Князь Пустовалов. Последний внук

Глава 1. Пенсия и прочие неприятности

Знал бы я, чем закончится это проклятое воскресенье, ни за что бы не пошел на эту дурацкую прогулку. Сидел бы дома, как нормальный пенсионер, смотрел свои дурацкие передачи про инопланетян, грел уши, пил чай с сушками и доживал бы свой век тихо, мирно, без приключений. Потому что в моем возрасте приключения — это когда без очереди в поликлинику прорвался или скидку на мясо в "Пятерочке" отхватил. А не это вот всё.

Но нет. Потащило меня на свежий воздух. Зачем? Чтобы подышать? Чтобы ноги размять? Чтобы, значит, здоровье поправить? Вот и допрыгался, господа хорошие. Теперь я князь.

И, судя по всему, последний из своего рода.

Но давайте по порядку. Я старый журналист, Волков Никита Владимирович,семьдесят семь лет стукнуло в декабре, и привык, что у меня порядок во всём. Особенно в мыслях. Факты раскладывать по полочкам, дела прошлые перебирать, воспоминания сортировать. Это единственное, что остаётся, когда все настоящие дела уже позади. Так что буду последователен, как в лучшие годы в редакции "Вестника Тургеневска", когда мы номер верстали и материал приходилось по крупицам собирать.

Начну с утра того злополучного дня.

Проснулся я, как обычно, в семь утра. Будильник не нужен, организм сам знает, когда пора. Старость, она, знаете ли, дисциплинирует. В молодости мог до обеда валяться, если выходной, а теперь ,нет. В семь глаза открываются, и всё тут. Лежи не лежи, ясно, что уже не уснёшь.

Встал, покряхтел, пошёл в ванную. Умылся, побрился, посмотрел на себя в зеркало. Зрелище, скажу я вам, не для слабонервных. Морщины, мешки под глазами, щетина седая. Глаза ещё живые, но уже с той мутноватой поволокой, которая бывает у старых собак. Взгляд такой: "Я всё понимаю, но уже не бегаю".

— Ну что, Никита Владимирович, — сказал я своему отражению. — Поживём ещё?

Отражение промолчало. Правильно сделало.

На кухне поставил чайник. Холодильник открыл, там пустота на полках, хоть волков заводи. Молоко вчера закончилось, колбаса тоже, сыр покрылся чем-то подозрительно зелёным. Я этот сыр выкинул, но с тоской. Хороший был сыр, дорогой, внучка на Новый год привозила. А внучка уже неделю не звонит. Ладно, её дела, молодая, некогда ей с дедом разговаривать.

Наскрёб на завтрак яичницу из трёх яиц, поджарил хлеб в тостере, налил чай покрепче. Сижу, ем, смотрю в окно. За окном родной Тургеневск просыпается. Серые пятиэтажки, сугробы, бабка с соседнего подъезда ведёт таксу, похожую на сосиску с ножками. Собака гадит в сугроб, бабка оглядывается по сторонам, типа не видит. Я усмехнулся. Всё течёт, всё меняется, а бабки с собаками,никогда.

После завтрака решил: пойду гулять. Врачи, понимаешь, велят двигаться. Давление у меня скачет, сердце пошаливает, без движения совсем расклеишься. Да и на улице вроде ничего: солнце светит, морозец градусов десять, снежок поскрипывает. Красота.

Оделся основательно. Унты теплы,как с советских времён, добротные, на меху. Тулупчик овчинный, на рыбалке в нём спасался, когда моложе был. Шапка-ушанка, которая помнит лихие девяностые, когда я в этой шапке и в милицию загремел однажды по ошибке, и на митинги ходил, и даже в кино в ней же, смешно вспомнить. Шарф шерстяной широкий, жена покойница его связала ещё когда жива была. Тёплый, колючий, пахнет нафталином и прошлым.

Вышел на улицу. Воздух, вдохнешь и закачаешься. Морозный, чистый, сосновый - от парка тянет. Я вдохнул поглубже и закашлялся. Легкие уже не те, что в двадцать лет.

Потопал в сторону парка. У нас в Тургеневске парк один на весь город, имени Ленина, конечно. Хотя в последние лет двадцать у него другое название, но все по старинке его так и называют. Там до сих пор Ленин стоит, как вкопанный, руку протянул, типа "Идите за мной, товарищи". А идти-то некуда. Вокруг него голуби сидят, ждут, пока кто семечек насыплет. А особо находчивые из года в год перекрашивают его пиджак во всевозможные цвета. В позапрошлом году был голубой пиджак, в прошлом - розовый, на этот новый год Владимир Ильич принарядился в бутылочно-зеленый наряд с розовыми прожилками. Администрация уже на такие выходки рукой махнула. Я Ленину кивнул, как старому знакомому, и пошёл дальше.

Маршрут у меня накатанный годами. От памятника по центральной аллее до пруда, потом вдоль берега, через мостик, и обратно по боковой дорожке. Ровно три километра получается. Врачи говорят, нормально. Я шагаю, считаю шаги, дышу.

В парке народу кот наплакал. Мамаши с колясками, те всегда, куда ж без них. Две пенсионерки на скамейке, что-то обсуждают, наверняка соседей осуждают или политиков. Мужик с собакой. Собака похожа на мочалку с глазами, породы, видимо, "двортерьер", бегает по сугробам, радуется жизни. Мужик мёрзнет, подпрыгивает на месте, ждёт, пока мочалка нагуляется.

Я шёл и думал о разном. О наболевшем в основном. Давление вчера вечером опять подскочило, пришлось дополнительную таблетку пить. Сосед сверху, Васька, который уже полгода делает ремонт, долбит перфоратором каждый день ровно с девяти до шести. Пенсию в января не индексировали, как обещали. В "Пятерочке" гречка подорожала. Внучка не звонит. Жизнь, она, знаете, штука однообразная. Особенно когда тебе семьдесят семь, ты одинок, и все твои великие дела давно позади.

Я на Ленина оглянулся. Стоит, родимый, как стоял. Металлический весь, замёрзший, хоть и в новом наряде. Тоже, поди, скучает по старым временам, когда перед ним демонстрации ходили, оркестры играли, флаги развевались. А теперь одни голуби, да шутники. Я ему мысленно посочувствовал и пошёл к пруду.

Пруд у нас большой на краю парка. Рыбаки сидят, бурят лунки, матерятся, клёва нет. Я постоял, посмотрел. Один мужик, молодой ещё, под лед камеру опустил, в телефон смотрит, что там под водой творится. Рыба, видимо, в телефонах не разбирается, не клюёт. Мужик расстроенный.

— Не клюёт? — спросил я из вежливости.

— Не-а, — ответил мужик, не поднимая головы.

— А ты камеру убери. Рыба умная стала, видит и сразу в бега.

Мужик поднял глаза, посмотрел на меня как на сумасшедшего, но ничего не сказал. Я усмехнулся и пошёл дальше.

Всё, как всегда. Ничего нового.

Если бы я знал, что это последний раз, когда я вижу этот пруд, этот парк, этого мужика с камерой, я бы, наверное, запомнил получше. А так, обычный день, обычная прогулка. Ничего особенного.

Обратно шёл уже тяжелее. Ноги гудели, в груди начало покалывать. Я сбавил шаг, остановился у скамейки, постоял, отдышался. Сердце колотилось, как бешеное, в висках стучало. Я достал из кармана пузырёк с таблетками, сунул одну под язык. Нитроглицерин. Спасение моё.

