой отсчёта в расползающемся мире, и я не мог его потерять.

Огонь привел меня к темному силуэту подворья.

Мужик, ведший лошадь под уздцы, остановился у большого дома. Из распахнутой двери хлынул на крыльцо теплый, жирный свет - пахнущий жареным мясом, хлебом, человеческим жильём. Навстречу вышел второй. Они обменялись негромкими словами, обнялись грубовато, по-мужски, и скрылись внутри. Дверь захлопнулась. Свет исчез.

Я остался в темноте. Один. С этим запахом чужого уюта, от которого внутри всё переворачивалось.

Я пополз вдоль забора. Руки скользили по шершавому, влажному дереву, сдирая кожу. И тут из-за забора, совсем близко, раздался лай. Низкий, грудной, раскатистый - лай огромной собаки. Звук врезался в тишину, заставив сердце колотиться о ребра.

«Порвет, - мелькнула мысль. Простая и почти безразличная. - И всё равно. Сил больше нет».

Я даже не попытался убежать. Просто замер, прижавшись к бревнам, и стал ждать.

Но следом за лаем прозвучал окрик - негромкий, властный. Лай оборвался, сменившись недовольным ворчанием и тяжелым лязгом цепи. Повезло.

На обратной стороне двора, там, где тень была гуще всего, а земля пахла прелью и гнилым деревом, я нашел его. Не лаз - подкоп. Несколько нижних досок подгнили и осели, образовав узкую, пахнущую сырой землей щель. Для барсука. Для крысы. Для меня.

Я лег на холодную землю. Втиснул плечи в тесный проем. Грязь забивалась в рот, в нос, под ногти. Я отталкивался ногами, царапал руками, задыхался - и полз. Последним, что я увидел перед тем, как проскользнуть внутрь, была полоска мутного неба между ветвями. Потом - темнота, запах сена и тишина.

Утро началось с того, что в щеку ткнулся влажный нос. Потом еще один, и еще. Я открыл глаза и увидел мир, состоящий из пушистых боков, виляющих хвостов и любопытных глаз. Щенки. Их было много - пятеро, шестеро, они пахли молоком, сеном и жизнью. Большая собака, их мать, лежала рядом и смотрела на меня спокойным, темным взглядом. В нем не было угрозы. Было… принятие. Как будто я был свой.

Я возился с ними, и на миг сквозь ледяную корку страха пробилось что-то теплое и простое. Но силы таяли с каждым движением. Я закопался в сено поглубже и провалился в тяжелую дремоту - не сон, а что-то среднее, где явь и бред мешались в одно.

Очнулся от грохота на улице. Кто-то возился во дворе, гремел железом, перекликался грубыми голосами. Я не испугался - сил на страх не осталось. Просто осмотрелся, увидел приставную лестницу под крышу и полез. Медленно, цепляясь руками за перекладины, останавливаясь после каждого шага. Забрался под самую крышу и зарылся в остатки старого, прелого сена. Спрятаться и наблюдать - это было единственное, что я еще мог.

В сарай вошли двое. Отец и сын - похожие, как две капли воды. Оба бородатые, в каких-то странных шапочках на головах. Старший - с сединой в бороде - двигался по-военному, четко, властно. Откуда я это знал? Хороший вопрос. Но ответа не было.

Пока старший отдавал распоряжения, молодой отогнал щенков и разгреб сено в том самом месте, где я ночевал. Под сеном оказался люк. Они спустились вниз, и оттуда понеслись приглушенные звуки: скрип, грохот, бормотание на чужом языке.

Я сидел под крышей, затаив дыхание, вжимаясь в сено. Руки дрожали - то ли от холода, то ли от страха. Я боялся даже дышать. И в какой-то момент организм просто отключился - я снова провалился в забытье.

Очнулся от резкого крика. Старик ругался внизу, прыгая на одной ноге - ящик, видимо, упал ему на ногу. Сквозь щель в полу я видел, как они носят какие-то тяжелые ящики, перетаскивают мешки. Контрабандисты. Это слово всплыло откуда-то само, готовое, чужое. Но точное.

Они таскали груз почти два часа. Щенки путались под ногами, кусали их за штаны, мешались. Хозяева ругались, но не били. Это было странно.

К вечеру они закончили. Выпили что-то на дорожку, и молодой уехал на тяжело груженой телеге. Старик запер сарай и ушел в дом.

Я остался один.

Надо покидать столь гостеприимное место. Неизвестно, когда снова вернется хозяин. И в каком состоянии буду я.

Быстро темнело. Еще минуту назад были сумерки - и вот уже ночь, густая, черная, хоть глаз выколи. Я слез с чердака. Щенки спали, прижавшись к матери. Собака подняла голову, посмотрела на меня, но не зарычала - только вздохнула и снова уткнулась носом в хвост.

Люк в подвал должен быть где-то тут. Я с трудом отыскал его, хотя знал, где он. Моих скудных сил не хватало сразу открыть и держать его, чтобы пролезть внутрь. Да и свет бы не помешал. Положив крышку люка, я стал оглядываться - что можно использовать как подпорку.

- Ах ты ж, голова моя дырявая. Ведь они веревкой через вон то кольцо его привязывали.

Потратив немного времени, мне удалось найти искомое. И даже поднять и зафиксировать люк. Правда, чтобы привязать найденную веревку к крюку в стене, пришлось повозиться. Мне даже удалось найти лампу, и вот настала пора спуститься в пещеру Али-Бабы.

Спуск в подвал оказался пыткой. Каждая ступенька отдавалась ломотой в висках. Лампу удалось разжечь не с первого раза - ну не умею я пользоваться огнивом. Лампа дрожала в руке, бросая на стены прыгающие тени - то ли от дрожи, то ли от ветра, гулявшего где-то в черноте. Воздух пахнул сыростью, оружейной смазкой, порохом и… медом? Странно.

Первое помещение было похоже на кладовую. Перед моим взором предстала поистине пещера Али-Бабы, кто бы ни был этот Баба-Али. Чего тут только не было: на специальной конструкции из дерева висели окорока, тут же стояли мешки с мукой - наверное, или зерном. Какие-то амфоры из глины, ящики с бутылками. В соседнем помещении за закрытой дверью на леднике валялись куски мяса, не так много, как окороков, но… нигде не было ящиков, похожих на те, что носили эти двое.

В одном из углов обширного подвала мне попался небольшой старый сундук. В нем лежали различные инструменты, несколько кинжалов в потертых ножнах и небольшой топорик. То, что надо - легкое и универсальное оружие. Хотя и не в самом хорошем состоянии.

Я взял топорик, примерился - тяжеловат, но если бить, пробьет что угодно. Кинжалы тоже пригодятся.

Нашел еще одну дверь, которую сразу не заметил. Все пространство занимали огромные бочки, наверное, метра два высотой. Но где же ящики? Продолжив поиски, обратил внимание, что одна из бочек стоит не так, как все, не так плотно к стене. Протиснулся и обнаружил, что бочка установлена на небольших полозьях, а не задвинулась она потому, что обломок упавшей деревяшки встал как клин. За бочкой была небольшая неприметная дверь.

Взрослый человек не пролез бы в нее, а мне это удалось. Вот там и обнаружились ящики. Их было десятка два, аккуратно уложенные вдоль стен. На некоторых - клейма с двуглавым орлом, на других арабская вязь, на третьих просто орел. Ага, контрабанда оружия? Или чего похуже. Попытался приподнять крышку ближайшего - гвозди ржавые, поддались со скрипом. Внутри ружья. Но зачем контрабандистам прятать их здесь? Возможно, тут недалеко порт? Или город?

Ружья - это хорошо, но мне не подходят. Весят много, длинные. Хорошо, еду искать не надо - вон висят окорока и другие продукты. А вот лекарства и какое-то короткое оружие мне бы пригодилось.

Дрожащими руками я снял с крюка один из окороков. Запах свежего мяса заставил желудок сжаться от голода. Отделив для себя несколько кусков поменьше, я вынес их наверх. Надо еще поискать что-то полезное - с этой мыслью я снова отправился вниз.

Там, среди ящиков больших и малых, мне приглянулся один небольшой ларец с замысловатой резьбой. Внутри оказались флаконы с разноцветными жидкостями и порошками. Некоторые из них были подписаны на арабском, другие - на греческом. Я осторожно принюхался к одному из флаконов - пахло травами и чем-то терпким. Возможно, это было то, что нужно. А возможно, тут опиум? Или, быть может, какой-то яд?

Пора и честь знать - жадность приводит к бедности, сообщила мне интуиция. Решив с ней не спорить, я вынес и вторую часть добычи. Но… наверное, стоит поискать какой-то револьвер. Я уже собрался спуститься в третий раз, когда услышал, как хлопнула дверь хозяйского дома.

Сердце ухнуло вниз. Я замер, прислушиваясь. Шаги. Тяжелые, уверенные - хозяин шел к сараю.

Судорожно перепрятал добычу в углу, за какие-то старые мешки. Схватил топорик, прижал к груди и бросился к лестнице - туда, где прятался до этого. Вжался в стену, стараясь слиться с темнотой.

Дверь сарая отворилась. Лампа осветила внутренность, и я увидел его - того самого старика. Он шел прямо ко входу в подвал.

- Кто здесь? - раздался грубый голос. - Выходи, я знаю, что ты там! - я скорее догадался, чем действительно понял, что он сказал.

Я сжал топорик. Руки дрожали, но в голове было странно пусто и холодно. Если заметит - бить. Другого выхода нет. Я слишком слаб, чтобы бежать, слишком плох, чтобы прятаться. Только бить.

Он спустился вниз. Огонёк от лампы заметался в глубине подвала - он пошёл в кладовую. Потом я услышал скрип - наверное, отодвинул ту большую бочку, за которой хранился арсенал.

Я перестал дышать. Топорик в руке казался продолжением пальцев - лишним, холодным, но родным. Откуда это чувство?

Старик всё ещё был внизу. Я слышал его шаги, слышал, как он что-то перебирает - будто искал подтверждение тому, что я там был.

А что, если он заглянет и сюда? Придётся бить… бить так, чтобы наверняка. Сил сражаться с ним у меня нет.

В подвале раздался визг, грохот и… какие-то ругательства. Через некоторое время из подвала показался старик. Он снова прихрамывал.

Поднявшись, старик выругался - я не понял ни слова, но тон был злым. Он размахнулся и что-то бросил в подвал - тяжёлое, судя по звуку. Снова раздался визг и шорох. Крысы.

Хозяин постоял ещё с минуту, вглядываясь в темноту подвала, потом посмотрел на собаку с щенками, что-то недовольно пробормотал. Закрыл крышку люка, положив сверху тяжёлый даже по виду предмет - какой-то ящик или мешок. Ещё что-то сказал, потом пожал плечами, развернулся и пошёл к выходу.

Я не дышал, пока его шаги не стихли. Пока не исчез последний отблеск его лампы. Пока дверь сарая не захлопнулась.

Уходить надо было немедленно. Я это понимал. Скоро рассвет - и тогда старик вернётся проверить всё ещё раз.

На ощупь собрал свои пожитки: несколько кусков мяса, завёрнутые в остатки моего пиджака, флаконы, кинжалы. Топорик сунул за пояс.

У самого входа, на стене, я увидел кусок тряпки. Может, пригодится - укрыться или спать на нём. Сдернул с небольшого гвоздя. Тряпка оказалась потёртой курткой. Наверное, сняли перед тем, как грузить товар, да и забыли. В кармане звякнуло - несколько монет и пара бумажек. Деньги.

На прощание отрезал ещё кусок мяса и положил рядом с собакой. Она лизнула мою руку и снова закрыла глаза.

Я выбрался через тот же подкоп. Небо на востоке уже светлело.

1890 год. Окрестности Стамбула В бегах

Лес встретил меня прохладой и тишиной. Шел осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Не забывая про тех двоих, что явно искали меня. В рюкзаке лежали найденные мной сокровища – топорик, кинжалы, лекарства и немного еды. Деньги я рассовал по карманам, чтобы в случае чего быстро достать.

К полудню я добрался до небольшой поляны. Остановившись на привал, достал кусок вяленого мяса и огляделся. Вдалеке мелькнула знакомая тень – это была та самая собака.

Она обогрела меня ночью, вместе со своими щенками. Не выдала хозяину, когда я там прятался. Но ее место подле своих щенков.

– Прощай, подруга, – прошептал я, наблюдая, как она скрывается в зарослях. – Спасибо тебе за помощь.

Собака, словно почувствовав мой взгляд, остановилась на мгновение. Ее умные глаза будто говорили: «Береги себя». Затем она развернулась и скрылась в зарослях, растворившись среди зелени.

К вечеру я нашел укромное место между двумя огромными валунами. Здесь можно было устроить неплохое убежище и отлежаться какое-то время. Разведя небольшой костерок, я принялся изучать свои трофеи.

Топорик оказался на удивление острым. Кинжалы, хоть и были немного потускневшими, тоже сохранили свою остроту. Лекарства представляли собой настоящую находку, хоть инструкции для них не было. У меня была уверенность в том, что настойки с травяным запахом – это болеутоляющие. Густые мази с характерным запахом смолы стоит использовать для заживления ран, а вот порошки с острым запахом – скорее всего, противовоспалительные средства. Правда, откуда эта самая уверенность – бог весть.

Решив использовать эти средства крайне осторожно, начиная с малых доз и внимательно следя за реакцией организма. Ну что же, вариантов особо нет, надо пробовать порошок, так как к вечеру самочувствие опять стремительно упало вниз. Опять начался озноб, а позволить себе развести костер побольше не позволяла тревога. Отделив себе половинку порции порошка на листочек, вторую половину засыпал в себя и запил водой. Свернулся калачиком, сунув в рот кусочек вяленого мяса, лежал и смотрел на невероятное звездное небо, до которого, казалось, вот протяни руку – и звезда у тебя в руке.

Звезды мерцали над головой, словно россыпь драгоценных камней на черном бархате неба. Я же лежал и наблюдал за их танцем, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Озноб становился все сильнее, а слабость накатывала волнами. Порошок, который я принял, начал действовать не сразу. В первые минуты я ощущал лишь легкое жжение в горле, но постепенно это чувство сменилось теплом, разливающимся по телу. Каждый вдох давался с трудом. Вяленое мясо во рту казалось безвкусным, но я продолжал жевать его, чтобы хоть как-то согреться изнутри.

В голове крутились мысли о том, что ждет впереди. Смогу ли я выжить в этом лесу один, больной. Хватит ли взятых с собой припасов, чтобы продержаться до выздоровления. И главные пункты своей жизни, что не давали мне покоя. Кто был тот мужчина, что передал мне перстень, и почему те люди напали на нас, зачем им я?

К полуночи озноб немного отступил. Порошок, каким бы он ни был, действительно помогал, хоть я не мог знать наверняка, какие последствия принесет его употребление. Но сейчас у меня не было выбора – либо рискнуть, либо сдаться болезни.

Так как от порошка становилось легче, выпил оставшуюся половину. Постепенно тепло от порошка распространялось по телу, и мысли становились яснее.

Перстень, вероятно, либо содержит важную информацию, либо является ключом к чему-то значимому. Люди, что устроили ту бойню и преследующие меня, знают о его ценности.

Рассвет застал меня все еще бодрствующим. Я наблюдал, как первые лучи солнца пробиваются сквозь листву, окрашивая лес в золотистые тона. Новое утро давало новую надежду.

Собравшись с силами, я решил продолжить путь. Впереди ждали новые испытания, но сейчас, под защитой леса и с надеждой на выздоровление, я чувствовал в себе силы бороться дальше.

Медленно поднявшись, я проверил свои припасы. Лекарства, оружие, немного еды – все было на месте. Теперь нужно было решить, куда направиться дальше. Но это решение я отложил до того момента, когда смогу мыслить более ясно.

Вот только день обещал быть пасмурным. Тяжелые облака нависали над лесом, словно готовые обрушить на землю очередной ливень. Я шел, стараясь держаться тенистых мест, где влажная земля хранила прохладу, но и скрывала следы, пусть и не сразу. Конечно, я старался выбирать каменистые участки, чтобы оставлять как можно меньше следов.

Лес вокруг жил своей жизнью. Противные комары роем кружили над головой, но я уже научился справляться с ними, используя мази из своих запасов. Иногда слышался треск веток – это лесные обитатели пробирались по своим делам.

К полудню я вышел к небольшому ручью. Его прозрачная вода весело журчала, перекатываясь через камни, и редкое солнце играло в каплях воды. Я опустился на колени, чтобы напиться. Прохладная, кристально чистая вода освежила меня, вернула силы. Наполнив флягу, я внимательно осмотрел местность вокруг. Место казалось идеальным для отдыха. Небольшая поляна, окруженная густыми кустами, скрывала от посторонних глаз. Разведя небольшой костер, я достал вяленого мяса и сухарей. Выпил половинку порошка, хотя и чувствовал себя уже гораздо лучше, чем вчера.

Пока ел, внимательно наблюдал за лесом. Каждый шорох заставлял меня напрягаться, каждый звук мог означать опасность. Но сейчас все было спокойно. Птицы пели, насекомые жужжали, а вода продолжала свое неутомимое движение.

Я снова и снова возвращался мыслями к тому статному мужчине, что отдал мне перстень. Хотел даже достать, чтобы получше его рассмотреть, быть может, в нем найдется ответ – кто я? Но решил отложить это на потом, а пока же отправился в путь. Потушил костер, тщательно затоптал угли, засыпал их землей и листьями. Затем, используя ветки и мох, замаскировал место стоянки так, чтобы ни один следопыт не смог определить, что здесь недавно горел огонь. Не знаю, поможет это или нет, но это лучше, чем оставить все как было.

Мне было тяжело, тело болело уже не столько от плохого самочувствия, а просто от физических нагрузок. Наверное, раньше так много я не ходил. Упрямство, просто колоссальное ослиное упрямство, не давало мне просто сесть и сидеть на месте, поэтому шел. Не знаю, куда, просто подальше от того места и тех людей, что искали меня.

С каждым шагом боль в мышцах становилась все ощутимее. Ноги словно наливались свинцом, а дыхание становилось тяжелее. Но я упрямо шел вперед, подгоняемый страхом и жаждой выжить. Лес же вокруг казался бесконечным лабиринтом. Деревья стояли плотной стеной, их стволы словно смыкались над головой, создавая впечатления огромных богатырей.

Лес вокруг словно играл со мной, то открывая небольшие просветы, то снова смыкая свои зеленые объятия. Исполинские деревья казались мне стражами этого древнего царства, а тени их крон создавали причудливый узор на земле.

Постепенно местность начала меняться. Почва становилась все более каменистой, а деревья – более редкими. Вместо могучих дубов и елей все чаще попадались молодые деревца. Тропа старая, давно не используемая вынырнула неожиданно и повела меня вверх по склону, и вскоре я оказался в горной местности.

Подъем становился все круче. Каменистая почва больно впивалась в подошвы, а редкие деревья уже не могли укрыть от тяжелых облаков, нависших над головой. Горный воздух был прохладнее, свежее, и я жадно вдыхал его, пытаясь восстановить силы. А еще он навевал воспоминания, как будто из прошлой жизни. Но ухватить их все не удавалось.

Тропа извивалась между скал, словно змея. Иногда исчезала совсем, и тогда приходилось пробираться через заросли колючего кустарника. Каменные выступы то и дело преграждали путь, заставляя искать обходные пути.

К вечеру я заметил впереди темный проем между скалами. Приблизившись, я увидел узкий вход в пещеру. Сердце забилось чаще – это могло стать идеальным укрытием на пару дней.

Осторожно заглянув внутрь, обнаружил просторную полость. Каменный свод надежно защитит от предстоящей непогоды. Небольшое углубление в стене могло служить местом для костра. Естественная вентиляция создавала приятный сквозняк. Но были и ответвления, одно большое и пару маленьких, куда взрослый человек влезет только на четвереньках. Большое закончилось тупиком, тут и там валялись кости, и некоторые из них явно человеческими. Но утешал их старый вид. Я решил пока не углубляться в эти мрачные коридоры, а сосредоточился на обустройстве основного пространства.

Для начала набрал сухого хвороста и перетащил его в пещеру. После чего нарезал себе подальше от убежища лапника с небольших елей.

Работая, старался не издавать лишних звуков. Каждый шорох заставлял меня замирать и прислушиваться. В горах звуки разносились особенно далеко, и я понимал, что нужно быть предельно осторожным. Ведь, помимо тех двоих, в горах могут быть и дикие опасные животные.

Вернувшись в пещеру с охапкой лапника, начал обустраивать место для сна, разложив ветки в углу, где было теплее всего. Затем проверил углубление в стене – оно оказалось достаточным и безопасным для костра. Собрал рядом весь хворост, а часть положил в углубление.

Осмотревшись, заметил несколько удобных выступов на стенах, куда можно было положить свои немногочисленные вещи, разместив оружие, лекарства и остатки еды так, чтобы в случае необходимости все было под рукой.

Чтобы обезопасить себя от ночных хищников, да и дневных тоже, собрал разбросанные по пещере камни и максимально заложил вход. Получилась высокая стена из камней, которую не так просто будет сдвинуть. В голове мелькнуло какое-то странное слово – баррикада. Откуда я знаю это слово? Почему оно всплыло именно сейчас?

К вечеру, когда первые звезды начали появляться на небе, мое убежище было готово. Я развел небольшой костер, который уютно затрещал, наполняя пещеру теплом и светом. С первыми языками костра за стеной послышался шум начавшегося дождя. Крупные капли забарабанили по скалам, создавая успокаивающий ритм.

Прислушиваясь к дождю, я почувствовал, как напряжение последних нескольких дней покидает тело. Впервые за долгое время я был в безопасности. Огонь согревал, а каменные стены надежно укрывали от непогоды. Но странное слово все еще крутилось в голове, не давая покоя. Что оно значило? Где я мог его услышать?

Устроившись поудобней на своем лапнике, я вдруг вспомнил о том, что все это время носил с собой. Сил разглядывать вещи уже не было, но пальцы сами потянулись к шее. Холодный металл медальона приятно холодил кожу. Я поднес его к огню, пытаясь получше рассмотреть детали.

В этот момент небо озарила ослепительная молния – настолько яркая, что пещера наполнилась призрачным светом. Почти одновременно с ее вспышкой медальон на моей груди ярко сверкнул, словно отвечая на небесное явление. Этот двойной свет заставил меня замереть от неожиданности. В небе раздался оглушительный раскат грома, словно подчеркивая важность момента.

Медальон казался каким-то неправильным, словно это была лишь половина чего-то целого. Его форма, вес – все говорило о том, что должна существовать вторая часть. Может именно она хранила ответы на все мои вопросы?

Мысли становились все тяжелее, глаза начали слипаться, но странное свечение медальона все еще стояло перед глазами. Последнее, что я запомнил перед тем, как погрузиться в сон, это таинственное мерцание амулета в свете костра.

1890 год. Убежище

Проснулся в сумерках от какого-то странного звука. Сквозь шум дождя до меня доносилось глухое рычание. Приподнявшись на лапнике, я замер, вслушиваясь в происходящее.

Огонь в костре почти догорел, лишь редкие угольки тлели в углублении, отбрасывая тусклые отблески на стены пещеры. Я осторожно достал кремень и трут, разжег огонь посильнее. Пламя осветило мое убежище, но ничего подозрительного не обнаружило.

Рычание повторилось, теперь оно звучало ближе. Я схватился за топорик, стараясь не издавать ни звука. Кто или что издавало этот звук? Зверь? Похоже на то.

Прислушался внимательней. Звук шел снаружи, от входа в пещеру. Кто-то явно был там, за каменной стеной, и этот кто-то не рад моему присутствию.

Сердце забилось чаще. Я медленно поднялся, держа топорик наготове. В голове пронеслись мысли: медведь? Волк? Или вообще лев?

Осторожно приблизившись к выходу, я попытался разглядеть что-нибудь через щели между валунами. Но кроме пляшущих теней от костра и капель дождя, стекающих по скале, ничего не было видно.

Рычание повторилось – теперь оно звучало более угрожающе. Как будто говоря: я знаю, что ты там. Оно кружило вокруг входа, изучая преграду.

Я отступил назад, обдумывая свои возможности. Но даже наличие топорика и пары кинжалов не давали мне твердой уверенности в моем превосходстве над незваным гостем снаружи.

Дать отпор? Да звучит интересно, но на мой взгляд, нелепо. Спрятаться дальше в пещеру? По тем маленьким ответвлениям? Или понадеяться на то, что ему надоест выжидать и он уйдет?

Мысли лихорадочно крутились в голове, пытаясь найти решение. Спрятаться в боковых ответвлениях пещеры? Но я их не исследовал, вдруг там тупик? И пока я буду там, зверь проникнет в мое убежище и будет ждать меня тут.

Может, стоит подбросить еще дров в костер? Огонь – единственное, что может отпугнуть зверя. Но если это необычный хищник? Что если он не боится огня?

Я снова прислушался. Рычание не прекращалось, оно то усиливалось, то затихало, словно зверь играл со мной, как кошка с мышью. От этого становилось еще страшнее.

Внезапно я уловил движение у входа. Что-то темное промелькнуло между камнями. Сердце замерло, существо пыталось пролезть сквозь щель! Я схватил топорик, готовый дорого продать свою жизнь.

Существо снова попыталось протиснуться между камнями, и на этот раз его массивная туша застряла в узкой щели. Оно отчаянно скребло когтями по валунам, пытаясь освободиться, но только еще больше увязало в своем каменном капкане.

Я замер, наблюдая за его бесплодными попытками. В этот момент пришло осознание – судьба предоставила мне шанс. Если сейчас не действовать, момент будет упущен.

Собрав всю свою решимость, я крепче сжал топорик. Сердце колотилось как сумасшедшее, но я понимал – это мой единственный шанс. Если промахнусь, зверь освободится, и тогда мне конец.

Медленно, стараясь не шуметь, я приблизился к баррикаде. Точно! Это называется баррикада! Существо, почувствовав мое присутствие, подняло голову. Его глаза свернули в свете костра, отражая пламя и ярость.

Волк – теперь я отчетливо видел, что это именно волк, только необычно крупный – зарычал, оскалившись. Его клыки блеснули в отсветах огня, но он по-прежнему был зажат между камнями, не в силах развернуться. В этот момент я увидел его уязвимое место – шея была частично открыта.

Собрав все силы, я замахнулся. Удар должен быть точным, один шанс, одна попытка.

Топорик описал дугу в воздухе. Я целился в основание шеи – туда, где пульсировала жилка. Раздался влажный хруст. Волк издал последний предсмертный хрип, его тело дернулось в конвульсиях. Еще одно точное движение – и я перерезал главную артерию.

Кровь ударила фонтаном, окатив меня с ног до головы. Несколько мгновений я не двигался, все еще не веря в свою удачу.

Собравшись с мыслями, я начал действовать. Осторожно отодвинул несколько камней в баррикаде и начал затаскивать тяжелое тело волка внутрь пещеры. Каждый шаг давался с трудом, туша была неимоверно тяжелой, а кровь продолжала стекать на пол. Руки дрожали от напряжения, но я упорно тянул добычу внутрь. Наконец, мне удалось втащить волка подальше от входа. Теперь нужно срочно убрать следы, нельзя рисковать и привлекать других хищников запахом свежей крови.

Я быстро собрал лапник и засыпал кровавые следы на полу. Затем восстановил баррикаду, делая ее еще надежнее, чем прежде. Камни укладывал плотно, не оставляя щелей.

Вернувшись к костру, подбросил свежих дров. Пламя разгорелось ярче, согревая меня и высушивая пропитанную кровью одежду.

Меня пробил неудержимый смех, наверное, так выходило нервное напряжение.

Смех звучал хрипло и немного безумно в тишине пещеры. Я прислонился к стене, пытаясь успокоиться. Нервное напряжение наконец-то нашло выход, и это было необходимо – слишком много адреналина бушевало в крови.

Постепенно смех стих, сменившись глубоким дыханием. Нужно было привести себя в порядок. Дрожащими руками я достал из сумки чистую тряпку и начал оттирать кровь с лица и рук. Красные разводы медленно исчезали, оставляя после себя лишь воспоминания о недавней схватке.

Жаль, я не умею выделывать шкуры, да и едят ли мясо волка, я тоже не знал. Может, конечно, стоит проверить, но не хотелось. Правда, и еды у меня осталось всего ничего, пару кусков вяленого мяса, немного сухарей да фляга с водой.

Придется рискнуть и приготовить, но займусь этим с утра. Сейчас же сил не было.

Я опустился на свою импровизированную постель из лапника, пытаясь собраться с мыслями. В пещеру стали проникать лучики света из небольших трещин в стороне. Устало закрыл глаза. Столько всего произошло за эту ночь... Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я услышал первое рычание.

Постепенно дыхание стало ровнее, и я погрузился в тревожный сон, полный образов прошедшего дня и мыслей о грядущих событиях и испытаниях.

Рассвет медленно проникал в пещеру, окрашивая стены в золотистые тона. Я открыл глаза и несколько мгновений лежал неподвижно, вспоминая события прошедшей ночи. Туша волка все еще лежала неподалеку, а в воздухе витал металлический запах крови.

Первым делом проверил оставшиеся припасы. Вяленое мясо превратилось в тонкие полоски, сухари рассыпались в труху, а во фляге оставалось меньше половины воды. Пора решать вопрос с волчьим мясом.

Приблизившись к туше, я достал нож и начал разделывать добычу. Работа была не простой – мышцы оказались жесткими, а жилы – прочными, сказывался и недостаток опыта. Но постепенно я отделял куски мяса от костей, складывая их в отдельную кучу.

После разделки занялся шкурой. Хоть я и не знал правильного способа ее обработки, но понимал – она может стать ценным приобретением. Снял шкуру, стараясь не повредить, и приступил к ее очистке. Вооружившись острым камнем, начал тщательно выскабливать внутреннюю поверхность шкуры, удаляя остатки мяса и жира. Утомительная была работа, но необходимая – без нее шкура могла испортиться. Закончив с очисткой шкуры, растянул ее для просушки, закрепив края камнями, чтобы она не свернулась. Затем собрал все оставшиеся кости и отнес их подальше от пещеры, чтобы не привлекать других хищников.

Теперь предстояло приготовить мясо. Нанизал небольшие куски на заостренные палочки и подвесил их над костром. Дым и жар должны были сделать мясо безопасным для употребления.

Пока мясо медленно готовилось, распространяя аппетитный запах, я решил наконец исследовать те самые боковые ответвления пещеры, которые так пугали меня прошлой ночью. Вооружившись факелом, я осторожно двинулся вперед.

Первое ответвление оказалось удивительно узким – пришлось ползти на четвереньках. Но усилия того стоили: здесь находился небольшой родник! Прозрачная вода стекала по каменным стенам, образуя маленькую лужицу. Это была настоящая удача – теперь у меня будет постоянный источник пресной воды! Я наполнил флягу и решил продолжить исследование.

Второе ответвление оказалось еще более тесным и загадочным – оно разделялось на два узких прохода. Я решил начать с левого. Ползком продвигаясь вперед, я чувствовал, как спина царапается о каменный свод. Проход постепенно сужался, и вскоре я оказался в тупике. Здесь не было ничего примечательного, кроме слоя пыли и паутины.

Вернувшись назад, я направился по правому проходу. Он оказался длиннее и извилистее. С каждым метром моего продвижения ползком сердце билось все чаще – что-то подсказывало, что здесь меня ждет нечто важное.

И действительно, в глубине прохода мне открылось нечто ужасающее. На полу лежал скелет, облаченный в остатки доспехов. В боку торчал обломок стрелы с ржавым наконечником. Местами проглядывала истлевшая кольчуга, рядом валялся разбитый шлем. В стороне виднелся обломанный меч, или возможно, это была сабля. В костяных пальцах скелет сжимал длинный изогнутый кинжал, весь покрытый ржавчиной.

Сам скелет опирался на небольшой сундучок, словно охраняя его даже после смерти. Я осторожно перетащил сундучок в основное помещение своей пещеры, где при свете костра смог как следует рассмотреть его содержимое.

Сбив старый замок большим камнем, сундучок удалось открыть. Внутри оказались старинные монеты, покрытые патиной, но все еще узнаваемые. На некоторых была арабская вязь, на других изображение каких-то мужчин. Все монеты были разного размера и, судя по цвету, из разного металла. Несколько мешочков, перетянутых истлевшими шнурками, содержали драгоценные камни – они переливались в свете огня всеми цветами радуги. Среди камней я заметил один особенно крупный, размером с перепелиное яйцо. Он казался более прозрачным и блестящим, чем остальные.

Собрав все находки, я решил отдать последние почести древнему воину. Аккуратно сложил его останки, положив его оружие рядом, и засыпал тело камнями, соорудив небольшой курган. Пусть воин обретет покой после стольких лет или веков ожидания.

Теперь у меня появились не только еда и вода, но и настоящее богатство, которое могло когда-нибудь выручить меня в трудную минуту.

К вечеру мясо было готово. Оно оказалось жестким, но съедобным. Я съел небольшой кусочек, внимательно прислушиваясь к своему организму. Никаких неприятных симптомов не появилось, и это вселяло надежду.

Устроившись у костра, я впервые за время, прошедшее с того времени, как мне пришлось спешно убегать, почувствовал удовлетворение. Победа над волком изменила во мне что-то. Как будто открылись какие-то невидимые двери, но за ними была лишь густая, непроглядная темнота.

Словно во мне жили два разных человека, один маленький, с детскими страхами и надеждами, другой взрослый, опытный человек, знающий множество вещей, умеющий выживать и справляться с трудностями. Но этот второй словно метался в горячем бреду, его воспоминания были размыты, как будто он страдал от тяжелой болезни, не в силах вспомнить свое прошлое.

Иногда я ловил себя на странных мыслях и действиях, которые характерны для ребенка. Я знал вещи, которых не должен был знать, умел делать то, чему не мог научиться. Но каждый раз, когда пытался ухватиться за эти воспоминания, они ускользали, словно туман под утренним солнцем.

Ночь окутала пещеру своим темным плащом, а я все сидел у костра, разглядывая и сортируя монеты и камни по оставшимся крепким мешочкам. К сожалению, часть мешочков стала непригодной для использования – где-то кожа загрубела и не гнулась, а где-то, наоборот, прохудилась.

В свете костра было интересно поразмышлять над судьбой того воина. Как он здесь оказался? Его ли это сокровище или он просто сопровождал этот груз и отдал свою жизнь за чужие монеты? Может быть, он был частью древнего каравана, который попал в засаду, или выполнял поручение какого-то правителя?

Среди монет попадались удивительные экземпляры, с незнакомыми символами, с изображениями давно забытых правителей, с причудливыми узорами. Каждый камешек хранил свою историю, свою тайну. Особенно завораживал тот крупный камень, он словно пульсировал в свете костра, отражая его пламя.

Мои мысли перескочили на другое: остаться здесь еще на день или пора в путь? Пещера стала моим домом и убежищем, пусть и ненадолго. Но внутри меня росла тревога – неспокойное чувство, которое поднималось из глубины сознания. Возможно, это и было то самое второе «Я», которое словно знало что-то важное, чего не знал я сам.

Оно подталкивало меня к движению, словно чувствовало опасность за спиной. Словно невидимая нить тянула меня прочь из этого безопасного места. Я чувствовал, что должен идти дальше, что здесь я лишь на короткое время, что настоящее предназначение где-то там, за пределами пещеры.

Все решено, с утра отправляюсь в путь.

1890 год. Снова в дороге

Проснулся резко, без долгого пробуждения. Солнце только-только поднималось над горизонтом, окрашивая знакомые скалы в нежно розовые тона. В пещере было прохладно, и я поежился, поднимаясь на ноги.

Быстро собрал свои пожитки в мешок: аккуратно уложил мешочки с монетами и драгоценными камнями, завернул в тряпку оставшиеся куски мяса. Проверил, все ли вещи взял, и начал разбирать свою стену из камней, которой закрывал вход в пещеру.

На ходу жуя жесткое, но уже привычное мясо волка, я спускался по извилистому проходу. Каждый шаг отдалял меня от моего временного убежища, приближая к новым испытаниям.

Выбравшись наружу, я остановился на мгновение, оглядывая знакомые очертания гор и ущелий. Эти места я изучил за последние дни, но теперь они казались другими. Впереди простирались те же самые тропы и долины, но теперь они вели в неизвестность.

Утренний ветер принес запах горных трав и свежести. Солнце поднималось все выше, обещая теплый день. Я повернулся спиной к пещере и сделал первый шаг в новую жизнь, оставляя позади свой временный дом и вступая в неизведанное будущее.

Определившись с направлением, я двинулся на восток – туда, где, как мне казалось, я найду ответы на свои вопросы. С каждым шагом рюкзак с сокровищами оттягивал плечи все ощутимее, но эта тяжесть придавала уверенности.

Спустя какое-то время я вышел на незнакомую тропу. Она петляла между скал, иногда исчезая в густой траве. Мое тело быстро уставало, но странное внутреннее знание подсказывало, как правильно распределять силы, как выбрать темп ходьбы.

Тропа оказалось извилистой и каменистой. Иногда приходилось останавливаться, чтобы передохнуть и поправить лямки рюкзака. В голове крутились мысли о том, что ждет впереди. Почему один из преследователей так боялся моего деда и бабушки? Эти слова говорили мне, что я не один на этой земле. Почему я знаю то, чего, наверное, не должен знать ребенок? Откуда эти странные воспоминания, которые то появляются, то исчезают?

Солнце пригревало все сильней. Я достал флягу с водой и сделал небольшой глоток, решив экономить драгоценную влагу. Впереди виднелись редкие деревья – возможно, там можно будет сделать привал и отдохнуть.

До деревьев оставалось еще метров пятьсот, когда я услышал звуки битвы. Любопытство взяло верх, и я двинулся по направлению к источнику шума. Аккуратно спрятал свой рюкзак в корнях вывороченного дерева, чтобы он не мешал двигаться. Пригибаясь к траве, мелкими шажками я начал подкрадываться ближе к месту сражения, стараясь оставаться незамеченным.

С каждым шагом звуки становились все отчетливее: звон металла, тяжелые вздохи, приглушенные крики. Сердце забилось чаще – что же там происходит? Я осторожно выглянул из-за куста и замер, увидев картину, от которой кровь застыла в жилах...

Перед моими глазами развернулась страшная картина. Двое пеших воинов – высокий жилистый мужчина и бородатый в возрасте – отчаянно сражались с группой вооруженных всадников. Среди тел на земле я заметил несколько уже убитых.

В центре схватки находилась маленькая чернокожая девочка, которую защитники старались прикрыть своими телами. Она вцепилась в рукав одежды бородатого воина, практически повисая на нем, что явно мешало ему двигаться свободно. Ее испуганный взгляд метался между сражающимися.

Внезапно один из всадников совершил неожиданный выпад. Его сабля нашла брешь в защите высокого воина. Острый клинок пронзил грудь защитника, и тот, издав хриплый стон, медленно осел на землю.

Бородатый воин, увидев гибель товарища, взревел от ярости. Его движения стали более яростными, но менее точными из-за девочки, которая все еще цеплялась за него. Он продолжал отбивать атаки, защищая ребенка, но силы были неравны.

Неожиданно один из всадников, воспользовавшись моментом, когда бородатый воин отвлекся на защиту девочки, подкрался сбоку и полоснул его саблей по плечу. Старик вскрикнул от боли, но не упал. Собрав силы, он совершил ответный выпад и смертельно ранил того самого всадника, который убил высокого воина.

Оставшийся в живых противник спрыгнул с лошади. Он что-то говорил на незнакомом мне языке, обращаясь к раненому старику, но я не понимал ни слова. Всадник явно намеревался добить бородатого старого воина, который едва держался на ногах.

У меня дрожали колени от страха, но какое-то странное чувство справедливости проснулось внутри. Эти люди защищали невинную девочку, а нападавший был один, хоть и вооружен. Пока он не заметил меня, у меня был шанс.

Выхватив свой небольшой топорик из-за пояса, я замер. В открытом бою у меня не было ни единого шанса против опытного воина, но сзади... Сзади он был беззащитен.

Собрав всю свою смелость, я начал медленно обходить место схватки, пригибаясь к земле. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук мог выдать мое присутствие. Каждый шаг давался с трудом, но мысль о том, что эти люди отдали свои жизни за чужого ребенка, придавала мне решимости.

Всадник был так увлечен своим противником, что не замечал меня. Его спина была ко мне открыта. Еще несколько шагов... и я смогу нанести удар.

Делая маленькие шаги и прячась в кустах, я лихорадочно размышлял – куда бить? До цели оставалось буквально пару шагов. Собрав всю свою смелость, я замахнулся топориком, целясь в спину врага.

Но, видимо, всадник каким-то шестым чувством почуял опасность сзади. В тот самый момент, когда я наносил удар, он, увернувшись от сабли бородатого воина, резко развернулся в мою сторону. Мой нацеленный в спину удар пришелся ему прямо в лицо.

Рана оказалось несмертельной – всего лишь глубокий порез на щеке. Ситуация становилась критической – мне явно не справиться с таким опытным бойцом в открытом бою. Но в этот момент старый воин усилил натиск на противника, отвлекая его внимания на себя.

Мне же пришлось срочно разрывать дистанцию – я отбежал в сторону, тяжело дыша и пытаясь унять дрожь в руках. Но неожиданно внутри поднялась странная волна уверенности – словно кто-то подтолкнул меня изнутри, внушая веру в собственные силы. Всадник, растерянный неожиданным нападением с двух сторон, теперь находился между двух огней. Бородатый воин, несмотря на рану, сражался с удвоенной яростью, защищая не только девочку, но и меня.

Внутренний голос словно подсказал мне: «Используй оба кинжала»! В ту же секунду, когда эта мысль промелькнула в голове, пришло четкое понимание – нужно бросать. И бросать оба.

Перехватив кинжалы поудобнее, я замер на мгновение, прицеливаясь. Время, казалось, замедлило свой бег. Один за другим я метнул их с двух рук, вкладывая в бросок всю свою силу и отчаяние.

И как ни странно, мне повезло – один из кинжалов попал точно в цель! Но в этом помог сам всадник. Заметив мельком летящий в него клинок, он инстинктивно уклонился, спасаясь от опасности. Однако в своем стремительном движении он подставился под второй кинжал, который, сверкнув в лучах солнца, вошел ему прямо в горло.

Всадник замер на мгновение, его глаза расширились от удивления и боли. Кровь хлынула из раны, окрашивая его одежду в алый цвет. Он покачнулся и рухнул на землю, больше не представляя угрозы.

Все произошло так быстро, что я сам не мог поверить в случившееся. Ошеломленный, я смотрел какое-то время на поверженного врага, не в силах осознать, что только что произошло.

В голове тут же всплыла древняя мудрость: «Что с бою взято – то свято». На дрожащих, едва меня слушающихся ногах я подошел к поверженному противнику. Его тело еще теплое, а кровь все еще сочилась из раны. Преодолевая отвращение, я быстро обыскал его. Сначала вытащил свой кинжал из горла врага – тот вошел глубоко, пришлось приложить усилие. Затем снял с пояса противника второй кинжал, забрал его саблю – тяжелое, но надежное оружие.

На поясе врага я заметил небольшой мешочек – видимо, с ценными вещами. Недолго думая, я снял и его. После этого подошел к лошади, которая испуганно прядала ушами, но не пыталась убежать. Взяв животное под уздцы, я почувствовал, как силы покидают меня.

Мир вокруг начал кружиться. Звуки стали приглушенными, а земля будто приблизилась. Последнее, что я запомнил, – это испуганное лицо маленькой девочки и бородатого воина, протягивающего ко мне руку. А затем наступила тьма.

Я очнулся, когда небо начало окрашиваться в темные тона. Вокруг царил вечер, и лишь потрескивающий костер разгонял сгущающиеся сумерки. Рядом сидели бородатый воин и маленькая девочка – они о чем-то негромко беседовали, не замечая моего пробуждения.

Я лежал, укрытый каким-то грубым, но теплым одеялом. Тело казалось ватным, но боль от недавнего напряжения постепенно отступала. Когда я пошевелился, привлекая к себе внимание, бородатый воин мгновенно обернулся.

– Он очнулся! – воскликнул он, обращаясь к девочке. Затем повернулся ко мне и заговорил. Его голос звучал мягко, но я не понимал ни слова. Он повторил фразу на другом языке – и снова безрезультатно.

Старик явно был озадачен. Он попробовал еще несколько языков, каждый раз меняя интонацию и произношение, пока наконец не остановился. И тут произошло нечто удивительное – я начал его понимать. Причем не на одном, а сразу на двух языках!

– Ты из олманов[1]? – спросил бородатый воин, внимательно разглядывая меня. – Или, может быть, из франков?

Я на мгновение замер, пытаясь собраться с мыслями. Откуда у меня появилось это удивительное умение понимать его речь? И почему он спрашивает именно об этом?

– Я... не знаю, – ответил я наконец, стараясь говорить как можно спокойнее. – Я не помню.

Старик нахмурился, переглянулся с девочкой, которая все это время внимательно следила за нашим разговором. В ее глазах читалось беспокойство.

– Ты потерял память? – спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя забота.

Я кивнул, не в силах произнести ни слова. События последних часов навалились на меня тяжелым грузом, и я почувствовал, как усталость снова накатывает волнами.

Бородатый воин что-то негромко сказал девочке, и та, словно поняв его без слов, протянула мне чашку с каким-то теплым питьем. Аромат трав и меда наполнил воздух, и я с благодарностью принял угощение.

– Отдохни, – сказал старик, устраиваясь рядом. – Мы разберемся с этим позже. Сейчас тебе нужно восстановить силы. А нам... нам нужно похоронить своих павших. У нас принято делать это до заката.

Его слова повисли в воздухе, наполняя пространство тяжелой печалью. Девочка, стоявшая рядом, опустила голову, и я заметил, как по ее щеке скатилась одинокая слеза.

Я огляделся вокруг, только теперь осознавая масштаб произошедшего. Тела убитых воинов все еще лежали там, где их настигла смерть. Солнце медленно клонилось к горизонту, отбрасывая длинные тени.

Старик поднялся, его движения были размеренными и отчасти торжественными. Он что-то негромко проговорил, обращаясь к небу, затем к павшим товарищам. Девочка, словно маленькая взрослая, помогала ему, собирая какие-то травы и ветви.

Я почувствовал, что должен помочь, но не знал как. Мое тело все еще было слабым после недавнего обморока, а душа – переполненной событиями этого безумного дня.

Пока они готовили место погребения, я наблюдал за ними, чувствуя, как внутри растет уважение к этим людям, которые, несмотря на все испытания, сохраняли достоинство и следовали своим традициям даже в такой момент.

Когда солнце начало окрашивать небо в багряные тона, старик повернулся ко мне:

– Ты помог нам сегодня. Мы не забудем этого. И пусть ты не помнишь своего прошлого, возможно, твое будущее начнется здесь.

Его слова прозвучали как обещание, как начало новой главы в моей жизни, о которой я пока ничего не знал.

Так закончился для меня этот день, полный испытаний и неожиданностей. Вечер прошел в молчании, прерываемом лишь треском поленьев в костре. Мы поужинали теплой похлебкой, аромат которой наполнил воздух пряными травами, и выпили чай из какой-то местной травы, придающей сил и спокойствия.

Ночь прошла беспокойно. Сны были яркими и тревожными, но усталость взяла свое.

Утро встретило меня прохладой и запахом готовящейся еды. Абдулла, как представился мне бородатый воин, уже был на ногах. Он хлопотал возле костра, а девочка помогала ему, собирая дрова.

Когда я проснулся, Абдул подошел ко мне и, глядя прямо в глаза, произнес:

– Парень, я хочу предложить тебе отправиться с нами в Константинополь. Там, возможно, ты сможешь найти ответы на свои вопросы и вспомнить свое прошлое. Или найдешь свою родню. Ну а если скрываешься, то в большом городе проще затеряться. Если что, я смогу помочь первое время.

Его предложение застало меня врасплох. Я не знал, что ответить. С одной стороны, оставаться одному в диких местах было опасно, с другой – идти с незнакомыми людьми в большой город казалось не менее рискованным. Да и, в-третьих, ведь на них тоже кто-то напал, и я не знал причин этой атаки.

Мысли роились в голове, словно пчелы в растревоженном улье. Что, если те всадники были не просто разбойниками? Что, если они охотились за этой девочкой или самим Абдулом? А вдруг они последуют за нами в город?

Эскенчи, словно почувствовав мое смятение, подошла ближе и протянула глиняную чашку с дымящимся чаем. Теперь я точно знал ее имя – Эскенчи. Это странное, мелодичное имя, которым она мне представилась утром, когда я только проснулся. А бородатого воина звали Абдулла – он сам поправил меня, когда я назвал его Абдулом.

«Эскенчи и Абдулла», – мысленно повторил я, наблюдая, как девочка бережно держит чашку, будто это что-то хрупкое и драгоценное. Когда наши руки случайно соприкоснулись, в ее глазах я увидел не просто доверие – что-то большее, почти родственное.

Абдулла тяжело вздохнул, поправляя широкий кожаный пояс:

– В пути расскажу все, что смогу. Но сейчас пора в дорогу.

Пока они собирали лагерь, я проверил свой рюкзак. Кожаные шнурки были завязаны тем же узлом, что и вчера. Внутри – все на своих местах: мешочки с монетами (я на ощупь пересчитал их – пять штук), свертки с камнями (самый крупный, размером с голубиное яйцо, теперь ждал в потайном кармане), и волчье мясо, все так же туго перетянутое сухожилиями.

Вернувшись к костру, я застал Эскенчи за оживленной жестикуляцией – она что-то объясняла Абдулле на своем родном языке, который я пока не понимал. Увидев меня, она замолчала и улыбнулась той особой улыбкой, которая делает детей вдруг не по-детски мудрыми.

– Готов? – Абдулла уже сидел в седле, поправляя перевязь своей изогнутой сабли. Я неуверенно подошел к лошади – высокому гнедому жеребцу, который недоверчиво насторожил уши в мою сторону.

– Готов, – я сглотнул, сжимая в потной ладони поводья. – Только... как управлять этим созданием?

Эскенчи вдруг рассмеялась – звонко, как горный ручей, и тут же засунула кулачок в рот, словно поймав себя на чем-то неприличном. Абдулла хмыкнул и легко соскочил с седла, несмотря на свою рану.

– Начнем с того, как правильно держать поводья, франк. Константинополь далеко, а лошадь не телега.

[1] Так называли немцев и французов соответственно.

1890 год. Снова в дороге. Но с конечной целью

В дороге я начал узнавать их историю. Абдулла оказался не просто бородатым воином – он был старейшиной общины парсов[1], а Эскенчи приходилась ему внучатой племянницей. Они были последними выжившими из большой группы, направляющейся в Константинополь.

Их конечная цель – добраться до Европы, а оттуда уплыть в Новый Свет. Но вчерашнее нападение практически уничтожило некогда многочисленную общину. Теперь их только двое.

По словам Абдуллы, их беду начала травля со стороны местного паши. Община была зажиточной[2], можно даже сказать, богатой – они занимались торговлей и ремеслами, имели свои земли и процветающие мастерские. Именно на это богатство и позарился жадный правитель.

Абдулла рассказывал об этом с горечью в голосе, но старался не показывать своих эмоций при Эскенчи. Девочка, казалось, уже привыкла к их потерям и теперь смотрела на мир с той мудростью, которую редко встретишь у детей ее возраста.

– Константинополь – наш последний шанс скрыться, – тихо произнес Абдулла, глядя вдаль. – Там у меня есть старые друзья, которые помогут нам уехать.

В дороге время текло неторопливо, наполненное новыми открытиями и знаниями. Абдулла оказался не только опытным воином, но и мудрым наставником. Каждый день он терпеливо обучал меня османскому и турецкому языкам, начиная с простых слов и постепенно переходя к более сложным конструкциям.

На коротких привалах, пока Эскенчи собирала хворост для костра, Абдулла доставал самодельные счеты и пергаменты. Он объяснял мне основы математики, геометрии и других наук, которые казались ему важными для выживания в этом мире. Его методы обучения были необычными, но эффективными – он связывал каждую формулу с реальными жизненными ситуациями, делая знания осязаемыми и понятными.

Особое внимание он уделял владению оружием. В его руках кинжалы казались продолжением тела, и он стремился передать это мастерство мне. Мы тренировались каждый вечер, отрабатывая базовые приемы, стойки и удары. Удивительно, но точные науки и владение оружием давались мне с поразительной легкостью. Словно где-то в глубинах моей памяти уже хранились эти знания, ожидая момента, чтобы проявиться.

Но не только боевым искусствам учил меня Абдулла. С особым рвением он рассказывал о важности гигиены и поддержания здорового тела. Каждое утро он показывал, как правильно умываться, чистить зубы особой пастой из трав, следить за чистотой одежды и обуви. «В здоровом теле – здоровый дух», – повторял он, демонстрируя техники массажа и простые упражнения для поддержания тонуса мышц. Он часто говорил, что забота о здоровье – это ключ к долгой и активной жизни. «Мне уже больше семидесяти лет, – любил повторять Абдулла, – но я все еще полон сил и энергии благодаря правильному образу жизни и постоянным тренировкам».

Он учил меня различать полезные и вредные травы, рассказывал о правильном питании в походных условиях, объяснял, как избежать болезней в пути. Его забота о физическом здоровье была столь же тщательной, как и обучение наукам – он считал, что сильный и чистый телом человек способен выдержать любые испытания и достичь многого в жизни.

Эскенчи с интересом наблюдала за нашими занятиями, иногда пытаясь повторить простые движения с маленькой палкой, которую она называла своим тренировочным кинжалом. В ее глазах читалось восхищение, когда я быстро усваивал новые знания, но она никогда не показывала зависти – только искреннее желание учиться.

К концу первой недели пути я уже мог вести простой разговор на османском, решал несложные математические задачи, уверенно владел кинжалами в базовых техниках и знал основные правила поддержания здоровья в походных условиях. Абдулла одобрительно кивал, видя мой прогресс, но всегда находил, чему еще можно научить.

Каждый новый день приносил новые знания, и я чувствовал, как постепенно становлюсь сильнее, умнее и увереннее в своих силах. Глядя на Абдуллу, я понимал, что при правильном подходе к здоровью и развитию можно достичь многого, даже в преклонном возрасте.

В дороге мы старались держаться подальше от населенных пунктов, избегая встреч с людьми. Наши пути пролегали через малолюдные места, где каждый звук казался слишком громким, а каждая тень – подозрительной. Мы двигались осторожно, словно тени, растворяясь в пейзаже.

Когда Абдулла заметил, что мое состояние улучшилось, он сразу же усилил нагрузки – как физические, так и учебные. Теперь наши занятия не прекращались даже во время езды верхом. Пока конь размеренно шагал по дороге, мы продолжали изучать языки, решать задачи и обсуждать стратегии выживания.

Постепенно я осваивал искусство верховой езды. Сначала это давалось с трудом – я постоянно боялся упасть, неуверенно держался в седле. Но под чутким руководством Абдуллы и благодаря бесконечным тренировкам, я научился чувствовать лошадь, управлять ею одними лишь коленями и шенкелями. Теперь я мог уверенно держаться в седле даже на рыси. Эскенчи, как оказалось, прекрасно умела ездить верхом – она уверенно держалась в седле с самого начала нашего путешествия. Она с улыбкой наблюдала за моими неуклюжими попытками освоить это искусство, а иногда давала полезные советы, основанные на ее опыте.

Дни сливались в одно непрерывное путешествие, наполненное обучением и тренировками. И вот однажды на горизонте показались очертания Константинополя. Величественные минареты, мощные стены и купола храмов прорисовывались на фоне ясного неба. Город, который казался недостижимой целью, теперь был перед нами – последний этап нашего долгого пути.

Абдулла, заметив мое волнение, лишь ободряюще кивнул:

– Вот он, Константинополь. Скоро все изменится.

Эскенчи, увидев город, гордо выпрямилась в седле – ее уверенная посадка выдавала опытного наездника. Впереди нас ждал новый этап жизни.

Внезапно Абдулла повернулся ко мне и задумчиво произнес:

– Парень, тебе надо дать имя. Нельзя же вечно обращаться к тебе просто «парень» или «юноша». У каждого человека должно быть имя, которое он заслужил.

Я удивлено посмотрел на него. Действительно, за все это время никто даже не пытался узнать мое имя, да и сам я его не помнил.

– Может, ты вспомнишь свое настоящее имя? – спросил Абдулла, внимательно глядя мне в глаза.

– Нет, – покачал я головой. – Память все еще не вернулась ко мне.

– Тогда я дам тебя имя, – твердо произнес старик. – В знак того, что ты стал частью нашей семьи.

Эскенчи, услышав это, оживилась и с интересом посмотрела на нас, словно предвкушая что-то важное.

– Но какое? – спросил я, чувствуя, как внутри растет волнение.

Абдулла на мгновение задумался, глядя на проплывающие по небу облака, а затем уверено произнес:

– Пусть тебя зовут... Шахрияр. В переводе с древнего языка это означает «приходящий в ночи» или «владыка ночи» Ты появился в нашей жизни, словно из темноты и на пороге ночи, возможно, именно в темноте ты потерял свою память. Это имя будет напоминать тебе о том, откуда ты пришел и о том, куда направляешься. Но есть и другие трактовки этого имени – оно также символизирует мудрость и силу, которые приходят с ночью.

Эскенчи захлопала в ладоши:

– Шахрияр! Мне нравится! – произнесла она с улыбкой.

Я почувствовал себя странно, как будто тепло разливалось в груди. Это имя отчего-то показалось мне правильным.

– Мне нравится это имя – Шахрияр, – повторил я, пробуя имя на вкус.

Абдулла кивнул, удовлетворенно улыбнувшись:

– Теперь ты – Шахрияр. Добро пожаловать в нашу семью.

В этот момент Эскенчи, словно осмелев от происходящего, вдруг сказала:

– Знаешь, Шахрияр, а у нас с дядей тоже есть тайные имена, которые мы храним для особых случаев.

Абдулла улыбнулся и кивнул:

– Да это так. Мое настоящее имя – Рустам Фархад, что означает «могучий защитник». А имя Эскенчи на самом деле – Ниса, что значит «благородная дама».

Я улыбнулся, чувствуя, как между нами возникает еще более крепкая связь. Теперь, зная их настоящие имена, я понял, что они доверили мне самое сокровенное – свою истинную сущность.

– Рустам Фархад, Ниса... – прошептал я. – Теперь я знаю ваши истинные имена, и это делает нашу связь еще крепче.

Абдулла, теперь Рустам Фархад, кивнул:

– Да, Шахрияр. Теперь мы связаны не только судьбой, но и именами. И вместе мы преодолеем все испытания, которые ждут нас впереди. Если ты этого захочешь.

Он помолчал, глядя вдаль, где на горизонте высились величественные стены Константинополя.

– Но мне кажется, тебя ждет другая судьба, – продолжил он тихо. – Я словно чувствую это в воздухе, как ветер приносит далекие вести. В тебе есть что-то особенное, какая-то сила, которая еще спит. Ты не просто путник, ищущий свой путь, – ты тот, кто изменит этот путь для многих.

Ниса, услышав эти слова, внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь разглядеть то, о чем говорил ее дядя.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, чувствуя, как внутри просыпается странное предчувствие.

Рустам Фархад лишь улыбнулся загадочно:

– Время покажет, Шахрияр. Время все расставит по своим местам. А пока давай направим наших коней к воротам города – там нас ждут новые истории и, возможно, ответы на твои вопросы.

Я посмотрел на Константинополь, который теперь казался не просто конечной точкой нашего путешествия, а началом чего-то большего. Чего-то, что было предначертано мне судьбой.

Внезапно он стал серьезным:

– Но прежде, чем мы войдем в город, тебе нужно переодеться. Твоя одежда... – он указал на мой наряд, – вся в пятнах крови, да и европейский стиль привлечет ненужное внимание стражи. Подожди здесь с Нисой, я принесу тебе подходящую одежду. Это займет некоторое время, но лучше перестраховаться.

Ниса кивнула в знак согласия:

– Я присмотрю за тобой, Шахрияр. Дядя знает, что делает.

Я оглядел свою одежду и понял, что Рустам Фархад прав. Действительно, мой нынешний вид мог вызвать подозрения у городских стражей.

– Хорошо, – согласился я.

– Ждите здесь. Я скоро вернусь.

Рустам направил своего коня в сторону небольшого поселения неподалеку – пригорода Константинополя, где узкие улочки были заполнены торговцами и ремесленниками. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на пыльную дорогу. В город верхом не пустят, а для покупок и переговоров лучше передвигаться пешком.

Ниса и я остались ждать. Она нарушила молчание:

– О чем задумался, Шахрияр?

– О словах твоего дяди, – признался я. – О моей судьбе.

Ниса улыбнулась:

– Дядя всегда был склонен к пророчествам. Но иногда в его словах есть особый смысл.

Мы помолчали, наблюдая за птицами, кружащими над городскими башнями. В воздухе чувствовалось приближение перемен, а впереди нас ждал Константинополь – город возможностей.

[1] Этноконфессиональная группа последователей зороастризма в Южной Азии, имеющая иранское происхождение. Известный представитель Фредди Меркьюри.

[2] Автор знает, что исход парсов был до исламизации Ирана и т. д.

1890 год. Константинополь

Прошло больше часа, когда мы наконец увидели возвращающегося Рустама. Он ехал неторопливо, к седлу был приторочен небольшой узел.

– Вот, – сказал Рустам, передавая мне сверток. – Здесь все необходимое. Теперь слушай внимательно. Для городской стражи ты будешь глухонемым. Это объяснит, почему ты не разговариваешь и не задаешь вопросов.

Он показал мне, как правильно надевать новую одежду – просторную рубаху, широкие штаны и мягкий тюрбан.

– Так ты будешь выглядеть как местный, – пояснил Рустам. – Ниса поможет тебе с последними штрихами.

Пока я переодевался, Рустам внимательно наблюдал, корректируя каждый элемент моего нового облика. Когда я был готов, он одобрительно кивнул.

– Теперь ты готов войти в город. Помни – молчи и кивай, когда я буду говорить за тебя.

Ниса улыбнулась, довольная результатом.

– Ты выглядишь как настоящий житель этих мест, Шахрияр.

Запрыгнув в седло, мы направились в сторону городских ворот. Рустам серьезно посмотрел на меня:

– Помни, мы снова становимся Абдуллой и Эскенчи. Наши истинные имена используем только в общине и наедине. А тебе пока не нужно имя для всех – ты же глухонемой.

Солнце уже склонилось к закату, когда мы приблизились к массивным воротам Константинополя. Стражники у входа внимательно осмотрели нас.

– Кто такие? Куда путь держите? – спросил старший стражник, скрестив руки на груди.

– Я Абдулла, странствующий торговец, – ответил Рустам. – Со мной моя племянница Эскенчи и младший сын, который с рождения не говорит и не слышит.

– С каждого всадника налог в три акче, – заявил стражник, протягивая руку.

Рустам достал из кармана несколько монет и отсчитал нужную сумму.

– И за животных тоже платить надо, – добавил второй стражник, поправляя шлем.

Абдулла лишь улыбнулся и добавил еще несколько монет.

Стражники, получив плату, больше не задавали вопросов. Один из них записал наши данные в толстую книгу, а другой открыл ворота.

Мы въехали в город, где узкие улочки уже наполнялись вечерними тенями, а воздух был пропитан ароматами специй и готовящейся еды. Константинополь встретил нас гулом голосов, звоном подков о мостовую и пестрой толпой горожан, спешащих по своим делам.

Проезжая по главной улице, я заметил, как местные жители с любопытством поглядывают на нас. Некоторые торговцы, стоящие у своих лавок, приветливо кивали Абдулле, видимо, узнавая его. Эскенчи натянула поводья, останавливая коня возле одной из лавок с пряностями.

– Здесь мы сможем найти ночлег, – тихо сказала она.

– Можем, но не будем, – ответил Абдулла, покачав головой. – Тут нас могут найти. Мы пойдем в Галату, к моему другу.

Он тронул поводья, направляя коня в сторону. Эскенчи и я последовали за ним. Горожане расступались перед нами, провожая взглядами.

Миновав несколько шумных базарных площадей, мы выехали на более широкие улицы, где архитектура становилась иной – появились каменные дома в европейском стиле, вывески на греческом и французском языках. Воздух здесь казался чище, а толпа – более респектабельной.

Абдулла уверенно вел нас по извилистым улочкам, словно хорошо знал этот район. Солнце уже почти село, и в окнах домов начали загораться огни. Где-то вдалеке слышался шум моря, а в воздухе чувствовался солоноватый привкус.

Мы двигались все дальше от шумного базара, оставляя позади суету восточного района. Теперь вокруг были преимущественно двухэтажные дома с большими окнами и коваными балконами, по улицам прогуливались хорошо одетые люди, а из открытых дверей таверн доносились звуки музыки и веселые голоса.

Мы подъехали к довольно большому зданию в два этажа, окруженному каменным забором. Дом располагался на берегу – как мне сказал Абдулла, это был Босфор.

Вид на пролив открывался величественный: вода отливала темно-синим цветом в предвечерних сумерках, а на противоположном берегу мерцали огни. Ветер с пролива приносил приятную прохладу, развевая наши одежды и принося с собой солоноватый запах моря.

Абдулла спешился первым и помог спуститься Эскенчи. Я последовал их примеру, ощущая, как усталость дня понемногу дает о себе знать. Стражник у ворот, увидев Абдуллу, приветливо кивнул и отворил калитку.

– Хозяин ждет вас, – произнес он по-турецки с легким акцентом. – Он был предупрежден о вашем приезде.

Мы прошли через ухоженный сад, где среди деревьев и клумб прятались мраморные скамейки. Дом выглядел солидно и респектабельно – явно жилище богатого европейца. На втором этаже в одном из окон мелькнул свет, словно кто-то наблюдал за нашим прибытием.

Абдулла уверенно направился к главному входу, где нас встретил слуга в ливрее. Он принял наши плащи и помог разместить лошадей.

Внутри дом оказался еще более впечатляющим: высокие потолки, украшенные резьбой, полированный паркет, дорогая мебель в европейском стиле. Казалось, мы попали в совершенно другой мир – далекий от шумного базара и узких улочек старого города.

Нас проводили в просторный зал, обставленный с изысканной роскошью. Здесь были расставлены низкие мягкие диванчики, покрытые бархатными подушками. Стены украшали картины в тяжелых рамах, а на полу лежал роскошный персидский ковер.

Через несколько минут появился слуга – человек универсальный, выполняющий роль и лакея, и, по всей видимости, всех остальных домашних служащих, кроме охраны. Он двигался бесшумно, словно тень, и с достоинством истинного профессионала.

В руках слуга держал поднос, на котором возвышался красивый серебряный чайник с длинным носиком. Его полированная поверхность отражала свет свечей, создавая причудливые блики. Рядом расположились изящные стаканы необычной формы, напоминающие распускающиеся бутоны цветов.

Слуга с поклоном разлил ароматный чай, и по залу распространился пряный запах. К чаю он подал традиционные сладости – пахлаву, рахат-лукум и другие восточные деликатесы, разложенные на фарфоровом блюде.

Пока слуга хлопотал вокруг нас, Абдулла кивнул ему в знак благодарности, и тот бесшумно удалился, оставив нас наслаждаться отдыхом после долгого пути.

Не успели мы выпить и половины чашки этого ароматного чая, как в зал вошел хозяин дома. Это был крепкий, невысокий мужчина с жилистым телосложением. Тонкие усики аккуратно обрамляли его верхнюю губу, а седые, словно лунь, волосы выдавали его возраст – лет пятьдесят, не меньше.

Несмотря на внешнюю крепость, в нем не было той особой энергии и внутренней силы, которые так ярко проявлялись в Абдулле. Его движения были неторопливыми, почти степенными, а взгляд – внимательным и немного усталым.

Он остановился на пороге, окинув нас спокойным взглядом, затем приблизился и поприветствовал каждого легким поклоном. Его манеры выдавали человека образованного и воспитанного, привыкшего к определенному уровню жизни и комфорта.

– Рад видеть вас в своем скромном жилище, – произнес он на безупречном турецком языке с едва заметным европейским акцентом. – Прошу прощения за столь позднее появление. Дела задержали.

Абдулла поднялся с диванчика и шагнул навстречу хозяину. Они крепко обнялись, как очень старые знакомые.

– Разрешите представить вам моего старого друга, – произнес Рустам на французском. – Жюль де ла Марн.

Хозяин дома улыбнулся и повернулся ко мне и Эскенчи. Его взгляд был приветливым, но в нем читались настороженность и немой вопрос.

– Я вижу твой немой вопрос, дорогой Жюль, – произнес Рустам. – Расскажу позднее, а пока разреши представить тебе мою внучатую племянницу Нису, но в городе зову ее Эскенчи. И моего нового родственника Шахрияра.

Жюль учтиво поклонился девочке, его взгляд на мгновение задержался на ней с интересом. Но большего интереса удостоился я – Жюль довольно долго разглядывал меня. Было слегка неуютно, а еще я был удивлен, что Рустам назвал настоящие имена. Неужели он настолько доверяет этому французу?

В его изучающем взгляде читалось что-то еще, какое-то скрытое знание, будто он понимал больше, чем показывал. Я почувствовал, как по спине пробежал легкий холодок, а в груди зародилось недоброе предчувствие.

– И как же в городе зовут Шахрияра? – спросил Жюль, усаживаясь на диванчик рядом с Рустамом. Его голос звучал непринужденно.

– В этом и проблема, дорогой друг, он не помнит ничего из прошлого.

– Да, так бывает, но почти всегда это проходит. Но я думаю, дети устали с дороги, предлагаю, чтобы Пьер проводил их в покои, и они спокойно помылись и легли.

Жюль позвонил в небольшой серебряный колокольчик, и тут же появился его верный слуга.

– Пьер, проводи наших гостей в приготовленные для них комнаты. Пусть им принесут воду для омовения и все необходимое для отдыха.

Эскенчи слегка покраснела от такого обращения, но промолчала. Я поднялся, чувствуя, как напряжение этого вечера начинает сказываться на моих плечах.

– Спасибо за гостеприимство, господин, – произнесла Эскенчи на безупречном французском.

Жюль улыбнулся, но его глаза оставались серьезными.

– Для меня честь принимать вас в своем доме. Отдыхайте хорошо, завтра у нас будет время для долгих разговоров.

– А мы пока поболтаем с Рустамом, – добавил Жюль с теплой улыбкой старого друга.

– Отличная идея, друг мой, – ответил Рустам, поднимаясь с диванчика. – Отдохните как следует, дорогие. Вам нужен покой после такого долгого пути.

Пьер, молчаливый слуга, жестом пригласил нас следовать за ним. Я заметил, как Рустам и Жюль обменялись понимающими взглядами – в них читалось искреннее доверие давних друзей.

– Пойдем, – тихо произнесла Эскенчи, первой направляясь за слугой.

Мы прошли через богато украшенные комнаты, и вскоре Пьер привел нас в крыло для гостей. Каждому из нас выделили отдельную комнату с видом на пролив.

Когда мы остановились у дверей наших покоев, я заметил, как через приоткрытые створки виднеется все необходимое для отдыха: в центре комнаты стояла медная ванна с теплой водой, от которой поднимался легкий пар, рядом были аккуратно сложены свежие полотенца и белоснежное постельное белье.

Эскенчи вздохнула с облегчением:

– Видишь, они настоящие друзья. Рустам просто заботится о нашем отдыхе и не хочет тревожить тебя лишними вопросами.

Я кивнул, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение.

– Да, ты права, – согласился я. – Наверное, они обсуждают важные дела, которые лучше не слышать юным ушам.

– Точно так, – улыбнулась Эскенчи. – Давай воспользуемся возможностью и как следует отдохнем. Завтра будет новый день, и возможно, мы узнаем про тебя что-то новое.

Мы попрощались у дверей наших комнат.

– Доброй ночи, Шахрияр, – пожелала Эскенчи.

– Доброй ночи, – ответил я, входя в свои покои.

В комнате было тихо и уютно. За окном темные воды Босфора тихо шелестели о берег. Я подошел к ванне с водой, от которой исходило приятное тепло, и наконец позволил себе расслабиться. Несмотря на усталость, я еще долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к ночной тишине дома и пытаясь успокоить тревожные мысли. Но забота Рустама и искренность Жюля понемногу развеивали мои сомнения, и наконец сон овладел мной.

1890 год. Константинополь, продолжение

Но сон оказался тревожным. Мне снились странные видения: самобеглые коляски, летающие машины самых разных конструкций, высоченные дома из стекла и бетона, устремленные в небо. Эти образы проносились перед глазами, словно фрагменты чужого будущего.

Проснулся весь мокрый от пота, но кроме этих странных видений, в памяти не осталось ничего – ни имени, ни прошлого, ничего, что могло бы пролить свет на мою личность.

Решив прогуляться и подышать свежим ночным воздухом в саду, я тихо спустился по лестнице. И тут до моего слуха донеслись приглушенные голоса – Рустам и Жюль о чем-то негромко беседовали в гостиной. Их разговор был слишком тихим, чтобы разобрать слова, но само присутствие друзей в столь поздний час пробудило во мне любопытство.

И оно победило. Подкравшись к двери в самый нужный момент, я услышал, как они обсуждают меня.

– Знаешь, этот мальчик крайне интересен во многом, – произнес Рустам после небольшой паузы, во время которой, вероятно, сделал глоток чего-то освежающего.

– И чем же он тебя заинтересовал? – спросил Жюль.

– Ну, для начала я расскажу, как мы его встретили. И свои выводы, – Рустам пересказал Жюлю нашу с ним встречу, а затем приступил к анализу. – На вид ему лет семь. Он явно европеец. Возможно, как и ты, франк. Он явно проходил обучение у хороших преподавателей. Обрати внимание на его манеры, хотя бы на то, как он ест. Добавь к этому то, что он говорит на двух языках и легко обучается. Я бы сказал, практически молниеносно – за две недели он спокойно освоил азы османского и турецкого. Пусть не идеально, но все же.

Пауза затягивалась. Слышались только щелчки четок и еще тиканье. Но, как я уже знал, так звучат большие часы, стоящие в углу гостиной.

– А еще ему очень легко даются точные науки, математика, геометрия. Как будто... он все это знает. Но мне еще ни разу не встречался ребенок, знающий так хорошо эти науки в столь юном возрасте. Ну и конечно стоит обратить внимание на то, как он двигается с клинками. Но тут у меня складывается какое-то... чувство, да, неловко. Но это потому, что как будто ему не хватает длины рук и ног, есть некоторая разбалансировка. Как бывает, когда человек долго и сильно болел и сейчас возвращается в форму.

Каждое его слово словно ножом резало по сердцу. Я стоял, затаив дыхание, пытаясь осмыслить услышанное. Кто же я на самом деле? И почему мое тело помнит что-то, чего не помню я?

Мне было жутко интересно, но в то же время неловко из-за того, что подслушивал чужой разговор. Я уже начал тихо отступать от двери, когда раздался голос Жюля:

– Да, персонаж интересный твой Шахрияр, – в его словах прозвучала задумчивость. – Хотя мне кажется, имя-то у него совершенно другое. Попробую что-то узнать по своим каналам.

Его слова заставили меня замереть на месте. Неужели они знают больше, чем показывают?

– Ты, пожалуйста, не прерывай занятия с ним, – продолжал Жюль. – Мне будет любопытно за ним понаблюдать. А еще можно привлечь моего внука, пусть потренируется с ним.

У меня екнуло сердце при мысли о новом спарринг-партнере.

– Жак, кстати, тоже уникум, – добавил Жюль. – Но и занимаюсь я с ним по очень жесткой программе. Видел бы ты, как порхает, когда занимается саватом[1]!

Я поспешил удалиться, пока собеседники не заметили моего присутствия. На цыпочках пробрался обратно по коридору, стараясь не издавать ни звука. Сердце все еще колотилось от волнения. Добравшись до своей комнаты, я осторожно закрыл за собой дверь и подошел к балкону.

Лунный свет серебрил темные воды Босфора. Легкий ветерок приносил с собой соленый запах моря. Я облокотился на перила, глядя на мерцающую гладь воды, и пытался привести в порядок свои мысли.

Мысли накатывали волнами, одна за другой. Что же скрывается за завесой моей потерянной памяти? Как найти путь к запертой двери, за которой хранится мое прошлое? Почему мое тело хранит знания, недоступные моему сознанию? Почему я так легко усваиваю языки и науки, будто они уже записаны где-то в глубинах моего разума?

Постепенно шум прибоя и прохлада ночи помогли успокоить разбушевавшиеся мысли. Я вернулся в комнату, разделся и лег в постель. Усталость взяла свое, и несмотря на все вопросы, которые терзали мой разум, сон постепенно окутал меня своим мягким покрывалом.

Перед тем как погрузиться в забытье, я пообещал себе, что завтра обязательно найду ответы на все эти загадки.

К большому сожалению, ни завтра, ни в течение следующего месяца ответы так и не нашлись. Мы все вместе жили у Жюля. Вскоре я познакомился с его внуком Жаком – мальчиком примерно моего возраста, хотя сколько мне лет на самом деле, я так и не знал.

Жак сразу привлек мое внимание своей необычной внешностью: крепкий паренек с бронзовой от загара кожей и густыми черными волосами, которые он носил коротко подстриженными. Его темные глаза светились умом и озорством, а на лице часто играла дружелюбная улыбка. Несмотря на жесткий режим тренировок, он всегда находил время для шуток и дружеских разговоров.

Вскоре мы все сменили одежду на европейскую с турецким колоритом. Рустам, не раздумывая, побрил голову, демонстрируя свою решительность. Мне новая одежда тоже пошла – свободные брюки и рубашка с восточными мотивами сидели на мне как влитые.

С Нисой все оказалось сложнее из-за ее темной кожи. Ей подобрали особый наряд, сочетающий европейские фасоны с традиционными элементами. Жюль лично позаботился о том, чтобы одежда подчеркивала ее достоинства, не нарушая местных обычаев.

Жизнь вошла в жесткое расписание. После нескольких дней отдыха начались занятия. Каждый день начинался в семь утра с подъема и зарядки. В восемь часов мы садились за завтрак, а после, до часу дня, занимались точными науками. Затем наступало время трехчасовых физических упражнений: разминка, сават – как оказалось, это французский бокс, хотя у меня бокс ассоциировался исключительно с техникой ударов руками. Здесь же можно было бить и ногами. После этого брались за саблю и шпагу. Все это чередовалось с перерывами на еду. Занятия гуманитарными науками продолжались до восьми вечера.

Уставал я невероятно, но меня поддерживали и Ниса, и Жак. Наблюдая за тренировками Жака, я видел, насколько серьезным и требовательным был его дед. Но именно благодаря такой дисциплине Жак достиг впечатляющих результатов в савате – его движения были плавными и точными, словно танец. Постепенно я начал привыкать к такому распорядку. Хотя вопросы о моем прошлом по-прежнему не давали мне покоя, ежедневные занятия и новые друзья помогали отвлечься от тревожных мыслей.

В один из дней на тренировке по савату, которую вел мсье Пьер – слуга Жюля и наш учитель боевых искусств – произошло нечто странное. Мы с Жаком стояли в центре зала, готовясь к очередному спаррингу, когда в моей голове неожиданно вспыхнула четкая картина. Я вдруг осознал, как можно сблизиться с противником, обхватить его голову руками и нанести мощные удары коленями по корпусу. Более того, я точно знал, как правильно выполнить этот прием!

Не успев даже подумать, я бросился в атаку. Жак, привыкший к более традиционным приемам, явно не ожидал такого.

– Эй, Шах, ты что делаешь?! – воскликнул он, когда я провел свою комбинацию. Для Жака я уже стал просто Шахом – своеобразная игра слов, которая прижилась среди нас. – Это не по правилам!

Но я не останавливался и завершил серию ударов. Спарринг был выигран, но вместо похвалы я получил наказание – розги. От порки меня спасли только заступничество Рустама и Жюля.

– Пьер, не стоит, – вмешался Жюль. – Возможно, это просыпается его память.

Месье Пьер, которому было около сорока лет, отличался резким характером. Он казался болезненно худым, но это было обманчивое впечатление – все его тело состояло из стальных жил. Однажды мне довелось увидеть его с голым торсом, и я был поражен количеством шрамов, покрывавших его тело. Казалось, что каждая линия на его коже – это история, которую он предпочел оставить в тайне.

Вечером, когда мы остались наедине, я попытался объяснить Жаку случившееся:

– Послушай, Жак, я не хотел тебя подставить. Просто... эти движения словно пришли откуда-то из глубины памяти. Как будто я уже знал их раньше, только не могу вспомнить откуда.

Жак посмотрел на меня с любопытством:

– Думаешь, это связано с твоей потерей памяти?

Я кивнул, чувствуя, как внутри снова просыпается надежда на то, что однажды я смогу вспомнить свое прошлое. Возможно, эти забытые навыки и знания постепенно начнут возвращаться ко мне, кусочек за кусочком

[1] Сават – французский бокс – французское боевое искусство, в котором используются в равной мере и руки и ноги, комбинируя элементы западного бокса и удары ногами.

1890 год. Расставание

Месяц пролетел незаметно, свободного времени, можно сказать, не было совсем. Если не считать редкие выходы на Босфор, где нас учили плавать. Что было нетипично для местных жителей. Но Пьер говорил, что это может пригодиться.

Его история была удивительной: в молодости, еще до знакомства с Жюлем, он сбежал из дома и подался в юнги. Пережил кораблекрушение, участвовал в боях за деньги. Именно там он и познакомился с Жюлем – вместе они уже больше пятнадцати лет. Умение плавать тогда и спасло ему жизнь. В эти редкие моменты мы были предоставлены сами себе, могли и подурачиться. Ниса тоже ходила с нами, но в эти моменты Жюль отправлял с нами не только Пьер, но и отряжал Ибрагима – того самого охранника, что встречал нас в первый день. Ибрагим же брал с собой еще своих братьев, и под их бдительным надзором мы плескались в водах Босфора, наслаждаясь редкими минутами свободы.

Как-то, возвращаясь с занятий по плаванию, мы остановились в тени раскидистого дерева, чтобы передохнуть. Я не мог не задать вопрос, который давно меня волновал:

– Пьер, прости за такой вопрос. Но почему ты с месье Жюлем? Ведь ты молод, полон сил. Почему бы не отправиться в новое путешествие?

Пьер улыбнулся, отер пот со лба и ответил, глядя куда-то вдаль, на сверкающую гладь Босфора:

– Понимаешь, Мишель, – на людях мы ведь договорились, что меня будут звать так, – кем я был до месье Жюля? Обычным матросом-неудачником. А месье взял меня на работу, выучил грамоте. У меня теперь стабильное жалование и интересная работа.

Он помолчал немного, словно погружаясь в воспоминания:

– А мир... Я потратил шесть лет, плавая на корабле. Видел все портовые города Европы и даже бывал в Новом Свете. Быть может, через два-три года месье Жюль решит пожить и там. А может, мы отправимся во Французский Индокитай.

В его голосе слышалась не только усталость от странствий, но и искренняя привязанность к своему нынешнему положению. Было видно, что Жюль действительно изменил его жизнь к лучшему, дал то, чего Пьер не смог бы достичь самостоятельно.

В этот день произошло одно из, возможно, самых значимых событий в моей жизни.

Когда мы вошли в дом, на пороге нас встречали месье Жюль и Рустам. Атмосфера была напряженной, хотя внешне все выглядело спокойно.

– Пройдем в гостиную, Пьер, будь добр, подай чай, – распорядился Жюль.

– Конечно, месье, – ответил Пьер, скрывая за безупречной вежливостью свои истинные чувства. Если они у него были.

В гостиной все расселись так же, как и в первый день нашего знакомства. Дождались, пока Пьер подаст чай и сладости.

– Значит так, друзья мои, – начал Жюль, отпив глоток ароматного напитка, – я нашел вам подходящий корабль. Уходит послезавтра в Марсель. Они, конечно, ходили и раньше, но я ждал именно этот. Капитан мне должен и доставит вас без всяких проблем. У вас как раз будет время подготовиться к поездке. Ну, а в Марселе вас встретит мой младший брат, Рустам, ты его видел. Он приезжал пару лет назад.

Сообщение об отъезде всерьез встревожило меня. Не знаю отчего, но появилось стойкое чувство, что мне необходимо остаться здесь. Будто какая-то невидимая нить связывала меня с этим домом, с Босфором, с Жюлем и его людьми.

Сердце сжалось от тревоги, хотя разум подсказывал, что это может быть новый этап, новая возможность найти себя. Но внутренний голос настойчиво твердил: «Не уезжай. Останься».

Ниса и Рустам заметно оживились при новости о поездке – это было понятно, они явно ждали этого момента. Но меня охватило необъяснимое желание остаться. Поэтому, когда все уже были готовы разойтись и начать готовиться к путешествию, я попросил их задержаться.

– Рустам, месье Жюль, – начал я, чувствуя, как внутри все сжимается от неловкости, а на душе скребут кошки, – прежде всего я хотел бы выразить вам свою глубочайшую благодарность за все, что вы для меня сделали. Но... – я запнулся, собираясь с мыслями, – Рустам, я чувствую, что мне необходимо остаться здесь. Месье Жюль, могу ли я остаться в вашем доме? Если это потребует каких-то расходов, я готов их покрыть.

В комнате повисла тяжелая тишина. Жюль задумчиво отставил чашку с недопитым чаем и посмотрел на меня своим проницательным взглядом. Рустам переглянулся с хозяином дома, словно ища поддержки.

– Интересно, – наконец произнес Жюль, потирая подбородок, – очень интересно. И что же заставляет тебя думать, что тебе нужно остаться?

Я не знал, как объяснить то, что чувствовал. Это было похоже на внутренний зов, который невозможно игнорировать.

– Не могу объяснить, месье. Просто знаю, что должен остаться.

– Ну, я лично не против, – задумчиво произнес Жюль, – а ты что скажешь, Рустам?

Рустам, немного поколебавшись, кивнул:

– Я тоже не возражаю. Если сердце подсказывает остаться – значит, так тому и быть.

Больше всех была расстроена Ниса. Она так надеялась на это путешествие, и внезапное решение остаться выбило ее из колеи. Зато Жак, наоборот, обрадовался – ему явно не хотелось расставаться со мной.

Жюль проявил великодушие и не стал брать с меня плату за проживание, лишь пожал плечами и сказал, что ему будет приятно мое общество. Что касается моих сокровищ – он с большим интересом осмотрел все вещи. Особенно его впечатлил тот самый большой камень – голубой бриллиант.

– Это очень редкий экземпляр, – сказал он, внимательно рассматривая камень через лупу, – он стоит целое состояние. Что касается монет, я могу помочь их продать или обменять на более современные деньги. На этом ты еще и заработаешь. У меня есть надежные люди, все пройдет гладко.

Взамен он попросил рассказать историю появления этих сокровищ. Я кратко поведал о находке в пещере, где обнаружил сундук рядом со скелетом древнего воина.

– Я нашел их в заброшенной пещере, – начал я. – В старом сундучке, который охранял скелет в доспехах, оказались эти сокровища: монеты разных эпох и драгоценные камни. Среди них особенно выделялся этот голубой бриллиант.

Жюль слушал внимательно, а когда я закончил, задумчиво произнес:

– Интересная история. Похоже, эти сокровища хранят еще немало тайн.

Он согласился помочь с реализацией части ценностей, при условии, что я поделюсь подробностями о находке. Я согласился, понимая, что его помощь может быть неоценимой.

У нас с Жаком продолжались интенсивные занятия. Теперь математику и другие науки преподавали друзья месье Жюля – среди них были и англичане, и пруссаки. Уроки велись на османском и турецком языках, что значительно расширяло мой кругозор.

Тем временем Рустам и Ниса активно готовились к отъезду. Они закупали необходимые в дороге вещи, тщательно собирали багаж. Рустам особенно усердно занимался сбором книг и древних пергаментов, которые он откуда-то приносил. Он бережно упаковывал их в специальные непромокаемые тубы, и вскоре накопилось несколько больших чемоданов.

К моменту отъезда Рустам и Ниса выглядели весьма необычно – словно богатые индусы. Об этом мне рассказал Жак, который видел подобных людей на рынке. У него иногда появлялись поручения от месье Жюля в городе, но о содержании этих заданий он предпочитал молчать, ссылаясь на тайну. Я не настаивал – понимал, что у месье Жюля могут быть свои причины для конфиденциальности.

В то время как мои друзья готовились к новому этапу жизни, я продолжал жить в доме Жюля, погружаясь в учебу и тренировки. Каждый день приносил новые открытия, и я все больше убеждался в правильности своего решения остаться.

И вот настал день отъезда. Мы все вместе отправились провожать моих друзей, а теперь уже, можно сказать, семью. Месье Жюль распорядился о грузчиках, которые должны были перенести багаж. Мы разместились в двух небольших каретах и направились в порт, расположенный в районе Галата – ехать было недалеко.

Погода стояла чудесная: время клонилось к вечеру, дул легкий ветерок, поднимая пыль с брусчатки от колес наших экипажей. Он приносил с собой мелкие брызги с Босфора, освежая нас в пути. Дорога заняла не более получаса, и вот мы уже в порту.

Месье Жюль указал возничему, к какому кораблю подъехать. Корабль оказался не парусным судном, как я предполагал, а внушительным пароходом. Его длина, насколько я мог судить, составляла около ста сорока метров – судно внушало уважение.

Мы стояли на пирсе, пока грузчики сдавали багаж. Ниса выглядела расстроенной, Рустам немного нервничал, хотя старался этого не показывать. Время от времени он машинально хватался за американский револьвер «Ремингтон» модели 1890 года – новинку, как отметил Жак, подаренную ему месье Жюлем.

– Ну что, друзья мои, – произнес Рустам, – вот и настала пора прощаться.

Он по очереди обнял месье Жюля и Жака.

– Мишель, ты всегда можешь приехать к нам, – обратился он ко мне. – Я напишу Жюлю, где мы остановимся. Не забывай о том, чему я тебя учил. Но слушай свое сердце – оно всегда подскажет верный путь.

С этими словами Рустам крепко обнял меня. Я, в свою очередь, вложил ему в руку мешочек с крупными монетами из моего клада.

– Это вам, пригодится, – тихо сказал я.

В глазах Рустама мелькнуло удивление, но он лишь кивнул, принимая мой подарок.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Уважаемые читатели, если вам нравиться книга то подписывайтесь и ставьте лайки. Это поможет мне написать следующую книгу цикла.

Интерлюдия. Дом Жюля де ла Марна

В кабинете, залитом мягким светом вечернего солнца, сидели двое. Хозяин дома – Жюль де ла Марн, человек с тонкими чертами лица и сдержанной манерой держаться, – расположился в кресле у окна. Напротив него – его давний друг и компаньон Рустам, перс с густой черной бородой и пронзительным взглядом, выдававшим недюжинный ум и привычку взвешивать каждое слово.

Они вновь говорили о маленьком мальчике – Шахрияре.

– Я тебя прошу, Жюль, доверься мне, – тихо, но настойчиво произнес Рустам, слегка подавшись вперед. Его пальцы с длинными, ухоженными ногтями едва заметно постукивали по подлокотнику кресла. – В этом ребенке есть нечто… необычное.

– Рустам, ну как я могу относиться к нему как ко взрослому человеку? – возразил Жюль, проводя рукой по страницам раскрытой книги на столе. В его голосе звучало не раздражение, а привычная усталость от этого нескончаемого спора. – Он ведь действительно еще ребенок.