Постоял минут пять, отпустило. Домой потопал медленно, осторожно, как по минному полю. Шаг — остановка, шаг — остановка. Хорошо хоть недалеко.

Дошёл. Подъезд, лифт. Лифт у нас старый, ещё советский, помнит, наверное, ещё Брежнева. Скрипит, трясётся, но везёт. Третий этаж, дверь, ключи из кармана. Всё на автомате, без мыслей.

Дома прямо благодать. Тихо, тепло, пахнет борщом. Я вчера сварил из остатков овощей, на три дня. Надо было, конечно, еще в магазин зайти, но сил не было. Ладно, сойдёт, завтра схожу.

Разогрел тарелку в микроволновке, добавил сметаны, хлебушек нарезал. Сел за стол, включил телевизор для фона. Ем, смотрю, отдыхаю.

По РЕН ТВ как раз передача про паранормальное. Я их люблю, эти передачи. Грешен, каюсь. Сам не верю, а посмотреть интересно. Как в цирк сходить.

Сегодня рассказывали про бабку какую-то из сибирской деревни. Я аж ложку отложил, когда портрет показали, интерес, значит, возник , профессиональный. Бабка как бабка, платок серый, лицо морщинистое, глаза хитрые. Типичная деревенская ведьма из тех, что по молодости коров доили, а теперь "дар открылся".

Диктор вещал проникновенным голосом. Я этот голос знаю, сам такие передачи делал в 90-х, когда на местном телевидение подрабатывал. Там целая наука: интонация должна быть таинственной, паузы драматическими, слова подбираться так, чтобы у зрителя мурашки по коже.

"Она чувствует чужую боль", — говорит диктор. Крупный план бабки, она смотрит вдаль, глаза влажные. "Она предсказала подорожание биткоина". Ещё крупнее. "К ней приезжают со всей страны за помощью". Кадры: люди с сумками, автобус, зимняя дорога.

Я усмехнулся, доедая борщ. В моей журналистской постперестроечной практике я таких "ясновидящих" перевидал с вагон и маленькую тележку. Работал я одно время в мистической газете, что в 90-е в электричках продавались, пришлось и с экстрасенсами дело иметь, и с колдунами, и с целителями. Приёмы все знаю: общие фразы, хитрые наводящие вопросы, холодное чтение, когда по глазам, по одежде, по поведению угадывают, что у человека болит. Люди верят, потому что хотят верить. Это я вам как профессионал говорю.

Вот, например, бабка эта сибирская. Сидит в избе, свечи горят, иконы в углу. К ней приходит женщина, плачет, говорит, муж пьёт. Бабка сразу: "Вижу, вижу, тёмная аура вокруг него, бесы одолели". А кто ж не знает, что если мужик пьёт, это бесы виноваты? Или приходит мужик с больной спиной. Бабка: "Порча на тебе, сглаз, от завистников". А у мужика спина больная, потому что он двадцать лет на стройке мешки таскал. Но проще же в порчу поверить, чем в медицину.

Я всё это знаю, всё понимаю. А всё равно смотрю. И даже ловлю себя на мысли: а вдруг? Вдруг есть что-то, что наука объяснить не может? Вдруг там, за гранью, действительно что-то есть? Я старый уже, скоро сам узнаю. Можно и помечтать.

Доел борщ, помыл посуду, пересел в кресло. Пощёлкал пультом. На Первом едет какая-то мыльная опера про любовь. Баба красивая плачет, мужик красивый её утешает. Скука смертная. На "России", ток-шоу, где бабы с мужиками скандалят. ДНК тесты, измены, разводы. Тоже надоело. На НТВ , очередное расследование про то, как всех обманули. Кого-то посадили, кого-то ищут, все виноваты, кроме нас.

Переключил на НТВ. Там как раз началась "Битва экстрасенсов". Ну, это я люблю. Там хоть артисты стараются.

На экране девушка в чёрном балахоне, с длинными чёрными волосами, глаза подведены так, что похожа на панду. Ходит по комнате, где якобы преступление совершилось, водит руками, закрыв глаза. Ведущая делает таинственное лицо, говорит шёпотом.

— Я чувствую здесь смерть, — вещает девушка. — Здесь была женщина... молодая... ей было около тридцати... её убили...

Я смотрю и мысленно ставлю оценки. Девушка неплоха. Паузы держит, голос с хрипотцой, интонации правильные. Но переигрывает. Слишком эмоционально, слишком много слёз в голосе. Не верю, как Станиславский говорил.

Следующий, мужик в белом, лысый, похож на сектанта. Этот работает по-другому. Он молчит, долго молчит, просто стоит с закрытыми глазами. Потом открывает и говорит:

— Я вижу цифру три. И букву "М". Что это значит?

А оператор сразу даёт крупный план хозяйки квартиры, у которой глаза округляются. Она: "Ой, а у нас правда три комнаты! И мужа моего Максимом зовут! Начинается с "М"!"

Я чуть не поперхнулся чаем. Классика жанра. Всегда можно сказать что-то настолько общее, что оно подойдёт кому угодно. Цифра три, это самая популярная цифра. Буква "М" тоже самая популярная буква. А если не подойдёт, можно сказать, что "энергия была не та" или "помехи были".

И вот так я сидел, смотрел, оценивал, мысленно комментировал. Хорошо было. Тепло, уютно, привычно.

И тут меня как стукнуло.

Не в переносном смысле, а в прямом.

В груди зажгло. Резко, сильно, будто кто-то раскалённый прут внутрь воткнул. Я ахнул, схватился за сердце. В голове зашумело, как будто поезд рядом проезжает. Перед глазами поплыли круги, сначала маленькие, чёрные, потом большие, цветные, потом всё слилось в серую муть.

Давление. Опять давление. Или инфаркт. Или инсульт. Или всё сразу.

Я потянулся к тумбочке, где у меня аптечка. Руки трясутся, пальцы не слушаются, как ватные. Я нашарил пузырёк с таблетками, открыл. Таблетки посыпались на пол, мать их. Я подобрал одну, сунул под язык. Потом нашёл валокордин, накапал в ложку, сколько накапал, не помню, половина мимо. Выпил.

Сел, жду. Сердце колотится, как бешеное, в ушах пульс стучит. Секунды тянутся, как резиновые.

Не отпускает.

Наоборот, хуже становится. Грудь сдавило, дышать трудно. В голове туман, мысли путаются, цепляются друг за друга, как пьяные в очереди за водкой.

Я смотрю на пузырёк в руке и пытаюсь вспомнить. А не принимал ли я эти капли полчаса назад? Вроде принимал. Или не принимал? А лекарство? Я же его днём, после прогулки, принимал? Или это было утром?

Память уже не та. Шалит, подводит. Иногда забываю, куда очки положил. Иногда ,что ел на завтрак. А тут таблетки. Это серьёзно.

— Ладно, — говорю сам себе вслух. Голос хриплый, будто чужой какой-то. — Ничего не будет. Авось пронесёт.

Авось, это наше всё, русское национальное достояние. Авось пронесёт, авось обойдётся, авось само рассосётся. Сколько раз выручало за семьдесят семь лет. И в молодости, когда в драки лез, и в зрелости, когда рисковал, и в старости, когда на здоровье жаловался. Авось, оно всегда с нами.

Решил прилечь. Доковылял до дивана, идти тяжело, ноги ватные, пол качается. Рухнул, даже не раздеваясь. Лежу, смотрю в потолок. Там трещина, давно замазать хотел, да всё руки не доходят. Съездить в строительный, купить шпаклёвки, шпатель... А зачем? Кому это надо? Одному жить, можно и с трещиной.