– Дело не только в его способностях, – Рустам замолчал, словно взвешивая каждое слово. Его взгляд скользнул к окну, где тени удлинялись с приближением вечера. – То, что я сейчас скажу… противоречит моей вере.

Жюль приподнял бровь, но промолчал, всем видом показывая: «Говори».

– В Индии, в буддизме, верят в переселение душ, – медленно начал Рустам, тщательно подбирая слова. – У нас такого нет, как ты понимаешь. Но в манихействе… есть отголоски подобных идей. И мне кажется… в Шахрияре живут две души.

Жюль невольно усмехнулся – скорее, рефлекс, чем осознанная реакция. Но под тяжелым, почти гипнотическим взглядом Рустама он тут же умолк.

– Да, я сам в это не очень верю, – продолжил Рустам, опустив глаза к своему стакану с горячим чаем. – Но иногда… его движения. Поступки. И главное – он бредит во сне. Говорит на другом языке. Я повторял эти слова, когда он был в сознании, но он никак на них не отреагировал. А еще… иногда его взгляд. Взгляд взрослого, пожившего человека.

Он взял стакан, сделал небольшой, размеренный глоток, словно давая словам осесть в воздухе.

– Поэтому я прошу тебя, заклинаю, – голос Рустама стал тише, но от этого лишь весомее. – Попробуй относиться к нему как ко взрослому. И пусть все вокруг обращаются с ним так же. Я думаю, он тебя удивит.

Жюль медленно закрыл книгу, положил ладони на ее кожаную обложку. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу. Он смотрел на Рустама долго, будто пытаясь прочесть в его глазах то, что не было сказано вслух.

– Ты просишь меня поверить в невозможное, – наконец произнес он.

– Я прошу тебя дать ему шанс, – ответил Рустам. – Шанс быть тем, кем он, возможно, является.

1890 год. Новая жизнь

День сменялся днем, и нагрузки становились все интенсивнее. Честно говоря, мне даже нравилось такое напряжение, хотя порой я задавался вопросом – почему такая спешка? Но я продолжал впитывать знания, как губка. Занятия продолжались по двенадцать часов в сутки, а все оставшееся время я посвящал чтению – поглощал все, что попадалось под руку.

Особенно меня увлекали география, ее геополитическая часть, и история. Что-то в этих предметах тревожило меня, словно где-то на краю сознания маячила важная мысль, но я никак не мог ее уловить. Иногда я ловил себя на том, что определенные факты и события вызывают у меня странное чувство дежавю, будто я уже когда-то знал об этом.

Вечером, когда солнце опускалось за горизонт, я часто выходил на балкон, чтобы полюбоваться Босфором. Вид на противоположный берег, где величественно возвышался дворец султана, завораживал меня. Его освещенные окна отражались в темной воде пролива, создавая причудливую игру света и тени. В эти моменты я чувствовал особое умиротворение.

В свободные часы мы с Жаком часто предавались мечтам о будущих путешествиях. Мы представляли, как отправимся в Европу, увидим Париж с его величественными соборами и бульварами, побываем в Берлине, где, как говорили, улицы вымощены особым камнем. А еще мечтали добраться до Санкт-Петербурга – города, где, по слухам, зимой выпадает столько снега, что дома словно утопают в нем, а по улицам ходят настоящие медведи.

Приятной новостью стало сообщение месье Жюля о том, что завтра у нас запланирован выходной. Он предложил прогуляться по Константинополю, но, разумеется, не одних – в сопровождении верного Ибрагима. Эта новость немного развеяла мою сосредоточенность на учебе и позволила с нетерпением ожидать завтрашнего дня, когда можно будет увидеть город не из окна дома, а своими глазами, пройтись по его улицам и прочувствовать его атмосферу.

Наступило долгожданное утро выходного дня. После завтрака мы отправились на прогулку – погода идеально подходила для длительных пеших прогулок: не жарко и не холодно, светило ласковое солнце.

Месье Жюль выделил мне довольно крупную сумму денег авансом, пока он занимается обменом моего клада.

По моей просьбе первым делом мы направились к Айя-Софии. Хотя я никому не показывал свой нательный крестик, я знал из книг, что он как-то связан с православием, а Айя-София когда-то была храмом моей веры. Мне очень хотелось увидеть это величественное сооружение.

Наш маршрут продолжился посещением мечети Султан-ахмет и колонны Константина. А затем мы оказались на невольничьем рынке – поразительно, но в девятнадцатом веке Османская империя оставалась одним из последних государств, где сохранялось рабство.

На помосте продавали людей: мужчин и женщин, мальчиков и девочек. Мне было тяжело смотреть на эту картину, но что-то удерживало меня там – снова заговорил мой внутренний голос. Я дождался момента, когда на помост вывели двух мужчин.

– О, посмотри, Мишель, какая необычная парочка! – воскликнул Жак.

– Да, вижу, – хотел ответить я, но вместо этого продолжал внимательно разглядывать этих совершенно разных людей: индуса и казака.

– Стой, ты куда, Мишель? – Жак не мог не последовать за мной, ведь с нами был только один Ибрагим.

– Хочу рассмотреть их поближе, – ответил я, проталкиваясь ближе к помосту.

Они действительно были разными, но их объединяли худоба и решительный, непокорный взгляд. Индус, лет пятидесяти, смуглый, с легкой проседью в волосах. Казак, лет сорока, с черными как смоль волосами и горбинкой на носу. Оба покрыты шрамами, явно не от кнута – следы от кнута тоже были, но на спине. А эти шрамы говорили о сражениях и тяжелой жизни.

– Ибрагим, их надо выкупить. Купи их для меня, пожалуйста. Мне кажется, торговец не продаст их напрямую мне, с месье Жюлем я договорюсь, – твердо произнес я на турецком.

– Не надо, молодой эфенди. Из них не получится хороших рабов – они слишком непокорны, – покачал головой Ибрагим.

– Это неважно, друг мой. Мое решение и моя ответственность, – настаивал я.

– Но зачем они тебе, Мишель? – недоумевал Жак.

– Не знаю, Жак. Просто чувствую, что так надо, – ответил я, не отрывая взгляда от двух пленников.

Торговец, заметив наш интерес, оживился:

– Хотите купить? Эти двое стоят дорого – они сильные и могут работать. Хотя и строптивые...

Ибрагим вступил в переговоры. Поначалу торговец называл заоблачные цены, но помощник месье Жюля оказался на удивление упрямым собеседником. Минут двадцать они спорили, перебивали друг друга, приводили какие-то доводы, и наконец Ибрагим назвал сумму, которая сильно удивила и торговца, и нас с Жаком.

– Как?! – вырвалось у меня, когда Ибрагим назвал окончательную цену. Она оказалась в три раза меньше первоначальной.

– Сделка состоялась, – спокойно произнес Ибрагим, принимая ключи от кандалов пленников и передавая полученные от меня деньги.

– Ты настоящий мастер переговоров! – восхитился Жак.

Я лишь улыбнулся, чувствуя, как внутри растет уверенность в правильности принятого решения.

– Ты с ума сошел, Мишель! Но я рад, что мы получили их по такой цене, – прошептал Жак.

Мое решение было твердым. Эти двое пленников стали частью моей судьбы, и я еще не знал, как именно, но чувствовал – это только начало чего-то важного.

Торговец уточнил, куда доставить приобретенных пленников. Ибрагим назвал адрес, торговец пообещал доставить их к девяти вечера и передал документы Ибрагиму.

– Только вымой их, не хватало, чтобы они принесли черную смерть [1]в дом моего господина, – предупредил Ибрагим.

– Конечно, конечно, – кланялся торговец. – Могу и переодеть их, если господин заплатит.

Я дал несколько серебряных монет Ибрагиму, чтобы тот передал торговцу. Тот же выделил торговцу только две, а остальные протянул мне.

– Он все равно не оденет их дороже, молодой эфенди, – пояснил Ибрагим.

– Прими их в благодарность от меня за помощь, – вернул я протянутые монеты и добавил еще несколько.

– Спасибо, эфенди, – поклонился Ибрагим, пряча деньги.

Время перевалило за три часа дня. Мы успели увидеть множество интересных мест. Проходили мимо бывшего дворца султана – Топкапы. Когда мы находились рядом с этими величественными стенами, во мне снова пробудилось странное чувство. Казалось, что я уже бывал здесь, что эти стены хранят какие-то забытые воспоминания. Но, как всегда, они ускользнули, оставив лишь смутное ощущение дежавю.

– Мишель, тебе плохо? – обеспокоенно спросил Жак, заметив мое замешательство.

– Нет, все в порядке, – ответил я, пытаясь скрыть свое волнение.

В этот момент заговорил Ибрагим:

– Молодые эфенди, предлагаю вам посетить хамам и отдохнуть.

– А почему бы и нет? Ты согласен, Мишель? – оживился Жак.

– Давайте, я согласен, – ответил я, хотя мой разум все еще был занят попытками поймать ускользающее воспоминание.

Мы направились к хамаму, но я не мог избавиться от ощущения, что эти стены хранят какую-то важную тайну, связанную с моим прошлым.

В хамаме мы провели несколько часов. Помимо традиционного мытья, нам сделали потрясающий пенный массаж, от которого все мышцы расслабились и наполнились приятной истомой. После процедуры мы втроем устроились в специальной зоне отдыха, где неспешно попивали ароматный чай.

Вокруг нас тоже отдыхали другие посетители – мужчины разного происхождения и сословий. Здесь были не только османы, но и представители других народов, приехавших в Константинополь по своим делам.

В отличие от меня, Жак и Ибрагим заинтересовались беседой странной парочки неподалеку. Пруссак и турок – один худой как тростинка, другой невероятно полный – вели разговор полушепотом, то и дело озирались по сторонам, словно боялись, что их подслушают.

Я же прислушивался к другим разговорам вокруг. Люди обсуждали франко-итальянскую войну, которая сейчас шла, говорили о ценах на зерно и политике султана. Один из иностранцев с восторгом рассказывал о гареме султана, утверждая, что там содержатся три тысячи самых красивых женщин со всего света. Все это было невероятно увлекательно для меня.

Когда таинственная парочка наконец покинула хамам, мы тоже начали собираться. По дороге домой мы заходили в разные лавки, чтобы поглазеть на товары. Жак, как всегда, не удержался и накупил огромное количество сладостей.

– Попа слипнется от такого количества! Что ты набрал? – заметил я, в то время как самому мне совершенно не хотелось сладкого.

– И ничего не слипнется, – отмахнулся Жак, протягивая мне коробку с рахат-лукумом. – Просто захотелось, да и брал я на нас двоих. Бери!

– Нет, спасибо, что-то не хочется, – ответил я, размышляя, как же объяснить месье Жюлю покупку двух рабов. Мысли начали оформляться, когда мы уже подъезжали к дому.

Торговец нарушил договоренность – доставил мои «покупки» значительно раньше. На пороге нас встретил взбешенный месье Жюль.

– Нам есть о чем поговорить с вами, Мишель. Пройдемте в гостиную, – холодно бросил он, резко развернувшись и направившись вперед, даже не взглянув в нашу сторону. Затем внезапно остановился и жестом подозвал Ибрагима, отведя его в сторону.

– Пойдем, Мишель, – прошептал Жак, – но, черт возьми, похоже, тебя ждет порка. Никогда не видел деда в таком бешенстве.

Месье Жюль появился спустя пару минут, степенно опустился в кресло, тогда как мы с Жаком продолжали стоять.

– Что же, Мишель, Ибрагим мне все рассказал. Твое решение – твоя ответственность. Пусть так. Но в моем доме рабов не было и не будет. Со своими людьми заключишь контракт – скажем, на пять лет – и будешь платить им достойное жалование. Это если они согласятся, а не сбегут сразу. С тебя за кров, еду и учебу я не беру ни копейки. Но за постой своих людей, если они останутся, ты будешь платить. Сумму озвучу позднее. Согласен?

– Согласен, месье Жюль, но хотелось бы сумму обговорить сразу, чтобы не попасть впросак.

– Ну, пусть будет тридцать лир в месяц за каждого. Согласен?

– Согласен, месье.

– Дальше. Ты, наверное, задаешься вопросом, почему я так интенсивно вас учу, трачусь на европейских учителей. Ответ прост: я хочу, чтобы через три года вы отправились в Ла-Флеш и поступили в Коллеж Генриха Великого, который окончили все мои предки и родственники. Далее вы поступите в Сен-Сир. Того хочу я. Думаю, ты не против? Жак точно пойдет в Сен-Сир и будет служить, как и его предки. Но если нет – ты можешь не поступать и пойти по гражданской стезе. Выпускники Коллежа Генриха ценятся и на гражданской службе.

– Пока не могу сказать, против ли я, месье. Есть ли у вас какая-то литература на этот счет?

– Есть, конечно. Оба моих брата заканчивали эти заведения и сейчас преподают в них. Позже Пьер принесет тебе. И еще – просьба: не делай больше необдуманных поступков. Всегда поверни язык семь раз во рту, прежде чем говорить.[2]

– Хорошо, месье.

– Все, иди поговори со «своими» работниками, только возьми с собой Пьера, – раздражение покинуло лицо месье Жюля, морщины на лице разгладились, и в его взгляде появилась прежняя теплота.

[1] Имеется в виду эпидемия чумы, разразившаяся в Китае в 1890 году и перекинувшаяся на Южную Америку.

[2] Аналог русской поговорки: «Семь раз отмерь – один отрежь».

1890 год. Новые работники

Мы с Пьером спустились с крыльца и направились к отдельно стоящему на участке домику для прислуги. Обычно это помещение пустовало – Пьер жил вместе с нами в главном доме. Я бывал здесь лишь однажды, и должен признать – домик совсем не походил на жилище, где хозяин пренебрегает комфортом своих слуг.

Внутри царила уютная атмосфера. Все необходимое для жизни было предусмотрено: удобная кровать с чистым бельем, вместительный шкаф для одежды, пара изящных плетеных кресел и добротный деревянный стол. Мебель, хоть и проще той, что стояла в господском доме, отличалась превосходным качеством и явно была изготовлена искусным мастером.

Внимание привлекали детали интерьера: на окнах колыхались легкие синие занавески, а стены украшали не только картины с морскими пейзажами, но и различные морские атрибуты – компасы, модели кораблей, сети. Казалось, прежний владелец этого жилища был истинным ценителем морской романтики.

В воздухе витал едва уловимый аромат древесины и свежести, а через приоткрытое окно доносились звуки сада – пение птиц и шелест листвы создавали умиротворяющую атмосферу.

Я все еще нервничал, переживая о предстоящей встрече с новыми работниками. Что, если они откажутся от моего предложения? Что, если я все испортил?

Заметив мое волнение, Пьер мягко развернул меня к себе, присел на корточки и посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был полон понимания и поддержки.

– Успокойся, Мишель, – тихо произнес он. – Ты все сделал правильно. И даже если они не согласятся остаться с нами, знай – ты совершил доброе дело. Иногда сам факт попытки помочь уже меняет судьбы людей.

Его слова немного успокоили меня, но тревога все еще сжимала сердце. Впереди нас ждали непростые переговоры, и от их исхода зависела судьба не только этих людей, но и мое собственное будущее. Или мое видение будущего.

– Сделай несколько глубоких вдохов, – посоветовал Пьер. – Так, как ты это делаешь перед спаррингом. Ведь что такое переговоры? Это тоже своего рода спарринг – битва умов и характеров.

Я послушно закрыл глаза и сделал три глубоких вдоха, стараясь очистить разум от тревожных мыслей. Когда я открыл глаза, Пьер уже стоял рядом, готовый поддержать меня.

– Вот так, – подмигнул он. – Теперь ты готов. Иди, все будет отлично. Я верю в тебя.

Его уверенность передалась и мне, придавая сил и решимости. Я расправил плечи и направился к двери домика, где меня ждали новые работники и, возможно, новая глава в нашей общей истории.

Открыв дверь, я сделал тяжелый шаг внутрь. На креслах дремали оба человека, которых я выкупил. Но стоило мне переступить порог, как они мгновенно открыли глаза и их взгляды устремились на меня. Следом вошел Пьер, и их выражения лиц мгновенно изменились – из расслабленных они превратились в настороженные, готовые дать отпор в любой момент.

– Добрый вечер, – начал я на турецком, не будучи уверенным, понимают ли они меня. – Меня зовут Мишель. Я тот, кто вас выкупил. – При этих словах их взгляды стали еще более враждебными.

– Не стоит так реагировать, – продолжил я, стараясь говорить спокойно. – Пьер, сними с них ошейники. После этого мы поговорим. Вы согласны? – В ответ была лишь напряженная тишина.

– Вы меня понимаете? – повторил я, начиная произносить те же фразы на французском, немецком и османском языках, надеясь найти общий язык.

Пьер тем временем подошел и аккуратно снял ошейники. Мужчины заметно напряглись и переглянулись. В комнате повисла тяжелая пауза. Я лихорадочно вспоминал все, что знал из английского языка.

– Да, мы понимаем, – наконец ответил индус с сильным акцентом. – И мы согласны поговорить.

Их голоса звучали настороженно, но в них уже не было прежней враждебности. Я почувствовал, как напряжение понемногу начинает спадать.

– Я предлагаю вам свободу. Ну, почти. Предлагаю заключить с вами контракт сроком на пять лет. Выплата жалования каждый месяц. Для определения суммы мне нужно будет понять, что вы умеете. Жить и питаться будете здесь, за мой счет, – выпалил я на одном дыхании. – Плюс подъемные при заключении контракта.

– Или? – вмешался казак.

– Или вы можете уйти прямо сейчас. В этом доме рабов нет. И значит, я ошибся в своем решении.

– Так не бывает. Всегда есть интерес, – казак оставался сосредоточенным, в то время как индус заметно расслабился.

Переговоры проходили тяжело. Пару раз Пьер пытался вступить, но я жестом показал ему не мешать. Как я уже говорил, мое решение – моя ответственность.

Мне приходилось изворачиваться, словно ужу на сковородке. Они возражали, приводили аргументы, ставили условия. Наконец, я почувствовал, что выдохся и сказать мне больше нечего.

– Мы с Пьером оставим вас на... допустим, час. Вы подумаете и примете решение, – произнес я, с трудом скрывая волнение. – Пьер, пойдем, – я потянул его к выходу.

Как только мы вышли из домика, я отвел Пьера в сторону.

– Пьер, пойдем принесем им еды и что-нибудь выпить. Но не крепкое, – предложил я.

– А ты хитрец, Мишель. Но я думаю, надо, наоборот, принести им кальвадоса. Только немного, чтобы снять напряжение, – ответил Пьер с улыбкой.

– Ну пусть так, – согласился я. В конце концов, он был гораздо опытнее меня в таких делах.

– Пошли, Мишель. На кухне соберем для них небольшой поднос. И попросим Ибрагима отнести им – пусть это будет знаком нашего доверия, – предложил Пьер, и я кивнул в знак согласия.

Мы направились к главному дому, каждый погруженный в свои мысли. Я размышлял о том, какое решение примут эти двое.

Теплая тишина разлилась по кухне. С улицы доносился убаюкивающий хор цикад и радостное щебетание птиц. Пьер, словно чувствуя мое настроение, не нарушал эту гармонию.

Перед этим мы собрали поднос с угощением и передали его Ибрагиму – он должен был отнести его в домик для гостей. Правда, с кальвадосом вышла небольшая заминка – пришлось просить разрешения у месье Жюля, ведь весь крепкий алкоголь хранился под надежным замком.

Неожиданно для самого себя я спросил:

– Слушай, а кто у нас готовит?

Пьер не смог сдержать улыбку:

– Мишель, ты серьезно? Ты что, не знаешь?

– Нет, – признался я. – Ты всегда приносил еду.

– Это Розалин, вдова, – ответил он. – Сейчас она на базаре. Удивительно, что ты ее не видел.

Звуки природы продолжали создавать свой ритм.

– Ну что ж, – поднялся Пьер, – пора узнать, что решили наши гости.

Я допил остатки чая, прислушиваясь к мелодии природы за окном. Этот простой разговор заставил меня задуматься о том, как мало я знал о повседневной жизни в доме. Сколько еще тайн и неизвестных деталей скрывалось за привычным укладом? А ведь каждый день здесь был наполнен чьим-то трудом, заботой, вниманием – от приготовления пищи до поддержания порядка.

Мы вернулись к моим «гостям». Они уже закончили трапезу и пригубили кальвадос. Индус пил мелкими, осторожными глотками, в отличие от казака, который опрокинул рюмку в рот и даже не поморщился. Оба однако заметно расслабились от выпитого.

– Вот что, парень, – начал казак, обращаясь ко мне на свой манер, – не знаю, что решит Фатех, – кивнул он в сторону индуса, – но я, Тимофей, сын Федоров, остаюсь с тобой. Дома-то меня и не ждет никто. Я ж шестой в семье-то был. А что умею? Плотничать маленько умею, а вообще – из донских я. Может, и побываю когда в родной станице. Чую в тебе, Михась, что не усидишь на месте, сам таким малым был.

– Прости, Тимофей Федорович, но мне мало что говорит твое «из донских», – признался я.

Пьер наклонился ко мне:

– Это значит, что он из Донских казаков.

– Так и есть, – подтвердил Тимофей. – Воевать умею, скрадывать языка умею, ну и жизни лишить кого тоже могу.

– А оружием каким владеешь? – мне стало интересно.

– Сабелькой могу, кинжалом, пикой на коне могу. Ну и нагайкой тоже. Но предпочитаю волкобой[1].

– Ну, лишний учитель мне точно не помешает, – согласился я.

Я перевел взгляд на индуса. Он встал, посмотрел на меня в упор:

– Я, Фатех Синг из Акали, не готов подписать с тобой соглашение, – он подчеркнул последнее слово, на что я автоматически поправил: «Контракт». – Соглашение, – твердо повторил он. – Но я признаю твое лидерство до того момента, пока не отдам тебе долг жизни.

– Хорошо, так тоже неплохо, – согласился я. – А что умеешь?

– Я из Акали[2], – воинственно начал он, но потом, видимо, понял, что ни я, ни Пьер не понимаем, о чем речь. – Владею искусством гатка[3], всеми традиционными видами оружия моего народа. И духовными практиками.

Я задумался. Зачем мне два, по сути, головореза? Но с другой стороны, знания никогда не бывают лишними. К тому же с ними мне точно не придется переживать и бояться всяких волков – я вспомнил того, что убил в пещере.

– Хорошо, семьдесят лир в месяц на каждого и по сто в качестве подъемных. Идет?

В итоге они согласились. Мне было очень интересно, как они оказались в рабстве, но я понял, что сейчас не время говорить об этом. Захотят – сами расскажут.

– Доброй ночи, месье, – попрощался я. – Пьер, пойдем.

Мы вышли, и я предложил:

– Может, захватим Жака и пойдем посмотрим на Босфор? Одна сторона нашего участка как раз выходит к небольшой пристани для лодок.

– Ты слишком много предложил им, Мишель, – заметил Пьер. – Вашим учителям месье платит по сто лир в месяц.

– Пусть так. Поторопился, но слово сказано. Тогда пойдем за Жаком, – согласился я.

Подниматься в комнату Жака не хотелось, поэтому я просто крикнул ему снизу. Он выскочил буквально через несколько секунд – видимо, ждал.

– Ну что, как прошло? – Жак буквально подпрыгивал от нетерпения. Мы с Пьером переглянулись – он, похоже, понял мой замысел и подмигнул мне.

– Никак. Мне не удалось их уговорить. Завтра с утра они отправляются домой, – произнес я с притворным сожалением.

– Как?! Ты же их выкупил, они должны! Обязаны были остаться! – Жак был вне себя от негодования, его возмущение читалось в каждом движении.

– Ничего они никому не обязаны, – скорбно произнес я.

– Да как же так-то? – не унимался Жак.

Тут мы с Пьером не выдержали и расхохотались – настолько комично выглядело его возмущение. Жак сначала недоуменно смотрел на нас, а потом, сообразив, что это шутка, тоже расплылся в улыбке.

По дороге к пирсу Пьер завернул в небольшой сарайчик и вышел оттуда с удочками и каким-то мешком. Заметив наши любопытные взгляды, он усмехнулся:

– Что? Удочек не видели? А в мешке просто сыр и вино, но вам его еще рано. Я люблю посидеть в тишине с удочкой и привести мысли в порядок.

– А я и не знал, что ты рыбак, Пьер. Хотя я тебя знаю всю свою жизнь, – удивился Жак.

Я же просто кивнул.

Дул легкий ветерок, принося с собой удивительный коктейль запахов: водорослей, воды и даже легкой прели. Все это смешивалось в неповторимый аромат морского вечера.

Пьер расстелил на пирсе старую тряпку, и мы расположились на ней. Жак тут же потребовал подробный пересказ нашей беседы с Тимофеем и Фатехом. Я не стал тянуть и рассказал все как есть.

– На самом деле, Мишель молодец. Думаю, месье Жюль был бы доволен, – похвалил меня Пьер.

– Спасибо за помощь, без твоей поддержки я бы не справился, – обратился я к Пьеру.

– Так я же почти молчал, – улыбнулся он.

– Зато был рядом, – ответил я.

Мы сидели в тишине, которую нарушали лишь шум набегающих волн, крики чаек и редкий плеск весел проплывающих мимо лодок.

– Пьер, если тебя не затруднит, я передам тебе утром деньги для них. Расскажи им завтра, как у нас все устроено. Пусть неделю отдохнут, а потом подумаем, куда их пристроить, – попросил я.

– А зачем ты их вообще купил? – повернулся ко мне Пьер.

– Не знаю, просто почувствовал, что так нужно поступить, и все, – честно признался я.

[1]Волкобой – разновидность нагайки, предназначенная для охоты на волков, которой били с коня. Такие нагайки отличались большей длиной, весом и толщиной по сравнению с обычными.

[2]Орден воинов-сикхов, основанный в XVII веке и выступавший за чистоту сикхизма.

[3]Гатка – боевое искусство Пенджаба. Практиковалось сикхами в XVII–XIX веках в боевых столкновениях. Гатка предусматривает возможность ведения поединка против нескольких противников одновременно. Для этого оружие держится как в правой, так и в левой руке.

1890 год. Новые заботы и приключения

И зачем я только купил этих двоих! Мало того, что теперь встаем еще раньше обычного, так теперь еще и синяки по всему телу, которые просто не успевают сходить. Фатех постоянно подчеркивает, что его учение сильно отличается от того, чему обучают другие сикхи. После английского вторжения гатка претерпела серьезные изменения – некоторые техники даже запретили. Но Фатех, как представитель Акали, владеет более глубокими знаниями, и нам выпала особая честь учиться у него.

Он обучает работе с шестом, саблей и щитом. Есть занятия с двумя саблями и отработка приемов против нескольких противников одновременно. В таких тренировках помогают Пьер и Тимофей. Конечно же, не обходится без медитаций – я читал, что многие азиатские народы используют их для разных целей.

Тимофей гоняет нас, как в старину казаки молодняк натаскивали. «Саблей махать – не в ладоши хлопать», – говорит он, показывая приемы, которым его отец научил, а того – дед. А волкобой, как оказалось, – не простая плетка, а утяжеленный кнут.

За неделю, что я дал им на отдых, Тимофей изменился: лицо посвежело, щеки зарумянились, глаза горят, как у молодого жеребца. По Фатеху было сложно судить, больно смуглый.

– Ну что, братцы, – говорил Тимофей своим густым голосом, – будем вас казачьей премудрости учить! Не только саблей махать, но и умом воевать. А еще покажем, как часового снимать, как незаметно подкрадываться, чтобы ни одна травинка не шелохнулась. Главное – слух и зрение натренировать, а там и дело пойдет.

Тренировки с Фатехом и Тимофеем выматывают до предела. Каждый день мы изнемогаем от нагрузок, но они не дают поблажек. Фатех доводит нас до состояния выжатых лимонов своими упражнениями, а Тимофей добавляет казачьих хитростей – как незаметно подобраться к врагу, как использовать местность в бою, как обмануть противника.

А я-то думал, что хуже быть не может, ан нет – добавились еще и обычные занятия с преподавателями! А тут еще музыка, рисование да этикет – чистое издевательство, как по мне. И все из-за нас с Жаком – залезли в кабинет месье Жюля, стали граммофон слушать. Поймал нас месье, и такая выволочка была – розгами охаживал самолично, не доверил Пьеру. Сидеть неделю не могли, но зато урок запомнили крепко.

– Ну что, музыка вам понадобилась? – грозно вопрошал месье. – Будет вам и музыка, и науки разные!

Тимофей продолжает гонять нас, но теперь в его взгляде появилась уверенность. Он стал еще собраннее, движения – четче, а речь – увереннее.

Но вернемся на неделю назад. Выходя на утренние занятия физкультурой, мы наткнулись на Фатеха и Тимофея, поджидающих нас у порога». Фатех был в традиционном синем одеянии с тюрбаном того же цвета – его смуглое лицо казалось еще темнее на фоне ткани. Тимофей же предстал в турецких шароварах и белой рубахе навыпуск, его черные как смоль волосы были аккуратно уложены, а на лице играла едва заметная усмешка.

– У нас к тебе просьба, – начал Фатех, протягивая сложенный вчетверо лист бумаги. Его пальцы, загрубевшие от тренировок, были твердыми и уверенными. – Если желаешь, чтобы мы тебя учили, нам понадобится вот это.

Я взял лист и поднес его ближе к глазам. Буквы, выведенные каллиграфическим почерком, казались непонятными закорючками – нет, было ясно, что это не просто каракули. Просто я не понимаю индийский – на русский это не походило. Его я видел в одной из книг, которую взял у месье и изучал по ней язык.

– Может, объяснишь словами, что там написано? Или пойдете с Пьером? – спросил я, стараясь скрыть свое беспокойство.

Тимофей, сохраняя невозмутимость, ответил:

– Не изволь беспокоиться, барин. Сами управимся. Не впервой нам такие дела вершить.

Его голос звучал твердо, а в глазах читалась такая уверенность, что я понял – спорить бесполезно. Но лучше все же попросить сходить с ними Пьера, а то еще прирежут какого торговца. В конце концов, осторожность никогда не бывает лишней.

В итоге я все-таки попросил Пьера сопровождать Фатеха и Тимофея – от греха подальше. Денег на покупки я выделил из средств, которые получил от месье Жюля. Тот выполнил свое обещание и обменял часть старых монет из моего клада на новые, частично на различную валюту.

Не знаю, где он нашел такого коллекционера, но денег получилось очень много. Хотя «много» – это, конечно, для меня. Все же чуть больше трех тысяч английских фунтов – сумма внушительная, но не баснословная.

Месье Жюль вызвал меня в кабинет и там, в почти торжественной обстановке, начал доставать пачки с банкнотами.

– Я продал лишь малую часть того, что ты мне отдал, камни не трогал, – говорил он, выкладывая все новые и новые пачки. Его лицо сияло от удовольствия. – Итого три тысячи двести два английских фунта в различной валюте. Хорошие деньги. Заберешь все или доверишься мне?

– Месье Жюль, я точно не знаю, насколько это много, – ответил я, стараясь сохранять спокойствие. – Но могу предполагать, что стал обладателем значительной суммы. Пока я живу у вас, вы можете делать с этими деньгами все, что считаете нужным.

– За двести фунтов в год ты мог бы учиться в Итоне, – продолжал месье, и я понял, что действительно стал обладателем серьезных денег. – Поэтому сделаем так: оставим тебе эти же двести фунтов, но переведем их в лиры. А остальное я пущу в дело, и ты увеличишь свой капитал. К выпуску из Сен-Сира будешь обеспеченным человеком.

– Хорошо, месье, – сказал я после некоторого раздумья. – Надеюсь, за труды вы взяли свою комиссию? Ведь любой труд должен быть оплачен.

Месье весело рассмеялся:

– Конечно, Мишель, как же без этого! Но я рад, что ты об этом подумал. Хорошие слова.

Нам привезли рояль – здоровенную штуковину, занимающую чуть ли не половину гостиной. Его массивное черное тело с позолоченными деталями выглядело величественно, но я не мог не сожалеть об утрате моего любимого дивана, который раньше стоял возле окна. Теперь там, где я любил проводить вечера, наслаждаясь видом и свежим воздухом, возвышался этот музыкальный исполин.

Музыку нам преподавал сеньор Лоренцо – сухопарый итальянец с пышными усами и страстью к своему делу. Он был настоящим фанатиком музыки, мог часами рассказывать о великих композиторах и их произведениях. Но, сказать по правде, рояль мне никак не давался. Пальцы словно не слушались, ноты путались в голове, а каждое неверное нажатие клавиши отзывалось в душе досадой.

Зато я учился играть на гитаре с истинным удовольствием. Мягкие переборы струн, мелодичные аккорды – все это давалось мне куда легче, чем сложные пассажи на рояле. Теперь по вечерам, когда в доме становилось тише, я садился с гитарой в углу комнаты и учился играть, чередуя музыкальные занятия с чтением любимых книг. В такие моменты мне как будто легче думалось. Мысли текли плавнее, и даже учеба давалась проще под тихий аккомпанемент струн.

Месье Жюль обладал удивительным талантом находить преподавателей, каждый из которых был искренне предан своему делу. Среди них был и сеньор Лоренцо, и многие другие учителя. При этом он строго следил за тем, чтобы все занятия занимали только выделенное для этого время. Поэтому даже занятия физкультурой не превышали установленные им самим четыре часа в день.

Так продолжалось все последующие три месяца. Наши дни были расписаны по минутам, и каждый час был наполнен обучением и развитием. Но неожиданно для меня произошли изменения в расписании Жака. Он стал пропускать некоторые занятия или уходить после шести вечера, что было несвойственно его обычному распорядку.

В тот день мои занятия продолжались как обычно. Жак, как и несколько дней ранее, закончил в шесть часов, но, к моему удивлению, никуда не ушел. Готовясь ко сну, я услышал, как скрипнула дверь его комнаты. Любопытство, как всегда, взяло верх над разумом. Выглянув в коридор, я заметил, что Жак был одет в какие-то странные тряпки. Он выглядел как один из тех оборванцев, которых мы иногда видели во время прогулок по городу.

Он явно уходил, но переоделся не просто так. У меня таких вещей не было, и, быстро зайдя в его комнату, я увидел кучу старой одежды на его кровати. Как будто он выбирал что надеть, перебирая эти старые вещи. Недолго думая, я тоже переоделся в то, что попалось под руку: дырявые и короткие штаны, рваная рубаха, которая была мне велика. Из своих вещей я взял только небольшой стилет, который спрятал под одеждой.

Что задумал Жак? Эти вещи на кровати словно приглашение, поучаствовать. Эти вопросы не давали мне покоя, пока я следовал за ним.

Стараясь не привлекать внимания, я осторожно последовал за Жаком. Он двигался прочь от нашего района Галата в сторону Кабаша, направляясь, насколько я мог судить, в сторону дворца Долмабахче – так мне было проще ориентироваться в хитросплетении улиц.

Уличное освещение, хоть и помогало не терять Жака из виду, одновременно увеличивало риск того, что он заметит слежку. Приходилось постоянно прятаться в тени, замирать на месте, а пару раз даже изображать спящего прямо на холодных камнях мостовой. Несмотря на теплый сезон, вечер выдался прохладным.

Вскоре я понял, что ошибся в направлении – Жак свернул возле мечети Молла Челеби. Эту улицу я знал хорошо – здесь проживал средний класс и различные чиновники невысокого ранга.

Тем временем Жак остановился, присел и начал что-то напевать. Слов я не разобрал, но мой взгляд привлекла пара прохожих – те самые двое, которых мы видели в хамаме! Они прошли мимо как раз в тот момент, когда я изображал спящего на мостовой.

Двое незнакомцев свернули в темную подворотню. Выждав некоторое время, Жак последовал за ними. Я, естественно, не отставал – до той самой подворотни оставалось всего три метра.

Внезапно оттуда донеслись крики и звуки ударов. Не раздумывая ни секунды, я бросился на помощь – наверняка моего друга атаковали! Сердце бешено колотилось, а в голове билась единственная мысль: только бы успеть, только бы не опоздать.

И я успел! Влетев в подворотню, я замер от увиденного – настоящее побоище развернулось перед глазами. Жак, прижавшись к стене, отбивался от троих таких же оборванцев, каким выглядел сейчас сам. Двое уже валялись без движения, но трое продолжали наседать, размахивая палками и ножами. Возглавлял эту банду молодой турок в добротной одежде, который заметно выделялся среди своих прихвостней.

Не раздумывая ни секунды, я прыгнул и мощным ударом отправил главаря в нокаут. Пока он оседал на землю, я ринулся на троицу, ждавшую своей очереди. Молниеносный удар под колено – первый противник рухнул, и в этот момент Жак, словно пантера, пнул его в лицо. Наша внезапная атака дала результат!

Но дальше все превратилось в настоящий вихрь стали и ярости. Палки летали в воздухе, ножи сверкали в тусклом свете. Нападающие рычали, перебрасывались короткими ругательствами, но не кричали – боялись привлечь внимание стражи. Их приглушенные голоса сливались в единый звериный рык, от которого кровь стыла в жилах.

Наши многочасовые тренировки давали о себе знать – мы уворачивались, контратаковали, но противник превосходил нас числом. И тут с горькой ясностью пришло осознание: все наши занятия с Фатехом и Пьером проходили с тупым оружием, чтобы не травмировать нас. Тимофей не раз предупреждал об опасности такого подхода, и сейчас его слова отзывались болью в порезах на моих руках.

Кровь текла по предплечьям, а Жак получил глубокий порез на ноге – один из нападавших успел полоснуть его перед тем, как потерять сознание. Именно эта рана стала роковой для моего друга – он поскользнулся на крови и пропустил страшный удар палкой по голове.

Главарь, придя в себя, взвыл:

– Убейте их! Что вы возитесь?! – но сам продолжал трусливо держаться в стороне, не решаясь вступить в бой.

Его прихвостни, воодушевленные приказом, с удвоенной яростью бросились на нас. Я чувствовал, как силы покидают тело, но понимал – отступать нельзя. Еще один неверный шаг, и мы станем жертвами этой бандитской шайки.

В этом безумном хороводе я успевал анализировать ситуацию. «Жака вычислили заранее и выманили в засаду», – пронеслось в голове. Эти оборванцы оказались на удивление крепкими – вон тот толстяк получил от меня мощный удар в живот, но продолжал наседать как ни в чем не бывало.

Жак уже лежал на земле, а я старался прикрыть его, стоя рядом. Но поверженные противники начали приходить в себя, а сражаться сразу против четверых – такого мой опыт не предусматривал.

Они перешли в яростную контратаку. Удар палкой пришелся мне по плечу, и рука повисла плетью. «Если сломали – дело плохо», – промелькнула мысль. Пришлось отступать, чтобы не получить удар по голове от другого противника, и в этот момент я пропустил тычок ножом в корпус. Только чудом лезвие не пробило насквозь – лишь распороло одежду и кожу.

Тем временем Жака, распростертого на земле, продолжали нещадно избивать – пинали ногами, охаживали палками, пока я был вынужден обороняться от других нападавших. Каждый их удар отзывался в моем сердце острой болью, а вид беспомощного друга приводил в ярость.

И тут до меня окончательно дошло: эти люди пришли не просто побить нас – они пришли убить. «Что ж, – подумал я с холодной решимостью, – если такова моя участь – я заберу с собой как можно больше врагов». С безумной усмешкой на лице я выхватил стилет, готовый продать свою жизнь как можно дороже. «Ну что ж, если это мой последний день – пусть он будет запоминающимся», – промелькнула мысль.

Нырок под руку худого с палкой, точный удар в печень. Резкий уход влево, и стилет вонзается в глаз толстяку – тот падает замертво, даже не успев понять, что уже мертв. Но удача дама переменчивая – в этот момент что-то тяжелое прилетело мне в голову. Из-за угла в подворотню вбежал еще один оборванец. Он запустил в меня чем-то острым, рассекая кожу на лице. Лишь чудом лезвие прошло мимо глаза, оставив глубокий порез.

В этот момент я потерялся. То ли из-за потери крови, то ли просто силы окончательно покинули меня. Я пропустил новый удар по руке – она онемела и повисла безвольным грузом. Атаковал, но лишь поверхностно зацепил стоявшего передо мной противника.

Главарь, почуяв мою слабость, выхватил палку у своего подручного и решительно двинулся ко мне.

– Ты помешал мне, за это ты умрешь! – прорычал он. – Я сломаю тебе все кости! – последовал сокрушительный удар по ноге. – А потом оставлю жить, недолго. Поживешь как свинья, не в силах даже снять штаны, чтобы облегчиться. Ты будешь молить о смерти!

– Не дождешься, Merde! – выплюнул я ему в лицо, и тут же получил еще один удар палкой. Но в этом ударе была моя последняя надежда – я успел вогнать стилет ему в плечо.

– Ах ты, сын собаки! – взвыл он, и удары посыпались градом. «Все, конец», – промелькнуло в голове. Стилет выпал из отбитых рук. Но сдаваться просто так я не собирался. Собрав последние крохи сил в кулак, я прыгнул и повалил его на землю. Вцепившись зубами ему в горло, я держался из последних сил.

Он пытался сбросить меня, его прихвостни сначала пытались просто оторвать меня от него, но у них ничего не получалось. И тут боковым зрением я заметил, как в подворотню ворвалось несколько теней, которые заметались, словно небольшие смерчи.

Угасающим сознанием я различил, что это были не смерчи. Это были они – Тимофей, Пьер и Фатех.

1890 год. На положении больного

Очнулся я уже под утро. Рядом с моей кроватью дремал Пьер, сидя в кресле. Болела каждая клеточка тела – жив, уже хорошо. Ныли руки и бок, да и голова раскалывалась от боли.

Очень осторожно, стараясь не потревожить спящего Пьера, пошевелил рукой, по которой пришелся удар палкой. Ага, пальцы шевелятся, но поднять ее было невероятно тяжело. Попробовал пошевелить ногами и этим разбудил Пьера.

– Очнулся? – лицо Пьера было встревоженным. – Не шевелись, я вызову месье и доктора.

Он спешно покинул мою комнату. Спустя пару минут зашел месье Жюль и какой-то полный господин постарше.

Как оказалось, этот господин был врачом. Он представился как сэр Арчибальд. Врач произвел осмотр, послушал меня какой-то смешной штуковиной. Как просветил меня месье Жюль позднее – стетоскопом. После осмотра они вышли, ничего мне не сказав.

– Пьер, дай попить, пожалуйста, – мой голос был слабым, а в горле пересохло. – Что там с Жаком?

– Сейчас, сейчас, Мишель, – он протянул мне небольшой чайник с длинным носиком. Вода была восхитительна, хотя и имела какой-то странный привкус. – Жак жив, месье вернется и расскажет сам. Но ты молодец, можно сказать, герой.

– Угу, – а про себя подумал: какой герой? Чуть не умерли оба. – Пьер, после того как поговорим, позови Фатеха, надо закрыть один вопрос. Ну и Тимофея тоже, но уже после нашего индуса.

– Как скажешь, Мишель.

Пьер уселся на то же самое кресло, где я увидел его, открыв глаза. Мое любимое, между прочим, и расположено удачно. Вечером, когда сидишь в нем с приоткрытой дверью, легкий ветерок гуляет как раз возле него.

Глаза закрывались, но надо было дождаться месье – узнать подробности о Жаке, ну и попробовать выяснить, зачем Жак вообще следил за теми двумя. Но в какой-то момент я отрубился. По ощущениям только моргнул и, открыв глаза, увидел в кресле уже не Пьера, а месье Жюля.

– Доброе утро, Мишель, – за окном действительно было самое настоящее утро. И несмотря на то, что на дворе уже было не лето, было очень солнечно. И птицы, словно обрадованные нежданным теплом, пели свои песни.

– Доброе, месье? – спросил я с интонацией, намекающей на мое физическое состояние и неизвестность с моим другом и его внуком.

– Доброе, Мишель, доброе. Вы оба живы – это отлично, – он замолчал ненадолго, опустив голову. – Сначала я хотел наказать тебя за то, что ты ушел без спроса и без охраны. Но потом Пьер, да и твои башибузуки сказали, что если бы не ты, я бы лишился еще и внука.

Опять возникла пауза – месье о чем-то задумался.

– Мой сын, после того как потерял мать Жака, отправился в Судан, а после перевелся в Алжир... где и погиб. М-да... – сейчас я отчетливо понял: месье за эту ночь постарел. На голове появилось больше седых волос. – Африка... и Порта – моя любовь и мое проклятье.

– Почему проклятье, месье? – против воли поинтересовался я. А еще пришло четкое воспоминание: Алжир еще не раз будет для Франции полем боя.

– Они забрали у меня почти всех моих родных: жену, обоих сыновей и мою невестку, мать Жака. И чуть было не забрали и его. Спасибо тебе, Мишель. Отныне ты член моей семьи, и если примешь это, можешь называть меня дядей.

– Месье, а почему вы не вернулись во Францию? Если все идет так, как идет? – мне было действительно интересно.

– Потому что служба, Мишель. Когда придет время, я все тебе расскажу.

– Как там Жак? – я так глубоко погрузился в историю месье Жюля, что почти забыл про Жака.

– Пока еще не пришел в себя, но Арчибальд говорит, что все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо, – проговорил он себе под нос, а я услышал. – Да, пока не забыл, твоих башибузуков я пока отошлю на пару недель подальше. Пока все не уляжется, а то городская стража вся на ушах стоит.

– Хорошо, месье, как скажете.

– Отдыхай, поправляйся.

– Сейчас, надо закончить одно дело. Если вас не затруднит, позовите Пьера.

Вошедший Пьер сразу понял, для чего он мне понадобился, и позвал Фатеха. Вошедший индус был невозмутим, выглядел он, конечно, колоритно в своем ярко-синем наряде и с кинжалом за поясом.

– Доброе утро, Фатех, – говорить мне было тяжело, появилась слабость.

– Доброе утро, сахиб, – он сложил ладони и слегка поклонился.

– Как я понимаю, ты исполнил условия нашего с тобой соглашения, и ты можешь отправляться домой.

– Увы, сахиб, но тебя спас Тимофей, – произносил он его имя, чуть коверкая на свой лад, – я же только помогал им.

– Да? Мне показалось иначе.

– Увы.

– Хорошо, но я благодарен тебе, братец. Спасибо.

– Не стоит благодарности, сахиб. Я рад, что смог помочь.

– Позови Тимофея, мне еще есть что вам сказать. Дай только сперва попить, вон чайник стоит, – я кивнул на тумбочку, где стоял дымящийся чайник, от которого поднимались тонкие струйки пара, наполняя комнату уютным ароматом бергамота.

Я поблагодарил Тимофея и Пьера за их помощь, отметив про себя, как заботливо Пьер поправляет подушки и подтягивает одеяло. Затем сообщил своим башибузукам, что им придется ненадолго уехать. Это вызвало их яростное сопротивление, но вернувшийся месье Жюль, чей голос звучал твердо и уверенно, смог переломить их упрямство. Только после разговора с ним они неохотно согласились уехать на время. К знакомому месье Жюля.

Попросил месье найти для них хорошие ножи или кинжалы, достойные их мастерства. Мне хотелось, чтобы это были не просто дорогие безделушки, а настоящее боевое оружие с историей – такое, что служило бы верой и правдой не одному поколению воинов. Месье обещал позаботиться об этом, и в его глазах промелькнуло одобрение.

Жак пришел в себя днем того же дня. Его периодически рвало, что подтвердило диагноз сэра Арчибальда о сотрясении мозга. Врачи прописали ему полный покой, охлаждающие компрессы, которые приятно холодили разгоряченную кожу, и обезболивающие средства, пахнущие мятой и камфарой. Вставать ему запретили из-за раны на ноге – хотя ничего страшного, но лучше было полежать пару-тройку дней, чтобы швы не разошлись.

Мне повезло больше: уже на следующий день я мог почти свободно двигать руками, хотя иногда их простреливало от боли, словно кто-то вонзал тонкие иглы под кожу. Переломов не было, и я знал, что все заживет быстро, включая порезы, которые саднили при каждом движении. Головная боль и слабость прошли после крепкого сна и какого-то порошка, который дал мне врач, – горького на вкус, но действенного.

Мою кровать перенесли в комнату Жака, чтобы нам не было скучно. За окном шелестели голые ветви деревьев, капли дождя барабанили по подоконнику, создавая монотонный ритм. Из учителей остались только преподаватели языков, и то они больше рассказывали истории на тех языках, которые мы должны были изучать, разбавляя их забавными случаями из своей жизни.

Так прошло три дня, но в одно хмурое утро, когда за окном лил дождь, превращая мир за стеклом в размытое серое полотно, мое настроение было отвратительным. Рана на лице воспалилась и нестерпимо дергала, словно в нее впились тысячи мелких иголок.

– Мишель, что ты такой злой? – спросил Жак, который, казалось, действительно отдыхал, хотя и жаловался на головные боли, становившиеся все более редкими. Его голос звучал приглушенно, словно доносился издалека.

– Погода отвратительная, не люблю такой дождь. Точнее, люблю мелкий и теплый дождь, когда капли падают на лицо, словно слезы небес, а не этот ливень, словно разверзлись хляби небесные, превращая улицы в бурные реки.

– Так октябрь на дворе, это нормальная погода. В ноябре будет меньше дождей, а там и до Рождества недалеко, – Жак попытался меня подбодрить, но его слова только усилили мое раздражение.

Такая погода не радовала меня. Особенно раздражали постоянные напоминания: «Вам надо лежать, молодой человек. Вам нужен покой», – которые звучали как приговор. Хотя сэр Арчибальд был хорошим врачом – в отличие от того доктора на корабле, о котором рассказывал Пьер, который при малейшем недомогании пускал кровь, считая это панацеей от всех болезней.

– Ну что, отдыхаете? – в комнату вошел месье Жюль в хорошем настроении, его плащ был мокрым от дождя, а в волосах застряли капли воды. – Уделите время старику и послушайте, что мы с Пьером придумали.

– Конечно, месье, – мелькнула мысль отправить нас в Африку, где тепло и нет дождя, где солнце светит ярко, а ветер приносит запах пустыни.

– Сэр Арчибальд сказал, что вам нужно поберечь себя месяц. Поэтому программу занятий мы изменим. Пока будет только утренняя зарядка, чтобы не терять форму.

– Деда! Мы же с тоски умрем! – Жак выразил наше общее мнение, его глаза умоляюще смотрели на месье.

– Дослушай! Тебя, Жак, вычислили, когда ты выполнял мое поручение! – Жак хотел что-то сказать, но месье остановил его: – Молчи и слушай! Я нашел вам новых преподавателей. С завтрашнего дня ваши дневные тренировки будут вести месье Эмиль и сэр Артур, а факультативно с вами будет заниматься месье Шульц.

– И что они будут преподавать?

– Они будут учить вас многим полезным вещам, – месье Жюль задумчиво потер подбородок, – таким как умение перевоплощаться, технике слежки и многому другому.

За окном дождь усилился, капли стучали по стеклам все чаще и настойчивее, словно пытаясь проникнуть внутрь. Тучи затянули небо плотным серым одеялом, не оставляя ни малейшего просвета. В комнате стало темнее, и Пьер зажег свечи, от которых по стенам заплясали причудливые тени.

Что-то в этих словах месье Жюля показалось мне странным. Неужели наш благодетель связан с полицией? Или, быть может, с какой-то тайной организацией? Мысли роились в голове, словно пчелы в улье.

– Месье, – я решил не скрывать своих сомнений, – зачем нам это? К чему эти навыки?

В глазах месье промелькнуло что-то похожее на грусть. Он подошел к окну и посмотрел на бушующую стихию.

– Я обязательно отвечу тебе, Мишель, – его голос стал тише, – но не сегодня и, возможно, не завтра. Давай вернемся к этому разговору через месяц. Хорошо?

Я почувствовал, как внутри растет тревога. Что-то здесь не так. Неужели месье использует нас в какой-то игре? Но для чего?

– Хорошо, дядя, – я постарался скрыть свои сомнения, – но, пожалуйста, не затягивайте с ответом.

Жак переводил взгляд с меня на месье Жюля, явно чувствуя напряжение в воздухе. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь стуком дождя и потрескиванием свечей.

Пьер бесшумно подошел к окну и задернул тяжелые шторы, отрезав нас от бушующей стихии. В комнате стало уютнее, но тревога не покидала меня. Месье Жюль еще раз окинул нас внимательным взглядом, словно пытаясь прочитать наши мысли, затем кивнул и вышел, оставив нас с Жаком наедине с нашими вопросами и сомнениями.

За окном продолжала бушевать непогода, словно отражая смятение в моей душе. Я посмотрел на Жака, который задумчиво крутил в руках край одеяла, и понял, что впереди нас ждет нечто большее, чем просто уроки по маскировке и слежке.

С того самого утра, когда месье Жюль объявил о новых преподавателях, жизнь в особняке изменилась. Каждое утро начиналось с того, что Жак и я просыпались под тихое шуршание дождя за окном, но теперь это не вызывало у меня прежней тоски.

Первые лучи солнца едва пробивались сквозь тяжелые шторы, когда в комнату бесшумно входил Пьер с подносом, на котором всегда стоял свежий чай с лимоном – именно такой, как я любил. Он аккуратно приподнимал шторы, впуская в комнату тусклый октябрьский свет.

– Вставайте, друзья мои, – произносил он. – Сегодня вас ждут интересные уроки.

После завтрака, который теперь проходил в более оживленной атмосфере, нас ждали занятия с нашими новыми наставниками. Месье Эмиль появлялся всегда в разных нарядах, словно сам демонстрируя уроки маскировки. Его походка была легкой, почти кошачьей, а движения – точными и выверенными.

– Помните, господа, – говорил он, расхаживая по комнате, – настоящий мастер маскировки не тот, кто меняет внешность до неузнаваемости, а тот, кто заставляет людей видеть то, что он хочет.

Сэр Артур, высокий англичанин с военной выправкой, преподавал нам искусство скрытого наблюдения. Его методы были куда более изощренными, чем простое слежение за кем-то в саду.

Каждое утро начиналось с того, что Пьер передавал нам запечатанный конверт от сэра Артура. Внутри всегда находился тщательно прорисованный план города с отмеченной точкой назначения и загадочной пометкой: «Ищите внимательно, господа».

Наши задания были куда серьезнее: нам предстояло не просто найти определенное место, но и обнаружить скрытые детали, разгадать загадки, оставленные нашим наставником. Он учил нас замечать то, что ускользало от взгляда обычного человека.

– Представьте, господа, – говорил он, расхаживая по комнате, – что в этой самой комнате произошло преступление. Ваша задача – не только найти улики, но и понять, кто мог это сделать, как и когда.

Он показывал нам, как читать следы не просто на земле, а в поведении людей, в расположении предметов, в мельчайших деталях обстановки. Учил различать оттенки лжи в человеческой речи, замечать нестыковки в поведении, находить тайники там, где их, казалось бы, быть не могло.

– Настоящий наблюдатель видит то, что скрыто от глаз других, – повторял он. – Он слышит то, что другие пропускают мимо ушей, и замечает то, что остальные считают несущественным.

Каждое его занятие превращалось в маленькое расследование, где мы учились не только искать, но и думать, анализировать, делать выводы на основе, казалось бы, незначительных деталей. И с каждым днем мы все больше понимали, насколько сложным и тонким искусством является настоящее наблюдение.

Месье Шульц, невысокий мужчина с проницательными глазами, знакомил нас с миром ядов и лекарств. В его маленькой лаборатории всегда пахло травами и химикатами. Он учил нас различать растения, готовить простые лекарства и распознавать отраву в еде или напитке. Его пальцы, словно паучьи лапки, ловко манипулировали крошечными склянками, а голос, тихий и вкрадчивый, заставлял прислушиваться к каждому слову.

Однажды Эмиль привел нас в старый дом на окраине города. Это было заброшенное здание с заколоченными окнами и скрипучими половицами, где время, казалось, остановилось. Там он учил нас взламывать замки и незаметно проникать внутрь. Его пальцы двигались с поразительной ловкостью, словно знали каждый изгиб механизма, каждый секрет металла.

– Настоящий агент должен уметь все, – говорил он, улыбаясь своей загадочной улыбкой. – Даже то, что считается запретным.

Мы проводили часы перед зеркалом, превращая себя в совершенно других людей. Эмиль приносил старые костюмы, парики и маски. Мы учились менять внешность, используя театральные приемы и грим. Однажды он заставил нас провести целый день на рынке, наблюдая за людьми и пытаясь запомнить как можно больше деталей – походку, жесты, манеру говорить.

Иногда Эмиль и Артур комбинировали занятия. Нам нужно было найти нужный дом, проникнуть в него, оставаясь незамеченными, обнаружить тайник, устроенный Артуром, и обойти ловушки, расставленные Эмилем. В такие моменты я забывал о своих ранах и боли. Каждое новое умение, каждый освоенный навык приносили мне удовлетворение.

Жак тоже втянулся в эти занятия, хотя поначалу противился. Теперь мы часто обсуждали, кто кого лучше замаскировал, и спорили о методах слежки. Наши тренировки становились все сложнее, а задания – все изощреннее.

Постепенно я начал понимать, что месье Жюль готовит нас к чему-то серьезному. Эти навыки не были нужны обычным аристократам. Они были необходимы тем, кто работает в тени, тем, кто защищает интересы своей страны. Но пока я не спешил делать окончательные выводы. Впереди был еще месяц, и я твердо решил дождаться ответа месье Жюля.

А пока... пока я наслаждался каждым новым уроком, каждым открытием, каждым моментом, когда удавалось освоить что-то новое. В такие минуты я чувствовал, что жизнь приобретает новый смысл, что впереди меня ждет нечто большее, чем просто светское существование. И в глубине души я понимал, что этот путь, каким бы опасным он ни был, уже стал частью меня самого.

1890 год. Рождество на берегу Босфора

Когда мы окончательно поправились, месье снова пересмотрел расписание. Тем более Фатех и Тимофей вернулись, и если Фатех по-прежнему был невозмутим, как каменный идол, то Тимофей сиял, словно донской подсолнух в июльский полдень. Его речь пестрила степными словечками, а на столе рядом с учебниками лежала засушенная веточка полыни – «от тоски по ковылю», как он пояснял, поправляя красный шелковый шнурок на рукояти кинжала.

– Там такие лошадки, Михась, ты бы видел! Такие красавцы! – эту фразу я слышал на каждом занятии, пока Тимофей, размахивая руками, рисовал в воздухе контуры скакунов, будто высекал их из степного ветра. – Надо вас рубке лозы учить! А то, что это за хлопец, что не может на скаку пикой работать да шашкой рубить? – Он шлепнул ладонью по карте Османской империи, где Константинополь был помечен крестиком, словно клад.

– Я поговорю с месье. Не думаю, что это будет легко... – Узнав, что тренировки у стен города могут обернуться визитом городской стражи, я сомневался. А выезжать за пределы дома... это значило потерять Эмиля с его французским шиком и Шульца с его прусской пунктуальностью.

– Михась, ну давай хотя бы прикупим парочку лошадок из той конюшни! – Тимофей хлопнул меня по плечу, и запах дымка, въевшийся в его бешмет, смешался с ароматом кулага – сладкой тыквенной каши, которую он выпросил у повара. На стене за его спиной висела казачья папаха с серебряной нашивкой – «на базаре нашел, за недорого».

Расписание теперь било как набат: подъем в шесть под крики чаек, зарядка под рокот Босфора, завтрак с османскими глаголами, три часа школьной программы среди запаха старых книг и скрипа мачт за окном. Второй завтрак – инжир, орехи и карта Европы вместо скатерти. Потом химия с Шульцем, тыкающим в формулы, будто штыком, час рубки шашкой под одобрительное «Го-о-о!» Тимофея, занятие в тени кипарисов с Фатехом и приемы савата от Пьера, от которых болели даже брови. А вечерами – шифровки под суп пача и газеты на четырех языках, где между строк Артур искал намеки на войны.

Дом на берегу дышал Рождеством. В гостиной, где ковры глушили шаги, у камина стоял вертеп: фигурка волхва с ладаном хранила шифры, а под ее плащом Артур оставлял задания, прикалывая их булавкой к бархату. На столе – серебряное блюдо с рахат-лукумом, липким от розовой воды. За окнами, где воздух дрожал от десятиградусной прохлады, развешаны гирлянды из остролиста, а запах хвои смешивался с соленым ветром.

Месье Жюль выполнил обещание: в кабинете, под холщовым покрывалом, лежали три клинка. Для Тимофея – шашка из стали «вуц» [1]с изумрудами, будто каплями Дона. Для Фатеха – кханда[2] с глазами тигра у гарды. Для Пьера – кортик, чья рукоять повторяла изгиб баклажанного цветка. Все три клинка украшены серебром и изумрудами. Прекрасный мастер поработал над ними. Башибузуки и Пьер пока не знали о подарках – месье хранил тайну, как суфий священные тексты.

А внизу, у причала, качалась шхуна Étoile[3] – на ней приплыл какой-то гость к месье, мы же ему представлены не были. Но пока часы на камине отсчитывали дни до праздника, Тимофей напевал про Ермака, рубил шашкой воображаемых врагов, а в сундуке под кроватью ждали шаровары «на случай настоящего дела». И где-то между звоном клинков, запахом кулага и блестками изумрудов витало то самое предвкушение – будто ветер с Дона принес сюда отголоски рождественского чуда.

Сказать по правде, я так увлекся занятиями, что совсем позабыл о нашем договоре с дядей Жюлем. И вот, в рождественскую ночь, после вручения подарков моим башибузукам и Пьеру, настал час вспомнить о нем. Для остальных подарки тоже были готовы, но только Шульц жил с нами – точнее, с Тимофеем и Фатехом в гостевом домике. Остальные же приходили к нам каждый день, наполняя дом своим присутствием, но сейчас у нас были каникулы – аж до шестого января.

Зал сиял праздничными огнями. Хрустальная люстра отбрасывала причудливые блики на украшенную елку, а в камине весело потрескивали поленья, наполняя комнату уютным теплом. Аромат хвои и рождественских пирогов смешивался с запахом горящих свечей.

Для «дяди» мы приготовили особенный подарок: пару револьверов, похожих на тот, что он подарил Рустаму. Пьер помог их достать, и мы позаботились о богатом украшении – нельзя же, чтобы у слуг оружие было лучше, чем у хозяина! Для Артура и Эмиля мы тоже подготовили револьверы, попроще, но не менее достойные. А для Шульца приобрели огромный сундук с травами, мензурками и прочим необходимым для химика оборудованием.

Тимофей, едва увидев свою шашку, застыл в немом восхищении. Его глаза заблестели, как у ребенка, дорвавшегося до сладкого. Он бережно провел рукой по серебряной рукояти, а когда заметил изумруды, тихо выдохнул:

– Вот это да... Будто сама степь в камень превратилась.

Фатех, обычно сдержанный, позволил себе легкую улыбку, примеряя свою кханду. Он провел пальцем по изящным серебряным узорам и одобрительно кивнул:

– Прекрасное оружие. Достойное воина.

Пьер, осмотрев свой кортик, не смог скрыть восторга:

– Magnifique! [4]Это именно то, о чем я мечтал.

Пока остальные подарки не вручались. Праздновали в почти семейном кругу: мы трое и наши самые близкие – Тимофей, Фатех и Пьер. Шульц же заперся у себя и что-то химичил в своей лаборатории, изредка посылая нам загадочные улыбки через окно.

– Завтра, Мишель, поговорим завтра, – месье словно почувствовал мое нетерпение. – Сегодня празднуем. А завтра отправимся к моему другу на виллу. Зима, конечно, не самое подходящее время... Но Тимофей прав, – он кивнул в сторону моего казака. – Настоящий офицер должен уметь ездить на лошади и рубить противника.

На следующее утро после Рождества мы отправились к другу «дяди» – как раз туда, где отсиживались мои башибузуки. Везла нас туда шхуна Étoile с тем самым гостем во главе. Очень колоритный дядечка, здоровый словно бык, с рублеными чертами лица и бородой такой густой, что, мне кажется, туда можно спрятать провизии на неделю. Команду он держал в таких ежовых рукавицах, что мне иногда казалось, по палубе они перемещаются только на цыпочках.

Босфор был хмур, и его тяжелые серые волны с глухим рокотом били о борт корабля. Погода не радовала: хмурое небо, мелкий противный дождь и сильные порывы ветра. Гадость, одним словом, а не погода, но даже она не могла заставить нас с Жаком уйти с носа корабля. Там ветер и соленые брызги летели прямо в лицо, принося с собой пьянящее ощущение восторга.

Месье и капитан засели в каюте и о чем-то совещались. Сдается мне, что часть капиталов «дяди» нажито не совсем законным путем. Хотя мне-то какая разница, но у меня было полное ощущение – нет, я бы сказал, уверенность – что дела Жюля (про себя я называл его так) не связаны с чем-то очень грязным, скорее всего, контрабанда.

В воздухе пахло солью и дождем, и почему-то мне это нравилось, несмотря на то, что я не люблю такой дождь. Наш путь на шхуне был недолгим – всего шесть часов. А жаль, мы только вошли во вкус. Пьер в красках и очень комично рассказывал о своей молодости: как они ходили в Алжир и Африку, как тяжело было плыть в США, про быт моряков и опасности в океане.

Какая же красота! Я и не думал, что может быть так красиво. Если бы не эта хмарь с неба и было солнышко, это место могло бы стать моим домом.

– Это Мармара, говорят, тут еще византийцы разводили лошадей, – прокомментировал месье Жюль.

– Почему говорят? Так и есть. Привет, дружище, давно же ты не выбирался проведать меня, – к нам подъехал довольно молодой мужчина лет тридцати, может, даже чуть меньше. Европеец с утонченным, почти аристократическим лицом, но с крепкими мозолистыми руками. Он был пониже нашего Жюля, но шире в плечах.

– Здравствуй, Робер, да все дела. Но ты сам знаешь, – они обнялись крепко, как могут только хорошо знакомые люди. – Знакомься, мой племянник Мишель, ну а Жака ты знаешь.

– Ого, да вы путешественник, молодой человек! Как там Ла-Флеш? Не разнесли его еще студенты по кирпичикам?

– Робер, это не сын Шарля. Я потом тебе расскажу, веди в свои хоромы, – месье Жюль понизил голос и многозначительно посмотрел на своего друга.

– Осторожней, пирс мокрый, – конечно, мокрый, я что-то продрог, – Робер указал нашему капитану в сторону внушительных строений, стоящих в пятидесяти метрах от пирса. Их серые каменные стены казались древними, а узкие окна походили на бойницы, в которых поблескивали капли дождя.

– Ив, несите все в ангар и приходите. – Так, наверное, зовут нашего капитана.

Его команда уже суетилась на пирсе, разгружая ящики и свертки, при этом перебрасываясь короткими фразами на каком-то незнакомом мне диалекте.

Робер, не теряя времени, повел нас к главному зданию. Его сапоги уверенно ступали по мокрым камням, а плащ развевался на ветру, открывая вид на крепкие кожаные сапоги и высокие ботфорты. Я заметил, как его люди – крепкие, молчаливые мужчины – следовали за нами на почтительном расстоянии, словно тени, готовые в любой момент прийти на помощь.

Мы сошли с пирса, который был гораздо больше нашего в Константинополе. Наверное, из-за того, что Робер занимался разведением лошадей – иначе как их грузить на корабль? Дошли до стоявших возле пирса лошадей, в основном серых и гнедых расцветок[5]. Только одна лошадь выделялась своей статью – настоящий исполин[6], как я позже узнал, породы ахалтекинской. Ее грация и стать поражали воображение.

– Поехали, друзья. Время обедать, – Робер лихо вскочил на своего скакуна, легко и непринужденно, словно родился в седле. Мы же забрались на других лошадок, которые, несмотря на внешнюю скромность, оказались весьма резвыми.

Ехали недолго – буквально пару минут заняла дорога от пирса до его дома. Большой участок земли у Робера – только на взгляд его территория занимала не меньше пары гектаров, а может, и больше. Все было ухожено, аккуратно подстриженные кустарники и деревья создавали причудливые живые изгороди.

Подъезжая к поместью, мы заметили величественное здание, расположенное чуть на возвышенности. Главный дом встретил нас симметричным фасадом с колоннами, украшенными изящной резьбой, в которой переплетались византийские и османские мотивы. Высокие арочные окна с витражами отбрасывали разноцветные блики на мокрую землю. Интересно и очень гармонично – сочетание европейского и арабского стиля создавало неповторимый облик.

Лошадей принял слуга – у Робера вообще слуг было значительно больше, чем у Жюля. Может, это было обусловлено его основной деятельностью, связанной с разведением лошадей, а может, и второй, скрытой. Ведь Ив привез ящики именно сюда, а не разгрузился у нас в Константинополе.

Крепкие мужчины, что сопровождали нас от пирса, рассредоточились по территории, явно выполняя функции охраны. Вооруженные винтовками и револьверами, они обходили территорию, зорко наблюдая за окрестностями.

Через парадный вход мы попали в просторный вестибюль, пол которого был выложен полированным мрамором. Еще один слуга, одетый в ливрею, принял наши промокшие плащи, аккуратно повесив их на медные крючки.

– Арман, проводи гостей в их комнаты, им надо привести себя в порядок с дороги, – распорядился Робер.

– Робер, а где Элен? – снимая плащ, осведомился месье Жюль.

– Уехала к сестре в Париж на Восточном экспрессе, – ответил хозяин дома, и в его голосе промелькнула едва заметная грусть.

Дом поражал убранством: стены спальни украшали обои с пасторальными сценами, чередовавшиеся с панно из изникской керамики. Французская мебель с позолотой соседствовала с османскими диванами, обитыми бархатом цвета спелого граната. Хрустальные люстры, переливающиеся тысячами бликов, и медные лампады с цветным стеклом бросали теплый свет на турецкие ковры с замысловатыми узорами. В воздухе пахло ладаном и свежесрезанными розами – все вместе создавало атмосферу уюта, где роскошь не подавляла, а обволакивала.

Наши комнаты на втором этаже были оформлены индивидуально, но объединены общей стилистикой поместья. В моей – резная кровать под балдахином, письменный стол с инкрустацией перламутром, а на стене висела старинная карта Османской империи. Арочные окна, обрамленные шелковыми шторами, выходили на французский парк с аккуратными клумбами и террасу, где даже зимой цвели вечнозеленые растения. Вдали, за парком, виднелись горы – летом, наверное, их снежные вершины приносили прохладу. Сейчас же они казались призрачными, укутанными дымкой.

Я вышел на балкон, оперся на кованую решетку, и вдруг из-за туч выглянуло солнце. Январские лучи не грели, но золотили мокрые плитки террасы, играли в каплях на листьях магнолии. И почему-то стало щемяще грустно. Да, Жюль, Жак и Пьер приняли меня как родного... Но где-то там должна же быть моя настоящая семья?

Внизу, во дворе, раздался сдержанный смех и чье-то одобрительное цоканье языком, будто оценивали лошадь. Я выглянул за перила и увидел Тимофея, который, заметив меня, тут же направился к входу. Через минуту его шаги прозвучали за моей спиной.

– Напугал, черт! – буркнул я, но без злобы.

– А что ты за казак, коли от шороха вздрагиваешь? – Он хмыкнул, поправил пояс с кинжалом. – Это все от ваших заумствований. Казаку главное – шашкой рубить, пикой колоть да дуван брать. А ты книжки свои читаешь – вот и нюни распустил.

– Пойдем, только ненадолго. Месье Робер на обед ждет.

– Ну, пойдем. – Он уже толкал меня к лестнице.

– А вас как разместили-то? – спросил я, пока мы спускались по мраморной лестнице, ступени которой звенели под сапогами Тимофея.

– Да ничего, – буркнул он, снова поправляя кинжал на поясе. – Домишко за конюшней, для «простого люда». С Фатехом ютимся вдвоем. Тепло, правда, печь жарит – не жалуюсь. А вот окна маленькие, будто в крепости. – Он хмыкнул, оглядывая роскошные гобелены на стенах. – Зато от коней рукой подать. Ночью, коли жеребец заржет – сразу слышно.

– Фатех уже успел к ахалтекинцу подобраться? – я придержал тяжелую дверь, ведущую во двор.

– Как же! – Тимофей фыркнул, поправляя папаху. – Только сошли с корабля, он сразу к тому жеребцу пошел. Теперь все ходит вокруг него, разговаривает, будто с другом. А тот стоит, ушами прядает, слушает. Фатех ему сказки рассказывает, а конь хвостом машет, будто понимает.

Мы вышли на крыльцо. Ветер трепал гривы лошадей у коновязи, а вдали, за кипарисовой аллеей, маячил небольшой каменный домик с трубой, из которой валил дым.

– Видишь вон те ставни с крестами? – Тимофей ткнул пальцем. – Там и живем. Как в монастыре, только водки больше.

– А охрана? – кивнул я на двух мужчин с винтовками, обходивших сад.

– Эти? – казак усмехнулся. – Сторожей тут на каждом углу поставили. Будто мы в осаде. – Он вдруг остановился, прислушиваясь к крику птицы. – Чуешь?

– Что?

– Степь... – Тимофей улыбнулся. – Запах полыни, сухой травы... У нас в станице так пахнет летом.

Я вдохнул полной грудью. Свежий воздух смешивался с ароматом хвои и влажной земли. Со стороны конюшни доносилось тихое ржание.

– Пошли, Михась! – Тимофей толкнул меня в спину. – Покажу, как настоящие казаки с конями разговаривают. Не чета этим франтам!

Его смех раскатился по двору, спугнув стайку воробьев с каменного фонтана.

[1] - Особый сорт высококачественной стали, производившийся в Индии и на Шри-Ланке.

[2] Традиционный индийский меч, имеющий особое значение как в военном деле, так и в религиозной культуре.

[3] Звезда.

[4] Великолепно, прекрасно.

[5] Скорее всего, речь идет об мармарских лошадях. Очень выносливые лошади. Из особенностей можно отметить крепкие копыта, не требующие подков на каменистых почвах. Использовались как вьючные и верховые лошади. Рост 140–150 см в холке.

[6]Ахалтекинская порода – рост достигал 163 см в холке. Очень выносливы и грациозны. И конечно, очень дороги.

Интерлюдия 1890 год. Аркона

Возле окна застыл высокий крепкий мужчина в парадной военной форме. Его тяжелый, затуманенный взгляд, казалось, пытался проникнуть сквозь толщу времени и пространства, увидеть то, что скрыто от глаз обычных людей. В глубине души бушевала буря эмоций, хотя внешне он оставался невозмутимым. Священная роса, которой он обычно окроплял себя перед важными встречами, сегодня не принесла привычного спокойствия.

В тишине кабинета раздались четкие, выверенные шаги – кто-то вошел без доклада.

– Докладывайте, господин полковник, – голос мужчины звучал сухо, в нем отчетливо слышалось сдерживаемое раздражение. Полное имя и титул этого человека внушали уважение: Великий князь Святослав-Вольдемар Яромирович. В его жилах текла кровь древних родов, хранителей арконских традиций.

– Ваше светлейшество, ве... – начал было вошедший.

– Болеслав, без церемоний, – резко оборвал его князь. – Где мой внук? – В его голосе прорезалась сталь. Он уже похоронил сына с невесткой в Храме Предков, но следы внука так и не нашлись.

– Святослав Яромирович, мы делаем все возможное. – Великий князь резко повернулся к полковнику.

– Значит, недостаточно делаете! – голос князя загремел. – У вас одна из лучших разведок Европы! Если нужно – пошлите в Порту еще людей. Подкупайте, допрашивайте, если надо – привлекайте имперцев, но найдите мне внука! – В его глазах вспыхнул огонь древнего рода, который не угасал даже в самые темные времена.

– Святослав, – полковник выдержал тяжелый взгляд, – мы знакомы с тобой всю жизнь. Ты знаешь, как я относился к Харальду – он мне как родной сын. И уверяю тебя, мы действительно делаем все возможное и невозможное.

– Что известно на данный момент? – только сейчас Болеслав Харальдссон Арконский по-настоящему увидел, как постарел его двоюродный брат. Крепкий, еще не старый, чуть больше пятидесяти, – даже сейчас он выходил в священный круг для ритуальной битвы и побеждал молодых. Но за какие-то полгода он словно состарился на десятилетия: появились седые волосы, а из глаз, прежде синих, как океан, ушел живой блеск.

– Установлен британский след, есть намеки на причастность Германской империи. Наняты наемники из числа черкесов и албанцев. Задержанные заказчиков не знают – с ними встречались только главари банд. Яромир Святославович и его охрана бились до последнего. Харальд ушел в сторону леса. Под предлогом усиления охраны наших представительств в Порту направлен усиленный взвод «Легиона[1]» с поддержкой дополнительных сотрудников «Ока[2]».

– Хватит, Болеслав, – князь снова отвернулся к окну. – Я знаю – он жив. В Книге Рода говорится: пока кровь течет – надежда не умирает. Ищите.

– Будет исполнено, – полковник склонил голову.

Он шел по пустынным коридорам дворца. Темный пол из черного полированного гранита в зале Святовита лишь усиливал гнетущую атмосферу. Но в глубине души Болеслав знал: наследник жив. По крайней мере, был жив еще полгода назад. И это давало надежду. А еще он знал, что арконская воля не позволит великому князю сдаться, пока есть хотя бы малейший шанс найти внука.

[1] Аналог французского иностранного легиона.

[2] «Враново Око» – общее название спецслужб Великого княжества Арконского.

1890 год. На вилле у Робера

Мы не спеша дошли с Тимофеем до конюшни – большого, длинного здания с арочными сводами. В ней пахло конским навозом, сеном и лошадиным потом, а также присутствовал неуловимый цветочный аромат. Но этот запах не вызывал отторжения – все вместе перемешивалось в какой-то невероятно пьянящий коктейль. От него кружилась голова, и так и хотелось вскочить на коня и умчаться вдаль, где только ты, верный скакун и бескрайняя степь.

Лошади действительно были великолепны. Ближе к хозяйскому дому, если смотреть со стороны, располагались конюшни с, наверное, самыми дорогими скакунами. Их усиленно охраняли люди Робера. Среди них были и грациозные ахалтекинцы с их изящными линиями и блестящей шерстью, и гордые английские чистокровные с аристократичной осанкой, и пара настоящих гигантов неизвестной породы – массивных, статных, с характерным восточным благородством в облике.

В просторных стойлах царил идеальный порядок. Каждая лошадь имела свое пространство, вычищенное до блеска. Сквозь высокие окна лился свет, создавая причудливую игру теней на стенах. Некоторые кони, заметив наше появление, поднимали головы и с любопытством разглядывали нас умными глазами.

– Ты был прав, Тимофей, они действительно хороши, – произнес я, не отрывая восхищенного взгляда от этих великолепных созданий. – Такого собрания редких пород я еще не видел. Особенно впечатляют эти неизвестные красавцы – настоящие гиганты среди лошадей.

Тимофей, лишь кивнул, оценивающе оглядывая лошадей. Его взгляд отмечал каждую деталь – от постановки ног до линии спины.

Вдоль стен тянулись ряды стойл, в каждом из которых находился свой красавец. Ахалтекинцы поражали своей элегантностью и благородством, английские кони демонстрировали мощь и резвость, а неизвестные гиганты отличались особой статью и внушительными размерами.

Я подошел ближе к одному из этих загадочных скакунов. Его мощное тело, покрытое блестящей черной шерстью, словно отлитой из обсидиана, казалось воплощением силы и грации. Широкая грудь, сильные ноги с крепкими суставами и гордая осанка выдавали в нем породу, закаленную веками. В его блестящей, как вороново крыло, шерсти отражался свет, создавая мистическое сияние.

– Вот это красавец, – не смог я сдержать восхищения. – Настоящий черный великан среди лошадей, в нем чувствуется древняя восточная кровь.

Конь, словно понимая мои слова, тихо фыркнул и наклонил голову, будто подтверждая свое благородное происхождение. Его умные, выразительные глаза сверкали в полумраке конюшни, а движения были исполнены достоинства и силы. Черная масть придавала ему особую величественность и таинственность, делая его настоящим украшением конюшни.

– Дай ему корочку соленого хлеба, и всегда бери с собой, – протянул мне Тимофей горбушку, заботливо отломанную от краюхи.

Покормив коня и погладив его по такому мягкому носу, я вдруг вспомнил, что меня звали на обед.

– Пойдем, нехорошо хозяина заставлять ждать. К тому же обед пропущу, а мне еще переодеться с дороги надо, – произнес я, не отрывая взгляда от великолепного животного.

– Ну пойдем, – мы развернулись к выходу из конюшни. – Ты поговори там с хозяином. В прошлый раз давал нам на лошадках покататься.

– Хорошо, обязательно попрошу месье Робера.

Выходя из конюшни, я еще раз обернулся, чтобы бросить взгляд на величественного черного скакуна.

Вернувшись в комнату, я застал там уже готового к обеду Жака. Он расхаживал из угла в угол, словно тигр в клетке.

– Где тебя носит, Мишель?! – взорвался он. – Я весь дом наизнанку вывернул, пока искал тебя!

– Да мы с Тимофеем на конюшню забрели, – ответил я, торопливо стягивая с себя грязную одежду. – Теперь понимаю, почему он там днюет и ночует – такие великолепные создания! Ты бы видел этих лошадей... просто дух захватывает!

– Обязательно сходим, – нетерпеливо перебил Жак. – У нас всего пять минут! Этот... как его...

– Арман, – подсказал я, пока он мучительно морщил лоб.

Быстро ополоснувшись, я едва успел натянуть серые брюки и черный пиджак, когда в дверь нетерпеливо постучали.

– Господа, хозяин ждет! – раздался раздраженный голос Армана. – Пошевеливайтесь!

– Идем, идем! – крикнул я, застегивая пуговицы. Из-за двери донеслось недовольное ворчание: «Молодость! Хозяин ждет, а они прохлаждаются!»

Выйдя в коридор, мы столкнулись с Арманом. Его лицо выражало такую бурю негодования, что казалось, еще немного – и он задымится.

– Наконец-то! – процедил он сквозь зубы. – Пойдемте, хозяин не любит ждать.

Спускаясь по лестнице в гостиную, мы услышали обрывок разговора между Робером и Жюлем.

– В Константинополь прибыли «Волчьи дружины», – напряженно произнес Робер. – И скорее всего, агенты Ока...

При нашем появлении собеседники мгновенно замолчали. Робер лишь едва заметно повел рукой – мол, разговор продолжим позже.

Гостиная встретила нас своим неповторимым великолепием. Казалось, само пространство здесь дышало историей и роскошью. Византийская лепнина переплеталась с французским декором, а изникская керамика с нежными тюльпанами соседствовала с провансальскими гобеленами.

В центре возвышался белоснежный камин в стиле Людовика XVI. На его полке бронзовые часы изображали османского всадника, который словно охранял севрские фарфоровые безделушки. Над камином в массивной черной раме висело зеркало, в котором отражалась старинная карта Османской империи с караванными путями – увеличенная копия той, что украшала мою спальню.

Хрустальные люстры сверкали, словно россыпь бриллиантов, а медные лампады отбрасывали причудливые тени. Французские кресла с изящной резьбой соседствовали с бархатными софами цвета спелого граната. Стены украшали картины с изображением лошадей – гордость конюшен Робера.

– Проходите, молодые люди, – голос Робера звучал невозмутимо. – Арман, можно подавать обед.

Но Жюль не скрывал своего недовольства:

– Жак, Мишель! У нас с вами будет серьезный разговор! – его взгляд метал молнии.

Робер же, напротив, сохранял полное спокойствие, словно происходящее его ничуть не тревожило.

Мы расположились за роскошным дубовым столом. Его тяжелая столешница, отполированная до блеска, отражала свет хрустальных люстр, создавая причудливую игру бликов на начищенном серебре.

На столе уже красовались изысканные закуски: изящные тарелки с маринованными оливками и маслинами, сырная и мясная нарезки, тонкие ломтики медовых дынь, источающих сладкий аромат.

В этот момент в столовую вошел Арман, торжественно неся в руках огромную супницу.

– Шах-шорба! – провозгласил он, разливая густой суп-пюре из баранины с пряными травами по глубоким фарфоровым тарелкам.

Вскоре на столе появились основные блюда: золотистый жареный бараний бок, маринованный в восточных специях, аппетитная фаршированная рыба по-турецки и ароматный плов с шафраном и сухофруктами.

Количество еды поражало воображение – дома мы питались куда скромнее. Робер, хотя и старался казаться равнодушным, наслаждаясь трапезой, украдкой наблюдал за нами. Его внимательный взгляд скользил по нашим рукам, следя за тем, как мы пользуемся приборами. «Наверное, оценивает», – подумал я.

Обед прервался неожиданно, словно по сигналу невидимого дирижера. Мы с Жаком так и не успели попробовать все десерты.

– Арман! – вбежавший в гостиную слуга замер перед Робером, словно солдат перед генералом. – Нас ни для кого нет!

– Слушаюсь, месье – отозвался Арман, и казалось, вот-вот отдаст честь. Перед уходом он тщательно запер все окна и двери.

Робер явно был чем-то обеспокоен – то ли недавним разговором с Жюлем, то ли новостями о появлении в Константинополе агентов загадочного ОКА.

– Итак, молодые люди, – начал он, нарушая тяжелое молчание, – мы собрались здесь по просьбе вашего дяди. И хотя я против вашего посвящения в наши дела, по крайней мере на данном этапе, и в силу вашего возраста... – Он налил два бокала коричневой жидкости и протянул один Жюлю. – Но ваш дядя считает иначе. Кто я такой, чтобы препятствовать бывшему лучшему разведчику Французской республики?

– Мишель, – начал Жюль, делая глоток напитка и предварительно раскрутив его в пузатом стакане, отчего жидкость заиграла в свете свечей всеми оттенками янтаря. – Начну с тебя, так как Жак уже выполняет некоторые мои поручения. Как ты успел заметить, мне интересны некоторые личности. По моему мнению, они представляют опасность в отношении нашей политики сближения между Великой Францией и Портой.

– Вы шпион, дядя? – только этого мне не хватало, с горечью подумал я.

– Нет, Мишель, – ответил Жюль, неторопливо потягивая напиток. Его голос звучал спокойно, но в нем чувствовалась скрытая сила. – Если быть откровенным, я торговец информацией и... некоторыми товарами, которые пользуются спросом как в Османской империи, так и за ее пределами.

В комнате воцарилась гнетущая тишина, словно само пространство затаило дыхание. Свечи, будто испуганные чем-то, трепетали в своих подсвечниках, отбрасывая на стены причудливые тени, которые танцевали в полумраке, создавая иллюзию присутствия невидимых свидетелей. Их пляска казалась предвестником чего-то недоброго, а тиканье старинных часов лишь усиливало напряжение.

Постепенно фрагменты головоломки начали складываться в единую картину. Обучение у Эмиля, уроки Артура, наставления Шульца – все обрело смысл в этом новом свете. Словно мозаика, перед моим внутренним взором вырисовывалась мрачная и величественная правда.

«Зачем англичанину помогать сближению Франции и Турции?» – этот вопрос сверлил мой мозг, словно червь, но, возможно, мне действительно не стоило искать ответы на эти вопросы. В политике нет места логике – здесь правят амбиции и интересы, где каждый шаг может оказаться частью более масштабной игры.

В ночной тиши, когда дом погрузился в сон, а мысли стали особенно ясными и острыми, я осознал горькую правду. Месье Жюль – не просто торговец информацией, не просто шпион. Он – тайный агент, связующее звено между Республикой и восточными землями, мастер тайной войны, повелитель информации. А его «торговые дела» – лишь прикрытие для куда более опасных операций.

Робер и его сомнительные сделки... Контрабанда, шпионаж, торговля секретами – все это сплеталось в зловещий клубок интриг, нити которых тянулись через континенты.

1891 год. Рождественские каникулы

Каникулы... Это слово почему-то вызывало у меня смутные воспоминания, связанные с летом. В памяти всплывал неясный образ бабушки в платке и ощущение горячих пирожков в ее руках. Что-то было связано с этим, но я никак не мог уловить суть. Эти обрывки воспоминаний беспокоили меня, а спросить было не у кого.

На вилле Робера жизнь текла размеренно и спокойно, несмотря на январские морозы и порывистый ветер, который нещадно трепал кроны оливковых деревьев. С моря доносился глухой рокот волн, разбивающихся о скалистые берега Мармара. Иногда туман окутывал остров плотным белым одеялом, отрезая нас от внешнего мира, превращая виллу в уединенный остров посреди молочного моря.

Мы с Жаком часто выезжали на лошадях, учились скакать рысью и галопом. Зачатки верховой езды мне дал еще Рустам во время нашего путешествия в Константинополь, а теперь под руководством людей Робера, Тимофея и Фатеха мы совершенствовали свое мастерство. Морозный воздух щипал щеки, а от лошадей шел пар, смешиваясь с утренним туманом.

Каникулы были недолгими, но месье Жюль уже договорился с Робером о наших регулярных визитах – неделя каждый месяц, а летом целых три месяца, если все будет складываться удачно.

В свободное время мы с Жаком нередко предавались невинным шалостям. Одна из наших любимых проделок – ведро воды над входом. Сколько конюхов попало под эту ловушку! Не избежал участи и месье Жюль, когда направлялся в конюшню. Даже суровый Арман пару раз становился жертвой нашего розыгрыша, после чего, естественно, жаловался обоим месье.

Но были моменты, когда я погружался в себя, пытаясь разобраться в своих чувствах и пробудить утраченную память. Сидя у окна и наблюдая, как снежные хлопья кружатся в воздухе, как море бьется о скалы, я размышлял о своей судьбе. Главным образом меня волновали мои отношения с месье Жюлем, который фактически заменил мне родителей и наставника. Осознание того, что он шпион, не давало мне покоя. То, что он занимается контрабандой, казалось менее значимым – в конце концов, это просто способ заработка. Но шпионаж... В мирное время это означало тюрьму или ссылку, а в военное – почти всегда смерть. Эти мысли не давали мне покоя, заставляя все глубже погружаться в свои переживания.

Иногда я выходил на берег и смотрел, как волны разбиваются о скалы, как чайки кружат над водой, оглашая воздух своими пронзительными криками. Природа Мармара, суровая и прекрасная одновременно, словно отражала сложность и противоречивость моей жизни.

Шестого января мы отправились домой в Константинополь. Нас, как и в прошлый раз, вез Ив со своей командой – в ней появилась пара новых лиц. Серые зимние тучи низко нависали над Босфором, бросая мрачные тени на свинцовую гладь воды. Я тосковал по своей комнате, по величественному виду Босфора и старинной крепости Топкале, чьи башни казались угрюмыми стражами в этот пасмурный день.

«Топкале, Топкале...» – эти слова эхом отдавались в моей голове, пробуждая неясные, тревожные воспоминания. И странное, почти навязчивое ощущение, что я уже бывал там, не покидало меня.

– Что ты там бормочешь, Мишель? – Жак взглянул на меня, пока мы сидели на носу корабля. Холодный ветер пронизывал до костей, несмотря на теплую одежду, и я чувствовал, как ледяные пальцы зимы касаются моей души.

– Ты видишь тот дворец? – я указал на Топканы, чувствуя, как внутри нарастает какое-то необъяснимое, гнетущее чувство.

– Конечно, вижу. Топканы – это бывшая резиденция нескольких поколений султанов, – ответил Жак, его голос звучал глухо, словно доносясь издалека. – Да ты и сам это знаешь.

– У меня такое чувство, будто я там был, – признался я, глядя на древние стены, которые в этот день казались особенно мрачными и неприступными. – И не просто в первом дворе.

– Ну, в первый двор даже во время султанов мог прийти любой желающий, – пожал плечами Жак.

– Нет, – я покачал головой, чувствуя, как холод проникает не только в тело, но и в душу. – Я точно помню, что был и в других залах.

– Может, твои родители были важными людьми? – предположил Жак, и эта мысль заставила меня задуматься.

Я на мгновение замер, прокрутив эту идею в голове.

– Нет, – твердо ответил я. – Это было не с ними. Я был там с кем-то другим.

Наш корабль медленно приближался к причалу. Серые волны Босфора накатывались на берег, словно слезы древнего города. Нас встретил один из братьев Ибрагима. Наш дом, хоть и не такой роскошный, как вилла Робера, все же был уютным – с просторными комнатами, конюшнями и всеми необходимыми удобствами. Только рыжий кот, живший на кухне, продолжал демонстративно показывать мне свою неприязнь.

Когда корабль пришвартовался, я долго стоял, глядя на мрачные воды Босфора. Внутри росла пустота, которую не могли заполнить ни родные стены, ни знакомые лица. Тучи сгущались, словно отражая мое душевное состояние.

– Пойдем, Михась, нечего сопли морозить, – раздался за спиной голос Тимофея, словно он возник из ниоткуда. На пирсе нас уже ждал Фатех, чье присутствие заметно нервировало матросов Ива, но мне было все равно.

Дома я погрузился в глубокую меланхолию. Мое состояние было таким тяжелым, что даже яркие краски зимнего солнца, изредка пробивающиеся сквозь тучи, не могли развеять мою тоску. Я попросил «дядю» оставить меня в покое на пару дней. Все пытались меня расшевелить:

– Пошли ведро поставим в гостевом домике или на кухне. Вот Розалин кричать будет, пойдем? – предлагал Жак, но его голос доносился словно издалека.

– Эх, был бы ты постарше, тебя бы напоить хорошенько да погулять как следует. А может, сбегать за винцом-то? А, Михась? – пытался растормошить меня Тимофей, но его слова отскакивали от моей души, словно капли дождя от камня.

– Смотри, я изготовил красящие порошки, ими можно кидаться, и все будут ходить разноцветными, – пытался развеселить меня Фатех, но его энтузиазм разбивался о стену моего безразличия.

Даже месье Жюль обеспокоенно спрашивал:

– Мишель, может, тебе лучше пожить у Робера? Там ты был более оживленным.

Но я лишь качал головой, чувствуя, как тьма внутри меня становится все гуще:

– Не стоит, дядя. Скоро пройдет. Вы можете оставить меня одного?

Уединившись в своей комнате, я часами смотрел в окно на мрачные воды Босфора, пытаясь поймать ускользающие воспоминания. Они были словно тени на стене – едва заметные, но настойчиво зовущие куда-то в глубину моей памяти. И каждый раз, когда я почти хватал их, они ускользали, оставляя после себя лишь ощущение чего-то важного, чего-то, что я должен был помнить. А за окном зимний ветер продолжал петь свою печальную песню, словно вторя моему внутреннему состоянию.

Из этого состояния меня вывел, как ни странно, Артур. Был уже вечер. Он ввалился ко мне в комнату, пошатываясь и распространяя резкий запах перегара. На нем была какая-то странная дешевая одежда, больше похожая на лохмотья нищего. Хотя мы и привыкли к его экстравагантным нарядам во время занятий, но в таком виде я видел его впервые. Его лицо было красным, а глаза – мутными от алкоголя.

– Добрый вечер, Мишель! – прокричал он, небрежно швыряя в мою сторону мешок, набитый чем-то тяжелым. – Одевайся скорее! Покажу тебе кое-что интересное!

– Артур, добрый вечер, – ответил я, зевая и глядя в окно, где серое небо предвещало очередной дождливый вечер. – Мне что-то не хочется никуда идти. Да и погода не располагает.

– Ну как хочешь, – пожал он плечами. – Тогда возьму Жака. А ты пропустишь то, что он увидит. Хотя многие европейцы и местные никогда не узнают того, что предстоит узнать ему.

Возможно, именно эти слова и разбудили во мне любопытство. А может, его возбужденное состояние и таинственность в голосе. В любом случае я начал собираться, натягивая на себя странную смесь поношенной и рваной одежды из мешка.

– А что, ботинок рваных не нашлось? – спросил я, разглядывая подошву одного из них. Маленькие гвоздики, которыми она была прибита, выглядели подозрительно.

– А ты внимательнее посмотри, – усмехнулся Артур, приподняв бровь. – Ты же один из моих лучших учеников, должен был заметить.

– Хм, действительно, – пробормотал я, разглядывая ботинок внимательнее. – Он только кажется дырявым.

– Верно подмечено, – кивнул Артур. – Эта обувь специально сделана так, чтобы казаться поношенной.

– Ты что, специально такие заказал?

– Конечно, Мишель. Во всем нужна подготовка. Я же говорил тебе, что от хорошей подготовки зависит успех любой операции.

Переодевшись в этот маскарадный костюм, мы вышли на улицу. Мелкий дождь моросил, создавая туманную завесу над городом. Мы направились к пирсу, где нас ждала небольшая лодка с погашенными огнями.

– Куда мы отправимся? – спросил я, прикрывая лицо от холодных капель.

– Скоро увидишь, Мишель, – загадочно ответил Артур. – А сейчас слушай мой инструктаж...

1891 год. Ночная жизнь

Переправившись через Босфор, мы углубились в лабиринт темных улочек. Пробираясь через Капалы-чарши, мы миновали улицу Калпакчылар-Джаддеси – царство ювелиров, где в витринах мерцали драгоценности, словно звезды в ночном небе. Сверкающие ожерелья, перстни с драгоценными камнями и золотые монеты на прилавках создавали гипнотическое зрелище, но сейчас, в ночной тиши, даже этот блеск казался зловещим.

В какой-то момент Артур остановился в подворотне. Его глаза блестели в темноте, как у хищника, выследившего добычу.

– Заметил? – спросил он, доставая из кармана добычу.

– Что ты срезал два кошелька и трое часов? – ответил я, наблюдая за его ловкими движениями.

– Часов на самом деле четверо, а кошельков три, – поправил он, раскладывая вещи на грязной стене. – И зачем это было нужно?

– Это очередной урок? – уточнил я.

– Именно, – кивнул Артур. – Так можно втереться в доверие к преступникам, выудить нужную информацию, вытащив бумажник или документы. А потом вернуть все обратно – и жертва даже не заподозрит.

Я вспомнил наши с Жаком тренировки. Сколько раз мы попадались и получали выговор от Тимофея:

«Не знаю, зачем тебе эта наука, Михась, но не для казака это», – приговаривал он, отчитывая нас.

Артур повел меня дальше, показывая на различных людей и объясняя, как отличить человека из «ночного двора» от обычного. Вскоре мы оказались у лавки турка по имени Карай. Артур сдал ему украденные вещи, представив меня как своего ученика.

Когда стемнело, мы отправились в катакомбы. Сырые стены сочились влагой, а узкие проходы петляли, словно вены древнего города. Факелы отбрасывали жуткие тени, которые танцевали на стенах, создавая иллюзию живых существ. Капли воды падали с потолка, создавая зловещую симфонию.

– Запоминай дорогу, Мишель, – шептал Артур. – Здесь можно спрятаться или спрятать что угодно на долгие годы. Здесь своя жизнь, жестокая и беспощадная. Здесь в катакомбах своя элита и свой султан. Сейчас я тебя с ним познакомлю.

Воздух был пропитан запахом плесени и смерти, а холод пробирал до самых костей. Сырые стены сочились черной влагой, словно плакали слезами мертвецов. Эхо наших шагов множилось, словно за нами следовала целая армия призраков, а где-то вдалеке слышался странный шепот, от которого волосы вставали дыбом. Капли воды падали с потолка, создавая зловещую симфонию, напоминающую плач проклятых душ.

Мы шли и шли по этим мрачным коридорам, встречая на своем пути различных людей. Некоторые были просто бандитами, другие – беглыми рабами или опустившимися людьми в обносках. Проходя мимо валявшегося у одного из ответвлений старика, мы остановились. Его костлявые пальцы судорожно сжимали воздух, а дыхание вырывалось хриплыми всхлипами.

– Отдай ему, – прошипел Артур, протягивая мне стопку купюр. – Сунь ему под одежду.

«Бр-р, выглядит этот человек не очень, но... надо так надо», – подумал я, с отвращением прикасаясь к его грязной одежде. Сунув деньги в складки бесформенной одежды, я невольно отпрянул. Неожиданно человек поднял голову – это оказался старик, худой, лысый. Он мне улыбнулся. Беззубый, как череп, его смех прозвучал как скрежет костей.

– Видишь? – Артур схватил меня за плечо железной хваткой. – Он из Двора. Теперь ты для него свой. Или мертвый.

– И как узнать, свой я или меня сейчас порежут на люля-кебаб? – спросил я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

– Здесь нет ответов, только инстинкты и доверие, – прошептал Артур, его голос звучал зловеще в этой темноте.

Мы свернули возле старика к лестнице. Краем глаза я увидел, как старик двинулся в сторону нескольких бесформенных куч. Это оказались люди, точнее, головорезы-стражи Двора, как позже объяснил Артур. Их тени танцевали на стенах, словно демоны, вышедшие из преисподней.

– Видишь, нас пропустили. Значит, ты свой, иначе те стражи Двора нас бы зарезали, – пояснил Артур, его голос дрожал от напряжения.

– Так просто? Дал денег старику и все? – воскликнул я, мой голос дрожал от возмущения. – Так себе система свой-чужой... Да что же это такое?! Откуда это? Что за система?!

Артур медленно повернулся ко мне, его глаза сверкнули в темноте.

– Это не просто, Мишель, – произнес он тихо, но твердо. – Это древняя система, уходящая корнями вглубь веков. Каждый, кто хочет выжить в этих катакомбах, должен знать правила игры. Карай – наш проводник, он дает сигнал своим людям. А пока мы шли, нас вели, следили за каждым шагом. Меня здесь знают, а ты со мной – значит, ты под моей защитой.

Лестница в нижний ярус катакомб была завалена костями. Артур шел впереди, его фонарь бросал багровые пятна на стены, испещренные рунами и другими надписями, которые, казалось, шевелились в отсветах пламени.

– Эти туннели старше самого Константинополя, – его голос эхом раскатился в пустоте, словно глас из преисподней. – Здесь хоронили еще до византийских императоров. А теперь... – он пнул ногой череп, покатившийся под ноги с тошнотворным хрустом, – теперь тут правят люди-крысы. Но полезные в некоторых делах.

Внезапно из темноты вынырнула фигура в лохмотьях. Ее лицо было скрыто капюшоном, а из рукава торчал коготь – железный, с пятнами засохшей крови, которые блестели в свете фонаря.

– Плату, – проскрежетал голос, от которого у меня зашевелились волосы на затылке. Его дыхание пахло смертью и гнилью.

Артур бросил ему золотую монету, и существо схватило ее в полете с такой скоростью, что я едва успел заметить движение. Монета исчезла в его лапах, словно поглощенная тьмой.

– Страж темного султана, – прошептал Артур, его голос дрожал от напряжения. – Попробуй пройти без дани – вырежет сердце и повесит на свод.

– Строго тут у вас, – после этих слов Артур издал короткий, ледяной смешок, в котором слышалась сталь.

– Идем. Осталось чуток.

Мы прошли дальше и оказались в узком длинном коридоре. Перед дверьми стояли двое стражников, вооруженные винчестерами и саблями. Их глаза горели в темноте, как угли, а тени от оружия тянулись к нам, словно когти хищников. В их взглядах читалась готовность пустить оружие в ход.

– На мой взгляд, ружья здесь ни к чему, – прошептал я, сжимая рукоять своего кинжала. – Я бы предпочел пару острых клинков.

– Тс-с, не так громко, – тихо ответил Артур, его голос был полон тревоги. – Я с тобой полностью согласен, но ему об этом не говори.

Пройдя по коридору, мы оказались в довольно большом зале, устланном коврами в несколько слоев. По центру возвышался стол главы ночного двора – массивный, украшенный замысловатой резьбой. Вокруг стола были навалены какие-то мешки, словно сокровища проклятого правителя.

За спиной у главы стояло несколько стражников, их фигуры казались тенями в полумраке. Сам же глава выглядел опасно. Среднего роста, крепкого телосложения, со смуглой темной кожей, густыми черными усами и бородой. Из-под густых бровей на нас смотрели умные проницательные глаза, в которых виднелась сталь.

Одет он был в темный кафтан из плотной ткани, широкие шаровары были заправлены в высокие сапоги, а на голове красовалась феска. На шикарном поясе, украшенном серебром, висел ятаган, отполированный до блеска.

– Да... – пробормотал я, разглядывая его вооружение. – Скоро наступит двадцатый век, а он все за холодное оружие держится.

Артур незаметно толкнул меня локтем:

– Не болтай лишнего. Здесь свои правила, и они не терпят насмешек.

Глава медленно поднялся из-за стола, его глаза не отрывались от нас, словно две черные дыры, готовые поглотить любую неосторожность. В зале повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом ковров под нашими ногами.

Глава продолжал сверлить нас взглядом, и я почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Артур, словно прочитав мои мысли, слегка наклонил голову в сторону трона.

– Светлых ночей, почтенный Ахмед, – произнес он низким, уважительным голосом, делая шаг вперед. – Да не покинет тебя удача.

Стражники за спиной Ахмеда напряглись, но он лишь слегка кивнул в ответ, не отрывая взгляда от нас.

– Кто с тобой? – спросил глава, его голос звучал властно, как раскат далекого грома.

Артур повернулся ко мне, жестом приглашая сделать шаг вперед.

– Позволь представить тебе моего ученика, – начал он, – его зовут...

– Пусть сам скажет, – оборвал Артура глава.

Я сделал осторожный шаг вперед, склонив голову в почтительном поклоне.

– Приветствую тебя, великий Ахмед, – произнес я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Меня зовут... Песец, – вырвалось помимо моей воли. Я увидел, как скривился Артур.

– Он молод, но уже показал себя достойным последователем нашего искусства, – продолжил Артур, пытаясь сгладить неловкость.

Ахмед медленно обошел вокруг стола, его ятаган тихо позвякивал в такт шагам. Он остановился прямо передо мной, так близко, что я почувствовал запах специй, кожи и пота, исходящий от его одежды.

– Песец, говоришь? – протянул он, изучая меня прищуренными глазами. – Посмотрим, достоин ли он своего имени...

В его голосе прозвучала угроза, от которой у меня пробежали мурашки по спине. Артур незаметно сжал мое плечо, словно предупреждая: «Будь осторожен».

Ахмед наклонился ко мне, его дыхание было тяжелым:

– А почему Песец? Что за странное имя?

Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

– Потому что быстр и ловок, как этот зверь, – ответил я, стараясь говорить уверенно. – И появляюсь там, где не ждут.

Ахмед усмехнулся, показав желтые зубы:

– Посмотрим, посмотрим... А что ты умеешь, Песец?

– Я быстр и ловок, как мой зверь, – ответил я, стараясь сохранять спокойствие. – Умею находить выход из самых сложных ситуаций. Владею клинками и знаю, как защитить тех, кто мне дорог. А еще я умею читать следы и находить тайные ходы там, где другие видят лишь стену.

Ахмед медленно обошел вокруг меня, словно хищник, изучающий добычу. Его глаза, скрытые под густыми бровями, внимательно осматривали каждую деталь моей одежды, каждое движение.

– А что насчет ядов? – внезапно спросил он. – Знаешь ли ты их?

– Знаю достаточно, чтобы не попасться, – ответил я, стараясь не выдать своего волнения.

– А как насчет боя без оружия? – его голос стал тише, но в нем появилась угроза.

– Умею драться голыми руками, если придется, – ответил я, чувствуя, как напрягаются мышцы.

Ахмед повернулся к Артуру, которого здесь все звали Змеем.

– Змей, твой ученик выглядит самоуверенным. Пора проверить его на деле.

Змей кивнул:

– Готов, повелитель.

Ахмед хлопнул в ладоши, и в зал вошли четверо молодых бойцов. Они окружили меня, поигрывая ножами.

– Сразись с ними. Если продержишься три минуты – перейдем ко второму испытанию.

Я принял боевую стойку. Парни напали одновременно, но я был быстрее. Уклоняясь от ударов, я выводил их из равновесия, заставляя ошибаться. Через две с половиной минуты все четверо лежали на полу, а я стоял цел и невредим.

Ахмед одобрительно кивнул:

– Неплохо. Теперь второе испытание. Джафар, проводи нашего гостя в Красный дом. Пусть достанет оттуда Книгу теней. Если справится – примем в семью. Нет – пусть убирается.

Один из стражников вышел вперед:

– Повинуюсь, повелитель.

Мы вышли из зала. Змей тихо сказал:

– Красный дом – логово самого опасного клана в городе. Книгу теней охраняют лучше, чем казну султана. Если ты справишься – станешь легендой. Но если попадешься...

– Я понял, – перебил я. – Как мне найти путь?

Джафар усмехнулся:

– В Чайном доме тебя будет ждать Старик Хаким. У него есть карта. Но помни: он не любит чужаков. Тебе придется заслужить его доверие.

Змей добавил:

– У тебя есть три дня. И помни: один неверный шаг – и ты труп.

Я посмотрел на Джафара:

– А если Старик откажется помогать?

Джафар пожал плечами:

– Тогда тебе конец. Но Ахмед не стал бы давать невыполнимое задание. Значит, путь есть. Найди его.

Мы разошлись. Теперь мне предстояло не только украсть Книгу теней, но и сначала добыть карту у Старика Хакима – человека, который, судя по всему, знал все тайны этого темного мира.

Интерлюдия. После ухода Песца от Ахмеда.

Ахмед сидел за своим массивным столом, поигрывая четками из темного янтаря. В подвале было тихо, только масляные лампы шипели, отбрасывая прыгающие тени на стены, увешанные коврами.

Джафар переминался с ноги на ногу, не решаясь нарушить молчание первым. Он ждал, когда повелитель соизволит взглянуть на него. Наконец Ахмед поднял глаза.

- Говори, - коротко бросил он.

- Ахмед, - только наедине он позволял назвать так своего повелителя. - Зачем ты поручил этому новичку достать книгу? Он же щенок, ему едва ли десять лет.

Ахмед усмехнулся, запустил руку в ящик стола и достал небольшой мешочек с монетами.

- А тебе что, жалко крысёныша? - он не глядя высыпал золото на стол, и монеты со звоном покатились по полированному дереву.

- Нет, но он же не справится. Красный дом - это не шайка уличных воришек. Баграт живьем сдирает шкуру с тех, кто суется в его дела.

- Да и пусть, - Ахмед пожал плечами с равнодушием человека, для которого жизнь другого ничего не стоит. - Убьют крысёныша - значит, такова воля Аллаха. Одним ртом меньше на улицах моего города.

Он помолчал, перебирая монеты, и добавил уже другим тоном - в котором прорезался холодный расчет хозяина:

- А если нет? - он поднял глаза на Джафара, и в них блеснул недобрый огонек. - Если этот щенок и правда достанет книгу... Что ж, значит, он достоин того, чтобы работать на нас. Такие люди нужны Ночному двору. Смелые, ловкие и... глупые настолько, чтобы лезть в самое пекло.

Джафар хотел что-то возразить, но Ахмед жестом остановил его.

- Ступай. И проследи, чтобы за ним никто не следил. Пусть идет своей дорогой. Если выживет - сам ко мне придет. Если нет - одним конкурентом у Красного дома станет меньше. Меня устраивают оба варианта.

Джафар склонил голову и бесшумно вышел, оставив Ахмеда наедине с золотом, тусклым светом ламп и мыслями о том, как чужая кровь и чужая удача приумножат его богатство.

1891 год. Красный дом. Часть 1

Мы поднялись по лестнице, миновав лысого старика, который лишь кивнул нам в знак приветствия. Свернув в темный проход, мы удалились на безопасное расстояние от логова Ахмеда, и Змей наконец заговорил:

– Красный дом – это не просто банда, а настоящая империя теней, – начал он, понизив голос до шепота. – Они платят дань Ахмеду, но их отношения натянуты до предела. Одно неверное движение – и начнется война. Именно поэтому нам – мне, Жюлю и Эмилю – так важно, чтобы Ахмед сохранил свою власть.

Я внимательно слушал, стараясь не упустить ни слова.

– Книга теней – это их главная ценность, – продолжал Змей. – В ней записано все: кто сколько платит, кто кому должен, все тайные сделки. А банда... она славится своей жестокостью. Им платят все: работорговцы, владельцы складов, даже публичные дома.

– Публичные дома? – удивился я. – Про них я читал в книгах, там мужчины отдыхают. Разве они разрешены?

Змей усмехнулся:

– Конечно, разрешены. Они даже платят налоги в казну султана. Но это не просто места отдыха – это целые империи с собственными правилами и порядками.

Мы вошли в его логово – небольшую комнату, наполненную тенями и секретами. Змей жестом пригласил меня сесть.

– Теперь о главном, – сказал он, наклоняясь ближе. – Чтобы добраться до Книги теней, тебе нужно сначала встретиться со Стариком Хакимом в Чайном доме. У него есть информация о Красном доме, но он не доверяет чужакам.

Я напрягся:

– Что мне нужно сделать, чтобы он заговорил?

Змей задумался:

– Хаким ценит три вещи: уважение, знания и верность своему слову. Если хочешь с ним договориться, придется показать, что ты достоин его внимания. Принеси ему дар – необязательно дорогой, но значимый. И будь готов ответить на его вопросы.

Он достал небольшой мешочек:

– Вот, возьми. Это поможет расположить его к себе.

Я взял мешочек, чувствуя его вес в руке.

– А что насчет самого Красного дома? – спросил я.

– Он хорошо охраняется, – ответил Змей. – У них есть свои информаторы повсюду. Говорят, под домом есть тайные подземелья, где происходят такие вещи, о которых лучше не знать. Если попадешься – живым оттуда не выйдешь.

Кивнул, понимая, что впереди меня ждет опасное испытание.

– Есть еще одна вещь, – добавил Змей. – В Красном доме работает Амира. Говорят, она знает больше, чем показывает. Если сможешь с ней договориться – у тебя появится шанс.

Я задумался над этой информацией.

– Помни, – предупредил Змей, – один неверный шаг – и ты труп. Ахмед не прощает неудач.

Выйдя из логова, понимая, что мой путь к Книге теней начнется с Чайного дома и встречи со Стариком Хакимом.

Артур решил меня проводить и подстраховать. Но стоило нам выйти из катакомб, как рядом появился Джафар.

– Глава сказал, чтобы ты не помогал Песцу, – произнес он, преграждая путь. – Ты можешь быть рядом, но никакой помощи. Максимум – советы.

– Я услышал, Джафар, – кивнул Артур, сохраняя спокойствие.

– Мне велено наблюдать, – решительно заявил Джафар, выступив вперед.

– Нет, тебя знают в Красном доме, – возразил Артур. – Пошли кого-то из воробьев.

Джафар задумался на несколько минут, взвешивая слова Артура. Его лицо оставалось непроницаемым, но в конце концов он кивнул:

– Да будет так. Господин не будет против...

Он развернулся и направился прочь, бросив через плечо:

– Ждите здесь. Я пришлю наблюдателя.

Артур повернулся ко мне:

– В этом мире никому нельзя доверять полностью, Песец. Даже тем, кто учит тебя. Особенно когда на кону стоит власть и влияние. Мы можем быть союзниками, но каждый преследует свои цели.

Я удивленно посмотрел на него:

– Но ты же мой учитель...

Артур усмехнулся:

– Именно поэтому я и говорю тебе это. Лучше знать правду сейчас, чем потом получить удар в спину.

Вскоре из-за угла появился подросток в потрепанной одежде – один из воробьев. Его глаза бегали по сторонам, словно он боялся быть замеченным.

– Следуй за мной, – бросил он, не глядя на нас, и направился в сторону Чайного дома.

Мы двинулись следом, и я понимал, что слова Артура глубоко запали мне в душу. В этом темном мире даже самые близкие могут иметь свои секреты. Теперь мне предстояло не только выполнить задание, но и сохранить свою жизнь, не потеряв при этом человечность.

– Вон то здание – Чайный дом, – указал воробей на старинное строение с резными ставнями и причудливой крышей. – А вот тот старик – Хаким, – добавил он, кивая в сторону сгорбленной фигуры у входа.

Старик Хаким сидел на низком табурете, окруженный клубами ароматного дыма. Его длинная седая борода почти касалась груди, а глаза, несмотря на возраст, оставались острыми и проницательными.

Воробей отошел в тень, растворившись среди полумрака переулка.

– Не было проблемы, купила баба порося, – пробормотал я, глядя на внушительное здание Чайного дома.

– Что, прости? – переспросил Артур, приподняв бровь.

– Да так, поговорка вспомнилась, – отмахнулся я. – Теперь главная задача – как подойти к этому вашему Хакиму, чтобы он меня не прогнал сразу?

Артур задумчиво потер подбородок:

– Мешочек с золотом у тебя при себе? Тот, что я давал?

Я кивнул и достал мешочек из-за пояса, ощущая его вес.

– Хаким оценит не сам дар, а то, как ты его преподнесешь. Но учти – он знает цену вещам.

– Может, стоит подождать, пока он останется один? – предложил я.

Артур кивнул:

– Верно мыслишь. Хаким не любит шума. Подожди, пока у него будет меньше посетителей. И помни: когда подойдешь, говори медленно, с уважением.

Я снова посмотрел на старика, который неторопливо разливал чай по крошечным чашечкам. Казалось, он был погружен в свои мысли, но я знал – он замечает все.

– Что мне ему сказать? – спросил я шепотом.

– Начни с правильного приветствия, – посоветовал Артур. – «Да продлятся твои дни, мудрейший Хаким» – хорошее начало. Потом представься и объясни цель визита.

– А если он начнет задавать вопросы? – забеспокоился я.

– Будь готов говорить о том, что знаешь, – ответил Артур. – Хаким ценит знания и мудрость. Придумай историю для мешочка, но не выдумывай лишнего – он видит ложь.

Я кивнул, понимая, что первый шаг к завоеванию доверия Хакима будет непростым. Нужно было тщательно продумать свой подход к старику, чтобы не вызвать его гнев.

– И помни, – добавил Артур, – Хаким ценит три вещи: уважение, знания и верность слову. Покажи, что ты достоин его внимания, но не переигрывай. Будь собой, но с умом.

Спрятав мешочек обратно за пояс, я стал наблюдать за Чайным домом, обдумывая свой план. Время шло, а я все еще не был уверен, что готов встретиться с загадочным стариком.

Ароматный дым кальяна, который только что принесли Хакиму, тонкими струйками поднимался к небу, создавая причудливые узоры в воздухе. Я чувствовал его пряный запах даже отсюда – смесь восточных благовоний и редких трав.

Артур, словно прочитав мои мысли, незаметно скользнул в Чайный дом. Я видел, как он устроился на втором этаже, откуда открывался отличный вид на старика и его посетителей. Учитель явно не собирался вмешиваться, но и терять меня из виду не планировал.

Наконец, тот мужчина, с которым Хаким беседовал больше часа, поднялся со своего места и, низко поклонившись старику, направился к выходу. Его походка выдавала волнение – видимо, разговор был непростым.

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Хватит тянуть время. Пора действовать.

Приблизившись к Хакиму, я остановился в почтительном шаге от него и произнес:

– Да продлятся твои дни, мудрейший Хаким.

Старик медленно поднял глаза, и в его взгляде я прочитал нескрываемое любопытство.

– Кто ты и что тебе нужно? – его голос оказался неожиданно глубоким и сильным для столь немощного с виду человека.

– Меня зовут Песец, – я достал мешочек с золотом и опустился на колено. – Я пришел с дарами и с просьбой. Знаю, что ты хранишь многие тайны этого города, и мне нужна твоя помощь.

Хаким кивнул, жестом приказывая мне подняться.

– Говори. Но помни: я не люблю пустой болтовни.

Я выпрямился и, глядя ему прямо в глаза, начал рассказывать – про Ахмеда, про Книгу теней, про то, что мне нужно проникнуть в Красный дом. Никаких прикрас, только чистая правда.

Старик слушал внимательно, не перебивая. Его пальцы машинально крутили мундштук кальяна, а в глазах плясали искорки интереса.

Когда я закончил, он долго молчал, изучая меня своим пронзительным взглядом. Наконец, произнес:

– Ты смелый, раз говоришь правду. Но знаешь ли ты, на что идешь?

– Знаю, – ответил я твердо. – Но отступать нельзя.

Хаким усмехнулся, и в этой усмешке было больше одобрения, чем я ожидал.

– Что же, присаживайся, Песец, – произнес он, указывая на место напротив себя. – У нас будет интересный разговор.

Я опустился на предложенное место. Хаким взял мешочек с золотом и высыпал монеты на столик.

– Ты говоришь правильные вещи, Песец. Я расскажу тебе, как проникнуть в Красный дом и добраться до Книги теней, но с одним условием: попутно ты заберешь для меня одну вещь. Это будет платой за мою помощь.

– Какую вещь? – спросил я.

– Узнаешь, когда окажешься на месте, – ответил Хаким. – Но это не должно помешать твоему основному заданию.

Он достал из-под стола свернутую карту и положил ее передо мной.

– У тебя есть полчаса, чтобы изучить план подземелий Красного дома. Здесь отмечены все ходы, ловушки и секретные проходы.

Склонившись над картой, пытался запомнить каждую деталь. Время тикало неумолимо, а на пергаменте было столько информации...

– Книга хранится в центральном зале, защищенном множеством ловушек, – продолжал Хаким, – но я отметил, как их обойти.

– А как я попаду внутрь? – поинтересовался я.

– Вход в подземелье находится в старом квартале. Но помни: карта твоя только на полчаса. После этого я ее заберу.

Полчаса пролетели как одно мгновение. Я успел запомнить основные маршруты, но некоторые детали все еще расплывались в памяти.

– Твоя задача – одновременно добыть Книгу теней и забрать то, что нужно мне, – говорил Хаким. – Через два дня ночью будет идеальное время для проникновения – смена караула и минимальное количество охраны.

Хаким забрал карту, и я постарался закрепить в памяти все детали.

– А как я пойму, что именно нужно взять для вас? – спросил я.

– Ты узнаешь это, когда окажешься в нужном месте, – загадочно ответил Хаким. – Доверься своей интуиции.

– Мудрейший, а есть ли кто-то внутри, кто мог бы помочь?

Хаким прищурился:

– Возможно. Но я не буду указывать тебе путь. Ты должен найти его сам.

– Я готов рискнуть, – ответил я твердо.

– Помни: в Красном доме нельзя доверять никому. Даже тем, кто кажется союзником, – напутствовал Хаким.

Следующий час я провел, восстанавливая в памяти все детали карты и инструкции. От успеха этой миссии зависело слишком многое...

Погруженный в свои мысли, я завернул за угол и стал ждать Артура. Через несколько минут он появился, заметно нервничая.

– Ну как вы поговорили? – спросил Артур, нервно поправляя рукав. – Слишком рано я повел тебя к Ахмеду...

– Хорошо поговорили, не переживай, Артур. Все идет как должно, – ответил я, стараясь звучать уверенно. – Пойдем, сведи меня с Амирой.

– Ну ты поделишься разговором? – не унимался Артур.

– Прости, Артур, нет, – покачал я головой. – Ты сам учил никому не доверять, даже тебе, – припомнил я его собственные слова. В это время в моей голове прокручивался план подземелья, который я видел всего полчаса назад.

Артур посмотрел на часы:

– Я знаю, где она будет через два часа. Пойдем пока посидим в чайхане напротив ювелирной лавки.

Мы устроились в небольшом уютном заведении, где пахло пряностями и дымом кальяна. Хозяин быстро принес нам чай и сладости.

Через окно я наблюдал за ювелирной лавкой, ожидая появления Амиры. Время тянулось медленно. Наконец, она появилась.

– Вот она, – тихо сказал Артур. – Сейчас будет осматривать украшения. У нас будет возможность поговорить без свидетелей, пока она там. Хозяин меня знает, да и с ней я уже имел дела. Идем.

Артур бросил несколько монет на стол, и мы вышли из чайханы. Я следовал за ним.

Амира оказалась очень красивой молодой девушкой, лет, наверное, двадцати – высокая, стройная, с горделивой осанкой. Она предпочитала европейские наряды, что выделяло ее среди других женщин в этом районе. Ее темные глаза сначала пробежались по Артуру и затем внимательно впились в меня, словно пытаясь прочесть мои мысли.

– Амира, – поприветствовал ее Артур, – позволь представить тебе Песца.

Она протянула руку для приветствия на европейский манер, что было неожиданно и в то же время очаровательно.

– Рада знакомству. Артур много говорил о вас, – произнесла она с легкой улыбкой, в которой однако чувствовалась сталь.

Я поклонился в ответ:

– Взаимно. У меня есть к вам дело, которое, возможно, вас заинтересует.

Артур, поняв намек, тактично отошел в сторону, оставив нас наедине. Теперь все зависело от меня. Амира была не просто красивой девушкой – в ее взгляде читался ум и расчетливость, которые могли как помочь, так и погубить мои планы.

Я собрался с мыслями, готовясь изложить свою просьбу.

– Хм, мне нравится ваша прямолинейность. Не боишься? – спросила Амира, внимательно наблюдая за моей реакцией.

– Побаиваюсь, но крыса, загнанная в угол, становится опасным противником, – ответил я, стараясь сохранить хладнокровие.

– Ого, да ты еще и угрожаешь? Ты мне нравишься, малец, – усмехнулась она. – А сможешь ли ты убить человека?

– Смогу, конечно, поверь, – ответил я, не отводя взгляда.

Амира взяла меня за руку и отвела чуть дальше, туда, где нас не было видно с улицы. Мы оказались подальше от Артура и владельца лавки.

– Мне мешает Баграт, – прошептала она. – Его надо убрать.

– Кто это? – спросил я, стараясь не выдать своего удивления.

– Это глава Красного дома. Или испугался? – в ее голосе прозвучала насмешка.

– Нет. А чем ты мне поможешь? – спросил я, чувствуя, как учащенно бьется сердце.

Мы проговорили с ней около двух часов. Разговор дался тяжело – Амира оказалась не только красивой, но и опасной собеседницей. Я понимал, что ее нужно вовлечь в предстоящее дело, но не мог раскрыть все карты.

Про Книгу теней я не сказал ни слова, упомянул только про некий «сувенир» для одного важного человека, не называя имени Хакима. В конце концов мы договорились, что Амира проведет меня к нужным покоям в Красном доме.

Когда мы закончили разговор, она пристально посмотрела мне в глаза:

– Помни, Песец, я не доверяю никому. Но ты заинтересовал меня, и если все пройдет, как ты задумал... через пару, скорее, тройку лет я тебя отблагодарю.

Ее слова прозвучали как обещание и угроза одновременно. Я почувствовал, что за ее красивыми речами скрывается расчетливый ум и далеко идущие планы.

– А что будет, если не пройдет? – не смог я сдержать вопрос.

Амира лишь улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла:

– Тогда, Песец, ты просто исчезнешь. Как многие до тебя.

Она развернулась и грациозно направилась на выход из лавки, оставив меня наедине с этими словами. Я смотрел ей вслед, понимая, что ввязался в игру, где ставка – моя жизнь. Артур... ведет свою игру, и надеюсь, про интерес Жюля он не наврал.

– Куда идем?

– Сначала мне необходимо поспать пару-тройку часов, Артур, потом... потом надо домой ненадолго.

1891 год. Красный дом. Часть 2

Пока мы шли по узким улочкам, я прокручивал в голове детали плана, снова и снова прорабатывая каждый его элемент. В честной схватке с Багратом у меня не было ни единого шанса. Именно поэтому мне так необходим был Шульц и его яды. Эта мысль окончательно оформилась в моей голове, когда я обсуждал ситуацию с Артуром.

– Артур, мне нужно вернуться домой. Там и отдохну немного, – прервал я молчание.

– Как скажешь, Мишель, – согласился он.

К моменту нашего возвращения солнце только-только начало подниматься над горизонтом. В доме нас встретил лишь сонный Ибрагим – остальные домочадцы еще мирно спали.

– Артур, останься в гостевой комнате? Мне нужно хотя бы пять часов сна, – попросил я.

– Ты прости меня, Мишель, не просчитал я Ахмеда, – вздохнул Артур. – Думал, он даст тебе какое-нибудь простое задание. Например, кошель у кого-нибудь стянуть.

– Не бери в голову, – отмахнулся я. – Лучше разбуди меня и обеспечь прикрытие после операции, если все получится.

– Хорошо, но все равно извини, – кивнул Артур.

Путь до гостевого дома на территории виллы Жюля занял совсем немного времени. Шульц, как обычно, не спешил открывать – стучать пришлось долго. Наконец, дверь приоткрылась, и в проеме показалась заспанная физиономия аптекаря.

– Что нужно, Мишель? – пробурчал он, явно будучи не в духе.

Отодвинув его в сторону, я прошел в его комнату, заставленную колбами и ретортами.

– Шульц, мне нужно несколько ядов, – прямо заявил я.

– А с чего я должен их тебе давать? – нахмурился он.

– Вот с этого, – я протянул ему несколько небольших драгоценных камней из своих запасов.

– Так с этого надо было сразу начинать, – его плохое настроение как рукой сняло. Было очевидно, что он сразу же продаст камни и потратит деньги на новые ингредиенты для своих экспериментов. – Что именно тебе нужно?

Я начал перечислять требования, мысленно прикидывая, какие именно яды могут пригодиться в предстоящем деле. Шульц, уже полностью очнувшийся от утренней сонливости, внимательно слушал, делая пометки в своем потрепанном блокноте.

– Я понял, что тебе нужно, Мишель, – наконец произнес он. – Мне понадобится пара часов, чтобы их изготовить.

– У тебя есть пять, пока я сплю, – ответил я.

– А почему ты выглядишь как... как клошар? Так это на французском? – неожиданно спросил Шульц, разглядывая мой потрепанный вид.

– Не бери в голову, – повторил я ту же фразу, что говорил Артуру. – Пять часов, не больше. И каждая минута на счету.

Оставив Шульца колдовать над своими зельями, я направился в свою комнату через кухню. Рыжий разбойник, словно тень, выскочил из-за угла и, ощетинившись, выпустил угрожающее шипение.

– Уйди, Разбойник, – пробормотал я, машинально почесав за ухом. – Кстати, надо бы узнать у Розалин, как она его называет. Но это потом.

Схватив кусок сыра, горбушку хлеба и кувшин молока, я направился к себе, стараясь не обращать внимания на недовольное урчание кота. В комнате я принялся методично собирать все необходимое для предстоящей ночи. Среди вещей – смена одежды, несколько чистых платков, небольшой нож и мешочек с монетами.

Укладываясь в постель, я понимал, что Жак, месье или даже мои башибузуки могут потревожить мой сон. Поэтому, взяв лист бумаги, я написал крупными буквами: «Не беспокоить! Не будить!» и прикрепил записку к двери, использовав небольшой гвоздик.

Едва моя голова коснулась подушки, как я погрузился в глубокий, безмятежный сон. И это было даже к лучшему – не мучили кошмары о самобеглых повозках и чудовищных городских строениях, которые все чаще являлись в моих видениях.

– Мишель, вставай! – Что за ерунда, я же только лег! – Мишель, вставай, пора! – чей-то настойчивый шепот вырвал меня из объятий Морфея.

– Да как же прошло пять часов, я только глаза закрыл! – пробурчал я, с трудом разлепляя веки.

– Мишель, вставай, время пришло, – повторил голос, и я разглядел склонившихся надо мной Артура и заинтересованного Жака.

– Дайте мне хотя бы пять минут, а лучше десять, – простонал я, пытаясь сесть.

Артур молча вышел за дверь, его шаги направились к кабинету месье. Жак же, устроившись в моем любимом кресле, не скрывал своего любопытства.

– Ты где пропадал, Мишель? – спросил он, подавшись вперед.

– Все потом, Жак. Сейчас действительно не могу, – ответил я, собирая заранее приготовленные вещи в небольшой мешок. – Обещаю, через день-два я расскажу тебе все в мельчайших подробностях.

– Хорошо, Мишель, – кивнул Жак, поднимаясь.

Первым делом я направился к Шульцу. В его комнате-лаборатории, как всегда, был беспорядок, а трогать что-то без спроса себе дороже. Можно раньше времени встретиться со Всевышним, неважно, в какого бога ты веришь.

– Шульц! Ты приготовил? – спросил я громче обычного, чувствуя, как нервы натягиваются струной.

– Конечно, Мишель! Вот смотри: в зеленом пузырьке порошок – его можно высыпать на одежду, и через два дня человек умрет в страшных мучениях. А вот в синем флаконе – цианид, который лучше подмешивать в воду или вино. Действует быстро и безотказно.

Он указал на третью склянку:

– Этот яд идеально подходит для еды. Даже микроскопической дозы хватит, чтобы отправить человека в мир иной через несколько часов. Симптомы будут похожи на банальное несварение.

Затем Шульц достал маленький флакончик с прозрачной жидкостью:

– А вот это – стрихнин. Действует почти мгновенно. Достаточно капли на лезвии, и жертва будет корчиться в судорогах не дольше минуты.

Его рука потянулась к последнему флакону:

– И наконец, мой особый рецепт – смесь растительных токсинов. Наносится на оружие тонким слоем. Раны от такого прикосновения будут выглядеть как обычные, но смерть наступит через полчаса от остановки сердца. Даже лучшие лекари не заподозрят отравления.

– А вот этот, последний, – добавил Шульц, доставая небольшой пузырек с мутно-зеленой жидкостью, – идеально ложится на металл. Одна рана – и через считаные минуты все будет кончено.

Я внимательно осмотрел каждую склянку, проверяя пробки и этикетки:

– Все должно быть идеально упаковано. Эти яды не должны попасть не в те руки.

– Не переживай, Мишель, – усмехнулся Шульц, убирая флаконы в специальный ящик. – Мои смеси надежнее любого банковского сейфа. Никто, кроме нас, не знает их состава.

Я кивнул, пряча пузырьки в заранее приготовленный мешочек:

– Спасибо, Шульц. Ты, как всегда, на высоте.

– Только не забудь про наш уговор, – подмигнул аптекарь, протягивая руку за камнями. – Эти безделушки помогут мне закупить новые ингредиенты для моих экспериментов.

Я уже собирался выходить, когда в голову пришла одна мысль.

– Шульц, а если использовать последний пузырек и обработать им, например, мундштук у кальяна? Будет ли эффект? – спросил я, задумчиво потирая подбородок.

– Может быть, а может, и нет, – пожал плечами Шульц, протирая очки. – Если зубы здоровы, то, скорее всего, нет. Нужно, чтобы вещество проникло в кровеносную систему. Под твой последний запрос лучше возьми... – он порылся в своих склянках и выудил оттуда крохотный флакончик. – Вот это. Учти, все, что я тебе дал, хватит не на одного человека. Можно... да много чего можно. Смотри сам не выпей. С тебя еще камень!

– Э-э, нет, Шульц, камней хватит, но я придумаю, как тебя отблагодарить, – ответил я, пряча флакончики в карман. – Обещаю.

– Ну-ну, – усмехнулся аптекарь, потирая руки. – Отблагодарить – это хорошо.

Я помедлил, обдумывая его слова.

– Хорошо, Шульц, я выполню свою часть сделки, но и ты держись своего слова. Эти яды должны остаться в тайне.

– Само собой, Мишель, – кивнул аптекарь, убирая склянки в специальный шкаф. – Мой рот на замке, как и всегда.

Достал из сумки заранее приготовленные камни и выложил их на стол.

– Вот, как договаривались. Проверь, все ли на месте.

Шульц внимательно пересчитал камни, удовлетворенно кивнул и убрал их в карман брюк.

– Сделка завершена, Мишель. Надеюсь, мои смеси послужат тебе хорошо.

– Спасибо, Шульц.

Стоило мне выйти от Шульца, как я заметил, что Артур стоит в стороне, опустив голову. Месье Жюль, раскрасневшийся от гнева, что-то резко говорил ему, активно жестикулируя. Я не слышал их разговор, но по выражению лица Артура было ясно – он чувствует себя виноватым.

– Пойдем, Артур, – наконец произнес Жюль сквозь зубы. – Нас ждут... дела.

Мы двинулись прочь, и я поспешил к лодке. На берегу меня уже ждали Жак и «дядя», все еще пребывающий в дурном расположении духа. Они стояли на крыльце дома и наблюдали, как мы отплываем.

Артур занял свое место рядом со мной, и я заметил, как он нервно потирает руки.

– Все в порядке? – тихо спросил я.

– Да, – коротко ответил он, избегая моего взгляда.

Теперь предстояла самая сложная часть моего плана – проникнуть в Красный дом через катакомбы. В этих подземных лабиринтах легко можно было заблудиться, и тогда все мои планы стали бы бессмысленными. Ахмеду даже не пришлось бы меня искать – я сам бы сгинул в этих бесконечных туннелях, став жертвой собственной неосторожности.

Мы отправились через Босфор. Мимо проплывали шхуны и рыбачьи баркасы. В отдалении стояли боевые корабли. Легкий бриз развевал паруса, а соленые брызги освежали лицо. Солнце поднималось все выше, заливая море теплым золотистым светом.

Артур молчал, погруженный в свои мысли, а я всматривался в приближающийся берег, где нас ждали катакомбы – вход в лабиринт, из которого не все находят выход.

Мы пришвартовались у мрачной пристани ночного двора. Ветхие деревянные мостки скрипели под ногами, а в тени складов прятались подозрительные личности. В воздухе витал запах рыбы и морской соли, смешанный с дымом от костров, на которых готовили еду местные жители.

Внезапно из-за угла появился воробей – верный знак того, что за нами следят. А через мгновение показался и сам Джафар. Его лицо было искажено злобой, под глазом темнел свежий синяк, а на одежде виднелись следы пота и грязи.

– Вы где были? – прорычал он, наступая на нас. Его голос звучал хрипло и угрожающе.

Артур, невозмутимо ступив на берег, ответил:

– Отсыпались мы, доброго дня, Джафар.

– Должны были в логове отсыпаться! – не унимался тот, его глаза горели от ярости.

– Про это уговора с Ахмедом не было, – спокойно ответил Артур, но в его голосе послышались стальные нотки.

Джафар, потеряв самообладание, схватил Артура за плечо:

– Я так сказал! Ты меня понял!

Быстрым, почти неуловимым движением Артур освободился от захвата и опрокинул Джафара на землю. Его колено оказалось на горле противника прежде, чем тот успел опомниться.

– Ты забываешься, Джафар, – произнес Артур ледяным тоном. – Я вольный человек и не состою в вашей банде. А лишь выполняю... иногда то, что меня просит Ахмед.

Джафар попытался вырваться, но Артур держал его железной хваткой. В этот момент я заметил блеск металла в руке Джафара – кинжал! Я мгновенно отреагировал, наступив ему на руку.

В руке Артура, словно по волшебству, появился стилет, который замер у самого глаза Джафара.

– Змей, змей, не надо, прости! – взмолился Джафар, его лицо побелело от страха. – Я все понял!

Напряжение постепенно спадало. Джафар, осознав свое положение, сдался. Его самоуверенность растаяла как дым.

Джафар испарился, как только Артур отпустил его. У меня появилось недоброе предчувствие – он этого не забудет, нужно будет от него избавиться. Воробей, ставший свидетелем унижения Джафара, тоже был в опасности – ему грозила неминуемая гибель.

– Спасибо, Мишель, но не стоило вмешиваться, – произнес Артур, провожая взглядом исчезнувшего Джафара. – Он очень злопамятен и не простит такого унижения.

– Вот это да, Артур, ты читаешь мои мысли, – ответил я, глядя вслед удаляющемуся Джафару.

Когда мы остались одни, я заметил приближающегося мальчишку – того самого воробья, который следил за нами. Его худое тело было покрыто синяками, а лицо украшали свежие ссадины и кровоподтеки.

– Эй, воробушек, иди сюда, – позвал я его.

Когда мальчишка приблизился, я смог разглядеть его избитое лицо.

– Как тебя зовут? – спросил я, пока Артур стоял рядом и внимательно прислушивался к нашему разговору.

– Эсер, – тихо ответил мальчик. – Так назвали меня родители.

– Эсер, послушай, – начал я серьезно. – Когда все это закончится, тебе нужно будет спрятаться на какое-то время.

Мальчик непонимающе посмотрел на меня.

– Понимаешь, Джафар... То, что ты видел сегодня, – это удар по его чести, а ты – свидетель. Вот, возьми, – я протянул ему несколько купюр.

– Спасибо, – прошептал Эсер, сжимая деньги в руке. – Я об этом не подумал.

– Хорошо, что я подумал, – ответил я, глядя, как он прячет деньги. – Теперь тебе нужно быть осторожным.

Покинув пристань, мы направились в сторону чайного дома. Погода, несмотря на январь, не могла не радовать. Солнце стояло в зените, и в небольших лужах, оставшихся после недавнего дождя, плескались какие-то маленькие птички – то ли воробьи, то ли еще какие-то пернатые.

Хаким все так же сидел на своем месте, окруженный клубами ароматного дыма от кальяна. Интересно, уходил ли он вообще отсюда? Артур тем временем уже поднялся на второй этаж чайного дома.

– Доброго дня, достопочтенный Хаким, – склонился я в уважительном поклоне.

– Доброго дня, Песец, – произнес он, сверля меня взглядом из-под полуприкрытых век. – Что привело тебя ко мне?

– Мудрейший Хаким, мне необходимо расписание охраны Красного дома, – я старался говорить как можно более почтительно, но в то же время настойчиво. – Это крайне важно для детальной проработки нашего плана.

Хаким сделал затяжку, выпустил облако дыма и замолчал. В чайном доме воцарилась гнетущая тишина. Я чувствовал, как время тянется мучительно медленно.

– Завтра, все завтра, – наконец произнес он. – Как я уже говорил, действовать нужно через два дня.

– Прости мою дерзость, мудрейший, – я склонил голову еще ниже, – но планы нужно строить заранее. Время не ждет.

Хаким молчал, его глаза сузились, а лицо стало еще более непроницаемым. Напряжение между нами достигло апогея. Казалось, даже воздух накалился.

– Хорошо, Песец, – наконец произнес он, протягивая мне свернутый в трубочку листок. – Но помни, я жду свой трофей.

Я с трудом сдержал вздох облегчения и поклонился:

– Спасибо, достопочтенный.

Он махнул рукой, отпуская меня. Я поспешно спустился вниз и зашел за угол, где до этого дожидался Артур. Тот не заставил себя ждать и появился спустя пять минут.

– Ну что? Он поможет? – взгляд Артура был напряженным и сосредоточенным.

– Идем, Артур, мне нужно подумать, – ответил я, чувствуя, как внутри меня закипает напряжение.

Мы отошли в тихий уголок, где нас не могли услышать посторонние. Я развернул листок с расписанием охраны Красного дома и начал изучать его, пытаясь найти слабые места в системе защиты.

Артур стоял рядом, его лицо выражало сосредоточенность и решимость. Он молчал, давая мне время на размышления.

– Есть идея, Артур, – наконец произнес я, поднимая глаза на него. – Но действовать надо быстро и решительно.

Он кивнул, внимательно глядя на меня. В его взгляде я заметил тень любопытства и готовности.

– Но как мы это сделаем? – пробормотал я, погружаясь в размышления. – Каждый шаг должен быть продуман до мелочей.

Я замолчал, погружаясь в мысли о предстоящем деле. В голове крутились различные варианты, каждый из которых имел свои риски и преимущества.

– Его условием было не помогать мне в Красном доме, – тихо продолжил я, подразумевая, конечно, Ахмеда, но Артур и так все понял. – Но это не значит, что ты не можешь мне помочь. Вот смотри, – я достал карту и развернул ее перед Артуром. – Этот притон охраняет Красный дом. Его нужно поджечь ровно в двенадцать ночи.

Я внимательно следил за реакцией Артура. Его лицо оставалось серьезным, но в глазах я заметил искру интереса и азарта. Он понимал, что это не просто задание – это была возможность проявить себя в чем-то действительно значимом.

– Это рискованно, Мишель, – наконец произнес Артур, внимательно изучая карту. – Но если все продумать, шанс есть.

Мы погрузились в молчание, каждый из нас обдумывал детали плана. Я видел, как в его взгляде мелькают мысли, как он просчитывает возможные исходы. Это был тот самый момент, когда все зависело от нашей слаженности и доверия друг к другу.

– Что, если мы разделим задачи? – нарушил тишину Артур. – Я займусь отвлекающим маневром, а ты тем временем...

– Именно, – перебил я его. – Но действовать нужно быстро и четко. У нас есть только одна попытка.

Мы еще раз обсудили все детали, каждый из нас понимал серьезность предстоящего дела. Когда все нюансы были обговорены, мы отправились на рынок за необходимыми вещами.

Пройдясь по рынку, мы стали обладателями пяти штук различных часов – были как обычные металлические, так и дорогие модели, среди которых попалась интересная модель Facon Breguet [1]в серебряном корпусе. А также тремя кошельками.

– Отличные часы, у меня такие же, – Артур показал такую же модель. – Ходят превосходно.

Мы синхронизировали время, и я направился ко входу в катакомбы, где ждал решающий момент...

[1] Швейцарские карманные часы. Считались очень точными. Сейчас предмет коллекционирования.

1891 год. В Красном доме

Спустившись в катакомбы, я шел узкими коридорами, пересекая большие залы, наполненные людьми. Здесь царила своя жизнь, свои порядки, свои правила. Казалось, что каждый уголок этих мрачных лабиринтов хранит свои тайны и секреты.

Я знал, что впереди меня ждет нечто опасное и неизведанное. Каждый шаг отдавался эхом, словно за мной наблюдали сотни глаз. Пот градом катился по лбу, но я не мог позволить себе слабость – слишком много зависело от того, что произойдет в этих подземельях.

Свернув в очередной отнорок, я с содроганием увидел на полу несколько бесформенных куч. Среди них с ужасом обнаружил того лысого старика. Его щербатая улыбка в полумраке выглядела как оскал мертвеца. Бр-р, жуткая картина.

Я нагнулся и сунул ему все три кошелька и оставшиеся часы. В ответ старик удостоил меня лишь легкого кивка. Казалось, что даже этот жест дался ему с трудом.

Продолжая путь, я все глубже погружался в подземелье. Проход должен быть где-то здесь, но его не было. Наверное, я свернул не туда.

Вернувшись чуть назад, я нашел небольшое отверстие. Не похожее на проход, но ничем иным это быть не могло. Хорошо, что взял с собой мелок, отмечать свой путь, чтобы не заблудиться.

Путь пришлось проделывать, ползя на четвереньках длительное время. Стрелки на часах показывали, что в этом маленьком туннеле я провел уже полчаса. Дышать было тяжело – вековая пыль, паутина, а в некоторых местах еще и вода текла по стенкам.

Наконец я выбрался в довольно просторное помещение. Не такое, конечно, большое, как кабинет Ахмеда, но тут уже можно было встать в полный рост. Однако облегчения это не принесло.

В этом месте было что-то зловещее. Тишина давила на уши, а тусклый свет от факелов создавал причудливые тени на стенах. Я чувствовал, как по спине стекают капли холодного пота.

Внезапно где-то вдалеке послышался шорох. Эхо шагов отражалось от стен, создавая иллюзию множества голосов. Я замер, пытаясь понять, где находится источник звука.

Медленно достал кинжал, готовясь к худшему. Тишина давила еще сильнее. Казалось, что даже время остановилось в этих проклятых катакомбах.

– У меня же с собой фонарь, – проговорил я вслух, чтобы избавиться от наваждения.

Присев на корточки и развязав свой мешок, достал оттуда фонарь. С трудом разжег его – белый фосфор, опасность... Откуда эти мысли? Шум исходил от крыс, их тут было множество. Некоторые убегали при свете, но парочка особо крупных замерла, будто готовясь к атаке.

– Укус крысы может привести к столбняку, – снова прозвучал в голове чужой голос. – Это Шульц рассказывал.

Я тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения. Холодный пот снова выступил на лбу. Нужно было действовать быстро, пока страх зловещего зала, освещенного дрожащим светом фонаря, окончательно не парализовал меня. Тени плясали на стенах, создавая новые, еще более страшные образы.

Сверившись с внутренним компасом, я поблагодарил своих неизвестных родных за хорошую память. По ней же провел мысленно свой путь дальше до Красного дома, где-то должна быть дверь, надеюсь, она не закрыта.

– Надо перекусить, а вы идите вон, – обратился я к двум крысам, что все еще охраняли проход. Пришлось кинуть им пару небольших кусков хлеба и сыра. В этом подземелье так и хотелось верить в потусторонние силы.

Перекус не занял много времени, но стоило мне встать и пойти к проходу, как эти две крысы решили напасть на меня. Вот только с крысами я еще не сражался.

Сноровка и верный топорик, найденный мной еще в пещере, не дали зубастым и шанса. Подбив одну ногой, я отправил ее в полет в стену, вторую же рубанул топориком.

Путь дальше был свободен. Прилетевшая в стену крыса злобно верещала мне вслед. Понял, что ненавижу крыс – не только животных, а вообще.

Освещая себе путь фонарем, оставлял небольшие стрелочки на стенах. По пути попадались ответвления других туннелей, где, кроме песка и паутины, ничего не было. А были и такие, где все видимое пространство занимали человеческие кости. Но даже на вид им было несколько десятков, а может, и сотни лет. Хочется исследовать и эти тоннели, но сейчас не время.

Были и залы – где-то пустые, в каких-то сохранялись остатки мебели. В других с потолка тонкими струйками по стенам стекала вода и хлюпала под ногами. Казалось, что эти капли шептали свои древние истории.

В некоторых местах эхо моих шагов отражалось от стен с такой силой, что казалось, будто за мной идут невидимые преследователи. Тени плясали на стенах, словно оживая от каждого моего движения.

– Кто здесь? – прошептал я сам себе, оглядываясь на темные углы. – Или это лишь эхо моих страхов?

Слава богу или богам, но последние несколько сотен метров были сухими. Вот и дверь.

Медленно приблизившись, я убедился, что она не заперта. Осторожно приоткрыв ее, оказался в небольшом помещении, где воздух был свежее, чем в катакомбах. Это был последний барьер перед Красным домом.

По-хорошему, надо было дождаться Амиру. Но Артур прав – доверять в ночном дворе нельзя никому. Да и сам Артур – загадка. Навыки – как у сыщика, манеры – как у джентльмена, но знакомые – как у преступника. Кто он такой на самом деле? Что скрывается за его безупречными манерами и проницательным взглядом?

Часы показывали одиннадцать вечера. Я сел прямо на пол, снова развязал тесемки своего рюкзака, предварительно притушив на минимум пламя в фонаре и отвернув его в сторону туннеля.

Пора переодеваться. С собой у меня были темные вещи, точнее черные. Взял я и кусок материи на голову и небольшой моток веревки с кошкой на всякий случай. Ботинки сменил на кожаные, сделанные мне Тимофеем. Очень легкие, сидящие на ноге как носки – ага, только не этой эпохи. Опять эти странные ощущения дежавю!

Катакомбы все больше и больше навевали непонятных мне образов. Переодеться заняло около пятнадцати минут. Я постарался сделать одежду максимально облегающей, чтобы ничего не звенело из оружия и снаряжения.

Верный топорик, найденный в той же пещере, был моим надежным спутником, не раз спасавшим мне жизнь. Его тяжесть в руке давала уверенность в каждом движении, словно сама земля придавала ему силу.

Кинжал, острый как бритва, с рукоятью, помнящей тепло чужих ладоней. Я знал, что он не подведет в решающий момент, когда жизнь зависела от одного точного удара, как тогда в подворотне.

Отмычки – верный инструмент вора, всегда готовый к работе. С ними можно было открыть любой замок, будь то массивная дверь или тайный ларец. Подарок Эмиля.

Пузырьки от Шульца, их содержимое – один из этапов моего плана.

Закончив с переодеванием, я еще раз проверил снаряжение. Черная одежда идеально скрывала мои очертания в темноте. Теперь я был готов к последнему рывку.

Вытащив из рюкзака небольшой кусок материи, я обмотал его вокруг головы, создавая тень и скрывая лицо. Этот капюшон дополнял образ таинственного и опасного незнакомца.

Но что-то внутри меня сжималось от тревожных предчувствий. Каждый шорох казался мне подозрительным, каждый звук – предупреждением. Артур прав – здесь нельзя доверять никому. А может, и ему нельзя? Может, он тоже часть этой игры, этого мрачного спектакля, где я всего лишь пешка?

– Мишель, ты ли это? – прошептал я сам себе. – Или это лишь эхо твоих страхов?

Надо успокоиться. Страх делает тебя слабым – это не значит, что не надо бояться. Не боятся только дураки. Но страх должен быть управляемым. Я сел в позу лотоса, выровнял дыхание и погрузился в себя и окружающие меня звуки. Откуда-то из-за двери доносился звук льющейся воды, глухие удары, голоса. Но они были не рядом, а где-то в отдалении, словно часть другого мира.

– Пора, Мишель, устроить всем Песца, – прошептал я сам себе. – Опять! Надо разобраться уже со своим прошлым.

Последние мгновения перед началом операции тянулись, словно вечность. До назначенного времени оставалось всего сорок пять минут – слишком мало для того, чтобы отступить, но бесконечно много для того, чтобы передумать.

Сев на корточки возле фонаря, я очень аккуратно открыл флакончик с ядом. Руки чуть-чуть тряслись – нервы были на пределе. Кинжал уже лежал на маленькой тряпочке. Несколько капель яда на лезвие, затем маленькой кисточкой я методично распределил каплю с обеих сторон. Теперь оружие готово.

Еще раз достав записку от Хакима, я изучил расписание смены охраны и схему установленных ловушек. Этот человек знал свое дело – слишком хорошо для простого предателя. Можно ли ему доверять? Этот вопрос растворился в вязкой темноте подземелья.

Время истекало. У меня оставалось всего сорок пять минут. По моим подсчетам, на преодоление следующего коридора требовалось около тридцати минут – как раз к тому моменту, когда Артур подожжет притон и отвлечет часть охраны.

Приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы пролезть самому, я проскользнул в образовавшуюся щель. Нельзя наступать на шестой камень справа, восьмой и девятый слева. Осторожно ступая почти в полной темноте, я переступал через невидимые ловушки, даже те, что не были обозначены у Хакима.

Сердце стучало как барабан на галере, отсчитывая ритм для гребцов. Откуда-то неожиданно выскочила крыса, я оступился и все же наступил на девятый камень всем телом. Тело сжалось, ожидая удара стрелы... Минута, другая – ничего не произошло.

Мне стало интересно, и я позволил себе открыть глаза и ощупать себя – ни царапины. «Интересно, девки пляшут по четыре штуки в ряд», – пронеслось в голове. Да что это за видение? Откуда эти девки?

Я подошел к остальным отмеченным на плане Хакима камням и наступил на них – снова ничего. Совсем обнаглев, я даже попрыгал на одном камне, удивляясь самому себе от такого безрассудства. Но ничего не происходило.

Вывод оказался прост: Красный дом и Баграт либо считают себя бессмертными, либо ловушки рассчитаны на вес взрослого мужчины.

Дальнейший путь по коридору не занял много времени, и я оказался в потайном ходу, ведущем на кухню Красного дома. Здесь, в этом мрачном месте, мне предстояло дождаться развития событий, надеясь, что все идет по плану.

Тишина давила на уши, каждый звук казался предвестником беды. Время шло, через потайной глазок я следил за поваром и его помощником на кухне. Время – пять минут первого, но ничего не происходит, никакой суеты... Неужели Артур не справился? Или сдал меня Баграту? Но тогда я выживу, во что бы то ни стало, и он умрет в муках.

Руки находились на рычаге открытия потайной двери. Придется действовать самому. Отчаявшись от того, что Артур либо предатель, либо у него ничего не получилось, я решил действовать и уже почти нажал на рычаги.

Вдруг на кухню забежал малец и начал активно жестикулировать и рассказывать:

– Сафар, пойдем посмотрим, через дорогу горит дом Аршака! Пламя прямо до небес.

– Некогда нам смотреть. Надо подавать еду нашим.

– Так почти все убежали тушить, даже Баграт вышел на балкон и командует оттуда.

– Да? Ну, пойдем тогда посмотрим.

Как камень с души свалился – значит, Артур все же справился. Дождавшись, когда Сафар с помощниками выйдет, я нажал на рычаг и вывалился на кухню.

– Еду, значит, вашим надо готовить, отлично.

Дом был жилым и крепким, несмотря на тревожное время. Крепость банды, наполненная звуками обыденной жизни. Но я знал, что в любой момент все может измениться.

Сколько повар может смотреть на огонь, зная, что у него готовится еда для своих? Вряд ли больше пяти-десяти минут. План в голове созрел мгновенно. Пузырек от Шульца появился в руках быстрее, чем мысль сформировалась окончательно. Несколько капель в такой ароматный плов... Эх, хорош плов-то должен получиться.

Вернув крышку на место, я проскользнул в коридор, где по плану должен быть вход в другое крыло, точнее, в другой тайный ход.

Волнение накатывало волнами, но я старался держать себя в руках. Мои кожаные помочи почти бесшумно скользили по полу, не создавая лишнего эха. Каждый шаг был осторожен и выверен.

В коридоре было тепло и тихо. Шаги почти не были слышны – я двигался словно тень. Пройдя несколько метров, я нащупал скрытую панель в стене. Плавно надавив на нее, открыл проход в другой тайный ход.

Здесь было чуть светлее – свет проникал откуда-то с потолка и разливался по помещению при помощи отполированных пластин. Двигаясь по тайному ходу и заглядывая в смотровые окошки, я рассматривал жилище банды, считающейся одной из самых жестоких в Константинополе.

Стены коридора были покрыты пылью и паутиной, а воздух был спертым и тяжелым. Интересно, а где же те подземелья, про которые говорил Артур? Пожалуй, узнаю в другой раз, хотя спокойно проживу и без этого.

Конечно, я надеялся, что ход выведет меня к главному залу и я спокойно заберу Книгу теней, но перед глазами были только комнаты, снова комната и еще одна. Людей в них не было, я шел по коридору, рассматривая убранство комнат.

В одних комнатах спартанская обстановка соседствовала с явно дорогими статуэтками и кальянами, но видно, что в таких комнатах жил не один человек. Другие же поражали роскошью и вульгарностью. Пока мой взгляд не привлекла обстановка одной из комнат – европейская дорогая мебель, картины с пейзажами на стенах.

Я затаился, и не зря: из соседней комнаты показалась Амира. Она была зла, ее красные щеки делали ее еще более привлекательной. Следом зашел звероподобный мужчина выше шести футов ростом. Окладистая борода, злые глаза, яркая одежда, которая не вязалась с его внешностью. И эта нелепого цвета зеленая рубаха...

– Баграт, я не знаю, о ком ты говоришь. Я видела их, но не знаю, кто они. Мы просто поболтали о всяких безделушках в лавке того англичанина. И все, клянусь тебе.

– Ты врешь, жалкая девка! Мне доложили, что ты... ты много времени провела в этой лавке!

Амира попятилась, закрывая лицо руками. В ее глазах блестели слезы. Ого, речь, видимо, про нас с Артуром, и он следил за ней. Баграт метался по комнате, как разъяренный тигр, сильно приближаясь ко мне.

– Не вру, клянусь тебе! Тот мальчишка хорошо разбирается в камнях.

Баграт схватил ее за волосы, дернул к себе. Послышался глухой удар – это он толкнул ее к стене.

– Врешь, дочь шакала! – продолжал бушевать Баграт. – Я знаю, ты что-то скрываешь!

Я замер, прижавшись к стене. Нужно было действовать, но как? Время снова замедлилось, стало тягучим, словно смола.

Баграт продолжал буйствовать, время от времени прикладывая свои руки к Амире. Казалось, он вот-вот ее забьет.

Неожиданно снизу раздался оглушительный окрик, словно рвался из самой преисподней. Баграт, не выпуская волос Амиры, поднял голову:

– Кто там орет? – прорычал он, и в его голосе уже слышалось неподдельное беспокойство, смешанное с яростью.

Амира, воспользовавшись моментом, рванулась назад, закрывая лицо дрожащими руками. Эхо шагов приближалось, разрывая тишину коридора.

– Это я, Хамзат, привел Аршака, – раздался голос из-за угла, словно приговор судьбы.

– Иду, а ты, дочь ишака, жди меня здесь, – прорычал Баграт. – Я вернусь, и ты ответишь за все!

Топот его ног по ступеням эхом разнесся по коридорам, затихая вдали.

– Пора, лучшего момента не будет, – подтолкнул я сам себя, собравшись с духом.

Шагнув в комнату, я приоткрыл лицо, чтобы Амира могла меня узнать. Ее взгляд, полный страха и надежды, впился в меня.

Амира стояла у стены, ее лицо было скрыто за дрожащими руками.

– Песец... – прошептала она, не веря своим глазам. – Уходи, он скоро вернется. Он убьет тебя.

– Тихо, – я быстро прикрыл за собой дверь.

Все лицо Амиры было в кровоподтеках, но в ее глазах вспыхнул огонь решимости.

– Тихо, девочка, тихо, – прошептал я. – У нас есть время.

– Девочка? Да я старше тебя на несколько лет, – произнесла она, и слезы мгновенно высохли на ее лице.

– Не время, – я схватил ее за руку. – Покажи, как пройти в главный зал.

Она задумалась на мгновение, а затем указала направление.

– Так вот что тебе нужно... Кто заказал у тебя Книгу теней?

– Это неважно, – ответил я жестко. – Важно, что я выполню нашу сделку.

– Она у него в кабинете, он работал с ней сегодня.

– Где он? – я чувствовал, как каждая секунда утекает, словно песок сквозь пальцы.

– Дальше по коридору и направо, – прошептала она. – Поторопись.

Она сделала шаг вперед, но резко остановилась:

– Как ты его убьешь?

– Не ешь ничего в доме, – зачем-то сказал я, сам не понимая.

Возможно, жалость к ней пробудилась внутри меня. И стала понятна причина ее ненависти.

– Я вернусь и выведу тебя отсюда, – пообещал я.

Выскочив в коридор, я услышал тяжелые шаги Баграта на лестнице.

– Ты уверен, Аршак? – прогремел его голос.

– Конечно, мой султан, – ответил Хамзат. – Я стоял на балконе, когда в мой дом полетела та бутылка.

– Кто это был? – голос Баграта сочился яростью.

– Я не знаю, мудрейший, его лицо было скрыто маской.

В коридоре раздались голоса – Баграт возвращался. Времени оставалось все меньше.

– Хамзат, ты отправил людей? – прогремел голос Баграта.

– Баграт, нам некого отправлять, наши люди тушат пожар, там же... Остальные на охране.

– Я знаю, что там. Отправь всех свободных. Не думаю, что найдется идиот, который нападет на нас сейчас.

– Хорошо...

Кабинет Баграта действительно напоминал логово хищника. Тяжелая дубовая дверь с медными накладками, украшенная витиеватыми узорами, символизировавшими власть и могущество своего хозяина. Слава богам, она оказалась не заперта – видимо, Баграт был слишком увлечен своим занятием с Амирой.

Полумрак комнаты разгоняли лишь несколько массивных свечей в резных подсвечниках. Стены были обиты темными панелями из экзотического дерева с искусной резьбой. В воздухе витал тяжелый запах благовоний, смешанный с ароматом дорогого табака.

В центре комнаты возвышался массивный стол из черного дерева, заваленный свитками, книгами и документами. На столешнице поблескивал нож для разрезания бумаг, инкрустированный драгоценными камнями – символ власти и жестокости своего владельца. На небольшом подносе лежала курительная трубка и феска.

У меня были считанные секунды. План созрел мгновенно. Я быстро высыпал порошок в феску, капнул несколько капель из пузырька работы Шульца на курительную трубку. Затем едва прикрыл свои пузырьки – не до конца, вдруг понадобятся позже. Шаги приближались. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Куда спрятаться? Взгляд метнулся по комнате в поисках укрытия.

Боковым зрением я заметил небольшой алтарь в углу кабинета. Он стоял на возвышении, закрытый плотной тканью с непонятными символами. Этот предмет наводил на мысли о темных, кровавых обрядах.

Шкафы с книгами вдоль стен? Нет, в них врезные замки – потеря времени. Стол? Слишком очевидное место, к тому же Баграт наверняка сядет за него. Шторы? Массивные, тяжелые, но слишком банально.

Оставался только алтарь. Я подбежал к нему, приподнял ткань. Места было катастрофически мало, но это было единственное место, где можно было быстро скрыться с глаз. Я юркнул внутрь, стараясь не издать ни звука, и ткань опустилась за мной, погружая меня в кромешную тьму.

В этот момент дверь кабинета распахнулась...

Я замер, стараясь не дышать. Ткань алтаря едва заметно колебалась от сквозняка. Где-то совсем рядом послышались тяжелые шаги. Баграт вошел в кабинет, и я услышал, как следом за ним вошел еще один человек. Последовал звук зажигаемой трубки, и звук падения какого-то предмета.

Время словно остановилось. Каждая секунда тянулась бесконечно долго. Я чувствовал, как пот стекает по лбу, как пульсирует кровь в висках.

– Что это было? – раздался настороженный голос второго человека.

– Наверное, книга упала, – ответил Баграт, но в его голосе слышалось напряжение.

Я услышал, как он сделал первую затяжку. Глубокий вдох, затем медленный выдох. Присутствие второго человека все усложняло. Что если он что-то заподозрит?

Внезапно шаги приблизились к алтарю. Мое сердце замерло. Ткань едва заметно прогнулась под тяжестью чьего-то взгляда. Я чувствовал, как воздух вокруг наэлектризовался от напряжения.

– Тебе не кажется, что здесь слишком темно? – спросил второй голос.

– Нет, все нормально, – ответил Баграт.

Я начал отсчитывать минуты. Одна... две... три... Внезапно Баграт закашлялся. Звук был хриплым и надрывным – казалось, яд начал действовать.

– С тобой все в порядке? – забеспокоился Аршак.

– Да, просто дым... слишком едкий сегодня, – прохрипел Баграт.

Пять минут... десять... но ничего существенного не происходило. «Неужели я ошибся с ядом?» – промелькнула паническая мысль.

Баграт опустился в свое кресло и начал что-то записывать в толстую книгу с красной обложкой – возможно, это и была та самая Книга теней.

– Аршак, ты свободен, – произнес Баграт.

– Спасибо, мудрейший, – почтительно ответил Аршак.

– Постой, возьми... отдай Хамзату, это его, – Баграт протянул Аршаку феску.

Через небольшую дырочку в ткани алтаря я наблюдал, как Аршак берет феску и застывает на мгновение. Затем он разворачивается и выходит из кабинета.

«Неприятный тип, что один, что второй», – подумал я. Только если Баграт пышет злобой через край, то Аршак похож на одну из крыс, что напала на меня в катакомбах. Такой же... выжидает момента, чтобы нанести удар исподтишка.

Баграт все еще сидел в своем кресле, изредка поправляя бумаги на столе и продолжая делать записи.

Пятнадцать минут... Баграт вдруг потянулся за трубкой, как ни в чем не бывало. Я затаил дыхание. Неужели план провалился?

Семнадцать минут... И вдруг Баграт замер. Его рука, державшая трубку, слегка дрогнула. Он медленно опустил ее на стол.

Восемнадцать минут... Баграт начал кашлять. Сначала тихо, потом все сильнее. Его лицо побагровело.

Девятнадцать минут... Он схватился за грудь, пытаясь вдохнуть. Яд наконец начал действовать, но с чудовищной задержкой.

Двадцать минут... Баграт, сидя в кресле, пошатнулся и начал судорожно хвататься за горло. Теперь или никогда.

Я быстро выбрался из-под алтаря, одетый в черное, словно посланник самой смерти.

– Ты кто? – прохрипел Баграт, пытаясь сфокусировать на мне свой взгляд.

Мое подсознание снова взяло верх.

– Я от старца горы. Ему не нравится это, – я резко мотнул головой в сторону зловещего алтаря. – Твое время пришло. Смирись и иди к предкам – они ждут тебя, – спокойно произнес я, хотя внутри меня бушевал настоящий шторм эмоций и переживаний.

Баграт, собрав последние силы, облокотился на стол. Его дрожащие руки схватили перо. С невероятным усилием он нацарапал что-то на листке бумаги. Лицо его начало приобретать синеватый оттенок.

С последним вздохом он откинулся на спинку своего массивного кресла. Его единственная рука, оставшаяся лежать на столе, до последнего сжимала Книгу теней.

В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием масляных ламп. Их пламя, казалось, дрожало в такт последним ударам сердца Баграта.

Ну вот и все. Книга здесь, в пределах досягаемости. В качестве дара Хакиму можно взять статуэтку с алтаря. Останется только покинуть этот негостеприимный дом.

Неспешно обойдя стол, я осторожно вытащил книгу из ослабевшей руки Баграта. На листке бумаги он успел написать перед смертью всего два слова: «Старец горы». Ну что же, пусть теперь его последователи ищут этого таинственного старца. Я-то точно не имею к нему никакого отношения.

Сложив в рюкзак книгу, статуэтку и пачку чистых листов, я начал собирать необходимые письменные принадлежности. Все эти действия я совершал, словно повинуясь какому-то внутреннему наитию.

То же необъяснимое чувство подсказало мне обыскать стол, и мои поиски увенчались успехом – я нашел ключи от шкафов. Теперь у меня был доступ ко всем тайнам этого зловещего места.

В столе также обнаружился увесистый мешочек с золотом. «Мертвецу оно ни к чему», – подумал я, пряча добычу в рюкзак.

Что же скрывается в шкафах? Меня охватило какое-то нечеловеческое, холодное спокойствие. При этом мои действия были быстрыми и предельно сосредоточенными.

Мои пальцы скользили по полкам, но я старался не увлекаться. Нельзя было брать все подряд – не Геракл ведь. Выбрал самое ценное.

Увесистые мешочки с монетами разного достоинства, небольшой ларец обнаружился в дальнем углу одного из шкафов, он был заперт, но один из найденных ключей подошел идеально. Внутри оказалось несколько редких драгоценных камней и три старинных фолианта в потрепанных кожаных переплетах.

В одном из ящиков заметил стопку пожелтевших листов с записями – они могли пригодиться. Быстро просмотрел их и решил взять. Больше брать было нельзя – рюкзак и так оттягивал плечо.

Еще раз окинул взглядом кабинет. Все выглядело так, словно ничего не произошло, за исключением бездыханного тела Баграта, застывшего в своем кресле.

Пора уходить. Тихо, стараясь не шуметь, я направился к выходу из кабинета в сторону комнаты Амиры, сжимая в руках свою нежданную добычу.

Амира все так же сидела у себя в комнате в ожидании Баграта. Ее лицо было бледным, а руки нервно теребили край платья.

– Пора уходить, Баграт мертв.

– Правда? – в ее голосе впервые за долгое время появилась надежда. – Я... Я не могу... Если я сейчас уйду... Хамзат подумает на меня, и Красный дом начнет искать меня. Рано или поздно они найдут.

– Хамзат через... – я посмотрел на часы, – через некоторое время уже не сможет никого найти. Идем.

– Прости, Песец, но я не могу... Я боюсь... Ты просто не понимаешь...

– Дело твое, но мне кажется, оставаться еще опасней.

– Ты нашел книгу? – она наконец подняла на меня глаза, в которых читались одновременно страх и надежда.

– Нашел. Идем же.

– Иди... И уничтожь Красный дом. Надеюсь, заказчик книги уничтожит их... И я буду свободна.

– Хорошо, тогда тебе нужно отвлечь поваров, чтобы я смог уйти. И помни, сегодня ничего нельзя есть.

Я замер в ожидании ее ответа, понимая, что от этого решения зависит не только моя судьба, но и ее. Тишина в комнате становилась почти осязаемой, а время, казалось, остановилось, превратившись в вязкую субстанцию, которая давила на плечи.

– Пойдем, – Амира взяла меня за руку и потянула за собой. – Я отвлеку Сафара.

Ее прикосновение было легким, почти невесомым, а движения – плавными и грациозными, словно у дикой лани. «Как же она хороша», – промелькнула в голове непрошеная мысль. Откуда она вообще взялась в такой момент?

Однако отвлекать поваров не пришлось. В разных углах кухни лежали два тела – посиневшие, неподвижные. Ужас отразился на лице Амиры при виде этой картины. Я же подумал о том, как жаль, что остальные не успели поужинать. Судя по всему, эти люди были не из тех, кто щадит других.

– Когда все уляжется, мы увидимся и ты поделишься своими страхами – произнес я, глядя ей в глаза.

– Иди, – тихо сказала она. – Да прибудет с тобой удача, Песец.

Я кивнул и, не оборачиваясь, направился к потайному ходу. В спину мне донесся едва слышный шепот Амиры, словно благословение в этом мрачном месте.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Уважаемый читатель. Давай наберем хотя бы 100 лайков. Ну и конечно не забываем подписываться.

Интерлюдия. 1891 год. Аркона

За двадцать лет службы Болеслав не мог сосчитать, сколько раз он проходил по этим величественным коридорам, докладывая своему двоюродному брату – Светлейшему Великому князю Арконы Святославу Яромировичу Рюриковичу. Каждый шаг здесь был ему знаком, каждый поворот коридора хранил свои воспоминания.

Высокие сводчатые потолки дворцовых залов терялись в полумраке. Болеслав привычно шагал по выложенному мозаикой полу, на котором причудливо переплетались древние руны и символы. Каждая плитка была подобрана с особым вниманием, создавая сложный узор, защищающий дворец от темных сил.

Последние полгода выдались особенно тяжелыми. Каждый доклад мог вызвать гнев князя. Лучшие агенты «Ока» практически рыли носом землю в поисках наследника княжества. Его друг, брат и сюзерен становился все раздражительней. Только ответственность перед Арконой не давала ему впасть в уныние. Святослав – истинный сын Арконы и внук Свентовита – не опустит руки, пока не найдет Харальда, даже если на это уйдут годы.

«Может, в отставку уйти?» – допустил мысль бессменный руководитель «Вранова Ока». Но тут же отверг эту идею: «Нет, я тогда себе в глаза смотреть не смогу. Харальд мне не чужой человек».

Сегодня, в канун Рождества у католиков, Болеслав несет своему князю хорошую весть. Наследник жив – пусть и не найден, но на сто процентов жив. Жаль, что Олег еще не пришел в себя – он мог бы больше рассказать о нападении на племянника. Но ничего, «Око» сделает все возможное и рано или поздно размотает этот клубочек.

По стенам тянулись ряды искусно выполненных фресок, изображающих славные деяния предков. В нишах между окнами застыли статуи великих правителей Арконы, их бронзовые лица хранили вековую мудрость. Мягкий свет проникал сквозь витражные окна, окрашивая пространство в причудливые оттенки.

Ковровые дорожки, сотканные искусными мастерицами, приглушали звук шагов, создавая атмосферу благоговейной тишины. В воздухе витал едва уловимый аромат ладана и старинных книг из княжеской библиотеки.

Осталось дождаться окончания заседания Вечевого стола – и можно идти на доклад. Болеслав остановился в зале перед кабинетом. По бокам от массивных дверей, украшенных ликами Свентовита, стояли Йотуны[1] – личная охрана князя.

Болеслав предпочитал незаметных агентов из своего ведомства, которые несли круглосуточную охрану главы «Вранова Ока». Но были и редкие специалисты, которых всеми силами переманивала на свою сторону Аркона. Йотуны же представляли собой элиту из элит – воины огромного роста, не ниже ста девяноста сантиметров. Потомки викингов и ободритов, они проходили тщательную проверку на благонадежность вплоть до четвертого поколения. Мастерски владея всеми видами оружия, они особенно предпочитали огромные секиры и скрамасаксы, неся службу во дворце.

– Доброго дня, братья-Йотуны, – поприветствовал Болеслав неподвижных стражей.

– Доброго дня, Болеслав Харальдссон, – синхронно произнесли два гиганта. – Великий князь ждет вас после заседания вече. Собирается тайный совет.

– Спасибо, брат, – кивнул руководитель «Вранового Ока».

«Так, тайный совет... Интересно, что у нас на повестке дня, кроме поисков Харальда?» – Болеслав начал ходить из угла в угол. Это помогало ему думать и структурировать мысли для возможного доклада по другим проектам.

Раздался церемониальный стук в дверь, подавая сигнал Йотунам открыть зал. Из открытых дверей показались главы столов[2]: Божидар Светлович, возглавляющий Стол Земледелия, Промыслов и Света; Ян Вышата, за ним – Стол Дел правосудия и Скрижалей; Горазд Огнев, отвечающий за Стол Дел внутренних и Земстроя. Пока они выходили, Болеславу становилось понятно, о чем пойдет речь.

В детстве Болеслав и Святослав, выросшие вместе, часто сбегали от своих йотун-фостеров, проникали в этот зал. Тогда его десятиметровые своды казались безграничными, овальная форма зала представлялась им бушующим океаном, а круглый стол дракаром. Но потом приходил отец, и игра заканчивалась, ведь он был йотун-фостером Святослава. Болеслав вспомнил отца, отдавшего свою жизнь за Святослава, закрыв того от пули.

– А я вот не смог защитить крестника, хотя и был его наставником. И ведь уехал всего на три дня в Ригу-град по делам службы.

Болеслав стоял перед массивной дверью княжеского кабинета, погруженный в водоворот противоречивых чувств. Его ладонь непроизвольно сжималась и разжималась, словно пытаясь найти опору в воздухе.

«Я должен был предвидеть опасность, – эта мысль, словно заноза, впилась в сознание. – Наставник отвечает за ученика не меньше, чем отец за сына».

Болеслав глубоко вздохнул, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Он понимал: сейчас не время для самобичевания.

И вот в кабинет входил уже не наставник, потерявший своего ученика, а глава всесильного ведомства, по праву считавшегося один из самых могущественных в Европе.

За столом сидели все представители тайного кабинета, и только Великий печатник в лице Мирославы Велеградской, дочери наместника Велиграда, не входил в тайный совет на постоянной основе.

Остальные же все тут, кто помогает Великому князю развивать Аркону. Председательствовал, как всегда, брат Святослав. По правую руку от князя Державный дьяк Радомир Вечеславович, по левую же Верховный жрец Святовита Всеслав, консерватор, все противящийся прогрессу.

Святослав встал из-за стола и вышел навстречу, обнялись. Князь объявил о начале заседания и трижды стукнул молотком по небольшой медной пластине, йотуны затворили двери.

Радомир зачитал своим строгим сухим, лишенным эмоций голосом повестку для обсуждения.

Поиски наследника.Присоединение новых земель.Перспективные направления для развития – усиление финансирования данных сфер.Проект «Груман».

Болеслав остался стоять, понимая, с чего начнется заседание. Несмотря на все интриги внутри столов, до этого полный доклад Болеслав делал только князю, наверное, Светлейшему надо утихомирить собравшихся.

– Поиски наследника продолжаются. В настоящий момент достоверно известно:

– замешана англичанка (так мы называли Великобританию, из-за королевы Виктории).

– замешаны агенты Кайзера, возможно, разработка операции была за Отто фон Бисмарком. Уточняется.

– нападение осуществляли несколько групп. Англичане отдельно, германцы отдельно. При поддержке наемников. Благодаря несогласованности Харальд ушел из ловушки.

– Про какую несогласованность идет речь? Если Яромир и Морвена убиты? – ядовито уточнил Ратибор Лютич – Великий Меченосец глава стола Войска и флота.

– Бранислав-Харольд жив и ушел из расставленной ловушки.

– Болеслав, вам удалось найти моего внука?

– Прости, Княже, ищем. Информация, что Бранислав жив, пришла от наших агентов буквально пару дней назад. Следопыты из индейцев отыскали следы, уходящие в лес, он был ранен и ослаблен. Но все же сумел оторваться от устроенной на него погони.

– Черт знает что! Моего внука гоняют какие-то шакалы. – Лицо великого князя покраснело от злости, сделав над собой усилие, Святослав успокоился. – Дальше, брат.

– Далее следопыты вышли на след, найдена стоянка одного человека, следы замаскированы любителем. Совместная группа «Ока» и следопытов Легиона вышла на одного османского контрабандиста. Человек матерый, связанный с полукровками из Ускюдарского подполья. Он... – Болеслав слегка запнулся, – подал жалобу местным властям на ограбление своего амбара. Жалоба была специфичной и попала в сводки нашей резидентуры.

Князь молчал, его взгляд был далеко, но Болеслав знает своего брата всю жизнь, Святослав внимательно слушает.

– Наши люди прибыли на место раньше османской жандармерии. Там были найдены обрывки ткани – Болеслав достал из внутреннего кармана мундира маленький, тщательно сложенный пакет из вощеной бумаги. Он развернул его, бережно положив на лакированную поверхность стола перед Князем. На темном дереве лежали несколько лоскутков дорогой, но изрядно потрепанной и испачканной шерстяной материи цвета морской волны. – Эксперты «Ока» сравнили ткань, нить, крой. Святослав Яромирович, это фрагменты куртки Бранислава. Той самой, что была на нем в день...

Князь резко отвернулся к окну. Его плечи напряглись. Секунду-другую в кабинете стояла гнетущая тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием.

– Обокрали... – прошипел он наконец, не оборачиваясь. Голос был полон ледяной ярости и... страха. – Значит... этот османский шакал... мог его... – он не договорил. Мысль была невыносима.

– Исключено! – Болеслав перебил с несвойственной ему резкостью. Он шагнул вперед. – Никаких следов насилия в тайнике, ни крови, ничего такого. Контрабандист не видел грабителя. А главное... – он сделал паузу, видя, как князь медленно поворачивается к нему, в глазах – тлеющий огонек надежды и гнева – ... один из наших агентов, бывший егерь, обратил внимание на собаку. Большую суку, охраняющую двор контрабандиста. Зверь был угрюм, ко всем относился с подозрением.

Князь хмыкнул горько и безнадежно.

– И что? Князь Арконы теперь должен цепляться за надежду, подаренную дворнягой? Говори, Болеслав, не томи.

– Агент, – Болеслав позволил себе легкую, почти неуловимую улыбку, – ... радостно завиляла хвостом. Заскулила. Пыталась лизнуть руку агента. Как... как старому знакомому. Агент – он знает собак, как свои пять пальцев – клянется. Это реакция была на знакомый живой запах. Не на вещь. На человека. На того, кто был в этой куртке. И кто, видимо подкармливал или ласкал собаку ранее.

Светлейший великий князь Арконы Святослав Яромирович закрыл глаза, он уже слышал эту историю, но тогда ткань еще была в дороге. А сейчас у него появилась надежда.

– И что дальше?

– Дальше – работа следопытов. Эта же собака, когда ее отпустили со двора (после щедрой оплаты хозяину, разумеется) повела группу по едва заметной тропе. Вышли на поляну в нескольких верстах от дома контрабандиста. Там снова стоянка, и снова небрежно замаскирована. Так следопыты, идя по следу, вышли к пещере, там жил Бранислав. Найдены остатки пищи, следы жизнедеятельности. Отдельно найден скелет крупного волка. Предположительно пущен на мясо, найдены примитивные следы выделки шкуры. Поиски продолжаются, новая депеша ожидается послезавтра.

– Почему депеши поступают с такой задержкой? – это снова Ратибор.

– Мы не можем доверять телеграфу, все депеши доставляются лично службой «Ока»

– Хорошо, Болеслав, как будет информация – жду с докладом. Продолжим, братья. – Князь показал брату на стул напротив себя.

Святослав кивнул, погружаясь в размышления. Болеслав, сохраняя внешнее спокойствие, ждал дальнейших вопросов.