Мысли плывут, путаются, как в тумане. То про внуков вспомнил. Внуков двое. Внучка, Настя, дочь сына. Сын с женой развёлся, Настя с матерью живёт, в Москве. Учится там, работает. Звонит редко. На Новый год поздравила, и ладно. А может, и не звонила? Нет, звонила. Или не звонила? Чёрт, уже не помню. И внучок, степан, 3 годика, от новой семьи сына.

То про жену покойную вспомнил. Нина. Царствие небесное. Пятнадцать лет уже как нет. А помню, как в кино ходили, как на рыбалку вместе ездили, как она борщ варила, вкуснее ни у кого не пробовал. Мой борщ, конечно, не тот. Но ничего, сойдёт.

То про редакцию нашу вспомнил, "Вестник Тургеневска". Как мы с мужиками после сдачи номера в "Рябинушке" сидели, водку пили, спорили про политику. Главред наш, Семён Петрович, царство небесное, всегда говорил: "Журналист без водки , это не журналист, а так, писака". И мы пили. И статьи писали. И тираж у нас был, между прочим, десять тысяч. А теперь "Вестник" тот закрыли, здание снесли, на том месте теперь торговый центр.

Всё проходит. Всё меняется. Только трещина на потолке остаётся.

Потом стало холодать.

Странно. Дома же тепло, батареи жарят, я в свитере лежу. А меня знобит. Холод идёт откуда-то изнутри, из груди, растекается по рукам, по ногам. Тяжёлый такой, липкий, как студень.

Я хотел пошевелиться, встать, укрыться одеялом. Не смог. Руки не слушаются, ноги не слушаются, тело вообще не чувствую.

Как будто меня накрыли чем-то. Одеялом, только одеяло это ледяное, тяжёлое, дышать мешает. Оно опускается сверху, медленно, неумолимо.

И темнота. Не сон, не обморок, а именно что тьма. Густая, вязкая, беззвучная. Я проваливаюсь в неё, как в болото. Медленно, неотвратимо.

Последняя мысль: "Вот и всё, Никита Владимирович. Отбегался. Конец программе".

***

А потом меня окатили водой.

Ледяной.

Я дёрнулся так, что чуть голову себе не свернул. Рванулся вверх, сел, распахнул глаза. Сердце колотится где-то в горле, дыхание перехватило, в ушах звон.

— Очнулся, касатик! Очнулся, батюшка наш! — заголосило рядом прямо в ухо.

Я заморгал, пытаясь сфокусировать зрение. Перед глазами всё плывёт, расплывается, но постепенно обретает очертания.

Я сижу на чём-то твёрдом. Не на диване. Деревянная лавка, жёсткая, неудобная. Вокруг светлые стены. Не мои стены с обоями в цветочек. Брёвна. Настоящие брёвна, тёсаные, с мхом в щелях. Потолок низкий, тёмный. В углу — печь. Большая, русская, белая. Рядом с печью иконы на полке, тёмные, старые.

Я огляделся и понял, что всё пропало. То есть совсем. Потому что это не моя квартира. А где тогда я? в Доме у батюшки? зачем я здесь?

А рядом — народ.

Прямо передо мной стоит баба. Лет сорока пяти, в самом соку, как говорится. Лицо круглое, румяное, глаза большие, навыкате. Одета... я таких нарядов и в кино не видел, разве что в фильмах про старину глубокую. Платье длинное, до самого пола, тёмно-синее, застёгнутое на все пуговицы. Поверх, фартук белый, отглаженный, чистый. Волосы русые, с проседью, заплетены в толстенную косу, толщиной с мою руку, и уложена эта коса вокруг головы, как корона.

Баба смотрит на меня с такой надеждой, будто я ей всё равно что Христос воскресший. Глаза влажные, губы дрожат, руки к груди прижаты.

Рядом с ней ещё одна. Эта постарше, лет шестидесяти, не меньше. Худая, острая, как гвоздь. Лицо морщинистое, нос крючком, глаза маленькие, колючие. Типичная деревенская ведьма из тех, что в сказках детей пугают. Одетта в тёмное, платок серый на голове, из-под платка седые волосы торчат. И главное, белая она, как мел. Стоит, трясётся мелкой дрожью, смотрит на меня выпучившись, и губы шевелит, будто молитву шепчет или проклятия бормочет.

И мужик. Молодой ещё, лет двадцать пять, не больше. Худой, жилистый, в холщовых штанах и косоворотке навыпуск, босиком, представляете? На полу стоит, на холодном, и хоть бы хны. В руках держит ковшик, большой, деревянный, с длинной ручкой. Из ковшика вода капает на пол. Видимо, он меня и окатил этой самой водой. Стоит, хлопает глазами, рот открыл, тоже бледный, но держится.

Я хотел спросить нормальным голосом, что за цирк, где я и почему в меня водой плещут. А вышло как-то... не по-моему. Пискляво, тонко, почти как у того пацана, что в магазине за мной очереди не соблюдает и продавщицу "тетей" называет.

— Что за толпа? — говорю. — Что происходит, а? Где я?

И тут баба с косой как заголосит пуще прежнего. Прямо на одной ноте, как сирена пожарная:

— Очнулся, батюшка наш свет, Андрей Александрович! Очну-у-улся! А то упал, и лежал, как мёртвый! Истинно, как мёртвый! Ни дыханья, ничего! А это всё она, бабка Настасья, змеюга подколодная, со своими вениками, свечками да зеркалами! Это она тебя, соколика, уморила своими ритуалами! Ох, и страху мы натерпели-и-ись! Батюшка наш Андрюшенька, ведь на кого бы вы нас оставили, сиротинушек?! Последний же вы, последний! На кого ж мы, горемычные?!

Я перестал слушать этот базар. Потому что смотрел на свои руки, где не было моей родной татуировки между большим и указательным пальцем....

Глава 2

Руки были не мои. Совсем, категорически, бесповоротно не мои.

Кожа гладкая, без пигментных пятен, без морщин, без выступающих вен, которые у меня уже лет двадцать как змеями извиваются. Пальцы ровные, чистые, ногти розовые. Никакого артрита, который меня по утрам мучает, никаких мозолей от авторучки, которой я пятьдесят лет исписывал километры бумаги.

И главное — нет шрама.

У меня на правой руке, между большим и указательным пальцем, всю жизнь была татуировка. Якорек. Маленький, синий, дурацкий. Ещё в юности, в семидесятых, наколол с друзьями в армии. Мы тогда в Астрахани служили, на Волге, и все моряки были, ну или почти все. По пьяни, конечно, накололи. Я потом стыдился, рукав длинный носил даже, а летом всё равно видно было. Пытался свести,не свелось. Так и жил с этим якорем, как с напоминанием о молодости глупой.

А тут нет наколочки. Чистая кожа, без единой отметины.

Я поднёс руку к лицу, повертел. Потом другую. Потом пощупал лицо. Гладкое. Молодое, упругое, без морщин. Щёки впалые, видимо, князек худой совсем. Волос на щеке нет, наверное совсем юный. И щетины нет! Я привык к щетине уже. А тут, почти голый подбородок, как у младенца.

— Твою ж дивизию, — выдохнул я.

Баба с косой на секунду заткнулась, услышав такое выражение. Даже бабка Настасья перестала трястись. Мужик с ковшиком икнул и попятился.

— Чего изволили, батюшка? — осторожно спросила баба.