– Что с агентом, который общался с собакой? – внезапно спросил Всеслав, нарушая тишину.

– Агент продолжает наблюдение, – ответил Болеслав. – Собака остается на месте, что подтверждает версию о временном убежище.

– А что с контрабандистом? – подал голос Ратибор.

– Проводится дополнительная проверка его связей. Пока он не представляет интереса для следствия, кроме как в качестве свидетеля.

Святослав поднял руку, призывая к порядку:

– Достаточно. Пока у нас есть основания для оптимизма. Бранислав жив, и мы знаем его примерный маршрут. Болеслав, продолжайте расследование в том же духе. Все ресурсы «Ока» остаются в вашем распоряжении.

Князь обвел взглядом присутствующих:

– Переходим ко второму пункту повестки. Мирослава, докладывай о ситуации с новыми землями.

Болеслав позволил себе едва заметную улыбку облегчения. Его доклад завершился успешно, а главное – появилась реальная надежда на скорое обнаружение наследника. Он занял свое место, продолжая обдумывать дальнейшие шаги расследования.

[1] - Одно из подразделений Гвардии Арконы. Личная Гвардия Светлейшего князя Арконы. 180 человек. Выполняет функции непосредственной охраны, + элитный спецназ. Девиз «Выше гор, крепче льда, вернее смерти!» средний возраст 35 лет. Сильны и выносливы.

[2] - министерств по нашему. А выходили министры.

1891 год. Катакомбы и ночной двор

Путь назад оказался на удивление легким и быстрым – совсем не таким, как мучительный путь к «Красному дому». Усталость свинцовой тяжестью навалилась на плечи, хотя стрелки часов едва перевалили за три часа ночи. Но работа требовала завершения.

Добравшись до зала, где даже малейших следов недавней битвы с крысами уже не осталось, я устроился прямо на холодном полу. Приладил фонарь, прибавив света, чтобы лучше видеть древние страницы.

Изначально в моих планах не было копирования Книги теней. Эта идея окончательно сформировалась лишь после расставания с Амирой. Теперь же я тщательно изучал каждую запись, анализировал содержание и аккуратно переписывал отдельные листы. С каждым новым прочитанным абзацем я все больше удивлялся самоуверенности Баграта – как он мог не зашифровать столь важные записи?

Над некоторыми листами я сидел особенно долго, размышляя: оставить их в первоначальном виде или они окажутся лишними для Ахмеда? В итоге я очень аккуратно изъял часть страниц, стараясь сделать это так, чтобы у Ахмеда не возникло даже тени подозрения о пропаже.

За этим кропотливым занятием время летело незаметно. Глаза все сильнее начинали слипаться, строчки перед ними плыли и двоились. Сон настойчиво стучался в двери сознания, но я упрямо продолжал свою работу, понимая, что до завершения осталось совсем немного.

Сон накатывал волнами, пытаясь утянуть меня в свои объятия, но я понимал – нельзя поддаваться слабости. Работа была закончена, и теперь нужно было найти место для короткого отдыха. В катакомбах это было невозможно: крысы только и ждали момента, когда я усну, а идти к Ахмеду в таком состоянии – чистое самоубийство.

Внезапно в голове мелькнула мысль о Хакиме. Он точно не прогонит... Откуда такая уверенность? Я и сам не знал, но внутренний голос подсказывал, что это верный путь.

Пробираясь по извилистым коридорам катакомб к Чайному дому, я встречал самых разных людей. Здесь прятались и простые беглецы, скрывающиеся от кредиторов или хозяев, и опасные головорезы. Удивительно, но никто из них не трогал меня. Может быть, Змей-Артур позаботился о моей безопасности, а может, Ахмед отдал приказ не трогать меня.

Наконец-то я выбрался на свежий воздух! Как же отличался он от затхлого, влажного воздуха подземелья, пропитанного запахом падали и гниющих отходов. В катакомбах я уже и не замечал этого смрада – видимо, просто привык.

В Чайном доме все было как обычно. Хаким сидел на своем привычном месте и вел неспешную беседу... с Джафаром? Вот это новость! Что могло связывать этих двоих? Не попытаются ли они отобрать у меня Книгу теней? Не подставлю ли я себя перед Ахмедом?

Все эти мысли роились в голове, несмотря на сильную усталость. Но выбора не было – придется довериться своему чутью, которое пока молчало. Ожидание затягивалось, и я все чаще клевал носом. Еще немного, и сон окончательно одолеет меня.

Каждый миг промедления давался с трудом. Глаза все тяжелее поднимались от усталости, а разум становился все более затуманенным.

Наконец, Джафар покинул старца. Стоило ему выйти, как к нему подлетел тот самый воробей – Эсер, кажется, – и что-то зашептал на ухо.

«Вот черт, – подумал я, – у них тут целая разведка! Уверен на сто процентов, что речь идет обо мне. Хотя, может, я слишком мнителен, и Джафару рассказывают о случившемся с Багратом?»

Как только они оба удалились, я с глубоким почтением предстал перед Хакимом.

– Доброго дня, мудрейший. Да продлятся твои дни во славу Аллаха!

– Доброго дня, Песец, – сверкнули глаза старца из-под опущенных бровей. – Удалось ли тебе задуманное?

– Да, мудрейший, все удалось. Мне кажется, я нашел то, что может вас заинтересовать.

– Не здесь и не сейчас, – голос старика дрогнул. – Ты, верно, устал. Поднимись наверх к своему другу, отдохни, выпей чаю, а после приходи – мы поговорим.

Железный старик! Видно же, как ему не терпится взглянуть на добытое. Но он умеет владеть собой, умеет ждать. Это качество дорогого стоит в нашем деле.

Я поклонился и направился на второй этаж чайной – там располагались отдельные комнаты, где состоятельные люди могли вести приватные беседы, не привлекая к себе лишнего внимания. Мысли о загадочной встрече Джафара с Хакимом, о таинственном воробье-шпионе и о том, что могло скрываться за этой встречей, не давали покоя. Но усталость брала свое – нужно было отдохнуть и собраться с силами перед важным разговором.

Едва я поднялся по ступеням, как навстречу мне словно из ниоткуда выступил Артур.

– Ну что, Мишель? Все удалось? Я все сделал, что ты просил, – его взгляд беспокойно скользил по мне, словно пытаясь проникнуть вглубь души. Но я сам сейчас был похож на отполированный до блеска, но совершенно пустой сосуд – уставший, грязный, с одной лишь мыслью: поспать хоть немного».

– Все удалось, Артур. И тебе добрый день. Мне нужно поспать не меньше трех часов, – он явно хотел задать еще какой-то вопрос. – Все потом, Артур, я едва держусь на ногах.

– Конечно, Мишель, пойдем, – Артур проводил меня в кабинет, где повсюду были разбросаны подушки – на них обычно сидели или подкладывали под спину. Но для меня они показались мягче любых матрасов. Не успев даже разуться, я отключился, едва моя голова коснулась одной из них.

В этот раз Артуру не пришлось меня будить – повинуясь каким-то внутренним часам, я проснулся сам ровно через три часа. За окном солнечный диск неспешно начинал свой путь к закату, даря людям возможность насладиться его игрой на редких стеклах и лужах.

Артур сидел в зале с отдельным балконом, наблюдая одновременно и за улицей, и за дверью. Не желая его томить, я кратко рассказал о своих приключениях, умолчав лишь о вырванных страницах и собственных записях.

Мы спустились к Хакиму. После короткого обмена любезностями и пожеланиями здоровья я подвинул к нему статуэтку, завернутую в ткань.

– Ты молодец, принес мне то, что было нужно, хотя и не знал, что именно, – по его лицу пробежала тень печали. – Я твой должник, Песец. И вот тебе мой подарок – берегись Джафара, он приходил расспрашивать о тебе.

– Спасибо, мудрейший. Спасибо за предупреждение.

Эти слова заставили меня задуматься. Предупреждение Хакима могло означать только одно – игра становилась все опаснее, и теперь нужно было быть вдвойне осторожным. Джафар явно не оставлял меня в покое, и это могло означать только одно: он что-то подозревал или хочет начать свою игру.

– Поедем, Змей, – я назвал Артура по кличке, но был уверен, что Хаким знает его настоящее имя. Надо поберечься.

Время еще было – три дня истекали только завтра. То, что мне все удалось в столь сжатые сроки, можно было расценивать только как безумие и отвагу. Даже если Ахмед и сдал меня Баграту, они явно не ожидали такого стремительного развития событий.

Мы шли по старой части города. Впереди величественно возвышалась Айя-София, словно наблюдая за нами с высоты веков.

– Артур, к Ахмеду я пойду один, – сказал я, заметив, как он остановился и посмотрел на меня.

– Если мы пойдем вдвоем, он подумает, что ты мне помогал. А значит, не выполнено его главное условие. Да и вообще, у них может сложиться впечатление, что ты моя нянька.

– Возможно, ты и прав, Мишель, – согласился Артур, но в его глазах читалась тревога, но наигранная.

Эти прошедшие два дня дали мне намного больше, чем золото и камни, лежащие у меня в рюкзаке. И даже больше того, что может дать Ахмед. Эти дни подарили мне нечто бесценное: я словно повзрослел за такой короткий срок. Я начал понимать людей намного лучше, научился читать между строк и замечать то, что раньше ускользало от моего внимания.

Но вместе с этим во мне проснулся... параноик, так это, кажется, называется. Теперь каждый шорох, каждый взгляд незнакомца, каждая случайная встреча казались частью большого заговора. Возможно, это и было необходимо в нашем мире, где доверие – роскошь, а осторожность – залог выживания.

Ушло и то, что я, казалось, только обрел – доверие к людям. Теперь в моей картине мира человек должен был подтвердить свое право на мое доверие.

Артур подвел меня ко входу в катакомбы – как же я устал от них за последние дни! Они стали для меня одновременно и убежищем, и ловушкой, и путем к цели.

– Возьми, – Артур сунул мне в руки несколько купюр.

– Не надо, у меня свои, – ответил я, думая о том, что нужно будет спрятать записи и золото, прежде чем идти к Ахмеду.

– Ну, свои так свои. Будь аккуратней, я постараюсь прийти минут через десять после тебя. Не хами Ахмеду, он иногда бывает очень вспыльчивым.

– Хорошо.

Я стоял перед темным проемом, ведущим в недра земли. Сырой воздух пах плесенью и смертью. Каждый шаг в эту тьму мог стать последним, но отступать было некуда. Впереди ждала встреча с Ахмедом.

Мой путь пролегал знакомыми коридорами, чьи своды давили на плечи, словно хотели размазать. Тусклый свет фонарей отбрасывал причудливые тени, которые, казалось, жили своей жизнью. Иногда я останавливался, выискивая место для тайника.

Наконец, такое место нашлось – мрачный тупик, где воняло не только мочой, но и чем-то гнилостным, будто здесь разлагалось что-то давно забытое. Бр-р, где только не приходится лазить!

Переступая через следы чьей-то жизнедеятельности, я наконец нашел нишу в стене – темное отверстие, словно рана в теле катакомб. Ага, вот эти кирпичи, вероятно, когда-то выпали отсюда.

Убрав содержимое рюкзака в углубление, я оставил при себе только Книгу теней, немного бумажных денег и свой кинжал. Его холодная рукоять давала хоть какое-то ощущение безопасности в этом царстве теней.

«Дело сделано, можно идти на встречу», – подбадривая себя, я вышел из ниши, поправляя штаны и делая вид, что только что оправился.

Снова знакомые коридоры, чьи стены словно истекали влагой, и даже некоторые знакомые лица, которые сейчас казались зловещими масками. Метров через сто должен был валяться тот самый старик со своей охраной.

Но, к моему удивлению, на месте никого не оказалось. Тишина здесь была особенной – тяжелой, давящей, словно кто-то натянул на голову саван. Капли воды падали с потолка, создавая зловещую симфонию.

Это насторожило меня еще больше. Куда подевалась охрана? Я замер, прислушиваясь к каждому шороху. Тени вокруг словно сгустились, а воздух стал вязким, будто пытался остановить мое движение вперед. Но я заставил себя идти дальше, стараясь не показывать своего беспокойства, хотя сердце билось так громко, что, казалось, его стук эхом отражался от стен.

Нервы натянуты как струна на моей гитаре. Ожидая подвоха, я перепрятал кинжал в рукав – было не очень удобно. «Надо приобрести что-то поменьше и потоньше, наподобие японского», – промелькнула мысль. «Какого японского! – одернул я себя. – Опять эти непонятные мысли». Или бритву опасную – ее легко прятать.

Каждый шаг вниз по ступеням давался с трудом. Сырой камень холодил ладони, когда я опирался о стену. Тени, казалось, оживали и тянулись ко мне своими черными пальцами. Капли воды, падающие с потолка, отбивали тревожную дробь, словно отсчитывая последние секунды.

И вот оно – предчувствие не обмануло. Стоило мне спуститься по лестнице, как из-за поворота, словно призрак из преисподней, показалась фигура, затянутая в плащ, скрывающий лицо.

– Куда спешишь? – голос из-под капюшона прозвучал глухо, будто доносился из могилы. Но я его узнал.

– Что тебе нужно, Джафар? – по телу прошла холодная волна, промораживая и выгоняя нервозность. – У меня дело к Ахмеду. – Мой голос был спокоен, никакого волнения.

– У меня к тебе дело. Отдай книгу, и... так и быть, уходи.

– Нет, Джафар, я отдам ее лично Ахмеду, – ответил я, стараясь сыграть роль недалекого юнца, жаждущего славы. – Я стану легендой Ночного двора, если сам вручу ему книгу.

В темноте под капюшоном сверкнули глаза. Он явно не ожидал такого ответа.

– Ты слишком много на себя берешь, щенок, – прошипел Джафар, делая шаг вперед. – Отдай мне книгу! Иначе... – Джафар вытащил из-под плаща небольшой кинжал. – Иначе будет хуже...

– Джафар, ты делаешь ошибку, – я допустил в голос немного паники. – Ахмед, он... он поручил мне достать эту книгу! И я сделал это.

– Дай сюда книгу, щенок, – Джафар ринулся вперед в попытке схватить меня.

Избегая захвата, я выхватил свой клинок. Джафар лишь расхохотался.

– Возомнил себя воином, щенок? – он остановился, стал перекидывать свой кинжал из одной руки в другую. – Ну, давай потанцуем.

«Ну, потанцуем так потанцуем», – в голове заиграли ритмы, что использовали в обучении Фатех и Тимофей. Мои ноги стали легкими, мой кинжал – продолжением руки. Мой козырь... нестертый яд, нанесенный с ночи.

Тени вокруг нас словно ожили, наблюдая за нашим противостоянием. Капли воды продолжали падать с потолка, создавая зловещий аккомпанемент нашему танцу смерти. Я чувствовал, как адреналин бурлит в крови, как каждый мускул наполняется силой.

Джафар сделал первый выпад, но я легко уклонился, скользя по влажному камню. Его глаза сверкнули злобой – он не ожидал, что я окажусь достойным противником.

– Посмотрим, как долго ты продержишься, щенок, – прошипел он, одним движением скидывая плащ и моментально переходя в атаку.

Наши клинки скрестились в воздухе, высекая искры. Сталь пела свою смертельную песню, а эхо разносило ее по катакомбам.

Наш танец, где каждый шаг мог стать последним, завораживал меня. Не было ни испуга, ни переживаний. Только холодный расчет. Я успевал реагировать на движения Джафара, улавливая малейшие изменения в положении его ног, напряжение мышц, даже дыхание.

Его техника была отточенной, движения – плавными и смертоносными. Но я чувствовал его слабые места, видел, как напрягаются сухожилия на его руках, как чуть заметно дрожат мышцы на шее перед атакой.

В этом танце смерти не было места жалости или милосердию. Только сталь, только воля, только жизнь или смерть. И я знал – один неверный шаг может стать последним, но также знал, что Джафар не ожидал встретить такого противника в моем лице.

Капли пота стекали по лицу, смешиваясь с влагой подземелья. Тени плясали вокруг нас, словно подбадривая, а капли воды продолжали отбивать свой зловещий ритм, сопровождая наш смертельный танец.

Резкий выпад Джафара нашел свою цель – снова пострадало лицо. Я почувствовал, как кровь начала стекать по щеке. «Что же так не везет, уже третий шрам на голове слева», – промелькнула мысль.

– Получил, щенок? Сейчас я начну разделывать тебя по частям... – прошипел Джафар, наслаждаясь моментом.

– Не спеши, Джафар, мы не закончили наш танец, – ответил я, чувствуя, как адреналин закипает в крови.

И тут произошло то, что решило исход нашей схватки. Сзади появился Эсер – тот самый мальчик-воробей. Он ударил палкой Джафара в спину, фактически толкнув его. Не теряя ни секунды, я поднырнул под его руку и нанес колющий удар в область живота.

Звериным инстинктом Джафар почти успел уклониться, и мой клинок лишь рассек его рубаху, оставив небольшую царапину на животе. Я же мгновенно загородил собой Эсера.

– И это все, щенок? – Джафар потрогал свой живот и облизал кровь с пальцев.

– Все, Джафар, теперь точно все, – я начал медленно отступать спиной, помня, что загнанная крыса особенно опасна.

– Все, ще... – он внезапно пошатнулся и рухнул замертво.

Несмотря на то, что схватка длилась считанные мгновения, усталость навалилась на меня, словно я разгружал баржу в порту. Каждая мышца дрожала от напряжения, а дыхание вырывалось тяжелыми толчками.

– Спасибо, Эсер, буду должен, – я пнул ногой тело Джафара, убеждаясь, что он больше не поднимется.

– Это тебе спасибо, Песец. Этот сын шакала искал меня, так что, мы в расчете, – выдохнул Эсер, его грудь тяжело вздымалась после схватки. В его голосе все еще слышалась дрожь.

Тишина подземелья, словно могильная плита, давила на плечи. Капли воды, методично падающие с потолка, отбивали свой погребальный ритм, отмечая конец нашей битвы. Я провел ладонью по лицу, стирая кровь и пот, смешанные в единую алую дорожку.

Повернувшись к Эсеру, я произнес, сохраняя ледяное спокойствие:

– Держись от него подальше. У Джафара были друзья, и они могут прийти за тобой.

В глазах мальчика промелькнуло понимание – не просто страх, а осознание серьезности ситуации. Он кивнул, его рука слабо махнула на прощание, и он растворился в одном из темных коридоров, словно призрак.

Я же двинулся вперед, погружаясь все глубже в лабиринт катакомб. Извилистые коридоры казались бесконечными, их стены словно смыкались вокруг меня, давя своей тяжестью. Наконец, впереди показались два стража – неподвижные, словно статуи.

– Я к Ахмеду, он ждет, – произнес я, не выказывая ни тени волнения.

Стражи переглянулись, их глаза скользнули по мне с холодным расчетом. Кивнув, они расступились, пропуская меня внутрь.

Кабинет встретил меня пустотой – мешки исчезли, оставив после себя лишь призрачные очертания на полу. Охрана за спиной шагнула вперед, их руки потянулись к моему оружию. В этот раз Ахмед не возражал – мой кинжал с глухим стуком упал на пол.

– Ты рано, Песец. Время тикает, у тебя остались сутки, – его голос прозвучал холодно, почти равнодушно.

За спиной раздались неспешные шаги – звук, от которого даже у меня по спине пробежал холодок. Так хотелось обернуться, увидеть, кто идет, но я сдержался.

– Змей, ну проходи. Проходи, раз не можешь отпустить своего воспитанника, – в голосе Ахмеда проскользнула насмешка.

– Доброго дня, Ахмед. Он мальчик самостоятельный. Я так, мимо шел, свободное время образовалось. Дай, думаю, зайду, вдруг есть работа для меня, – голос Змея звучал спокойно, почти лениво.

– О работе поговорим позже, пока же давай узнаем, зачем пришел Песец, – Ахмед перевел взгляд на меня, его глаза сверкнули стальным блеском. – Так с чем пожаловал?

Я сохранял невозмутимость, хотя внутри все натянулось как струна:

– Я выполнил то, что ты просил. Возьми свой заказ, – каждое слово звучало твердо и четко.

Протянув рюкзак в сторону Ахмеда, я почувствовал, как в груди начинает нарастать напряжение. Он махнул охраннику, и тот, словно тень, скользнул вперед.

В кабинете воцарилась такая тишина, что можно было услышать, как бьется сердце. Ахмед медленно развязывал рюкзак, и вот тут мое спокойствие начало давать трещину. Его пальцы едва заметно дрожали, когда он доставал книгу. Я затаил дыхание, молясь, чтобы он ничего не заметил.

Книга оказалась на столе. Ахмед открыл ее, его глаза скользили по строкам, губы едва заметно шевелились. Время словно остановилось, каждая секунда тянулась, как вечность, и теперь даже у меня ладони стали влажными от волнения.

Тишина давила на меня, словно каменные своды готовы были обрушиться. Холодная капля пота скатилась по позвоночнику, но лицо оставалось бесстрастным. Ахмед молча листал страницу за страницей, его пальцы едва заметно дрожали – первый признак того, что книга действительно ценна.

– Что же, мы довольны тобой, Песец, – произнес он наконец. «Интересно, кто это „мы“? Или у него мания величия?» – промелькнуло в голове. – Где Джафар? Пусть объявит, что Песец отныне принадлежит Ночному двору.

– Прости, Ахмед, но Джафар не придет, – ответил я, сохраняя невозмутимость.

– Это еще почему? Где Джафар! Вызовите его ко мне! – его голос стал резче, в нем прорезались стальные нотки.

– Он мертв и не придет на твой зов. Он пытался напасть на меня и забрать книгу себе.

Ахмед замер, его глаза сузились:

– Это точно? Ты врешь, Песец. Джафар со мной пять лет и не давал повода усомниться в его верности.

– Это правда, Ахмед. Я не вру. Спроси воробьев, что следили за нами.

Ахмед был в ярости, но выполнил мою просьбу. Пока же он решил показать, что он не только грозный господин, но и радушный хозяин. Нам принесли жареной баранины, овощей, сыра. Вино в кувшинах искрилось в тусклом свете свечей.

Артур все время оставался воплощением спокойствия, его лицо не выражало ни единой эмоции. Казалось, что ничто не могло вывести его из равновесия. Но я уже видел, как напряжены его мышцы под одеждой, как его пальцы чуть заметно сжимаются и разжимаются – верный признак того, что он готов в любой момент ринуться в бой. И кстати, впервые я видел в его руках трость – простую, ничем не примечательную, но я знал, что в руках мастера она может стать смертоносным оружием.

Мы успели утолить голод. Артур вел неспешную беседу с Ахмедом – ничего не значащую, на первый взгляд. Но человек, склонный к анализу, мог вычленить из нее много полезного, обладая, конечно, большим объемом информации, чем обладал я.

Наконец привели пару мальчишек. Одним из них был Эсер, второго же я видел впервые.

– Скажите мне, воробушки. Тут Песец... говорит, что Джафар хотел отнять книгу у него. Но я не верю, Джафар был предан мне, – произнес Ахмед, и в его голосе проскользнуло нечто похожее на сомнение.

«Хм, воробушков двое, – подумал я. – Эсер следил за мной, значит, второй вел слежку за Джафаром. Значит, не так уж и доверял Ахмед своему помощнику».

– Это правда, господин, – ответил Эсер, и его голос прозвучал твердо и уверенно.

Пока шло общение с воробьями, у меня рождался план. Значит, не зря я тщательно отбирал себе нужные страницы.

– Да будет так, – глава Ночного двора хлопнул в ладоши. – Вот моя воля! – «Блин, он же реально считает себя султаном», – подумал я. Хотя, может, так и надо. Да, наверное, тут по-другому нельзя. – Песец отныне член Ночного двора. А ты...

– Эсер, мой господин, – подсказал мальчик.

– А ты, Эсер, отныне старший над воробьями.

– Спасибо, господин, – низко поклонился мой... наверное, будущий товарищ. Если, конечно, согласится.

– Спасибо, Ахмед, – мое обращение и без поклона явно покоробило его, но мне не надо, чтобы он был моим господином. Он должен стать моим инструментом, а пока же надо показать свой независимый статус, как у Змея.

И кажется, мы поняли друг друга. В его глазах промелькнуло уважение, смешанное с настороженностью. Он принял мой вызов, но запомнил его. Теперь наши пути переплелись, и неизвестно, куда приведет эта нить судьбы.

1891 год. Появление Песца

Сумерки окутывали город серым покрывалом, когда я крался домой. Мелкий, назойливый дождь моросил, барабаня по крышам и мостовым. Его монотонный стук словно вторил моим тревожным мыслям, превращая улицы в зеркальное отражение моих страхов. Я держался в тени, стараясь не попадаться на глаза вездесущим мальчишкам-воробушкам. Их острые глаза могли заметить даже тень в темноте.

Рана на лице пульсировала тупой болью. Ахмед вызвал лекаря, который кое-как зашил рану, но до мастерства мистера Арчибальда тому было как до звезд. Шов получился кривым, неровным – словно небрежный росчерк на пергаменте. Нужно срочно найти нашего доктора, пока рана не загноилась.

Холодные капли просачивались под одежду, пробираясь к самому телу. Дождь усиливался, превращая улицы в скользкое, грязное месиво. Я проклинал себя за то, что оставил вещи в катакомбах. Хранить их там – все равно что держать золото в логове разбойников.

Мысли крутились вокруг Эсера и его воробушков. У меня были большие планы на этого мальчишку. Главное – держать Ахмеда в неведении. Нужна легенда, и поскорее. Может быть, Артур и Эмиль помогут ее придумать на следующем занятии.

В голове крутился список дел: усилить тренировки с оружием, улучшить выносливость, укрепить тело. Нельзя забывать и об образовании. Фраза про «Око» не давала покоя. Кто это? Что это? Ответы придется искать, как только доберусь до дома и немного отдохну.

Хандра исчезла без следа, уступив место лихорадочному желанию действовать. Бумаги в тайнике словно жгли руки, требуя скорейшего изучения. Катакомбы вызывали отвращение – слишком много неприятных воспоминаний накопилось за последние дни. Но выбора не было.

Почти у самого входа в катакомбы я стянул кусок ткани, чтобы прикрыть лицо. Теперь оно стало слишком узнаваемым. Сырость и холод подземелья обступили со всех сторон. Капли воды падали с потолка, создавая зловещий аккомпанемент моим шагам.

По пути к тайнику я стал свидетелем нескольких стычек. Воробушки Эсера явно сводили счеты с подручными Джафара. Их тихие перешептывания и быстрые движения напоминали танец смерти.

Наконец я добрался до места. Но там уже кто-то был – очередной страждущий решил справить нужду в этом укромном уголке. Придется ждать. Десять минут показались вечностью, особенно когда приходится вдыхать ароматы «свежеприготовленного блюда».

Когда, наконец, удалось забрать вещи из тайника, я с облегчением направился к причалу. Дождь превратился в настоящий ливень, барабаня по воде с такой силой, что поверхность Босфора покрылась тысячами серебряных пузырьков.

Артур сидел в лодке, попыхивая трубкой. Его дымные кольца, словно призрачные змеи, растворялись в дожде, создавая причудливые узоры на фоне свинцового неба.

– Мишель? Я уж думал, ты не придешь, – произнес он, выпуская клуб дыма, который тут же развеялся в воздухе.

– Дела, – коротко ответил я, забираясь в лодку. – И пожалуйста, не кури при мне. Этот запах в такую погоду просто отвратителен.

Артур усмехнулся, но трубку потушил. Его глаза на мгновение задержались на моем лице, словно он заметил что-то новое.

Мы плыли в сторону дома. Мой взгляд невольно скользнул к дворцу Топкапы. Откуда у меня эта уверенность, что я там бывал? Странное чувство дежавю, которое никак не удавалось ухватить. «Ладно, подумаем об этом позже», – решил я.

Босфор... За прошедшие месяцы он стал для меня настоящим другом. Его воды, несмотря на дождь, играли бликами, словно пытаясь согреть душу. Даже накрапывающий дождь в этот раз не портил моего настроения – наоборот, создавал особую атмосферу, в которой мысли становились яснее, а тревоги отступали.

– Артур, что такое «Око»? – спросил я, нарушая тишину.

Он дернулся, словно от удара. Не ожидал такого вопроса. Его рука на мгновение дрогнула, чуть не выпустив весло.

– Где ты это слышал?

– Да в катакомбах упоминали, что появились в городе и чего-то ищут.

Артур на некоторое время задумался, не переставая грести. Лодка плавно скользила по темным водам Босфора, направляясь к противоположному берегу. Я не торопил его, понимая, что он подбирает нужные слова.

– Полное название этой организации, как говорят, «Враново Око», – наконец произнес он. – Но насколько это точное название, не знает никто. По слухам, это разведка Арконы.

– Арконы?

– У тебя что, географии нет?

– Не дошли еще, наверное, – я задумался. – Хотя мельком читал про какое-то княжество на Балтике.

– Какое-то княжество? – Артур рассмеялся так сильно, что даже отпустил весла. Слезы текли по его лицу. – Тебя не смущает, что это одно из самых старых княжеств Европы?

– Ну а должно? Мы-то в Османской империи.

В его глазах промелькнуло что-то похожее на осуждение. Он снова взялся за весла, и лодка продолжила свой путь сквозь пелену дождя.

– Должно, если вы отправитесь в Европу, как мечтает Жюль. Ведь что такое Великое княжество Аркона? Она хоть и вассал Российской империи, но это скорее формальность.

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово.

– Ну, для полного понимания масштаба вот тебе простой пример: семьдесят процентов зерна Европы проходит через Зерновую биржу Арконы. Легионеры Арконы успешно воюют на всех континентах. Долго рассказывать, не поленись, почитай подробно. – Мы притормозили, пропуская небольшую рыбачью шхуну. – Ты очень удивишься. В старости я сам планирую переехать туда, пусть даже не буду гражданином.

– Обязательно прочту, спасибо за совет.

Наконец, мы причалили к нашей пристани. Было уже довольно поздно. На пристани, несмотря на погоду, меня ждали Фатех и Тимофей.

Фатех неодобрительно покачал головой, его темные глаза сверкнули стальным блеском. Тимофей же, увидев неровный шрам на моем лице, взорвался потоком ругательств:

– Михась, твою ж дивизию! Кто это тебя так изукрасил? На кого нарвался, а? Думал, без последствий обойдется?

– Потом расскажу, очень устал, друзья.

На самом деле усталость была не критичной. Но идея с документами жгла руки, и мне не терпелось все разобрать по полочкам.

Хотя времени прошло не так много, но я успел соскучиться по своей комнате. На удивление, за прошедшие восемь месяцев могу точно сказать, что этот дом стал мне родным. Попросил Розалин забрать грязную одежду и принести горячей воды. Эх, было бы здорово, если бы была возможность открыть, например, кран – и хоп, у тебя горячая вода пошла.

Сам же засел за столом и занялся окончательным разбором добытых документов. Заодно накидывая схему, где и что применить из полученной информации. За работой время летело незаметно. Я прерывался, только чтобы помыться, когда Розалин с Ибрагимом принесли горячей воды.

Я даже не заметил, как пришел Жак – так увлекся своими таблицами и схемами. Занимательная картина получалась. Можно провернуть очень интересную схему. Но нужно к некоторым операциям привлечь Эсера, а к другим – «дядю» Жюля. Есть еще пара интересных документов, но их выгоднее продать.

– Мишель, что ты такое чертишь? – я даже вздрогнул от неожиданности.

– Да вот, есть у меня план, как нам с тобой через три года во Францию прибыть обеспеченными людьми.

– Так дед все оплатит, да и там тоже позаботится.

– Нет, Жак, нам надо сделать свой капитал. А когда получим образование, вернемся к «дяде» не только с образованием, но и с деньгами. Заберем его отсюда и поедем, например, в Алжир.

Жак задумался, его глаза заблестели от перспективы.

– А ты уверен, что это сработает?

– Почти уверен. Но для этого нам нужно действовать сообща и не терять времени, – я помолчал немного и добавил: – Будь другом, если дядя не спит, попроси его подойти.

– Да ну, он сейчас Артуру высказывает за ваши приключения, – Жак передернул плечами. – И кстати, готовься: дед послал за сэром Арчибальдом.

Я непроизвольно коснулся свежего шрама – дергает довольно чувствительно, как бы не начал гноиться. Но с другой стороны, если придет Арчибальд... это будет больно.

– А все же сходи, скажи, что есть денежное дело. Не думаю, что он откажется.

Время тянулось медленно, словно густой мед. Пока Жака не было, я лихорадочно приводил в порядок свои записи. Чертежи, схемы, разноцветные нити, соединяющие разные точки – все это напоминало паутину, которую я плел часами, иногда стирая и перечерчивая целые участки, когда находил более удачное решение.

Месье Жюль появился в моей комнате спустя... не знаю, я потерял счет времени в своих расчетах. Его появление заставило меня на мгновение замереть – так много было поставлено на карту.

– Добрый вечер, Мишель. Я вижу, приключение с Артуром пошло тебе на пользу. Если, конечно, не считать твой внешний вид. Я уже вызвал Арчибальда, а то тебя зашивал какой-то коновал.

– Это все неважно, дядя. Посмотрите на эти схемы, а после я дам свои пояснения, если понадобится.

Месье склонился над моим творением – запутанной сетью линий, кружочков и разноцветных нитей. Каждая из них имела свое значение, каждый узел хранил в себе часть моего плана.

Жюль водил по ним пальцами, изредка задавая уточняющие вопросы. Я же подсунул ему бумаги, которые, на мой взгляд, должны были его заинтересовать.

– Жак, зажги, пожалуйста, больше светильников. Мои глаза, к сожалению, уже не так остры, как у вас. – «Дядя» углубился в чтение, а мы с Жаком сидели тихо, как мыши.

Жюль читал один лист за другим, периодически возвращался к уже прочитанным и снова и снова перечитывал их. На его лице пролегли глубокие морщины, а брови то поднимались, то опускались в такт его мыслям.

– Ты проделал большую работу, – кивком головы он указал на стол, который превратился в огромную схему. – Это, – он провел пальцем по красной нитке, – может принести хорошие деньги, но мне понадобится помощь Робера и его людей. Вот это, – его рука коснулась синей нити, – игра в долгую, не меньше двух лет. Ну а с этим, – он коснулся зеленой, – лучше вообще самим не связываться, у нас нет на это ресурса. Но я знаю, кому это можно продать.

– Я надеюсь, вы не про Ахмеда говорите. Иначе у меня могут быть большие проблемы.

– Нет, конечно, нет. Есть люди, которые дадут не намного меньше.

В его глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение, и я понял, что мой план действительно заинтересовал его.

– И на будущее, голубчик, – голос месье Жюля звучал строго, но в нем проскальзывала отцовская забота, – предупреждай меня о своих авантюрах. И не вздумай больше соваться к Красному дому. Это логово змей. Да и к Ахмеду не суйся, он опаснее ядовитой гадюки.

– Не думаю, что Красный дом теперь представляет угрозу, спасибо Шульцу, – не смог я сдержать горделивой нотки в голосе.

Лицо дяди на миг исказилось тревогой, словно он увидел что-то страшное за моей спиной. Но его размышления прервало появление Арчибальда – спасителя от немедленной нотации.

– Ну-с, молодой человек, – доктор покачал головой, его седые усы воинственно встопорщились, – когда же вы научитесь беречь свое лицо? Если будете подставлять его каждые полгода, то к двадцати годам оно будет похоже на кочан капусты!

Пока Арчибальд раздавал распоряжения – Пьеру принести горячую воду и спирт, Жаку найти дополнительные лампы, – месье Жюль, стоя у накрытого простыней стола, рассказывал истории из своей молодости, пытаясь разрядить напряженную атмосферу.

Когда все необходимое было готово, Арчибальд принялся за работу. Теплая вода, спирт... О, как же это было больно! Каждое его прикосновение словно прожигало кожу.

– Скажите, Мишель, кто вас зашивал? – спросил доктор, морща нос.

– А зачем вам это, сэр?

– Чтобы случайно не попасть к этому... конокраду!

Действительно, на этот раз шов получился куда лучше. Хотя Арчибальду пришлось повозиться с чисткой раны – что-то там ему не понравилось.

На следующий день расписание занятий было пересмотрено. Нас с Жаком впервые спросили о наших пожеланиях, хотя, по правде говоря, они мало что изменили. Единственное реальное облегчение – меня освободили от ненавистного рояля.

От операции «Красная линия» меня отстранили, несмотря на то, что это была моя идея. Пьер, Робер и Жюль в один голос заявили, что мне лучше не путаться под ногами. Суть операции заключалась в одновременном налете на склады контрабандистов и османской армии с последующей перепродажей оружия армянским и курдским повстанцам.

Мне пообещали двадцать процентов от прибыли, что, на мой взгляд, было маловато. Но с другой стороны, я ведь не участвую напрямую, да и обучение оплачивает месье Жюль. Единственным моим условием было оставить на месте фигурку песца – на будущее.

Я же погрузился в дела с Эсером и продажу документов. Следуя совету Артура, я изучил все, что мог найти о Великом Княжестве Арконском. То, что я узнал, поразило меня до глубины души.

Возможно, в старости или когда надоест нынешняя жизнь, я перееду туда. Можно, конечно, и раньше, но для получения гражданства нужно отслужить в Легионе пять лет. А тратить столько времени мне пока не хотелось.

1891 год. Темные дела

После той ночи, когда я представил дяде свои расчеты, что-то неуловимо изменилось в наших отношениях. Он по-прежнему не смотрел на меня как на Робера или Арчибальда, но в его взгляде появилось новое, почти уважительное выражение. Мои предложения больше не отвергались с порога – месье Жюль всерьез обдумывал каждую деталь.

Операция «Красная линия» входила в решающую фазу. И армяне, и курды с нетерпением ждали поставок оружия. Робер, проявив недюжинную хватку, нанял дополнительных людей – бывших легионеров Арконы. О причинах их увольнения никто не распространялся, но их боевые навыки говорили сами за себя.

– Хорошие рубаки, – заметил как-то Фатех, наблюдая за тренировками новых бойцов.

– С чего ты взял? – поинтересовался я.

– Посмотри, как двигаются, – ответил он с характерной восточной мудростью. – Все поймешь. Правду говорю, Тимо?

Фатех теперь обращался к Тимофею почти по-дружески, сокращая его имя до «Тимо».

По моей просьбе тренировки стали жестче. Иногда после занятий было тяжело даже просто ходить. Пьер с его тяжелыми ботинками, Фатех с посохом и Тимофей с шашкой и нагайкой не щадили никого.

Обычные занятия тоже претерпели изменения – они стали более структурированными и нацеленными на подготовку к экзаменам в Пританеум. Дома мы теперь общались исключительно по-французски – такова была воля месье Жюля.

– Мишель, ты должен думать по-французски, быть французом, а не казаться им, – повторял он время от времени.

В это время видения отступили – возможно, из-за постоянной усталости. Свободное время я проводил либо по делам Ночного двора, либо помогая Жаку. Благодаря этому Ахмед больше не давал нам невыполнимых заданий. Жак постепенно становился полноправным членом нашего сообщества.

Постепенно я завоевывал доверие среди воробушков. Многие из них жили в таких условиях, что криминал казался единственным выходом. Мы с Жаком старались помогать им чем могли – подкармливали, давали небольшие поручения.

В Ночном дворе меня считали удачливым и жестоким. После той ночи, когда я расправился с Багратом и его людьми, Красный дом прекратил свое существование. Оставшиеся либо влились в наш двор, либо исчезли. Мне пришлось использовать свои способности, чтобы расправиться с теми, кто мог бы попытаться отомстить за падение Баграта.

Эсер помог мне в этом, а я взамен отдал ему один из притонов, о котором не знал Ахмед.

– Здравствуй, Эсер. Тебе понравился мой подарок? – спросил я как-то, встретившись с ним возле мечети Синана-паши, где нас никто не мог подслушать.

– Да, очень. Особенно удивился хозяин, считавший, что теперь все принадлежит ему, – ответил Эсер, заметно повзрослевший за последнее время. Его речь стала более внятной, движения – плавными и размеренными.

– Хорошо, что тебе понравилось. Ты не слишком его ограбил?

– Нет, я сделал, как ты советовал. Просто взял свои тридцать процентов, как это делал Красный дом. Только за три месяца сразу.

– У меня к тебе есть предложение, Эсер. Ты можешь подняться еще выше, если будешь держаться меня.

– Я готов тебя выслушать, Песец.

Несколько часов мы обсуждали детали. Где-то приходилось уступать, где-то настаивать, но в итоге мы пришли к компромиссу. Через два месяца под нашим контролем оказались почти все заведения, ранее платившие дань Красному дому.

Чтобы не привлекать лишнего внимания, я заказал несколько масок у мастера. Также научился менять внешность на ходу – то сооружал тюрбан, то менял одежду.

В ночном дворе начали ходить легенды о неуловимом Песце, который грабил богатых и помогал бедным, словно современный Робин Гуд. Правда, эти слухи распространялись за мои деньги – через продажу информации и отчисления от нелегальных доходов. Все это было частью моего плана.

Чем чаще я встречался с Ахмедом, тем больше понимал, что его нужно заменить. Пока мне удавалось сохранять независимость – во многом благодаря поддержке Эсера, ставшего моим надежным компаньоном.

Скоро мы должны были отправиться на виллу Робера на все лето. Там планировалось продолжить обучение стрельбе из современного оружия и, конечно же, верховой езде. Но перед отъездом у меня было еще одно важное дело – я решил продать часть информации арконцам. Именно поэтому я заказал маски за немалые деньги – почти сто фунтов.

В полутемной атмосфере мейханы «Агора» царило особое напряжение. Игорь Бронхольд, неприметный рижский купец, застыл у бочки с вином, прислушиваясь к разговорам вокруг. Его невыразительная внешность делала его почти невидимым среди посетителей.

Я приблизился к нему неслышно, словно тень, и произнес на безупречном французском:

– Доброго вам вечера.

Его цепкий взгляд мгновенно оценил ситуацию – меня, зал, улицу за окном.

– И тебе доброго, мальчик, – ответил он, не скрывая настороженности. – Чем могу помочь? Заблудился?

– Не стоит беспокоиться, – я протянул ему свернутый лист бумаги. – Возьмите, это для вас.

Сначала он колебался, но первые строки заставили его пальцы дрогнуть.

– Ты кто? Откуда это у тебя? – его голос стал хриплым от волнения.

Я сделал шаг назад, сохраняя дистанцию:

– Лучше свяжитесь со своим руководством и передайте, что я готов продать остальное. Цена пусть будет предложена ими.

Бронхольд не сводил глаз с листка в своих руках, его пальцы нервно теребили бумагу.

– У вас три дня, господин Бронхольд.

– Как тебя зовут? И где мне тебя найти?

– Здесь, в восемь вечера, – с этими словами я растворился в полумраке мейханы, оставив озадаченного купца наедине с его мыслями.

За порогом меня ждали мои воробушки – они разошлись в разные стороны, создавая иллюзию нескольких следов. Бронхольд выскочил следом, но запутался в сети ложных следов, которую я предусмотрительно раскинул.

В переданном листе содержалась тщательно собранная информация о секретных поставках. Корабли под нейтральными флагами перевозили смертоносную добычу – винтовки Маузера последней модели и огромные запасы боеприпасов. Каждая деталь была проверена и перепроверена. Моя рука вывела внизу каллиграфическим почерком: «Судари, я даю вам ключ, а могу показать и дверь».

Наблюдая издалека, я видел, как Бронхольд мечется, решая, за кем из моих людей последовать. Но все следы вели в тупик – кроме того, что был предназначен для него.

Этот документ был лишь началом большой игры. Я знал: в ближайшие три дня арконский агент примет решение, которое может изменить многое в моих планах. И я был готов к любому повороту событий.

В воздухе витало предчувствие перемен. Бронхольд оказался в ловушке, из которой не было выхода, кроме как принять мои условия. И я знал, что он это понимает.

Параллельно я размышлял о том, как эта информация может сыграть свою роль на мировой арене. «Враново Око» – разведка Арконы – считалась одной из лучших в Европе, если не в мире. То, что я дал им, могло вызвать серьезные изменения.

Мои интересы были шире простой наживы. Я хотел поквитаться с германцами и немного взбаламутить Османскую империю. Почему? Все просто: османы снова начнут перевозить оружие, чтобы спрятать его от международных наблюдателей. А мы с Жюлем и Робером сможем немного поправить свое финансовое положение.

Что же касается денег от арконцев... Я не питал иллюзий – за предоставленные сведения они вряд ли предложат больше трехсот-четырехсот фунтов. Но главное было не в деньгах, а в том, чтобы использовать эту информацию для достижения своих целей.

– Ты что, совсем не волнуешься, Мишель? А вдруг он не придет? Или попытается тебя поймать? – мы с Жаком сидели в тени старого платана, наблюдая за входом в «Агору». Майский вечер окутал город золотистыми сумерками, воздух был пропитан ароматом цветущих лип и моря.

– Нет, Жак, не волнуюсь, – ответил я, поправляя повязку на голове, украшенную яркими бусинами. – Все идет по плану.

– Ну почему? – Жак нервно теребил край своей рубашки, его темные глаза блестели в свете уличных фонарей.

– Если я все правильно рассчитал, арконцы ухватятся за эту информацию, – я достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, на котором каллиграфическим почерком были выведены важные сведения. – Ты же читаешь газеты, как и я. Подумай, что произошло, и поймешь все сам.

– А, ты про убийство Ярополка Яромировича с женой, – Жак понизил голос до шепота. – Да, это серьезно.

На какое-то время мы замолчали, слушая, как волны бьются о берег вдалеке, как кричат чайки, устраиваясь на ночлег. Майский ветер приносил с собой соленый бриз и обещание новой ночи.

– Мишель, я тут подслушал деда, когда он выпивал с нашими учителями, – Жак наклонился ближе. – Они говорят, что если мы продолжим в том же духе, то сможем поступить в Пританеум без проблем.

– Хорошо, не хочется огорчать дядю, – я посмотрел на часы. Стрелки приближались к семи. В «Агору» начали заходить странные личности – тени в тенях, люди без лиц, чьи силуэты растворялись в полумраке.

– Смотри, Жак, это точно по мою душу, – я указал на группу людей, собравшихся у входа. – Мы ждали восьми, ведь точность – вежливость королей.

Без пятнадцати восемь я подал условный сигнал воробушкам. Они рассыпались по улицам, словно капли дождя, каждый был одет и загримирован под меня. Тимофей, Фатех и Пьер заняли позиции, готовые вмешаться в любой момент.

Майский вечер окутал город таинственным светом. Тени становились длиннее, воздух наполнился предвкушением. Я чувствовал, как напряжение нарастает с каждой минутой, как сердце бьется в такт с ударами волн о берег.

– Пора, – прошептал я, наблюдая, как последние лучи солнца тонут в море. – Игра начинается.

Как только Бронхольд переступил порог «Агоры», за ним увязался один из воробушков. Ровно в восемь мальчишка сунул ему записку и растворился в толпе, словно ртуть. Из мейханы выскочили двое – здоровенные, неуклюжие, как медведи на базаре, – но след простыл.

Записка гласила:

«Господин Бронхольд,

Ваши спутники неуклюжи, как медведи на базаре. Если желаете продолжить беседу – жду вас на пристани Кумкапы, у рыбацкой лодки «Надежда» (синий борт с желтой полосой) через двадцать минут.

Жду только вас. Иначе встречи не будет.

P. S. Мои глаза повсюду».

Игорь выскочил следом минуту спустя. Я видел, как он что-то горячо доказывал своим медведям, размахивая руками. Их дела. У меня оставалось восемнадцать минут, чтобы добраться до пристани. Воробушки уже стягивались туда же.

Бронхольда по пятам вел Жак. Он должен был подать знак Тимофею, если за агентом пойдут хвосты. Хотя если не пойдут – вот тогда я удивился бы по-настоящему.

Я успел за пару минут. Прислонился к мачте «Надежды», приняв вид человека, который ждет здесь вечность. Расслаблен, но каждая мышца начеку. Лицо скрыто тенью широких полей шляпы, виден лишь жесткий подбородок.

– Добрый вечер, – Бронхольд остановился в шаге. Дыхание чуть сбито. – Вам не кажется, молодой человек, что невежливо заставлять людей старше себя втрое, если не больше, бегать по городу?

– Мне не кажется, – парировал я ледяным тоном. – Мне зато кажется, что я четко дал понять: пришли не один – встречи не будет. – Я встал во весь рост в покачивающейся лодке. Сигнал Жаку и Фатеху.

– Но... за мной никто не идет! Я...

– За вами идут... – Я заглянул ему за спину, туда, где в сумерках мелькнула дважды поднятая рука Тимофея. – Двое. Так что, пожалуй, найду кому предложить эту дверь. Всего доброго. – Рука легла на мокрый канат, намерение отчалить – очевидно.

– Постойте! Мы можем сотрудничать! – Он лихорадочно дернул тесемки рюкзака. – Тут сто лир золотом, векселя на четыреста золотых воронов! Остальное – после проверки подлинности!

– И много там... остального? – Знаем мы эти арконские уловки.

– Уверяю вас, сумма будет значительной! Мы ценим... – В его голосе звенела унизительная для резидента «Воронова Ока» дрожь. – Две тысячи воронов! – и вот он, Игорь Бронхольд, пресмыкается перед щенком!

– Оставьте там. – Я кивнул на замызганную тумбу у носа лодки, изображая скуку. Равновесие. Сейчас.

Я нарочно качнулся сильнее, будто лодку толкнула волна. Рука инстинктивно выбросилась вперед, будто ища опоры. Сигнал.

Бронхольд, отвлеченный движением, шагнул к тумбе, опуская кошель и конверт. Его взгляд оторвался от меня на долю секунды.

Из-за угла сарая, бесшумно, как призрак, вышел Жак. Мой точный двойник: шляпа, плащ, манера держать голову в тени. Он проскользнул между Бронхольдом и лодкой. Одно плавное движение – и мешочек с лирами, конверт с векселями исчезли в складках его плаща. Не замедляя шага, не оглядываясь, Жак шагнул в зияющую черноту подворотни напротив и растаял.

Купец резко обернулся на шорох. Увидел лишь спину уходящего «Песца». Глаза его округлились от немого вопроса: «Как?! Он же в лодке...»

Справа, из-за борта соседней баркасы, метнулась еще одна моя тень – воробушек-«Песец». Не приближаясь, он резко взмахнул рукой. Маленький, плотный конверт шлепнулся на мокрые доски у самых ботинок купца.

Игорь вздрогнул всем телом. Взгляд прилип к бумажному прямоугольнику. Он резко нагнулся, хватая его, как утопающий соломинку. Кто бросил?!

Плеск воды. Звонкий, отчетливый. Скрип уключины.

Он выпрямился, сжимая конверт, и замер. «Надежда» была уже отвязана. Она бесшумно отплывала от причала. В ней стоял я. Я сдвинул шляпу. В последних отсветах зари на воде он увидел мое открытое лицо. Ни улыбки. Только холодный, всевидящий взгляд, прикованный к нему. Я просто смотрел. Веслом слегка подталкивал лодку в темноту бухты.

Бронхольд стоял как вкопанный. Его растерянный взгляд метался от меня в отплывающей лодке к воробушку у сетей, который уже отступал, сливаясь с тенями, а потом к черному провалу подворотни, где мелькнул и исчез силуэт Жака.

И тут из других теней – за ящиками, из-за бочек – поднялись еще фигуры. Три. Четыре. Безликие двойники в шляпах и плащах. Они замерли на пристани, молчаливые статуи, наблюдая со всех сторон. Казалось, призрачное воинство окружило его.

Бронхольд остолбенел. Его голова поворачивалась короткими, резкими рывками, пытаясь охватить призрачное воинство. Казалось, он вот-вот рухнет.

Я чуть качнул веслом – и тени начали гаснуть. Жак шагнул вглубь подворотни и пропал. Воробушек юркнул за угол склада. Одна из теней у бочек просто отступила назад, впитавшись в черноту, другая развернулась и зашагала прочь, ее очертания таяли с каждым шагом.

Через мгновение пристань опустела. Совсем. Только Бронхольд стоял посреди мокрых досок, маленький и потерянный, сжимая в потной, дрожащей руке конверт. На нем, выведенное знакомым каллиграфическим почерком, зияло одно слово:

ДВЕРЬ

Я уже был далеко, направляя «Надежду» в сторону открытого моря. Оглянулся. Его фигурка на пустой пристани казалась крошечной. Он медленно, как под грузом невыносимой тяжести, опустился на одно колено, будто подбирая оброненное достоинство. Огни Константинополя мерцали в черной воде. «Павлиний хвост из призраков сработал идеально», – мелькнуло в голове. Теперь он поверит. Все.

Ветер с моря трепал волосы и нес соленые брызги. Мы с Жаком сидели на свернутых канатах, привычно покачиваясь в такт волнам. «Звезда» Ива резала воду, унося нас из душного Константинополя на виллу Робера. Операция «Красная линия» вступала в решающую фазу, и Робер, как и планировалось, уже ждал нас на месте с костяком своих людей. На вилле, по словам месье Жюля, оставался лишь верный Арман да скелет прислуги – супруга Робера, как и каждый год, укатила в Европу.

Новые лица в команде Ива не удивляли – морская жизнь была ненадежной: драки, ножи, да и просто лучший заработок у другого капитана. Куда больше внимания привлекали наши новые спутники – братья Монтань, Луи и Клод. Французы-близнецы, нанятые вместо отказавшихся ехать обычных преподавателей. Оба – высокие, стройные, с пепельно-русыми волосами и тонкими, почти аристократическими чертами. Но на этом сходство заканчивалось. Луи был воплощением сдержанности: движения точные, экономные, взгляд отстраненный, будто просчитывающий интегралы в воздухе. Его строгий сюртук и белоснежная рубашка казались броней. Клод, напротив, излучал обаяние: улыбался легко, жестикулировал, оживляя речь, а под его таким же сюртуком неизменно проглядывал яркий, жизнерадостный жилет – лиловый или изумрудный. «Точные науки и общеобразовательные», – определил я их про себя, хотя интуиция шевелила смутное беспокойство. Почему старые учителя отказались? И почему именно эти двое сейчас?

Я отогнал мысли. Сейчас было важно другое. Я повернулся к Жаку, смотрящему вдаль на бирюзовую линию горизонта.

– Жак, – начал я, слегка понизив голос, чтобы заглушить шум ветра и волн. – Можно спросить о чем-то личном? Важном?

Он обернулся, его темные глаза, обычно такие живые, сейчас были серьезны,

– Конечно, Мишель. Почему нет?

Я взял паузу, подбирая слова. Вопрос мог показаться странным для мальчишки моих лет (восемь? Девять? Время как-то странно текло), но Жак знал меня иначе.

– Тебе... тебе не жалко? – спросил я, глядя ему прямо в глаза. – Тратить столько времени на зубрежку, на задачи, на эти... бесконечные уроки? Вместо того чтобы... ну, не знаю. Гонять мяч с мальчишками в порту? Лазить по развалинам? Просто... быть ребенком? Ведь детство – оно же так быстро пролетает. Незаметно.

Жак ответил не сразу. Он тоже посмотрел на горизонт, его лицо озарилось тенью той самой грусти, о которой я говорил. Потом он глубоко вздохнул и обернулся ко мне, и в его взгляде была недетская твердость.

– Ну, тебе же не жалко, – парировал он с легкой, но грустной улыбкой. Он знал, что я не обычный ребенок. Потом его лицо снова посерьезнело. Он сжал кулаки, глядя не на меня, а куда-то внутрь себя, в славное, но, вероятно, трагическое прошлое своей семьи. – А если серьезно... – голос его стал тише, но отчетливее. – Я хочу стать военным. Как отец. Как дед. И как его отец. Это... это наш путь. Наша честь. – Он замолчал, словно вспоминая рассказы или портреты в родовом поместье, о котором так редко говорил. – А чтобы стать офицером... настоящим офицером... – Жак повернул ко мне лицо, и в его глазах горел решительный огонек, смешанный с грузом ответственности, – ...нужно много учиться. Очень много. Математика, языки, история, тактика... Без этого – никак. Так что... – он махнул рукой, будто отгоняя сожаления о несыгранных матчах, – ...пусть пролетает. Я знаю, ради чего.

Его слова повисли в воздухе, смешавшись с криком чаек и шумом волн. В них была простая, страшная и возвышенная правда мальчика, сознательно отдававшего беззаботность детства ради тяжелого пути служения. Пути, на который его благословили (или обрекли?) поколения предков. И глядя на его сжатые кулаки и прямой взгляд, я вдруг ясно понял, что его будущий мундир будет не игрой, не прихотью, а тяжелой, выстраданной ношей чести. И что для него учеба в Пританеуме – не наказание, а первый шаг к этому будущему. Шаг, который он делает осознанно.

Ветер подхватил его слова, унося в морскую синь. Я долго смотрел на него, на его сжатые кулаки и решимость во взгляде. Вопрос родился сам собой, тихий и острый, как жало:

– А потом? – спросил я, и море вторило мне шелестом волн. – Вот станешь ты офицером? Что... потом?

Жак отвернулся, его взгляд утонул где-то в линии горизонта, где небо сливалось с морем. Когда он заговорил, его голос был низким, странно чужим, налитым холодной сталью и горечью:

– Потом... – Он сделал паузу, будто переступая невидимый порог. – Потом я постараюсь подняться до таких вершин, чтобы больше французы не гибли за Алжир. Пусть живут там, как хотят. На своей земле. Без наших штыков.

Жестокость его слов повисла в воздухе, острая и обнаженная. Это была не юношеская бравада, а клятва, выжженная в душе болью – болью сына, потерявшего отца в далекой, ненужной ему войне. Груз, который он нес уже сейчас.

Он резко повернулся ко мне, его темные глаза, еще секунду назад полные далекой боли, теперь сверлили меня с внезапной интенсивностью.

– А ты, Мишель? – Его вопрос прозвучал как вызов. – Для чего ты учишься? Ведь не ради денег? Уж тебе-то они, кажется, даются легко.

– Нет, – ответил я твердо, глядя ему прямо в глаза. Соленые брызги коснулись лица. – Конечно, не ради денег. Деньги – лишь средство.

– Средство? – Жак наклонился ближе, его шепот перекрыл шум ветра. – Средство для чего?

Я огляделся. Палуба была пуста, только Монтани вдалеке, погруженные в свой разговор. Но осторожность вошла в плоть и кровь. Я понизил голос до едва слышного шепота:

– Обещай. Не расскажешь никому. Даже деду. Хорошо?

Его взгляд стал серьезным, почти суровым. Он кивнул один раз, коротко и четко. Солдатская клятва.

– Хорошо.

Я закрыл глаза на миг, пытаясь пробиться сквозь туман в памяти. Всплыли обрывки: пыль дороги, крики, грохот... Смутные лица, искаженные яростью или страхом. Как клочья дурного сна. И лишь один образ проступил ясно: сильные руки, втолкнувшие меня в кусты... и перстень на пальце мужчины, что теперь хранится у меня, чьего лица я так и не разглядел. Образ, выжженный страхом и благодарностью одновременно.

Я открыл глаза. Море передо мной казалось огромным, бескрайним полем поиска.

– Я хочу найти их, – прошептал я, и голос мой дрогнул, но не от страха, а от яростной решимости. – Тех, кто напал на нас... на ту карету... до того, как меня нашел Рустам. Помню... очень мало. Сражение на дороге. Обрывки. Лица – смутные тени. – Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, пытаясь ухватить ускользающие картины. – Но когда память вернется... – Я посмотрел на Жака, в моем взгляде горел тот же стальной огонь, что и в его, когда он говорил об Алжире. – ...я найму лучших сыщиков в Европе. Самых дорогих, самых беспощадных. И найду их. Найду своих... или они найдут меня первыми. И тогда... тогда я узнаю правду. Кто я. Откуда. И почему они хотели нас стереть с лица земли.

Тишина между нами была громче крика чаек. Только море шептало свои вечные тайны. Жак смотрел на меня, и в его глазах читалось не просто понимание, а глубокая, почти братская солидарность. Двое мальчишек, плывущие к вилле Робера под присмотром загадочных близнецов, с беззаботным морем вокруг. Но каждый нес в себе свою войну: Жак – против призраков колониальной бойни, унесшей отца, я – против призраков собственного прошлого, стеревшего мою семью. И учеба, и Пританеум, и даже опасная игра «Красной линии» – все это были лишь ступени. Оружие в куда более важной битве за то, кем мы должны стать, и за то, что было украдено.

1891 год. Вилла Робера

После душного Константинополя вилла встретила нас прохладным дыханием соснового бора, криками чаек и простором. Могло показаться, что время здесь текло медленнее, бескрайние просторы, прохладный воздух – эдакая пастораль – создавали иллюзию покоя. Вилла оказалось не местом отдыха, а кузницей. И молотом здесь были наши учителя.

Братья Луи и Клон Монтань не уменьшили нагрузку, как нам показалось сначала – они ее трансформировали и перевернули с ног на голову. Их уроки потеряли налет кабинетной пыли. Луи, с его ледяной логикой и острым умом, превращал сухие формулы баллистики в искусство убийства, а химию в науку создания смертоносных смесей.

Клод, обаятельный и живой, превращал историю в захватывающий детектив: как географические открытия влияли на тактику морских сражений, как экономические кризисы порождали шпионов, как один неверный дипломатический жест мог развязать войну. Их подход был живым, осязаемым, привязанным к миру, где сила, ум и хитрость решали все. Учеба перестала быть абстракцией – она стала инструментом выживания и власти.

Но истинным огнем кузницы горели другие занятия.

На лужайке, выделенной нам для конных занятий, царил Тимофей. Он не учил ездить – он учил чувствовать лошадь и летать. Под его командой норовистые кони становились послушным продолжением воли всадника. Его собственный пример повергал в трепет: на полном скаку, с лицом, застывшим в ледяном спокойствии, он вонзал длинную, пикообразную палку в соломенное кольцо размером с яблоко. Раз за разом. Без единого промаха. Это был танец смерти и абсолютного контроля. Мы с Жаком, стирая руки в кровь о поводья, учились этому танцу, чувствуя, как мышцы кричат, а дух закаляется.

В один из дней, когда занятия проводил Фатех, – стоит заметить, что, когда он объяснял как двигаться, перемещать центр тяжести, он никогда не спешил, его движения были размерены и точны. Когда мы отрабатывали показанные им приемы он никогда не кричал и не ругался. Его замечания были предельно лаконичны, и если что-то было непонятно, он мог повторять движение по несколько раз. Так вот, в один из дней, когда шли занятия у Фатеха, Тимофей обратил внимание на то, как я двигаюсь и работаю с клинком.

– Мишель! – позвал он после одного из занятий, протянул мне два притупленных тренировочных клинка. – Возьми в каждую руку.

Я взял. Вес металла был приятен и знаком.

– Теперь напиши имя в воздухе. Правой.

Я вывел воображаемые буквы.

– Теперь левой.

Движение повторилось почти так же легко. Фатех хмыкнул одобрительно.

– Оберукий, значит, редкий дар, – в его голосе звучало уважение. – Такой дар расточать грех. Научимся владеть двумя клинками. Будешь сокрушать врагов с двух сторон.

Данную идею яростно поддержал Тимофей, подошедший утереть пот со лба.

– Верно! В сече два клинка – смерч! Одного крошишь, другого прикрываешь, а то и сразу двоих! Учить надо! – в его глазах вспыхнул боевой азарт.

Так начались адские тренировки. Фатех показывал змеиную плавность восточных приемов, Тимофей – сокрушительную мощь казачьих ударов. Сталь звенела, отражая солнце, оставляя синяки даже сквозь стеганые куртки.

Но чувство странной гармонии, когда обе руки действовали независимо и смертоносно слаженно, стоило своих синяков.

Артур и Эмиль появлялись на вилле краткими, но насыщенными визитами, привносили свою, теневую науку. Их уроки проходили в парке, в полуразрушенной оранжерее, что сейчас начали ремонтировать, даже на чердаке. Они учили сливаться с тенью, бесшумно двигаться, используя рельеф, складки одежды и даже учитывать шум ветра в листве.

Как менять внешность, как вести цель в городе или на природе. Куда смотреть и куда не смотреть, чтобы не привлекать внимание. Много чего было, даже как делать пустое выражение лица, чтобы не выделяться в толпе.

Еще был один преподаватель – Мастер – он был одним из тех легионеров, что тогда оставались у нас в доме. Сухой, молчаливый, с руками, вечно пахнущими оружейной смазкой и порохом. Он обращался с любым стволом – от карманного «бульдога» до длинноствольной винтовки Верндля – как с частью себя. Его уроки были дзеном концентрации.

– Оружие – продолжение твоей воли, – его хрипловатый голос резал тишину. – Уважай. Бойся. Будь с ним одним целым. Дыши – целься – живи.

Мы учились не просто стрелять. Мы учились жить в моменте перед выстрелом, сливаясь с прикладом, контролируя сердцебиение, предвосхищая отдачу, видя путь пули. Каждый выстрел Мастера в «яблочко» с безумной дистанции был молчаливым укором и вдохновляющим вызовом.

В середине лета, когда жара стояла поистине адская, а цикады трещали не умолкая, в эту идиллию ворвались Робер и месье Жюль. Они прибыли к ужину в отличнейшем расположении духа, пахнущие дорожной пылью, дорогим табаком и... триумфом.

– Операция «Красная линия» завершена, господа! – провозгласил Робер, чокаясь с Жюлем. Его глаза горели азартом игрока, сорвавшего банк. – Успешно! Все посылки дошли до адресатов. И армяне, и курды получили свои подарки.

Месье Жюль, обычно сдержанный, позволил себе довольную улыбку.

– Не без накладок, конечно. Часть груза для курдов ушла... в долг, – он сделал многозначительную паузу. – Они клянутся расплатиться после первых же удачных дел. Но мы не дети, верим в оплату постфактум слабо.

Робер махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

– Пустяки! Эти потери с лихвой перекрыты второй партией. Ту, что удалось... изъять... после того дипломатического скандала, о котором вы, возможно, слышали, – он многозначительно подмигнул в мою сторону. Я сохранял невозмутимое лицо, но внутри все сжалось. Мой «ключ» сработал.

– Поставки на Балканы оказались очень прибыльными. Очень.

Они говорили о деньгах, о новых контактах, о сложностях маршрутов. Но за их словами, за блеском успеха, я видел другое: Жюль смотрел на меня с непривычным, почти отцовским одобрением. Его расчеты, его план, в который он рискнул впустить мальчишку – оправдался. А Робер? Робер смотрел на меня как на удачливого партнера, чья хватка и дерзость принесли неожиданный, но очень желанный бонус.

Пока они делились подробностями, меня почему-то вместо чувства триумфа мучило чувство тревоги. Как будто мы что-то упустили. «Бесплатное» оружие у курдов – это мина замедленного действия. А балканские поставки после «скандала» – это игра с огнем, способным опалить и нас.

– Ну, что скажете, господа? Авантюра удалась на славу! – Робер разливал коньяк по бокалам себе и месье. – Даже эти проклятые курды... с их «заплатим потом» не смогли испортить всю картину. Балканские клиенты платят щедро и сейчас. Золотом, Жюль! Настоящим звонким золотом!

– Успех бесспорен, Робер. Хотя «удалась» – слишком легкое слово. Она была выверена, как шахматная партия. И исполнена с хладнокровием, достойным Цезаря, – Жюль перевел взгляд на меня, и, чего таить, его похвала для меня многое значила. – Итак, подведем финансовые итоги. С этими словами месье кидает на стол четыре довольно увесистых кошелька, на каждом из них инициалы.

– Робер, твои сорок процентов, как договаривались, – кивок от довольного Робера. Его доля, безусловно, одна из самых больших, если не самая.

– Мишель, как договаривались, твои двадцать процентов, и пять сверху боннус. – я лишь кивнул. Еще не знаю, какая сумма попала ко мне в руки.

– Жак, твои пять процентов, остальные тридцать мои, – все разобрали кошельки с инициалами.

Внутри же лежало пятьдесят арконских воронов и векселя на предъявителя. Вот тут я, конечно, обалдел, если не сказать большего. И судя по лицам окружающих меня людей, их тоже проняло. Только «дядя» сидел довольным и не скрывал улыбку.

– Все векселя на предъявителя в различных банках Европы. Большая часть в векселях Арконского банка, что не вызовет подозрений.

– Спасибо, дядя, за науку и точный расчет, – я рассматривал печати на векселях и понимал, одна операция принесла мне колоссальные двадцать тысяч золотых воронов. Не считая заработанных ранее пятисот от арконцев и тех денег, что в обороте у Жюля. – Я могу оставить их тебе? Как в тот раз с фунтами?

– Конечно, Мишель, очень разумное решение, – голос Жюля звучит теплее обычного, почти с отеческой гордостью. – Твой капитал будет работать на тебя, и ты всегда сможешь рассчитывать не только на сам вклад, но и на мой совет и поддержку.

Жак, так же, как и я, оставил у себя только пятьдесят золотых, остальное отдал деду. Пребывая, как мне кажется, в шоке от полученных денег, ведь с моей подачи он получил пять процентов от всей суммы.

К сожалению, все хорошее быстро заканчивается, и начинаются трудовые будни – в нашем случае с Жаком учебные.

Наверное, месье Жюль тоже что-то чувствовал, и интенсивность уроков снова возросла – теперь они стали еще жестче и требовательнее.

Робер, опьяненный эйфорией успеха, подарил нам двух скакунов из своей конюшни. Каждый выбрал себе коня по душе.

Я остановил свой выбор на том великолепном черном красавце, которого присмотрел еще в прошлом году. Жак же отдал предпочтение изящному ахалтекинцу пшеничного окраса.

Фатех и Тимофей тоже не остались без подарков. Фатех выбрал белоснежную кобылицу, а Тимофей – молодого жеребенка в белых яблоках.

Эти подарки стали символом нашего успеха и нового статуса. Но я знал, что впереди ждут новые испытания и расслабляться нельзя.

– Мыши плакали, кололись, но продолжали грызть кактус.

– Чего ты там говоришь, Мишель?

– Да не знаю, в голове всплыло. Очень похоже на нашу с тобой ситуацию.

– Ага, только где этот твой кактус? Я бы его сожрал уже, только чтобы не лезть на эту горку.

И в целом я был согласен с другом. На нас надеты рюкзаки с небольшим количеством камней, на руках и ногах нашиты мешочки с песком. И вот в таком виде мы бежим, иногда рано утром, иногда поздно вечером.

Это к нашей учебе – мало нам было издевательств, присоединился Мастер. Иногда он просто заставлял нас стоять с утюгом в вытянутой руке. Кто думает, что это очень легко... пусть попробует постоять хотя бы пару минут. Я же ненавидел его в такие моменты особенно сильно – мне приходилось держать два утюга.

Радовало одно: скоро конец лета, и эти последние полтора месяца мы забудем как страшный сон. И встретим таких милых и добрых старых учителей в нашем доме в Константинополе. Я даже согласен снова сесть за рояль, лишь бы не бегать с этими мешками за спиной.

Арман, кстати, больше не жаловался на нас Роберу или дяде. А сразу шел к Мастеру. Не знаю уж, что за подход нашел Арман к нему. Но бегать после этого приходилось долго.

Но самое ужасное – вернулись видения, опять нечеткие. Но новые, ведь, мне кажется, я уже привык к тем самобеглым коляскам и огромным, упирающимся в небо домам. В новых же я перемещался в железных птицах по небу или нырял в воде как рыба. И это было страшно и непонятно.

Сам же Мастер бегал рядом с нами, с точно таким же рюкзаком, только наполненным доверху. И самое интересное – его дыхание не сбивалось, да он даже потом, как мне кажется, не покрывался ни разу.

– Это ничего, ребятки, вот в легионе нас гоняли... вы бы совсем обалдели.

Несмотря на то, что нам с Жаком нравились все физические упражнения, периодически мы возмущались. В один из дней отдыха мы сидели на пляже, и я задремал. И вот во сне мне пришло видение или знание – не берусь судить. Такие нагрузки: с камнями, с утюгами вредны для нашего возраста.

Но никакого подтверждения этому в литературе, что имелась на вилле, мне найти не удалось. Пришлось приложить немало усилий в разговоре с дядей Жюлем, объясняя ему то, что мне привиделось. Было сложно, но победа оказалась за мной. Этому значительно помогло простое сравнение систем домашнего обучения в Константинополе и подхода к учебе от Луи и Клода.

Дядя Жюль согласился со мной, и вскоре программа тренировок была пересмотрена. Теперь нагрузки распределялись равномернее, появилось больше времени на отдых и восстановление. Даже Мастер признал, что для детей семи-восьми лет такой подход будет более эффективным.

Конечно, самое большое разочарование было в отсутствии подходящих под наши с Жаком габариты нормальных видов огнестрельного оружия.

Иногда, словно вспышка, накатывало странное чувство – будто мое тело не принадлежит мне. Это случалось внезапно: во время тренировки с мечом или когда я пытался рассчитать силу удара. Мышечная память подводила – движения получались слишком осторожными, словно я помнил другое, более сильное тело.

Пару раз обращал внимание на такое несоответствие, когда Тимофей или Фатех играли на барабанах ритм для боя. Мои руки словно помнили другие, более широкие жесты. Тактильные ощущения тоже менялись – иногда казалось, что я чувствую оружие не так, как должен чувствовать его ребёнок.

Во время бега замечал необъяснимые моменты: прыжок получался чуть ниже, чем рассчитывал, или удар приходился не с той силой, которую я планировал. Будто невидимая граница отделяла мое сознание от полного контроля над телом.

Эти странные ощущения накатывали волнами, а потом так же внезапно исчезали, оставляя после себя лишь смутное чувство нереальности происходящего.

1891 год. Разногласия

К сожалению, все хорошее заканчивается намного быстрей, чем что-то плохое. Вот и нам пора было возвращаться домой. Мне было жаль прощаться с моим Вороном – такое имя я дал своему коню, за четыре месяца на вилле очень к нему привязался.

Конечно, я возвращался домой не один раз, но все визиты были на пару дней максимум. Такое решение мы приняли совместно с дядей и Робером – османская контрразведка свирепствовала, и лучше выждать какое-то время, прежде чем лезть в какие-то авантюры снова.

Моя комната... Как же я по ней соскучился! Но кое-что надо было дополнить и сделать небольшую перестановку. Подготовил список необходимого, среди которого были: глобус большой, набор чертежных инструментов и кое-какие запчасти для сборки доски для черчения – она мне привиделась во сне, захотелось собрать и опробовать.

Забегая вперед, скажу, что на изготовление доски для черчения у меня ушло больше месяца, но вышло просто замечательное приспособление.

Но зато в Ночном дворе начались непонятные движения. Сначала был избит один из «воробушков» Эсера и подкинут к мейхане, под которой был его штаб. А через неделю подожгли один из публичных домов, который платил нам дань.

В один из дней Эсер передал записку, где говорилось, что Ахмед ищет меня для разговора. Конечно, я ждал, когда он попытается прогнуть меня под себя, но не думал, что это наступит так быстро. Брать с собой Жака или Тимофея не имело смысла – в катакомбах их просто зарежут, несмотря на весь опыт моего казака.

И вот, в ближайшую ночь я отправился в катакомбы на встречу. Не нарушая традиций, дал денег беззубому старику. Охрана Ахмеда пропустила сразу, что только усугубило мои подозрения.

Все тот же подвал, охрана и мешки возле стола Ахмеда. В воздухе запах кальяна и крепкого кофе.

– Доброй ночи и долгих лет жизни, Ахмед-ага, – произнес я, про себя добавив: «Да чтобы ты сдох пораньше, погань».

– Мне, Песец, люди жалуются, – ответил Ахмед, который еще недавно поил меня кофе, а теперь вдруг изменил свое отношение.

– На что жалуются твои люди, Ахмед-ага? Я выполняю все, о чем мы договаривались, – произнес я с показным спокойствием.

– Люди жалуются на тебя, Песец. Твои доходы растут, но моя доля – нет, – прорычал Ахмед, сверля меня тяжелым взглядом.

– Ваша доля неизменна, Ахмед-ага, я плачу все, что должен, – ответил я, стараясь сохранить хладнокровие.

Ахмед резко хлопнул в ладоши, и его охрана подобралась словно готовая кинуться на меня. Ахмед же подался вперед:

– Пойдешь вон из Ночного двора, и ни одна банда не возьмет тебя к себе! Оставьте нас вдвоем! – приказал он. Когда охрана вышла, продолжил: – Неизменна? Ты забыл, кто дал тебе крышу? Кто позволил тебе тут крутиться? Пора напомнить! Отдай те точки, что ты забрал у Красного дома, и половину твоего «особого» дохода. Иначе крыша станет тесной. Очень тесной.

Его лицо исказилось от злобы, глаза горели жаждой наживы. Я чувствовал, как в комнате сгущается напряжение, словно перед грозой.

– Я подумаю, Ахмед-ага, – ответил я с ледяным спокойствием, склонив голову в легком поклоне.

Про себя же подумал: «Ты совершил серьезную ошибку, Ахмед. Теперь у тебя есть два врага: я и твоя жадность. И поверь, жадность умрет первой».

Выходя из подвала, я уже знал, что это не просто требование денег. Это вызов, который нельзя оставить без ответа. И я был готов к этому ответу.

На улице я остановился, обдумывая дальнейшие действия. Ахмед явно недооценивал меня. Его жадность и самоуверенность сыграли с ним злую шутку. Теперь нужно было действовать быстро и решительно, пока он не успел укрепить свои позиции.

План начал складываться в моей голове. Нужно было предупредить своих людей, перестроить сеть информаторов и подготовить ответный ход. Ахмед думал, что загнал меня в угол, но на самом деле он только что подписал себе приговор.

Я знал, что эта встреча станет началом конца его влияния в этом районе. И пусть он пока этого не понимает, но очень скоро осознает свою ошибку. А пока... пока нужно было действовать осторожно и расчетливо.

Тревожное чувство не покидало меня. Что-то подсказывало, что Ахмед подготовил запасной план. Его внезапное требование денег было не просто жадностью – за этим стояла более серьезная игра. Он явно рассчитывал на быструю победу, но не учел одного – я никогда не сдаюсь без боя.

Через два дня я понял, в чем заключался план Ахмеда. Он начал распространять слухи о том, что я работаю с османской службой безопасности. Этому надо противодействовать, для чего мне пришлось посетить Эсера.

– Это правда, Песец? – мы сидели в подвале мейханы, в отдельном кабинете, перед которым была еще одна комната с парой бойцов.

– Что правда, Эсер? Ты мой компаньон и друг, неужели я бы тебе не сказал? – я сделал вид, что меня это сильно обидело.

– Прости, Песец, но я должен был спросить.

– Нет, это неправда. Вся моя удача заключается в добытых мной документах и работе твоих воробушков. Я же просто выстраиваю партию так, чтобы мы с тобой остались в выигрыше, – отпив ароматного кофе, я запил его ледяной водой. – Твои воробушки готовы?

– Конечно, мы ждали твоей команды еще после того случая со складами, – Эсер залез куда-то за спину. – Возьми, тут все, что нам удалось раскопать на Ахмеда.

Пришлось задержаться у Эсера чуть дольше, чем планировалось, вырабатывая план по его нейтрализации. Размышления заняли довольно продолжительное время. Я брал бумаги, которые предоставил Эсер, читал, откладывал в разные стопки, потом возвращался к ним и клал уже в другие.

– Смотри, как мы поступим, – Эсер все это время сидел молча, перелистывая какие-то газеты. Теперь я уже знал судьбу Эсера. Мальчик из хорошей османской семьи, его отец держал хорошую лавку и давал сыну хорошее образование, но его казнил паша за якобы связь с повстанцами и отнял лавку. Так он и оказался на улице. – Вот эти слухи надо распустить на улице, денег возьмешь из моей доли за этот месяц.

– Если ты уберешь Ахмеда, на улице начнется хаос. Это не поможет нам вести дела.

– Ты встанешь на его место, – может, мой ответ был излишне жестким. – Слушай дальше. Надо, чтобы воробушки пощипали старую гвардию Ахмеда, его надо вывести из себя, заставить бежать. Я помогу со своей стороны, с этим, – я постучал по отдельной стопке бумаг. – Не тяни, займись сегодня же.

– Я еще не готов, не потяну.

– Ты готов, ты уже больше полугода ведешь наши дела. В этот раз дел станет просто чуточку больше. Просто подумай, кому ты можешь доверять хотя бы на шестьдесят процентов, и поднимай их с низов. Других оставь следить за этими людьми, которых ты возвысишь. У нас все получится.

Мы попрощались, я отправился домой. Мне срочно нужно было пару, а лучше пять человек Робера. Предстояло много грязной работы.

Ночь окутала город своим темным плащом, когда я возвращался домой. Тревожные мысли крутились в голове, словно рой ос над ульем. План по нейтрализации Ахмеда требовал тщательной проработки, и я понимал, что каждое решение может стать роковым.

В воздухе витало предчувствие надвигающейся бури. Редкие фонари отбрасывали тусклые круги света на мостовую, а тени домов казались длиннее обычного. Город словно затаил дыхание, ожидая развязки.

Я шел быстро, но осторожно, постоянно оглядываясь по сторонам. В переулках мерещились тени преследователей, а каждый шорох заставлял вздрагивать. Но это была не паранойя – я знал, что Ахмед не оставит свои попытки.

До дома оставалось совсем немного, когда я заметил движение в одном из переулков. Сердце пропустило удар, но, присмотревшись, я увидел лишь кошку, охотящуюся за мышью. Выдохнул с облегчением, но напряжение не отпускало.

Дома я первым делом отправился к Жюлю. Объяснил, что мне от него нужно. Конечно, он не обрадовался нашей размолвке с Ахмедом, но сказал, что организует все. Наутро, помимо Ибрагима, дом охраняла пара его братьев.

Теплый летний ветер лениво колыхал занавески в комнате. За окном шелестели листья старого клена, создавая приятный аккомпанемент нашему разговору. Где-то вдалеке слышался отдаленный гул города, смешиваясь с птичьим щебетом.

– Я отправил весточку Роберу, думаю, ближайшие пару дней люди будут, – первый раз я увидел, как дядя курит в открытую. Нет, он так-то не скрывался никогда, но обычно это был ритуал. Под бокал хорошего алкоголя, сидя на веранде с книжкой, дядя позволял себе выкурить трубочку.

Легкий ветерок принес аромат цветущих роз с клумбы внизу. Жюль задумчиво выпустил колечко дыма, которое тут же развеялось в воздухе.

– Дорого? – мне было действительно интересно.

– Недешево, но это общее дело. Так что не бери в голову, – он затянулся. – Иди на занятие, Мишель. Как твоя доска?

– Пока ничего не получается. Нужен хороший плотник.

– Может быть, лучше инженер? – Жюль все так же попыхивал трубкой, наблюдая за танцующими в воздухе дымными завихрениями.

– Нет, нужен именно хороший плотник.

– Хорошо, найдем.

И Жюль действительно нашел, не сразу, но нашел такого человека, что понял мой замысел, и работа пошла. От Робера прибыли четыре человека во главе с Мастером.

– Пойдем, Михаэль, расскажешь, что задумал, а мы поможем. – Интересно, этот запах въелся в него на всю жизнь? От мастера, как всегда, пахло порохом и оружейным маслом.

Мы вышли на наш пирс, где шум волн о сваи создавал идеальный фон для серьезного разговора. Чайки кружили над водой, оглашая воздух своими криками.

Я начал излагать мой план. Ребята не перебивали, лишь задавали уточняющие вопросы. Когда я закончил, они предложили варианты, что, на их взгляд, стоит изменить. Я согласился, поняв, что ребята действительно профи. Тем интересней мне становилось, почему они ушли из легиона или не остались в Арконе. Насколько я успел выяснить, человек, отслуживший в легионе пять лет, получал гражданство и хорошие подъемные.

– Да они, наверное, адреналиновые наркоманы. – Что? Кто? Что за адреналиновые наркоманы? – А-а, опять выверты моего сознания.

Ребята были профи, но в разных областях. Мастер, понятное дело, – огнестрельное оружие. Старк, широкоплечий мужчина с глубоко посаженными карими глазами, – мастер ближнего ножевого боя.

Хродгар, бог по работе со взрывчатыми веществами, был самым высоким из четверых, почти белые волосы собраны в хвост, а голубые глаза похожи на льдинки.

Эйнар, смуглый, зеленоглазый, с правильными чертами лица, был профессионалом в захвате зданий и сооружений.

Хотя я не озвучивал, какие именно люди мне нужны, но Робер прислал оптимальную для моего плана команду.

Ребята Мастера приступили к работе практически сразу. В проводники выделили одного из «воробушков» Эсера. Самая большая сложность была в том, что многие из подручных Ахмеда очень редко покидали катакомбы. Их еще предстояло выманить на свежий воздух.

После тренировки мои ноги направились в мастерскую к плотнику. Надо посмотреть, что у него получилось, соответствует ли это моим представлениям и тому, что я видел во сне. Благо, жил он буквально через три дома от нас.

Едва я переступил порог мастерской, как в нос ударил густой, терпкий запах свежей стружки и лака. Где-то в углу тихонько поскрипывал старый токарный станок, а в воздухе витали мельчайшие древесные частицы, танцующие в лучах солнца.

Сказать, что я обалдел, – не сказать ничего. Наверное, надо точнее давать задание. То, что изготовил найденный дядей плотник, больше подходило под определение «произведение искусства», а не рабочий инструмент для инженера.

Передо мной возвышался чертежный стол, который, пожалуй, больше напоминал алтарь какого-то древнего божества. Массивная столешница из палисандра покоилась на гнутых ножках, украшенных излишней резьбой. Серебристые линейки, инкрустированные перламутром, хоть и скользили плавно, но были слишком тяжелы для быстрого черчения. Золотые зажимы, похожие на когти мифического зверя, выглядели красиво, но цеплялись за бумагу, портя чертежи.

В центре конструкции торчал поворотный механизм с бронзовыми шестеренками – слишком сложный и чувствительный к малейшим прикосновениям. Мраморная подставка для инструментов, отполированная до блеска, оказалась настолько тяжелой, что ее невозможно было сдвинуть с места. Потайные отделения для карандашей и циркулей были так хитро спрятаны, что найти их мог только сам Фархад.

Особенно раздражала тонкая резьба по дереву – она цеплялась за одежду и руки. А механизм наклона работал с таким скрипом, что, казалось, разбудит весь квартал.

– Дорогой мой Фархад, твое изделие, безусловно, великолепно с точки зрения искусства. Но... как бы сказать... мне нужен простой вариант для обычного человека. Этот шедевр слишком... помпезен.

Уделив Фархаду пару часов, я подробно объяснил, что необходимо переделать, и внес еще ряд своих предложений. Скрип пера по бумаге сопровождал наши переговоры, пока я зарисовывал нужные изменения. Конечно, он расстроился, ожидая, что я буду в восторге, увидев этого... монстра. Хотя, надо признать, красиво вышло.

Прошло без малого шестнадцать дней, прежде чем нам удалось установить все места и слабые точки в окружении Ахмеда. Очень дорогих дней: команда Мастера хоть и оплачивалась дядей Жюлем, но вот все накладные расходы я взял на себя. Это был обдуманный ход с моей стороны. И вот за эти дни на расходы ушло более двухсот пятидесяти золотых для команды, не считая того, что было запланировано по линии Эсера.

Через два дня решено действовать не потому, что мы полностью готовы, а просто потому, что Ахмед начал мои поиски, а его охрана послезавтра должна смениться на других. Да-да, он периодически тасует свою личную охрану.

Интерлюдия 1890 год. Вилла Робера

Жюль и Робер расположились в увитой плющом беседке, чьи резные колонны отбрасывали причудливые тени на мраморный пол. В воздухе витал аромат турецкого кофе, который они неспешно попивали из изящных фарфоровых чашечек. Рядом на столике поблескивал графин с янтарным коньяком, а в углу беседки лениво курился кальян, наполняя пространство дымком с нотками восточных пряностей.

За окном щебетали птицы, создавая умиротворяющий фон для их беседы. Легкий ветерок колыхал занавески, принося с собой свежесть сада и аромат цветущих роз. Вдали виднелись аккуратно подстриженные кустарники и изумрудная зелень газонов, а над головой раскинулся шатер из виноградных лоз.

Двое мальчиков с увлечением занимались с индусом в синих одеждах, который терпеливо объяснял им что-то, жестикулируя и улыбаясь. Мужчины вели неспешную беседу, к которой был допущен лишь один человек – верный Арман. Но даже он понимал негласные правила: когда Робер делал круговое движение рукой, означающее «слишком близко», Арман тактично отходил подальше.

– Скажи, Жюль, – нарушил молчание Робер, делая глоток кофе и выпуская дым через ноздри, – почему ты приютил этого мальчишку? – Он кивнул в сторону более высокого из двух мальчиков.

– Ты помнишь Рустама? – вопросом на вопрос ответил Жюль, потягивая коньяк.

– Да, конечно.

– Так вот, он попросил обратить на него внимание. И знаешь, в нем есть что-то... недетское, совсем. Ни я, ни Рустам не знаем, сколько ему лет, но вряд ли больше девяти. Со слов Рустама, он не побоялся вмешаться, когда на них с Нисой напали.

– Ну и что? Это же не повод брать его в семью.

– Поводов хватает. Вот тебе несколько навскидку. Первый – Жаку нужен сверстник, иначе я просто загоню внука. Второй – как я уже сказал, этот недетский взгляд. Третье – то, чему Жак учится с пяти лет, Мишель, кажется, уже знает.

– А будет четвертое? Или пятое?

– Возможно, Робер, возможно. Еще нужно проверить.

– Да ты меня заинтриговал, мой друг, – усмехнулся Робер, не отрывая взгляда от детей. В его глазах промелькнуло любопытство, смешанное с настороженностью.

В воздухе повисла пауза, нарушаемая лишь щебетанием птиц, негромкими голосами детей, доносящимися со стороны площадки для занятий, и мерным бульканьем воды в кальяне.

– Ты поделишься? – спросил Робер, затягиваясь кальяном и выпуская дым через нос.

– Не сейчас, Робер, – загадочно улыбнулся Жюль. – Но скажу так: если мои мысли и домыслы окажутся правдой... это будет не просто отлично. Это будет фурор.

– Я очень жду, в любое время дня и ночи, – кивнул Робер, пригубив кофе.

– Хорошо. А пока прошу: если им, – он указал на ребят, которые теперь занимались с башибузуком, как мысленно окрестил его Робер, – понадобится помощь, помоги, если я не смогу.

– Хорошо, друг мой, – согласился Робер.

В беседке снова повисла тишина, нарушаемая только звуками глотков и бульканьем воды в кальяне во время затяжки.

– А откуда взялись эти двое? – наконец нарушил молчание Робер.

– Он их купил на невольничьем рынке, – ответил Жюль, задумчиво глядя вдаль.

– И ты... дал на это деньги? – Робер был искренне удивлен.

– О нет, он их купил сам и на свои, – покачал головой Жюль. – Скажу тебе больше: их проживание в моем доме он оплачивает из своих денег.

– Ого, богатый беспризорник? Это что-то новое, – хмыкнул Робер.

– О нет, это, по всей видимости, его деньги. Я думаю, что во время скитаний до встречи с Рустамом он нашел их. Я же просто помог с обменом.

– Твой протеже стал еще загадочней. А ты говорил с ним? Откуда он? Как его зовут?

– Увы, друг мой, судя по всему, амнезия из-за травмы головы или стресса, – вздохнул Жюль. – Так сказал Арчибальд. Мальчик ничего не помнит. Лучше скажи, что ты видишь?