Я посмотрел на неё. Потом на свои руки. Потом на иконы в углу. Потом в окно. За окном был лес. Сосны высоченные, в снегу, как в сказке. И ни одной пятиэтажки. Ни одной антенны на крыше. Ни одного столба с проводами. Только лес и небо серое, зимнее.

— Я не Андрей Александрович, — сказал я твёрдо. Хотя внутри у меня всё переворачивалось, прыгало, плясало и кричало матом. — Я Никита Владимирович. Из Тургеневска. Пенсионер. Журналист на пенсии. Бывший журналист. Совсем бывший, можно сказать. Где я, чёрт возьми? И почему я молодой?

Баба перекрестилась. Истово, с размахом, как в старом кино. Мужик выронил ковшик, тот упал на пол с гулким стуком, вода расплескалась. Бабка Настасья сползла по стенке на пол, села, глаза закатила, но в обморок не упала, держится, старая, опытная.

— Господи Иисусе, Пресвятая Богородица, — зашептала баба, крестясь. — Свят, свят, свят. Ударился, видать, головой-то. Сильно ударился. Память отшибло совсем.

Она шагнула ко мне, протянула руку, хотела потрогать лоб, наверное. Я отстранился.

— Руки убери, — сказал я. — Говорю тебе, я не ваш князь. Я Никита Владимирович Волков, одна тысяча девятьсот сорок седьмого года рождения. Прописан в городе Тургеневске, улица Ленина, дом пятнадцать, квартира сорок два. Паспорт... паспорта у меня нет, он там остался, в куртке.

Баба остановилась. Посмотрела на меня с жалостью и ужасом одновременно. Потом обернулась к бабке Настасье, которая всё ещё сидела на полу.

— Это ты, ведьма, сделала?! — закричала она, подняла с пола какое-то помело и смачно огрела им бабку. — Это ты ему разум отшибла?!

Бабка Настасья замотала головой, затряслась ещё сильнее.

— Не я! Не я! — запричитала она. — ВЫ же сами меня позвали, молодому князю Дар пробудить! Я только свечи жгла, только зеркала ставила, только слова говорила, а до разума не касалась! Клянусь, да я и не умею! Это само! Само с ним!

— Само не бывает! — рявкнула баба и пнула бабку ногой. Не сильно, так, для острастки.

— Марфа Ильинична, — подал голос мужик с ковшиком. — Может, лекаря позвать? Или попа? Может, бес вселился?

Я чуть не рассмеялся. Бес, значит, вселился. Ну, если семидесятисемилетнего пенсионера с больным сердцем можно назвать бесом, то так и есть.

— Никто не вселился, — сказал я громко. — Прекратите базар. Давайте спокойно разберёмся.

Я встал с лавки. Ноги держали отлично. Даже слишком отлично. Ни боли в коленях, ни хруста в пояснице, ни противного покалывания в ступнях. Я постоял, попрыгал немного, легко, как в молодости. Попрыгал, удивляясь давно забытому чувству легкости.Чудеса. Все наблюдали за мной с настороженным любопытством.

— Марфа Ильинична, — обратился я к бабе с косой. — ВЫ....?

— Экономка, батюшка, — кивнула она, глядя на меня с опаской. — Марфа Ильинична я, при усадьбе двадцатый год. Вот этими значит руками, я значит, Вашу, княжью жопку мыла. Как Ваша маменька семнадцать лет тому назад при родах того.., а Ваш батюшка с лошади упал и околел, так я и бабушка Ваша, Акулина Петровна, самые Ваши близкие и остались.

— А эта? — я кивнул на бабку на полу.

— Бабка Настасья, знахарка местная, — Марфа Ильинична скривилась, как от лимона. — Из-за леса пришла, говорила, помочь хочет. А сама, видать, порчу навела.

— А этот? — я показал на мужика.

— Петруша, работник ваш, батюшка. При усадьбе состоит, за скотиной ходит, дрова рубит.

Мужик поклонился. Я кивнул.

— Ладно. Теперь объясните мне, что случилось. С самого начала. Только внятно, без причитаний.

Марфа Ильинична вздохнула, перекрестилась на всякий случай и начала рассказ.

— Да как же, батюшка... Пришли мы с Петрушей с утра по делам в людскую, а тут эта, — она ткнула пальцем в Настасью, — крутится. Свечи расставила, зеркала разложила, бормочет что-то. Я её спрашиваю: ты что тут делаешь, старая? А она: здесь буду Дар вызывать, тут изба деревянная, у вас дом каменный, мне здесь сподручнее. Я хотела её прогнать, да ты, батюшка, велел не трогать. Сказал, что сам разберёшься.

— Я велел? — удивился я.

— Ты, батюшка. Сказал, что хуже уже не будет, пусть поможет, если сможет. Да вот, милый, стало только хуже. Был пустой, а стал еще и блаженный.

Я задумался. Значит, настоящий князь сам пригласил ведьму. Зачем? Что за дар он хотел пробудить? Или наоборот, что-то задумал? Ладно, потом разберёмся.

— Дальше, — велел я.

— Ну, стоим мы с Петрушей в сенях, ждём, — продолжает Марфа. — Слышим — бормочет она, бормочет, потом вдруг как закричит! Мы вбегаем, а ты, батюшка, на полу лежишь, бледный, не дышишь. А эта, змея, над тобой с зеркалом стоит и трясётся вся. Я её за космы оттащила, Петрушка велела воды ледяной принести. Окатили мы тебя, ты и очнулся. А она... — Марфа зыркнула на Настасью. — Она тут же в ноги упала, повинилась, что Пущины её подослали, чтоб тебя, батюшка, извести.

— Пущины, — повторил я. — Это кто?

— Соседи ваши, батюшка, — Марфа понизила голос. — Графы Пущины. За лесом их земли. Богатые, сильные, при дворе свои люди. Давно на наши угодья зарятся. Лес у нас хороший, охотничьи угодья, речка, мест силы много. Вот и хотят выкупить за бесценок, когда вы... ну...

— А если бы я умер... — начал говорить я.

—ВЫ, Андрей Александрович, Последний внук без наследников древнейшего рода Пустоваловых. После Вашей смерти имущество отойдёт в казну,

- Ну понятно, а там можно и договориться с чиновниками и выкупить за бесценок. Классика во все времена, - закончил за экономку я.

Марфа удивлённо подняла брови — видимо, слово "классика" ей было незнакомо. Но суть уловила.

— Истинно так, батюшка.

Я посмотрел на бабку Настасью. Та сидела на полу, вжав голову в плечи, и мелко дрожала.

— Подойди сюда, — сказал я.

Она подползла на коленях, не смея поднять глаз. Уткнулась лбом в пол.

— Прости, княже, прости, окаянную! — запричитала она. — Не по своей воле я! Велели! Пущины велели! Заплатили, сказали — сделай так, чтоб последний Пустовалов не очухался! Чтоб род пресёкся! Я не хотела, да деньги нужны, внучка моя у них, Марьяна...

— Хватит, — оборвал я. — Подними голову.

Она подняла. Глаза у неё были заплаканные, нос красный, но в глазах не только страх. Там ещё и любопытство было. И какая-то хитринка, профессиональная, что ли.

— Ты ведьма? — спросил я прямо.

Она помялась, потом кивнула.

— Ведьма, батюшка. Не такая, как Вы все благородные с Даром наследственным и благородным. Я ведунья, от бабки науку переняла. Травками, заговорами, наговорами работаю. Жить-то надо.

— И видишь ты на мне проклятие какое?

Она вгляделась в моё лицо. Потом обошла вокруг, зашевелила губами. Я стоял спокойно, давал себя осмотреть. Потом она остановилась и развела руками.