Жюль не стал уточнять, про кого именно он спрашивает – они были знакомы слишком давно, и Робер догадался сам.

– Мальчишку, – пожал плечами Робер.

– А если внимательно на него посмотреть?

И снова в беседке воцарилась тишина. Только пение цикад и птиц нарушало умиротворенную атмосферу.

– Его движения... как у бойца, – наконец произнес Робер, делая глоток коньяка. – Но как будто он должен быть значительно выше и крупней... Я бы сказал... где-то выше ста семидесяти сантиметров рост, и... нет, дальше не скажу.

– Именно, Робер, – кивнул Жюль. – Но это скоро уйдет. Интенсивные занятия сделают свое дело.

1891 год. Смена

Вот и пришло время для встречи с Ахмедом. Погода словно сама выбрала этот момент – на улице разразилась настоящая гроза. Сильные потоки воды смывали всю грязь с брусчатки улиц, превращая их в сверкающие реки.

«Как эта грязь», – подумал я, глядя на дождевые потоки. – «Вот и мне надо смыть Ахмеда, как эту грязь с улиц».

Мы с Эсером, конечно, тоже не святые. Но у нас все честно: платишь – получаешь защиту от других банд. Не платишь? Ну что ж, это всегда твой выбор. Но мы не пытаем людей, не продаем опиум и не торгуем рабами. Даже простых граждан стараемся не трогать – у нас проблемы возникают в основном с другими жителями Ночного двора.

Там, в темных переулках, мы действуем жестко, но без нужды никого не убиваем. Пожалуй, единственным исключением стало уничтожение Красного дома – после этого необходимость в радикальных мерах практически исчезла.

Но, как ни прискорбно, сегодня нам придется вернуться к таким мерам. Хотя душа противится этому решению, обстоятельства не оставляют выбора. Гроза гремит над городом, словно предвещая грядущие события, а молнии рассекают небо, будто предупреждая о неизбежности предстоящей встречи.

Сегодня настал тот день, когда часть верных бойцов Ахмеда выдвигается на некое важное дело – эту информацию удалось добыть благодаря неутомимым «воробушкам» Эсера. Сам же Ахмед планирует поездку за город к своей любовнице. Их встреча назначена в небольшой мейхане, расположенной всего в получасе езды от Константинополя.

Тем временем тройка опытных бойцов Робера уже выдвинулась навстречу основным силам Ахмеда. Им предстоит предложить воинам два варианта развития событий: либо мирно уйти с дороги и перебраться в другой город, либо...

Параллельно с этим «воробьи» начинают свою работу с остальными приближенными Ахмеда. Их действия должны начаться до того, как он отправится на встречу. И здесь тоже предусмотрены два возможных сценария: либо Ахмед, бросив все дела, останется разбираться с проблемами в своем логове, либо все же решит не отменять встречу. Второй вариант тоже имеет свои преимущества – это серьезно подорвет его авторитет среди соратников.

Все казалось таким простым и логичным в моем воображении. Тщательно продуманный план, каждый шаг просчитан, все варианты учтены. Но, как часто бывает в жизни, реальность оказалась куда более непредсказуемой, чем любые расчеты.

Все пошло наперекосяк с самого начала. «Воробьи» доложили, что основные силы Ахмеда внезапно разделились на две группы, делить ребят Робера не хотелось. Дал команду тройке бойцов действовать с теми, кто остался.

Ахмед не зря больше восьми лет возглавлял Ночной двор одного из самых больших городов мира. Он, как паук, начал созывать своих соратников в свое логово. Что не совсем укладывалось в наш план, но не зря часть наших с Эсером денег шла на подкуп.

Остальных же пришлось тормозить различными способами. Кто-то «случайно» упал в Босфор и захлебнулся, кого-то «нечаянно» ударили по голове бродяги, не признав в нем одного из вожаков. Хотя это было непросто – не признать в человеке с охраной важного деятеля, но золото помогает закрыть глаза даже самым зрячим.

Третьих же, наоборот, отпускали, предварительно хорошенько избив и напустив на них ложные слухи о предательстве. Паника и недоверие начали разъедать ряды Ахмеда, как ржавчина железо.

В логове тем временем назревала буря. Ахмед, окруженный верной дюжиной бойцов, метался как зверь в клетке, пытаясь понять, что происходит. Его паутина рвалась, и он это чувствовал каждой клеточкой своего тела.

Как мне ни хотелось решить все одним днем, но ничего из этой затеи не вышло. Борьба с Ахмедом затянулась почти до Рождества. Он, как настоящий хищник, уходил от моих людей, устраивал засады, поджигал наши склады и другую собственность. Его люди нападали на моих людей и тех, кого мы охраняли.

Мне, Жаку и Эсеру приходилось перемещаться по городу только в сопровождении охраны. Пришлось вызвать еще людей Робера – почти полный десяток, постоянно работали в городе. Еще шестеро охраняли нас, точнее Жака и Эсера, я же обходился Мастером, Фатехом и Тимофеем.

Оба моих башибузука постоянно ругались на меня:

– Михась, рано еще тебе в такие дела лезть, – мне оставалось только кивать, соглашаться и сетовать на жизнь.

Зато дела с моей чертежной доской шли просто замечательно. Фархад за прошедшее время сделал один образец, который меня полностью устроил. И буквально пару недель назад выдал улучшенный вариант, который можно было смело пускать в продажу.

Но тут я полностью доверился не просто «дяде», а Жюлю де ла Марну. В этом был свой значительный смысл: средний брат возглавлял Сен-Сир, младший преподавал в Колледже Генриха Великого (оно же Prytanée National Militaire). Наши будущие места учебы, как я надеялся, а эти двое и их связи обеспечат доступ к научным, военным и другим кругам.

– Мишель, ты сделал замечательную вещь. – Я устроил демонстрацию прямо в нашем доме, разместив свой «Чертежный механизм Мишеля» в гостиной. – Но если продавать в розницу... Какая у нее получилась себестоимость?

– Тут зависит от модели, – я прикинул, что получается. – Если базовая модель, то пятьдесят-шестьде­сят фунтов, чем лучше, тем, естественно, дороже.

– Тогда точно самим продавать не стоит.

– Как не стоит? Мне кажется, она будет пользоваться спросом.

– Конечно, будет, но зачем тебе строить производство? И организовывать все?

– Дядя, я тогда не совсем понимаю.

– Все просто, мы запатентуем твой ЧММ и будем продавать патент.

Он рассказал про патентные отчисления, роялти и многое другое. Вывод неутешительный – я ничего не понимаю в бизнесе. Надо восполнить этот пробел, тем более выходить из дома лишний раз пока вообще не стоит.

Возвращаясь к моему ЧММ (механизму), в перспективе это изобретение может приносить мне до тридцати тысяч франков в год. А если повезет, то и больше.

Дядя попросил изготовить несколько вариантов моей доски – базовую, стандартную и профессиональную. Что и было сделано Фархадом. Жюль с поверенным подготовили все необходимые для патентов документы (да-да, во множественном числе, так как он сразу обозначил, что патенты должны быть по всей Европе и Северной Америке).

После чего Фархад должен изготовить партию в сто штук для отправки в разные страны в качестве рекламы.

За день до Рождества, когда я погрузился в раздумья над своими снами, пытаясь выжать из них еще какую-нибудь полезную информацию, ко мне ворвался Гуннарссон – так, оказывается, зовут Мастера. На улице царила отвратительная погода: даже птицы не решались подать голос без крайней необходимости.

– Собирайся, Михаэль, мы выследили Ахмеда! – Он порылся в карманах и достал два небольших пистолета. – Возьми на всякий случай.

– Как в тот раз, когда мы полночи лазили по катакомбам? – Я взял протянутые стволы. – Что это?

– Дерринджер дабл, – он неопределенно пожал плечами. – Я же не виноват, что ты еще мелкий.

– Нормальный я для своего возраста... наверное, – пробурчал я. Катакомбы за последний месяц стали намного безопаснее – Эсер теперь обосновался в кабинете Ахмеда. Но что самое интересное, ни денег, ни важных бумаг мы там так и не нашли.

– Нет, в этот раз точно вычислили его лежку. Ребята уже движутся туда.

– Эсер знает? Он ключевое звено.

– Конечно. Идем быстрей, время не ждет!

Эти месяцы противостояния с Ахмедом стоили мне огромного количества нервов. Постоянные стычки с его сторонниками, бесконечные переговоры, подкупы, угрозы, а иногда – как я ни старался этого избежать – и кровь. И вот, наконец, как я успел понадеяться, сегодня все должно решиться.

В голове крутились мысли о том, сколько всего произошло за это время. Сколько планов было разрушено, сколько людей пострадало. Но сейчас не время для рефлексии – впереди решающая схватка.

Я быстро собрался, проверил оружие. Дерринджеры оказались на удивление удобными, хотя и непривычными. Мастер, словно прочитав мои мысли, кивнул:

– С ними просто – нажал на спуск, и готово.

Мы вышли в промозглый декабрьский день, и я понял – развязка близка. Вопрос только в том, какой она будет.

Ахмед укрылся на окраине Константинополя, в старом заброшенном доме, который, несмотря на свой возраст, сохранился довольно хорошо. Даже ставни и двери оставались на своих местах, хотя было заметно, что в здании редко бывали посетители. Сейчас же, несмотря на отвратительную погоду, у входа дежурили несколько человек.

Мы затаились за углом, пока люди Гуннарссона занимали позиции. Оставалось дождаться Эсера и двух «воробушков», переодетых под меня.

На мне было кожаное пончо, шляпа с широкими полями и платок, прикрывающий шею и часть лица – наряд, подсмотренный в одной из газет, издаваемой в Северных штатах. Такие же комплекты надели и бойцы Эсера.

Когда они присоединились к нам, пришло время действовать. План был прост, но эффективен: отвлечь внимание часовых, проникнуть в дом и застать Ахмеда врасплох.

Гуннарссон дал знак, и трое его людей, включая меня, двинулись к дому, изображая важную встречу. «Воробушки» в моем обличии должны были создать путаницу, а Эсер со своими людьми – зайти с тыла.

Холодный ветер пронизывал до костей, капли дождя барабанили по шляпе, но сейчас это не имело значения. Все мысли были сосредоточены на предстоящей операции. Ахмед наконец-то загнан в угол, и сегодня его власть над ночным двором должна закончиться.

Часовые у входа напряглись, заметив приближающихся незнакомцев. Один из них сделал шаг вперед, готовый окликнуть нас, но было уже поздно – операция началась.

Старк молниеносным движением выбросил руку вперед – и один из часовых рухнул как подкошенный. Второй еще не успел осознать происходящее, как клинок напарника Старка вошел ему прямо в глазницу. С фланга появился Эйнар, его быстрые и точные удары ножами решили проблему с оставшимися охранниками у фасада.

Но не все шло гладко – люди Эсера упустили одного противника, и тот, истошно крича, успел прорваться внутрь дома, подняв тревогу. Тут же из окон раздалась беспорядочная стрельба. Мастер мгновенно среагировал, схватил меня и швырнул под окна, подальше от линии огня.

Хродгар, не теряя времени, поджег какой-то предмет и метнул его в окно. Раздался оглушительный взрыв, после которого в дом ринулись Тимофей и бойцы Мастера. Фатех, появившийся из-за угла, железной хваткой удержал меня от необдуманного рывка следом.

– Рано... – его голос, как всегда, был спокоен и лаконичен. – Пора...

Я вместе с двумя «воробушками» проник во внутренний двор. У входа лежали несколько человек в неестественных позах. Эйнар удерживал последнего выжившего охранника, прижимая его к земле. Кивком головы он указал на дверь, из-за которой валил густой дым.

Мы втроем шагнули в проем. Помещение было заполнено клубами дыма, повсюду лежали тела и разбросанные мешки. Из-за следующей двери доносились яростные крики – это был наш путь.

И вот он – долгожданный финал противостояния. В комнате маячила фигура Ахмеда и нескольких оставшихся с ним людей. Они еще не видели нас, но в тенях уже затаились бойцы Мастера и Тимофей. За моей спиной бесшумно двигался Фатех.

Ахмед, с обнаженной саблей в руках, прижавшись к стене, размахивал клинком словно безумный. Видимость была отвратительной, но медлить было нельзя. Я поднес губы к небольшому медному рупору:

– Ахмед-ага... Твоя крыша рухнула! – усиленный рупором голос эхом распространился по комнате, словно доносясь отовсюду.

В этот момент охранники Ахмеда один за другим падали под точными ударами невидимых бойцов, вынырнувших из дыма.

Ахмед, услышав мой голос через рупор, замер на мгновение, а затем его лицо исказилось от ярости. Он взмахнул саблей, готовясь к последней битве.

– Кто смеет так говорить со мной?! – проревел он, его голос эхом отразился от стен.

Из дыма появились фигуры моих людей. Они двигались бесшумно, словно призраки. Тимофей, как всегда, был впереди, его движения были точны и расчетливы.

– Вы окружены, Ахмед-ага, – повторил я, на этот раз без рупора, чтобы он понял – я здесь, лицом к лицу. Его взгляд метался от меня к «воробушкам», одетым точно так же.

– А-а-а, Песец! Ну что, иди сюда! Посмотрим, кто победит... Или ты натравишь на меня своих псов?

– Зачем? Я сам с тобой разберусь, – ответил я, сбрасывая с плеч пончо. В руках у меня оказались два клинка, подаренные Фатехом – недлинные, сантиметров двадцать пять, с легким изгибом, напоминающие когти хищника.

Оставшиеся из его людей пытались оказать сопротивление, но их усилия были тщетны. Один за другим они падали под ударами моих бойцов.

Мы закружились друг напротив друга в смертельном танце. Ахмед был опытен, но я двигался быстрее – месяцы изнурительных тренировок с Фатехом и Мастером дали свой результат.

Сделал вид, что поскользнулся, и нарочито неуклюже оступился. Ахмед, опытный боец, мгновенно клюнул на приманку – его сабля описала широкую дугу. В тот же миг я, используя инерцию падения, ушел в кувырок.

Мои клинки нашли свои цели с хирургической точностью: первый – в подколенное сухожилие, второй – по диагонали через бицепс. Ахмед рухнул на колени, его оружие со звоном ударилось о пол.

Я прижал его здоровую руку к полу носком сапога. Наши глаза встретились – в его взгляде читалась смесь ярости и неверия.

– Ты требовал Эсера? – прошипел я. – Он здесь.

В рассеивающемся дыму появилось лицо Эсера – без маски, спокойное, уверенное. Его взгляд был холоден, лишен страха, только трезвая оценка ситуации.

Я повысил голос, чтобы слышали все оставшиеся в живых головорезы Ахмеда:

– Ночной двор устал от твоей жадности и жестокости, Ахмед. Теперь здесь хозяин – Эсер. Он знает правила. Он справедлив.

Эти слова прозвучали как приговор и как акт легитимации новой власти.

Я отступил в тень, делая жест передачи власти. Эсер, не колеблясь ни секунды, шагнул вперед. Его движение было отточенным, профессиональным – быстрый взмах, и все кончено. Ритуал свершился.

Дым окончательно рассеялся. Эсер стоял над телом бывшего хозяина Ночного двора. Мои «тени» растворились в темноте так же незаметно, как и появились. Верные люди Эсера вошли в комнату, начиная наводить порядок.

Тихий, уверенный голос Эсера разрезал тишину:

– Отныне все будет по-новому.

Эра Песца завершилась. Наступила эпоха Эсера.

Ночь еще не миновала свою половину, когда все закончилось. Дождь, словно устав от своего буйства, прекратился, оставив после себя лишь мокрые следы на брусчатке. Мы с Мастером вышли во двор и присели на разбросанные тут и там остатки мебели.

– И как мы тут себе шею не свернули... – пробормотал я, чувствуя, как усталость накатывает тяжелой волной. Несмотря на то, что все произошло быстро, без погони, я вымотался до предела. Даже голова разболелась.

Мастер, не говоря ни слова, достал нож откуда-то из-за спины и начал рассеянно играть с ним.

– Ты хорошо держался, Михаэль, – наконец произнес он.

– Угу, наверное, – ответил я, не скрывая усталости.

– Я вполне серьезно, Михаэль. Когда надоест здесь, езжай в Аркону. Отслужишь в легионе, тебе там понравится.

– Наверное... Гунн. Пока у меня другие планы на жизнь.

Мастер поднял лицо к небу, замер на мгновение. Потом его взгляд обратился ко мне – он долго смотрел, не произнося ни слова.

– Что-то на лице? – не выдержал я.

– Нет, все хорошо у тебя на лице... Просто оно кажется мне знакомым... но не могу вспомнить. Крутится в голове, но не дается.

Вскоре из дома вышел Эсер со своими подручными. Они тут же отошли подальше, оставив нас втроем. Эсер сел неподалеку от меня, вытянул ноги и, как Мастер некоторое время назад, запрокинул голову к небу.

Словно очнувшись от долгого сна, защебетали птицы. Их пение наполнило воздух свежестью и надеждой. Мы сидели молча, наслаждаясь наступившей тишиной. Никому из нас говорить не хотелось. Хотя Мастер был таким же любителем поговорить, как Фатех, и сейчас это особенно чувствовалось.

Рассвет... Он всегда прекрасен, где бы ты его ни встретил – в Константинополе, в пещере, где я провел несколько дней, или в открытом поле. Первые лучи солнца окрасили небо в нежные тона, обещая новый день, новые возможности и, возможно, новые испытания.

В этой тишине, под пение птиц и первые лучи рассвета, я чувствовал, как напряжение уходит, уступая место спокойствию. Все закончилось.

– Песец, – раздался голос Эсера рядом.

Я не сразу понял, что он заговорил – настолько поглотили меня звуки природы: пение птиц и журчание воды, стекающей по лужам.

– А? – очнулся я от своих мыслей.

– Как делить будем добычу? – деловито поинтересовался Эсер.

– Какую? – все еще не мог я включиться в разговор после такого умиротворения.

– То, что Ахмед сюда притащил. Тут и камни, и деньги, и посуда, и какие-то бумаги.

– Завтра разберемся, – решил я. – Неси все к себе. Гунн, отправь двоих с Эсером. Пусть помогут с переноской.

Эсер кивнул, поднялся с места и, бросив последний взгляд на восходящее солнце, направился к дому. Я остался сидеть еще несколько мгновений, впитывая атмосферу наступившего спокойствия

Интерлюдия 1891 год. Аркона

Готланд встретил их прохладой и спокойствием. Ветры с Балтики приносили свежесть, а прибрежные скалы хранили тайны прошедших веков. Болеслав нашел уединение в укромной бухте, где казалось, время замедлило свой бег.

Серые камни, поросшие жесткой травой и мхом, уходили в воду цвета свинца. Воздух был свеж и солон, пах водорослями. Вдали на рейде замер, едва заметно покачиваясь на низкой волне, броненосный крейсер «Громовержец» – стальная гордость арконского флота. Его борта были еще чисты, а значит, корабль еще не вступал в бой. Только на по-настоящему боевых кораблях, прошедших морские схватки, были установлены символические щиты в знак к уважению предков и как отличие. Орудия прибраны, но вахтенные на мостике неусыпно следили за побережьем через мощные подзорные трубы.

У самой воды, на складном походном стуле, сидел двоюродный брат князя, глава «Вранового Ока» Болеслав Харальдссон. В руках у него была дорогая, изящная удочка из карельской березы, но взгляд его, острый, привыкший к анализу, не следил за поплавком. Он уставшими глазами смотрел в туманную даль, мысленно прокручивая карты портов, донесения агентов и пустые, как ему казалось, отчеты из Константинополя. А может, не пустые, ведь что-то его зацепило в поступивших отчетах. Все его мысли были там, где потерялся след семилетнего Бранислава.

Тишину нарушал лишь крик чайки и мягкий, едва слышный скрежет гальки под чьими-то невероятно тяжелыми, но мягкими лапами. Болеслав не поворачивался, он узнал этот шаг – мощный, упругий, уверенный. Из-за гряды валунов появился исполинский поморский волкодав. Его шерсть цвета вороновой стали отливала холодным сизым металлом. Это был молодой кобель, едва достигший двух лет от роду, но уже мощный, с огромной головой и умными, проницательными глазами цвета темного янтаря. Его имя – Сторм – он сам дал ему, когда дарил этого щенка Браниславу. Теперь же, когда не стало Ярополка и Морвенны, а Бранислав пропал, его брат не отпускал от себя этого щенка, как будто это была та связующая нить, что позволяла Святославу не опускать голову.

Только теперь Болеслав поднял голову и обернулся. В нескольких шагах, прислонившись плечом к гладкому, отполированному ветрами валуну, стоял его брат. Его поза была расслаблена, по-охотничьи небрежна, но глаза, как и у его пса, зорки и всевидящи. Простая куртка из плотного сукна не могла скрыть врожденной властности.

Болеслав тут же вскочил на ноги, отбросив удочку. Плечи его сами по себе расправились, спина выпрямилась. Рука сжалась в кулак и с тихим, но четким стуком ударила в грудь.

– Княже!

– Не тянись, брат, – голос князя был глуховат и спокоен, как шум прибоя у скал. Его арконское койне звучало с легким, почти неуловимым норвежским акцентом, доставшимся им от предков. – Не для церемоний сюда пришел. Давай посидим, порыбачим. А ты расскажешь, что там по нашим делам и что можно вынести на совет.

– Как скажешь, Святослав.

Охрана – могучие Йотуны в полевой форме – растворились среди скал, бдительно следя за окрестностями. Их не было видно, но присутствие элитной стражи ощущалось в каждом дуновении ветра.

Князь молча опустился на принесенный ему стул, Сторм улегся у его ног, положив тяжелую голову на лапы. Слуга из свиты, появившись на мгновение из-за валуна, бесшумно поставил рядом небольшой раскладной столик и начал сервировать его скромной дорожной снедью и графином.

Святослав лично налил две рюмки и одну пододвинул к Болеславу.

– Ну? – Только одно слово. Но в нем был весь груз, что навис над ним.

Болеслав медленно сел, взял свою рюмку, но не пил, а лишь вращал его в руках.

– С чего начать? С Бранислава или… – но по глазам брата понял, что все остальное второстепенно. – Отчеты из Константинополя... формально пусты, поиски продолжаются...

– Но? Не тяни кота за подробности.

– Но меня смущает несколько депеш... да хотя бы та, что мы переправили Александру. Не могу объяснить, но чувствую, в ней что-то важное. – Болеслав сделал глоток «зимней слезы» – Я уже отдал оригинал, доставленный агентом, экспертам. Ответ ожидаю не сегодня, так завтра. И меня смущает несколько фактов.

– Ну, делись. У тебя всегда нос держится по ветру.

– Смотри сам. Первое – записку нашему агенту передал мальчишка. Лица агент не видел, но по его ощущениям мальчишке от семи до девяти лет. Второе – на этой акции очень хорошо поднялись пару французских контрабандистов. Умелые, хорошо скрывались, но краешек наши зацепили.

– А что твой агент не мог задержать этого пацаненка, что принес такие вести?

– Да в том-то и дело, этот ... агент был на стажировке, и он ее не прошел. Уже отозвали его сюда.

– Ладно, будет что-то по внуку, сразу ко мне. – Князь разлил по второй. – Найдешь, проси что хочешь.

– Обижаешь, брат, не за награду крестника ищу.

– Прости... не со зла... – Святослав залез во внутренний карман – На, лучше почитай, что родственник прислал.

Князь передал письмо и Болеслав углубился в чтение. Лицо его то хмурилось, то сжимались скулы от злости. А читал Болеслав письмо от Императора всероссийского и прочее Александра Третьего. Где тот хоть и выражает в очередной раз соболезнование, но просит утихомирить «Око» в Константинополе. Ознакомившись с письмом, глава «Ока» сжимал кулаки в бессильной ярости.

– Вот поэтому и надо углубить работу по проекту «Золотые мозги», – выпалил Болеслав. – Да, я знаю, что мы пока зависим от Империи.

– Все верно, они противовес Германской и Австро-Венгерской империям. – Князь поднял руку, чтобы его брат его не перебивал. – Все знаю, и твое мнение по вассалитету тоже знаю. Поэтому и дал тебе добро на использование капитала семьи для этого твоего проекта. Что там по нему, кстати? Покажи, что наши деньги не на ветер.

Болеслав снова сел, его взгляд засверкал азартом стратега, переключившись на дело, которому он посвятил последние три года.

– Деньги работают, брат. Работают так, что Берлин и Париж скоро схватятся за голову.

– Давай по пунктам.

– Хорошо, военные технологии. Наш главный триумф – Джон Мозес Браунинг теперь живет и работает в Ростоке. Он уже не работает на «Винчестер». Он работает на Аркону. Его самозарядный карабин уже проходит полевые испытания. Хайрем Максим пока упрямится в Лондоне, но его главный инженер уже перешел к нам вместе со всеми чертежами станкового пулемета. Мы предложили им то, чего нет ни у кого, свободу, деньги и лучшие сталелитейные заводы в Берглагене. Двигатели. Нам удалось переманить Готлиба Даймлера и Вильгельма Майбаха на заводы в Любеке. Рудольф Дизель... С ним сложнее. Он одержим идеей и хочет полного контроля. Но наши инженеры уже работают над его чертежами, опережая его самого. Мы предложим ему не деньги, а готовый, уже работающий завод под его личное руководство. Думаю, дрогнет.

– Ты делаешь упор только на проекты военного назначения?

– Нет, конечно. Нобель... – Болеслав сделал значительную паузу, видя, как князь поднимаем бровь. – Да, тот самый. Он устал от славы «торговца смертью». Его мучает совесть. Мы предложили ему нечто иное. Полную реабилитацию через жизнь. Его собственный «институт мира» в Тронхейме с фокусом на гражданское применение химии, медицину, сельское хозяйство, строительство. Мы финансируем его премии. В общем, стараемся во всех направлениях – связь, медицина, оптика, и если ничего не случится, то лет двадцать-тридцать – и нас будет не догнать, – он замолчал, переводя дух.

– Браунинг, Нобель... этот, как его, Цейс... здесь... – медленно произнес Святослав, осознавая масштаб. – Ты уверен в их лояльности? Особенно в Нобеле? Это гигантский риск.

– Нобель лоялен не нам, а своей новой совести, – парировал Болеслав. – А это – самая прочная лояльность. Браунинг лоялен своему станку. Цейс – своим линзам. Мы даем им то, чего они больше нигде не получат. Смысл, деньги и отсутствие дураков над душой. Они наши.

Святослав медленно выдохнул. Он взял графин и молча долил обе рюмки до краев.

– За «Золотые мозги», – глухо произнес он. – И за новую совесть господина Нобеля.

– За Аркону, – откликнулся Болеслав.

Они поднесли рюмки ко рту, но так и не сделали глоток.

Резкий, сбивающийся с ног бег и хруст гальки под сапогами разорвали умиротворяющий шум прибоя. Из-за скалы, спотыкаясь и тяжело дыша, вывалился молодой человек в полевой форме офицеров «Вранового Ока», без головного убора, с растрепанными волосами. В руке он судорожно сжимал листок бумаги.

Мгновенная реакция Йотунов была пугающе тихой. Они материализовались из-за валунов, как теневые призраки. Двое взяли бегущего в «железные захваты», третий с обезоруживающей легкостью выхватил у него из кобуры табельный «Ворон» – тяжелый револьвер арконского образца. Молодой офицер, задыхаясь, даже не сопротивлялся.

– Князь! Господин! – его голос сорвался на визгливый фальцет от переизбытка эмоций – Пустите же, срочно!

Болеслав, нахмурившись, встал. Он узнал в нем одного из младших аналитиков лингвистического отдела, того самого, кому передали на экспертизу константинопольскую депешу. – Ослабить хватку, – скомандовал он Йотунам рыком. – Пропустите его.

Стражи отпустили офицера, но остались в полушаге, готовые в любой миг снова нейтрализовать угрозу. Тот, едва переведя дух, пошатнулся к столу и, стараясь вытянуться по стойке «смирно», отчаянно заморгал, пытаясь выговорить слова.

– Ну? Выдыхай, лейтенант, и докладывай, – голос Болеслава был спокоен, но в нем зазвенела сталь.

– Почерк! Господин! Это... это почерк наследника! – офицер, наконец, выпалил, протягивая смятый листок и распечатку с увеличенными, дрожащими детскими буквами.

Воцарилась мертвая тишина. Даже Сторм поднял голову, учуяв резкую перемену в атмосфере.

– Что ты мелешь? – первым опомнился Болеслав, выхватывая листок.

– Депеша! Та, что из Константинополя! Мы ее проанализировали... сравнили с образцами из дневника его светлости, что он вел перед... перед отъездом! Все эксперты единогласны! Без сомнений! Эти вот закорючки в буквах, мы сначала их приняли за помарки... это же его рука! Почерк его светлости Бранислава Харальда!

Святослав замер. Он не двинулся с места, но все его существо, вся его воля, вся тоска прошедших месяцев сконцентрировались на том смятом клочке бумаги в руке брата. Цвет сбежал с его лица, сделав кожу похожей на старый пергамент.

– Ты... ты уверен? – голос великого князя прозвучал тихо и хрипло, будто его горлу перекрыли воздух. – Это не подделка? Не провокация?

– Нет, княже! Клянусь жизнью! – лейтенант был почти в истерике, смесь восторга и ужаса перед открытием. – Мы сверяли нажим, наклон, особенности написания букв «р» и «с»... Это он! Он жив и написал эту записку!

Болеслав, бледный, с горящими глазами, повернулся к брату.

– Мальчишка... который передал депешу... – прошептал он. – Это был он.

1891–1892 год. Легально

Когда с делами в Константинополе было покончено, жизнь приобрела новые краски. Рождественские каникулы мы традиционно провели на вилле Робера, где в этот раз мне посчастливилось познакомиться с его супругой Элен.

Ее внешность поражала классической красотой: горделивая осанка, словно высеченная из мрамора, плавные линии силуэта, высокий выпуклый лоб и идеально очерченный овал лица. В ее чертах читалась порода и аристократическое воспитание.

Элен оказалась не только прекрасной хозяйкой, но и интересным собеседником. Ее познания в искусстве были поистине энциклопедическими. Благодаря ее рассказам я открыл для себя мир импрессионистов – Моне, Дега и других мастеров кисти. Она научила меня видеть в мазках красок глубокий смысл и скрытые послания художников.

Под ее чутким руководством вилла преобразилась. Элен с особым вниманием относилась к каждой детали интерьера, работала с садовниками и оформителями, создавая ту неповторимую атмосферу уюта, которая так располагала к отдыху.

Несмотря на каникулы, мы с Жаком не забывали об учебе, хотя занятия проходили в более непринужденной атмосфере. В свободное время я активно занимался планированием расширения нашего с Эсером бизнеса.

Мы уже приобрели несколько придорожных заведений и начали работу над новым проектом – элитным заведением, куда могли бы заходить не просто купцы или торговцы, а представители высшего общества. Наша цель была ясна – создать место, где информация ценилась бы на вес золота. Ведь кто владеет информацией, тот владеет миром.

Неделя без точных наук пошла на пользу. Я наслаждался каждым моментом этого отдыха, впитывая атмосферу спокойствия и умиротворения. Элен часто присоединялась к нашим конным прогулкам, и эти моменты становились особенно запоминающимися.

Так незаметно пролетели рождественские каникулы – время, наполненное новыми открытиями, знаниями и приятными знакомствами. И хотя деловые заботы ждали впереди, эти дни оставили в моей душе теплый след воспоминаний.

Дома мы вернулись к привычному образу жизни. Ну, обычному для нас, а не для обычных детей, которые попадались нам изредка. Правда, и тех было две категории: воробушки и дети из обеспеченных слоев населения.

Эсер окончательно освоился в Ночном дворе, правда, рабочий кабинет сделал не там, где располагался раньше Ахмед, а в небольшой лавке старьевщика на втором этаже. Имущество бывшего главы поделили на равные четыре части: первые две части нам с Эсером, третью часть отдали Мастеру и его ребятам, четвертая пошла на различные акции для улучшения нашего с Эсером образа. Не знаю, откуда мне пришла в голову эта мысль, но Эсер ее поддержал. Тем самым мы укрепили лояльность Ночного двора к нам.

Денег и различных ценностей было много – Ахмед не занимался ничем, кроме набивания карманов своих и своего окружения. Мы же решили, что у нас будут периодические раздачи еды нуждающимся, арендовали два склада, где любой нуждающийся может переночевать за символическую плату.

В наши планы входило и открытие хамама для нуждающихся, но дело пока застопорилось на разрешительной документации. Местный паша не хотел давать его, а по сумме безвозмездной помощи малоимущей семье паши мы еще не договорились.

В свободное время я начал изучать экономику, читал труды Маркса, Шмоллера и, конечно, Конрада[1] с его системой межотраслевого баланса и циклическим развитием экономики.

Тем временем в городе происходили перемены. На Большой улице кипела работа – там возводился новый доходный дом. Эсер вложил средства в строительство, планируя сдавать квартиры представителям среднего класса. Это должно было принести стабильный доход и укрепить наш статус в обществе. Чуть дальше строилось и наше элитное заведение, так, чтобы не мешать будущим жителям этого дома.

В порту разгружали партию дорогих тканей и мебели для нового проекта. Город медленно, но верно менялся, и мы были частью этих перемен. Морозный январский ветер трепал флаги на мачтах, а портовые рабочие, красные от холода, сновали между кораблями и складами.

А еще я заметил, как постепенно меняется отношение людей к нам. Если раньше многие смотрели с опаской, то теперь все чаще можно было услышать уважительное «господин» вместо привычного «баши». Эти перемены нравились мне куда больше, чем прежняя атмосфера страха и недоверия.

Дело с патентами продвигалось благодаря связям дяди. Мое изобретение уже зарегистрировано во Франции и Англии, сейчас идет процесс регистрации в Германской и Российской империях. На очереди Австро-Венгерская империя, Североамериканские Штаты и Швейцария. Жаль только, что деньгами я смогу воспользоваться, только когда мне исполнится восемнадцать лет. Но это не критично.

Сейчас, когда все более-менее стабилизировалось, мы с Эсером имели довольно приличный доход – около трех тысяч золотых лир в месяц на брата. Точнее посчитать не получалось, так как деньги постоянно вкладывались в оборот. Мой компаньон планировал заняться экспортом различных товаров из Порты в Европу, но там было много подводных камней, поэтому этот вопрос мы оставили на будущее.

Память хоть и не вернулась ко мне, но после изобретения чертежного механизма Мишеля я стал больше анализировать свои сны и по возможности записывал все, что видел. Может привидеться что-то еще, что поможет нам в развитии капитала.

С Жаком же мы решили собрать должок с тех двоих, что однажды заказали его убийство. Я про тех, за которыми следил Жак. Теперь у нас было гораздо больше возможностей прижать им хвост. Но сделать это надо красиво, не просто убить – нет, теперь это не наш метод. Надо сделать все так, чтобы разрушить их привычный мир.

План мести вынашивался тщательно. Мы с Жаком продумали каждую деталь: как использовать их слабости, как ударить по самым больным местам. Воробушки собирали информацию о каждом шаге наших врагов, о каждой их сделке, о каждом тайном счете. Эсер выделил лучших людей для этой операции – тех, кто умел работать тихо и эффективно.

Жак горел этой идеей, его глаза светились предвкушением возмездия. Он часто говорил о том, как важно не просто наказать виновных, а показать всем, что справедливость существует, что за каждое преступление придется заплатить. И эта плата будет куда страшнее простой смерти.

Над этим мы еще активно поработаем, пока же воробушки собирают на них всю информацию, до которой могут дотянуться.

Но если хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах.

Зима сдавала свои позиции, и первые признаки весны уже проглядывали в воздухе. Возвращаясь как-то от Фархада, я несколько раз замечал слежку. Поначалу казалось, что это просто новые соседи, поселившиеся в доме напротив. Но спустя пару недель стало очевидно: следят за всеми, кто входит и выходит из нашего дома.

Это подтвердил «дядя», собрав нас в гостиной одним зимним вечером. Он собрал всех: Артура, Шульца, Эмиля и остальных, не забыв и моих башибузуков.

– Вы все, наверное, обратили внимание на странных личностей, что крутятся вокруг нашего дома, – начал он. – В связи с этим дом пока считается на осадном положении.

– Деда, может, стоит отправить весточку Роберу? Пусть пришлет людей? – предложил Жак.

Дядя задумчиво посмотрел в сторону задернутого тяжелыми шторами окна, зажег и раскурил трубку.

– Завтра еще понаблюдаем, и если надо, отправим. Пока же, может, у меня просто паранойя, – сделав глоток коньяка, дядя продолжил. – Меры безопасности усилим, никому из дома не отлучаться без особой на то необходимости. Оружие держать всегда под рукой. Вас, господа, – он указал рукой на Эмиля и Артура, – прошу покидать дом только через подвал или причал. Приношу свои извинения за эти неудобства.

– Ничего, месье, мы это переживем, – Эмиль, как всегда, оставался элегантным. А Артуру, кажется, вообще было все равно на весь мир.

– Мишель, ты бросай все свои похождения и попроси своего компаньона раскрыть уши. Сдается мне, тучи в Константинополе начинают сгущаться.

Разговор этот оставил тяжелое ощущение, ведь только все наладилось. Занятия шли своим чередом, мы уже втянулись в ритм. Оставались силы на отдых, на шалости. С котом Розалин мы нашли общий язык – всего-то пара недель на отличной сметане и рыбе, и он стал моим лучшим другом.

Когда окончательно стемнело, я, приняв облик Песца, вместе с Тимофеем и Фатехом отправились к базе Эсера. Двигались осторожно, держась в тени, словно призраки или ассасины. Ночной город казался чужим и враждебным, но я привык доверять своим инстинктам.

Тимофей, как всегда бдительный, шел впереди, сканируя местность внимательным взглядом. Его зоркие глаза не пропускали ни одной детали. Фатех держался чуть позади, готовый в любой момент прикрыть нас.

Влажный воздух пропитался запахом дождя и благовоний из многочисленных лавок. Мерцающие огни масляных ламп отбрасывали причудливые тени на мостовую.

База Эсера встретила нас привычной суетой. В его кабинете, как всегда, царила атмосфера восточной роскоши – тяжелые ткани, позолота, резная мебель. Шуршание занавесей от сквозняка создавало дополнительный фон.

Сев за стол, я начал просматривать документы, пытаясь найти связь между недавними событиями. Мысли крутились вокруг вопроса: не мои ли действия привлекли внимание неизвестных? Возможно, кто-то следил за нашими перемещениями, анализировал встречи, изучал связи.

Эсер вошел бесшумно, как всегда. Его появление сопровождалось едва слышным поскрипыванием паркета.

– Думаешь слишком громко, – заметил он, присаживаясь напротив. – Что надумал?

– Слежка может быть связана с нами, – ответил я. – Возможно, кто-то заметил наши передвижения или...

– Или ты просто параноик, – перебил Эсер.

Мы углубились в изучение информации, сопоставляя факты, анализируя возможные связи. Тимофей и Фатех заняли позиции у входа, их присутствие придавало уверенности.

– Эсер, отправь воробушков погулять. Пусть потолкаются на улице, – тихо произнес я, не отрывая взгляда от просматриваемых бумаг.

Эсер кивнул и дал знак своим людям. В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь редким шорохом бумаг и тиканьем старинных часов.

Я продолжал изучать документы, пытаясь найти связь между недавними событиями. И как всегда неожиданно в голове появилась мысль: а ведь все, что я делаю и как себя веду – это не восьми, и даже не десятилетний ребенок. Но сейчас не самое подходящее время забивать этим голову и снова углубляться в самокопание.

За бумагами я просидел почти до утра. В кабинете Эсера, который мы делили на двоих, был установлен мой чертежный механизм, где я чертил всевозможные схемы. Конечно, мне было неизвестно, может, это слежка за дядей или Робером, поэтому мои данные были неполными. Но пока же я отсекал возможные варианты, связанные с нами.

Первые лучи рассвета пробились сквозь тяжелые шторы, окрашивая кабинет в серые тона. Утренняя прохлада пробиралась сквозь щели в окнах, а пение муэдзинов за окном возвещало начало нового дня. Тимофей и Фатех все это время оставались настороже, готовые к любым неожиданностям.

Но ответа о причине слежки так и не нашлось. Надо идти к дяде и показывать ему свои выкладки. Хотя очень не хотелось раскрывать всю нашу разросшуюся сеть, но другого выхода пока видно не было.

Погрузившись в свои мысли, не заметил, как провалился в сон прямо за рабочим столом над своими записями. И снился мне темный зал с большим... наверное, полотном. В нем шла своя жизнь, где мужчина с длинными волосами в темном костюме косил всех направо и налево. Но зацепило меня другое – он расплачивался крупной золотой монетой. Сон был такой яркий и запоминающийся.

Разбудили меня мои башибузуки. Они осторожно трясли меня за плечо, шепча:

– Михась, уже утро. Тебе нужно отдохнуть.

Я с трудом разомкнул глаза, пытаясь отогнать остатки сна. В голове все еще крутились образы того странного мужчины с золотой монетой. Что это могло значить? Может, очередной намек из моего подсознания?

Собрав разбегающиеся мысли, я начал аккуратно складывать свои записи. Нужно было подготовиться к встрече с дядей – показать ему все собранные данные, не раскрывая при этом слишком много информации о наших тайных делах.

Часы показывали раннее утро, но в кабинете уже было светло. Не самое подходящее время идти домой пешком. Фатех еще в своих синих одеждах выделялся даже среди турок. На поиски лодки пришлось отправить Тимофея.

У домашнего причала дежурил один из братьев Ибрагима, низкорослый, бородатый. «Винчестер» в его руках выглядел несуразно, ему бы больше подошел лук или копье.

Первым делом направился к дяде в кабинет, чтобы показать свои выкладки и сообщить, что воробушки Эсера попробуют достать информацию.

Дядя, изучив мои схемы, надолго замолчал, можно даже добавить, что он находился в замешательстве, не до конца осознавая, насколько глубоко мое влияние в Ночном дворе, а ведь я показал ему лишь верхушку айсберга. Легальные доходы от него были скрыты за ненадобностью.

– Иди спать, Мишель, – наконец, сообщил он, – я вижу, ты проделал большую работу. Поговорим, как проснешься.

За прошедшее время я хорошо усвоил – когда дядя говорит таким тоном, спорить бесполезно. Так что, мне ничего не оставалось делать, как идти в свою комнату в сопровождении рыжего разбойника.

Кинул взгляд на стол, заваленный бумагами, – там и мои рабочие записи, и учеба. В этом кажущемся беспорядке я знал, где что искать. Но пора уже сейф себе завести, хороший. Пока же обошелся полумерами, просто разобрался на столе и отправился спать.

После сна мы с дядей провели весь день в изучении моих записей и его возможных просчетов. Вообще, я был крайне удивлен, что он привлек меня к такого рода вещам. Наверное, мне удалось его как-то убедить в своей полезности, возможно, в этом большую роль, как мне кажется, сыграла «Красная линия». Единственным возможным вариантом нашего прокола мы считали след по перепродаже краденого оружия.

Воробушки Эсера за несколько дней смогли накопать только то, что наши новые соседи действительно арконцы. Новое торговое представительство, занимающееся торговлей янтарем. Он стал необычайно популярен в Османской империи последние несколько лет.

К ним постоянным потоком шли люди. На первом этаже в небольшой пристройке они организовали небольшую лавку, торгующую в розницу. А вот оптовых клиентов они уже заводили в дом, это удалось выяснить опытным путем, отправив к ним одного из наших купцов, работающего на азиатской стороне Константинополя. Вели они себя относительно тихо, да, конечно, были от них наблюдатели, но, как я понял, они больше выполняли охранные функции.

Дядя внимательно изучал все донесения, хмуря брови.

– Янтарь... – пробормотал он, перелистывая бумаги. – Слишком крупная рыба для простой торговли.

Я кивнул, соглашаясь с его словами. В кабинете повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь редким шорохом бумаг и тиканьем старинных часов. Мы оба понимали, что за этими стенами скрывается нечто большее, чем просто торговля.

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, я решил еще раз просмотреть все записи. Возможно, я что-то упустил.

Я раз за разом просматривал свои бумаги, искал проблему, но не находил ответа. Что самое плохое, воробушки тоже не нашли ничего нового. Захватить арконцев? Мне кажется, это самоубийство. Поэтому просто будем более бдительны, а документы… их мы пока перепрячем. Можно и нужно заказать сейф для начала. Что и было сделано на следующий же день.

Месяц прошел без происшествий, и жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. Усиленная охрана оставалась на месте – помимо братьев Ибрагима, прибыло еще трое людей от Робера. Дом находился под круглосуточным наблюдением, хотя, как заметил один из легионеров:

– Невозможно всегда быть наготове, человеческий мозг такого напряжения не выдержит.

Я решил отпустить ситуацию и сосредоточиться на текущих делах, лишь изредка обновляя свои записи и схемы. Следы немца, которого мы планировали преследовать, потерялись после несчастного случая с одним из воробушков Эсера. Этот инцидент тоже был отмечен в моих заметках – придет время, и мы за это возьмем плату.

Основное внимание переключилось на учебу и сбор информации по интересующим меня вопросам. Попутно удалось выявить несколько торговцев, вовлеченных в опиумную торговлю. Каждый раз, когда я думал об этом, во мне закипала ярость – нельзя было допустить, чтобы эта отрава распространялась дальше.

Американцы скупали опиум у этих дельцов и переправляли его в Китай, где наваривали огромные деньги. Торговцы богатели с пугающей скоростью, подкупая чиновников и расширяя свою преступную сеть. Это не просто вопрос морали – наркоторговля развращала общество, делала людей слабыми и покорными.

Мои люди вели за ними постоянное наблюдение. Подозрения о подкупе высокопоставленного чиновника требовали тщательной проверки. Если это правда, то мы имели дело с организованной преступной сетью, имеющей влияние на государственный аппарат.

Параллельно я продолжал учиться и собирать информацию по другим направлениям. В голове постоянно крутились мысли о том, как можно пресечь эту деятельность, не нарушая при этом закон и не привлекая лишнего внимания. Прямое столкновение с такими влиятельными людьми могло вызвать серьезный конфликт.

Но одно я знал точно – торговля опиумом должна быть остановлена.

День шел за днем, и ремонт в нашем заведении подходил к концу. Управляющей стала Амира, хотя для этого пришлось приложить немало усилий. Нам показалось, что она станет наиболее подходящей кандидатурой – умная, хорошо образованная, красивая. До открытия оставалось всего пара дней, и Амира уже подбирала девушек на любой вкус и цвет. Но все они стоили неприлично дорого, так как умели не только то, что обычно ждут от девушек в таких заведениях, но и могли поддержать беседу.

Амира и Эсер стали одними из первых, кто увидел во мне не ребенка, а зрелого человека, способного принимать серьезные решения. Их уважение было особенным – они не просто делали вид, а действительно прислушивались к моим словам. Когда я убеждал Амиру присоединиться к нам, она внимательно выслушала сначала Эсера, а потом мои аргументы. Найти ее после разгрома Красного дома было почти невозможно – казалось, она растворилась в городе, как туман на рассвете. Но мы все-таки отыскали ее, и это стало настоящим триумфом нашего сыскного искусства.

Позднее у меня состоялся с ней приватный разговор, мне было крайне интересно узнать, как у нее сложился побег из Красного дома. Но все оказалось даже проще, чем я думал.

– Все просто, Песец, – мы сидели в чайной, пили чай с травами и беседовали. – Когда я поняла, что ты сделал. Я очень быстро собрала свои вещи и покинула Красный дом. Прихватив немного средств, я спряталась у своей тетки. Как оказалось, никто не связывал ее со мной.

– Да, действительно, все просто.

Переезд из логова Эсера в «Ле Кадо[2]» – так мы назвали наше заведение – стал для меня важным шагом. Здесь все было обустроено по моему вкусу, с учетом всех потребностей. Особого внимания заслуживали моя ЧММ и новейший несгораемый шкаф. Кабинет, обшитый пробкой и деревом, создавал идеальную атмосферу для работы в тишине. Он состоял из двух комнат: в одной располагалась рабочая зона, а в другой, скрытой от посторонних глаз, удобно устроились мои башибузуки.

В этих стенах, окруженный всем необходимым, я чувствовал себя по-настоящему на своем месте. Каждый элемент обстановки был продуман до мелочей, создавая идеальное пространство для моих дел и размышлений.

При входе в кабинет взгляд сразу падал на массивную бронзовую лампу с зеленым абажуром, отбрасывающую мягкий свет на стены. Мягкий бордовый ковер приглушал шаги, создавая атмосферу уединения. На полированном столе из темного дерева аккуратно лежали необходимые вещи.

Теплый свет лампы падал на кожаный диванчик для гостей и массивное кресло с высокой спинкой. В воздухе витал легкий аромат сандала от деревянных панелей. Скрытая дверь вела во вторую комнату – штаб-квартиру моих башибузуков.

Конечно, я понимал, что этот кабинет мой всего лишь на год. Да и бываю я тут реже той же Амиры, но искушение побыть один на один со своими мыслями было непреодолимо.

[1] Выдуманный учёный-экономист.

[2] Подарок.

1892 год. Беспорядки

В тот день, по уже устоявшейся привычке, после учебы и тренировок я отправился в «Ле Кадо» поработать. Ничего подозрительного ни мной, ни моими людьми замечено не было. Тимофей и Фатех неотступно следовали за мной, готовые к любым неожиданностям.

Открытие состоялось всего две недели назад, но заведение уже собрало хорошие отзывы. Тут, конечно, большая заслуга моих партнеров: Эсер через «воробушков» подбрасывал приглашения людям из списков, которые дала Амира. Они еще и придумали гениальный ход – подговорили завсегдатаев других заведений распускать слухи о нашем. И пусть за это пришлось доплатить, но результат того стоил – молва о «Ле Кадо» разлетелась по городу со скоростью пожара.

Сегодня я решил закончить работать пораньше, на часах было половина двенадцатого ночи. В «Ле Кадо» яблоку негде было упасть – среди гостей были и местные богатеи, и европейцы со всех концов света. Публика подобралась пристойная, а на всякий случай у нас припасены были пару дюжих молодцев – они и уговорить могут, и силой успокоить, если что.

Убедившись, что все идет по плану, я отправился домой. Завтра предстоял тяжелый день – сдача тестовых заданий для колледжа. Брат дяди прислал материалы, и мне нужно было как следует подготовиться.

Математика и физика давались мне легко, словно я уже знал их раньше. Но география, богословие и латынь представляли собой настоящую головоломку. Нужно было настроиться должным образом, и это беспокоило меня.

Мы уже вышли из заведения, когда прибежал один из подручных Эсера с запиской. В ней говорилось, что наш германец найден в азиатской части города, на заброшенном складе. И не один – этой ночью к нему прибыло несколько человек на разных судах.

Как только я прочел эту записку, в голове сложилась головоломка, которая не давала мне покоя последний месяц, но при чем тут тогда арконцы? Надо срочно идти домой и рассказать все дяде.

– Тимофей, Фатех, срочно едем домой. Ловите экипаж за любые деньги.

Что и было сделано Фатехом, словно почувствовавшим, что от скорости зависит наше будущее. Фатех силой остановил одну из проезжавших мимо карет, выкинув из нее какого-то господина. На возничего шикнул и показал кинжал, на возмущение господина мы не стали реагировать.

Еще по дороге домой обратили внимание на появляющиеся то тут, то там толпы бедно одетых людей.

– Это не к добру. Надо поторопиться, – по дороге домой я поймал одного «воробушка» из тех, кого видел у Эсера, и попросил уточнить, по какому поводу собираются толпы людей. Где находится наш дом, он знает, иногда приносит мне письма от моего компаньона.

Мы подъехали к дому, когда нас догнал этот «воробушек».

– Эфенди... – он запыхался. – Это... не местные... их привезли из глубинки... бить... европейцев.

Его слова повисли в воздухе тяжелым предзнаменованием надвигающейся бури. Тимофей и Фатех переглянулись, их лица стали серьезными.

Мы не успели зайти во внутренний двор, как заметили, что охрана таскает к дверям всякий хлам. Пьер, стоя на крыльце, руководил процессом, выискивая слабые места.

– Мишель, иди к месье, срочно! – бросил он, не отрывая взгляда от двора. – Тимофей, Фатех, помогайте!

– Он в кабинете? – спросил я. Пьер лишь кивнул в ответ.

Не теряя времени, я направился к дяде. В кабинете царил гнетущий полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом масляных ламп. Тени причудливо танцевали на стенах. Дядя и Шульц держали бокалы с коньяком, куря как два паровоза. Жак, бледный и изможденный, сидел на диване.

– Так, ребята, – начал дядя твердым, но тревожным голосом, – в городе творится что-то неладное. На ближайшие два дня переходим на осадное положение.

– Почему именно два дня? Откуда такая уверенность? – спросил я.

– Через два дня прибудет Ив со своими людьми. Либо продержимся, либо уйдем к Роберу.

– А план на эти два дня?

– Укрепляем вход, баррикадируем окна и двери. Дежурим по очереди, стрельбу не начинаем первыми. Шульц, спрячь все яды, уберите все, что может гореть или взрываться.

– Дед, ты правда думаешь, что все настолько плохо? – дрожащим голосом спросил Жак.

– Не знаю, внук, но нужно быть готовым ко всему.

После раздачи указаний я попросил дядю взглянуть на мои записи. Мы остались втроем: я, Жак и дядя. Он изучал мои схемы, хмуря брови.

– Нет, вдвоем они это не потянут, тут что-то другое, – произнес дядя, его лицо казалось изможденным в полумраке.

– Ночью к ним прибыли еще около двух десятков человек, – сообщил я, стараясь скрыть волнение.

– Нет, все сложнее. Им нужен кто-то в верхах Порты, – пыхнув трубкой, сказал дядя. – Но расслабляться нельзя. Держите оружие наготове, Мишель, передай информацию своим башибузукам.

– Хорошо, дядя.

Мы разошлись по своим комнатам, наверное, кто-то назовет меня пессимистом, но я все же реалист. Мне не верилось, что все происходящее сейчас на улицах пройдет мимо нас, поэтому начал готовить тревожный «чемоданчик», который по факту был, конечно, мешком. В него улеглись мои сбережения, важные документы, включая уже оформленные патенты и недавно выправленное мне свидетельство о рождении на имя Мишеля де ла Марна. Отдельно была собрана небольшая сумка с запасом одежды, еды и небольшого количества снаряжения. Проверил подаренные мне Мастером пистолеты «Дерринджер», снарядил их и приготовил запас пуль. Как раз в этот момент в комнату вошел Пьер с винтовкой «Юный ворон» калибра пять и шесть миллиметра и револьвером «Вороненок» производства «Варяг-Верке АГ» четырех с половиной миллиметров. Мелкашки, конечно, но в целом не самый плохой вариант остановить толпу.

– Держи, Мишель, пусть будет. – Сам Пьер был вооружен двумя револьверами «Шамело-Дельвинь» калибра одиннадцать и четыре миллиметра. – Ложитесь поспите, через четыре часа подниму, чтобы нас сменили.

– Хорошо, Пьер, а где запасные патроны?

– Ах да, вот по пачке на каждый ствол, остальное на шкафу в коридоре.

Ночь и день прошли спокойно, не было никаких попыток напасть на наш дом. Но тягучее, нервное ожидание второго дня было хуже открытого боя. Воздух в особняке был спертым и горьким от запаха гари, который ветер изредка доносил из других кварталов. Город жил в лихорадочном сне – до нас доносились отдаленные крики, звон разбитого стекла, треск горящего дерева. Мои воробушки пропали – ни один не принес свежих вестей. Эта тишина была хуже любых дурных новостей.

За обедом дядя был мрачнее тучи. Он почти не притронулся к еде, отпивая глоток вина и прислушиваясь к каждому звуку с улицы.

– Жак, Мишель, – наконец произнес он, отставляя бокал. – Сегодня. Чувствую это нутром. Фатех, Тимофей – сходите, посмотрите вокруг. Тихо. Как тени. Мне нужны не герои, а глаза.

Индус и казак кивнули и растворились в предвечерних сумерках. Они вернулись через час, лица их были невозмутимы, но в глазах читалась тревога.

– Улицы пусты, сахиб, – доложил Фатех. – Люди спрятались за шторами, на улицу не выходят. В переулках копошатся странные личности.

– И народ злой, – добавил Тимофей. – Как волки перед набегом. Ждут чего-то.

Я бегло проверил свой «тревожный чемоданчик» и снаряжение. Холодная сталь «Дерринджеров» в кобурах на поясе и компактный «Вороненок» под мышкой успокаивали. «Юный ворон» стоял прислоненным к притолоке рядом с моим постом.

Этим «чем-то» стал закат. С первыми сумерками тишину разорвал отдаленный, но яростный гул. Он не стихал, а лишь нарастал, приближаясь, как лесной пожар. Затем послышался первый звон бьющегося стекла и дикие вопли – совсем рядом, через несколько домов.

Дядя с соседями озадачились дополнительной охраной нашего района, было нанято около десяти человек. Можно было бы и больше, но просто не было надежных компаний, которые можно было привлечь к этому. Поэтому что дядя, что соседи отрядили своих охранников. С нашей стороны были привлечены братья Ибрагима, сам он расположился возле входа с «винчестером» на коленях.

Мы заняли отведенные нам позиции. Я и Жак – на втором этаже, с видом на парадный вход и, из-за близости каретных ворот, на часть внутреннего двора. Дядя, Пьер и Шульц расположились ниже, контролируя главный вход и подступы к воротам. Жак нервно перебирал свою мелкокалиберную винтовку. Фатех и Тимофей заняли оборону возле каретных ворот.

Первые фигуры показались в конце улицы – нестройная, ревущая масса с факелами и дубинами. Они обрушились на особняк нашего соседа-грека. Мы слышали, как крушат дверь, дикие крики, женские вопли и крики охраны, что пыталась утихомирить эту толпу.

Дождь барабанил по окнам, превращая ночь в кромешную тьму. В кабинете царила гнетущая атмосфера. Масляные лампы отбрасывали дрожащие тени на стены, создавая иллюзию движения.

Дядя Жюль стоял у окна, его силуэт казался высеченным из камня. В его глазах отражался не только свет ламп, но и отблески далеких пожаров.

– Прицел на пятьдесят метров! – раздался его голос, твердый и не допускающий возражений. – Только по конечностям! Эти люди – всего лишь марионетки в чужих руках.

Толпа, опьяненная безнаказанностью, ринулась вперед. Первый выстрел разорвал ночь – арконцы открыли огонь. Один из нападающих рухнул, схватившись за простреленную ногу.

– Никому не двигаться! Следующий выстрел будет на поражение! – прогремел голос с балкона. – Это собственность Великого Княжества Арконского!

– Убирайтесь! – крикнул дядя по-турецки. – Здесь вам не рады!

В ответ раздался яростный рев. Десятки фигур бросились к воротам.

– Огонь! – скомандовал дядя.

Атака захлебнулась, но лишь на мгновение. Толпа откатилась, чтобы собраться с силами. Нас окружили плотным кольцом, из которого доносились звериные вопли.

Дождь застучал по оконным ставням настойчивее, когда дядя позвал нас в кабинет. Воздух в комнате был густым, спертым, пахло дорогим табаком, коньяком и страхом. Два кожаных саквояжа, туго набитых, лежали на дубовом столе как приговор.

– Деньги и бумаги, – прохрипел дядя, его пальцы с белыми костяшками сжали край стола. – Если что-то случится, вы должны доставить это моему брату в Сен-Сир. Любой ценой. Это важнее нашей жизни.

Жак, бледный, с дрожью в руках, выдохнул:

– Деда, а где стража? Почему нет войск?

Дядя медленно повернулся к окну. Его лицо в свете керосиновой лампы казалось высеченным из старого дерева – жестким и изможденным.

– Наверное, это кому-то выгодно, – тихо произнес он. – Младотурки, духовенство, религиозные общины... Да кто угодно. Все они могут быть заинтересованы в этом хаосе.

За окном нарастал шум – уже не просто рев толпы, а четкие, организованные крики, звон оружия, грохот выстрелов. Город сходил с ума, и наш дом был в эпицентре этого кошмара.

Дверь распахнулась, пропустив ворвавшегося Пьера. Его лицо было залито кровью, униформа порвана.

– Месье! – он едва переводил дух, опираясь о косяк. – Толпа прибывает! Не просто чернь... среди них профессионалы! У них оружие... Надо уходить!

Дядя Жюль не отрывал взгляда от окна, где бушевала стихия.

– Арконцы? – жестко спросил он, не поворачиваясь.

– Держатся! – выдохнул Пьер. – Бьют наповал, но их теснят...

Лицо дяди исказилось гримасой решимости.

– Значит, будем держаться. Ив скоро. По местам!

Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с дымом и копотью. Два особняка, наш и арконцев, стали островами в море ярости.

Дом арконцев. Их защита была идеальным механизмом смерти. Ни криков, ни суеты. Только сухие, четкие хлопки выстрелов, повторяющиеся с пугающей регулярностью. Они работали парами: один стрелок, один заряжающий. Выстрел – перезарядка – выстрел. Как часы. Их пули не просто попадали в цель – они находили уязвимые места: щели в баррикадах, мгновения, когда нападавший показывал себя слишком явно. Это была не оборона – это была система уничтожения.

Наш дом. Здесь царил хаос, отчаяние и ярость. Фатех и Тимофей у каретных ворот сражались как загнанные звери. Казак прикрывал индуса, пока тот перезаряжал свой карабин, отстреливаясь от наседавших. Выстрелы, крики, стоны – все слилось в оглушительную какофонию.

И тогда я их увидел. Тех, о ком говорил Пьер. Не просто озлобленная толпа. Двое в темных плащах, двигающиеся слишком уверенно, слишком целеустремленно. Они разошлись в стороны, как по команде. Двое ребят Робера, отстреливающиеся у ворот, даже не успели понять, что произошло. Два почти синхронных выстрела прозвучали, заглушая шум боя. Парни рухнули на мокрые камни, даже не успев издать звук.

Что-то холодное и тяжелое сжалось у меня внутри. Я не думал, не целился – среагировал инстинктивно. «Юный ворон» щелкнул, отдача в плечо. Один из стрелков в плаще дернулся, схватился за плечо и рухнул за груду ящиков. Второй мгновенно отпрыгнул в тень, растворившись в хаосе.

Но было уже поздно. Брешь была пробита. С криком: «Аллах акбар!» толпа хлынула во двор.

– В дом! Все в дом! – закричал дядя, появляясь в дверях с револьвером в каждой руке. Его голос был хриплым, но полным невероятной силы. – Пьер, Шульц – прикрывать отход! Мишель, Жак – ко мне!

Мы отступали, ведя огонь. Фатех и Тимофей встали в дверях, давая шанс отступить Ибрагиму. Нападающие хлынули через калитку и каретные ворота как вода сквозь рухнувшую плотину. Воздух гудел от пуль, свистевших у виска. Не успел я высунуться, чтобы сделать новый выстрел, как подоконник расщепился от попадания пули.

Ибрагим не добежал до порога буквально несколько метров, вздрогнув, он осел у ступенек, темное пятно расползалось по его одежде. Набегающих пока удерживали мои башибузуки, времени на перезарядку уже не было, и они начали работать саблями и кинжалами. Как два бога войны перемалывая нападающих, уже не жалея.

– Бейте насмерть, они почуяли кровь, – прозвучала команда дяди.

1892 год. Беспорядки – 2

Страх, настоящий, леденящий кровь, сковал сердца. Толпа словно обезумела – на место каждого павшего врага вставали двое новых. Фатех и Тимофей чудом успели заскочить внутрь, опередив группу метких стрелков, столь же профессионально действовавших, как те, кто убил ребят Робера.

Град камней обрушился на дом, барабаня по ставням и мебели у окон. С первого этажа дядя с бойцами вели отчаянный огонь. Пьер стрелял из своих револьверов с такой скоростью, что казалось, будто в его руках «Митральеза».

Из окна второго этажа я увидел, как один из атакующих дома арконцев метнул что-то в окно, и через мгновение раздался взрыв. Следом за ним в дом ворвалась толпа, изнутри раздавались выстрелы. Надо не допустить такого броска к нам в дом.

– Жак, видел? – крикнул я.

– Если ты про взрыв – да.

– Смотри, чтобы в нас такой подарок не прилетел.

К нам на второй этаж поднялся Шульц, у него в руках была охотничья винтовка, видно что выполнена на заказ и очень дорогая. Не думал, что наш химик увлекается охотой.

– Подвиньтесь сынки, дайте дяде Шульцу пострелять.

Выгнав меня с насиженного места, он начал методично отстреливать особо ретивых. Подступающих к дому, правда, становилось все больше. С чердака, куда я переместился, мне было хорошо видно прилегающие улицы, заполненные толпами людей, громящих близлежащие дома. Где-то они были уже внутри, где-то хозяева оборонялись, как и мы. Но главное нигде не было видно городской стражи, и это только подтверждало мои и дядины слова о том, что тут замешаны сами турки.

Спустя полчаса пали соседи, я видел, как некоторых из них вытаскивают на улицу и вешают на столбах. Дом арконцев был в огне, но продолжал огрызаться огнем из оружия.

Спускаясь на второй этаж с чердака, я замер. Время словно остановилось. Легкий хлопок, почти неразличимый в какофонии боя, разорвал напряженную тишину. Голова Шульца дернулась, будто в немом удивлении. На виске, там, где фуражка едва прикрывала кожу, расцвела алая точка – маленькая, почти изящная в своей жестокости.

Его глаза, только что прищуренные в прицеле, расширились, словно пытаясь запечатлеть последний миг жизни. Тело, секунду назад полное энергии и решимости, вдруг обмякло, теряя связь с реальностью. Винтовка, дорогая, сделанная на заказ, с глухим стуком упала на пол, когда безжизненное тело сползло с подоконника.

– Шульц! – мой крик утонул в грохоте сражения, словно капля воды в бушующем море.

Жак, застыв у соседнего окна, будто превратившись в статую, увидел эту сцену. Его лицо, мгновение назад полное решимости, теперь напоминало выбеленную известью маску смерти.

Внизу, на первом этаже, развернулся настоящий ад. Дверь, некогда величественная, теперь трещала и прогибалась под яростными ударами бревна. Выстрелы Пьера и дяди стали редкими, словно последние вздохи умирающего – они экономили каждый патрон, целясь наверняка. Снаружи доносились уже не просто крики толпы – командные голоса профессионалов прорезали хаос, беря ситуацию под свой безжалостный контроль.

Я отпрянул от чердачного люка, скользя по ступеням вниз. Нужно было действовать, и быстро. В этот момент входная дверь, не выдержав натиска, с оглушительным треском распахнулась. В проеме, освещенные сполохами выстрелов, возникли искаженные яростью лица нападающих.

Пьер, не дрогнув перед лицом смерти, выпустил последние пули из своих револьверов. Две фигуры рухнули, но их тут же затоптали наступающие.

– Забаррикадировать проход! Мебель! Все, что есть! – голос дяди прорвался сквозь грохот, отдавая последний приказ.

Я разрядил «Дерринджеры» в остатки двери. С такого расстояния пули били точно, и даже сквозь какофонию боя донеслись стоны раненых. Фатех и Тимофей, окровавленные, с разорванной одеждой, схватили массивный дубовый комод и с грохотом опрокинули его перед дверью. Это была лишь отсрочка, но даже в этот момент мы понимали – конец близок.

Я начал стрелять из револьвера поверх баррикады, Пьер продолжал вести огонь. Мои башибузуки, спрятавшись за углом, накладывали друг другу бинты, готовясь к последнему бою.

Ко мне подбежал Жак:

– Мишель, что делать? Их слишком много!

– Ты прав, Жак, надо уходить, – голос дяди, несмотря на свежую рану на голове, звучал твердо. – Идите за саквояжами. Будем прорываться.

Мы бросились к вещам, пока я делал последние выстрелы со второго этажа. В отчаянии я швырнул вниз керосиновые лампы, создавая огненную завесу. В поднявшейся суматохе мне удалось подстрелить еще одного из «профессионалов» – он пытался сбить пламя с плаща, когда моя пуля нашла свою цель.

Моя стена огня дала нам небольшую передышку. Пьер, собрав все лампы с первого этажа, с хладнокровной решимостью выбрасывал их через окно на улицу. Жар и вонь от горящих тел проникали в дом, вызывая тошнотворный спазм в горле.

Мы с Жаком укрылись на первом этаже, судорожно перезаряжая оружие. Дядя, словно последний оплот надежды, раздавал последние патроны. Сегодня ночью развернулся настоящий бой, на который никто из нас не рассчитывал, и даже наши запасы подходили к концу.

– Прорываемся на пирс! Попробуем уйти на лодке. Приготовьте ружья и старайтесь не промахиваться. На воде мы будем легкой добычей, – голос дяди звучал глухо, но твердо. Эти слова не приободрили меня, а лишь нарисовали в воображении жуткие картины расстрела в лодке.

– Пьер, ты знаешь, что делать, – добавил дядя.

– Конечно, месье, – ответил Пьер, и в его глазах мелькнул огонек понимания.

Как оказалось, у дяди был припасен динамит – немного, но достаточно для хорошего взрыва. Жаль было дом, ставший мне по-настоящему родным, но своя жизнь дороже.

– Пьер, дай мне. Не переживай, кину как надо, – Тимофей требовательно протянул руку, и Пьер вложил в нее пару динамитных шашек. – Куда кидать?

Пьер кивнул головой в сторону двери, а сам начал скрупулезно готовить связку из нескольких шашек.

– Дайте мне десять минут. И все будет готово, – произнес он, сосредоточенно скручивая бикфордов шнур.

– Так, ребята, соберитесь. Делайте что угодно, но дайте Пьеру эти десять минут, – голос дяди звучал непривычно спокойно и деловито.

Чтобы выиграть столь необходимое время, я метался по дому, собирая лампы и керосин. Жак делал то же самое.

– Дядя, тебе еще нужен твой алкоголь? – спросил я, задыхаясь от дыма.

– Мишель, зачем он тебе? Да еще и в такое неподходящее время? – дядя на мгновение растерялся от моего вопроса.

Тимофей и Фатех тем временем постоянно перемещались по дому, делая короткие выстрелы и меняя позиции. Они создавали видимость, что нас в доме гораздо больше.

– У него есть огромный плюс – он горит! – ответил я.

Дядя, после короткого раздумья, выдал мне ключ от своего бара, и я бросился за крепким алкоголем. Он должен был отлично гореть.

Какая жалость – превращать в горючую смесь столь благородные напитки! В подвале дяди хранилась настоящая сокровищница: французский коньяк с вековой историей, шотландский виски, выдержанный в дубовых бочках не меньше десятилетия. Теперь эти драгоценные жидкости, каждая из которых стоила состояния, предстояло выплеснуть на пол как обычное топливо.

С тяжелым сердцем я собирал бутылки одну за другой. Каждая из них могла бы украсить стол на торжественном приеме, а теперь превращалась в оружие последней надежды. Коллекционные напитки, бережно хранимые дядей, теперь станут частью огненной завесы.

Собрав все, что могло гореть, я с трудом дотащил драгоценную ношу до входной двери. Там, возле порога, наши защитники держали последний рубеж обороны. Возле черного входа стоял Жак – его боевой вид был лишь маской, за которой скрывалась паника.

– Держись, Жак, скоро все это закончится, – произнес я, но он словно не слышал меня, погруженный в свои страшные мысли.

Дела наши были плачевны. Фатех хромал, приволакивая раненую ногу. Тимофей баюкал перевязанную руку, его лицо было бледным от потери крови. Дядя и Пьер носили следы недавнего боя – свежие ссадины и кровоподтеки.

Я резал ткани и запихивал их в горлышки бутылок, превращая их в импровизированные фитили для огненных ловушек. Каждая бутылка становилась маленьким оружием, готовым встретить врага пламенем.

– Пьер, сколько еще времени? – спросил я, протягивая ему собранные патроны и ружье Шульца.

– Две минуты, не отвлекай, – ответил он, сосредоточенно готовя взрывчатку.

Среди патронов мне удалось найти дробь. Примеряясь к ружью Шульца, я понял, что отдача будет слишком сильной для моего телосложения. Не хватало массы, чтобы выдержать удар. Но в этот момент пришло странное спокойствие – словно инстинкты охотника проснулись во мне.

Винтовку я передал Фатеху – его сила и опыт позволяли эффективно использовать дробовик. Судя по звукам, он уже вел огонь, методично поражая цели.

Поднявшись на второй этаж с парой подготовленных бутылок и украдкой взятой у Пьера динамитной шашкой, я расположился возле тела Шульца. С большим трудом мне удалось приподнять его и облокотить на стол. Несмотря на небольшой рост, его тело оказалось неожиданно тяжелым.

Я устроился рядом с револьвером, методично ведя прицельный огонь. Каждый выстрел был выверенным, направленным на поражение самых опасных целей. Я не спешил растрачивать патроны, стреляя только по действительно угрожающим целям, чтобы не раскрыть преждевременно свою позицию.

Тяжелый, сладковато-прогорклый запах крови и пороха смешивался с едким дымом горящего керосина. Я вжался в пол у окна, стараясь сделать себя как можно незаметнее. Снизу, сквозь грохот и крики, доносился мерный, размеренный стук – Пьер забивал последние гвозди в импровизированный запал для своей адской машины.

«Две минуты», – сказал он мне. Две минуты до конца или до спасения. Что есть две минуты в спокойной обстановке? Ничто. Сейчас же – целая вечность.

Фатех с ружьем Шульца, прижимаясь к косяку двери, поймал мой взгляд и кивнул. Одним молниеносным движением он подхватил ружье, взвел затвор и, не целясь, высунул ствол в пролом окна, выстрелив в сторону входа. Глухой удар, и снизу послышались новые вопли. Индус стрелял на звук, полагаясь на опыт и удачу.

Жак, бледный как полотно, судорожно сгреб в охапку последние патроны с подоконника и швырнул их мне.

– Забирай! Я... я не могу... – его голос сорвался на фальцет. Для восьмилетнего ребенка это было абсолютно нормально, но мое поведение казалось странным – высунувшись в окно, я сделал несколько выстрелов из своего револьвера. Не знаю, попал ли я, но главное было создать видимость присутствия.

Молча подобрав патроны, я затолкал их в карманы. Схватив бутылку, привязал к ней динамитную шашку, поджег и швырнул в окно. Спустя мгновение раздался оглушительный взрыв и крики раненых.

Он кивнул, глаза его были пусты, но ноги повиновались. Он пополз к лестнице, цепляясь за стены.

Я перезарядил «Вороненка», вложив в него последние шесть патронов. И еще шесть осталось для «Дерринджеров». Экономить было бессмысленно.

– Пьер! – проревел дядя снизу. – Кидай!

Но Пьер не отзывался. Снизу донесся яростный, гортанный крик Фатеха, слившийся со звуком сабельных ударов, и тут же прерванный короткой, слитной серией выстрелов из револьвера – такая скорострельность могла быть только у Пьера или тех «профессионалов».

Сердце ушло в пятки. Они прорвались внутрь.

Я вскочил на ноги. Инстинкт самосохранения кричал одно: «Беги!», но поступить так с Пьером я не мог. Поэтому включил режим «Взорвать!»

Схватив последнюю бутылку с тряпичным фитилем, я чиркнул спичкой о чудом сохранившийся коробок. Ткань вспыхнула жадным синим пламенем. Не целясь, швырнул ее в окно.

Спускаясь по лестнице туда, где должен быть Пьер, в полумраке коридора я наткнулся на него. Он лежал на животе, прострелянная спина была ужасна. Но в его руке до сих пор был зажат коробок спичек и рядом валялся кусок бикфордова шнура. Он не успел его поджечь.

Решение пришло мгновенно, холодное и безжалостное. Я выхватил у него спички. «Прости Пьер», – мелькнуло в голове. Чиркнул спичку о грубую поверхность коробка, поднес тлеющий конец к шнуру. Он затлел, зашипел, начал медленно, неумолимо ползи к заряду.

Не знаю, сколько у меня времени, пока шнур не доберется до заряда, но ясно одно – надо делать ноги.

– Мишель! Ко мне! – это орал дядя. Его голос доносился из конца коридора.

Я побежал, спотыкаясь. В дверном проеме наткнулся на Фатеха. Он стоял, широко расставив ноги, преграждая путь. Его сабля была окровавлена, но в груди и животе зияло несколько ран. Он был мертв, но даже смерть не повалила его.

Я протиснулся мимо, сердце сжалось от боли.

– Дядя! Надо уходить! Фатех и Пьер мертвы! – влетая в комнату, я увидел его у окна. Он стрелял в упор.

Он обернулся. Его лицо было спокойным.

– Беги, мальчик. Я прикрою.

Кивнув, я рванул к двери, ведущей в сад. Оборачиваюсь в последний раз: дядя Жюль, прислонившись к косяку, всаживает последние пули в толпу. А в глубине коридора уже пляшет зловещее оранжевое пятно – шнур догорает.

Выскакиваю в сад. Дождь хлещет по лицу. Жак и Тимофей уже у беседки.

– Где дед? – кричит Жак.

– Идет! – вру я, хватая его за рукав. – Бежим!

Мы рванули по темному, размокшему саду. Колючие ветки хлестали по лицу, ноги скользили по грязи. Рюкзак с документами и деньгами немилосердно оттягивал плечи, каждый удар о бока казался укором, еще и саквояж... Я бежал, почти волоча за собой Жака, который спотыкался на каждом шагу. Тимофей бежал позади, тяжело дыша и прикрывая отход.

Сзади, из дома, нарастал гул – это толпа вломилась внутрь. Но почти сразу же его перекрыл новый звук – нарастающий, сдавленный рокот, будто земля сама заходилась хрипом.

– Ложись! – дико крикнул я, с силой толкая Жака в сторону и падая сам.

Мир взорвался.

Не светом и огнем, а сплошным, всепоглощающим грохотом, который выбил из легких воздух и вдавил в сырую землю. Каменная пыль, щепки и что-то теплое и мокрое посыпалось на нас с неба. Особняк де ла Марна перестал существовать. Теперь на его месте бушевал огненный смерч, пожирающий обломки и тех, кто остался внутри.

Я приподнял голову, отплевываясь от грязи. Тимофей уже был на ногах, одним движением подхватив разом обессилевшего Жака.

– К пирсу! – его голос прозвучал хрипло, но повелительно.

Мы побежали дальше, оставляя за спиной адово светопреставление. Казалось, сама ночь выжигала следы нашего прошлого.

Пирс был пуст. Только наша старая рыбацкая лодка, купленная мною за сущие копейки, монотонно постукивала бортом о сваи. Мы с Тимофеем почти на руках затащили в нее Жака и сами рухнули на дно, жадно хватая ртом воздух.

– Греби! Мишель, греби! – скомандовал Тимофей, с силой отталкиваясь веслом от пирса.

Я схватил второе весло, и мы заковыляли в черную, непроглядную гладь залива. Город пылал за нашими спинами, освещая воду кровавым заревом.

И тут из-за угла догорающего сарая на пирс вышли трое. Они шли медленно, не спеша, их темные плащи почти сливались с ночью. Профессионалы. Выжили. Один из них, прихрамывая, поднял руку, прицеливаясь из револьвера в нашу удаляющуюся лодку.

Без мысли, чисто инстинктивно, я вскинул «Вороненка». Рука сама помнила движения. Выстрел. Второй. Один из людей на пирсе дернулся и рухнул. Второй вскрикнул, схватившись за плечо. Третий, не обращая внимания на товарищей, продолжил хладнокровно целиться.

Пуля просвистела у самого уха, шлепнулась в воду. Я потянулся за «Дирринджерами», понимая, что это конец. Лодку качало на волнах, мы были утками в тире.

И в этот момент ночь снова разорвал звук. Но на этот раз – иной. Сухой, частый, стрекочущий, как будто гигантская коса прошла по металлу. Это была не стрельба, это была механическая резня.

Пули ударяли в пирс, поднимая фонтаны щепок, а затем вгрызлись в того, кто целился в нас. Его тело затряслось в немом танце и рухнуло в воду.

Я обернулся.

Из-за мыса, рассекая воду, выходил небольшой, низкий катер. На его носу, за щитом, стоял человек, а над ним дымил ствол многоствольного картечного орудия – митральезы Гатлинга.

Человек у орудия поднял руку в знакомом сигнале. Это был Ив. Так вовремя и так опоздать...

Мы были спасены. Но, оглядывая искаженное ужасом лицо Жака, спокойного Тимофея, свои окровавленные руки, я понимал – цена за эти пять минут жизни оказалось слишком высока.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Читатель, не стесняйся напиши комментарий. Это поможет мне понять нравится вам мое произведение или нет.

Ну и конечно лайк и подписка на меня приветствуются.

Интерлюдия 1892 год. Берлин. Имперская канцелярия. Ночь

Кабинет кайзера Вильгельма II был погружен в тревожный полумрак, нарушаемый лишь треском поленьев в камине и нервным постукиванием пальцев монарха по полированной столешнице. Воздух был густым, спертым, пропитанным запахом дорого табака и несдерживаемой ярости. Кайзер, бледный, с трясущейся от гнева рукой, стоял у карты Европы, его взгляд был прикован к региону Босфора.

– Половину Константинополя в щепки! – его сдавленный шепот был страшнее любого крика. – Тысячи погибших! Европейский квартал в руинах! Османские газеты уже вовсю трубят о «резне, инспирированной иностранными державами»! Султан требует объяснений!

В дверь постучали. Три отрывистых, четких удара.

– Войдите! – проскрипел кайзер, резко обернувшись.

В кабинет вошел не один, а двое. Впереди – сухощавый, подтянутый человек в мундире генерала, с пронзительным взглядом из-под густых бровей и аскетичным лицом. Это был генерал-лейтенант Альфред фон Шлиффен, начальник Большого Генерального штаба. За ним, на полшага отставая, – его подчиненный, начальник разведывательного отдела, с лицом человека, ожидающего казни.

Шлиффен остановился перед столом, приняв безупречную выправку.

– Ваше императорское величество, – его голос был сухим и точным, как удар шпаги.

– Ну, герр генерал?! – кайзер ядовито растянул слова, подходя почти вплотную. – Ваш «ювелирный» инструмент в лице IIIb отдела подарил мне международный скандал! Я требовал тишины, а получил огласку на первые полосы всех газет мира!

Фон Шлиффен оставался непоколебим. Лишь его пальцы слегла пошевелились, сжимаясь в кулаки за спиной.

– Приказ был выполнен, ваше величество. Агент французской разведки де ла Марн нейтрализован. Его сеть парализована.

– Выполнен?! – кайзер всплеснул руками. – Нейтрализован?! Он взорвал себя вместе с полусотней ваших головорезов и устроил такой фейерверк, что теперь даже султан, наш «союзник», шлет мне панические телеграммы! Где ваши доказательства? Где тела?

– Доказательства погребены под обломками его особняка, – холодно констатировал Шлиффен. – Группа захвата, к сожалению, пала на посту. Все до единого. Де ла Марн применил взрывчатку, когда понял, что ему не уйти.

Кайзер замер, его лицо исказила гримаса не просто гнева, а леденящего ужаса перед последствиями.

– Все... пали? – он медленно отступил к столу, оперся на него. – Вы понимаете, что это значит? Теперь у французов будет не просто мученик, а предлог для любого ответного удара! А арконцы... они уже ищут наши следы в этом пожаре!

– Мы предусмотрели меры по дезинформации, – попытался вставить слово начальник разведки, но Шлиффен жестом остановил его.

– Меры... – кайзер горько рассмеялся. – Ваши меры, герр генерал, привели к тому, что тлеющий уголек на Босфоре вы превратили в костер, способный спалить всю Европу. Ваш знаменитый план «молниеносной войны»... – он язвительно улыбнулся, – он, я вижу, начинается с самоубийственных диверсий в тылу будущего противника!

Фон Шлиффен выдержал удар молча. Его лицо оставалось каменным, но в глазах вспыхнул огонь жгучей обиды.

– Мы действовали в рамках данных нам указаний, ваше величество.

– В рамках?! – кайзер окончательно сорвался на крик. – Вы действовали как слон в посудной лавке! Вон! Оба! И приготовьте мне детальный отчет о том, как вы собираетесь тушить этот пожар, который сами и разожгли!

Шлиффен, не проронив больше ни слова, отдал безупречный поклон и развернулся для ухода. За ним последовал его подчиненный. Когда дверь за ними закрылась, кайзер в бессильной ярости швырнул на пол тяжелую пепельницу.

Война еще не началась, но первое сражение в кабинете кайзера было безоговорочно проиграно. И генерал Шлиффен этого не забудет.

Интерлюдия 1892 год. Аркона, Княжеская резиденция

Воздух в кабинете был густым, насыщенным йодом и тяжелым как свинец. Князь стоял возле широко распахнутых окон, в которые врывался соленый балтийский ветер. Светлейший князь Святослав Яромирович стоял спиной к дверям, глядя в бескрайнее море. Святослав по-настоящему любил Вендское море и считал, что оно должно принадлежать только арконцам. Именно поэтому он вкладывал личные средства в продвижение научных исследований, все для величия княжества. Его поза была неподвижной, только правая рука поглаживала набравшего еще роста и массы Сторма.

В дверь вошел, не дожидаясь разрешения, Болеслав Харальдссон Арконский. Его темный, почти черный мундир «Вранового Ока» сливался с сумраком кабинета. Лицо его было суровой маской, но в глазах тлела ярость.

– Брат, – тихо произнес Болеслав, опускаясь в кресло без приглашения. Этикет был отброшен – разговаривали не князь и подданный, а двоюродные братья, связанные кровью и общей трагедией.

Князь медленно обернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, выглядело изможденным. Тени под глазами говорили о бессонных ночах.

– Что там, Болеслав? Пришли депеши из Царьграда?

– Пришли, – коротко кивнул глава «Ока». Он откинулся на спинку кресла, его пальцы коснулись жесткой темной шерсти Сторма. – Все подтвердилось. Наблюдение за особняком французского торговца Жюля де ла Марна было установлено еще месяц назад. Наши люди вышли на него через его связи с контрабандистами. Арендовали дом очень удачно, прямо напротив их особняка. Организовали небольшую лавку по торговле янтарем. В результате наблюдения установили, что один из двух мальчиков, живших у него, почти наверняка был Харальдом. Простое стечение обстоятельств, де ла Марн выдавал его за своего внука. Тем более мальчишек двое, почти погодки.

Князь молчал, его взгляд застыл где-то за спиной Болеслава, в прошлом. Очнувшись, князь дернул шнурок, и через секунду в кабинете показался адъютант князя.

– Николай, принеси нам чая с лимоном... и, пожалуй, коньяку, – дал распоряжение Святослав.

– Один момент, ваше светлейшество.

Пока адъютант выходил, Болеслав продолжил, его голос стал жестче и тише:

– Но начавшиеся погромы все поломали. Город погрузился в хаос за несколько часов. Наш агент, Артур, опытнейший «ворон», оказался в ловушке. Он видел, как толпа, а потом и какие-то... профессионалы, начали штурм особняка де ла Марна.

– И что? – голос князя прозвучал хрипло, его рука замерла на голове Сторма.

– Особняк взорван. Стерт с лица земли. Есть ли выжившие – на данный момент неизвестно. В город введены войска, чтобы утихомирить толпу. Информации почти нет, хорошо, эту удалось получить из первых рук. Артур... выжил чудом. Пуля прошла в сантиметре от сердца. Он не смог продолжать наблюдение, едва добрался до явочной квартиры. Остальные агенты, что были задействованы в наблюдении, погибли. Последнее, что он успел увидеть и подтвердить перед тем, как все началось, – что старший из мальчиков был твоим внуком. Он уверен.

В этот момент вернулся Николай с подносом. Святослав молча наблюдал, как тот расставляет фарфоровые чашки, наливает коньяк в стопки. Тяжелое молчание длилось, пока дверь снова не закрылась.

Князь медленно подошел к столу, взял стопку, но не пил, а лишь сжал ее в руке.

– Немцы? – односложно спросил он, глядя на золотистую жидкость.

– Прямых улик нет. Но почерк... их. Де ла Марн был агентом Франции. Убрать его, воспользовавшись хаосом, – в их стиле. Но они, как обычно, перестарались. Устроили бойню.

– Они знали, – прошептал князь, и в его шепоте прозвучала сталь. Он, наконец, поднял взгляд на брата. В его глазах Болеслав увидел не только горе, но и холодную, беспощадную решимость. – Этот удар был по корню нашего Древа. Снова.

– Не думаю, Святослав. Аналитики говорят, что тут дело в контрабанде оружия и других делах де ла Марна.

– Болеслав, – голос князя приобрел прежнюю властную силу. – Все, что отсталость от IIIb отдела их Генштаба в Константинополе, стереть в порошок. Найти тех, кто отдавал приказ. Я хочу знать их имена. Любой ценой.

Болеслав медленно кивнул, и на его лице на мгновение мелькнуло что-то хищное.

– Уже в работе. «Вороны» не спят. Они найдут. И тогда... тогда Берлин узнает цену за кровь арконских. Только сейчас надо выждать, город похож на потревоженный улей.

– Хорошо, брат, давай выпьем.

Святослав поднял стопку. Болеслав последовал его примеру. Они выпили молча, не чокаясь. Горький вкус коньяка был похож на вкус мести, которую им теперь предстояло готовить медленно, хладнокровно и безошибочно.

1892 год. Цена погромов, план

После того как появился Ив со своей командой, мы втроем вздохнули, если не с облегчением, то по крайней мере без опасения за свою жизнь. Хорошо иметь такой аргумент, как митральеза Гатлинга, только весит она больно много. Иметь бы такую штуку только переносную, к дому бы тогда никто подойти даже не смог.

А так Ив несколько раз открывал огонь по толпе, не щадя патроны, и вот уже желающих поискать на обломках нашего особняка ценности не нашлось. Его матросы, вооруженные револьверами, под прикрытием нескольких человек с ружьями деловито отогнали толпу дальше по району. Ив работал на Жюля и Робера, и сейчас его задача была простой – спасти нас.

Пока они обеспечивали периметр, мы с Тимофеем и Жаком, подгоняемые каким-то животным инстинктом, бросились разгребать завалы у черного хода. Руки были в крови и ссадинах, но мы не чувствовали боли. Мы искали его.

Мы нашли Жюля почти сразу. Он лежал под обрушившейся балкой, прижатый ею к земле. Лицо его было бледным, как мел, но глаза оставались открыты и ясно смотрели на нас. Увидев нас, он слабо улыбнулся.

– Живы... – прошептал он, и в его голосе звучало больше облегчения, чем боли. – Все живы...

– Держись, дед! Сейчас вытащим! – закричал Жак, пытаясь сдвинуть тяжелое бревно.

Жюль медленно покачал головой.

– Ничего уже не поможет, внук. – Он перевел взгляд на меня. – Мишель... Ты всегда был умнее своих лет. Позаботься о Жаке. – Его глаза нашли Тимофея. – Тимофей... Слово казака. Возьми их под свою опеку. Доставьте... документы... моему брату... в Сен-Сир. И... Учитесь. Живите, – его голос ослаб, дыхание стало прерывистым. – Viva la France...

Он больше не дышал. Мы стояли над ним, не в силах вымолвить слово. Тимофей первым опомнился. Он молча разыскал кусок ткани и накрыл им тело старика.

– Мы заберем его с собой, – твердо сказал казак. – Негоже оставлять его здесь, на поругание. Похороним по-христиански.

Ив, подошедший к нам, молча кивнул в знак согласия. Двое крепких матросов освободили тело Жюля и аккуратно, с подобающей торжественностью, подняли, чтобы перенести его на корабль.