— Нету на тебе ничего, княже. Чист ты, как дитя малое. Ни родовой порчи, ни наведённой. Пустой ты.

Пустой.

Я вспомнил, как Марфа Ильинична называла меня по имени-отчеству. Андрей Александрович. Князь Пустовалов, семнадцать лет, последний в роду. Проклятый род, все умерли я один остался.

И я, пустой. Чистый.

До меня дошло.

Я же попаданец. Моя душа из двадцать первого века вселилась в тело умирающего князя. Я чужой в этом мире. Меня здесь не было до сегодняшнего утра. Может поэтому на мне нет проклятий. Они не работают. Не на ком работать.

— Интересно, — сказал я вслух.

Бабка Настасья смотрела на меня с ужасом и любопытством одновременно. Марфа Ильинична крестилась. Петруша стоял у двери, готовый в любой момент сбежать.

Я подошёл к окну. Посмотрел на лес. На снег. На небо. Всё настоящее. Всё здесь.

— Марфа Ильинична, — сказал я не оборачиваясь. — А что это за год на дворе?

— Год? — переспросила она растерянно. — 2025-й от Рождества Христова, батюшка.

2025-й, Что же это за глушь такая? Может реставрация?

— Мне надо позвонить, есть тут телефон? — спросил я.

— Теле.. что???, — переспросила Марфа. — Да что с тобой, Андрей Александрович? Пугаешь ты нас до смерти. Может, лекаря всё-таки?

— Не надо лекаря, — отрезал я. — Со мной всё хорошо. Лучше, чем было.

Я обернулся. Посмотрел на бабку Настасью.

— Ты, — сказал я. — Встань.

Она поднялась, всё ещё трясясь.

— Пущины тебе заплатили. Сколько?

— Пять рублей, батюшка, — прошептала она. — Обещали пять рублей золотом.

Я хмыкнул. Пять рублей в их 2025 году это, наверное, прилично. Но не суть.

— А теперь слушай меня, — сказал я. — Ты хотела меня убить, но не убила. Не твоя заслуга, так вышло. Но я тебя не казню и не бью. Потому что я не душегуб.

Она подняла глаза, не веря.

— Будешь работать на меня, — продолжил я. — Ты ведьма, говоришь. Видишь, чуешь, лечишь. Вот и будешь делать то, что я скажу. За это получишь еду, кров и защиту. И платить буду, если хорошо работать. Согласна?

Она смотрела на меня, открыв рот.

— А... а Пущины? — выдавила она. — Они ж убьют меня, если узнают, что я к тебе перешла.

— Пущины, — усмехнулся я. — С Пущиными я сам разберусь. Не сейчас, так потом. Ты главное решай: либо ты идёшь к ним, получаешь свои пять рублей и живёшь в страхе, что я тебя достану. Либо остаёшься здесь, под моей защитой. Выбирай.

Она думала недолго. Плюхнулась на колени, стукнулась лбом об пол.

— Согласна, батюшка! Согласна! Только можно внучку мою, Марьяну тоже привести?

— Встань, — поморщился я. — Не люблю этого. Разговаривать будем стоя, как люди. И без "батюшка" каждую минуту. Зови меня... Андрей Александрович. Или князь, если при чужих.

— Слушаюсь, княже.

Я повернулся к Марфе Ильиничне.

— Эту, — кивнул на Настасью, — поселить где-нибудь с внучкой ее. В людской, в чулане, неважно. Накормить. И пусть отдохнёт. Потом поговорю с ней ещё.

Марфа поджала губы, но спорить не посмела.

— Как скажешь, батюшка.

— И одежду мне дай. Приличную. Хочу усадьбу посмотреть.

Марфа метнулась в сени, принесла мои вещи. Добротную коричневую дубленку, теплые перчатки и сапоги на меху. Петруша увёл Настасью.

Подошёл к мутному окошку. Глянул на своё отражение в стекле.

Из тёмного стекла на меня смотрел молодой парень. Блондин, глаза серые, нос прямой, губы тонкие. Ничего особенного, обычное лицо. Но молодое. Гладкое. Без морщин. Я подмигнул отражению, оно подмигнуло в ответ.

— Ну, Никита Владимирович, — сказал я тихо. — Вляпался ты по полной. И не в редакционные разборки, не в скандал с ЖЭКом, не в историю с обсчётом в магазине. В самую настоящую историю. Князь, проклятие, ведьмы, соседи-враги. Тут тебе не "Вестник Тургеневска". тут покруче любого сериала будет. как я понял прогресс тут нулевой. Высшее сословие имеет Дар.

Я вздохнул, очень интересные вводные.

Но, с другой стороны, давление не мучает. Спина не болит. Колени не скрипят. И впереди целая жизнь. Молодая, здоровая, неизвестная.

И бабка Настасья говорит, что я "пустой". Что проклятия на мне нет.

Может, это и есть мой шанс?

Я рассмотрел себя получше: Штаны суконные, не джинсы, но тоже материал плотный и сшиты ладно, рубаха белая, сапоги мягкие, дубленка сверху с меховой опушкой. Всё впору, как будто на меня шили.

— Ну, веди, — сказал я. — Показывай мои владения.

Мы вышли из избы.

И я увидел усадьбу.

Если это можно было назвать усадьбой.

Дом — большой, двухэтажный, каменный. Но видно, что давно не ремонтировался. Крыша кое-где просела, стены грязные. Крыльцо покосилось, ступени стёрты. Окна мутные, рамы рассохлись. Вокруг несколько построек: конюшня, сарай, баня, несколько изб, и большая изба, людская, от куда мы только что вышли. Заборы местами повалены, местами просто отсутствует. Снег никто не чистит, сугробы по колено, дорожки еле протоптаны.

За домом, чуть поотдаль лес. Тёмный, сосновый, стеной стоит. Тишина, только снег скрипит под ногами. На эту тишину я обратил внимание сразу. нет того легкого шума от шоссе вдали, нет привычных глазу ЛЭП и вышек мобильной связи.

Я постоял, оглядывая это великолепие.

— Богато живём, — прокомментировал я.

Марфа Ильинична вздохнула.

— Так ведь разорён род-то, батюшка. После батюшки твоего ничего не осталось. Он, царство небесное, человек был хороший, да не хозяйственный. Всё больше с книгами сидел да с учёными людьми разговаривал. А хозяйство само собой развалилось. Долги одни. Мужики разбежались, земли заложены. Одно название, что князья. А по сути — ни кола, ни двора.

— А люди? Сколько народу осталось?

— Да мы вот, — Марфа показала на себя и на Петрушу, который уже вышел из избы и стоял поодаль. — Да Настасья теперь. Да ещё старый Кузьма, конюх, в конюшне живёт, при лошадях. Да кухарка Агафья, и деревня , где 14 душ, считая мужиков, баб , а с ребятишками, так 23 человека.

— Понятно, — кивнул я. — Значит, с нуля почти начинаем.

— Чего, батюшка?

— Говорю, работать будем много. Восстанавливать всё.

Марфа посмотрела на меня с сомнением.

— А сможешь, батюшка? Ты ж не привык. Ты ж учёный, книжный.

Я усмехнулся.

— Привыкну, Марфа Ильинична. Привыкну. Я, знаешь ли, за свою жизнь много чего делал. И дома строил, и печи клал, и в поле работал, и статьи писал. Всё умею понемногу. А то, чего не умею, научусь.

Она покачала головой, но ничего не сказала.

— Ладно, — сказал я. — Веди в дом. Рассказывай всё заново, видишь, память мне отбило местами. Кто такие Пущины, какие у нас долги, сколько земель, какие соседи, кто во власти. Всё, что знаешь.

— Пойдём, батюшка. Самовар поставлю, потолкуем.

Мы зашли в дом. Внутри было чисто, но бедно. Стены голые, мебель старая, но добротная. В гостинной стол, стулья, печь, облицованная плиткой. На стене портреты. Я подошёл посмотреть.

На одном мужчина с усталым лицом. Похож на меня теперешнего, только старше и умнее. Наверное, отец. На другом женщина в платье в пол, красивая, но грустная. Мать, видимо. На третьем мужчина с бородой, суровый, в боярской шубе. Дед. Дальше пожилая женщина с волевым лицом, но добрыми глазами- бабушка.

— Родители? — спросил я.

— Батюшка ваш, Александр Петрович, — кивнула Марфа. — И матушка, Елена Григорьевна. Царство им небесное.

Я посмотрел на портрет отца. Александр Петрович. И тридцати, наверное,не было, когда умер. Проклятие, значит, сработало.

— А дед?

— Дед, Пётр Иванович, в тридцать один преставился. А прадед, Иван Михайлович, в тридцать два. Всех проклятие косит, батюшка. Всех мужчин в роду.

— А женщины?

— Женщины живут долго. Бабка ваша, Акулина Петровна, до семидесяти дожила, царство небесное. Тётка, сестра отцова, до сих пор жива, в монастыре. А мужики... мужикам срок короткий.

Я сел за стол. Марфа поставила самовар, заварила чай с травами. Вкусно пахнет, по-домашнему.

— Рассказывай про Пущиных, — попросил я.

Глава 3. магический апокалипсис по русски

Марфа вздохнула, устроилась напротив.

— Графы Пущины, батюшка. Соседи наши, за лесом. Земли у них втрое больше наших, люди богатые, при дворе их слушают. Глава рода — Иван Дмитриевич Пущин, граф думный. У него два сына, Пётр да Алексей. Оба при дворе служат. И дочь, Наталья, замужем за князем Оболенским. Сильный род, богатый.

— И что им от нас надо?

— Земля наша, батюшка. Лес строительный, речка, луга заливные, мест силы много. Давно хотят прибрать к рукам. Ещё при батюшке вашем пытались купить, да он не продал. А теперь, как вы один остались, да без наследников, они и ждут, когда род прервётся, чтобы земли в казну отошли. А у них при дворе связи, выкупят за бесценок.

— Долги у нас большие?

Марфа замялась.

— Есть, батюшка. Казне должны, купцам должны, соседям мелким должны. Если всё посчитать, тысячи полторы рублей, не меньше.

Я присвистнул. Подозреваю, что полторы тысячи это огромные деньги, наверное, это целое состояние.

— А что у нас есть, если поточнее? Земли, лес, люди?

— Земли, батюшка, триста десятин. Лес — двести. Людей... мужиков с семьями по всем деревенькам,душ сорок, но они разбегаются, работать некому. Лошадей две, коровы три, овцы есть. Всё.

Я задумался. Ситуация хуже некуда. Долги, пустой кошелек, враги вокруг, работников почти нет. И проклятие над родом, которое всех мужчин косит.

Но есть и плюсы. Я попаданец. Я знаю то, чего не знают здесь. Я знаю, как строить, как считать, как организовывать работу. И главное на мне нет проклятия. Я могу жить долго.

Если, конечно, меня не убьют враги.

— Ладно, Марфа Ильинична, — сказал я. — Спасибо за чай и за рассказ. Иди отдыхай, завтра много дел.

— А вы, батюшка?

— А я посижу, подумаю.

Она ушла, унося самовар. Я остался один.

Сидел за столом, смотрел на портреты предков, думал. В голове крутились мысли. Беспорядочные, тревожные, но уже не панические.

Проклятый род. Долги. Враги. Ведьма, которая перешла на мою сторону. И я, семидесятисемилетний журналист из глубинки, который в одночасье стал молодым князем.

Бред. Сумасшествие. Сказка.

Но снег за окном настоящий. Воздух морозный настоящий. И руки молодые, сильные — настоящие.

Значит, надо играть по этим правилам.

Я встал, подошёл к окну. Посмотрел на тёмный лес, где-то там, за ним, земли Пущиных. Враги мои теперь. Которые хотели меня убить и ещё захотят.

— Ничего, — сказал я тихо. — Мы ещё посмотрим, кто кого. Я, знаете ли, семьдесят семь лет прожил не зря. Кое-чему научился. И журналистская хватка, она, может, здесь тоже пригодится.

Я зевнул. Усталость навалилась внезапно, хотя день ещё не кончился. Наверное, организм привыкает к новому телу.

Нашёл в горнице лежанку, прилёг, не раздеваясь. Закрыл глаза.

И последняя мысль перед сном: "надо разобраться что тут к чему, книги посмотреть, газеты, надо вступать в новую жизнь"

С этой мыслью я провалился в сон. Без сновидений, глубокий, спокойный. Впервые за много лет.

***

Проснулся я от запаха.

Хороший такой запах, домашний. Чем-то сдобным пахло, масляным, и ещё, кажется, мясным. Я даже носом повёл, как старая собака, которая учуяла, что хозяин колбасу достал.

Глаза открыл не сразу. Сначала просто лежал, прислушивался к себе. Тело отзывалось хорошо. Нигде не болело, не ныло, не скрипело. Спина прямая, шея не затекла, колени как новенькие. Я даже рукой себя по ноге хлопнул, все упруго, молодо.

— Не приснилось, значит, — пробормотал я.

Вчерашний день вспоминался кусками, как старая киноплёнка. Прогулка, телевизор, "Битва экстрасенсов", давление... А потом эта ледяная вода, баба с косой, ведьма на полу, усадьба разорённая. Князь я теперь, понимаешь. Андрей Александрович Пустовалов, последний в роду.

Я сел на лежанке. Вчера я даже не раздевался, так и лёг в рубахе. Сейчас она измялась, но это мелочи. Главное, что я жив. И даже не просто жив, а жив-здоров, как в и был в семнадцать лет.

В гостинной было светло. Солнце, хоть и зимнее, но яркое, заливало комнату через мутные окна. Пылинки танцевали в лучах, как маленькие снежинки. На столе уже стоял самовар настоящий, пузатый, начищенный до блеска. Пар из него шёл тонкой струйкой. Рядом тарелки, миски, крынка какая-то.

И запах... Я принюхался. Блины. Точно блины. И ещё каша. И топлёное масло. У меня аж слюнки потекли, чего давно не было. В моём-то возрасте аппетит уже не тот, всё больше для порядка ешь, а не для удовольствия.

Дверь скрипнула, и вошла Марфа Ильинична. Всё в том же длинном платье, с косой короной на голове. В руках она несла миску, от которой валил пар.

— Очухался, батюшка? — спросила она с улыбкой. — А я уж думала, ты до обеда проспишь. Вчера-то натерпелся, бедный.

— Доброе утро, Марфа Ильинична, — ответил я, потягиваясь. — Да, выспался на славу. Давно так не спал.

— Ну и славно, — она поставила миску на стол. — Садись, батюшка, завтракать. Глаша блинчиков напекла, кашку сварила, молочка парного принесла. Катька с утра корову подоила, свежее.

Я подошёл к столу, сел на лавку. Марфа Ильинична суетилась вокруг, накладывала еду, пододвигала поближе. Я смотрел на неё и думал: вот ведь человек. Экономка, а ведёт себя как родная. И вчера, когда я "умирал", она ведь не убежала, не побоялась, водой ледяной откачивала, ведьму за косы таскала. Преданная, видно.