В это время кто-то из команды Ива наткнулся на другую находку. Из-под груды битых кирпичей торчала рука в темном плаще. Вытащили одного из «профессионалов». Он был еще жив, но находился в ужасном состоянии: ноги были перебиты, рука неестественно вывернута, лицо представляло собой кровавое месиво.

Ребята Мастера растворились в городе, наверное, у них свое задание. Они проскочили мимо нас, когда матросы Ива отогнали толпу.

К найденному профессионалу подошел коренастый детина из команды с обезьяньими руками. Он не стал ничего спрашивать. Он просто начал работать кастетом и плоскогубцами, которые достал из-за пояса. Быстро, без лишнего шума. От того человека сначала доносились хрипы, потом короткие, сдавленные стоны. Через несколько минут он встал, сплевывая.

– Ничего толкового. Знает только одно имя для связи – некий «господин Ашер», держит таверну «У Золотого Якоря». Их почтовый ящик. Больше – пусто.

Ив мрачно кивнул.

– Значит, докладываем Роберу. Немцы и почтовый ящик «Ашер». – Он обернулся к нам. – Собирайтесь. Час – и мы в море. Плывем к Роберу.

Мы отплыли под покровом ночи. Тело дяди, бережно завернутое в парусный брезент, лежало на баке. Этот молчаливый груз навевал грустные мысли, и шесть часов пути до виллы Робера прошли в тяжелом, давящем молчании. Жак почти не отходил от тела Жюля, я же сидел рядом с ним и старался поддержать как мог. Тимофей стоял у борта, глядя на воду. Ярость кипела во мне, холодная и неуемная.

...Когда судно пришвартовалось у причала виллы Робера под утро, нас уже ждали. Сойдя на берег, я невольно обратил внимание на свежие следы на камнях причала – темные пятна, отдаленно напоминавшие кровь, смытые, но не до конца. На стенах самой виллы виднелись свежие заделанные следы от пуль.

Наши подозрения подтвердились, когда Робер принял нас у себя в кабинете. На его руке была свежая повязка, а за окном виднелись несколько человек с ружьями, патрулирующих территорию.

– На вас тоже напали? – не удержался я, прежде чем начать рассказ.

– Да, два дня назад какая-то банда пыталась взять штурмом мой дом. Но не на тех напали, к сожалению, пленных взять не удалось. – Он бросил взгляд в сторону окна, за которым угадывалось очертание носовой палубы его корабля с печальным грузом. – Так что, кто организовал все это, пока неясно.

Выслушал наш рассказ, выслушал Ива. Помолчал. Потом тяжело вздохнул, снова бросив взгляд в сторону окна.

– Жюль был моим другом и настоящим патриотом Франции. Его смерть – это не только моя и ваша потеря, это потеря для нашей республики. Мы – я и вы, позаботимся, чтобы его похоронили достойно. Но его последняя воля – чтобы вы получили хорошее образование. Чтобы жили. Вы поедете в Марсель, сначала в Сен-Сир и уже оттуда в Ла-Флеш.

– Мы не можем просто так уехать, – тихо, но твердо сказал я. Робер поднял на меня удивленный взгляд. – Мы должны найти этого Ашера. Должны.

– Месть – скользкий путь, мальчик, – покачал головой Робер.

– Это не месть, – вступил Тимофей. Его голос звучал глухо. – Это долг. Казачий долг. Мы не можем оставить пастуха неотомщенным. Дайте нам время закрыть дела в Константинополе. А потом – даем слово, мы сядем на корабль во Францию.

Робер долго смотрел на нас – на меня, полного ярости, на Тимофея, поддержавшего нас, на Жака, который молча сидел в углу, но в его сжатых кулаках читалась та же решимость.

– Ладно, – наконец сказал он. – Два месяца, не больше. Но с двумя условиями. Учиться вы не бросаете. Сюда будут приезжать преподаватели. Математика, языки – все, как было у вас. Жюль этого хотел. Жизнь состоит из потерь, да. Но она так же состоит из обязанностей. Выполните свой долг.

– Хорошо, справедливое условие, – озвучил за всех Тимофей.

Мы же с Жаком кивнули. Два месяца. Мало. Но достаточно, чтобы найти одного-единственного человека по имени Ашер и узнать, кто за ним стоит.

– Пойдемте, покажу вам одно место. Вы там еще не были.

Нам ничего не оставалось делать, как пройти за Робером и его охраной. Мы прошли через сад и отреставрированную оранжерею. Хотя следы боя были и на ней, мастера вставляли новые стекла под руководством Элен. Увидев нас, она всплеснула руками и хотела было подойти, но, увидев жест Робера, остановилась и просто кивнула.

Мы же углубились в парк. Хоть и проводили здесь довольно много времени, но в этой части мы с Жаком еще не были. Пройдя небольшой отрезок, оказались в небольшой дубовой роще. Там, среди неизвестных мне кустов с красными листьями, находилось небольшое строение без окон.

Строение, возникшее перед нами, выглядело как нечто из другого мира – величественная постройка из черного мрамора. Стены, выложенные из отполированных плит, казались почти зеркальными в полумраке дубовой рощи. Каждая плита была идеально подогнана к соседней, создавая впечатление монолитной конструкции, простоявшей здесь веками.

На них, изящно склонив крылья, замерли два белых ангела. Их мраморные фигуры, отполированные до блеска, казались почти живыми. Тонкие линии складок на одеждах, выражение лиц, едва заметные изгибы крыльев – все это было проработано с невероятной точностью.

Отсутствие окон придавало строению загадочный, даже немного зловещий вид. Красные листья неизвестных кустов, растущих вокруг, создавали яркий контраст с темными стенами здания, словно капли крови на черном бархате. Мы с Жаком переглянулись в недоумении – что это за место и зачем Робер привел нас сюда?

Я почувствовал, как Жак бессознательно прижался ко мне плечом. Мы переглянулись, и в его глазах читалось то же недоумение и смутная тревога.

Шаги Робера, уверенно ступавшего к двери, гулко отдавались от мраморных стен, нарушая гнетущую тишину. Его охрана осталась в отдалении, образовав живое оцепление. Остановившись у массивной двери из темного дерева, Робер обернулся. Его лицо в этом месте казалось особенно усталым.

– Жак, ты никогда не был тут. Впрочем, как и ты, Мишель, – его голос прозвучал приглушенно, будто поглощенный самой часовней. Он вставил в замок длинный старинный ключ и с легким скрипом повернул его. – Это ваша фамильная усыпальница. Тут похоронена твоя бабушка, отец и мама. Теперь же тут упокоится и дед.

Из открывшейся двери пахнуло холодом камня и ладана.

– Робер, но насколько я знаю, они умерли не в Порте? – тихо спросил я, вспоминая обрывки рассказов Жюля.

– Все верно, Мишель, – так же тихо ответил Робер, глядя в черный провал двери. – Жюль перевез их сюда. А не показывал... Это было для него невыносимой болью.

– А почему фамильная усыпальница де ла Марнов тут? – не унимался я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

...Робер на мгновение закрыл глаза, будто собираясь с мыслями.

– Потому что раньше эта вилла принадлежала Жюлю и Франсис, твоей бабушке. Это было их место. Их убежище. Я выкупил ее, когда Жюль, сломленный горем, уже не мог здесь оставаться. Но усыпальницу он оставил за семьей. Это было его единственным условием.

Он распахнул дверь шире, и нас окутал холодный, неподвижный воздух, пахнущий камнем, ладаном и вечностью. Тишина внутри была густой, звенящей, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, которые одну за другой зажигал Робер. Пламя выхватывало из мрака величественные очертания склепа.

Мы ступили внутрь, и мраморный пол холодом просочился сквозь подошвы ботинок. Вдоль стен, в арочных нишах, стояли саркофаги, но взгляд невольно тянулся вперед, к главному проходу. В первой нише справа, под изящным мраморным бюстом женщины с тонкими чертами и печальной улыбкой, мерцала табличка с именем «Франсис». Жак замер, вглядываясь в черты лица бабушки, которую никогда не знал.

Чуть дальше, словно храня вечный покой, друг подле друга располагались места их сына и невестки. Их портреты были более строгими, от них веяло трагедией внезапно оборвавшейся жизни.

В самом конце зала, перед небольшим алтарем с иконой в простом окладе, находилось пустое пространство – выровненная площадка из темного камня, ждущая своего часа. Свет от алтарных свеч падал на нее, словно отмечая предназначенное место.

– Вот тут мы и похороним Жюля, – тихо сказал Робер, и его голос мягко растекался под сводами. – Не переживай, Жак. Пока я жив, тут всегда будет порядок. Здесь он обретет покой рядом с теми, кого любил больше жизни.

Мы стояли в молчании, и гнев во мне внезапно уступил место странному, горькому умиротворению. Это не было прощанием – это была клятва, данная в самом сердце. Перед лицом этой вечной тишины ярость отступила, превратившись в холодную, кристально чистую решимость.

Теперь это была не просто месть. Это был долг – перед Жюлем, перед этой усыпальницей, перед всеми, кто лежал здесь и чье спокойствие было нарушено. Мы вышли из склепа, и тяжелая дверь закрылась за нами с глухим стуком. Солнце било в глаза, но внутри меня оставалась частица того прохладного мрака, напоминавшая о цели.

Нас проводили в наши комнаты. Робер прислал слуг – забрать нашу потрепанную одежду и принести свежую, привнести хоть какой-то порядок в наш внешний вид, отражавший внутренний хаос. Пока мы будем отмывать с себя копоть и кровь, другие слуги, тихие и знающие свое дело, готовили тело Жюля к завтрашнему погребению. Робер велел нам попытаться уснуть. Это была не просьба, а приказ человека, понимающего, что завтра потребуются силы. Но сон не шел. Я лежал в чистой постели и смотрел в потолок, и в тишине слышал, как за стеной ворочается Жак. Два месяца. Они начинались сейчас, с этой давящей тишины, отделявшей нас от спокойного прошлого.

Наверное, завтрашнее событие закроет очередную главу в моей жизни. Сначала мальчик в бегах, потом Шахрияр, теперь вот Мишель. Кем я стану дальше? И главное, кто я на самом деле? Пальцы сами нащупали на груди три предмета на одном шнурке. Я достал их. В полумраке комнаты тускло поблескивал старый перстень с загадочным славянским знаком. А рядом лежал тот самый талисман и крестик – словно осколок прошлой жизни. Можно, конечно, показать их Роберу или Тимофею... но не хотелось. Эти вещи были последними ниточками, связывающими меня с тем, кем я был до всего этого. Я сжал в ладони перстень и талисман, ощущая их холодную твердость. Пока они со мной, есть шанс когда-нибудь сложить кусочки этой головоломки воедино.

1892 год. Прощание

Проснулся сам, за окном была еще непроглядная темень. На душе было... тоскливо... если не сказать большего. Ночью снились кошмары. Толпы людей, что хотят растерзать. Я отстреливался, дрался клинками и руками, но они все равно погребали под собой. Вырывался, чтобы снова быть сбитым и снова подняться. Сон не задался с самого момента, как уснул.

А над этой безумной толпой, словно демоны на краю ада, возвышались двое – толстый араб и худой пруссак. Те самые двое из хамама. Возможно, это разыгралась паранойя, но все мое существо кричало об обратном. Мое подсознание, отточенное за месяцы жизни на грани, видело связь там, где разум искал логику.

Эти двое были замешаны в том, что произошло. Я был в этом уверен так же сильно, как в том, что за окном наступит утро. И если это так... они жестоко поплатятся. Эта мысль была единственной точкой опоры в ночи, полной хаоса и страха.

Я встал с кровати, сделал небольшую разминку и подошел к окну. Ночь медленно уходила, уступая место серому, безрадостному рассвету. Сегодня мы похороним Жюля. Сегодня мы официально закроем одну жизнь, чтобы начать другую – жизнь, главной целью которой будет месть. А может, и не только месть. Может быть, и поиск ответа на тот вопрос, что не давал мне уснуть: кто я?

В дверь постучали. Вошел Тимофей. Он был уже одет в свое лучшее, хоть и потрепанное, платье, лицо его было суровым и непроницаемым.

– Проснулся? Пора. Робер ждет.

Я кивнул. Пришло время прощаться. Пришло время становиться тем, кем я должен стать.

Одевшись в вычищенную слугами одежду, я критически оглядел себя в зеркало. Не могу сказать, что был доволен своим видом. В зеркале стоял не по годам рослый мальчик с бледным лицом, на котором резко выделялась пара шрамов с левой стороны. Один – плохо зашитый, второй аккуратный. Слишком взрослый, тяжелый взгляд голубых глаз казался еще глубже из-за этой отметины. Темные, почти черные волосы, жесткие и непослушные, коротко остриженные «под горшок» местным цирюльником, лишь подчеркивали резкость черт. Я был одет в черные шерстяные брюки и темный же пиджак, которые Робер велел подобрать для церемонии. Высокие шнурованные ботинки до колена, надетые на грубые шерстяные носки, казались мне чужими и неудобными. В этом костюме я чувствовал себя переодетым актером, играющим роль скорбящего родственника. Роль, к которой был не готов. Единственное, что казалось своим, – это три предмета на шнурке под рубашкой, холодком прикасавшиеся к коже. Я потянул воротник, поправил галстук, который душил меня хуже петли, и глубоко вздохнул. Пора.

Не знаю, где Робер раздобыл священника для обряда, но он был на месте – седой, сухопарый с усталым лицом, тихо читавший молитвы. Собрались все, кто знал Жюля де ла Марна, но таких набралось человек пятнадцать, не больше. Все же основная часть его знакомых, контрабандистов, информантов и агентов, осталась в охваченном дымом Константинополе или была разбросана по всему свету. Стоя в полумраке усыпальницы, я ловил на себе взгляды этих людей – колючие, оценивающие, быстрые. Они прощались не с буржуа-торговцем, а с резидентом, со своим звеном в большой цепи. И теперь их взгляды с любопытством и насторожённостью изучали нас, пасынков этой опасной судьбы.

Гроб с телом Жюля, облаченным в его лучший сюртук, стоял перед алтарем. Жак, стоя рядом со мной, сжал мою руку так, что мои кости хрустнули, вытянувшись в струнку, смотрел прямо перед собой, но по напряженным жилам на его шее было видно, как ему тяжело. Робер, мрачный и недвижимый, словно одна из мраморных колонн, завершал наш небольшой траурный круг.

Священник закончил молитву. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Робер сделал шаг вперед.

– Он был моим другом, – его голос, глухой и ровный, гулко разносился под сводами. – И он просил меня передать вам... его последнее «мерси». За все.

Больше слов не было. Не было славословий, не было долгих речей. Только короткое, емкое «мерси», которое в устах этих людей значило больше любых панегириков. Матросы Ива подошли к гробу, чтобы опустить его в приготовленную нишу. Я понял, что это и есть самый честный финал для жизни, которую вел Жюль де ла Марн.

Без лишних слов. Без лишних глаз. Только долг, исполненный до конца.

Теперь же нам надо исполнить свой долг перед ним – отомстить и отучиться там, где он хотел. И не просто отучиться, а окончить одними из лучших. Чтобы даже там, на небесах, ему было чем гордиться, и его знакомые и родня сказали: «Жюль, смотри на них!». А еще лучше: «Иди и повтори снова!»

На вилле жизнь быстро вошла в новое, строгое русло. Утро начиналось с зарядки и спарринга; в качестве учителей выступали разные люди из подручных Робера и, конечно, наш Тимофей. После обеда нас ждали братья Клод и Луи Монтань – наши летние преподаватели. Появились и новые лица. Например, тот самый падре, что вел панихиду по дяде, теперь преподавал нам Слово Божье. Естественно, на латыни, которая мне не очень заходила. Я ее понимал, но она была мне чужда – вот зачем мне, по сути, мертвый язык?

Мне куда больше нравились нормальные науки или прикладные занятия, что нам устроил Робер с его наемниками. Стрельба, минное дело, установка различных ловушек – вот это было по мне. Ну или в крайнем случае – подтягивать французский или заниматься живописью с Элен. Занятия же с падре были для меня как игра на рояле – красиво, но бессмысленно.

Особое утешение я находил в конюшне по вечерам. Моего вороного коня я назвал Черным Ветром, хотя ласково звал его Ветерком. В его темных, умных глазах не было вопросов – только безмолвное понимание.

Но больше всего я с нетерпением ждал возвращения Мастера и его команды – не только для учебы, но и чтобы выведать, что им удалось узнать. Я ожидал его сегодня-завтра. Но чуда не произошло. Прошло две недели. В Константинополе потихоньку наводили порядок, а тишина со стороны Мастера становилась все тревожнее.

Не в силах сидеть сложа руки, я нанял лодку и дважды тайком побывал в городе, в том числе на месте нашего дома. Руины уже начали зарастать молвой и забвением. Я разыскал Эсера и попросил его прислать рабочих – разобрать завалы, найти тела Фатеха, Пьера и Шульца, чтобы предать их земле с достоинством. И конечно, попросил его продолжить слежку за теми двумя – толстым арабом и худым пруссаком, – что всплыли в моем кошмаре. Мое подсознание редко ошибается. Если они были замешаны, ниточка, ведущая к Ашеру, должна была начаться с них.

– Мишель, месть – путь в никуда, – он вздохнул. – Поверь мне, вот я отомстил и что мне это дало? Ничего, брат, отпусти.

– Я не могу, Эсер. Это противоречит моей природе, моей вере, если хочешь.

– А какая у тебя вера? Я думал, ты веришь только в золотого тельца? – он с усмешкой раскрыл сейф и отдал мне несколько мешочков с золотом.

– Не только, но какая – я скажу тебе позже, – убирая их со стола к себе в мешок. Кто-то подумает, что я старомоден, но золото меньше подвержено влиянию политики.

– Договорились. Мишель, зайди к Хакиму, у него что-то есть для Песца.

– Спасибо. Как только что-то появится – сразу дай знать.

Если честно, про Хакима я забыл, хотя после первого раза я доставал ему еще несколько безделушек. Где-то уговорами, где-то деньгами, ну а где-то пришлось применять знания, полученные от Артура и Эмиля, – то есть банально выкрасть. Артур в беспорядках не пострадал, успел вовремя уйти в катакомбы, а вот Эмиля застали спящим. Думаю, его вычислили целенаправленно.

Зная, где искать Хакима, я неспешно направился в его любимую чайную, по дороге пройдя по базару. Посмотрел, что продают, какие слухи ходят. А слухи ходили самые разные, но вот все торговцы говорили практически одно: что пострадало много иностранцев, и многие из тех, кто остался, думают об отъезде. И что Великий Султан Абдул-Хамид II собирает всех значимых иностранцев на прием с целью не допустить их отъезда из Порты, ведь они увезут с собой не только наличный капитал, но и возможные инвестиции в экономику. Интересный ход, подумал я. Страх – не лучший клей для удержания союзников, но иногда – единственный.

Потолкавшись на рынке еще минут двадцать и по привычке стянув пару кошельков у слишком самоуверенных купцов, я направился к Хакиму.

Чайная была полна народу, как всегда, дыма и тихих разговоров. Хаким сидел в своем углу, медленно потягивая из крошечной чашки. Увидев меня, он лишь чуть отодвинул вторую, уже налитую.

– Салам алейкум, Песец. Слышал, тебя ветром сдуло.

– Временами сдувает, временами приносит, – отозвался я, садясь. – Долгих лет тебе, достопочтенный Хаким.

– Садись, выпей со мной чая и расскажи, куда уносит тебя ветер. – Старик налил в мою пиалу густой зеленый чай.

– Ветер гуляет по всей благословленной земле Аллаха. Так и я хожу за ним.

– У меня к тебе просьба. Пусть ветер занесет тебя к Рашид-паше. У него есть интересная вещь для меня. – Голос Хакима, как всегда, был неспешен.

– Неинтересно, Хаким, прости. Но у меня сейчас другие дела. – Раньше я никогда не перебивал его. Но сейчас мне действительно была неинтересна вся эта суета.

– И все же, Песец, я настойчиво прошу тебя посетить дом Рашида. – Я уже хотел перебить его снова. – Не перебивай! Я думаю, ты там найдешь то, что заботит тебя последние дни.

– Ты что-то знаешь? – во мне все напряглось.

– Слухами земля наша полна, Песец. Просто послушай старика и сделай выводы. – Он сделал глоток, и его глаза сузились. – Говорят, паша в последнее время окружил себя странными советниками. Один – упитанный торговец из Дамаска. Другой – худой франт, пахнущий прусским табаком. Они шепчут ему на ухо, а он, старый дурак, слушает. Может, ветер и тебе там что-то прошепчет.

Лед сжал мне грудь. Толстый араб и худой пруссак. Они были здесь, в самом логове. Хаким смотрел на меня поверх чашки, и в его взгляде читалось немое предупреждение. Это была не просьба. Это было указание.

– Где дом Рашида-паши? – спросил я, отпивая горький чай.

– Ветер дорогу покажет, – усмехнулся старик. – Но смотри, Песец, не обожгись. Тот дом сейчас – осиное гнездо.

Я допил чай и встал. Дело приняло новый, неожиданный оборот. Охота начиналась. Но идти в «осиное гнездо» вслепую было бы безумием, достойным Жака, но не меня. Мне нужны были глаза, уши и план. Мне был нужен Артур.

С ним у нас был обговорен тайник на такой случай – маленькая, ничем не примечательная конторка писца недалеко от старого генуэзского дока. Туда я и отправился, стараясь не привлекать внимания, растворяясь в толпе. Каждый шаг по мостовой отдавался в висках настойчивым стуком: «Ашер... паша... Немцы...». Пазл начинали сходиться, и картина, которая складывалась, обещала быть куда мрачнее и опаснее, чем я думал.

Найти Артура оказалось намного сложнее, чем я предполагал. Везде, где он должен был быть по нашей договоренности, я находил лишь пустые, пыльные помещения, пахнущие мышами и забвением. Город был наводнен стражей; то и дело приходилось прижиматься к стенам, замирать в арках, сливаться с толпой. Хорошо, что за последнее время я довольно неплохо изучил катакомбы – эти темные, сырые артерии под городом не раз спасали мне кожу.

В одном из тайников, за рыхлым кирпичом в стене старого колодца, мне, наконец, повезло. Там лежала записка, зашифрованная нашим с Артуром шифром. Расшифровав дрожащими от нетерпения пальцами, я узнал, что искать его надо на самой окраине Константинополя, в районе Балат.

Добирался я туда долго и с трудом. Никто из возниц не хотел брать седока – маленький, слишком чисто одетый для тех мест мальчик вызывал у них подозрения. И это было понятно. Балат встретил меня не вонью нищеты, а густыми, сладковатыми ароматами, витавшими в узких переулках. Воздух был тяжелым, настоянным на запахах опиума, дорогих духов и чего-то еще, темного и пряного. Здесь не было кричащей бедности – были уютные, с наглухо закрытыми ставнями дома, откуда доносилась приглушенная музыка, и томные тени, скользившие в полумраке. Это был район пороков, тщательно упакованных в обертку роскоши, где за фасадом скрывались опиумные курильни и игорные притоны.

Выяснилось, что адрес, указанный в записке, значился как дом старьевщика, но на деле это было нечто иное. Мне удалось узнать, что за этой вывеской скрывалась одна из таких курилен – место, куда богатые горожане и иностранцы приходили терять самих себя в клубах дыма. Подходя к этому мрачному месту, я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Артур выбрал себе укрытие, где его вряд ли бы стали искать. Но если он был здесь, значит, боялся не на шутку.

Вот там я увидел не человека, а настоящую гору. Это был просто огромный китаец, мне кажется, больше двух метров ростом и двух центнеров весом. Служила эта гора привратником этого заведения.

– Конспирация у них никакая, – пришла мне в голову мысль.

Этот человек-гора никак не хотел меня пускать внутрь. Я пробовал с ним ругаться на турецком, французском, английском и даже на латыни. Но все было тщетно – он просто меня не понимал. И так бы это и продолжалось, если бы в какой-то момент он не позвал древнего, как этот мир, китайца, высушенного словно его забыли лет на десять на солнце.

– Что вам угодно, молодой человек? Почему вы ругаетесь? – Его тон, одежда – все выдавало в нем если не владельца этой богадельни, то как минимум человека не последнего в местной иерархии.

– Меня тут ожидают, – не моргнув глазом, сообщил я.

– Позвольте спросить, кто?

– К сожалению, – тут я подумал, что стоит проявить вежливость, – не могу знать, как вас зовут. Но что еще печальней – не знаю, как представился мой спутник. Давайте я вам его опишу. А если он у вас есть, вы меня проводите к нему.

– Зовите меня мистер Цзэ Юй. Что же, давайте попробуем.

Вопрос только – как мой знакомый выглядит сейчас? «Давай мыслить логически: если он прячется, то в своем обычном облике он точно не будет». Окинув взглядом проходящую в заведение публику – людей в разной степени отрешенности и опьянения, – я сделал вывод.

– Мужчина, выше шести футов роста, трость с набалдашником в виде головы змеи. Усы на английский манер. Седой как лунь, глаза голубые.

Старик Цзэ Юй медленно кивнул, его лицо не выразило ни удивления, ни признания.

– Описание... довольно общее для этих мест. Но одного господина оно напоминает. Он предпочитает кабинет в глубине зала. Следуйте за мной.

Я ожидал, что меня сразу проводят к Артуру, но мы проходили комнаты, где лежали и сидели странные личности. Многие из них курили опиум, кто-то спал в неестественных позах, уставившись в потолок затуманенными глазами. Меня отвели в небольшое помещение размером два на два метра и предложили присесть. Мне ничего не оставалось делать, как выполнить вежливую просьбу-приказ.

Цзэ Юй приказал подбежавшему мальчонке принести мне зеленый чай, что тот выполнил буквально за пару минут. Но пить его я все же не решился, а еще подумал, что больше без Тимофея или еще кого-нибудь никуда не пойду.

Минуты бежали за минутами, а я все сидел и ждал. Даже пару раз принюхивался к принесенному мне напитку, раздумывая – попробовать или нет. Но все же решил, что оно того не стоит. Непонятно, подмешали туда что-то или нет.

И вот, когда мое терпение уже было на грани того, чтобы лопнуть, а я, соответственно, морально готовился уйти, объявился Артур собственной персоной. Он сильно опирался на свою трость, и это была не игра. Ему действительно не так легко давалось перемещение. Лицо его было бледным и осунувшимся, под глазами залегли темные тени.

– Привет, Мишель, не ожидал тебя увидеть, – его голос звучал устало, но в глазах мелькнуло облегчение.

– Как видишь, я тут. И я искал тебя, – я оглядел его с ног до головы. – Что случилось? И почему здесь, в этом... месте?

Артур тяжело опустился на циновку напротив, поставив трость рядом.

– Это случилось во время погромов. На меня напали. Не грабители, Мишель. Профессионалы. Я чудом ушел, но получил пулю в ногу. Пришлось сменить все – внешность, убежище. Это место... они здесь не станут искать старого грека-антиквара. Здесь я – британский коллекционер, пострадавший от грабителей.

Он помолчал, переводя дух.

– А теперь скажи, зачем ты рисковал, чтобы найти меня? Дело не только в том, чтобы проведать старого друга, верно?

Я кивнул, наклоняясь ближе и понизив голос до шепота.

– Нет. Я нашел ниточку. Точнее, как минимум две, но мне нужна твоя помощь, чтобы их проверить.

– Наверное, есть и «но»? – он усмехнулся. – Проще работать с людьми втемную, не посвящая их в свои планы. Но от Артура будет больше пользы. Ведь я прав, Мишель?

– Прав, конечно, прав. Есть, как не быть. Ну, слушай...

Артур, кстати, спокойно пил принесенный чай. После того как он выпил пару чашек и я промочил свое горло, он спросил:

– Как там Жак? – он крутил в руках пустую пиалу, размышляя о том, что я ему поведал. – Держится?

– А у него есть варианты? Мы остались с ним вдвоем, если не считать Тимофея.

– Сам-то как?

– Нормально. Лучше скажи – возьмешься? – от его ответа зависел весь дальнейший план.

– Если бы не то нападение, то я бы отказался. Но сейчас я хочу разобраться, кто меня заказал и почему. Поэтому я в деле. Но... – он посмотрел на меня прямо. – Мне понадобятся средства. В банк я пока идти не могу.

– Без проблем. О какой сумме идет речь?

– Триста фунтов. Мне нужны люди, информация и оружие. Не те игрушки, что ты носишь, а что-то посерьезнее.

Сумма была большой, но не заоблачной. Триста фунтов – для кого-то целое состояние, для меня же это был лишь первый шаг к исполнению долга. Я достал из внутреннего кармана три толстых мешочка и положил на низкий столик между нами.

– Здесь пятьдесят. Остальное – когда подтвердишь, что ниточки ведут, куда надо. И Артур... – я посмотрел ему в глаза. – Один из тех, кого мы ищем, – высокий и худой, пахнет Пруссией. Если он окажется тем, кто стрелял в тебя... он твой.

Артур медленно кивнул, его пальцы сомкнулись вокруг мешочков.

– По рукам. Теперь расскажи подробнее про этого «Ашера» и пашу. Нам нужно начать с чего-то одного.

Немного поболтав о том о сем и договорившись о следующей встрече, я покинул заведение мистера Цзэ. Не могу сказать, что мне там понравилось. Мне кажется, я с головы до ног провонял этим приторным опиумом и чужими пороками.

На обратном пути я намеренно прошел мимо «Золотого якоря». Название громкое, но заведение... третьесортное, если судить по публике, сновавшей у входа. Сам я туда не заходил, наблюдая из темного переулка. Но личности туда входили самого бандитского толка. Мне кажется, даже у Эсера в подчинении нет такого отребья. «Почтовый ящик» профессионалов оказался идеальным прикрытием – кто станет искать следы немецких агентов в злачном месте, куда порядочный человек и нос-то не сунет.

«Ну, Эсер знает, что делать», – подумал я. Осталось дождаться от него информации и сопоставить с тем, что накопает Артур.

По дороге к причалу мне удалось поймать знакомого «воробушка». Сунув ему в руку монету и свернутую записку для Эсера, я прошипел:

– Передай шефу. Нужно навести справки о доме Рашид-паши. Где он, я не знаю, но думаю, Эсер найдет.

...Мальчишка кивнул и растворился в толпе быстрее, чем я успел моргнуть. Плести эту паутину было одновременно опасно и захватывающе. Возвращаясь на лодке к вилле, я чувствовал не облегчение, а зудящее нетерпение. Шестеренки начали вращаться. Но спешить было некуда – я смогу начать собственные вылазки не раньше, чем через три-четыре дня, когда получу от Эсера расположение дома Рашид-паши. До тех пор оставалось лишь ждать.

Лодка причалила, и я ступил на знакомый пирс, снова ощущая на себе роль Мишеля де ла Марна. Как будто в насмешку, сейчас меня ждало не менее суровое испытание – очередные экзамены от братьев Монтань. Жизнь, казалось, состояла из двух параллельных реальностей: в одной я был учеником, зубрящим латынь и математику, а в другой – охотником, выслеживающим тени в подворотнях Константинополя. И пока шестеренки расследования медленно поворачивались, мне предстояло доказать, что я состоятелен в обеих.

1892 год. План мести

Конечно, Жак приставал ко мне после каждого возвращения с расспросами о том, что удалось узнать. Я видел, как его глаза разгораются мрачным огнем, а все существо напрягалось в едином порыве – жажде мести, что медленно, но верно погружала его на грань.

– Жак, брат мой, – мы сидели в нашей общей комнате, и я положил руку ему на плечо. – Я не прошу тебя отпустить ситуацию. Но я прошу тебя подходить к ней с холодной головой. Горячая ненависть ослепляет. А нам нужна ясность.

– Мишель, ты не понимаешь! – он сжал кулаки, и его голос дрогнул. – Я хочу крови. Хочу, чтобы они умылись ею. Все, кто причастен к гибели деда и Пьера.

– Я все понимаю. Мы отомстим. Обещаю тебе.

Такие разговоры у нас случались если не каждый вечер, то почти через день. В остальное время мы оба с головой уходили в тренировки, пытаясь заглушить боль действием. Я шлифовал подрывное дело и рукопашный бой под присмотром людей Робера, а по вечерам, когда вилла затихала, часами отрабатывал владение оружием обеими руками, пытаясь даже стрелять с двух рук одновременно. Каждая неудача, каждый пропущенный удар лишь подстегивали меня – я должен был стать совершенным инструментом возмездия.

Но самым неожиданным для меня стал путь, который избрал Жак. Вместо клинков и пистолетов он с тем же исступлением погрузился в медицину и химию. Учил его, к моему удивлению, тот самый падре, что отпевал дядю Жюля. Оказалось, за рясой скрывался ученый-энциклопедист, когда-то изучавший не только богословие, но и естественные науки в лучших университетах Европы. Для меня такое обучение предусмотрено не было – вернее, падре занимался с Жаком по собственной воле, видя в нем не только жажду знаний, но и попытку спасти свою душу от тьмы. А Жак в ответ помогал ему в церкви, находя в этом свое, хрупкое умиротворение.

Мы шли к нашей цели разными путями: он – через познание жизни и ее законов, я – через освоение инструментов смерти.

Однажды вечером мы с Тимофеем собрались выехать в Константинополь, чтобы к утру быть на месте. Мы ждали на пирсе, и в этот раз пришлось брать с собой Жака – он ни в какую не хотел оставаться.

И вот, из лодки, что я обычно нанимал, вместо перевозчика вывалился Мастер со своими ребятами. Они были измотаны до предела, запылены, но на их лицах играла редкая ухмылка победителей.

– Привет всем, – бросил Мастер, и несмотря на мой возраст, каждый из его людей, проходя, молча подал мне руку как равному. В их мире ценился результат, а не годы.

– Чего такие довольные? Как коты, которые сметаны обожрались? – спросил я, глядя на их сияющие физическим напряжением и добычей лица.

– И тебе не хворать, братец, – Мастер хрипло рассмеялся. – Мы не с пустыми руками. Ребята, покажите улов!

Со дна лодки с глухим стуком подняли большой, грязный ковер. Но ковер этот... мычал. Из чего я сделал однозначный вывод, что внутри находится человек. Так оно и оказалось: когда ковер развернули, на причале, судорожно подергиваясь, оказался грузный мужчина в дорогом, но помятом европейском костюме. Его лицо было бледным от страха, рот забит кляпом.

Он был очень похож на тех, кто штурмовал наш дом – та же выправка, тот же холодный, даже в панике, взгляд профессионала. Пруссак.

Жак, стоявший позади меня, издал сдавленный звук, будто его ударили под дых. Его пальцы впились мне в плечо.

– Мишель... – прошептал он, и в его голосе была уже не юношеская ярость, а леденящая душу ненависть.

Я не сводил глаз с пленного. Лед сжал мне сердце, но на лице я старался сохранить то же хладнокровие, что и у Мастера.

– Где взяли? – коротко спросил я.

– Вонзал коготки в один очень дорогой бордель в Галате, – усмехнулся Мастер. – Думал, что за каменными стенами ему ничего не грозит. Ошибочка.

Я подошел ближе и присел на корточки перед пленным. Его глаза, полные животного ужаса, встретились с моими.

– Знаешь, – тихо сказал я ему, – у нас с тобой есть общие знакомые. Один толстый араб и один худой пруссак. И один почтовый ящик по имени Ашер. Давай познакомимся поближе.

План на вечер резко изменился. Вместо разведки в городе нас ждала темная, заброшенная рыбацкая хижина на окраине владений Робера и долгий, трудный разговор. И на этот раз вопросы задавать буду я.

– Гунн, не трогайте его пока. Я переговорю с Робером.

– Ну так пойдем к нему, мне же еще отчитаться надо. Заказчик он.

Робера мы нашли в его кабинете. Он сидел за массивным столом, изучая какие-то корабельные manifests, но взгляд его сразу стал острым и собранным, когда мы вошли с Мастером. Тимофей остался снаружи присматривать за Жаком и нашим «трофеем».

– Ну и вид, – без предисловий произнес Робер, окидывая нас взглядом. – Похоже, охота была удачной.

– Так точно, – кивнул Мастер. – Доставили одного «гуся». Пруссак, из той же стаи. Ведет себя тихо пока.

– И где планируете его... разместить? – Робер отложил бумаги, его пальцы сложились домиком.

Именно этого момента я и ждал.

– В старой рыбацкой хижине, на мысе, – четко сказал я, вступая в разговор. – Она далеко от основного дома, звуки не донесутся. И мы сможем контролировать все подходы.

Робер медленно перевел взгляд на меня, оценивая. Он видел не мальчика, а человека, принимающего оперативное решение.

– Ты понимаешь, что будешь делать дальше? – спросил он напрямую. – Это не игра в солдатики. Он не заговорит от пары угроз.

Я встретил его взгляд, чувствуя, как внутри все сжимается в холодный, твердый комок.

– Понимаю. Но у нас есть кое-что, чего нет у вас, – я кивнул в сторону Жака за дверью. – Личная обида. И я знаю, о чем спрашивать. Он даст нам Ашера. Добровольно или нет.

В кабинете повисла тишина. Робер и Мастер переглянулись. В их молчаливом диалоге читалось уважение и доля опасения.

– Хорошо, – наконец сказал Робер. – Делайте. Но чисто. И если что-то пойдет не так... надо зачистить все, чтобы никаких следов. Ясно? И не дай бог Элен услышит! Ясно?

– Как божий день, – коротко бросил Мастер.

– Ясно, – так же коротко ответил я.

Поворачиваясь к выходу, я поймал взгляд Робера. В нем было нечто новое – не снисхождение к ребенку, а признание равного партнера в грязном деле. Наша охота только что перешла на новый, куда более опасный уровень.

– Ты действительно хочешь сам его допросить? – с нескрываемым сомнением спросил Мастер, когда мы вышли.

– Давай для начала я попробую с ним поговорить. Только прошу – не мешай мне. Чтобы я ни делал и как бы абсурдно все это ни выглядело.

– Надеюсь, у тебя есть план, Мишель.

– Есть, Гунн, есть. Не переживай.

Старая рыбацкая хижина досталась Роберу, можно сказать, по наследству. Сначала тут жила семья рыбаков – старик да старуха. Ни Жюль, ни Робер не выгоняли их, а дали дожить свой век. После того как старик умер, Робер помогал старухе, но она без своего старика отошла в мир иной спустя всего год. С тех пор хижина стояла заброшенная. Нет, она не разваливалась, как это обычно бывает. Робер не хотел, чтобы на его участке были руины, но и не вкладывал значительных средств в ремонт – лишь немного, чтобы дом просто не развалился.

А много ли надо добротному каменному дому? Нет, крышу перекрывай вовремя да поддерживай немного – и он простоит не одну сотню лет. По крайней мере, так казалось мне. А уж так ли это на самом деле, не возьмусь судить – пока у меня такого дома нет.

Теперь же ее каменные стены, пахнущие солью, сыростью и старостью, должны были стать свидетелями совсем иной драмы. Мастер и двое его людей внесли нашего пленника внутрь. Я на мгновение задержался на пороге, глядя на темный прямоугольник двери. Отсюда уже не было пути назад. Сделав глубокий вдох, я переступил порог. Пришло время поговорить по-взрослому.

Пруссак выглядел... представительно и гонористо. Несмотря на помятый костюм и испачканное лицо, он сидел с выпрямленной спиной, и в его взгляде читалось не животное унижение, а холодное, надменное презрение. Он был не из тех, кто ломается от криков и угроз. Он был карьеристом, чиновником от смерти. И с такими нужно было говорить на их языке.

И от своего первоначального плана по здравому размышлению я решил отказаться. Я вышел на улицу и поманил за собой Мастера.

– Гунн, отправь кого-то на кухню. Пусть наберут еды и закусок. И спроси у Робера... коньяка. Литра... нет, литра одного хватит.

– Очень интересно, – в глазах Мастера мелькнуло неподдельное любопытство. – Ну, давай попробуем твой план. Но если он не сработает... – он кровожадно поиграл ножом, что появился в его руке как волшебная палочка из ниоткуда, – тогда поговорю я.

Мне пришлось ждать на улице. Благо, когда я заходил в помещение, пленный не увидел меня за спинами ребят Мастера. Сейчас же они, по моей просьбе, изображали – или даже не изображали – душегубов с большой дороги, мрачно покуривая в углу и перешептываясь на своем жаргоне.

Вскоре один из людей вернулся с корзиной, откуда доносился аппетитный запах жареного мяса, свежего хлеба и даже какого-то фруктового пирога, и граненой стеклянной бутылью с янтарной жидкостью. Я взял их, сделал глубокий вдох и переступил порог, на этот раз так, чтобы пленный меня ясно видел.

Я был невысоким, слишком молодым парнем в чистой, но простой одежде, несущим еду и выпивку. Его взгляд скользнул по мне с нескрываемым пренебрежением. Именно такой реакции я и ждал. Я был для него никем. Неопасным слугой.

Молодцы ребята, не забыли посуду и полотенца, приборы. Прям молодцы, нечего даже добавить. Кроме... а вот Хродгард толкнул в спину одного из слуг Робера, и тот занес кувшин с водой. Ну все, можно и начинать спектакль.

Протерев стол, я начал его сервировать. Пруссак все это время сидел надутый, словно индюк. Но было видно, что мои действия сбили его с толку. Если честно, мне стоило больших усилий, чтобы не рассмеяться самому, глядя на его рожу. Когда все было готово и стол ломился от яств, я обратился к нему с почтительным поклоном.

– Прошу вас... – я делал намек, чтобы он представился. Но этот индюк меня пока игнорировал. – Желаете коньяку?

– Желаю! – он фыркнул. – А еще я желаю, чтобы мне объяснили, что все это значит! Я – подданный Германской империи!

– Конечно, – наливая ему пятьдесят грамм в пузатый бокал, я кивнул с подобострастным видом. – Вам, достопочтенный генерал, все сейчас объяснят.

– Полковник! – поправил он меня, после того как залпом осушил бокал. «Хоть бы умылся... и руки сполоснул», – мелькнула у меня мысль.

Первый крючок зацепился. Звание, пусть и вырвавшееся с раздражением, – это уже информация. А алкоголь на пустой желудок и в состоянии стресса сделает свое дело.

– Прошу прощения, господин полковник, – я тут же долил ему еще, на этот раз уже больше. – Просто осанка... выдает в вас человека командующего. Не могу передать, какая для меня честь обслуживать офицера такой... репутации. – Я намеренно сделал паузу, давая ему самому додумать, какой именно. – Мне сказали, что вы здесь по особому поручению. Очень особому. От самого... ну, вы понимаете. Известного вам кабинета.

Я внимательно следил за его глазами. Нужно было найти ту самую ниточку, потянув за которую, можно было бы распутать весь клубок.

Он выпил еще дважды и только после этого соблаговолил умыться и сполоснуть руки.

– Вот что, мальчик, полей мне. Мне надо умыться.

– Называйте меня Мишель.

«Выпил грамм двести, а его только слегка повело. Литра может и не хватить», – с тревогой подумал я.

– Француз? – его голос сочился презрением.

– Никак нет, герр... полковник.

– Называй меня Карл... Так кто ты? Имя-то у тебя французское.

– Орфано́с [1]я, герр Карл, – я пожал плечами, стараясь выглядеть как можно более безобидно, и быстро наполнил его стакан коньяком.

– А что до моего происхождения... – я понизил голос до конспиративного шепота, – говорят, в моих жилах течет кровь древних византийских родов и могучих рыцарей, что несли слово божье в Иерусалим. Правда, проверить это некому...

– Кому принадлежит этот хлев? – он обвел рукой убранство дома.

– Вилла, где вы находитесь, принадлежит довольно известной в Порте личности. Но... я не имею права вам это озвучить... иначе меня накажут. Но уверен, что скоро придет хозяин и все вам объяснит.

– Михаэль, ну ты хоть намекни.

Вместо намека я снова наполнил его стакан, на этот раз до краев. Алкоголь должен был сделать его более разговорчивым. Главное – не переборщить, чтобы не отключился раньше времени.

– А вы, герр Карл, давно служите в армии? – я решил сменить тему, чтобы поддержать разговор. – Говорят, прусские офицеры – самые лучшие в мире.

Лесть подействовала лучше второго стакана. Его грудь непроизвольно выпрямилась.

– С двадцати лет. Служу Императору и Фатерлянду, – он отпил, уже не так жадно, с чувством собственного достоинства. – А ты, мальчик, правильно говоришь. Дисциплина, выучка... У нас это в крови. Не то, что у этих... османов. Или, прости, Господи, французов.

Он начал раскрываться, как устрица под лучом тепла. Теперь нужно было осторожно вставить нож.

– Должно быть, вам доверяют очень важные задания, – с почтительным восхищением в голосе продолжил я. – Не то, что простым солдатам. Особенно здесь, в Константинополе... Такая сложная работа.

Карл мотнул головой, и его взгляд стал чуть более расфокусированным.

– Сложная... – он хмыкнул. – Ты не представляешь. Одни идиоты вокруг. Местные власти, эти турецкие ослы... Одни только проблемы. А потом еще эти самодеятели с поножовщиной... – Он бросил взгляд в сторону людей Мастера, все так же мрачно коптящих в углу. – Приходится разгребать чужие ошибки. Наводить порядок.

«Самодеятели с поножовщиной». Это было о погроме. Он подтвердил свою причастность. Теперь нужно было имя.

– Наводить порядок – это благородное дело, – мягко сказал я, снова подливая. – Наверное, вам помогали... другие умелые люди? Чтобы справиться с таким... беспорядком.

Карл задумался, его взгляд уставился в золотистую жидкость в стакане.

– Помогали...– пробормотал он почти невнятно. – Ашер... этот хитрый лис... бумаги... все бумаги были у него... А потом этот сумасшедший француз все взорвал... – Его голова медленно склонилась на грудь. Алкоголь, усталость и нервное потрясение делали свое дело.

Я замер. Ашер. Бумаги. Француз. Он выдал все, что было нужно, даже не поняв этого.

Но слишком это легко... Наверное, ловушка... Не должен агент так быстро сдавать своих. Ну что же, это твой выбор, дядя.

– Покушайте, герр Карл, – я потормошил его за плечо, и в моем голосе уже не было и тени подобострастия.

– А-а... что? Где я? – он оглядел мутным взглядом комнату. – Это ты, Михаэль... что ты там бормочешь...

– Я говорю, что вы, германцы, не считаете других за людей. И берете ношу, что не в состоянии унести.

– Что! Да ты! – Вся его спесь и ярость, сдерживаемые алкоголем и страхом, взорвались, как фонтан. Он вскочил, с грохотом опрокинув стул, и с размаху стукнул раскрытой ладонью по столу. – Ты, щенок, смеешь...

Он не договорил. Я выхватил свой топорик из-за пояса и одним коротким, яростным махом вонзил его в стол. Лезвие с глухим стуком вошло в дерево, зажав два пальца его правой руки, все еще лежавшей на столешнице.

Хруст кости был приглушенным, но отчетливым.

– А-А-А-А-А-А-АРГХ! – Его рев оглушительно взорвал тишину хижины. Его глаза, налившиеся кровью, расширились от невыносимой боли и шока.

– БЫСТРО! – закричал я, перекрывая его вопль, мое лицо впервые за весь вечер исказила неподдельная, дикая ярость. – Кто заказал Жюля де ла Марна?! Кто ответственный?! ИМЕНА!

Он заорал снова, пытаясь вырвать руку, но лезвие держало ее намертво. Мастер и его ребята, застывшие в углу, смотрели на меня с откровенным изумлением. Никто не ожидал такого резкого поворота от «безобидного мальчика». Воздух в хижине сгустился, наполнившись болью, страхом и запахом крови. Игра была окончена. Началась расплата.

Может быть, он что-то и хотел сделать, но удар прикладом карабина «Хродгарда» под колено опрокинул его лицом прямо на стол. С моей стороны последовал короткий, хлесткий удар кастетом в ухо – не до потери сознания, но достаточно, чтобы в черепе загудело и мир поплыл.

– Слушай сюда! – мой голос был низким и сиплым, как скрежет железа. – Мне нужны имена! Кто отдавал приказ, кто замешан. Все, что знаешь. И только тогда это даст тебе...

– Жизнь?! – выдохнул он, и в его глазах, полыхнувших дикой надеждой, читалось полное непонимание. Этот напыщенный индюк ожидал всего, но не того, что его будет живьем потрошить ребенок.

– Право на легкую смерть! – Лезвие топора снова блеснуло, и с мокрым щелчком на столе осталась лежать еще одна фаланга его пальца.

Его новый вопль, пронзительный и безумный, был прерван коротким, костяным хрустом – я ударил его основанием ладони по носу. Кровь брызнула на скатерть.

Я взял остатки коньяка и вылил их ему на лицо и на окровавленную культю. Соленая жидкость, попав в свежие раны, вызвала новый, захлебывающийся рев.

– Я жду... – прошептал я, наклоняясь так, чтобы он видел только мои глаза в сантиметре от своих. – Мое терпение... очень короткое... как мой рост. А гнев... так же силен, как мои амбиции и жажда мести.

И он заговорил. Заговорил, захлебываясь кровью, слизью и собственным страхом, тараща глаза на лезвие топора, все еще вонзенное в стол в сантиметре от его лица. Он сыпал именами, званиями, названиями контор и кораблей. Я едва успевал записывать. Он поведал много интересного. И за каждую малейшую паузу, за каждую попытку соврать или умолчать, он лишался еще одной фаланги – в назидание, чтобы не вздумал утаивать.

Когда он, наконец, замолчал, полностью опустошенный и безумный от боли и ужаса, в хижине стояла гробовая тишина. Даже бывалые головорезы Мастерa смотрели на меня иначе – не как на мальчика, а как на стихию, непредсказуемую и беспощадную.

Я вытер кастет о скатерть и медленно вытащил топор из стола.

– Все. Вяжите его, – бросил я Мастеру, не глядя на него. – И найти цирюльника. Пусть прижжет раны, чтобы не умер раньше времени. Он нам еще может пригодиться.

Разворачиваясь, чтобы выйти вон из этой комнаты, пахнущей кровью, коньяком и страхом, я почувствовал, как по спине бегут мурашки. Не от отвращения, а от осознания. Тот мальчик, каким я был час назад, остался там, на полу, в луже крови и обрезках пальцев. А тот, кто вышел сейчас... он был готов на все.

[1]Орфанос — греческое слово, означающее «сирота».

1892 год. План мести – 2

Не могу сказать, что мне понравился новый Мишель. Да и план у меня был другой. Эта вспышка насилия... как будто что-то черное и холодное поднялось изнутри и на время затмило все. Как будто не пруссак, а лично я уничтожил половину своих знакомых. Рука все еще помнила отдачу от удара кастетом, а в носу стоял сладковато-медный запах крови.

– Такой себе у тебя план, – Гунн вышел следом за мной на ночной воздух. Его кулак был в крови – видимо, тоже не остался в стороне.

– Но ведь сработал? – спросил я, больше утверждая, чем спрашивая.

– Тут не поспоришь. Но сколько ты на него коньяка перевел... Зря...

– Попроси Жака, пусть ему первую помощь окажет. Заодно и потренируется.

– Смотри сам. А пока пошли, доложим Роберу о том, что нам поведал герр полковник.

А герр полковник поговорил с нами хорошо. Слишком хорошо. Он выдал и Рашид-пашу, и Ашера. Тех двоих, что были в моем кошмаре, он тоже сдал, ну и всю мелкую резидентуру – тоже. Что интересно, не только в Порте. Слаб человек оказался. И как он до такой должности дорос – мне совершенно непонятно. Видимо, в кабинетах Берлина ценят другие качества.

Робер выслушал наш доклад, сидя в своем кресле, с каменным лицом. Когда мы закончили, он тяжело вздохнул.

– Это... обширно. Очень. Вы понимаете, что теперь мы, по сути, объявили войну всей германской разведке в регионе?

– Они сами ее начали, когда убили Жюля, – тихо, но твердо сказал я.

– Это не оправдание, а констатация факта, – парировал Робер. – Хорошо. У нас есть имена. Что дальше, «командор»? – Он назвал меня так впервые, и в его голосе не было насмешки.

Я посмотрел на исписанный листок в своей руке. На нем была карта вражеской сети. Карта, купленная ценой моей невинности.

– Дальше, – сказал я, поднимая глаза, – мы начинаем отрезать щупальца одно за другим. Начнем с Ашера. Слишком уж он «хитрый лис». Интересно, насколько хитер он окажется, когда мы подожжем его нору.

– Ты же сам сказал, что там ловушка? – Робер изогнул бровь, как бы спрашивая. – Или у тебя опять есть план? Как с коньяком?

Уже доложили, кто успел, интересно? Если мы с Гунном от домика шли вдвоем... Наверное, слуга, что заносил воду, грел уши. Надо бы ему их укоротить, вместе с носом.

– Нет плана. Пока нет. Мне надо подумать... какое-то время.

– Иди спать. Только помойся, пожалуйста... от тебя кровью пахнет.

– Хорошо.

– Мне тоже надо подумать. Возможно, даже скорее всего, надо извещать Второе бюро.

– Мы потеряем время, месье...

– Знаю, Мишель, знаю... но... иначе нас сожрут. Всех. Иди.

Мне ничего не оставалось делать, как идти в нашу комнату. Тимофей, верный мой соратник, похвалил, сказал, что все правильно сделал с германцем. По дороге попался на глаза Арман; попросил его, чтобы мне принесли воду и забрали вещи в стирку. Хочешь не хочешь, а кровь все равно попала на одежду.

Я сидел в медной лохани; теплая вода смывала с меня гнев и расслабляла зажатые мышцы. В комнату ввалился Жак. Выглядел он приблизительно так же, как и я полчаса назад: на одежде – капли засохшей крови, и запах... карболки, наверное. Следом слуги занесли вторую такую же лохань и поставили рядом. Жак, не говоря ни слова, разделся и влез в нее, как только мы остались одни.

– Жив? – спросил я, глядя на пар, поднимающийся над водой. Жак понял, что речь о Карле.

– Куда он денется. Жив, конечно, залатали как смогли. Но красавчиком он точно уже не будет.

Мы сидели молча, двое мальчишек в теплой воде, пытаясь отмыться не только от физической грязи, но и от того, во что мы сегодня превратились. Дорога мести оказалась скользкой и липкой.

Каково же было мое удивление, когда, окончив водные процедуры, Жак достал из свертка мокрой одежды смятый, но целый лист бумаги с тремя новыми именами.

– Держи, Мишель. Карл очень не хотел, чтобы ты их узнал.

– Но... как, Жак?

– Падре Мигель не всегда был божьим человеком, – тень улыбки скользнула по его лицу, но не достигла глаз. – Он показал мне несколько... интересных приемов. Оказывается, если знать, куда нажать, можно убедить человека говорить почти так же эффективно, как топором, но гораздо тише.

– И что, Карл вот так быстро выложил тебе все?

– Ну, не быстро. Сначала он кричал, что мы с тобой не дети, а исчадия ада. А потом... все же сдался и рассказал. Эти трое – их перебросили сюда специально, чтобы они поработали с дедом. Это их главная задача была.

Лед сжал мне сердце. Значит, убийство Жюля не было хаотичным актом в погроме. Это была целенаправленная ликвидация.

– Значит, пока месье Робер думает, мы можем начать с них. Надо срочно в Константинополь.

– Я с тобой, Мишель. В этот раз я еду, и это не обсуждается.

– Да я и не против, – честно ответил я. Его помощь оказалась куда ценнее, чем я мог предположить.

Пока Жак одевался, я вылез из лохани и, наскоро вытершись, подошел к столу. В свете масляной лампы тени плясали на стенах, ложась на разложенную карту. Я достал клубок с разноцветными нитями – мой безмолвный штаб, мой заговор против всего их мира. Теперь схема разрослась, насчитывая семнадцать узлов-целей. Девять зеленых – мелкая сошка, пушечное мясо, чьи имена Карл выложил первыми. Пять красных – те, чья кровь будет литься особенно густо: трое новых палачей и двое призраков из моего кошмара – худой пруссак и толстый араб. Бордовая нить, толстая и зловещая, вела к Рашид-паше. И над всем этим – одинокая синяя, Ашер, «хитрый лис», паук в центре паутины.

Я взял в руки три красные нити, ведущие к новым именам. Они были еще теплыми от жары хижины.

– С них и начнем, – тихо сказал я, вглядываясь в переплетение линий и узелков. – Пока Робер ищет контакт со Вторым бюро, мы будем платить по старым долгам. Тимофей!

Дверь приоткрылась беззвучно, и в проеме, заполняя его собой, возникла угрюмая фигура казака.

– Собирай людей. Завтра на рассвете – в город. У нас появилась срочная охота.

Тимофей хмыкнул, его голос прозвучал устало и глухо:

– Очнись, Михась. Ночь на дворе, да и комары злые. А кого собирать-то? Ты, да я, да вот мы с тобой – вот и вся команда.

Его слова обрушились на меня, как удар топора по столу. Да. В тот раз у меня были ребята Мастера, его костяные ножи, что он одолжил мне на вечер. А сейчас – пустота. Надо будет просить Робера, перекупать их контракты, торговаться... Мысли закрутились, выстраиваясь в новую, не менее важную цель. Нет, просьбы и одолжения – путь в никуда. Нужна своя группа. Свои люди, верные не кошельку Робера, а мне. Пусть их верность будет куплена золотом, но это будет мое золото. Особенно теперь, когда некоторые нити с этой карты уводят далеко отсюда, в европейскую тьму. На самой бумаге их нет, но они уже зреют в моей голове.

– Ладно, – выдохнул я, отпуская нити. – Значит, с утра – к Роберу. А ты пока узнай у Гунна, каковы их планы на ближайшие дни.

– Хорошо, Михась, – Тимофей кивнул, и в его голосе вдруг проступила нарочитая, старческая усталость, которой не было в его годах. – А теперь-то шел бы ты спать. Голова ясная – залог успеха.

Я знал, почему он так говорит. Он сильно сдружился с Фатехом за последнее время. Гибель старого разведчика стала для него не чужой потерей, а личной раной. Я видел, как он носит за пазухой тот самый изогнутый кинжал – подарок Фатеха на его же день рождения, – и порой его рука невольно тянется к рукояти, будто ища опоры. Так что, от нашего дела он не откажется. Никогда.

Да и в Европе, куда я уже мысленно прокладывал маршрут, у меня намечались дела. Из «Книги Теней», что стала моим первым самостоятельным трофеем, мне удалось выудить кое-что крайне любопытное. И что было главным, одну из ниток можно было потянуть по дороге, в Марселе. Отомстим здесь – и двинемся дальше.

Сон не шел. Виновата была неестественная, гнетущая тишина. За два года в нашем доме в Константинополе я привык засыпать под вечный, убаюкивающий гул Босфора – тот шум был как дыхание гигантского существа, он успокаивал нервы и упорядочивал мысли. Здесь же царила глушь, нарушаемая лишь ровным, тяжелым дыханием Жака. Он отключился, едва коснувшись подушки, сбежав в сон от дневных ужасов, а я остался наедине с ночью и призраками, которые мы сегодня создали.

Не в силах лежать, я вышел на балкон. Ночной воздух был прохладен и свеж, пах морем и хвоей. Отсюда открывался вид на воду – темную, бездонную плиту, кое-где подернутую лунной дорожкой. Иногда вдали мелькали огни – корабли, что везли в столицу товары, надежды и, быть может, новых врагов. Сердце рвалось туда, в эту пульсирующую тьму, где ждали наши цели. Рука сама сжалась в кулак, и я снова почувствовал на коже липкую кровь пруссака. Нет. Спешка – гибель. Месть требует не ярости, а терпения. Холодного, стального терпения.

И в этот момент я их увидел. Четко, почти осязаемо. Не обычные суда, а исполинские корабли с ослепительно-белыми, отвесными бортами. Их палубы вздымались над водой на несколько десятков метров, как стены невиданных плавучих крепостей. Они шли беззвучно, разрезая ночь, и от них исходило холодное, неземное сияние.

Я резко протер глаза. Видение исчезло, лишь в памяти остались эти исполины. «Померещится же такое...» – прошептал я в ночную тишину. Все надо идти и заставить себя поспать, даже через не хочу.

Под утро, находясь в полусне, я вспомнил вонючий притон, где встречался с Артуром. Мысли, скользнув по цепочке, наткнулись на торговцев опиумом. Самое время заняться ими. Чуток поднимем денег, а потом из их же прибыли оплатим наемников для борьбы с германцами. Заодно выясним, кому они платят дань – может, и тут наши интересы с кем-то совпадут.

Выделенная нам комната больше напоминала огромный зал, где хватало места для всего, чего могла пожелать наша душа. Мне уже не спалось, и я решил, что пора вставать. Благо, слуги у Робера поднимались с первыми петухами – как мне удалось выяснить, потому что мадемуазель Элен была жаворонком и вставала с рассветом. Ее привычки диктовали ритм всему дому. Что ж, в таком распорядке был свой резон.

Так что, окончив водные процедуры, я растолкал Жака, он сопротивлялся и канючил. Могу его понять, утренние подъемы не любил сам. После чего мы оба сделали гимнастику и приготовились к спаррингу, еще до того, как пришли выделенные нам сегодня преподаватели по рукопашному бою.

Завтракали, как правило, мы вчетвером, но сегодня к нам присоединился Гунн, что было мне на руку. Но вот при Элен Робер запрещал говорить о делах. Можно было говорить о погоде, учебе, лошадях...

Но слава богу, Элен была не только очень красивой женщиной, но и очень умной. Поэтому сразу после того, как она позавтракала, оставила нас в чисто мужской компании.

– Мишель, Жак, жду вас в оранжерее через два часа, попрошу не опаздывать.

Наши занятия с ней происходили именно там, среди цветов и растений, где пахло розами и лилиями.

Робер сидел в тишине, только стук ложек по тарелкам был нашим музыкальным сопровождением. Мастер тоже молчал, только искоса поглядывал на нас всех по очереди, словно догадываясь о том, что я собираюсь поговорить с Робером о них.

Сам гостеприимный хозяин словно завис, задумчиво вращая бокал с темно-рубиновым вином. Было видно, что его мысли витают где-то далеко.

– Значит так, мужчины, – он словно очнулся, – сегодня едем в Константинополь. Да, Мишель, я знаю, что ты тоже собираешься. Берешь команду Гуннарссона с собой. Ни во что не влезайте, просто собираете информацию, не больше. Это ясно?!

– Конечно, месье, – ну а что мне оставалось ответить. – Но пока здесь Гуннарсон, я хотел бы обсудить еще один момент.

– И какой же?

– Я хотел бы перекупить контракт Гунна, – мой ответ прозвучал несколько тверже, чем я ожидал сам.

Тишина за столом повисла густая и звенящая, словно после внезапного выстрела. Даже Жак перестал ковырять вилкой в омлете и уставился на меня. Гунн, сидевший напротив, замер с куском хлеба на полпути ко рту. Его глаза, всегда насмешливые, сузились, становясь похожими на щелочки прицела.

Робер медленно, с наслаждением отпил из бокала. Он поставил его на стол с тихим, но отчетливым стуком, нарушившим звенящую тишину. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по невозмутимому лицу Мастера, а затем уставился на меня.

– О-о-о... – протянул он, и в его голосе зазвучала опасная, хищная усмешка. – А его ты спросил?

Я почувствовал, как под взглядами всех присутствующих спина становится деревянной. Но отступать было поздно.

– Еще не успел, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Сначала нужно было получить ваше согласие, месье.

Робер откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. Его внимание теперь было полностью приковано ко мне.

– Мое согласие, – повторил он задумчиво. – Полагаю, это разумно. Но, видишь ли, мальчик мой, Гуннарсон – не раб и не лошадь. Его нельзя просто «перекупить». Его контракт – это дело чести и долга. Между нами. – Он перевел взгляд на Мастера.

– Что скажешь, старый волк? Готов ли ты сменить хозяина? Или, точнее... работодателя?

Все взгляды устремились к Гунну. Тот, наконец, отправил в рот заветный кусок хлеба, не спеша прожевал и запил вином.

– Все зависит от условий, шеф, – его голос был хриплым и спокойным. – Я свой долг перед тобой давно отработал. Сейчас мы с тобой, скажем так, партнеры. А с партнерами можно и нужно договариваться. – Он повернул свою львиную голову в мою сторону. – Услышим предложение молодого командора. Мне интересно, во сколько он оценивает наши с ребятами головы.

Я сделал глоток воды, выигрывая секунду. В голове проносились цифры, возможности, риски.

– Я не собираюсь покупать ваши головы, Гунн, – начал я, глядя ему прямо в глаза. – Я покупаю ваше время и ваши навыки. Полгода. Это время вы и ваши люди работаете на меня. Выполняете мои задания, прикрываете мою спину. Я оплачиваю все: жалованье, снаряжение, потери. И бонус – двадцать процентов от всей добычи, которую мы возьмем у наших общих врагов за этот срок.

Я кивнул в сторону Робера. «

– Месье Робер получает пятнадцать процентов от моей доли за посредничество и за то, что уступает мне ваш контракт. После полугода – вы свободны принимать любое решение.

Гунн медленно улыбнулся, обнажив крепкие желтоватые зубы.

– Щедро. Слишком щедро для пацана. На что такие траты?

– На месть, – без колебаний ответил я. – И на создание собственной сети. Одному мне не справиться. Вам надоело быть просто наемниками, Гунн? Хотите стать... основателями?

Робер тихо рассмеялся.

– Черт возьми, мальчик, да ты не торгуешься, ты вербуешь! Ну что, Гуннарсон? Тебя только что приняли в компаньоны.

Мастер еще секунду изучал мое лицо, ища подвох. Потом раздался его хриплый, рубленый смех.

– Ладно, договорились, командор! Полгода моей жизни – тебе. Но смотри... – его улыбка мгновенно исчезла. – Подведешь хоть раз – и наш договор кончится раньше. Гораздо раньше. Ясность?

– Как божий день, – так же коротко бросил я, чувствуя, как камень спадает с души.

Это была моя победа. Первая по-настоящему большая победа. Всему миру было известно: если легионер – даже бывший – подписывает контракт, он его выполнит. Конечно, есть нюансы. Легионер не торгует людьми и наркотиками, не участвует в карательных операциях против мирных. Но плюсы перевешивали все. Легионер будет предан заказчику, пока тот следует условиям контракта. Его слово – закон, его преданность – несокрушима.

Откланявшись, мы с Жаком направились к братьям Монтань – сейчас у нас занятия точными и другими науками с ними. Потом – к Элен в оранжерею, постигать нелегкую науку живописи и музыки. Легкий второй завтрак, еще час занятий с падре Мигелем по истории и теологии, и наконец – спарринги с теми, кого нам дадут сегодня. С одной стороны, постоянно меняющиеся спарринг-партнеры меня немного раздражали. С другой – я понимал: это не дает нам погрязнуть в застое, привыкнуть к одной манере боя. Каждый день – новый вызов.

Отплытие было запланировано, как всегда, на ночь. Тем более сегодня должен был вернуться из Европы Ив на своей «Звездочке». Скорее всего, поплывем на ней – его морякам куда больше нравятся шумные порты Константинополя, чем наш уединенный пирс на вилле. Там и развлечений для команды побольше.

Очень надеюсь, что Эсеру удалось раздобыть для меня нужную информацию по тем трем птицам. Но цель номер один – конечно, американцы, торгующие опиумом. Не зря же подготовка шла все это время. Четкого плана пока не было, но была информация. Очень много информации. Осталось лишь найти в этом слабое звено и дернуть за него.

1892 год. Снова в Константинополе

Вечернее отплытие на «Звездочке» прошло без происшествий. Ив, вернувшийся из Европы, был немногословен, но доволен – груз доставлен, дела шли хорошо. Его моряки, предвкушая веселье в константинопольских портовых кабаках, работали быстро и слаженно.

Мы с Жаком постояли на носу как в старые добрые времена, а ночь же провели в каюте, пытаясь хоть немного поспать. Но нервы брали свое, перед глазами все время стояла карта с красными, зелеными и бордовыми нитями. Рассвет застал меня на палубе, наблюдающим, как в утренней дымке проступают знакомые очертания города – минареты, купола, бесчисленные крыши домов, спускающиеся к воде. Только на месте нашего района то тут, то там сияли черными провалами выгоревшие дома. На месте конкретно нашего дома был большой пустырь, нанятые Эсером ребята разобрали остатки битого кирпича. И похоронили найденных, смогли они опознать и наших, Пьера, Фатеха и Шульца. Ребят похоронили под единственным уцелевшим на участке деревом.

Как только шхуна отшвартовалась в оживленном порту, мы с Жаком в сопровождении Гунна и его команды направились в «Ле Кадо». Улицы постепенно оживали, наполнялись запахами свежего хлеба, кофе, морской соли и чего-то еще – густого, сладковатого и оттого навевающего тревожность.

«Ле Кадо» встретило нас тем же показным блеском. Хрусталь люстр отсвечивал в зеркалах, а воздух был густ от смеси дорогих сигар, парфюма и сладковатой пудры. Некоторые гости только-только покидали наше заведение, сытые, довольные и пьяные. Надо заметить, что наше заведение совсем не пострадало во время беспорядков, хорошо иметь среди клиентов начальника городской стражи и других сильных людей мира сего.

Эсер сидел в нашем кабинете и что-то считал, только взгляд, мельком брошенный на нас, показал, что он видел вошедших. Охрана, кстати, у него теперь тоже есть, несколько головорезов из албанцев, набранных по моей же просьбе.

Дав распоряжение прибежавшей Амире принести кофе, чай и сладости, мы ушли в мою часть кабинета, где размещался сейф с моими рабочими документами. Конечно, ничего суперважного там не хранилось, только то, что не жалко было потерять.

Достав из сейфа несколько папок, перетянутых веревкой, я уселся за стол. Мастер же развалился на диване, пока его ребята вместе с Жаком, отпросившись у него, ходили и рассматривали наше заведение. Итак, что мы имеем, четверых крайне предприимчивых американцев, что неплохо зарабатывают на травле людей опиумом. Не так, конечно, много, как это делают англичане, но, думаю, на них тоже не одна погубленная жизнь.

– Гунн, посмотри – я передал ему папки, собранные на главных фигурантов опиумного дела. – Тут все, что нам удалось на них найти.

– У них, кстати, завтра сделка. – Вошедший Эсер потихоньку набирал лоск. Европейский наряд по последней моде. Четки из янтаря с золотыми бусинами. – Крупная сделка, по моей информации, они собрались брать партию на три-четыре корабля.

– Без ножа режете, ребята, – хрипло рассмеялся Гунн, листая папки. – Времени на подготовку совсем нет.

В этот момент в кабинет вошла одна из девочек Амиры с подносом. Медная джезва источала густой аромат кардамона и кофе. Для меня был отдельный маленький чайник с крепким черным чаем с чабрецом. Я взял крохотную фарфоровую чашечку в форме тюльпана, ощущая, как горьковатый напиток проясняет сознание.

Лучи утреннего солнца пробивались сквозь полузакрытые шторы, выхватывая из полумрака лица собравшихся. Гунн продолжал изучать документы, его грубые пальцы аккуратно перелистывали страницы.

– Эсер, у нас есть информация, где произойдет сделка и кто продавец? – спросил я, делая глоток чая. – Если ограбим продавцов, это принесет больше проблем, чем ограбление американцев.

– Конечно, я как раз все подготовил. – Он достал несколько листов, лежавших рядом. – Склад на старой генуэзской набережной. Продавцы – местные, из клана аль-Хасана. С ними связываться – себе дороже.

– А охрана? – Гунн отвлекся от изучения документов.

– У покупателей будет шесть человек, не считая самих американцев. – Эсер порылся в карманах и достал смятую бумажку. – У продавцов – больше двух десятков. Раньше они с американцами не работали, вот и подстраховываются.

Гунн свистнул.

– Два десятка против шести... ну пусть десяти человек. Неплохое соотношение. Но лезть между ними – верная смерть, я слышал про аль-Хасанов.

– Согласен, – кивнул я. – Надо бить до того, как придут продавцы. Мы ведь идем за деньгами, а не за опиумом. В идеале стравить их между собой.

В кабинете повисла тишина. Гунн снова начал перелистывать папку. Эсер медленно кивнул, его пальцы перебирали янтарные четки.

Я медленно потягивал горячий чай, перебирая в голове варианты. И тут, как всегда неожиданно, пришла мысль.

– Слушайте, мы сделаем куклу...

Эсер и Гунн уставились на меня, словно на ту самую куклу, которая вдруг заговорила.

– Нет, не игрушку... ну, точнее, игрушку, но... – я сделал паузу, собираясь с мыслями. – Короче, сделаем поддельные деньги. Из бумаги, обычных камней. Поменяем у них в сейфе, а на сделке посмотрим, что из этого выйдет.

Тишина стала еще громче. Затем Эсер медленно улыбнулся, обнажив белые зубы.

– Молодой, но уже орел... Это гениально и безумно одновременно. – Он покачал головой. – Аль-Хасаны не простят такого оскорбления. Они сожгут весь квартал, чтобы найти обманщиков.

Гунн хрипло рассмеялся.

– Мишель, ты настоящий дьявол! Две птицы одним выстрелом – деньги наши, а они передерутся между собой. – Его смех внезапно оборвался. – Но как подменить? Шесть охранников, сейф...

– Сейф – не проблема, – проронил Эсер. – У меня есть человек, который откроет любой замок. Но охрану... – он многозначительно посмотрел на Гунна.

– Проблема не в этом, как мне кажется, – оборвал я набирающее обороты веселье своих компаньонов.

Эсер напрягся, его брови поползли вверх.

– А в чем, по-твоему, тогда проблема?

– Проблема в том, что мы не знаем, из чего и под что делать «куклу»... – я отставил чашку и посмотрел прямо на Эсера. – И это, мой друг, твоя головная боль.

Наступила пауза, настолько густая, что сквозь нее был слышен лишь отдаленный звон посуды из зала. Эсер перестал перебирать четки. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало крайнюю степень озадаченности.

– Мишель, – наконец произнес он, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на растерянность. – Ты просишь невозможного. Я могу достать бумагу, похожую на банкноты. Могу найти умельца, который нарисует цифры и портреты. Но... в какой валюте они расплачиваются? Доллары, Фунты? Золотые соверены?

Гунн присвистнул, осознав масштаб проблемы.

– Парень прав. Сунуться они с фальшивками к аль-Хасанам, те мигом раскусят подделку и тогда гнев их обрушиться не только на американцев, но и на всех, кто мог это провернуть. Нас начнут искать с удвоенной энергией.

– Так, стоп! – я резко поднял руку. – Мы не будем рисовать фальшивые деньги. Надо просто понять, в чем они будут расплачиваться. Чтобы нарезать бумагу подходящего размера. Если это монеты – просто подобрать аналогичный вес.

Эсер уставился на меня с полным недоумением.

– А как же тогда им втюхать твою «куклу»?

– Все просто до безобразия, – улыбнулся я. – Режем бумагу нужного размера. Верхние купюры в пачках оставляем настоящие, остальное – бумага. Если речь, конечно, про бумажные деньги. С монетами – то же самое: сверху золото, снизу – свинец. Аль-Хасаны не станут пересчитывать каждую пачку при передаче. Они проверят верхние слои – и все. Обман вскроется, только когда они вернутся к себе.

Гунн снова рассмеялся, теперь уже с искренним восхищением.

– Черт возьми! Такого наглого мошенничества я еще не видел! Просто и гениально.

Эсер медленно кивал, его умственный аппарат работал на полную мощность.

– Это... действительно проще. Риск меньше. – Он достал блокнот. – Узнаю валюту и стандарты упаковки. Думаю, это будут американские золотые сертификаты или британские фунты. Возможно, золотые соверены в стандартных банковских упаковках.

– Прекрасно, – я встал из-за стола. – Значит, план остается в силе. Эсер добывает информацию о валюте и упаковке. Гунн готовит операцию по проникновению на склад. А мы... – я посмотрел на вошедшего Жака, – готовим «наполнитель» для их денежных пачек.

Пока ждали информацию от Эсера и Мастера, часть его ребят я попросил разведать обстановку у дома Рашид-паши. Ну, как дома... Я бы сказал, что у дворца, пусть и не самого большого. Ведь хочешь не хочешь, а я обещал Хакиму присмотреться к этому дому.

– Мишель, давай их всех вырежем, – от этой фразы своего названого брата я, мягко говоря, обалдел.

Я отложил карандаш, которым водил по карте.

– Жак, устроить резню – не проблема. Можно даже использовать тот же метод, что использовали они. Но... – я посмотрел ему прямо в глаза, – это нам ничего не даст, кроме ощущения выполненной мести. А надо поступить так... чтобы их жизнь была разбита, а не уничтожена.

– Что ты имеешь в виду? – Жак нахмурился, отодвигая в сторону папку с чертежами.

В этот момент в кабинет вошла Амира с дымящимся пловом и свежим чаем. Мы замолчали, пока она расставляла угощения. Аромат баранины с корицей и кумином на мгновение перебил запах старых бумаг и пороха.

– Ну, вот смотри, – продолжил я, когда дверь за ней закрылась. – Берем, например, того худого пруссака. Он всю жизнь верой и правдой служит своему государству... – Я сделал глоток горячего чая, собирая мысли. – Так вот, у него есть планы. Он, допустим, полковник, но хочет стать генералом. А мы сначала подорвем его финансовое благополучие, потом выставим его, например, предателем. Лишим его всего, что для него важно: карьеры, репутации, состояния. Пусть он останется жив. Жив и сломлен. И будет каждый день просыпаться с мыслью, что все, чему он служил, его же и уничтожило.

Жак молча смотрел на меня, его лицо было серьезным. Он отодвинул тарелку с пловом, к которой так и не притронулся.

– Бр-р... – наконец выдохнул он, поежившись. – Не хотел бы я, чтобы ты был моим врагом.

Эта мысль, которую я озвучил, пришла ко мне так же внезапно, как и идея с «куклой». Но теперь, высказанная вслух, она обрела вес и четкость. Месть как точечный, хирургический удар, разрушающий судьбу, а не просто забирающий жизнь. Это было... изощреннее. И как ни странно, справедливее.

– Смерть – это слишком быстро и милосердно для некоторых из них, Жак, – тихо сказал я. – Они отняли у нас семью. Мы отнимем у них все.

Я отпил чай, давая брату осознать мои слова. В его глазах боролись юношеская ярость и холодная логика моего предложения.

– Но как? – наконец спросил он. – Как мы можем это сделать?

– Информацией, – пояснил я. – Кое-что мы узнали от того полковника, не все, но часть информации у нас есть. Кое-что появится сегодня-завтра, из этого мы составим небольшой план, как разрушить его жизнь. У каждого человека есть слабости.

– И у Рашид-паши?

– У всех, Жак, у всех есть слабости. И мы с тобой не исключение.

Вошедший через несколько часов Эсер выглядел уставшим, такое ощущение, что он сам разгружал баржу с зерном одной лишь лопатой.

– Значит так... – он взял мою чашку с остывшим чаем и залпом осушил ее. – Расчеты будут вестись в британских золотых соверенах. Монеты из банка забирали в стандартных деревянных ящиках, где каждый слой проложен мягкой тканью.

– Ты просто волшебник, друг мой. Но вижу, это не все, что тебе удалось узнать?

– Мишель, ты прозорлив. Это действительно не все. – Тебя интересовал Рашид-паша, – он отпил еще немного прямо из чайника. – Много людей пришлось расспросить, многим пришлось простить долги.

– Не тяни, друг мой, за подробности, – поторопил я своего компаньона.

– Значит, у Рашид-паши есть три слабости. Первая – власть. Вторая – деньги.

– Ну, мне кажется, это все логично, разве нет?

– Слушай дальше. А вот третья его слабость... это его сыновья. Один уехал в Европу, вроде как, учиться. А вот второй тут, и как бы это сказать-то...

– Ну?! – в один голос с Жаком рявкнули мы.

– Ходят слухи, что он содомит! – он аж палец к небу задрал. – Фу... мерзость, от одного слова противно. Но вот такой слушок до меня дошел.

В кабинете повисла гробовая тишина. Жак смотрел на Эсера с откровенным недоумением, не до конца понимая значение этого слова. Я же, благодаря своему... разностороннему... образованию в портовых кабаках, понял все сразу. И план начал складываться в голове мгновенно.

– Это... – я медленно улыбнулся, – это даже лучше, чем я мог надеяться. Власть, построенная на репутации и страхе... А его собственный сын – его ахиллесова пята. Слухи – это хорошо. Но нам нужны доказательства. Неопровержимые.

– Мишель... – Жак нахмурился. – Что это значит? Что такое... содомит?

– Это значит, брат, – ответил я, все еще обдумывая новую возможность, – что мы нашли рычаг, с помощью которого можно опозорить весь его род и лишить его всего влияния. И сделать это так, чтобы он сам захотел сбежать из этого города. Мы же не прольем ни капли крови, наверное.

– И еще кое-что, что вам надо знать, – Эсер понизил голос. – Информация, проверенная на восемьдесят процентов. Участки земли после погромов выкупает тоже он.

– Вот собака сутулая... – злость на миг затуманила мне мозг. – Так что, получится найти доказательства, что его сын содомит?

– Нет, говорю же, это только слухи.

На некоторое время я погрузился в себя, обдумывая пришедшую мне в голову мысль. Ребята что-то обсуждали, приходила Амира. Принесла свежий чай, пахлаву и что-то поесть для Эсера. Я видел, как к нему заходили его подручные, что-то приносили.

– Мишель, ты с нами? – Эсер тряс меня за плечо. – Нам еще твою «куклу» делать из подручных средств.

Как оказалось, подручные Эсера принесли свинец, весы и наскоро изготовленный шаблон под соверены. Ничего особенного – просто кругляш такого же размера. И мы приступили к работе: кто-то отвешивал необходимое количество, другой плавил и заливал необходимый металл, третий упаковывал в небольшие свертки.

Вот во время этого занятия план у меня оформился полностью, осталось уточнить только несколько деталей. Работа же наша спорилась, скоро к ней присоединился и Тимофей. Уже стемнело, когда к нам вернулись Мастер и его ребята.

– Все разведали, ничего сложного. В Крымскую войну было тяжелей языка брать, – бросил он, снимая плащ. Его взгляд упал на нашу кустарную мастерскую. – А, готовите «подарки» для янки? Отлично. Склад – как на ладони. Двое охранников ночью спят больше, чем бдят. Решетка на окне сзади почти отгнила, один здоровенный замок на главных воротах. Сейф, говорят, у них новенький, немецкий.

– Сейф – не проблема, – буркнул Эсер, не отрываясь от плавки свинца.

– Значит, все сходится. – Я отложил в сторону сверток с «куклами». – Ночью проникаем, подменяем золото, уходим. Тимофей, ты обеспечишь прикрытие снаружи. Гунн, твои люди – проникновение и нейтрализация охраны. Эсер, твой человек – с сейфом.

– А что с пашой? – спросил Жак, все еще не оставивший эту тему.

– С пашой... – я обвел взглядом собравшихся. – Мы начинаем с американцев. Это наш куш на будущие операции. А когда золото будет у нас, мы сделаем те самые доказательства против сына Рашид-паши, которых нам сейчас не хватает. Всему свое время, брат. Сначала деньги. Потом – большая игра.

Я повернулся к Эсеру, который смотрел на меня с привычной смесью восхищения и опаски.

– Ответь мне только одно: бывает у нас в «Ле Кадо» сын Рашида? Или тот араб, за которым я просил приглядеть?

– Кемаль Таш? Да, бывает, – кивнул Эсер, потирая переносицу. – Не так чтобы часто... – Он замолчал, словно прокручивая в памяти расписание. – Сейчас. Амира! – крикнул он так, словно она действительно ждала за дверью.

А ведь она, и правда, была душой этого заведения. Пусть ее имя не значилось в светских хрониках, но даже самые спесивые купцы почтительно кланялись ей при встрече.

Дверь открылась беззвучно.

– Ты звал, Эсер?

– Скажи, Амира, Кемаль Таш у нас бывает?

- Да бывает, но… одну минуту.

Амира не ответила сразу. Она вышла и через пару минут вернулась с небольшой, истрепанной записной книжкой – настоящей хроникой всех посетителей «Ле Кадо».

– Да, ходит, – подтвердила она, водя тонким пальцем по строчкам. – Не часто. В основном... среда или суббота. Изредка бывает в воскресенье.

Я почувствовал, как в груди зашевелилась теплая, хищная уверенность.

– Так, один персонаж для моего плана есть. А что насчет второго? Сын... младший Рашид-паши бывает?

Амира снова погрузилась в свой блокнот, и на этот раз ее пауза затянулась чуть дольше.

– Сын паши? – Амира нахмурилась, перелистывая страницы. – Да, Эмирхан. Тоже бывает, но редко и всегда с большой свитой. Предпочитает отдельный кабинет на втором этаже.

Я почувствовал, как в груди загорается знакомое холодное пламя. Вспышка в голове и план созрел, как будто что-то подобное я где-то уже видел.

– Они когда-нибудь пересекались? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Кемаль и Эмирхан?

Амира снова заглянула в блокнот, потом подняла на меня глаза.

– Да, в позапрошлую среду, Кемаль уже уходил как раз, когда Эмирхан прибыл со своей свитой. Они столкнулись в фойе. Поздоровались, о чем-то поговорили. Кратко, но... уважительно.

Эсер присвистнул.

– Ничего себе, какое у нас популярное заведение.

– Значит, они знакомы. Это упрощает дело. – Прикидывая в голове развитие событий.

– Упрощает? – Жак все еще смотрел на нас с некоторым недоумением.

– Именно, что упрощает, – подтвердил я, дождавшись, когда за всеми захлопнется дверь. В кабинете остались только мы пятеро: я, Жак, Эсер, Гунн и Тимофей. – Садитесь. То, что я сейчас скажу, не должно выходить за эти стены.

Я начал излагать план, рожденный той самой вспышкой в голове. Он был дерзким, рискованным, но... элегантным в своем коварстве.

– Нам нужно выкрасть обоих. Кемаля и Эмирхана. Желательно в бессознательном состоянии. Используем то же снотворное, что и для охраны склада. Отвозим их в нейтральное, заранее подготовленное место – пустой дом, амбар, неважно. Главное подходящий антураж там сделать.

Я сделал паузу, встречая их взгляды.

– А дальше... мы делаем фотографии. Очень откровенные фотографии. В одной постели. В компрометирующих позах. Мы создадим неоспоримые доказательства их... близкой дружбы.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже бывалый Гунн смотрел на меня с откровенным изумлением.

– Затем, – продолжал я, – мы отсылаем один комплект этих фотографий Рашид-паше. Анонимно. С кратким посланием. И наблюдаем за реакцией.

Эсер первый нарушил молчание, медленно покачивая головой:

– Мишель... Это... это даже для меня слишком. Вы понимаете, что паша сойдет с ума? Он либо убьет собственного сына, либо объявит войну всем, кого заподозрит в этом оскорблении!

– Возможно, – холодно согласился я. – Но если его реакция окажется недостаточной... если он попытается все замять... тогда мы подбросим копии фотографий его злейшим врагам. Аль-Хасанам, например. И тогда война станет неизбежной. Он будет уничтожен, даже не узнав, кто нанес удар.

Жак побледнел.

– Мишель... это ужасно. Подставить людей, даже таких мерзавцев, вот так... это...

– Это война, Жак, – перебил я, и в моем голосе впервые прозвучала сталь. – Они убили наших. Они не остановились бы перед тем, чтобы сделать с нами то же самое или хуже. Мы не проливаем кровь. Мы используем их же правила против них. Их репутация, их честь – их же оружие. И мы его обратим в пыль.

Я обвел взглядом всех присутствующих.

– Сначала мы проводим операцию с американцами. Золото даст нам ресурсы. Потом... потом мы решаем, как поступить с пашой. Но теперь у нас есть план. И он хорош.

– Время, пора выдвигаться на встречу с американцами, – Гунн встал, проверяя свои ножи.

– Пора, робяты. Присядем на дорожку. – Тимофей перекрестился на икону, что специально для него была размещена в моем углу кабинета. Эсер сначала был против, но ему я подарил очень красивый Коран, и мы просто разделили кабинет ширмой.

Все поднялись, и на мгновение воцарилась та особая тишина, что бывает перед боем. Каждый проверял оружие, поправлял одежду. Я поймал взгляд Жака – в его глазах уже не было прежней неуверенности, только твердая решимость.

Но своим я не стал говорить, что компрометирующие фотографии – лишь первая часть плана по уничтожению Рашид-паши. Я уничтожу его полностью – репутацию, власть, а потом и физически, вместе со всем его родом. Для этого Артур должен достать для меня информацию и планы его дома. Месть должна быть полной.

– По коням, – тихо сказал я, и мы вышли в ночь, где нас ждали золото американцев и начало долгого пути возмездия.

1892 год. Американцы

Чем хорошо наше лето – тем, что темнеет очень быстро. Поэтому мы выдвинулись в сторону склада, где должна была произойти сделка, с наступлением сумерек. Нас уже ждали два экипажа, правда, прямо до места мы решили не ехать – вышли за пару кварталов, растворившись в узких улочках, ведущих к порту. Время у нас еще было, мы вышли с запасом.

Правда, у меня были другие планы на этот вечер, и ребята об этом знали. Мы лишь посмотрим начало операции, после чего я уйду с Тимофеем. Основная работа ложилась на плечи Гунна и его людей – тихо проникнуть на склад, обезвредить охрану и подменить золото на свинцовые «куклы».

Сказать по правде, я немного сомневался насчет усыпления охраны. Если они не придут в себя до сделки – это могло вызвать ненужные подозрения. Но Жак заверил, что все будет в порядке. Оказалось, Эсер держал неподалеку небольшую харчевню, где кормилась местная охрана и портовые рабочие. Именно там нашим людям и удалось подмешать в еду стражников нужное «зелье» – легкое снотворное, которое должно было обеспечить им крепкий, но не подозрительно долгий сон.

Мы заняли позицию в заброшенном здании напротив склада. Отсюда открывался хороший вид на главный вход и часть внутреннего двора. Вскоре мы увидели, как двое людей Гунна бесшумно скользнули в сторону черного хода, используя тень от высокой стены соседнего склада.

– Пора, – тихо сказал я Тимофею, когда убедился, что операция началась. – Здесь дальше справятся без нас.

Мы покинули нашу наблюдательную точку так же незаметно, как и появились. У меня была другая цель на этот вечер – встреча с Артуром, который должен был передать мне планы дома Рашид-паши. Пока Гунн добывал нам ресурсы для войны, я готовил почву для решающего удара. Месть – это не просто порыв. Это кропотливая работа. И мы ее доведем до конца.

Но и американцев надо было вытрясти по полной, поэтому до встречи с Артуром мы решили посетить дом, где квартировали янки. По имеющейся у меня информации, там должен был остаться только один из главарей и один охранник. На дорогу у нас ушло еще около получаса, и когда мы подошли, я сначала не поверил своим глазам.

Заброшенный участок выглядел нежилым, заросший бурьяном двор, облупившаяся штукатурка, ставни, висящие на одной петле. Но я знал на все двести процентов, что это место обитаемо. За внешним запустением скрывалась тщательная конспирация.

– Какой план у тебя, Михась? – мы сидели с Тимофеем в тени развалившейся каменной ограды неподалеку. Я знал, что он часто не одобрял мои методы, но каждый раз мы находили компромисс. Каждое решение, связанное с ликвидацией, мы проговаривали отдельно – это было нашим негласным правилом.