— Марфа Ильинична, — сказал я, беря блин. — А ты давно здесь?

— Да уж двадцатый год, батюшка, — ответила она, присаживаясь напротив, но как-то с краешку, не в центр. — Ещё при батюшке твоём пришла. Молодая совсем была, двадцати не исполнилось.

— И как попала?

Она вздохнула, помолчала, потом заговорила:

— Сирота я, батюшка. Из деревни я, из-под Тулы. Родители в пожаре сгорели, когда мне годков пять было. По людям росла, по чужим углам. Сначала у тетки жила, она там местная помещица была. Вот от нее и научилась уму-разуму.А в пятнадцать и вовсе одна осталась,прибилась к обозу, который в Москву шёл, думала, может, работу найду. В Москве и встретила батюшку твоего, Александр Петровича. Он тогда в столице по делам был, увидел меня, наивную голодную, пожалел. Взял с собой, сюда привёз. Сначала при кухне была, потом в горничные выбилась, а потом, как матушка твоя померла, он меня экономкой поставил. Сказал: "Марфа, ты человек надёжный, присмотри за домом, за Андрюшей". Я и приглядывала. А потом и он помер, царство небесное. А я осталась при бабушке уже Вашей. Уж не знаю, зачем, а осталась. Привыкла, видать. Дом этот как родной стал.

Я слушал и понимал: вот она, история. Обычная, русская, с сиротством и мытарствами. Сколько таких Марф по стране ходило, ходит и будет ходить.

— А почему замуж не вышла? — спросил я.

Она усмехнулась, махнула рукой.

— Да было дело, батюшка. Ещё в молодости. Сватался один, из местных же, приказчик из соседнего города. Да я отказала. Не люб он мне был. А потом уже и не до того стало хозяйство, заботы, ты маленький... Я теперь при должности, при усадьбе. Мне и так хорошо.

Она сказала это просто, без горечи. Видно, правда, привыкла. Или смирилась.

— Ты за стол садись, — сказал я. — Не стой над душой. Вместе поедим.

Она замахала руками:

— Да что ты, батюшка! Не положено. Я потом, на кухне...

— Садись, говорю, — повторил я твёрдо. — Ты вчера меня от смерти спасла. Какие там "не положено"? Садись и ешь.

Она посмотрела на меня с удивлением, потом робко присела на самый краешек лавки.

— Ну, наливай чай, — кивнул я на самовар.

Она налила. Чай был травяной, пахучий, с мятой и ещё чем-то. Я отхлебнул — вкусно. Взял блин, сложил вчетверо, макнул в масло. Блин таял во рту, тонкий, кружевной, правильный. Давно я таких не ел. Мои-то блины, из муки блинной, совсем не то.

— Хороши блины, — похвалил я.

Марфа Ильинична просияла.

— Старались все, батюшка. Матушка кухарки, она по кухонной части мастерица была. Царство ей небесное.

— А каша что?

— Гречневая, с грибами. Петруша с осени насобирал, сушили. Я размочила, добавила, лучку поджарила. Попробуй.

Я попробовал. Каша была объедение. Рассыпчатая, с луком, с грибным духом. Я ел и чувствовал, как тепло расходится по телу. Давно я так вкусно не завтракал. В моей-то прошлой жизни, бутерброды на скорую руку, яичница, пельмени магазинные Иногда супцом или борщиком себя баловал. А тут, домашнее, с душой и много.

— Марфа Ильинична, — сказал я, жуя. — Ты вот говоришь, что я маленький был, на руках у тебя вырос. Расскажи про родителей. Какие они были?

Она задумалась, помешивая чай ложкой.

— Матушка твоя, Елена Григорьевна, тихая была, скромная. Из небогатых дворян, приданого почти не принесла. Зато добрая, ласковая. Отца очень любила. Бывало, сидит с ним и слушает его, не перебивает и все поддакивает. Дар у неё был небольшой, стихийный. Могла огонь в камине разжечь с одного взгляда, воду подогреть. Но больше для хозяйства и пользовала. А так, тихо жила, ни во что не лезла.

— А отец?

— Батюшка твой, Александр Петрович, совсем другой был. Умный, начитанный, в столице его уважали. Дар у него провидческий был, сильный. Говорят, если б не мягкость его, давно бы в Тайной канцелярии служил. А он не хотел. Говорил, что интриги эти, доносы, не его, грязно все это. Он больше по науке, по книгам. Библиотеку вот собрал, во всей губернии такой нет.

— Библиотеку? — оживился я. — У нас библиотека есть?

— А как же, батюшка. В левом крыле, целых три комнаты. Батюшка твой всю жизнь собирал. И дед твой тоже. Там и книги старинные, и рукописи, и карты. Я, правда, не разбираюсь, но люди знающие приезжали, говорили, много редкостей.

Я чуть не подпрыгнул от радости. Библиотека! Это ж золотая жила для меня. Там я смогу понять, в какой мир попал, что тут к чему, какие законы, какие порядки.

— После завтрака покажешь, — сказал я.

— Покажу, батюшка, — кивнула Марфа.

Мы доели. Я отодвинул тарелку, сыто откинулся назад. Хорошо. Душевно. Давно так не завтракал.

— Марфа Ильинична, — спросил я. — А ты вчера говорила, что я последний в роду. А родственники есть? Тётки, дядья?

— Тётка есть, батюшка. Сестра маменьки Вашей, Анна Григорьевна. Она в монастыре, под Москвой. Ещё при батюшке ушла, лет двадцать назад. Говорят, дар у неё был сильный, стихийный, но она не захотела им пользоваться. Ушла в монахини, молится теперь.

— А с отцовской стороны?

— Никого, батюшка. Дед твой, Пётр Иванович, один сын был, твой отец тоже. И братьев у него не было, сёстры все в младенчестве померли. Так что род Пустоваловых на тебе и держится.

Я вздохнул. Печальная картина. Проклятый род, последний наследник, никакой родни.

— Ладно, — сказал я. — Веди в библиотеку.

Марфа встала, вытерла руки о фартук.

— Пойдём, батюшка. Только там не топлено давно, холодно. Я хоть свечей возьму.

— Бери.

Она взяла подсвечник с несколькими свечами, и мы пошли.

Коридоры в усадьбе были длинные, тёмные, с высокими потолками. Полы скрипели, стены кое-где почернели от сырости. Видно, что дом большой, но запущенный. Ремонт тут нужен капитальный, а денег нет.

Мы прошли через анфиладу комнат, потом свернули налево, и Марфа остановилась перед высокой дубовой дверью.

— Здесь, батюшка. Только я редко захожу, пыль вытираю раз в месяц. А так тут всё как при батюшке осталось.

Она толкнула дверь, и мы вошли.

Я замер на пороге.

Библиотека была огромная. Три комнаты, соединённые арками, сплошь заставленные стеллажами от пола до потолка. Книги, книги, книги. Тысячи, наверное. Кожаные переплёты, золотые тиснения, корешки разных цветов. Пахло стариной, бумагой, пылью и ещё чем-то неуловимым , знаниями, наверное.

— Ничего себе, — выдохнул я.

— Хороша, да? — с гордостью сказала Марфа. — Батюшка твой всю жизнь собирал. И дед тоже. Говорят, сам Яков Вилимович Брюс бывал здесь, книги дарил.

— Брюс? — переспросил я. — Тот самый?

— А ты знаешь про него, батюшка? — удивилась Марфа.