– Нам надо проникнуть туда, нейтрализовать обоих и выгрести все деньги. А взамен оставить вот это. – Я достал из внутреннего кармана визитную карточку с гербом клана аль-Хасанов, которую нашел в специальном ящике в «Ле Кадо». Надо бы завести отдельный альбом для таких «сувениров».

Самое интересное во всей этой ситуации было то, что не так много людей в городе отваживались не платить Ночному двору, и всех их можно было пересчитать по пальцам обеих рук. По моему плану, в ближайшее время их число должно было значительно сократиться.

– Тогда посиди в кустах покамест, я сам схожу, – Тимофей снял с себя плащ, оставшись в одних штанах и простой рубахе. Его движения были обманчиво неторопливыми, но я знал – за этой медлительностью скрывалась стремительность дикой кошки. – Без лишнего шума.

Он бесшумно исчез в ближайших кустах, словно растворившись в сгущающихся сумерках. Я остался ждать, прислушиваясь к ночным звукам и держа наготове свой кинжал. Время растянулось, но вот из-за забора донесся приглушенный стук, потом еще один... и снова тишина.

Минут через двадцать в кустах зашевелилось, и появилась фигура Тимофея. Он был так же спокоен, как и до ухода, лишь на рубахе проступило темное пятно.

– Готово, Михась, – коротко бросил он, вытирая руки платком. – Все чисто. Пойдем, иди след в след, тут кусты с ловушками.

Я кивнул и последовал за ним, повторяя каждый его шаг. Внутри дома царил беспорядок, пахло дешевым табаком и виски. В прихожей на стуле, прислонившись к стене, похрапывал охранник. Из соседней комнаты доносился громкий храп – там, развалившись на диване, спал тучный американец, которого в портовых кругах звали Барнум. Как я выяснил, он был заядлым картежником и часто проигрывал крупные суммы.

– Ищем ценности, – тихо скомандовал я.

Мы принялись за работу. Тимофей обыскал Барнума, сняв с его пальца массивную печатку и вытащив из-под матраса кожаный мешочек с золотыми монетами. Я в это время нашел железный ящик под половицей – внутри лежали пачки банкнот и несколько ценных бумаг, а самое главное – некоторые бумаги были на предъявителя.

– Теперь устраиваем спектакль, – сказал я, осматриваясь.

Мы перетащили бесчувственного охранника в соседнюю комнату и уложили его на кровать, расстегнув воротник и создав впечатление, что он крепко спит. Затем я вернулся к Барнуму.

– Пусть думают, что он сам все проиграл, – пояснил я Тимофею.

Я разложил на столе перед спящим Барнумом колоду карт, поставил два стакана и наполовину опустошенную бутылку виски, разлив немного вокруг для правдоподобия. Самый изящный штрих – я сунул в карман Барнума визитку аль-Хасанов, аккуратно положив туда же несколько крупных купюр, будто это его «выигрыш».

– Идея в том, – тихо сказал я, – что Барнум тайно играл с кем-то из людей аль-Хасана, крупно проиграл и был вынужден отдать все наличные деньги и ценности в счет долга. А когда партнер ушел, он допил виски и отключился. Его сообщники, вернувшись, увидят это и решат, что их обокрали конкуренты. Это посеет среди них панику и недоверие.

Тимофей одобрительно хмыкнул:

– Хитро. Поссорятся между собой, не зная, кому верить.

Мы покинули дом так же незаметно, как и появились, унося с собой тяжелый мешок с добычей. Теперь предстояла встреча с Артуром. Пока одни враги запутывались в наших сетях, мы готовили ловушку для следующего.

Встреча с Артуром должна была состояться опять у мистера Цзэ, по крайней мере, именно это место упоминалось в записке. Идти туда с полным мешком денег мне не хотелось, но и заходить куда-то, чтобы оставить наличные, возможности не было. Так что, скрипя зубами, мы все же пошли на встречу с большой суммой. Не доходя до нужного нам места, я проверил свои «Дерринджеры».

– Я смотрю, приглянулись тебе эти игрушки? – Тимофей кивнул на пару пистолетов в моих руках.

– Ну, я бы предпочел что-то побольше, но что имеем, то и имеем. – Мы еще немного постояли в тени, и я принял решение. – Тимофей, ты остаешься тут с деньгами.

– Ну как же, ты говорил – без меня ни ногой больше сюда.

– Тимофей, тут, – я постучал по мешку, – слишком большой куш. Он может только спровоцировать агрессию. Лучше, если я войду налегке. А ты подстрахуешь снаружи.

Мы еще какое-то время поспорили, но я все же настоял на своем. Так что, в заведение я отправился один, оставив Тимофея в темном переулке с нашим «капиталом».

На входе по-прежнему стоял человек-гора. Его взгляд скользнул по мне, узнавая, и он молча отступил в сторону, пропуская меня внутрь. Дверь закрылась, отсекая уличный шум. Воздух ударил в нос – густой, сладковатый и душный, с примесью пота и чего-то химически-приторного. Не ладан, а тяжелый аромат опиума, вперемешку с запахом дешевого табака и влажной штукатурки.

Один из мальчишек-китайцев, работавших тут, подбежал ко мне и проводил в ту же комнату, где я ранее встречался с Артуром. Только сейчас я обратил внимание на то, что в этой комнате гуляет свежий ветерок из приоткрытого окна и практически отсутствует этот тяжелый, удушливый запах опиумной курильни.

Этот же мальчишка, мой ровесник, принес все необходимое для чая, а также горячие полотенца, чтобы протереть руки. В первый раз этой услуги не было – наверное, сыграло роль то, что тогда я пришел без приглашения, а теперь был ожидаемым гостем.

Артур появился спустя пару минут, как только мальчик поставил на низкий столик чайник со свежим зеленым чаем. Выглядел Артур еще хуже, чем в первый раз: помимо заметной хромоты, его правая рука висела неестественно, и он двигал ею с явной осторожностью.

– Здравствуй, Змей. Ты неважно выглядишь, – я не стал скрывать то, что думаю по поводу его внешнего вида.

– Здравствуй, Песец, – хрипло ответил он, опускаясь на циновку напротив. – Зато ты словно переродился в нового человека. От тебя исходит... решимость.

– Мне кажется, тебе надо перебраться в более теплый климат на какое-то время, – осторожно начал я, наливая чай в две фарфоровые пиалы. – И сменить блистательную Порту на родной Альбион.

Артур взял пиалу. Его глаза, мутные от боли и усталости, на мгновение стали собранными и острыми. Он понял меня с полуслова.

– Альбион? – он хрипло рассмеялся, но в смехе этом слышалась лишь горечь. – Нет, Песец. Там сыро не только для моих костей. Там сыро для любых дел, которые ты мог бы мне предложить. Почва не та. Не приживется.

Он отпил чаю, давая мне понять, что работать против своей страны не станет. Но затем его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая решимость в моих глазах.

– А вот климат, скажем, Италии... или Южной Франции... – он медленно поставил пиалу на стол, – куда более благоприятен. И для здоровья, и для... деловых предприятий. Там и солнце теплее, и почва податливее. Говорят, там даже самые экзотические семена дают всходы.

Слова сказаны, а главное – услышаны нами обоими. Он не против работать на меня, но только в другой стране, не в Англии. Теперь очередь была за мной.

– Давай подумаем над этим. Мне кажется, Италия – прекрасная страна. На Францию у меня пока другие планы. Но все обсуждаемо. – Мысли были разные. Скоро нам ехать на родину Жюля, и кто его знает, может, там Артур тоже пригодится. – Что у нас по нашему делу?

И вот тут он меня приятно удивил, не только сделав очень обстоятельный доклад как про сам дом, так и про всех домочадцев и даже часть слуг. Самым приятным из его «подарков» мне был детальный план дома, который он развернул на столе между пиалами с чаем.

– Откуда? – не удержался я от вопроса, впечатленный. – Я всегда считал, что когда человек строит себе дом, то чертежи должны оставаться у него.

Артур усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень былой профессиональной гордости.

– Пришлось много поработать. И да, это не подряд, – он показал двумя пальцами жест, обозначающий деньги. – Пятьсот фунтов пришлось пообещать главному архитектору за «копию для архивов».

Я так же молча показал ему пальцами сумму, которую был готов заплатить прямо сейчас.

– Не дешево, но терпимо, – кивнул я, сворачивая бесценный план. Эта информация стоила каждого пенни.

– Когда увидимся, Песец?

– Дай мне пару недель. Почтовый ящик тот же? – Артур кивнул.

– Смени, пожалуйста, место. Очень уж оно... – я неопределенно помахал рукой, давая понять, что притон мистера Цзэ меня больше не устраивает.

Пора было возвращаться в «Ле Кадо» – ребята уже тоже должны были закончить. Но стоило мне дойти до переулка, где я оставил Тимофея, как застал неприятную картину: несколько каких-то бандитов пытались обойти моего друга и зажать в клещи. Думаю, раньше казак порубал бы их в капусту и не задумался бы, но в последнее время в нем проснулся какой-то гуманизм.

Я же им не страдал. Достав оба «Дерринджера», я выстрелил ближайшему ко мне в ногу. Беготня вокруг Тимофея сразу прекратилась, и все взгляды сосредоточились на мне.

– Добрый вечер, господа. – Я перевел один из стволов прямо в лоб тому, кто показался мне главарем. Подстреленный тем временем орал не своим голосом, катаясь на земле. – Заткнись и дай уважаемым людям поговорить.

Тишина стала абсолютной, если не считать сдавленных стонов раненого. Глаза бандитов округлились – они явно не ожидали такой наглой атаки.

– Вы, наверное, не узнали меня, – продолжил я, и мой голос прозвучал ледяной сталью, заглушая стоны. – Я – Песец. И даю вам тридцать секунд, чтобы убраться из моего поля зрения. Прихватите это подраненное дерьмо с собой. Кто задержится – получит пулю в другую ногу. А потом – в глаз. Время пошло.

Эффект был мгновенным, как удар хлыста. Двое сразу бросились подхватывать своего воющего товарища, и вся компания, отбросив всякую мысль о сопротивлении, пулей вынеслась из переулка.

Я повернулся к Тимофею, все еще недовольный.

– И этот гуманизм у тебя надолго? – спросил я, перезаряжая «Дерринджеры». – Раньше ты бы уже трех зарубил, а теперь даешь им себя в клещи брать? А?

Тимофей мрачно хмыкнул, поправляя мешок с деньгами.

– Гуманизм тут ни при чем, Михась. Рубить – не метлу чесать. Разбежались – и ладно. Нам шума лишнего не надо.

– Шум уже был, – я кивнул в сторону скрывшихся бандитов. – И теперь они побегут рассказывать, что Песец ходит по нашим улицам. Надо было решать короче.

– Решил ты и так достаточно убедительно, – буркнул Тимофей. – Пошли.

«Надо что-то делать с его этим гуманизмом, а то так и до беды недалеко», – промелькнуло у меня в голове. Нет, я, конечно, уважаю его безмерно, есть за что. Но времена изменились, и мы больше не могли позволить себе роскошь снисходительности.

Потихоньку наступало утро. Ночная мгла уходила, уступая место предрассветной серости. На улицах появлялось все больше людей: торговцы спешно занимали свои места, выкладывая товар на прилавки. Особенно многолюдно было в рыбных рядах – воздух гудел от криков и уже пропитывался резким запахом свежего улова. Это было понятно – свежая рыба она и есть свежая, тут медлить нельзя.

Иногда мне хотелось окунуться в этот кипящий круговорот восточного базара, раствориться в этой толпе, среди этих красок, запахов и неумолкающего гомона. Это напоминало о жизни, которая, несмотря ни на что, продолжала бурлить. А иногда, наоборот, все внутри сжималось, и хотелось залезть в самый темный угол, словно улитка в свой панцирь, и сидеть там безвылазно, в тишине и одиночестве.

Сейчас же, возвращаясь в «Ле Кадо», мое настроение было выше облаков. И дело было не только в удачной «рыбалке» – деньги были всего лишь инструментом, дающим свободу действий и кое-какие блага. Меня грела мысль о том, как аль-Хасаны, обнаружив подмену, во всем обвинят янки. А те, вернувшись в свой опостылевший дом, найдут его обчищенным, и начнется новое представление – паника, взаимные подозрения, гнев. Но главным фактором, заставлявшим сердце биться чаще, конечно, были чертежи дома Рашид-паши, аккуратно свернутые у меня за пазухой. С ними в руках неприступная крепость превращалась в шахматную доску.

В «Ле Кадо» хозяйничала Амира. На ней было элегантное европейское платье изумрудного цвета, выгодно подчеркивающее ее глаза. Раньше я этого не замечал – просто она была Амира, и все. Теперь же передо мной была хозяйка респектабельного заведения, где всегда рады гостям и их слабостям. И неважно, что за эти слабости им приходится платить немалые деньги.

Мы были первыми, кто вернулся, что навевало не самые радужные мысли. Но потом я вспомнил, что с ними ребята Мастера, и беспокойство улеглось.

– Амира, будь добра, принеси мне свежего чая. И чего-то перекусить – достаточно будет лепешки и сыра.

– Какой чай сделать?

– Давай черный с лимоном. – В последнее время мне все больше нравился крепкий, насыщенный чай, способный прояснить голову.

– А тебе что, богатырь? – Амира стрельнула глазками в сторону Тимофея.

«Ого, это что-то новенькое», – мелькнуло у меня. Неужели Амира положила глаз на моего верного соратника? Ну, а почему бы и нет? Он мужчина в самом соку.

– А мне, красавица, немного красного вина и жареного мяса, – ответил Тимофей, и в его голосе прозвучала непривычная теплота.

Когда Амира вышла, мне пришла в голову мысль как по-своему отблагодарить ее за заботу. Поймав мальчика, что использовался здесь в качестве «подай-принеси», я вручил ему несколько купюр с наказом закупить на них роз. Думаю, ей должно понравиться.

Ребята появились, когда мы уже успели перекусить и внимательно изучали чертежи, добытые Артуром. Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Гунн в сопровождении Жака и Эсера. По их уставшим, но довольным лицам и тяжелому мешку в руке Гунна было ясно – операция прошла так же безупречно, как и наша.

– Ну, командор? – Гунн бросил мешок на стол с глухим, увесистым стуком. – Можно сказать, мы только что провели самую успешную торговую операцию в городе. Без единого выстрела.

Я отложил чертежи и подошел к столу. Развязав веревку, я заглянул внутрь. Мешок был доверху набит аккуратными пачками банкнот и тяжелыми кожаными мешочками с золотыми соверенами.

– Аль-Хасаны остались с «куклой», янки – с опиумом и пустым сейфом, а мы... – я завязал мешок и поднял на них взгляд, – мы остаемся с ресурсами для нашей войны. Поздравляю, джентльмены. Первый акт нашего спектакля сыгран безупречно.

– Что изучаешь, командор? – Гунн свесился над моим плечом. – Новая цель?

– Новая. Надо вам перекусить. И... – я специально выдержал театральную паузу, чтобы привлечь всеобщее внимание, – поделить добытое. Но просьба большая ко всем, – обведя всех взглядом, я постарался сделать его максимально выразительным, – прошу не светиться в ближайшее время. Сами понимаете, можно нажить множество врагов.

И вышло откровенно немало – даже больше, чем со сделки с оружием. Может, потому что в этот раз главным был я?

Но поделил все, как и было запланировано: двадцать процентов – команде Гунна, тридцать – Эсеру за информацию и организацию, ну и остаток я поделил между собой, Жаком и Тимофеем. Не в равных долях, но куш им отвалил тоже более чем достойный.

– Знал бы, что там столько денег, сам бы их вытряс, – Гунн сидел и смотрел на выделенную ему долю с редким для него выражением почтительного удивления.

– Но ведь не знал? – не удержавшись, я подмигнул ему. – Держись меня – и домой вернешься обеспеченным человеком. Давайте заканчивать, пора собираться.

Я дал последние наставления Эсеру – что и как лучше сделать в отношении сына Рашида (не запомнил, честно говоря, как его зовут) и того турка, Кемаля, кажется. Он вроде все понял. Средства у него теперь есть, а будут еще, если все выйдет так, как я задумал.

Первый этап плана был завершен. Команда Гунна, узнав причитающуюся им сумму, пребывала под сильным впечатлением. Но делить ничего не стали, оставив общий котел у него – в их мире это было знаком высшего доверия к своему лидеру. Трое из его людей – Старк и двое других – оставались в городе для контроля за происходящими событиями и дальнейшей разведки. На их оперативные нужды им была выделена солидная часть денег.

Когда ребята вышли из кабинета и мы остались с Эсером тет-а-тет, я перешел к следующему, не менее опасному пункту.

– Эсер, я только тебя очень прошу, – посмотрел я ему прямо в глаза, чтобы он понял всю серьезность момента. – Присмотрись к трем германским подданным из того списка. Но... они очень опасны. Лучше не узнать ничего, чем попасться. Если они почуют, что за ними следят, будут убивать без разбора и скроются так, что мы их больше не найдем.

Эсер медленно кивнул, его пальцы снова потянулись к янтарным четкам.

– Понял. Сделаем все в лучшем виде. Ну... или не сделаем. Сначала надо просто поглядеть на них издалека, как на скорпионов под стеклом. С напарником Кемаля что делать?

– Это ты про кого? – я на мгновение запнулся, не поняв, о ком речь.

– Хаджи Мехмет, он же Адольф Шредер. Ну, тот худой, что вечно с Кемалем ходит. Двуликий, как Янус.

А, этот тип. Тот самый худой пруссак из моего кошмара.

– Пока просто следи, – сказал я. – Нужен максимум информации по нему. Где живет, где бывает, что любит, что ненавидит, с кем водит знакомства. Все, все подряд. Но, повторюсь, как тень. Без единого шороха.

Эсер кивнул, в его глазах загорелся знакомый азарт охотника за секретами.

– Будет сделано, молодой орел. Будет сделано.

Я остался один в кабинете. Гора денег на столе, рядом с которыми лежали чертежи дворца Рашид-паши. И что из этого для меня более ценно?

1892 год. Сделка

До отправления «Звездочки» оставалось еще достаточно времени – отплытие было запланировано на три часа пополудни. А значит, у нас была редкая возможность выспаться в своих постелях и не спеша, как обычные горожане, пройтись по утреннему базару. Послушать сплетни, прикупить разную мелочевку – свежих фиников, пакетик душистых трав для чая – и, конечно, заглянуть в оружейный магазин.

Там я больше читал про различные новинки, рассматривая витрины. Подобрать что-то действительно стоящее нам с Жаком пока было проблематично: пистолеты либо плохо лежали в руке, либо были слишком тяжелы и имели отдачу, с которой наш подростковый организм пока не справлялся. Я присмотрел было изящный кинжал с дамасским клинком, но, подержав его в руках, понял, что не готов расставаться со своим старым, проверенным, что не раз выручал меня в трудную минуту.

Организованной толпой – я, Жак, Тимофей и Гунн – для виду мы отправились пообедать в заведение напротив «Золотого якоря». Не самое пафосное, но зато чистое и аккуратное, с хорошей кухней. Публика собиралась здесь поприличнее – в основном купцы и капитаны кораблей, делавшие остановку в порту. Запахи были соответствующие: ароматный плов, жареное мясо с пряностями, свежий хлеб.

Зачем мне это было нужно? Сам не знаю. Какое-то странное чувство гнало меня сюда – возможно, подсознательное желание увидеть врага издалека, почувствовать его присутствие. Ребята против такой прогулки не возражали, приняв ее за обычную светскую вылазку.

Однако в «Золотой якорь» действительно ходили странные личности. Некоторых я узнал по делам Ночного двора – это были первостатейные бандиты, не гнушающиеся пролить кровь простых обывателей. Мы с Эсером эту практику не одобряли, но прекратить ее совсем было не из области фантастики, а чем-то сродни сказке.

Вон прошел Хасан Караджа – албанец, чье лицо украшал шрам через все лицо, известный своей жестокостью. Он специализировался на заказных убийствах и устрашении конкурентов. Через некоторое время туда же нырнул Омер Гюмюш, турок, предпочитающий выставлять свое богатство напоказ, весь в золотых цепях и перстнях. Он возглавлял ростовщиков и самых жестоких вымогателей.

В «Якорь» все больше стекалось известных мне личностей. Часть из них исправно платили нам с Эсером. Вот Мустафа Чаваш, контролирующий контрабанду, а вот Ахмед Пехливан, последний – бывший борец, ныне держащий под контролем игорные притоны и публичные дома.

«Что-то намечается», – холодная мысль пронзила сознание, заглушая все остальные. И надо обязательно узнать что. Если они задумали скинуть Эсера, я лишусь не только союзника, на которого могу положиться, но и стратегически важного узла информации и больших доходов.

– Гунн, прости, что отвлекаю от трапезы, – тихо сказал я, наклонившись к нему.

Он оторвался от тарелки с пловом, и его взгляд мгновенно стал собранным и острым, уловив тревогу в моем голосе.

– Но тебе срочно надо навестить Эсера и сообщить ему о том, что мы тут увидели. Пусть будет готов ко всему.

Он лишь коротко кивнул, отодвигая тарелку.

– И... – я понизил голос до шепота, – если у тебя есть еще проверенные люди в Порте, на кого можно положиться, набери их и приставь к Эсеру для охраны. Немедленно. Гунн, встречаемся на «Звездочке».

Он лишь кивнул. Гунн молча встал, бросил на стол несколько монет за свой недоеденный обед и бесшумно вышел из заведения, растворившись в толпе на улице. Я остался сидеть с Жаком и Тимофеем, но вкус плова вдруг стал пресным. Мирная передышка закончилась. Начиналась новая игра, на кону в которой стояла жизнь нашего союзника и все хрупкое влияние, что мы с таким трудом начали отстраивать.

– Слушай, – тихо сказал я Жаку, – мы не можем рисковать Эсером. Он – уши и глаза в городе. Без него мы слепнем.

– Но мы не можем и ввязываться в открытую войну со всей бандой, – так же тихо ответил брат. – Нас просто сотрут в порошок.

– Кто сказал про войну? – я отпил воды, смывая вкус тревоги. – Мы сделаем то, что у нас получается лучше всего. Посеем раздор.

Я повернулся к Тимофею.

– Иди к Эсеру. Пусть он срочно через мальчишек-разносчиков распускает слух, что Хасан Караджа и Омер Гюмюш договорились с властями и сегодня вечером сдают всех собравшихся в «Якоре» полиции в обмен на иммунитет для себя.

Тимофей медленно улыбнулся.

– Хитро. Они передерутся между собой, не доверяя друг другу. Совещание сорвется.

– Именно, – я встал, бросив на стол деньги за всех. – А пока они будут разбираться с этой ложью, у Эсера будет время подготовиться, а у нас – уплыть и спланировать следующий ход. Мы бьем не силой, а информацией. Это наш козырь.

Конечно, существовал риск. Мы могли настроить против себя всех сразу. Но лучшая защита – это нападение. А чтобы подозрение не упало полностью на нас, придется пожертвовать одним из тех, кто нам платит. Я даже на всякий случай думал сразу о его устранении, чтобы не выдал чего лишнего, но потом отказался от этой идеи. Мертвые не платят, а живого и напуганного всегда можно использовать в будущем.

Последними в заведение зашли две личности, одну из которых я тоже знал – это был Мехмет «Молчун» Аслан – курд-езид, молчаливый и очень опасный, в основном его занятия – контрабанда и кража драгоценностей. А вот второго я не знал: сутулая фигура, небольшой рост, чуть хромает. Но, думаю, с такими приметами найдется большое количество людей, что смогут просветить по его поводу.

– Время, Жак, пора собираться и идти.

– А вдруг еще кто-то придет?

– Уже неважно, это ничего не решит. Пойдем.

Это действительно уже ничего не решало. Да, конечно, знать главаря заговора важно. Но мне кажется, я уже знаю, кто это. Был один человек, который очень плотно работал с Ахмедом, и он избежал «несчастного случая» на первых этапах. И мы про него забыли. Хороший урок на будущее. Речь, конечно, про Сеада Хаджи, боснийца по кличке «Бешеный пес», специализирующегося на грабеже караванов. Именно поэтому он и ушел от нас в то время, когда мы разбирались с людьми Ахмеда и Джафаром.

– Ты уже знаешь, кто руководитель? – Жак чуть обогнал меня, чтобы взглянуть в лицо.

– Догадываюсь. Даже могу поставить сто фунтов на это. – Во мне была стопроцентная уверенность, что я прав насчет Хаджи.

– Принимаю. Кто?

– Хаджи Сеад.

– Ну... посмотрим, – скептически протянул Жак.

Мы зашагали по направлению к порту, где нас ждала «Звездочка». В голове уже складывался новый план. Если заговор возглавлял Бешеный пес, то его методы были просты и жестоки – прямой штурм. Когда этого не ждут, как в случае с караванами, но Эсер уже предупрежден.

На Étoile шла погрузка. Портовые рабочие, согнувшись под тяжестью мешков и ящиков, сновали по сходням, словно муравьи. За их работой с каменным лицом наблюдал сам Ив, что было странно – обычно этим занимался его помощник. Робер стоял поодаль, опершись о перила, с бокалом коньяка в руке. Он смотрел в сторону возвышающихся минаретов, но его взгляд был пустым. И самое главное – он не выглядел довольным. Скорее, раздраженным, даже яростным. Мы с Жаком уже научились безошибочно определять это состояние, поэтому, не сговариваясь, по-тихому ушли в каюту, где размещались моряки, подальше от его грозовой тучи.

Перед самым отплытием на борт поднялись Тимофей и Гунн. Робер вывалил свое раздражение на них, обрушившись с какими-то резкими, невнятными упреками. Но этим двоим, мне кажется, было плевать на его негодование – они прошли мимо, как сквозь шум ветра.

– Все сделали, как ты просил, командор, – доложил Гунн, снимая плащ. Я только сейчас обратил внимание, как стал называть меня Мастер, и произошло это именно после подписания контракта. – Чего Робер как на скипидаре? Узнал про наше дельце?

– Нет, мы даже не стали к нему подходить, – ответил я. – Сразу было понятно, что он, мягко говоря, не в себе.

– Это уж точно, – хрипло усмехнулся Тимофей. – Мы войти на шхуну с Гунном не успели, как он на нас вывалил свое испорченное настроение. Спрашивал, где вы, почему скрывались. Будто мы ваши няньки.

– Давайте подождем, сам все расскажет, – оптимистично заявил я, хотя сам не был в этом уверен.

Но я оказался прав. До конца плавания Робер к нам не спустился. Каюта, которую мы занимали по пути сюда, была наглухо заперта. Сам Робер разместился в каюте у Ива. Среди матросов снова появились новые лица, и мне даже стало интересно, с чем это связано. Не выдержав, я отправился непосредственно к хозяину шхуны.

Я нашел его у штурвала, хотя рулевой стоял рядом. Ив смотрел вперед на рассекаемые волны, его лицо было непроницаемым.

– Месье Ив, – начал я осторожно. – Простите за беспокойство. Не подскажете, что случилось с месье Робером? И... у вас снова новые лица в команде – что-то стряслось?

Ив медленно повернул голову ко мне. Его глаза, обычно спокойные, сейчас были напряженными.

– Робер… – произнес он отрывисто. – Узнаешь, Мишель. Вот доплывем домой – и узнаешь. Пока не могу сказать, но уверен, ты тоже будешь... – он оглядел меня с головы до ног, – хотя, что с тебя возьмешь. Узнаешь, как доплывем. – Он на мгновенье замолчал, глядя на нового матроса, который протирал палубу. – А что касается команды... все просто – ротация. Да и кораблик я новый заказал, вот старики и отправились забирать его в Голландию. Пора расширяться, вот и прикупил по случаю, – как бы похвастался месье Ив. – Больше я тебе ничего сказать не могу. И советую: не лезь пока к Роберу, сам все расскажет.

Он снова повернулся к волнам, давая понять, что разговор окончен. Я вернулся в каюту, где размещались не только мы, но и отдыхающая часть команды. И стоило мне прилечь в прикрепленный на манер кровати гамак, как рядом нарисовался Мастер.

– Пойдем-ка со мной, Мишель, бери Жака с собой. Покажу вам пару-тройку приемов, пока качка небольшая.

Делать нечего – пойдем, конечно. Учиться новому всегда полезно, тем более приемам от такого профи, как Гунн.

Мы с Жаком последовали за ним на носовую часть судна, где было относительно просторно и матросы не мешали. Гунн обернулся к нам, его фигура на фоне набегающих волн казалась высеченной из гранита.

– Слушайте сюда, – его голос был негромким, но идеально слышным сквозь шум ветра и скрип такелажа. – В городе вы можете полагаться на нож, на пистолет, на толпу. В море, в тесноте каюты или на палубе во время шторма – только на это. – Он показал свои мощные, покрытые шрамами руки. – Сегодня покажу, как обезоружить человека в тесноте и сломать ему руку, пока он не сообразил, что произошло. Жак, ты будешь нападать на меня с вот этим. – он протянул Жаку деревянный чопстик, заменявший тренировочный нож.

Мы провели в занятиях несколько часов. Гунн оказался безжалостным, но блестящим учителем. Он не просто показывал приемы, он вбивал их в мышечную память, заставляя повторять снова и снова, пока движения не становились резкими и автоматическими. Эта тренировка была не просто уроком рукопашного боя. Это был его способ сказать: «Неважно, какие тайны витают вокруг. Важно быть готовым к тому, что они принесут».

Корабль шел бодро, и по моим ощущениям, домой мы прибыли значительно быстрее, чем обычно. На пирсе ожидали лошади и верный слуга Робера – это я про Армана, если кто не понял. Наша с ним пикировка потихоньку сошла на нет, но любви к нам это не прибавило.

К разгрузке корабля приступят, скорее всего, завтра – ведь сейчас уже глубокий вечер. Время на часах было без пятнадцати девять, а это уже довольно поздно. Местные крестьяне, что работали на Робера, уже готовились ко сну. Ну, так жизнь такая – ни тебе интернета, ни телевизора... – Да что же это такое? Что это вообще? Пора разобраться уже со своими воспоминаниями. Нет бы что-то полезное вылезло, вроде знания еще одного языка или основ медицины. Но как ни странно, я понял, что значит «интернет и телевизор», вот только поверить в это было сложно.

Забрав мешки с деньгами из сундука в каюте Ива, мы сошли на берег. Арман подвел наших лошадей. Робер обратил внимание на переносимые нами мешки, но ничего не сказал, лишь его взгляд стал еще более отстраненным и тяжелым. Мы сели на своих лошадей и стали ожидать Робера.

– Езжайте, встретимся на вилле, – он отмахнулся рукой, повторяя свои слова. – Не ждите.

Это было странно. «Что такое перевозит наш кораблик в этот раз, что даже от нас скрывают?» – промелькнула мысль, острая, как игла. Обычно Робер не делал из грузов тайны, особенно после наших с ним «договоренностей».

Мы тронулись в путь по темной дороге, ведущей к вилле. Мешки с золотом оттягивали седла, но тяжелее была давящая тишина, нарушаемая лишь цокотом копыт. Обменявшись с Жаком и Гунном красноречивыми взглядами, я понял – мы все думаем об одном и том же. Возвращение домой омрачалось новой завесой секретности. И я был намерен узнать, что за ней скрывается. Все, что происходило вокруг Робера, теперь касалось и нас.

Разгадка начала приоткрываться за ужином, где собралась вся наша компания. Даже Тимофей, которого поначалу противившийся Арман все же впустил после того, как мы напомнили о последней воле Жюля де ла Марна, завещавшего Тимофею заботу о нас.

За столом появился незнакомец – неприметный человек, назвавшийся Клодом Мартеном. Элен, обычно оживленная и разговорчивая, сегодня молчала, что было совершенно не похоже на нее. И этот самый Мартен... Его имя звучало так же правдиво, как если бы я назвался Наполеоном Бонапартом.

Ужин протекал в натянутой, неестественной атмосфере. Элен хранила молчание, а Робер с Мартеном обменивались ничего не значащими фразами, делая вид, будто ведут непринужденную беседу. Но их слова были лишь маской, скрывающей истинные намерения. По выражению лица Робера было видно – он предпочел бы никогда не встречаться с этим человеком.

Когда Элен покинула столовую, оставив за собой шлейф недосказанности, Робер поднялся. Металлический звон ножа о стекло бокала прорезал тишину, привлекая всеобщее внимание.

– Гуннарссон, – произнес он, – не в службу, а в дружбу. Прошу тебя встать у двери и не пускать никого, абсолютно никого.

– Как прикажете, месье, – Гунн ответил с безупречной вежливостью, хотя его взгляд, направленный на Мартена, мог бы прожечь дыру в его сюртуке. Он занял позицию у двери, превратившись в живую статую.

В комнате воцарилась тишина, настолько громкая, что был слышен треск горящих свечей. Робер обвел взглядом наш тесный круг – я, Жак, Тимофей и этот загадочный Мартен.

– Месье Мартен, – голос Робера прозвучал холодно и официально, – я прошу вас изложить суть дела. И будьте кратки.

Разглядывать Мартена до того, как его представили, было бы невежливо, но теперь ничто не мешало мне это сделать. Хотя много про него не скажешь – человек обладал нарочито ничем не примечательной внешностью: среднего роста, худощавый, с невыразительными чертами лица, которые забываешь через секунду после того, как отведешь взгляд. Его седые волосы были аккуратно подстрижены, но не модно – словно он намеренно старался не привлекать внимания. Глаза – светло-карие, почти бесцветные, – казались невыразительными, но в их глубине читался холодный, острый ум. Одежда – безупречна, но неброская: темный сюртук, накрахмаленная рубашка, галстук в сдержанных тонах. Никаких явных украшений, кроме скромных карманных часов на золотой цепочке. Идеальная серая мышь, способная раствориться в любой толпе. И оттого – предельно опасная.

Мартен улыбнулся тонкой, неприятной улыбкой, которая не достигала глаз, и достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги.

– Благодарю за гостеприимство, месье Робер, – его голос был сладким, как сироп, но в нем слышалось стальное лезвие. – Я здесь как официальный представитель определенных... заинтересованных сторон в Париже. Речь идет о... информации, что передал нам месье Робер. Как он поведал нам, эту информацию раздобыли вы, молодые люди.

– Допустим, – я почувствовал, как Жак напрягся рядом со мной. – О какой информации идет речь, месье Мартен? – Хотя, сопоставив дважды два, я уже понимал, что перед нами представитель Второго бюро. Никто другой не стал бы так тщательно скрываться и говорить намеками.

– О той, что касается наших общих... друзей из-за Рейна, – он мягко положил бумагу на стол, но не стал ее разворачивать, дав понять, что ее содержание – для избранных. – Ваши сведения оказались весьма... интересны. Однако у нас возникли вопросы. А именно – к первоисточнику. И к тому, что могло... остаться за кадром.

Он посмотрел прямо на меня. В воздухе повис невысказанный вопрос: «Где остальное?»

Робер хотел что-то сказать, но я его опередил. Подняв взгляд, я встретился глазами с Мартеном и улыбнулся – широко, нагло и абсолютно неестественно.

– А с чего вы взяли, что у нас есть что-то еще? – спросил я с наигранной невинностью.

Мартен не моргнул.

– Интуиция. И понимание, что такие... подробности, – он кивнул в сторону несуществующего досье, – обычно являются лишь верхушкой айсберга.

– А, вы про айсберг! – я сделал вид, что прояснил ситуацию. – Ну, если эта «верхушка» уже пригодилась вашим начальникам, то представьте, какую ценность имеет то, что осталось под водой. – Я откинулся на спинку стула, демонстративно положив ногу на ногу. – Это ведь не благотворительность, месье Мартен. Вы пришли не за подачкой. Вы пришли за оружием. А за хорошее оружие всегда приходится платить. Или... меняться.

Робер смотрел на меня с ужасом. Гунн у двери едва заметно ухмыльнулся.

Мартен сохранял ледяное спокойствие, но в его бесцветных глазах мелькнула искорка интереса. Я перешел в наступление, специально провоцируя его.

– Итак, представитель «заинтересованных сторон». Что вы можете предложить в обмен на информацию, которая, возможно, спасет вашим агентам жизни или... переломит ход всей вашей маленькой тайной войны в регионе? Потому что мои условия просты: я не разговариваю даром. И не работаю за спасибо.

Я залпом допил воду из своего бокала и с грохотом поставил его на стол, нарушая весь протокол.

– Ваш ход, месье Мартен. Удивите меня.

Мартен несколько секунд молча смотрел на меня, затем медленно повернулся к Роберу.

– Он серьезно? – в его голосе звучало не столько раздражение, сколько полное недоумение. – Вы позволяете девятилетнему ребенку вести переговоры со Вторым бюро?

Робер только развел руками, и я видел, как в его глазах мелькает смесь гордости и ужаса.

– Я жду, месье Мартен, чем вы меня удивите?

– Ваши племянники совершенно не воспитаны, Робер! Их надо выпороть – вспылил Мартен.

– Я вас предупреждал, Клод, – устало отозвался Робер. – Он не признает авторитетов тех, кого не уважает.

– Вы не понимаете всей серьезности ситуации! – Мартен в ярости встал. – Он у нас вот тут! – он сжал кулак у своего виска, глядя на Робера.

Я же бросил мимолетный взгляд на Робера. Тот лишь едва заметно кивнул в ответ. Значит, у них есть что-то на него, да и как не быть, если они с Жюлем были контрабандистами. Ну хорошо, в эту игру можно играть и вдвоем.

Я медленно поднялся, встречая взгляд Мартена на равных.

– Понятно, – мой голос вновь обрел наглую, провокационную нотку. – Значит, вы держите моего благодетеля за горло. Интересная тактика. Очень... дипломатично.

Не дав ему опомниться, я продолжил.

– Думаете, это дает вам право на скидку? – Я медленно подошел к буфету, налил два бокала бренди из графина Робера – демонстративно, не спрашивая – и вернулся к столу, отдавая их Роберу и этому выскочке. – Стандартный прием. Скучно.

– Да что ты себе позволяешь, щенок! Ты, если забыл, сам гражданин Французской Республики! – не выдержали нервы у Мартена. Наверное, дела у Второго бюро в Порте сейчас не очень хорошо. Вон как хвост накрутили, а ведь я уверен, что он опытный агент.

– Слушайте сюда, месье Мартен! – я хлопнул ладошкой по столу. – И не перебивайте, а слушайте очень внимательно, что я вам сейчас скажу. Вы хотите всех германцев? Хорошо. Но теперь это будет стоить вам дороже. Потому что теперь я знаю, насколько вам это важно. Вы получите их всех. Но не сразу. По одному. Чтобы ваши успехи в Париже выглядели как результат блестящей работы, а не как случайная удача. А за каждого германца вы будете платить. Не деньгами. Вы сделаете так, чтобы один документ о Робере исчез. Навсегда. И так – пока он не станет чистым, как стеклышко. Поняли? И это еще не все. Вы обеспечите мне и Жаку поступление в те учебные заведения, что я укажу. И гражданство для нашего опекуна Тимофея. Вам ясно? Или вам вернуться в Париж и сказать, что сорвали сделку, потому что девятилетний мальчик оказался умнее вас?

Мартен замер. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась странная смесь: ярость, унижение... и уважение. Он медленно сел, взял бокал с бренди и отпил одним глотком.

– Черт побери, – тихо прошептал он. – Вы сошли с ума! Как я это сделаю?

– Это не моя проблема, месье, это проблема Второго бюро. И поверьте мне, у меня хватит ресурсов сделать так, чтобы вы выполнили свою часть сделки...

– Ладно. Обсудим ваши... условия, – Мартен произнес это так, будто слова обжигали ему рот.

– Не «обсудим», – поправил я его, снова садясь на свое место и с наслаждением отпивая воду, как будто только что не перевернул все с ног на голову. – Вы их примете. Или уйдете ни с чем. И мы оба знаем, какой из этих вариантов для вас болезненнее.

Я выдержал паузу, давая ему осознать всю глубину ловушки, в которую он попал. Его собственная тактика шантажа была обращена против него, и теперь он стоял перед выбором: либо выполнить требования дерзкого мальчишки, либо потерпеть фиаско в глазах своего начальства.

– Вот как это будет работать, – продолжил я уже деловым тоном, который перенял у Робера, когда тот вел переговоры о поставках. – Вы получаете первого агента через неделю. Имя, место, время. Одновременно с этим в нашем присутствии вы передаете Роберу документ, подтверждающий уничтожение одного дела из вашего архива. Мы так будем работать до конца. Никаких авансов с вашей стороны, никаких отсрочек с нашей.

Я посмотрел на Робера. На его лице застыло выражение глубочайшего потрясения, но в глазах я увидел нескрываемое облегчение. Он понимал, что его судьба только что кардинально изменилась.

– Что ж, – Мартен тяжело вздохнул, поставив пустой бокал. Похоже, он смирился. – Похоже, у меня нет выбора. Я передам ваши... условия... в Париж.

– Прекрасно, – я кивнул как полноправный партнер. – Жду вашего сигнала. А теперь, думаю, наши переговоры закончены. Гунн, проводи месье Мартена.

– Месье Мартен, – окликнул я уходящего агента. Дождался, когда он обернется ко мне. – Подумайте о хорошем, вы разменяете сущую ерунду на целую сеть, за это вас наградят.

Мастер, до этого стоявший недвижимо у двери, молча распахнул ее, и француз, не сказав больше ни слова, вышел, потерпев одно из самых унизительных поражений в своей карьере.

Дверь закрылась. В комнате повисла тишина. Робер опустил голову на руки.

– Черт возьми, Мишель... – его голос дрожал. – Я даже не знаю, что сказать...

– Ничего говорить не нужно, – перебил я его. – Мы семья. Так поступают в семье.

Впервые за долгое время я чувствовал не злорадство от хорошо проведенной сделки, а нечто иное – уверенность в том, что мы не просто выживаем, а начинаем сами строить свою судьбу. И Второе бюро Франции стало всего лишь одним из наших инструментов.

1892 год. Нервы

Я никому не сказал, как тяжело мне далась эта пантомима. Уйдя среди ночи на конюшню, я выгнал оттуда конюха и остался наедине с лошадьми. Был бы день – оседлал бы Ветерка и гнал бы его без оглядки, пока хватило бы сил. Сейчас же меня прорвало. Эмоции, сжатые в комок во время разговора с Мартеном, вырвались наружу, и меня начала бить такая дрожь, что даже стоять удавалось с трудом. Пришел откат – не только после той дуэли нервов, но и за все события последних двух дней: допрос пруссака, ограбление американцев, постоянная необходимость казаться сильнее и умнее, чем ты есть на самом деле.

Самое слабое звено в моем плане – это то, что я надеюсь на слова полковника Карла. На то, что сданные им агенты действительно друг друга не знают. А если это не так? Если это ловушка и один провал потянет за собой всю сеть? Тогда весь мой гениальный план пойдет к черту. Я не вытащу Робера, а наживу смертельных врагов в лице Второго бюро. И прощай тогда Сен-Сир, прощай любое приличное образование во Франции. Придется бежать. В Англию, в Пруссию... или на худой конец в Российскую империю. С Великим Княжеством Арконским все намного сложнее – там все преимущества у своих, у граждан. Мы же будем вечными чужаками.

В общем, я понимал и не понимал, что происходит со мной. Разумом – да, это откат, расплата за перегрузку нервов. А душой... душой я был просто несчастным мальчишкой, которому до одури жалко самого себя. В горле стоял ком, и я чуть не расплакался, как младенец.

И тут Ветерок, словно чувствуя мое состояние, подошел и положил свою большую, теплую голову мне на плечо. Он не делал ничего – просто стоял и дышал, отдавая свое молчаливое тепло. Так мы и простояли, пока дрожь не утихла, а горечь не отступила, сменившись пустой, холодной усталостью.

На ночь я остался там же, в конюшне. Накидав рядом с денником Ветерка большую кучу сена и открыв створки, чтобы он был рядом, я улегся. Кто говорит, что лошади спят стоя, – врут безбожно. Успокоившись, Ветерок лег, вытянул шею и положил голову на сено рядом со мной. Его шумное, горячее дыхание обдавало меня паром, и этот простой, животный ритм был лучшим успокоительным. В его темных, понимающих глазах не было ни оценок, ни требований. Только тихое присутствие. И в этом была своя правда, куда более важная, чем все интриги Второго бюро и германских шпионов.

Я лежал, уставившись в темный потолок конюшни, и слушал его дыхание. Этот простой, размеренный звук был якорем, который не давал мне уплыть в пучину собственных страхов. Мысли, однако, не хотели утихать.

«А что, если Карл солгал? – навязчиво стучало в висках. – Что, если это ловушка и первого же «сданного» агента встретят его товарищи?» Французы не простят провала. Они не станут разбираться, кто кого обманул. Они просто сотрут нас. Робера – с помощью своего компромата. Меня и Жака... даже думать не хотелось.

Я повернулся на бок, глядя на темный силуэт лошадиной головы. Ветерок во сне пофыркивал, дергал ухом.

«Нет, – попытался я успокоить сам себя. – Карл был сломлен. Он не врал. Он выложил все, как есть». Но уверенности не было. Была лишь азартная ставка, сделанная на кон ценой в жизнь.

Потом мысли переключились на Мартена. Униженный, злой, загнанный в угол профессионал. Сможет ли он выполнить свои обещания? Сможет ли – это один вопрос. Захочет ли – совсем другой. Он не из тех, кто прощает подобные поражения. Даже если сейчас он отступил, он обязательно попытается отыграться. Нам придется все время быть начеку.

От этих мыслей снова стало страшно. Холодный пот выступил на спине. Я потянулся и положил руку на теплую, бархатистую морду Ветерка. Он вздохнул глубже, но не проснулся.

И тут до меня дошла простая истина. Я не могу контролировать все. Не могу быть на сто процентов уверен в словах Карла или в порядочности Мартена. Я могу продумать все возможные ходы, но какой-то фактор всегда останется вне моей власти. И это... это придется принять. Игра уже началась, и отступать некуда. Остается только идти вперед, держа фигу в кармане и надеясь на лучший расклад.

Мысль о неизвестности все еще пугала, но паника отступила, сменившись усталым смирением. Я накрылся плащом поплотнее, пододвинулся ближе к спящему Ветерку, закрыл глаза и постарался ни о чем не думать, слушая лишь его дыхание и стрекот сверчков за стенами конюшни. Впервые за долгое время сон начал медленно, но верно смыкать мои веки. Завтра будет новый день. А там – видно будет.

Проснулся сам, едва солнце начало всходить, усталость и нервы ушли. Лишь легкое чувство тревоги еще витало где-то на задворках сознания, как назойливая муха. Лошади в конюшне уже встали и общались на своем лошадином, перефыркиваясь между собой. Я сделал комплекс растяжки, показанный мне Рустамом, объединив его с тем, чему учил нас Фатех. Стараясь приучить обе руки к работе с оружием, я нашел в конюшне два стека и отрабатывал с ними выпады и блоки, представляя перед собой целую толпу противников.

За этими занятиями меня и застали Робер, Гунн и Жак с Тимофеем. Надо признаться, я не слышал, как они вошли.

– Мишель! – дозвался до меня Жак.

– А? Что? – я настолько увлекся, что не сразу их и заметил, застыв в стойке с поднятыми «клинками».

– Что же ты распугал всех моих ребят, а, Мишель? – Робер стоял, прислонившись к деннику. Но в его глазах плясали бесенята, а в углу рта играла улыбка. Он явно был в куда лучшем настроении, чем вчера.

– Конюх пожаловался, что ты его ночью, как злой дух, выгнал, – пояснил Гунн, с интересом наблюдая за стеками в моих руках. – Решили проверить, не вздумал ли ты в одиночку до Франции доплыть.

– Я... просто не мог уснуть, – честно сказал я, опуская импровизированное оружие.

– После вчерашнего – неудивительно. – Робер подошел ближе и положил руку мне на плечо. Его взгляд стал серьезным. – Спасибо, Мишель. Ты вчера... – он запнулся, подбирая слова. – Ты совершил чудо. Глупое, безрассудное, опасное чудо, за которое мне, наверное, придется долго отдуваться. Но чудо.

– Так что, мы теперь работаем на Второе бюро? – спросил Жак, скептически хмурясь.

– Нет, – я встретился с ним взглядом. – Мы заставили их какое-то время работать на нас. Пока что. А это, брат, большая разница.

Ветерок, проснувшийся от наших голосов, высунул голову из денника и ткнулся мордой мне в спину, требуя внимания. Я повернулся и почесал ему шею.

– Ладно, командор, – Гунн хрипло рассмеялся. – Кончай с лошадьми нежничать. Идем завтракать. А потом – к братьям Монтань. Учиться, как цивилизованные люди вести переговоры, а не пугать до полусмерти агентов Второго бюро.

Мы вышли из конюшни на утреннее солнце. Вчерашний страх и неуверенность отступили, сменившись новой, осторожной надеждой. Мы сделали ход. Теперь предстояло посмотреть, как ответят остальные игроки.

Всю следующую неделю мы активно занимались с Жаком по нашей программе. А после учебы корпели над планом дома Рашида. Но пока ничего толкового в голову не приходило. Слуги все старые и против хозяина не пойдут. Проникнуть в дом можно, но проблематично. Но более реально, чем завербовать кого-то из его подчиненных.

Мы с Мастером навестили полковника. Он пока жил все в том же рыбачьем домике под охраной. Медицинскую помощь ему оказывали Падре Мигель и Жак. Некогда обласканный руководством холеный полковник ныне напоминал старую развалину. Из глаз ушла спесь, некогда гордая осанка канула в небытие. А когда он увидел меня с моим топориком, то вообще забился в угол и начал кричать: «Не надо!». Хотя что «не надо»? Я просто попугать зашел перед разговором. Гунн меня выгнал и беседовал с ним сам. Тот снова подтвердил сказанное ранее.

Месье Мартен появился на восьмой день после своего отъезда от нас, и вот он снова в гостях у Робера. Наверное, у меня так работает подсознание или паранойя, но, видя таких людей, как Клод Мартен, мне хочется их сразу придушить. Таких – я имею в виду серых, невзрачных, за которых не цепляется глаз.

Собрались тем же составом, что и ранее, но уже в кабинете. Мне Робер специально до встречи сказал, чтобы я сел за его рабочее место, то есть во главе стола. Что, конечно, не укрылось от глаз Мартена.

В этот раз он не вел себя столь расковано, как в предыдущий, стараясь показать себя истинным профессионалом своего дела, кем и был.

– Присаживайтесь, месье Мартен, – указал я на кресло напротив себя. – Как добрались? Как здоровье вашей супруги? – не знаю, зачем я это сказал, но видно, что попал в цель. После фразы про жену он слегка дернулся.

– Спасибо, все отлично, – ответил он, но что-то его явно беспокоило.

Давай катнем еще шар.

– Вы знаете, я слышал другое. Может быть, вам нужна наша помощь?

– Хватит глумиться! Вы... вы... – он психанул на ровном месте.

– Простите, месье, не хотел вас обидеть, – я выставил руки в жесте, намекающем на мое раскаяние.

Робер и Жак снова были в ужасе от моего незапланированного пассажа.

– К делу, месье де ла Марн, – выделил мою нынешнюю фамилию Клод, как бы намекая, что знает правду.

– Ну, к делу, так к делу. Что надумали в... кабинетах? – Конечно, я видел небольшой саквояж в его руках, когда он заходил в кабинет. В него-то он и полез, расстегнув пряжки замка и извлекая на свет довольно пухлую папку.

– Вот тут та папка, что должна потеряться. – Я понял, что тут та информация, что была у них на Робера. Быстро они ее достали из Парижа. Хотя, скорее всего, она была у них заранее, только получить ее должен был сам Робер в качестве платы.

Я не стал протягивать руку, а лишь кивнул на стол перед Робером.

– Положите, пожалуйста, перед месье Робером. Пусть он лично убедится, что это именно то, что нужно.

Пока Робер изучал содержимое папки слегка подрагивающими руками, в кабинете стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц. Я не сводил глаз с Мартена, наблюдая, как он пытается сохранить маску безразличия.

– Месье Мартен, может, желаете выпить чая? Или, быть может, чего покрепче? – нарушил я молчание, пытаясь сгладить напряжение.

– Если можно, кофе. И воды, – сухо ответил он.

Я позволил в колокольчик. Когда появился Арман, я попросил принести кофе для гостя и крепкий чай для всех остальных. Пауза снова затянулась. Я молчал, боясь сорваться, а Мартен смотрел куда-то в пространство, будто пытаясь игнорировать мое присутствие. Жак и остальные сохраняли молчание, следуя нашему плану.

Робер намеренно тянул время – мы договорились об этом заранее. Но отведенные десять минут давно истекли, а он все еще перелистывал страницы. Уже и Арман принес заказанные напитки, а Робер не торопился.

– Спасибо, месье Мартен, – наконец произнес он, закрывая папку.

– Пользуйтесь на здоровье, месье Лафонтен, – вежливо, но с легким намеком на издевку ответил Мартен.

Впервые я услышал фамилию Робера. Даже не так, фамилию-то я слышал и не раз, но вот никогда ее не ассоциировал с Робером.

– Теперь о нашем первом агенте, – перевел я разговор в нужное русло. – Его зовут Отто Келлер, он держит фотоателье в Галате. Завтра с полудня до трех он будет там. Вас устроит такое окно?

Мартен кивнул, его глаза сузились от профессионального интереса.

– Устроит. Продолжайте.

– Это все на сегодня, – улыбнулся я. – Остальное – после следующей папки. Вы же не думали, что мы отдадим все сразу? Это было бы неблагородно. И не по-партнерски.

Мартен снова был повержен. Он получил лишь крошку, и чтобы получить следующий кусок, ему придется снова выполнить наши условия. Он сжал губы в недовольной гримасе, и я видел, как его злит эта игра – проиграть не искушенному противнику, а мальчишке, который в его глазах был всего лишь щенком.

Как только Мартен понял, что больше ничего не получит, он удалился. А меня снова накрыло. Второй раз за сегодня. Я почти бегом направился в конюшню, но на этот раз начал с упражнений, которые делал по утрам. Потом принялся изводить себя боем с тенью, пока силы совсем не оставили меня. И только тогда, едва держась на ногах, оседлал Ветерка и отправился с ним на прогулку.

Что это – гормоны? Я никому не рассказывал, но после первого такого приступа меня несколько ночей подряд преследовали странные видения. То огромные города и железные машины, и летающие железные птицы, то дворец-крепость на берегу моря, женщина с каштановыми волосами и огромный черный щенок. И самое непонятное – моя душа, если она есть, стремилась в оба этих места одновременно.

Я ожидал, что эти видения вернутся сегодня или завтра ночью. Они причиняли почти физическую боль, и чтобы избежать их, я решил измотать себя до предела – просто чтобы уснуть без сил и без сновидений.

С Мартеном я бы с огромным удовольствием больше не встречался. Но... всегда есть это «но». И приходится душить свои желания. Так было и так будет. А кто этого не делает – кончает, как правило, плохо.

Два дня жизнь текла своим чередом. Видения действительно пришли, но не были столь яркими, как в первый раз. Вечером я сидел на веранде, наблюдая, как Тимофей и Гунн обмениваются опытом, проводя спарринг. Конечно, Гунн побеждал в трех случаях из пяти, если бой был без оружия. Но Тимофей с лихвой забирал свое, когда речь шла о саблях.

Так вот, сидел я на веранде и думал, что делать с домом Рашида. Вроде и карты дома есть, бери не хочу, но план не складывался от слова совсем.

На веранду ко мне вышла Элен. Сегодня на ней было платье цвета лазури, которое сидело так, словно было создано специально для нее. Оно подчеркивало ее стройную фигуру и придавало облику особую грацию.

– Мишель, ты не видел, куда запропастился Арман?

– К сожалению, не смогу вам с этим помочь, – я действительно не видел, куда он подевался.

– А может, ты видел Луизу?

– И тут тоже не помогу.

– Если увидишь, передай, что я их искала, – она еще что-то говорила, а я пытался поймать мысль, что витала в моей голове. – Я без нее словно без рук.

И вот тут внутри меня щелкнуло. Появилась идея, которую необходимо обсудить с Мастером и... возможно, еще кем-то. Но точно не с Робером – он просил сидеть тише воды, ниже травы. Кстати, о Робере – надо ему его пятнадцать процентов отдать, да и вообще поговорить с ним нормально. Он, конечно, стал относиться ко мне значительно лучше, но как будто что-то скрывает.

Подозвав к себе Тимофея и Гунна, я рассказал им о своей идее. Она, конечно, рискованная. Но весь план с Рашидом построен на риске, а сам он – человек опасный. В случае провала костей нам не собрать, а бежать придется быстро-быстро.

– План рискованный, но, мне кажется, может сработать, – Гунн переглянулся с Тимофеем. – А кого ты хочешь туда заслать?

– Не знаю пока что. Надо поискать надежных кандидатов.

– Поищу по своим каналам.

– Кстати, а твои все молчат? – я подразумевал ребят, оставшихся в Константинополе.

– Сегодня или завтра Старк приедет, все расскажет, – он посмотрел на небо, потом на меня. – Пойдем-ка, командор, постреляешь, а потом слегка разомнешься.

Как и сказал Мастер, Старк прибыл на следующий день. Я узнал об этом вечером – все же иногда они воспринимали меня как ребенка, того, кого видели перед своими глазами.

Вечером, оседлав своего Ветерка, мы всей нашей компанией отправились на прогулку. Отъехав достаточно далеко от виллы, Старк начал докладывать:

– В городе кипит, командор. Аль-Хасаны в ярости – они ищут тех, кто их обманул с золотом. Американцы в панике – один из их главарей убит, остальные прячутся. Собирают разных отщепенцев, так как считают, что аль-Хасаны их просто кинули.

– Что же, это неплохо, – я прикинул, что можно сделать, чтобы еще подлить масла в огонь. – А что по нашим вопросам?

– На Эсера напали, но вы вовремя его предупредили. Поэтому угроза ликвидирована, все причастные награждены, – бодро рапортовал Старк.

– В смысле «награждены»!? – сказать, что я обалдел в этот раз, – не сказать ничего.

– Буквально, каждому выделена земля на прокорм, – его лицо коснулась легкая улыбка. – Правда, кормить будут они... червей. – После чего он заразительно расхохотался.

– Еще есть что-то?

– По тем троим, за которыми ты просил приглядеть Эсера... – он немного помялся. – Короче, мы запретили ему своих «воробушков» посылать. Больно матерые ребята. Мы на них поглядели-поглядели и решили – не стоит им с ними связываться. Сами наблюдаем, а его ребят на других перенацелили. – Он залез за пазуху и достал небольшой кожаный тубус, закрытый печатью Эсера.

– Спасибо, Старк, за хорошие новости. – Отъехав от них на некоторое расстояние, я вскрыл тубус и углубился в чтение. Рядом со мной был только Жак.

– Ну, что там, Мишель? – Жак даже привстал в седле, пытаясь заглянуть в письмо.

– Да ничего такого, чего бы не сказал Старк. На, посмотри, – я протянул письмо ему.

Жак с нетерпением схватил послание Эсера и жадно впился в текст.

– Смотри, он пишет, что из-за твоего предупреждения и вовремя посланных людей они отбились практически без потерь. И ваша зона влияния увеличилась, как и доля. Ты молодец, Мишель.

– Мы молодцы, Жак, запомни. Ты и наш Тимофей – все, что у меня есть здесь, в Порте. Вы с дедом приняли меня, когда у меня не было никого. Так что мы с тобой – семья, – я так думал и так чувствовал. – Пока ты сам не решишь по-другому, но надеюсь, этого никогда не случится.

– Надеюсь, не случится, – он тоже задумался на некоторое время. – Знаешь, я переживаю...

– Почему? Или, вернее, из-за чего? – наверное, впервые с того момента, как не стало Жюля, мы решились поговорить по душам.

– Ну вот, приедем мы во Францию, а там дядьки возьмут меня под опеку. Ведь я – состоятельный наследник благодаря деду и тебе... – он замолчал на некоторое время. – Или ты вспомнишь, кто ты и откуда, вернешься домой, и все...

– Не переживай. Что касается первого – ты слышал, что я хочу сделать нашим опекуном Тимофея Федоровича. Документы сделает Второе бюро, так что не подкопаешься. А что касается второго... даже если так случится, и я вспомню все, я тебя не брошу. – Я протянул ему свою руку. – Даю тебе в том мое слово, что ты навсегда мне как брат.

Жак с удовольствием пожал мою руку и заверил, что тоже до конца своих дней является моим братом. Когда возвращались к Старку, Гунну и Тимофею, мы оба сияли как два золотых.

– Старк, к сожалению, тебе придется сегодня вернуться в Константинополь. – Не знаю, хотел ли он что-то возразить, но на всякий случай я поднял руку. – Время не терпит. Если сейчас сыграем как надо, то скоро отдохнем, пока поплывем в Европу.

– Да я и не собирался отдыхать, сам понимаю – не время, – кивнул Старк, поворачивая коня. – Что-то передать Эсеру?

– Да. Поехали, подготовлю ему письмо.

Пока мы возвращались к вилле, в голове у меня окончательно сформировался план, как подлить масла в огонь вражды между кланами. И подольем мы знатно. Аль-Хасаны – сильный и многочисленный клан, а значит, станут отличным противовесом Рашид-паше. Мысленно я уже потирал руки от предвкушения.

Зайдя в кабинет, я взял перо и тщательно вывел послание Эсеру. Поблагодарил за хорошие новости, искренне порадовался его победе. Затем перешел к главному – четким инструкциям. Отдельно по Рашид-паше, отдельно по остальным делам. И особо подчеркнул – ни шагу в сторону от плана, никакой самодеятельности. Запечатал тубус на этот раз своей собственной печатью с изображением песца.

– Старк, передай на словах, что буду через несколько дней.

– Хорошо, командор.

– И берегите себя, не лезьте на рожон, пожалуйста.

Он лишь усмехнулся в ответ и направился к пирсу в сопровождении Гунна. Конечно, я понимал его усмешку – когда приказы отдает ребенок, пусть даже тот, благодаря которому твоя команда заработала за одну операцию больше, чем за год обычной работы, невольно проскальзывает улыбка. Наш контракт, кстати, после успеха с американцами был молчаливо продлен до года – лучшая оценка нашей работы.

Ночью мое сознание снова распалось на осколки, залитые чужими воспоминаниями.

С одной стороны, накатывали странные, но яркие образы: я чувствовал усталость после какого-то долгого и важного разговора, видел искореженный металл, от которого сжималось сердце чужой болью. Слышал низкий, дружеский смех и видел себя – но не себя – сидящим за столом и с жаром доказывающим что-то большому, крепкому мужчине. Обрывки фраз о древностях, картах, открытиях... Чужой азарт смешивался с моим собственным смятением.

А с другой стороны, прорывались видения, от которых щемило еще сильнее, словно это было что-то давно забытое и очень родное.

Женщина с каштановыми волосами – ее лицо было размытым, но от него исходила такая тоска и нежность, что перехватывало дыхание. Огромный черный щенок – я почти физически чувствовал его шершавый язык на своей щеке и слышал веселый лай. И мужчина, тот самый, что когда-то сунул мне в руку перстень, – он стоял по стойке «смирно», а его глаза смотрели на меня с безграничной преданностью.

Две реальности сталкивались во мне, не имея ни начала, ни конца. Взрослый мужчина из мира, полного непонятных механизмов и шумных мест... и мальчик, окруженный верными существами, чьи образы хранила какая-то иная, глубокая память. Что это было – правда, бред, послание? Я не знал. Я лишь чувствовал, как они разрывают меня на части.

Я проснулся, вцепившись в сено, сердце колотилось как бешеное. Ветерок, почуяв неладное, положил свою тяжелую голову мне на грудь.

Закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Быть Мишелем – больно. А быть кем-то еще – страшно. Эти видения не давали ответов, они лишь сеяли тихий ужас, заставляя сомневаться в каждом своем воспоминании, в каждой своей мысли.

Но одно я понял наверняка: чем больше я загружаю свой мозг или чем больший стресс испытываю, тем ярче видения.

Это открытие повергло меня в ледяной ужас. Получалось, что сама жизнь, к которой я так отчаянно пытался приспособиться – жизнь, полная опасностей, сложных планов и необходимости всегда оставаться начеку, – сама подпитывала ту самую болезнь, что разъедала мой разум изнутри. Каждая встреча с Мартеном, каждая тренировка до изнеможения, каждая ночь, проведенная над чертежами дома Рашид-паши, бросала горючего в этот пожар.

Получался порочный круг: чтобы выжить, мне нужно было напрягать все силы, а это напряжение рождало призраков, которые мешали мне думать и толкали к краю.

Я сидел в темноте, слушая, как Ветерок переступает копытами в своем деннике. Что же мне делать? Ослабить хватку? Перестать планировать, тренироваться, бороться? Это означало бы подписать смертный приговор себе и Жаку. Продолжать в том же духе? Но тогда я рисковал сойти с ума, и исход для нас обоих был бы тем же.

Оставался лишь один путь – идти вперед, пытаясь найти грань, балансируя на острие ножа. Быть достаточно сильным, чтобы выжить, и достаточно собранным, чтобы не дать призракам из прошлого – или будущего, или просто из больного воображения – поглотить себя целиком.

Я глубоко вздохнул, встал и потянулся к ведру с водой. Обжигающе холодная жидкость обрушилась на голову и плечи, на мгновение очистив сознание. На сегодня видения отступили. А завтра... завтра нужно было снова быть «Песцом». И как бы ни было страшно, другого выхода у меня не было.

1892 год. Планы и их исполнение

Мы с Жаком успешно сдали очередной экзамен по подготовительным курсам – тем самым, что достались нам от Жюля. Не то чтобы его братья напрямую нам помогали, но связи чувствовались во всем: в тщательно подобранных заданиях, в особом подходе. Преподаватели постоянно меняли программу, то подкидывая нам простейшие задачи, которые мы щелкали за полчаса, то заставляя часами корпеть над невероятно сложными упражнениями. Эта непредсказуемость не позволяла заскучать.

После отъезда Старка жизнь пошла своим чередом. Как-то раз после тренировки с Мастером и несколькими добровольцами у меня созрел вопрос. Гунн упорно учил меня стрельбе с обеих рук и вообще делал ставку на владение двумя руками, утверждая, что это жизненно необходимый навык.

– Гунн, – начал я, вытирая пот со лба. – Скажи, почему ты гоняешь меня, как почти полноценного бойца? – Назвать себя стопроцентным бойцом я не решался, хоть и мог уже выиграть схватку другую, а с менее опытными бойцами и вовсе выигрывал три-четыре поединка из пяти. Если, конечно, это не были его проверенные ребята.

Он на мгновение задумался, тщательно вытирая руки ветошью.

– Потому что... – он замолчал, подбирая слова. – У тебя есть дурная привычка шляться одному. Хотя рядом есть мы, есть Тимофей. А тебя будто что-то тянет в самое пекло, куда не следует.

– Да ну, – отмахнулся я. – Наговариваешь.

– Ну да, ну да, – только ухмыльнулся он в ответ.

Я притих. Возможно, в его словах была доля правды. Таких случаев и впрямь набралось уже несколько.

Более интересный разговор ждал меня позже вечером, когда мы с Жаком уже легли спать. Я почти провалился в сон, хотя и неглубокий, как вдруг услышал его голос:

– Мишель, спишь?

– Почти.

– А ты знаешь, почему падре Мигель тебя не любит? – Жак приподнялся на кровати, опершись головой на локоть.

– В смысле – не любит? – для меня это было новостью.

– Ну, может, я погорячился, – поправился он. – Скорее, избегает.

– Это я заметил.

– Мы сегодня разговаривали на эту тему...

– Неужели я стал предметом обсуждения? – Стало интересно. – И почему темой разговора выбрали меня?

– Само как-то получилось. Если отбросить все разговоры о всевышнем, он говорит, что у тебя не детские глаза. И что он избегает тебя, потому что считает, будто в тебе сидит дух или что-то в этом роде. Хочет поговорить с Робером, чтобы из тебя изгнали дьявола.

– Надеюсь, Робер не даст согласия, – хмыкнул я.

– А почему? Падре говорит, после этого человек начинает новую жизнь! – искренне удивился Жак.

– Погоди, – я встал и начал искать недавно прочитанную книгу. – Вот, почитай. Там, правда, про инквизицию, но не думаю, что методы сильно изменились. – Я протянул ему книгу. – Посмотри про Торквемаду.

Сам же я улегся, обдумывая услышанное. С тем, что сказал Мастер, я был готов согласиться. Но слова падре Мигеля задели меня за живое. А что, если я и правда не я? Или во мне и впрямь живет демон? Или эти видения – не просто странные сны?

Разбираясь в собственных мыслях, я постепенно провалился в сон без сновидений.

Утро я встретил разбитым, будто по мне проскакал табун диких мустангов. Казалось, эта вялость растянется до самого отплытия, но все изменила хорошая разминка. Тренировка с Мастером и Тимофеем встряхнула как следует – особенно бодрит тот миг полета после броска, когда у тебя есть пара секунд подумать, пока не встретишься с жесткой землей. Даже толстый слой мешков с соломой не смягчал это осознание.

К завтраку я уже был собранным и решительным. А в голове звучали бравурные марши – ведь наконец-то сложился четкий план действий против Рашид-паши.

Робер после моего импровизированного представления для Второго бюро заметно ослабил вожжи. На робкое предложение падре Мигеля устроить надо мной обряд экзорцизма он вежливо, но твердо ответил отказом. Я уж думал, падре оставит эту затею или по крайней мере выждет порядочное время, однако он явился с самого утра, едва я начал заниматься с Тимофеем.

– Сын мой, – начал он, с опаской глядя на мои тренировочные ножи. – Я все же считаю своим долгом...

– Падре, – вежливо, но без колебаний прервал его Тимофей, перехватывая клинок в воздухе. – Мальчик занят. Учится жизни. Молиться он и сам умеет.

Священник постоял еще мгновение, беспомощно пошевелил губами и удалился, бормоча что-то под нос. Похоже, это была его последняя попытка.

Настало время возвращаться в Константинополь. Нужно было выжать всю подноготную из этого тощего пруссака – пока что по нему не было никаких новых данных. Еще предстояла встреча с Хакимом, да и вообще дел было невпроворот.

Путешествие на шхуне прошло без происшествий. Единственным заметным событием стали наши с Тимофеем и Жаком тренировки на палубе. Ив отчаянно ругался, когда ему пришлось дважды останавливать судно, чтобы выудить меня из пронзительно холодных вод Босфора после особенно неудачного прыжка.

– Чертов цирк, а не корабль! – кричал он, пока я, выплевывая соленую воду, карабкался по веревочной лестнице. – В следующий раз будешь догонять нас вплавь до самого порта!

Но в его ворчании сквозило странное одобрение. Даже самые суровые моряки смотрели на нас с уважением. Они не понимали, зачем нам это, но уважали, а мы готовились к войне, а на войне всякое умение может спасти жизнь. Даже умение неудачно упасть за борт и благополучно выбраться обратно.

Робер отправился с нами, сославшись на внезапно образовавшиеся дела в Константинополе. Но, по-моему, он просто рад был вырваться на свободу из-под опеки Элен. Что было в той злополучной папке от Мартена, он мне так и не рассказал. Честно говоря, меня это уже мало интересовало – главное, что Робер не выгнал нас и даже участвовал в наших авантюрах. Кстати, в этой круговерти я совсем забыл отдать ему его долю с последнего дела. Ладно, после обрадую.

– Жак, – поймал я брата в каюте. – Слушай, мне нужно слабительное. Сильное. И много.

– Э-э, у тебя проблемы с животом? – Он явно был озадачен. Я пока не посвящал его в свой новый план.

– Нет, это для дела. Бери Тимофея и дуй в аптеку, или куда там Шульц обычно ходил. – Я отсчитал приличную сумму и выложил на стол.

– Да тут на эти деньги... хватит, чтобы весь Константинополь неделю с горшка не слазил!

– Ну, купи еще чего-нибудь, что тебе нужно, я не знаю. Спишем на... представительские расходы. – Слово снова всплыло в памяти само собой.

– На какие еще расходы? – уточнил Жак.

– На представительские! Ладно, черт с ними, с деньгами. Встречаемся у Эсера.

Снаружи в дверь каюты постучали. Уже по манере стука я легко отличал Тимофея от Робера. А уж от Гунна – и подавно, тот вообще никогда не стучался.

– Через двадцать минут прибываем, – объявил Робер. Это мы и так знали. Но это явно было не все, что он хотел сказать. – Так, слушайте сюда! По одному не ходить, ни во что не встревать. Все свои грандиозные планы – обсуждать со мной. Всем все ясно?!

– Конечно, месье! – хором ответили мы с Жаком.

Он лишь провел рукой по лицу и пробормотал:

– И почему-то я вам не верю... Итак, отплытие обратно – через два дня. Но! Собираемся на борту каждый, я повторяю – каждый вечер. Ночуем тоже только здесь.

Эсер встретил нас в «Ле Кадо» заспанный и помятый – это было самое точное слово, чтобы описать его состояние.

– Мишель, ну обязательно было приезжать в такую рань? – он бурчал без остановки, пока мы шли к его кабинету.

– А тебе обязательно всю ночь не спать? – парировал я.

– Обязательно! Ты сам сделал из меня того, кто я есть. Вся работа теперь ночью... да и днем тоже. – Со стоном он повалился на диван. – И вообще, ты этот, как его... капиталист, во!

– Ты что, Маркса читал? – не скрыл я удивления.

– А то, подтягиваю уровень образования, если так можно сказать, – с гордостью ответил он, потирая виски.

– Фанни! – крикнул он в открытую дверь. – Принеси черный чай, кофе и чего-нибудь поесть!

– У тебя новенькая? – уточнил Гунн, с интересом оглядывая комнату.

– Да, Амира рекомендовала. Одну из своих девочек.

Через несколько мгновений в комнату бесшумно вошла чернокожая девушка. Она несла большой серебряный поднос, заставленный изящным фарфором. Пока она без единого звука расставляла чашки и тарелки на столе, в кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь ее плавными движениями. Гунн, не выдержав полумрака, подошел к окну и с легким скрипом раздвинул тяжелые бархатные шторы. Ворвавшийся солнечный свет заставил Эсерa зажмуриться и недовольно хмыкнуть.

Дверь бесшумно закрылась за Фанни, оставив в кабинете густой аромат кофе, свежего хлеба и мужского пота. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, поймал кружащиеся в воздухе пылинки, превращая их в золотую пыль. Я обжег губы о чай – горький, как сама эта жизнь, но с терпким послевкусием обретенной силы.

– Ну так чем порадуешь, друг мой? – спросил я, ставя фарфоровую чашку на блюдце с легким звоном, нарушающим утреннюю тишину.

Эсер, похожий на помятого льва после бессонной ночи, усмехнулся:

– О-о-о, спляшешь – тогда расскажу! – Его усталые глаза вдруг блеснули озорными искорками.

– Я когда трезвый – не танцую, – парировал я, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым грузом.

– А ты что, пьешь? – брови Эсера поползли вверх.

– Нет. Поэтому и не танцую. – Я отхлебнул еще глоток, наслаждаясь тем, как чай разгоняет туман в голове. – Давай к делу. Работы – невпроворот... и у тебя тоже.

– Вообще-то я намеревался поспать часов шесть, – он с наслаждением потянулся, и кости его хрустнули, как сухие ветки.

– Не обещаю, – мои пальцы принялись барабанить по столу нервной дробью. – Но все зависит от того, что тебе удалось разузнать.

– Ну, слушай тогда, – Эсер наклонился вперед, и его лицо стало серьезным, деловым.

И вот что поведал мой ставленник, хозяин Ночного двора – его слова ложились в тишину кабинета, как камни в мозаику заговора.

Наш пруссак, Рудольф фон Грюневальд, более известный как Адольф Шредер или Хаджи Мехмет, уже два с половиной года оттачивал роль аристократа в Константинополе. Но за позолотой манер и дорогим костюмом скрывалась пустота – родового имения в Германии не существовало.

– Откуда тебе это известно? – мои пальцы замерли на краю стола.

– Криминальные связи не имеют границ, – ухмыльнулся Эсер. – Мои щупальца дотянулись и до его «родовых» земель. Там лишь ветер гуляет по заросшим полям.

Вот об этом я как-то не подумал. Для меня Ночной двор был... местным сообществом, паутиной, сплетенной в одном городе.

– А ты думал! – Эсер явно наслаждался моментом, его усталость куда-то испарилась. – Растем. Скоро и сами будем товары возить в Европу, помяни мое слово.

– Ладно. Есть что-то еще интересное о нем? – я откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

Интересного оказалось много. Рудольф жил не по средствам, щеголяя в дорогих костюмах, но ночуя в скромной квартирке. Регулярно посещал игорные заведения, в том числе и наши – целый этаж, утопающий в бархате и дыме сигар, где проигрывались состояния. Он сливал деньги с поразительным постоянством, но его лицо всегда оставалось невозмутимым. Долги росли, как снежный ком – уже около десяти тысяч золотых.

– По нему пока все. Уточняю список кредиторов. Среди них точно есть Рашид-паша и кто-то из клана аль-Хасанов. Но это только верхушка айсберга, – Эсер отхлебнул кофе, и его взгляд стал тяжелым.

– Хорошо, занимайся этим. А что по остальным моим просьбам? – я перевел дух, чувствуя, как в груди замирает ожидание.

– Смотри, повара и конюха мы изъяли из дома Рашида. Слух пустили, как ты и просил, – он поставил чашку с легким стуком.

– Почему именно их? – я наклонился вперед, поймав его взгляд.

– Повара – потому что Рашид жаждет европейской кухни, но дрожит от страха быть отравленным. А конюха... потому что лошади – его слабость. Это было проще простого, – он развел руками.

– Вы же их не... того? – в моем голосе прозвучала легкая тревога.

– Нет, конечно! – Эсер покачал головой. – Мы же не душегубы. Просто вывезли на время вместе с семьями. – Он немного помялся, и его пальцы принялись теребить край халата. – Слушай, не могу не спросить... зачем тебе нужно, чтобы мы прикармливали голубей?

– Не просто прикармливали, а в определенных точках. Вы сделали? – я почувствовал, как в уголках губ заплясала улыбка.

– Сделали. Но все же интересно – зачем? – его любопытство было написано на лице крупными буквами.

– Из хулиганства, – я развел руками. – Вот Жак придет – и все расскажу.

– Ну... ладно, – он вздохнул, смирившись с тайной. – Тогда слушай дальше. – Эсер налил себе еще кофе, и густой аромат снова наполнил комнату. – А вот после этой новости тебе придется сказать, что я самый-самый лучший!

– Да я хоть каждый день буду тебе это говорить! – я рассмеялся, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. – Не тяни, пожалуйста!

– Я нашел очень хорошего ростовщика и «попросил» скупить все долги нашего Рудольфа. – Эсер сиял, как только что отчеканенная золотая монета. – Однако и это еще не все. Но больше пока ничего не расскажу, пока не узнаю, зачем мы полторы недели разводим голубятни на крышах.

– Хорошо, давай дождемся Жака и все расскажу. – Эсер был слегка разочарован таким ответом. Меня, конечно, съедало любопытство, что же такого нашел еще Эсер, но пришлось себя сдерживать. Хорошо, что недолго – Жак и Тимофей ввалились в кабинет спустя всего каких-то сорок минут.

За это время я успел слегка перекусить и обдумать дальнейшие планы. Не знаю, все ли пойдет, как задумано, но очень на это надеюсь.

– Все, Мишель, все купили и еще немного про запас всякого разного, – сообщил вошедший Жак и показал на объемный мешок.

– Перекусите сначала, после все обсудим.

Когда они подкрепились, я начал раскрывать карты.

– Мы накормим голубей зерном со слабительным и будем гонять их от одной точки до другой. Они, пролетая над домом Рашид-паши, будут гадить, день ото дня выводя его из себя. Отсутствие конюха и повара тоже будет этот гнев подогревать, как и слухи, что он их забил или пытал.

– Браво! – Эсер ударил ладонью по столу. – Гениально и подло! Ты хочешь вывести его из себя мелкими пакостями, чтобы он совершил ошибку?

– Именно, – кивнул я. – Раздраженный человек теряет бдительность. А когда к голубиной атаке добавятся слухи...

– Он взорвется, – с восхищением закончил Жак. – И в гневе сделает что-то глупое.

– А слух для аль-Хасанов... – Тимофей хитро прищурился. – Это уже по-нашему, по-казачьи. Посеять смуту в стане врага. Мы пустим слух, что в срыве сделки на самом деле виноват Рашид.

– Но как мы будем управлять голубями? – спросил Эсер. – Они же не собаки, чтобы гонять их по команде.

– Очень просто, – улыбнулся я. – Мы создадим две точки кормления. В одной – чистое зерно. В другой – с добавкой. Птицы быстро поймут, где их ждет угощение, и будут летать по этому маршруту. А маршрут этот будет пролегать прямо над дворцом Рашида.

– И когда они пролетают над дворцом... – Жак с трудом сдерживал смех.

– Именно, – подтвердил я. – Природный рефлекс. А мы позаботимся, чтобы корм в первой точке всегда был со «специями».

Эсер откинулся на спинку стула, громко смеясь:

– Десять лет в криминальном мире, а такого еще не видел! Война голубиным пометом! Ты определенно гений, Мишель!

– Это только начало, – предупредил я. – Когда Рашид будет на грани, мы нанесем настоящий удар. А пока... – я повернулся к Эсеру. – Ты обещал рассказать что-то важное.

Эсер снова стал серьезным:

– Да. Ростовщик не просто скупил долги. Он узнал кое-что интересное. Часть денег, которые фон Грюневальд проигрывал, уходила обратно к нему через подставных лиц.

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание:

– Он отмывал деньги?

– Хуже, – Эсер понизил голос. – Создавал фонд для финансирования германских агентов в городе. Наш пруссак оказался не просто шпионом, а казначеем.

В кабинете повисла тишина. План с голубями внезапно показался детской забавой по сравнению с тем, что мы только что узнали.

– Значит, – медленно проговорил я, – мы можем уничтожить всю германскую сеть в Константинополе. Одним ударом.

Эсер мрачно кивнул:

– Но для этого нужны доказательства.

– Необязательно... дайте мне подумать... – моя команда замолчала и боялась даже шевелиться.

1892 год. Исполнение плана и его корректировка

Я поднялся с кресла и начал медленно прохаживаться по кабинету, чувствуя на себе тяжелые взгляды товарищей. Мысли сменяли друг друга, выстраиваясь в четкую цепь, рождая куда более изящный план, чем тот, что я изначально хотел предложить.

– Нам не нужны доказательства в классическом понимании, – наконец произнес я, останавливаясь у окна, за которым кипела жизнь Константинополя. – Сдавать его своим мы не будем. Это слишком просто. И до смешного невыгодно.

Я повернулся к Эсеру, в глазах которого читалось нетерпение.

– Твой ростовщик скупил все долги фон Грюневальда. – Для того чтобы без запинки произнести эту сложную фамилию, мне пришлось подсмотреть в специально заведенный для таких случаев блокнот. – Правильно?

Эсер молча кивнул, его пальцы нервно барабанили по ручке кресла.

– В таком случае... устрой мне встречу сначала со своим ростовщиком. И мне нужны все расписки. Все до единой.

В кабинете повисло недоуменное молчание. Даже непроницаемый Гунн смотрел на меня с немым вопросом.

– Объясни, – наконец не выдержал Эсер. – Зачем тебе эти бумажки, если мы можем просто надавить на пруссака? Пригрозить раскрытием?

Я позволил себе улыбнуться. В голове наконец сложился пазл, и картина стала кристально ясной.

– Фон Грюневальд – казначей. Деньги на операции он получает из Берлина под видом «игровых ставок». Но... – я сделал паузу, наслаждаясь нарастающим напряжением в комнате, – десять тысяч золотых? Это слишком много даже для щедрого финансирования. Он заигрался. Часть денег он проиграл по-настоящему.

Я подошел к столу и обвел взглядом всех собравшихся, чувствуя, как с каждым словом план обретает плоть и кровь.

– Эти расписки – не просто долги. Это неоспоримое доказательство, что он вышел за рамки данных ему полномочий. Что он рискнул казенными деньгами и проиграл. Для Берлина он не предатель – он неудачник и растратчик. А это прощают еще реже, чем прямое предательство.

Жак присвистнул, его глаза расширились от внезапного понимания:

– Значит, мы можем...

– Мы предложим ему сделку, от которой он не сможет отказаться, – закончил я. – Он продолжает получать деньги из Берлина. Но теперь часть их идет на погашение долгов... наших долгов, поскольку ростовщик теперь работает на нас. А мы закрываем глаза на его «творческую бухгалтерию». И даже поможем с деньгами, еще больше посадив его на крючок.

– И за это он будет поставлять нам информацию о германской сети, – с почтительным ужасом прошептал Эсер. – Гениально. Мы не шантажируем его угрозой разоблачения. Мы предлагаем спасательный круг, сплетенный из его же долгов.

– Именно, – кивнул я, наслаждаясь отточенностью плана. – Он будет видеть в нас не врагов, а партнеров, помогающих скрыть его провал. А когда он выдаст нам всю свою сеть... – я многозначительно посмотрел на Эсера.

– Мы решим, что с ним делать дальше, – с ледяной твердостью заключил Гунн.

– Встречу с ростовщиком организую к вечеру, – пообещал Эсер, уже доставая из внутреннего кармана изящную записную книжку. – Расписки будут у тебя через два часа.

– А дальше что с этим Грюневальдом? – спросил Жак.

– Дальше, брат, – я обернулся к нему, – надо смотреть по обстоятельствам. Может, устроим схему, по которой он будет работать на нас, мы – на Второе бюро, и получать за это свои бонусы. А может, что-то другое выгорит. Посмотрим. Главное – не забегать вперед.

Я снова подошел к окну, глядя на шумные улицы Константинополя.

– Главное – гибкость. Сначала мы используем его долги, чтобы поставить под контроль его финансы. Потом – чтобы получить доступ к информации. А там... – я обернулся к команде, – кто знает, может, через него мы сможем влиять и на решения Берлина. Если он казначей, то он знает не только имена, но и бюджеты, приоритеты, слабые места всей германской сети на Востоке.

Эсер смотрел на меня с неподдельным уважением:

– Ты говоришь о том, чтобы не просто перевербовать шпиона, а взять под контроль финансовые потоки целой разведывательной сети.

– Именно, – кивнул я. – Деньги – это нерв войны. И шпионажа тоже. Контролируя финансы, мы будем знать обо всем: о новых агентах, о покупке информации, о планах на будущее. Мы будем видеть картину целиком.

Гунн мрачно хмыкнул:

– Опасная игра. Чем больше мы знаем, тем больше мы становимся мишенью.

– Поэтому мы и будем работать через Второе бюро, – парировал я. – Пусть французы думают, что это их операция. Мы же останемся в тени. Наши имена не должны фигурировать ни в одном отчете.

Я посмотрел на часы.

– Итак, план ясен. Эсер организует встречу с ростовщиком. Гунн – обеспечит безопасность. Жак и Тимофей – займутся голубиной операцией против Рашида. А я... я подготовлюсь к разговору с фон Грюневальдом.

Эсер поднялся с места, поправляя сюртук.

– Через два часа все будет. А пока... – он с насмешливым поклоном повернулся к Жаку, – предлагаю заняться нашими пернатыми «артиллеристами». Уверен, Рашид-паша уже соскучился по их визитам.

Мы вышли из кабинета, оставив позади густой запах кофе и замысловатый план, который мог изменить расстановку сил в Константинополе. Впереди была работа – рискованная, сложная, но обещающая такие дивиденды, о которых я и мечтать не смел всего полгода назад. Даже не то что помыслить, а даже подумать.

На выходе из «Ле Кадо» я на мгновение остановился, вдыхая пряный воздух города. Два часа до получения расписок и досье... Время нужно было провести с пользой.

– Занимайтесь делами, встречаемся на шхуне, – сказал я товарищам. – Мне нужно кое-что проверить в городе.

Жак посмотрел на меня с тревогой.

– Опять один? Гунн, скажи ему – его опять тянет на приключения.

– Жак прав, командор.

– Нет, Гунн, мне надо побыть одному. Займись встречей с ростовщиком и подготовкой к встрече с Грюневальдом, это важнее. – Гунн уже собирался что-то сказать. – Обещаю ни во что не влезать.

Не дав им опомниться, я быстро зашагал по узкой улочке, сливаясь с толпой, чтобы через несколько минут нырнуть в знакомый лаз в катакомбы. Песец собирался провести собственную разведку.

Спустившись в подземелья, я замер в тени арок, меняя походку и осанку. Из тайника в стене достал поношенный плащ. Через мгновения из катакомб вышел уже не мальчик, а бедно одетый подросток-разносчик с пустым ящиком за спиной.

Добравшись до нужного района, я нашел дом нашего пруссака. Обойдя его, отметил два выхода, расположение окон. Каждая мелочь могла пригодиться. Ближе к половине пятого из дверей вышла горничная и направилась в соседнюю лавку. «Возможно, это наше окно», – мелькнула мысль.

Дальнейший путь лежал к дому Рашида – нужно было еще раз осмотреть подступы. По дороге я, не теряя сноровки, выдернул несколько кошельков. Монеты в кармане зазвенели – теперь хватит, чтобы подкормить моих уличных бродяг. Они были для меня такими же глазами и ушами, как и «воробушки» Эсера.

У поворота к улице Рашида я замер, прикидывая маршруты. Здесь, у старого колодца, в потайной нише лежала записка от Артура: «Срочно. Завтра. Рассвет. Рынок рабов».

Сердце учащенно забилось. Артур никогда не назначал встреч так открыто. Что-то случилось.

Возвращаясь в «Ле Кадо» к назначенному времени, я ловил на себе странные взгляды. Прохожие видели мальчишку, но, возможно, чувствовали нечто большее. И я сам начинал это чувствовать. Со смертью Жюля во мне все чаще просыпалось мое второе я – взрослый и опасный человек.

В заведении меня неудержимо потянуло на крышу. Стоя у перил, я вновь задавал себе мучительный вопрос. Что это? Сумасшествие? Раздвоение личности? Или нечто иное, не поддающееся объяснению?

Память выхватывала обрывки: странные механизмы, куски фраз на незнакомых языках, чувство власти и контроля, чуждое ребенку, но уже пустившее во мне корни. Словно в моей голове жили двое – мальчик Мишель и кто-то другой...

Жак подошел, нарушив мое уединение.

– О чем задумался? – спросил он, прислоняясь к перилам.

– О голубях, – соврал я, отводя взгляд. – Думаю, сработает ли наш план.

Жак покачал головой.

– Врешь. Не о голубях. Ты опять где-то далеко. Я ведь вижу.

Я вздохнул. Скрываться от Жака становилось все труднее.

– Просто... иногда я сам себя не понимаю, – признался я. – Как будто... во мне живет незнакомец.

– А мне он нравится, этот твой незнакомец, – улыбнулся Жак. – Он знает, чего хочет, помогает нам держаться на плаву... и жестоко отомстил за деда.

Его слова странным образом утешили меня. Может, и неважно, кто я и что со мной творится. Важно, что я могу защитить тех, кто мне дорог. А остальное... остальное подождет.

С лестницы донесся приглушенный голос Эсера: расписки доставлены, встреча с ростовщиком назначена. Игра начиналась.

Дальше события понеслись галопом. Изучение расписок и досье на всех, кому он был должен, – все это казалось давним прошлым, хотя прошла всего неделя. Встреча с Артуром на рассвете, среди зарешеченных клеток невольничьего рынка принесла ошеломительные вести: ему удалось «продать» меня в дом Рашида как молчаливого и смышленого подмастерье для нового повара.

И вот уже неделю я – новый винтик на кухне паши. Меня зовут Рами, я сирота из глухой анатолийской деревни, и я делаю все, чтобы соответствовать этой роли. Руки в муке, запах лука и специй, въевшийся в кожу, покорно опущенная голова – таков новый облик Песца.

Новый повар в доме, упитанный грек по имени Леонидас, оказался болтливым и довольным своей участью. Он был куплен пашой за большие деньги и теперь творил на кухне чудеса французской и итальянской кухни, за что пользовался особым расположением хозяина. Моя «немота» и расторопность ему нравились.

За эту неделю я успел изучить распорядок дома, запомнить ключевые лица и подслушать разговоры. Рашид был в ярости из-за сорвавшегося контракта, что перехватили аль-Хасаны (спасибо, Эсер!). Но самое интересное должно было произойти сегодня. Эсер передал через «воробушков» запечатанный конверт с фотографиями... и я догадывался, что в них. Оставалось незаметно подкинуть их самому Рашиду.

И вот удача – мне поручили отнести поднос с кофе в личный кабинет паши. Невероятное везение, что это произошло в столь подходящий момент. Хранить конверт в доме, тем более у раба... за это меня бы не пожалели. Я спрятал его за пазухой, под грубой холщовой рубахой.

Сердце заколотилось. Дверь была приоткрыта, и внутри, кроме Рашида, сидел высокий, худощавый человек с холодными голубыми глазами – это был Рудольф.

Я стоял, опустив голову, расставляя пиалы, а в ушах стучала кровь. Они говорили на ломаном французском.

– Ваши долги, эфенди, становятся проблемой для моих партнеров, – говорил фон Грюневальд с ледяным спокойствием. – Они ожидают возврата вложений.

Рашид хмурился, его толстые пальцы барабанили по ручке кресла.

– Дела идут не так быстро, как мы надеялись. Эти проклятые голуби... и слухи... Аль-Хасаны стали смелее.

– Слухи и конкуренты – это ваши проблемы, – парировал пруссак. – Мои партнеры интересуются результатом. Или мне придется обсудить вашу... креативную бухгалтерию... с другими заинтересованными лицами.

Пока они обменивались колкостями, мои руки работали на автопилоте: расставить пиалы, разложить ложки. Все как учил Леонидас – быстро, тихо, незаметно. И в тот самый миг, когда Рашид, багровея от злости, отвернулся к окну, а взгляд фон Грюневальда с презрительным любопытством следил за ним, я совершил главное действие.

Конверт, все еще хранивший тепло моего тела, бесшумно скользнул под тяжелую кожаную папку с гербом паши. Исчез, словно его и не было. Я лишь надеялся, что Рашид найдет его сам и что в этот роковой момент я буду как можно дальше от его кабинета.

Я закончил как раз вовремя. Поднимая голову, я поймал на себе тяжелый, подозрительный взгляд Рашида и холодный, оценивающий – фон Грюневальда. Я как раз ставил на стол последнюю фарфоровую пиалу с рахат-лукумом. Глубоко поклонившись, я бесшумно ретировался, оставив двух хищников за столом переговоров. Один требовал денег, другой отчаянно пытался их найти. Но теперь на столе, прямо под носом у паши, лежала бомба, способная разрушить все.

Выйдя в коридор, я прислонился к прохладной стене, чувствуя, как подкашиваются колени и ледяная дрожь пробегает по спине. Фотографии, на которых его любимый сын Эмирхан был запечатлен в самой что ни на есть компрометирующей ситуации, теперь находились в эпицентре его власти. Оставалось лишь дождаться, когда он их найдет.

Ночью разразился грандиозный скандал. Его отголоски долетали даже до нашей с Леонидасом коморки на кухне. Сначала из главного корпуса донесся приглушенный, но яростный рев самого Рашида, больше похожий на рык раненого медведя. Затем – оглушительный звук битой посуды. Леонидас встревоженно приподнялся на своей койке.

– Что это? Господи помилуй, он ведь ко мне потом претензии предъявит, что фарфор бьется! – прошептал он, крестясь.

Я не ответил, притворяясь спящим, но каждым нервом слушал адскую симфонию, разворачивающуюся в покоях паши. К реву и грохоту присоединились крики – сначала гневные, потом переходящие в истеричные мольбы. Эмирхан. Потом послышались тяжелые, размеренные шаги стражи и приглушенные рыдания женщин.

Утром дом напоминал осиное гнездо, в которое ткнули палкой. Слуги передвигались крадучись, перешептывались, боялись поднять глаза. Леонидасу принесли короткий приказ: «Пища в покои будет подаваться только по личному требованию. Никому не беспокоить».

Наш болтливый грек был смертельно напуган. Он целый день метался по кухне, пытаясь приготовить что-то такое, что смягчит гнев паши, и без конца расспрашивал меня, старшего конюха, приносившего дрова, – любого, кто мог знать хоть что-то.

К полудню по дому поползли слухи, собранные по крупицам.

– Эмирхан-эфенди под домашним арестом, – таинственно сообщил мальчик-водонос. – Его личная стража расставлена по всему крылу. Говорят, паша приказал вынести из его комнаты все, кроме кровати и Корана.

– А еще, – добавила горничная из главного корпуса, понизив голос до шепота, – паша послал гонцов к кадию. Говорят, он хочет официально отречься от младшего сына и объявить наследником Селима.

Слухи были подобны землетрясению, меняющему ландшафт власти. План сработал. Бомба, которую я подложил, взорвалась с разрушительной силой. Рашид был ослеплен яростью и позором. Его династия трещала по швам.

Именно в этот момент хаоса, когда весь дом затаил дыхание, Рашид решил выехать. Вероятно, на срочную встречу, чтобы попытаться спасти хоть что-то из рушащегося мира. Двор заполнила суета – подали его любимого вороного жеребца, засуетилась стража.

Украдкой наблюдая из окна кухни, я видел, как он, багровый от гнева, в дорогом европейском костюме, грузно вскинулся в седло. И в этот самый момент, будто сама судьба решила над ним подшутить, с соседней крыши взметнулась стая голубей. Не просто пролетела мимо – а устроила над самым его силуэтом настоящий залп.

Рашид вздрогнул, инстинктивно ударил пятками коня, но уйти из-под этого «небесного обстрела» было невозможно. Через секунду его щегольской пиджак, сшитый по последней парижской моде, был безнадежно испорчен, а сам он выглядел так, будто только что искупался в выгребной яме.

На мгновение во дворе воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь воркованием удаляющихся птиц. А затем паша издал такой рев бессильной ярости, от которого у меня по спине побежали мурашки. Он был уничтожен. Сначала морально – позором сына. Теперь – физически, на глазах у всей челяди. Его авторитет треснул как перезрелый орех.

И тут случилось то, чего я не ожидал. Вместо того чтобы с новым воплем ярости броситься обратно в дом, Рашид замер. Он сидел в седле, смотря на свои испачканные рукава, и по его лицу медленно расползалась не злоба, нет. А отрешенность и понимание...

Он медленно, с нечеловеческим усилием повернул голову и уставился на окно своего кабинета. Туда, где несколько часов назад нашел тот злополучный конверт. Его отрешенный взгляд не цеплялся за людей, а находился где-то далеко. Словно он понял, что голуби, слухи, компромат на сына, усиление аль-Хасанов и другие неприятности – это не цепь случайностей. А чья-то спланированная атака.

Он спокойно, слишком спокойно слез с коня, отдал поводья конюху и, не говоря ни слова, не обращая внимания на испачканный костюм, направился в дом. Его молчание было для меня страшнее бури.

Спрятавшись в тени, я наблюдал за ним, готовый в любой момент удариться в бегство. Ведь все это время я изучал дом и мог покинуть его давным-давно. Проходящий мимо паша, стоя на пороге, обратился к самому себе, ведь рядом никого не было. Даже начальник его охраны предпочел остаться на улице и раздавал указания, чтобы нашли и уничтожили всех голубей.

– Наверное, я прогневал Аллаха, это расплата за мою связь с неверными, – угрюмо пробормотал он и направился в сторону своих покоев.

Эти слова прозвучали для меня как похоронный звон по одной части плана и фанфары для другой. Он не искал врага среди людей. Он увидел причину в божественной каре. Его разум, сломленный чередой ударов, искал мистическое объяснение там, где работала земная, расчетливая механика мести.

С одной стороны, это было идеально. Пока он каялся в своих грехах, он не искал Песца. С другой – в его словах таилась новая опасность. «Связь с неверными»... Фон Грюневальд. Если Рашид решит, что путь к искуплению лежит через разрыв с пруссаком, это могло спутать все карты. Немец, лишившись своего влиятельного агента и должника, мог стать непредсказуемым. А мне нужно, чтобы они работали на меня.

Мой план всегда заключался в том, чтобы стравить их, но контролируемо, как теневой кукловод. Чтобы Грюневальд, загнанный в угол долгами, стал моим шпионом в германской сети. А Рашид, ослабленный скандалом, превратился в марионетку, чьи ресурсы и влияние текли бы в мои карманы. Разрыв между ними сейчас был бы подобен обрыву струны – куклы падали бы в беспорядке, и управлять ими стало бы невозможно.

Нужно было срочно действовать. Нужно было дать Рашиду новый фокус для его ярости, направить его «очищение» в нужное русло. И нужно было сделать это до того, как он официально разорвет все связи с пруссаком.

Вечером, под предлогом выноса мусора, я прокрался к задним воротам. Один из уличных мальчишек, мой верный «воробушек», уже ждал в условленном месте. Я сунул ему два заранее подготовленных конверта.

Первый – для Эсера. Всего три слова: «Нужна тень для Хозяина». Это был код, означающий, что Рашиду требуется новый, «безгрешный» деловой партнер, чтобы заменить Грюневальда. Эсер через свои связи должен был подсунуть ему подставную фигуру, которую мы бы контролировали.

Второй конверт был тоньше и предназначался для передачи фон Грюневальду. В нем лежала лишь одна расписка – самая небольшая, но с самым жестким условием. И короткая приписка: «Ваш партнер ищет нового друга. Предлагаю стать тем, кто его представит. Взамен – отсрочка. Жду вашего ответа у фонтана Трех дельфинов завтра в полночь».

Я не просто шантажировал его. Я предлагал ему роль. Роль человека, который «найдет» Рашиду нового компаньона и тем самым сохранит свое влияние и отсрочит расплату. Я заставлял его работать на сохранение своих отношений с пашой, которые сам же и разрушил. Это была изящная петля, наброшенная на шею обоих.

Вернувшись в свою каморку, я прислушался к тишине дома. Она была зловещей. Рашид зализывал раны и вынашивал планы «очищения». Грюневальд, я был уверен, в панике перебирал свои долговые расписки. А где-то между ними, невидимый и неслышимый, двигался Песец, сплетая новую, еще более прочную сеть. Война вступала в решающую фазу – фазу не разрушения, тотального контроля. И я был намерен выиграть ее.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Уважаемый читатель, если ты дочитал до этого момента. Подпишись на мой профиль и книгу чтобы не пропустить следующую часть.

1892. Холодный расчет

Тишина, опустившаяся вслед за Рашидом в его покои, была не просто безмолвием – она дышала. Тяжелая, вязкая, словно пропитанная смолой, она обволакивала дом, проникала в каждую щель, в каждый угол, лишая пространства жизни. Лишь изредка ее разрезали отрывистые приказы начальника охраны – он все еще упрямо вел свою бессмысленную войну с городскими голубями, будто эти птицы были главным врагом в этом мире, полном настоящих угроз.

Но для меня эта тишина звучала иначе. Она была музыкой – глубокой, почти басовой симфонией, в ритме которой рождался новый, куда более грандиозный план. Я слышал в ней не пустоту, а возможности; не страх, а власть. Каждый приглушенный звук, каждое колебание воздуха становились нотами в партитуре моей воли.

Идея не вспыхнула внезапно, как молния, не озарила сознание ослепительным светом откровения. Она возникла тихо, неумолимо, словно кристаллизуется соль в насыщенном растворе – единственное возможное решение, выверенный ответ на сложное уравнение обстоятельств.

Рашид... Он уже не был тем расчетливым, хладнокровным игроком, которого я знал. Его разум, измученный чередой ударов, нашел удобное объяснение всему – божественную кару. Теперь он видел знаки свыше там, где действовали земные законы, где плелись нити заговоров и подсчитывались прибыли.

Он стал похож на раненого кабана – могучего, опасного, но уже обреченного. Такой зверь либо издыхает в одиночестве, либо, ослепленный болью и яростью, бросается на любое препятствие, ломая кости и рвя плоть. Им нельзя управлять, как прежде; им можно лишь манипулировать – пока он мечется в загоне, пока еще хватает сил на сопротивление.

Но загнанный зверь – ресурс конечный. Его ярость не вечна. Его силы на исходе.

Эмирхан же... Эмирхан становился для меня идеальной фигурой – идеальной марионеткой. Сломленный, опозоренный собственным отцом и жаждущий власти любой ценой. Его «шалости» из слабости превращались в крючок, на который его можно было посадить навсегда. Остается его старший брат в Европе... он может стать проблемой в моем плане.

А вот Грюневальд... Мой взгляд упал на зажатую в руке, истончившуюся от постоянного перебирания расписку. Он был ключом. Не к деньгам, не к мести, а к чему-то неизмеримо большему. К выходу на уровень игры, где пешками могут быть целые империи. И надо заметить это здорово меня раззадоривало и подстегивало действовать дальше.

Я отступил вглубь двора, в тень, где меня не могли видеть из окон. Мой разум, отбросив эмоции, работал с холодной яростью, которую я все чаще в себе ощущал. Возбуждение от масштаба задуманного было опасной слабостью. Его следовало обуздать, переплавить в стальную решимость.

«Первый ход – Грюневальд, – мысленно расставлял я фигуры на воображаемой шахматной доске. Нужно не просто шантажировать его. Нужно сделать его своим стратегическим активом».

Идея не сдавать его французам, а помочь ему вернуться в Берлин с триумфом, была гениальна в своей циничной простоте. Зачем отдавать французам мертвую, хоть и жирную, рыбу, если можно самому держать невод в самом устье реки, откуда она плывет? Грюневальд, высокопоставленный агент в сердце германской разведки, будет в тысячу раз ценнее Грюневальда-перебежчика, выжатого как лимон. Но тут надо еще провернуть до конца операцию с уже известными мне агентами, обучение в Сен-Сир в приоритете.

«Второй ход – Эмирхан. Нужно ускорить падение отца и обеспечить восхождение сына. Нашими руками».

Рашид был обречен. Это был уже не вопрос «если», а вопрос «когда» и «как». Его смерть должна стать не финалом, а прологом. Но старший брат в Европе... Да, он представлял проблему. Наследник, воспитанный вдали от восточных интриг, возможно, более расчетливый и опасный. Его нейтрализация или вербовка должны были стать частью плана. Возможно, через того же Грюневальда.

«Третий ход – Второе бюро. На него у меня большие планы. Они думают, что я их инструмент. Но они будут моим инструментом, сначала обеспечив нам поступление в Сен-Сир, а потом и повышения по службе. Винтик в их машине? Как бы не так. Я не рожден для чужого станка. Я рожден, чтобы собирать свои. И для этого мне понадобится новый статус – рычаг, способный перевернуть сами основы наших отношений.

Таким рычагом станет не сам Грюневальд, а принесенная им кровавая дань. Часть его сети – те, кто слишком заметен, чьи провалы Берлин возможно уже подозревает, кто представляет собой балласт, – будет безжалостно отсечена. Отдана на заклание. Их ликвидация станет для Второго бюро не успехом, а оглушительным триумфом. И этот триумф будет носить мое имя.

Для них я докажу, что мой источник – не просто осведомитель, а жила чистейшего разведывательного золота. Я стану не «ценным агентом», а «стратегическим активом». Разница как между наемником и владельцем рудника. Одному платят жалование, второму дают льготы, охрану. Я потребую этого статуса.

Для Грюневальда это станет его кровавым крещением, точкой невозврата. Он поможет мне выбрать жертв и подготовить их «провал». Для Берлина же он будет выглядеть не просто казначеем, а гением, сумевшим под шумок спасти ядро сети и своего ключевого агента влияния – будущего пашу Эмирхана.

Селим, старший брат... Его фигура на доске теперь виделась не угрозой, а сложной, но решаемой тактической задачей. С ресурсами Второго бюро и агентурными каналами Грюневальда его можно было либо тихо устранить в какой-нибудь европейский глуши, либо – что куда изящней – перевербовать, сыграв на его амбициях и возможной обиде на отца.

Я вышел из тени. Ночной воздух больше не казался спертым и тяжелым. Он был холодным и острым, как лезвие только что отточенного кинжала. Музыка тревожной тишины окончательно смолкла, ее сменил ровный, неумолимый стук моего сердца – барабанная дробь нового правителя, чье имя еще не слетело с уст придворных, но чья воля уже начинала менять очертания этого мира.

Войдя в кухню, я застал Леонидаса за попыткой создать очередной «умиротворяющий» кулинарный шедевр. Он что-то бормотал, размахивая скалкой, его лицо было бледным от страха.

– А, Рами! – взвизгнул он, увидев меня. – Помоги, ради всего святого! Нужно замесить тесто для пахлавы невероятной сладости! Может, хоть сладость усмирит его ярость!

Я кивнул с самым глупым и покорным выражением лица и потянулся к муке. Пока мои руки, покрытые белой пылью, занимались простой, почти медитативной работой, разум продолжал выстраивать многоходовку. Пахлава для паши. Надежда и карьера для пруссака. Власть для его сына. Информация для французов. Все эти нити сходились теперь в одних руках.

Притворяясь немым рабом на кухне сумасшедшего паши, я, по сути, уже начинал плести паутину, которая должна была опутать пол-Европы. И первый шаг в этой новой, грандиозной игре предстояло сделать этой же ночью.

Пока пальцы вязли в липком тесте, разум продолжал обкатывать детали. Кровавая дань. Слово отзывалось в сознании приятной тяжестью. Оно было идеально. Жертвоприношение, где жрецом буду я, а алтарем станут карьеры в Париже и Берлине.

Леонидас, весь в муке и трепете, суетился у печи, пытаясь вычитать в треске поленьев благосклонность судьбы. Он искал знаки в пламени, как его господин – в птичьем помете. Слепцы. Они не видели, что истинная сила – не в угадывании воли высших сил, а в ее создании.

– Рами, воды! – бросил он через плечо, и я с привычной покорностью подал кувшин.

Вода – она как информация нужна всем, и обладая ей в пустыне, ты становишься всемогущ. Почти как нефть в будущем... ну вот опять выверты моего второго я. Но это надо запомнить, вдруг пригодится. Вода и информация – эти оба потока можно направить в нужное русло, чтобы они вращали колеса моего механизма. Французы получат свой «триумф» – несколько имен, несколько ликвидированных агентов. Грюневальд обретет славу «спасителя сети». А я получу власть над ними обоими.

Селим... Мысль о старшем брате заставила на мгновение замедлить движение. Убрать его было бы просто. Слишком просто. Гораздо изящнее сделать его своим невольным союзником. Послать ему анонимное предупреждение о «заговоре» младшего брата, подбросить «улики» о связях Эмирхана с враждебными кланами. Пусть сам, в своей европейской дали, начнет действовать против отца и брата, расчищая мне дорогу. А когда пыль осядет, он с удивлением обнаружит, что все нити ведут ко мне – единственному, кто может «защитить» его права. Вербовка через паранойю и манипуляцию. Чистейшей воды искусство. Вот только что нам выгодней? Надо крепко подумать.

Я отряхнул руки. Тесто было готово – эластичное, послушное, как и должно быть. Леонидас, довольный, принялся раскатывать его с усердием, которого он никогда не проявлял к чему-либо, кроме еды.

Настало время. Я сделал вид, что выношу мусор, и бесшумно выскользнул во внутренний дворик. Ночь была безлунной, небо – черным бархатом, усеянным холодными бриллиантами звезд. Идеальный фон для предательства.

Мне предстояло увидеть страх в глазах Грюневальда. Но не страх смерти – страх карьерного краха, позора, бесчестья. Это гораздо сильнее. И на дне этого страха я найду его готовность на все. Даже на союз с тем, кто держит его на крючке.

Я зашел в каморку, сменил запачканную мукой одежду на темный, ничем не примечательный плащ и через потайной лаз, известный лишь мне и крысам, покинул дворец. Лаз, найденный случайно, покрытый многолетним слоем пыли и паутины. Внушающий трепет своей тишиной.

Город спал. Только где-то вдали лаяли собаки, да из-за ставней доносился пьяный спор. Я стал тенью, скользящей по спящим улицам, мои шаги не издавали ни звука. В уме я повторял аргументы, взвешивал каждую фразу, которую брошу пруссаку. Ему нельзя давать время на раздумья. Только жесткий, неоспоримый ультиматум, прикрытый бархатом взаимной выгоды.

Вот и фонтан Трех дельфинов. Вода тихо струилась в каменную чашу, издавая единственный звук, нарушающий абсолютную тишину перекрестка. Я замер в нише портала заброшенного дома, слившись с камнем.

Он придет. Страх – лучший погонщик.

И когда он придет, я предложу ему не просто жизнь. Я предложу ему бессмертие в анналах шпионажа. Ценой нескольких никому не нужных жизней.

Я был готов. Песец выходил на охоту в сопровождении своей стаи. Место было выбрано Гунном. Ветер, гулявший по пустынному перекрестку, принес запах влажного камня и далекого моря. Все жители ночного двора были предупреждены и не совались в район фонтана. Едва уловимый шлейф дорого одеколона и пота – он уже здесь.

Из-за угла медленно, нерешительно выплыла высокая, худая фигура. Рудольф фон Грюневальд. Даже в полумраке его поза кричала о напряжении – поднятые плечи, руки засунуты в карманы, чтобы скрыть дрожь. Он не просто боялся. Он был загнан в угол, и от этого страха его аристократическая выправка выглядела жалкой пародией.

Он подошел к фонтану, нервно озираясь. Я дал ему помучиться, наблюдая, как его взгляд скользит по темным проемам, бессознательно ища несуществующую защиту. Где-то на крыше бесшумно сместилась тень – Тимофей занял позицию. С другой стороны улицы, в арке, замер Гунн. На противоположной стороне разместились Старк и Эйнар. А вот Хродварда видно не было, но он точно был где-то рядом. Моя стая взяла цель в клещи. Пусть прочувствует, что он полностью в моей власти, даже если еще не видит своих тюремщиков.

– Herr von Gruntwald, – произнес я тихо, выходя из тени так, чтобы он вздрогнул и резко обернулся, лицо исказилось гримасой ужаса. – Пунктуальность – добродетель. Особенно когда на кону стоит не только карьера, но и жизнь.

При свете звезд его лицо казалось восковым, а глаза огромными, полными животного, неприкрытого страха. Не того, что испытывает воин, а того, что гложет чиновника, видящего крах всех своих амбиций и бесславный конец в турецкой канаве. Будь он полноценным агентом, все могло быть иначе, и я бы уже валялся с простреленной головой.

– Кто вы? – выдохнул он, и его голос сорвался на фальцет. Надо сказать, что с маскировкой мне помогала вся команда Гунна, изменили рост, волосы и многое другое. – Что вам от меня нужно? Денег? У меня их нет...

– Ну что вы, я пришел к вам как друг. Я решение ваших проблем, – парировал я, не повышая голоса. Деньги... Мелко. Слишком мелко для той пропасти, в которую он смотрит. – А нужно мне... ваше блестящее будущее. В качестве моего партнера.

– Партнерство?! – он фыркнул, но в его смехе слышалась истерика. – Вы окружаете меня убийцами, шантажируете расписками и говорите о партнерстве?

– Согласен, шантаж – инструмент грубый и недальновидный, – холодно заметил я, сделав шаг вперед. Он инстинктивно отпрянул к фонтану, и его плечи задели струи воды. – Я предлагаю вам не просто молчание. Я предлагаю вам триумфальное возвращение в Берлин. С повышением, а не с петлей на шее. И разумеется, небольшой бонус ежемесячно. За сотрудничество.

Он замолчал, уставившись на меня, и в его глазах читалось смятие. Страх боролся с внезапно забрезжившей, почти кощунственной надеждой. Я видел, как его мозг лихорадочно работает, взвешивая мое предположение против неминуемой расправы со стороны Берлина за растраты и провалы. И искал варианты что делать, прекрасно понимая подтекст моего предложения.

– Берлин... – пробормотал он, и его взгляд стал острее, расчетливее. – Они уже шлют запросы. Требуют отчеты по каждому потраченному пфеннигу...

– Это отлично, именно поэтому мы с вами и проведем небольшую, хирургическую чистку, – мягко, почти ласково сказал я. – Вы предоставите мне имена. Тех, кто слишком громок, неосторожен, чьи провалы бросают тень на всю сеть. Мы избавимся от балласта. Для Берлина вы станете героем, который в условиях кризиса спас ядро организации, пожертвовав второстепенными фигурами. А для... впрочем, неважно. Вы же спасете свою карьеру, свою репутацию и... свою жизнь. Потому что если не вы, то ваши же начальники очень скоро найдут виновного во всех неудачах. И этим виноватым будет не только Карл, но и вы.

Воздух застыл. Даже журчание фонтана словно стихло. Имя «Карл», произнесенное в ночной тиши, прозвучало громче любого выстрела. Я видел, как это слово физически ударило Грюневальда. Он аж подпрыгнул на месте, его глаза вытаращились, в них мелькнул не просто страх, а настоящий, животный ужас осознания.

Карл. Полковник. Один из столпов германской сети в регионе, человек, чье имя не должно было быть известно никому, кроме горстки избранных в самом Берлине. И уж точно не какому-то таинственному незнакомцу в темном переулке Константинополя.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь бессвязный хрип. Его расчетливая поза рухнула в одно мгновение. Вся его защита, все попытки сохранить лицо рассыпались в прах. Если я знаю о Карле, то я знаю все. Или могу узнать все. Его мозг лихорадочно проигрывал эту мысль, и результат был очевиден по его побелевшему лицу.

– Вы... Вы... – он задохнулся.

– Я даю вам шанс не стать козлом отпущения, а возглавить охоту, – безжалостно закончил я, пользуясь его шоком. – Карл, конечно, фигура крупная. Слишком крупная, чтобы начинать с него. Но он – прекрасный пример того, насколько хрупка ваша позиция. Вы понимаете?

Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы судорожно сжали край фонтана. Амбиции? Теперь они боролись только с инстинктом самосохранения.

– А что... что получу я? Взамен? Помимо... сохранения статуса? – наконец, выдавил он, и его голос был сиплым от пережитого потрясения. Теперь это был не торг, а мольба.

– Помимо карьеры и жизни? – я позволил себе улыбнуться, зная, что он не видит моей улыбки, но чувствует ее. – Доступ. Вы станете моим человеком в Берлине. Вы будете не просто спасены. Вы будете вознесены. Мы будем править вместе.

Он замер, и я понял – крючок не просто проглочен, он засел в самой глотке. Упоминание Карла сломало его волю полностью.

– Имена... – прошептал он, и в его голосе звучала уже безоговорочная капитуляция. – Какие имена вам нужны?

Я медленно вынул из складок плаща сложенный листок, давая ему прочувствовать вес этого момента.

– Начнем с этих, – я протянул ему бумагу. – Тех, кто ниже Карла, но чьи провалы бросают тень и на него, и на вас. Чья «ликвидация» французами будет выглядеть логично и даже полезно для оздоровления сети. Вы подтвердите этот список. И дополните его, если сочтете нужным.

Он взял бумагу дрожащей рукой. Теперь это был не просто шантаж. Это был совместный план по его спасению, построенный на руинах его былой лояльности. И он был готов стать его архитектором.

– Добро пожаловать в игру, герр фон Грюневальд.

Я развернулся и растворился в ночи, оставив его наедине с его новым союзником – страхом и новым пониманием того, что его судьба отныне навсегда вплетена в мою паутину.

1892. Ночной двор. Кровь и тень

Тишина в моей каморке была обманчивой. Я не мог рисковать прямым контактом с Гунном – образ Рами сейчас важнее любой встречи. Но у меня был Эсер. И «воробушки».

Выбрав момент, когда Леонидас не дает мне задание по кухне, я вышел во внутренний дворик и оставил там знак – три камушка у корней старого кипариса. Час спустя, выбрасывая мусор, на окне соседнего дома я увидел кусок красной материи. Значит, в самое ближайшее время мне передадут сверток с необходимой мне жидкостью.

Что касается Эмирхана... прямой разговор сейчас невозможен и опасен. За ним неотлучно следит стража. Но я могу говорить с ним и без слов.

Сегодня утром, когда охрана вела его в хамам под строгим присмотром, наши пути ненадолго пересеклись и мне удалось сунуть ему записку и перстень. Не тот, что мне дали когда-то, а простой, но явно дорогой. Безымянный дар от неизвестного благожелателя.

Эмирхан как будто что-то почувствовал, задержал свой взгляд на мне. Мне же пришлось отвести свой, чтобы не привлечь внимание стражи. Но я успел заметить, как он сунул руку в карман и его глаза расширились. Значит, моя посылка доставлена. В ней не было ничего особенного, просто фраза: «ты не один, всегда есть союзники».

Сейчас же, после моего сигнала, воробушки Эсера начали свою работу, распуская слухи о безумстве Рашида и о шалостях его сына. Другие наши люди распускали другие слухи – «Эмирхан стал жертвой заговора, его подставили, чтобы убрать с политической карты».

На следующий день возле кипариса я выставил небольшую пирамидку из камешков – сигнал к запуску второй части плана. Теперь все зависело от Эсера и его людей.

Работа на кухне шла своим чередом. Леонидас, все еще бледный и встревоженный, пытался угадать настроение паши по доносившимся из покоев звукам. Он не понимал, что настоящая кухня, где готовились главные блюда, находилась не у его печи, а в тенистых дворах и кривых переулках города.

К вечеру слухи сделали свое дело. Воздух во дворце сгустился, наполнился незримым напряжением. Стража вела себя нервно, их взгляды стали колючими, движения – резкими. Доносились обрывки разговоров о «наглости аль-Хасанов», о том, что они «посмели угрожать самому паше».

Мой план с маслом оказался ненужным – яд слухов оказался сильнее любого зелья. Рашид, и без того балансировавший на грани, окончательно сорвался. Его крики теперь были слышны даже на кухне – не прерывистые вспышки ярости, а ровный, безумный рев загнанного зверя.

И тогда случилось то, чего я и ожидал.

Из покоев паши выбежал запыхавшийся слуга, его лицо было искажено ужасом.

– Паша приказывает собрать стражу! Немедленно! – выкрикнул он, обращаясь к начальнику охраны. – Мы идем к этим псам, к аль-Хасанам! Они посмели послать нам... они посмели...

Он не договорил, но и так было все ясно. Провокация Эсера сработала. Какая-то «оскорбительная» записка, какое-то «дерзкое» послание, мастерски подброшенное моими людьми, стало последней каплей.

Дворец погрузился в хвастливые сборы. Звякало оружие, слышались грубые команды. Рашид, облаченный в дорогие одежды, но с безумным блеском в глазах, лично возглавил этот безумный поход.

Я стоял у двери кухни, наблюдая, как мимо проносится эта процессия – шествие обреченных, ведомых своим обезумевшим царем. Они шли на верную смерть. Аль-Хасаны не простят такого прямого вызова. Улицы вокруг их владений будут заранее подготовлены к обороне. Это будет не стычка, а бойня.

Леонидас с ужасом крестился у печи.

– Господи, помилуй... куда они... что они задумали...

Я не ответил. Вместо этого я мысленно отдал последний приказ. Сигнал для Эсера был прост: когда два скорпиона вступят в схватку, самое время занять их нору.

Ночной двор начинал свою настоящую работу. Пока Рашид и аль-Хасаны будут разрывать друг друга, мои люди плавно, бесшумно займут их территории, их бизнес, их власть.

А пока мы с Леонидасом словно завороженные смотрели через приоткрытые створки кухонной двери, наблюдали как Рашид, восседая на своем вороном жеребце, с безумным блеском в глазах выезжает через основные ворота во главе своей личной гвардии. Его пальцы судорожно сжимали рукоять дорогой, но бесполезной в уличной резне сабли. Это было зрелище одновременно величественное и жалкое, словно вздох умирающей власти.

– Аллах велик... – прошептал Леонидас, сжимая в руке деревянную ложку словно оберег. – Они все сошли с ума...

Я молча кивнул, изображая на лице туповатый испуг. Внутри же все было холодно и ясно. Представление началось.

Ворота захлопнулись, заглушая топот копыт и звяканье оружия. Во дворце воцарилась неестественная, гробовая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в очаге. Стражи осталось мало – лишь несколько человек у ворот да у покоев Эмирхана. Остальная челядь попряталась по углам, боясь оказаться на пути гнева паши, если или когда он вернется.

Время тянулось мучительно медленно. Леонидас пытался заниматься делами, но его руки дрожали. Я же продолжил свою работу – механически чистил овощи, мыл посуду, поддерживая иллюзию нормальности. Мой разум был там, за стенами, в городе, где сейчас решалась судьба империи, которую я строил. И ждал удачного момента, чтобы попасть в кабинет Рашида.

И я, наконец, дождался, Леонидас на нервах прикладывался к кувшину с вином. И за прошедшее время успел набраться больше, чем его организм мог переварить.

– Рами, – заплетающимся языком он позвал меня, – помоги мне прилечь, и... сходи в подвал за новым кувшином. Без него я не смогу приготовить...

Что собирался приготовить наш повар, осталось загадкой, я даже не успел дойти до него, чтобы помочь лечь на топчан. Леонидас рухнул на пол, издав глухой стон, и почти мгновенно захрапел. Запах дешевого вина смешался с ароматами специй и дыма. Я стоял над ним несколько секунд, прислушиваясь. Во дворце царила та же гнетущая тишина, нарушаемая лишь удаляющимися с улицы звуками хаоса и храпом повара.

Момент настал.

Бросив последний взгляд на беспомощную фигуру Леонидаса, я бесшумно выскользнул из кухни в пустынный коридор. Сердце билось ровно и громко – нет, не от страха, а от предвкушения. Кабинет Рашида располагался на втором этаже, там же где и его покои. Покои же Эмирхана располагались в противоположном крыле. Путь был недолгим, но каждый шаг отдавался эхом в звенящей тишине.

У массивной двери со знаком паши никого не было. Стража, что обычно дежурила здесь, ушла со своим господином в этот безумный поход. Я приложил ухо к темному дереву – ни звука. Резким, точным движением (одним из многих, что отточил с Эмилем) я вставил в замочную скважину тонкий металлический прут, и через мгновение замок с тихим щелчком поддался.

Кабинет встретил меня мрачным великолепием и запахом воска, дорогой кожи и едва уловимыми нотками безумия. Тем самым запахом, что витал вокруг Рашида последние дни. Полутьма, сквозь которую пробивались лучи заходящего солнца, окрашивала все в багровые тона. На столе лежали разбросанные бумаги, опрокинута была и чернильница, ее содержимое растеклось по карте Константинополя, словно предвещая кровопролитие.

Мне же предстояло провести тут некоторое время и найти что-то более ценное – доказательства. То, что окончательно свяжет аль-Хасанов с «заговором» и очистит путь Эмирхану.

Обследовать кабинет, найти тайники – задача нетривиальная. Но кое-чему меня учили, и надеюсь, я хороший ученик. Методика Эмиля была проста и безотказна: смотреть не на вещи, а на пространство между ними. Искать несоответствия.

Я начал с книжных полок. Массивные фолианты в кожаных переплетах – «История Османской империи», трактаты по богословию. Пыль лежала ровным слоем, кроме одного тома. «Сокровища персидской поэзии». Я потянул его на себя. Полка не поддалась, но раздался тихий щелчок справа. Один из резных цветков на деревянной панели отъехал в сторону, обнажив узкую щель. Примитивно. Первый тайник.

Внутри лежали несколько слитков золота и пачка писем. Я пробежал глазами. Деловые отчеты, ничего криминального. Я оставил золото – оно только привлекло бы внимание. Письма сунул за пазуху.

Стол был следующим. Я провел пальцами по его нижней поверхности. Ничего. Затем по боковым стенкам. И снова – подозрительно гладкий участок резьбы. Нажал. С тихим скрипом выдвинулся потайной ящик. Внутри лежал один-единственный пергамент. Письмо. Без подписи, но с печатью, отдаленно напоминавшей символ аль-Хасанов. В нем были туманные, но зловещие фразы о «скорых переменах» и «смене власти». Подлинное оно или мастерская подделка Эсера – не имело значения. Сейчас оно было настоящим. И я положил его на видное место, не такое, чтобы сразу попалось в глаза, но и не такое, чтобы затерялось.

Ищем дальше... Я чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, словно песок в часах, отмеряющих не минуты, а судьбы. Мне же еще предстояло показаться Эмирхану и наладить с ним контакт, пока дворец не погрузился в окончательный хаос.

Снова тайник, но совсем неинтересный – за картиной был спрятан небольшой сейф. Вскрыть его не составило никакого труда, в нем ценные бумаги. Пригодится, забираем часть, чтобы не бросалась в глаза. Несколько стопок с наличными деньгами, тоже пригодятся. Так стоп, больше ничего ценного не берем.

Я уже собрался уходить, довольный добычей, когда мой взгляд упал на ковер. Персидский, с замысловатым узором. В одном месте, прямо перед креслом Рашида, ворс был примят иначе, будто его часто трогали. Я отогнул тяжелый край. Одна из дубовых половиц имела едва заметный зазор, будто ее часто приподнимали. Я поддел ее кончиком прута. Доска бесшумно отъехала в сторону, открыв неглубокую нишу.

Внутри, на бархатной подкладке, лежали несколько золотых монет, самых обычных, пачка писем, изящный стилет... и вот тут мое сердце пропустило сначала один удар, а потом и второй. Клинок, явно предназначенный для женской руки, имел тот же рисунок что и мой амулет. И... маленькая каменная статуэтка. Она была очень похожа на ту, что я взял в «Красном доме» для Хакима.

Связь. Рашид был связан с Красным домом, поэтому он и ставил нам с Эсером палки в колеса. Эта мысль жгла сознание, но откладывалась на потом. Сейчас – Эмирхан.

Я покинул кабинет, бесшумно защелкнув замок. В карманах – компрометирующие письма, ценные бумаги, деньги. За пазухой – стилет и статуэтка.

Когда я вернулся на кухню, Леонидас все так же храпел. Я же начал варить кофе и готовить поднос со сладостями. Когда все было готово, я отправился в покои к будущему паше. Если, конечно, мы договоримся.

Дверь охраняли двое стражников. Их позы были напряженными, взгляды подозрительными. Я опустил голову, изображая покорного слугу, и протянул поднос. Один из них грубо отодвинул меня.

– Убирайся! Сейчас не до еды!

– Но господин сегодня не обедал, пусть хотя бы попьет кофе со сладостями, – пробормотал я, не поднимая глаз. – Рашид-эфенди будет недоволен, когда узнает, что вы морите наследника голодом.

Я рисковал, но расчет был на то, что они не захотят вызвать гнев Рашида. Тем более последнюю неделю тот каждый день был в гневе и не помогало его смирение которого хватало, как правило, только на первую половину дня. Стражи переглянулись. В этот момент из-за двери раздался спокойный, но твердый голос.

– Впустите его.

Дверь открылась. Эмирхан стоял у окна, спиной к двери. Он был один. Стража нехотя пропустила меня внутрь.

Я поставил поднос на низкий столик и замер в почтительном поклоне. Дверь за моей спиной закрылась. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине.

Эмирхан медленно повернулся. Его лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Взгляд – тяжелым, изучающим. Словно на тебя смотрит тигр готовый в любой момент броситься на тебя.

– Так это ты, – тихо произнес он. – Мой «союзник».

Он подошел ближе, его глаза скользнули по моим рукам, позе, выхватывая детали, не соответствующие образу раба.

Отойдя от меня на расстояние вытянутой руки, другой приставил к моему горлу саблю. Продолжая наблюдать за моими действиями или словами.

– Кто дал тебе перстень, что ты передал мне? – его голос был на удивление приятен и совершенно не похож на голос своего отца.

– Никто, его дал тебе я и это главное. – Я продолжал стоять с саблей у горла, не выказывая ни капли страха. – Где он?

Эмирхан на мгновение замер, затем опустил саблю и медленно достал из складок одежды тот самый перстень.

– Он у меня. – Эмирхан держал перстень между пальцев, его взгляд был тяжелым и полным подозрения. – Но это не ответ. Кто ты? И что тебе нужно от опального наследника?

Я медленно выпрямился, сбрасывая маску покорного раба. Моя осанка, мой взгляд – все говорило о другом человеке.

– Я – тот, кто принес тебе не просто перстень. Я принес тебе трон, – произнес я тихо, но отчетливо.

Его глаза сузились. Сабля в его руке снова дрогнула.

– Говори яснее.

– Твоего отца больше нет, – выдохнул я, следя за каждой его реакцией. – Он пал в уличной резне. Его отряд попал в засаду, устроенную аль-Хасанами.

Лицо Эмирхана побелело, но не от горя – от шока осознания. Он отшатнулся, сабля опустилась.

– Ты... ты лжешь...

– Зачем? В чем смысл, если об этом будет известно совсем скоро? Никто во дворце еще не знает, но весть придет с минуты на минуту. И когда ее объявят, начнется борьба. Аль-Хасаны уже готовятся. Двор разделится. У тебя есть один шанс – до полуночи, пока здесь царит неведение, заявить о своих правах. Стать пашой, а не очередной жертвой в борьбе за власть.

Я видел, как в его голове идут расчеты. Страх, амбиции, холодная ярость – все смешалось в его взгляде.

– Почему... почему ты уничтожил моего отца? Почему... ты делаешь это? – его голос стал хриплым. – Чего ты хочешь?

Эмирхан замер. Его пальцы, сжимавшие саблю, побелели в суставах. В его глазах бушевала буря – шок, ярость, страх и жгучее, всепоглощающее любопытство.

– Уничтожил? – Я позволил себе короткий, холодный смех, который прозвучал неестественно в звенящей тишине комнаты. – Я лишь направил лавину, которая уже была готова сорваться. Твой отец... он сам вырыл себе могилу жадностью и высокомерием. Убийством важных для меня людей. Аль-Хасаны... были лишь инструментом. Как и ты, кстати, до последнего времени.

Я сделал шаг вперед, игнорируя вновь поднятую саблю. Теперь я говорил тише, но каждое слово было отточенным клинком.

– Ты спрашиваешь, чего я хочу? Я предлагаю тебе выбор, Эмирхан. Не как раб – господину, а как партнер – партнеру. Ты можешь остаться здесь, в этих четырех стенах, ждать, когда придет весть о гибели отца, и затем быть зарезанным стражей, подкупленной аль-Хасанами или другими врагами твоего отца. Или...

Я обвел рукой комнату, жестом включая в нее весь дворец и весь город за окном.

– Или ты можешь стать пашой. Не по милости умирающего отца, не по праву наследования, оспариваемого братом, а по моей воле. Потому что я поставлю тебя на этот трон. Я уже убрал с твоего пути самое большое препятствие – твоего отца. Я дам тебе доказательства «заговора» аль-Хасанов, когда султан начнет разбираться в гибели твоего отца. Эти доказательства оправдают любые твои действия в отношении аль-Хасанов перед султаном. Я обеспечу тебя деньгами и влиянием, о которых Рашид мог только мечтать. А твой брат Селим... с ним мы тоже разберемся.

Эмирхан медленно опустил саблю. Острие коснулось пола с глухим стуком.

– И какова цена этого... партнерства? – его голос все еще хриплый, но в нем уже не было паники. Был холодный, практичный расчет. Мальчик-жертва умирал, рождался политик.

– Цена? – я улыбнулся. – Лояльность. Ты будешь править, но некоторые... политические и экономические решения мы будем принимать вместе. Через меня у тебя будет доступ к ресурсам, о которых здесь и не слышали. Ты будешь самым могущественным пашой в свите султана и точно самым могущественным в Константинополе. Но твоя мощь будет производной от моей. Это честная сделка. Власть в обмен на лояльность.

Эмирхан замер. Слово «лояльность» повисло в воздухе между нами, тяжелое и многозначное, как свинец. Он больше не смотрел на меня как на загадочного раба или даже убийцу отца. Теперь он смотрел на меня как на некую силу, стихию, и взвешивал мои слова, решал – договариваться или сделать по-своему.

Он медленно прошел к столику, на котором я разместил кофе и сладости. Его пальцы провели по резному краю подноса, но он ничего не взял. Он изучал меня.

– Кто ты? – его голос был тихим, но в нем слышался стальной стержень. – И с чего ты решил, что я соглашусь работать с тобой? Ведь ты раб в этом доме. Мне ничего не стоит приказать, и тебя зарубят как скотину.

Он повернулся ко мне, и его глаза, темные и бездонные, впились в меня, пытаясь найти слабину, тень сомнения.

Я не шелохнулся. Не изменил позы. Но мой ответ прозвучал тихо, ровно и обжигающе холодно, как лед в пустыне.

– Меня зовут Песец. Но это имя тебе, вероятно, ничего не скажет. А что касается «зарубить»... – я чуть склонил голову, и в моей тенистой улыбке не было ничего человеческого. – Можешь попробовать. Но тогда твой род прервется сегодня. На тебе.

Воздух в комнате сгустился, стал вязким и тяжелым. Эмирхан не моргнул, но я видел, как дрогнула мышца на его скуле. Он понял. Это была не пустая угроза. Это было констатацией факта. За дверью стояла его стража, но в этой комнате, на расстоянии вытянутой руки, находилась смерть, которая могла прийти быстрее любого приказа.

Он понял главное: я не просил. Я предлагал. И от его ответа зависело – станет ли он пашой или очередным трупом в череде ночных переворотов.

Внезапно с улицы донесся нарастающий шум – крики, топот, звон оружия. Весть о гибели Рашида, словно кровь из раны, просочилась в стены дворца. Хаос стучался в дверь.

Эмирхан оторвал от меня взгляд, посмотрел на дверь, за которой бушевал его новый мир. Затем медленно, почти церемониально, кивнул.

– И что же нам делать, мой советник Песец? – произнес он, пробуя это имя на вкус.

Это была не капитуляция. Это было вступление в сделку. Он принял правила игры.

– Первое, – сказал я, мой голос стал деловым и четким, – сейчас сюда войдут. Ты – сын, жаждущий мести за отца. Я – твой немой слуга. Ничего не должно вызвать подозрений. Второе... в кабинете отца найдешь бумаги, я покажу. Они твоя индульгенция. Используй их. Третье: нам нужны верные люди, они ждут команды, скажи, чтобы их пустили. – Сам же я подошел и распахнул окно. Вывесил красную тряпку.

Как по сигналу, в дверь постучали, и она распахнулась. На пороге стоял начальник его стражи, лицо которого было искажено горем, яростью и еще чем-то хищным.

– Эфенди! Скверная весть! Ваш отец... пал! Аль-Хасаны устроили подлую засаду.

Эмирхан закрыл глаза, изобразив гримасу боли. Когда он открыл их, в его взгляде бушевала идеально сыгранная буря – скорбь, гнев и решимость.

– Собрать оставшихся офицеров в главном зале! Немедленно! – его голос прозвучал властно, заставляя стражника выпрямиться. – И пусть пропустят людей, что идут под красным знаменем. Это мои гости. Мои советники в этом хаосе.

Стражник кивнул и бросился исполнять приказ. Эмирхан повернулся ко мне, и в его глазах читалось леденящее спокойствие. Он понял все. Теперь мы были партнерами по этому опасному танцу.

– Рами, – сказал он, и в его голосе вновь зазвучали нотки господина, но теперь это был спектакль для чужих ушей. – Подай кофе в главный зал. Мне понадобится ясность ума.

Мне оставалось лишь поклониться. Глубоко и безмолвно. Ведь для всех в этих стенах я был всего лишь немым мальчишкой-слугой, тенью, не заслуживающей взгляда.

«Но эту страницу я переверну», – промелькнула холодная мысль, пока я выходил из покоев. И очень скоро. Очень.

До окончания срока, обозначенного Робером, оставался всего месяц. Месяц до поступления в Ла-Флеш. А дел – тех, что вершатся в тенях и за кулисами новых властных коридоров, – предстояло еще немыслимо много. Пока Эмирхан будет играть роль скорбящего и грозного паши, мне предстояло выстроить механизм, который позволил бы нам обоим выжить и править, когда я уеду.

Песец сделал свой ход. Теперь нужно было расставить фигуры на доске так, чтобы игра продолжалась и без его прямого присутствия.

1892. Новое правление. Кровь и чернила

Собрание в главном зале было похоже на раскаленный улей. Воздух дрожал от сдержанных криков, звона оружия и тяжелого дыхания напуганных мужчин. Эмирхан, стоя на возвышении, где еще недавно восседал его отец, метал молнии взглядом и сыпал обещаниями мести. Большинство, оглушенное хаосом и видом законного наследника, готово было идти за ним.

Но яд сомнения уже был занесен.

– Эмирхан! Это ты продал своего отца! От тебя пошли все проблемы семьи! – прорезал гул голос начальника охраны. Он сделал шаг вперед, его рука лежала на рукояти ятагана.

Он думал, что начинает свою игру. Он не знал, что мы предвидели этот ход и что игра уже давно идет, а он в ней – всего лишь пешка, которую пора сбросить с доски.

Он не успел сделать и второго шага. Я был уже рядом. Движение было одним – плавным, быстрым и невероятно точным. Лезвие, спрятанное в рукаве, блеснуло, подрезав сухожилия на его ногах. Он рухнул с коротким, удивленным выдохом. Второе движение – горло. Тихий, влажный хрип, и тело обмякло.

Почти синхронно, словно по незримому сигналу, команда Гунна вышла из теней. Ни криков, ни предупреждений. Только короткие, безжалостные выпады. Еще несколько стражников, поддержавших начальника, замертво рухнули на каменные плиты. Это заняло меньше десяти секунд.

В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием ошеломленных офицеров и звуком капающей на пол крови. Молниеносная расправа остудила пыл даже самых горячих голов. Теперь они смотрели на Эмирхана не просто как на наследника, а как на человека, за которым стоят безжалостные и эффективные силы.

Пока Гунн, невозмутимо вытирая клинок, спокойным голосом излагал план действий против аль-Хасанов, мы с Артуром покинули зал. Наш театр был в другом месте. Теперь, когда не стояла угроза разоблачения, можно не спеша поработать с его документами.

В кабинете Рашида ничего не изменилось за последнюю пару часов. Мы с Артуром принялись за работу, работали молча, как хирурги, взрывающие труп империи. Он, с его английской педантичностью, сортировал финансовые отчеты и переписку. Я же искал другое – намеки на связи с Красным домом. Шифры, упоминания имен, которые не должны были здесь оказаться. Попадалась и деловая переписка, были послания из различных ведомств. Каждый документ был элементом в пазле, который я собирал.

Неделя выдалась в красных тонах. Алых, как кровь, что лилась на улицах Константинополя рекой. Мы методично выжигали аль-Хасанов везде, где могли дотянуться. В ход шло все: личная гвардия Эмирхана, действующая по нашему плану; Гунн со своей командой, исполняющий точечные, смертоносные удары, наемники из Арконы, сведенные Эсером, которые устраивали настоящие побоища в опорных кварталах клана. Людей аль-Хасанов резали на каждом углу отряды Ночного двора. Город захлебнулся в хаосе, который мы сами и породили, чтобы построить на пепелище новый порядок.

В один из таких дней, окутанный запахом гари и далеких криков, мне удалось вырваться из этого ада в сопровождении Тимофея и Жака. Я отправился на место, где когда-то стоял дом Жюля де ла Марна и где прошли два замечательных года моей жизни. Теперь здесь был лишь выжженный пустырь и шли работы по закладке нового фундамента. Стоя там, я пытался поймать в воздухе эхо прошлой, более простой жизни.

...Но прошлое настигло меня в лице Робера. Он вышел из-за груды строительных материалов, его обычно невозмутимое лицо было искажено смесью гнева и беспомощности.

– Мишель! – его голос прозвучал резко, заставив Жака и Тимофея инстинктивно сгруппироваться. – Объясни мне, что происходит! В городе бойня! Мартен требует отчетов, а я не могу ему ничего сказать! Я давал слово Жюлю присматривать за вами, а не покрывать... это! – он широким жестом обвел горизонт, где над городом висело зарево пожаров.

Тимофей шагнул вперед, его рука легла на рукоять волкобоя.

– Господин, не повышай голос...

– Отставить, Тимофей, – тихо сказал я, не отрывая взгляда от Робера. В его глазах я видел не просто гнев – разочарование и страх за нас. И это ранило больнее, чем угрозы врага.

– Робер, – начал я, и мой голос дрогнул, сбросив на мгновение маску Песца. – Мы давали слово отомстить. Помнишь? За Жюля, за наш дом, за все. Мы это делаем. Да, жестоко. Да, кроваво. Но таков счет, который нам предъявили. И не мы его выставили.

Я обернулся и посмотрел на заложенный фундамент, на контуры будущих стен.

– Я не знаю, зачем начал отстраивать этот дом... Наверное, мне хотелось верить, что когда-нибудь мы сможем вернуться. Я, Жак... – мой взгляд скользнул по лицам товарищей, – может быть, даже Тимофей, если он не захочет когда-нибудь вернуться в свою станицу. – Казак лишь хрипло хмыкнул в ответ, но в его глазах мелькнуло что-то теплое и далекое. – Я думал, мы вернемся сюда после учебы, с поддержкой Второго бюро, и начнем новую жизнь. Но чтобы дожить до этого... приходится пачкать руки в крови. Иной цены нет.

Робер слушал, и суровая маска на его лице дала трещину. Он видел не холодного стратега, а израненного мальчика, пытающегося собрать осколки своего мира воедино любыми доступными способами.

– Мишель... – он протер рукой лицо. – Жюль не хотел бы, чтобы ты...

– Жюль хотел бы, чтобы мы выжили, – перебил я его, и в голос вновь вернулась сталь. – И мы выживаем. Так, как умеем. Скажи Мартену, что его терпение будет вознаграждено. Через три дня он получит имена трех ключевых агентов германской сети. Песец выполняет обязательства.

Я видел, как он борется сам с собой – долг перед Жюлем, страх, ответственность.

– Хорошо, – наконец выдохнул он. – Три дня. Но, Мишель... – он посмотрел на меня с мольбой. – Осторожнее. Ради всего святого.

– Хорошо, мы будем осторожны, – сказал я, и на этот раз в моем голосе не было бравады, только простая констатация факта. Осторожность была нашей валютой выживания.

Робер кивнул, и в его взгляде появился новый, неожиданный огонек – не гнева, а расчетливой деловитости.

– И еще, Мишель... возьми с Мартена хорошую цену за свою работу. Хотя я и патриот Франции, но вы проделали большую работу. И она должна быть оплачена. Щедро.

– А что ты считаешь хорошей ценой, Робер? – спросил я с искренним интересом. Деньги были абстракцией, я не до конца понимал их реальную ценность в мире за пределами Ночного двора и интриг. – Что можно попросить у него?

– Ты уже помог мне, он обещал вам поступление... – Робер задумался, его взгляд стал острым, как у бухгалтера, подсчитывающего дивиденды. – Попроси усадьбу. Или даже две. Небольшие, но в вашей собственности. Недалеко от мест учебы. И... – он сделал паузу, взвешивая смелость следующей просьбы, – попробуй попросить, чтобы вы жили не в училище. Это не приветствуется правилами... но, думаю, они пойдут на это, учитывая предоставленные тобой... активы.

– Зачем? – вклинился Жак, так же, как и я, с недоумением окинув взглядом знакомые очертания берега. – Если мы планируем вернуться сюда?

Робер повернулся к нему, и на его лице появилась тень улыбки, лишенной веселья.

– Если я правильно разгадал характер Мишеля, – его взгляд снова остановился на мне, – вам понадобится свобода. Настоящая. Вы не сможете жить в казарме, под колпаком уставов и дежурных офицеров. Хотя, – он вздохнул, – и без нее совсем, конечно, не обойтись. Но свой угол, своя крыша... это дает то, чего не купишь ни за какие деньги – пространство для маневра. Для ваших... дел.

Его слова повисли в воздухе, наполненном запахом пепла и свежеспиленного дерева. Он был прав. Казарма была бы клеткой, а нам предстояло не просто учиться – нам предстояло строить сеть, принимать людей, прятать улики и планировать следующие ходы. Свой дом был бы не роскошью, а стратегическим активом. Фундаментом для новой базы, на сей раз – на законных основаниях.

– Усадьба... – протянул я, уже видя перед собой не просто дом, а штаб-квартиру. – Это хорошая цена. Спасибо, Робер.

Он кивнул, и на этот раз его уход был не бегством, а отступлением стратега, передающего инициативу. Он сделал все, что мог – указал направление. Дальше был наш путь.

...Я посмотрел на фундамент под ногами, а затем на своих друзей. Один дом мы строили здесь, на пепелище прошлого. Другой – выбивали как плату за будущее. И оба они были крепостями в войне, которая стала смыслом нашего существования.

Робер спускался к ожидающей его лодке, но задержался на остатках пирса. Вокруг, среди шума чаек и сновавших тут и там рабочих, я отчетливо видел его взгляд. И смог прочесть по губам беззвучные, но оттого не менее весомые слова:

«У тебя остался месяц, Мишель. Поторопись».

Он развернулся и шагнул в лодку, не оглядываясь. Эти слова повисли в воздухе, затмив на мгновение и запах гари, и планы на усадьбы. Месяц. Всего месяц, чтобы закрепить власть Эмирхана, обезглавить аль-Хасанов, передать французам их «кровавую дань» и обеспечить себе тылы на годы вперед.

Я обернулся к Жаку и Тимофею. Они смотрели на меня, и в их глазах я видел ту же решимость. Мы стояли между двумя домами – одним, что возрождался из пепла памяти, и другим, что существовал пока лишь в виде цены в переговорах. А между ними лежал город, захлебывающийся кровью, который нужно было усмирить, подчинить и оставить позади, успеть за тридцать коротких дней.

– Что он сказал? – спросил Жак, заметив мое выражение.

– Он сказал, что пора заканчивать наши дела здесь, – ответил я, и мой голос вновь обрел стальную твердость Песца. – У нас очень мало времени.

Неделя кропотливой работы в кабинете Рашида принесла плоды, куда более ценные, чем золото. Среди кип деловых бумаг и отчетов мы с Артуром отыскали нечто особенное – детальные планы на весь район Галата. Оказалось, старый паша не был лишен тщеславия, помимо жажды власти. Он лелеял грандиозный замысел: превратить Галату в жемчужину своего имени, выстроив посреди Османской империи целый квартал по последнему слову европейской моды, с широкими мощеными улицами, газовыми фонарями и даже проектом прокладки канализационных тоннелей. Ирония судьбы заключалась в том, что строить эту османскую мечту о Европе он планировал на германские деньги. Был бы молодцом, сумей он осуществить задуманное. Но его методы... впрочем, сейчас мои руки были едва ли чище.

Попалась и другая любопытная находка – письмо из Англии. Некто мистер Спенсер в изысканных выражениях просил Рашида о «содействии в предоставлении опытных наемников для решения одного деликатного дела». В какое именно «дело» влез или планировал влезть Рашид, оставалось загадкой, но сам факт переписки был, как спичка в пороховом погребе, – потенциально полезен в будущем.

Тем временем война с аль-Хасанами подходила к кровавому финалу. От некогда могущественного и многочисленного клана остались лишь жалкие ошметки – старики, женщины, дети, запертые в своих последних опорных точках. Я не мог отдать приказ добивать их. В моей душе, где еще теплился Мишель, была черта, через которую я не позволял переступить ни себе, ни, что важнее, Эмирхану. Он, опьяненный властью и местью, скорее всего, перешагнул бы ее, если бы не вмешательство свыше.

Эмирхана вызвали в Йылдыз-сарай. Личная аудиенция у самого султана Абдул-Хамида II была кратка и не терпела возражений. Повелитель повелел прекратить бойню, грозившую вылиться в полномасштабную гражданскую войну в столице. Но султанская власть мудра и, подобно янычарскому ятагану, имеет два лезвия. Чтобы скрепить мир и навсегда привязать остатки клана к трону Эмирхана, был издан еще один фирман: новый паша должен был жениться на Джамиле, дочери покойного главы клана Али аль-Хасана. Этот брак должен был стать символом примирения, скрепляющим союз крови, пролитой с обеих сторон.

Пока Эмирхан осваивался с ролью обрученного жениха, я провел встречу в его же доме, но вдали от посторонних глаз. Рудольф фон Грюневальд, приглашенный под предлогом обсуждения «германских инвестиций», сидел напротив меня. Первоначальный животный страх в его глазах сменился холодной, расчетливой яростью и... любопытством. Испуг прошел, его место заняло осознание новой реальности. Он был настроен на плодотворное сотрудничество, ибо альтернативой ему была лишь виселица в Берлине.

– Ваш паша... неожиданно обрел столь могущественных друзей, – заметил он, отхлебывая кофе. Его тон был почти ровным, лишь легкая насмешка выдавала истинные чувства.

– Друзья – понятие растяжимое, герр фон Грюневальд, – парировал я. – Мы – партнеры. А надежные партнерства строятся на взаимной выгоде и... прозрачности. Первый транш информации для наших французских друзей готов к отправке.

Пока он кивал, в моей голове уже выстраивалась сложная, многоуровневая система, механизм, который должен был работать как часы и после моего отъезда. Я не мог позволить, чтобы все, что я создал, развалилось из-за чьей-то амбиции или предательства. Нужна была не команда, а тщательно сбалансированная система сторожевых псов, посаженных на крепкие цепи.

За Эсером и его растущей империей уличной информации будет пристально следить Артур. Мы с ним детально обсудили схему: англичанин не будет ему помогать, его задача – знать все. Контролировать финансовые потоки, перепроверять агентурные донесения, быть тенью, в которой Эсер будет постоянно ощущать холодный, оценивающий взгляд. Эсер, в свою очередь, со своей армией «воробушков», будет незримо наблюдать за самим Артуром, фиксируя все его контакты и передвижения. Я дал ему понять: любая подозрительная активность англичанина должна быть немедленно доложена мне.

Артур же получил другую задачу – быть сдерживающим фактором для Эмирхана. Не советником, а надзирателем, чье молчаливое присутствие и связи при дворе будут охлаждать самые кровожадные порывы нового паши.

А над всей этой конструкцией, в роли и козла отпущения, и главного заложника, будет висеть Грюневальд. Эсер будет иметь компромат на его связи с Рашидом, Артур – на его шпионскую деятельность, а сам пруссак, чтобы выжить, будет вынужден доносить мне о любых признаках сговора или неповиновения в этой троице.

Я создавал не паутину, а клетку, где каждый узник, сам того не желая, становился тюремщиком для другого. И все замочные скважины в этих клетках вели ко мне.

Воздух в «Ле Кадо» приобрел свой «оттенок», хотите верьте хотите нет, но каждое место пахнет по-своему. Наше заведение пропиталось ароматом дорогих сигар, выдержанного коньяка и духов дорогих женщин. Из-за тяжелых бархатных портьер доносились приглушенные звуки струнного квартета. В отдельном помещении, под самой крышей, расположился мой новый кабинет.

Оформленный в темном дереве и синем бархате, он был строг и лаконичен, настраивая на деловой лад. Книжные шкафы и стол из массива были лишены вензелей или художественной резки – только геометрические, строгие формы, функциональность и ничего лишнего. И конечно, моя чертежная доска, испещренная цифрами и схемами. Освещение обеспечивали два мансардных окна, с хитрыми замками, закрывающиеся на ночь изнутри массивными металлическими жалюзи.

Я неслучайно съехал от Эсера. После того как мы расправились с аль-Хасанами, мы с моим другом и компаньоном подмяли весь криминал Константинополя под себя. Но Эсер, можно сказать, стал публичной фигурой, и к нему в кабинет наведывались самые разные люди, а я светиться не хотел. Поэтому и сделал себе этот личный кабинет. Тихий, неброский и полностью мой.

Именно здесь мы и встретились с Мартеном.

Он сидел напротив, вертя в руках бокал с моим тридцатилетним арманьяком, который, как я заметил, он даже не потрудился по-настоящему оценить. Его взгляд скользил по стенам, по доске, пытаясь прочесть то, что было начертано мелом, и составить портрет хозяина этого места.

– Неожиданно... аскетично для владельца такого заведения, – начал он, наконец, отводя взгляд от доски.

– О, вы ошибаетесь, месье, я не имею ровным счетом никакого отношения к этому заведению... кроме знакомства с его владельцем, – поспешил я опровергнуть его слова. – Просто мне одолжили его на некоторое время.

– Пусть так, тем удивительней, – легко согласился Мартен, явно не поверив мне на слово. Промашка, надо учесть на будущее.

– Вы хотели обсудить условия, – вернул я разговор в нужное мне русло.

– Да, об условиях, – Мартен отхлебнул коньяк, делая вид, что наслаждается. – Твои люди показали себя... компетентными. Начнем с основ. Гражданство. Для тебя и твоего... Тимофея, – он кивнул в сторону того. – Жак, с ним вопросов нет. Он плоть от плоти Франции. Оформление бумаг на вас займет какое-то время, но это решаемо.

Я молча кивнул, глотнув ароматного крепкого чая с травками, набранными Тимофеем. Жак с любопытством смотрел на Мартена, что мне кажется его несколько нервировало.

– Далее, – он сделал паузу, собираясь с мыслями. – Военные училища. Ла-Флеш и Сен-Сир. Места там на вес золота, там учились лучшие люди Франции, но для наших... друзей... мы найдем возможность. При условии, разумеется, успешной сдачи экзаменов.

– Сдадим, можете не сомневаться, – уверенно заявил я, за Жака я не переживал. А вот в себе было небольшое сомнение, очень много времени ушло на свои игры.

– Что касается проживания...– Мартен взялся за главное. – Устав есть устав. Первый год – обязательно казарменное положение. Без этого никак.

– Казарма, Мартен? – я изобразил легкое недоумение, но внутри мысленно проверял расстановку фигур. Этот ход был ключевым. – Вы хотите запереть в четырех стенах человека, который держит за горло пол Константинополя? Моя сеть здесь – это не список имен в архиве. Это живой организм. Он требует постоянного управления, решений, вливания ресурсов. Без этого он умрет за полгода.

Я сделал паузу, давая ему это осознать.

– Вы покупаете не вчерашние заслуги. Вы покупаете мою способность создавать и управлять. И вы покупаете будущее. Борьба за влияние на Босфоре не закончилась, она только начинается. Англия, Россия, Германия – все они протягивают щупальца к «больному человеку Европы». И когда чаша весов качнется, вам позарез понадобится тот, кто держит руку на пульсе Стамбула и знает, как перерезать нужную артерию, чтобы Турция склонилась в нужную для Парижа сторону.

Я внимательно следил за его реакцией, надеясь на проблеск благоразумия.

– Мое обучение в этих учебных заведениях... оно отточит мои умения до блеска. Связи, которые я получу там, станут рычагом для Республики в решающий момент. Выпускники Ла-Флеш и Сен-Сир – это не просто курсанты. Это кадры для вашей будущей сети, которым я смогу передать свой опыт. Мы сможем готовить агентов уже во время учебы. И они вернутся сюда, имея не только дипломы, но и опираясь на мои старые связи. Это будет «троянский конь» современности, внедренный в саму систему.

Мартен замер, оценивая размах. Он думал о тактическом преимуществе, а Мишель говорил с ним на языке большой стратегии. И в этом была моя сила. «И моя слабость», – пронеслось у меня в голове. Я снова затеваю слишком сложную партию. Смогу ли я одновременно учиться, управлять сетью здесь и строить новую во Франции?

– Устав... – начал Мартен, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

– Два дня в неделю в казарме для отчетности, – твердо парировал я, отсекая сомнения. Игра была в разгаре, отступать было нельзя. – Остальное время – мы занимаемся своей прямой работой. Для которой, к слову, нам потребуются усадьбы. Одна – рядом с Ла-Флеш, вторая – недалеко от Сен-Сира. Нам нужны непарадные подъезды, место для хранения архива и безопасные комнаты для встреч. Казарма для этого не подходит.

– Это неслыханно! – всплеснул он руками. – Два дня? Да вы с ума сошли! Минимум... четыре дня в неделю! И об усадьбах не может быть и речи в первый год!

– Четыре дня в казарме – это потеря половины оперативных возможностей, – парировал я, делая вид, что рассматриваю его предложение. – Три дня. И усадьбы – это не просьба, а условие эффективной работы. Без безопасной базы любая вербовка рискует быть раскрытой в первую же неделю.

– Три дня в казарме, – прорычал Мартен, сжимая ручки кресла. – И усадьбы... в аренду! Под строгим контролем Бюро!

Я покачал головой, давая понять, что это неприемлемо. В этот момент Тимофей, все так же изучая свой перстень, тихо, но внятно, словно размышляя вслух, произнес:

– Интересно, а в русских военных академиях такой же жесткий устав? Или там ценят инициативу и предоставляют перспективным кадрам и их наставникам не только комфортабельное жилье в собственность, но и полную свободу действий в интересах Империи? Говорят, русский посол в Константинополе ищет толковых людей, знакомых с местными... нюансами.

В воздухе снова повисло звенящее молчание. Мартен побледнел. Его взгляд метнулся от безразличного лица Тимофея к моему спокойному, а затем к Жаку, который улыбнулся во всю ширину своего лица, видя его дискомфорт. Он снова с болезненной ясностью осознал, что имеет дело не с просителями, а с партнерами, которых можно в один миг потерять, передав в руки главного геополитического соперника Франции.

– Черт возьми! – выдохнул он, сломленный, но не побежденный. – Ладно. Три дня в неделю или двенадцать дней в месяц – по казармам для галочки! С условием наивысших оценок! Остальное – в вашем распоряжении! И усадьбы... мы оформим их на подставные лица, но с правом полного пожизненного владения вашей командой. Но в дополнение ко всему остальному! Иммунитет для десяти человек, беспошлинный ввоз... Вы хотите объем целого дипломатического корпуса!

– Это – пакет, месье, – холодно сказал я, не отводя взгляда. – Но я сделаю вам поблажку, иммунитет на пятнадцать человек. Усадьбы оформите на те имена, что я вам дам. Как говорится, все или ничего. Мы приносим вам себя, свои связи и свой ум. Полностью. В ответ мы хотим надежного тыла и свободы действий. Не пытайтесь срезать углы. Это тот случай, когда скупость ведет к катастрофе.

Мартен залпом допил коньяк, словно это была вода, и с силой поставил бокал, едва не разбив хрусталь.

– Хорошо! – прошипел он, с ненавистью глядя на меня. – Все ваши чертовы условия. Кроме беспошлинного ввоза – его только на срок в десять лет, как раз период обучения. Остальное все, что вы хотели. Гражданство, училища, усадьбы в собственность. Ваш смехотворный график и иммунитет.

Он с яростью выдернул из портфеля чековую книжку, заполнил ее с таким нажимом, что бумага едва не порвалась, и отшвырнул ее через стол.

– Двести тысяч. Аванс. Документы на усадьбы и официальное приглашение в Ла-Флеш я предоставлю позже. Не потому, что не могу сейчас, а потому что не хочу, пока не получу своего.

Я взял выписанный чек, бегло проверил сумму и, не меняя выражения лица, кивнул.

– В таком случае вы получите сегодня лишь одного человека – германского агента. Остальные «активы» будут переданы, как только я получу все остальные документы. Полный пакет.

Мартен, не сказав больше ни слова, резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Я перевел взгляд на свою чертежную доску и встретился взглядом с Тимофеем. Напряжение последних минут, наконец, отпустило, сменяясь теплой волной облегчения и благодарности. Мы были просто детьми, но только что провели переговоры на равных с взрослым и опасным человеком.

– Спасибо, родные, – выдохнул я, и голос дрогнул от искренности, которой я не сдерживал. – Что бы я без вас делал?

И я обнял их обоих – Жака, чья худая, но цепкая рука тут же обвилась вокруг моей спины, и Тимофея, который сначала застыл от неожиданности, а потом коротко и смущенно похлопал меня по плечу. В этот миг бы были не главарями Ночного двора и стратегами. А просто семьей, которая только что дала себе надежду на будущее.

Жак все еще непосредственный, несмотря на все пережитое, первым нарушил молчание.

– Слышал Мишель, он аж поперхнулся, – он засмеялся, его глаза сияли от восторга. – Думал, мы испугаемся.

Тимофей, откашлявшись, добавил со своей фирменной невозмутимостью, которая сейчас казалась смешной:

– Да. Особенно когда ты про «архив» и «безопасные комнаты» сказал. Он, наверное, представил себе сейфы до потолка, а у вас под кроватью нет-нет да и находятся еще конфеты и сладости.

Мы переглянулись и снова рассмеялись – уже по-детски, заразительно. Страх и напряжение улетучились, сменившись ликующим возбуждением.

– Царь-батюшка, – наконец прошипел Тимофей, сдерживая улыбку, и мы оба фыркнули.

– Лучшая угроза – та, которую произносить не нужно, – повторил я свой тезис, чувствуя, как гордость распирает грудь.

– Они всегда додумают все сами, – кивнул Тимофей.

– Они купились на то, что мы ВЗРОСЛЫЕ, – важным тоном заявил Жак, выпрямляясь во весь свой невысокий рост.

– Да, – я посмотрел на них – на своих родных. – Мы и есть взрослые, хоть и выглядим как дети.

Я получил все, что хотел. И теперь нам предстояло вырасти, чтобы удержать это. Но пока что рядом были они. И это значило, что мы справимся.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Ну что же, ты почти дочитал мою первую книгу. Не стесняйся напиши комментарий.

Эпилог

Мы стояли на палубе нового корабля Ива. Это был его второй рейс после покупки на верфях Голландии. Конечно, наступала эпоха пара – по морям все чаще скользили громоздкие пароходы, изрыгая клубы дыма. Но мне по-прежнему были милы эти красавцы под парусами, живые, дышащие, подчиняющиеся лишь воле ветра и рук капитана.

Ив, стоя у штурвала, время от времени бросал короткие команды. Его голос, спокойный и твердый, сливался с шумом волн и скрипом оснастки. «Луна» еще пахла смолой, свежей краской и... свободой. Паруса, еще не знавшие штормов, тихо шелестели под легким ветром, а где-то внизу, в недрах корабля, время от времени поскрипывала оснастка – будто шхуна разговаривала сама с собой, привыкая к дальнему пути.

Мы втроем молча смотрели на удаляющийся Константинополь. Восходящее солнце золотило купола и минареты, превращая город в сказочное видение. Золотой Рог, изящные шпили, силуэт Святой Софии – все это медленно растворялось в утренней дымке, уходя в прошлое. Легкие волны шуршали о борт, словно шептали прощальные слова.

Город, который сделал нас теми, кто мы есть. Город, что, казалось, должен был сломать нас – но лишь закалил, как сталь в огне.

На самом краю видимости, там, где море сливалось с небом, проступали очертания земли. Среди холмов уже возвышались стены нашего дома – пока еще голые камни, но в них уже чувствовалась будущая крепость. Я не знал, вернемся ли мы сюда когда-нибудь, но сердце упорно твердило: «Вернешься».

Мы даже успели прикупить пару участков по соседству – посовещавшись в тесном кругу семьи, решили, что каждому нужен свой угол. Свой тихий приют, где можно укрыться от мира, если душа запросит одиночества.

Позади, на корме, собралась команда Гунна – наша силовая поддержка. Бывшие легионеры, закаленные в боях, теперь осваивались на корабле. Гунн хоть и не был самым высоким в этой компании, но все равно как-то возвышался над нами. Расхаживая по палубе, он вел какой-то рассказ, время от времени останавливаясь.

– Эй, Финн, – окликнул он одного из новичков, – ты когда-нибудь держал в руках абордажную саблю на качающейся палубе?

– Нет, – признался тот, смущенно потирая подбородок. – Только на суше железом махал. Да и зачем, когда есть огнестрел?

– На море все иначе, – кивнул Гунн. – Здесь нет твердой земли под ногами. Здесь ты должен чувствовать корабль, как собственное тело. Иначе он тебя предаст.

Другой легионер, молчаливый и суровый, спросил:

– А если шторм? Что тогда?

– Тогда, – Гунн улыбнулся, – ты либо научишься доверять кораблю, либо окажешься в воде. «Луна» – не просто дерево и парусина. Она – часть команды. И если не поймете этого, она вас выкинет за борт раньше, чем вы успеете сказать «штиль».

– Но как ее понять? – не унимался Финн.

– Слушать. Слушать, как скрипит оснастка, как поют ванты на ветру, как волны бьются о борт. Это ее язык. Кто его выучит – станет своим.

За последнее время мы успели многое.

Мы побывали на свадьбе Эмирхана – я снова играл роль Рами, немого слуги. Скромный, незаметный, я скользил между гостями, впитывая разговоры, жесты, взгляды. И собрал немало крупиц информации – тех, что когда-нибудь сыграют свою роль.

Но самым важным стало то, что мы полностью перестроили экономическую систему Ночного двора. Идея принадлежала Жаку:

– Надо изучить бухгалтерские книги, – сказал он тогда. – Ни один торговец или банкир не держит все цифры в голове.

Я предложил нанять бухгалтеров – пусть разберутся в отчетности, выявят слабые места, найдут резервы.

И система заработала. Каждый платил стабильные десять процентов – без вымогательств, без произвола. Все оказались довольны: и те, кто зарабатывал, и те, кто получал долю.

Для жителей Ночного двора ввели небольшой обязательный взнос. На эти деньги мы выкупили ночлежки, превратив их в приюты, и наладили регулярную поставку продуктов на каторгу. Маленькие шаги, но они меняли мир вокруг – пусть не весь, но хотя бы уголок, который был нам дорог.

Ветер наполнил паруса, и «Луна» плавно ускорила ход. Константинополь окончательно скрылся из виду. Мы стояли у поручней, пока последние очертания знакомого города не растворились в морской дымке.

Где-то в глубине корабля глухо постукивал деревянный брус, а над головой ритмично поскрипывали мачты, вторя мерному плеску волн о борт. Эти звуки создавали странную, убаюкивающую симфонию – голос моря и корабля, сплетенный воедино.

«Сначала Марсель», – подумал я. Навестить старых друзей, убедиться, что у них все в порядке. По сути, только по моей прихоти мы сейчас плыли на «Луне», хотя могли отправиться и поездом – тем самым «Восточным экспрессом», в роскошных вагонах с бархатными диванами. Тем более уезжали мы очень обеспеченными людьми.

В саквояже, помимо чека от Второго бюро, была и моя доля за два месяца, что передал Эсер. А еще – небольшая благодарность от Хакима. Она не была материальной. Это были письма: одно – к его знакомому в Марселе, другое – в Париже.

А это могло оказаться очень ценным активом. В кармане я перебирал плотную бумагу конвертов, чувствуя, что в этих скромных письмах может заключаться куда большая сила, чем в банковском чеке.

Жак, стоявший рядом, прервал мои мысли:

– Марсель... Интересно, сильно изменился порт?

– А ты бывал там? – покрепче сжав поручни.

– Давно, очень давно, – Жак опустил голову и всмотрелся в серые волны. – Еще были живы родители.

Мне же осталось только положить руку на плечо названого брата и морально его поддержать.

– Эй, командор! Жак! Хватит обниматься, идите сюда, посмотрим, не забыли ли, чему я вас учил, – подошедший Старк позвал нас на палубу, где собрались все новички – как наши, так и Ива.

Мы переглянулись с Жаком. В его глазах я увидел то же, что чувствовал сам: легкую грусть прощания, смешанную с предвкушением нового. Последний раз окинув взглядом пустой горизонт, где когда-то был Константинополь, мы развернулись и пошли к собравшимся. Деревянный настил под ногами покачивался в такт волнам, а впереди ждало новое море, новые берега и новая жизнь, к которой мы были готовы как никогда.

И вдруг Гунн, заметив наше приближение, громко произнес:

– Ну что, старики, покажем молодежи, как надо работать на корабле?

Интерлюдия Высокие кабинеты Лондон. Кабинет премьер-министра. Поздний вечер

Премьер-министр Роберт Солсбери сидел в своем кабинете, его длинные пальцы барабанили по полированному столу. Напротив него стояли Первый лорд адмиралтейства Джордж Гамильтон и начальник Военно-разведывательного управления Адмиралтейства контр-адмирал Уильям Генри Холл.

– Итак, джентльмены, – голос Солсбери был спокоен, но в нем чувствовалась сталь, – вы утверждаете, что операция Германской империи по устранению наследника Арконского престола провалилась?

– Совершенно верно, сэр, – ответил Холл. – Наши источники в Константинополе подтверждают: немецкая группа ликвидирована кем-то другим. Сам мальчик бесследно исчез.

– И где он теперь? – спросил Солсбери, глядя на карту Европы, где Аркона была отмечена как вассал Российской империи.

– Мы не знаем, – признал Холл. – Возможно, он мертв. Но есть обрывки слухов... шепот в портовых тавернах, что какой-то мальчишка с охраной появлялся в криминальных кругах города. Мы проверяем.

– Объясните мне, Холл, как провалилась столь изящная операция? Мы знали, что немцы готовят операцию! Мы знали, что они выкрадут мальчика после убийства его родителей! Нам оставалось лишь подобрать его, когда они перестанут следить! Но нет! Вы умудрились упустить его в собственной вотчине! В Константинополе! Городе, который наш флот мог бы блокировать одной канонерской лодкой!

Первый лорд адмиралтейства, молча наблюдавший до сих пор, мрачно хмыкнул.

– Канонерской лодкой, Роберт? – На что премьер только отмахнулся.

– Вы выяснили, кем была уничтожена немецкая группа? – Солсбери снова обратился к Холлу.

– По непроверенным данным, можем предполагать, что это лягушатники, сэр.

Джордж Гамильтон мрачно добавил:

– Положение критическое. Если наследник жив и окажется в руках русских, Аркона окончательно превратится в сателлита Петербурга. Если его найдут немцы – они попытаются сделать его марионеткой. Нам же нужна сильная, но независимая Аркона, чтобы сдерживать и Германию, и Россию на Балтике.

Солсбери медленно кивнул.

– Именно так. Аркона – наш невольный союзник в сдерживании обеих держав. Исчезновение наследника – угроза этому балансу. – Он перевел взгляд на Холла. – Усильте поиски. Используйте все каналы. Но помните – мы действуем в тени. Никаких официальных запросов. Никакого шума. Если найдете мальчика... обеспечьте его безопасность и установите контакт. Его британское происхождение по матери – наш единственный козырь. Но разыгрывать его нужно с величайшей осторожностью.

Берлин. Кабинет рейхсканцлера

Новый рейхсканцлер Лео фон Каприви выслушивал доклад не от гражданского лица, а от начальника Разведывательного отдела Большого Генерального штаба майора Вильгельма Хенекена.

– Провал, ваше превосходительство, – сухо констатировал Хенекен. – Группа «Зигфрид» уничтожена. Мальчик не доставлен.

Каприви, известный своей сдержанностью, на этот раз не скрывал раздражения.

– Объясните мне, майор, как лучшие агенты кайзера могли потерпеть неудачу в такой операции? Аркона – заноза в плоти Германии. Контроль над наследником давал бы нам рычаг влияния на все Балтийское море!

– Мы столкнулись с непредвиденным сопротивлением, – отчеканил Хенекен. – Вероятно, со стороны местных криминальных элементов или... агентуры других стран. Расследование продолжается.

– Оно должно быть завершено в кратчайшие сроки! – Каприви встал и подошел к карте. – Этот мальчик не должен достаться ни русским, ни, не дай бог, британцам. Если мы не можем его получить, мы должны убедиться, что он не станет угрозой в будущем. Пошлите в Константинополь новых людей. И на этот раз – без промахов. Ясно?

– Совершенно ясно, ваше превосходительство.

Каприви тяжело вздохнул и снова уселся в кресло.

– Ну, что там еще?

Хенекен, сохраняя вытянутую позу, продолжил:

– Мы просим увеличить финансирование операции «Восток».

– Это еще почему? – брови Каприви поползли вверх. – У вас достаточно средств на этот год.

– К сожалению, часть нашей агентуры уничтожена. Рудольф фон Грюневальд спас часть сети, но для нормальной работы необходимо возместить потери и нарастить присутствие.

– А что с... руководителем сети? Карлом?

– Предварительно... уничтожен. Вторым бюро.

Каприви откинулся на спинку кресла, и на его губах на мгновение мелькнула холодная усмешка.

– Вы, Вильгельм, прямо вестник дурных новостей. Не иначе. Будь у нас такие порядки, как раньше в Османской империи, я бы уже приказал надеть вашу голову на пику. – Он помолчал, глядя на бледнеющего майора. – Вашу просьбу о дополнительном финансировании я рассмотрю. А пока... не подведите нас снова. Провалы подобного масштаба дорого обходятся Империи. И карьерам. На этом все.

Майор Хенекен, щелкнув каблуками, коротко кивнул и вышел, оставив рейхсканцлера наедине с картой, на которой Великое княжество Арконское выглядело все той же незаживающей раной.

Санкт-Петербург. Зимний дворец

Кабинет императора Александра III дышал спокойной, грузной мощью. Сам государь, широкоплечий и прямой, сидел за массивным столом, слушая министра иностранных дел Николая Карловича Гирса. Доклад был закончен, в воздухе повисла тягостная пауза.

– Верный вассал... – наконец проговорил Александр, и его басок, тихий, но весомый, заполнил комнату. – Князь Святослав – мне не просто союзник, он – плоть от плоти нашего дома. Его супруга, покойная княгиня, была моей родной сестрой. – Он тяжело поднялся и прошелся к окну, глядя на заснеженную Неву. – А пропавший мальчик, мой внучатый племянник, – последний прямой наследник. Это дело не только государственное, Николай Карлович, это дело семейное.

Император обернулся, его взгляд был тверд и суров.

– Но даже отбросим родство. Аркона – стальной щит нашей западной границы. Пока они сильны и независимы духом, германские амбиции упираются в них, а не в наши губернии. Но этот щит дал трещину. Убийство моего племянника, а теперь и похищение моего внучатого племянника – это вызов не только Арконе, но и нам. Это продуманный удар по устоям всего региона.

Он вернулся к столу, с силой оперся на него костяшками пальцев.

– И не обольщайся насчет их лояльности. Болеслав и добрая половина их Вечевого Стола терпят этот вассалитет скрепя сердце, как вынужденную меру. Они видят в нас защиту от Берлина, но не господина. Если мы сейчас проявим слабину, если не поможем вернуть мальчика, их вера в нашу силу рухнет. Они либо кинутся в другую крайность, либо начнут действовать в одиночку, сея хаос, который нам потом расхлебывать.

Александр помолчал, вспоминая.

– Да, я требовал от Святослава обуздать его «Враново Око». Эта контора Болеслава со своими методами – что неуправляемый пес на охоте. Но сейчас... Сейчас их ярость и их сети – возможно, единственное, что может опередить немецких и британских агентов. Пусть ищут. Но под нашим недремлющим оком.

– Ваше величество, – осторожно начал Гирс, – какую именно помощь мы можем предложить, не вызвав подозрений в излишнем вмешательстве?

– Самую прямую и недвусмысленную, – отрезал император. – Свяжись с князем Святославом. Передай, что мы рассматриваем похищение ребенка нашей крови как личное оскорбление и объявляем его поиски общим делом. Предложи ему все ресурсы: наших людей в Константинополе, наши каналы в Порте, неограниченное финансирование. – Глаза Александра сузились. – И проследи, Гирс, чтобы наша агентура действовала не для проформы. Они должны найти мальчика первыми. Вернуть наследника нашей рукой – это не просто укрепит наши позиции. Это на десятилетия вперед вобьет в головы арконской знати простую мысль: в час беды их спасла не гордая самостоятельность, а верная рука Российской империи. Так что пусть Болеслав вороньем косится. Главное – результат. Найти мальчика живым и вернуть его в Аркону – любой ценой.

Аркона. Кабинет князя в цитадели

Кабинет был погружен в полумрак, лишь одинокий канделябр на массивном столе отбрасывал трепетные тени на стены, увешанные старыми картами и портретами предков. Великий князь Святослав-Вольдемар стоял у огромного окна, глядя на ночное море, бьющееся о подножье скал. Он казался невыспавшимся, постаревшим, глубокие морщины залегли у глаз и рта.

Дверь открылась без стука. Вошел Болеслав. Он был в дорожном плаще, с которого капала вода, его лицо было серьезным и сосредоточенным.

– Брат мой, – тихо, не оборачиваясь, начал Святослав. – Это твои орлы устроили ту резню в Порте? Весь Константинополь говорит о перестрелке между какими-то бандами.

Болеслав остановился посреди кабинета, его поза была прямой, но в глазах читалась усталость.

– Рад бы сказать, что да, и взять деньги за очистку авгиевых конюшен. Но нет, Свят. Это местный криминалитет начал делить власть на руинах аль-Хасанов. Мелочь, грызня... но она мешает нашим планам, застилает дымом истинные следы.

Святослав, наконец, повернулся. Его взгляд, обычно твердый и пронзительный, сейчас был полон бездонной боли.

– А что твои агенты? – спросил он, почти выдохнул. – Выяснили что-нибудь о мальчишках? О тех... что были замечены с этим контрабандистом, де ла Марном?

Болеслав сделал короткий шаг вперед. В его голосе прозвучала редкая для него нота – смесь осторожности и зарождающейся надежды.

– Не успели выйти на прямой контакт. Местная возня все осложнила. Но... – он сделал паузу, глядя прямо в глаза брату. – Но агенты, те, что видели их мельком, в один голос говорят: один из тех мальчишек, старший, поразительно, до жути, похож на Ярополка. Та же стать, тот же разрез глаз. Та же манера держать голову.

Воздух в кабинете словно застыл. Святослав замер, его пальцы с такой силой впились в подоконник, что костяшки побелели.

– Ты уверен? – его голос был хриплым шепотом. – Это не игра света? Не их желание угодить?

– Я не верю в совпадения, Свят, – твердо ответил Болеслав. – И мои люди знают: за ложную надежду в таком деле я с них шкуру спущу. Похож. Очень. Это все, что у нас есть сейчас. Но это – лучшая нить за все эти месяцы.

Святослав закрыл глаза, его плечи слегка содрогнулись. Он сделал глубокий вдох, собираясь с силами, сгоняя прочь набежавшую влагу.

– Русские предлагают помощь, – промолвил он, открывая глаза. Взгляд снова стал жестким, княжеским. – Александр лично написал. Говорит о семейном долге, предлагает своих шпионов и деньги.

Болеслав нахмурился, его лицо омрачилось.

– Мы в долгу не останемся. Но «Враново Око» справится само. Мы ближе. Мы уже на пороге. Пусть русские давят на султана с высот своей дипломатии, создают шум. А настоящую работу сделаем мы. Тихо. И без лишних свидетелей.

– Делай, – коротко кивнул Святослав. В его взгляде горел тот самый огонь, что зажигал когда-то сердца легионов. Огонь не надежды, но яростной, почти отчаянной решимости. – Найди моего внука, Болеслав. Верни его домой. И сделай так, чтобы те, кто посмел поднять руку на нашу кровь, пожалели, что родились на этот свет.

Болеслав в ответ склонил голову. Никаких лишних слов. Просто жест полного понимания и безоговорочной преданности. Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и вошел, оставив князя наедине с ночью, морем и одной-единственной, но такой хрупкой и важной нитью, ведущей к пропавшему наследнику.