— Знаю кое-что, — ответил я задумчиво.

Яков Брюс. В моей истории, сподвижник Петра Первого, учёный, астроном, военный инженер. И по совместительству, легендарный чернокнижник, колдун, масон. В народе его считали чуть ли не дьяволом, а Сухареву башню в Москве, где он жил, местом шабаша. В реальности он умер в 1735 году, оставив после себя массу легенд и загадок.

— Марфа, — сказал я. — А расскажи мне про Брюса. Что тут у вас про него говорят?

Она перекрестилась.

— Ох, батюшка, страшный человек был. Или не человек вовсе. Говорят, с нечистой силой знался, книги чёрные читал, мёртвых воскрешал. В Сухаревой башне своей такие опыты ставил, что народ обходил её за версту.

— А что за опыты?

— Да разное говорят. То молния в башню била, то огни по ночам горели, то тени на окнах плясали. А однажды... — Марфа понизила голос. — Однажды он собрал там всю знать. Чуть ли не пол-Москвы приехало. Говорили, великий ритуал будет, неведомое откроется.

Я навострил уши.

— И что было?

— А неизвестно, батюшка. Говорят, началось всё хорошо. Брюс читал что-то, знать внимала. А потом башню озарило сияние такое яркое, что за версту видно было. Потом вихрь поднялся, да такой силы, что с людей шапки срывало, с крыш черепицу драло. А потом три раза молния ударила прямо в шпиль. Три раза, батюшка! Подряд!

Она перевела дух.

— И что дальше?

— А дальше тишина настала. Люди подходить боялись, думали, все погибли. А через сутки те, кто в башне был, очнулись. Все до единого и господа, и слуги. Живые, здоровые. Только... только не такие, как прежде.

— Какие?

— С даром, батюшка. У всех, кто в башне той был, дар открылся. У кого какой. Одни видеть будущее стали, другие мысли читать, третьи стихиями повелевать. С тех пор и пошло.

Я слушал, раскрыв рот. Это ж надо! Магический апокалипсис по-русски. Брюс провёл ритуал, что-то пошло не так, или наоборот, так, и вся знать получила сверхспособности.

— А слуги? — спросил я. — Ты говоришь, слуги тоже были?

— Были, батюшка. Лакеи, горничные, повара, кто с господами приехал, те тоже внутри оказались. И у них дар открылся. Только другой.

— Какой?

— Знахарский, — Марфа снова перекрестилась. — Они видеть стали то, чего другим не видно. Порчу, проклятия, духов чувствовать разных. Снимать порчу могли, насылать тоже. Страшный дар, батюшка. С тех пор их по-особому и зовут — знахари. И боятся их, потому что непонятно, что у них в голове. И уважают, потому что без них никак порчу не снять, от сглаза уберечь.

— И много таких?

— Да почитай в каждой области есть если не один, то несколько. У кого сильно, у кого слабо. У одних через поколение проявляется, у других сразу. У бабки Настасьи, к примеру, слабый дар. Но она одна на всю округу, старая, да опытная, где сил не хватит , возьмет опытом .Потому её Пущины и наняли ,она умелая.

Я задумчиво слушал рассказ экономки. Значит, мир поделился на касты после того ритуала. Провидцы, чтецы, лекари, стихийники, техники, это аристократия. А знахари , это бывшая прислуга. Интересная социальная конструкция.

— А техники это кто? — спросил я.

— Это которые механизмы разные делают, — пояснила Марфа. — На законах природы основанные. У нас в уезде таких нет, они больше в столицах. Говорят, при императорском дворе целая мастерская есть. Машины разные строят, часы затейливые, оружие. Редкий дар, ценный.

Я кивнул. Инженеры, значит. — А как у нас в роду с дарами? — спросил я, подходя к стеллажам.

Марфа вздохнула.

— По-разному, батюшка. Род у вас древний, дары всегда были. Отец твой провидцем был, сильным. Дед — стихийником, говорят, мог бурю вызвать. Прадед чтецом в Тайной канцелярии служил. А матушка твоя, как я говорила, слабенькая была, стихийница. А ты...

Она замолчала.

— А я?

— А ты, батюшка, пустой, — тихо сказала Марфа. — Прости, Господи. Дар у тебя так и не проявился. Бабушка твоя убивалась все , и мы старательно скрывали это от чужих. До семнадцати лет ждали, а потом поняли почти надежды нет. Пустой ты. Очень редко Дар к 18 годам проявляется,а после все, ждать уже нечего. Бабушка Ваша уже и думала, может Фамилия, значит, наша то, пустоту и накликала?

Я усмехнулся. Пустой. Значит, в этом мире я бракованный. Дворянин без дара. Хуже бастарда, наверное.

— И когда обычно дар проявляется? — спросил я.

— По-разному, батюшка. У кого в двенадцать, у кого в тринадцать. Крайний срок семнадцать. К восемнадцати уж точно понятно. А тебе в феврале восемнадцать стукнет. Так что... всё уже, за месяц с хвостиком врядли что-то проклюнется.

— Ладно, — сказал я. — Оставь меня здесь. Посмотрю книги.

— Как скажешь, батюшка. Я на кухне буду, если что кликни.

Она ушла, а я остался один в огромной библиотеке.

Подошёл к ближайшему стеллажу, провёл рукой по корешкам. Книги были на разных языках: русские, латинские, немецкие, даже греческие. Трактаты по математике, астрономии, философии. Исторические хроники, летописи. И много , очень много , книг по магии. "О природе духов", "Трактат о провидении", "Искусство чтения мыслей", "Стихии и человек".

Я взял одну, раскрыл. Написано витиевато, старым языком, но понять можно. О том, как дар передаётся по наследству, как его развивать, как не потерять.

Поставил обратно. Взял другую про историю.

И тут я нашёл то, что искал. Толстый том в кожаном переплёте, с золотым тиснением на корешке: "История государства Российского. Часть пятая. Эпоха преобразований".

Я сел за стол, зажёг свечи и начал читать.

Глава 4. Прогресс по русски

История здесь была похожа на мою, но с отличиями. Пётр Первый, был тот же, великий реформатор, строитель флота, победитель шведов. Но после ритуала в Сухаревой башне всё пошло иначе.

В моей истории Брюс умер в 1735 году, всеми забытый. Здесь же он стал едва ли не вторым человеком в государстве. Император приблизил его к себе, сделал главой Тайной канцелярии и доверенным советником. Именно Брюс разработал новую систему управления, основанную на дарах. Именно он создал классификацию: провидцы, чтецы, лекари, стихийники, техники, знахари.

Провидцы, как я понял, стали элитой. Они видели будущее, не точно, не всегда, но видели. Император без них шагу не ступал. Любое важное решение согласовывалось с провидцами. Они заседали в Совете, их боялись, им завидовали.

Чтецы работали в Тайной канцелярии. Читали мысли, чувствовали эмоции, раскрывали заговоры. Их тоже боялись, но меньше ,они были инструментом, а не стратегами.

Лекари лечили. Их дар позволял заживлять раны, снимать боль, бороться с болезнями. Лучшие лекари служили при дворе, лечили императорскую семью. Остальные по городам и весям, за деньги и славу.

Стихийники были военной элитой. Они управляли огнём, водой, воздухом, землёй. Лучшие из них командовали полками, участвовали в битвах, могли изменить ход сражения одним ударом молнии или стеной пламени. Редкий дар, ценный.

Техники... этих я понял меньше всего. В книге говорилось, что они чувствуют законы мироздания, понимают механику, могут создавать удивительные машины, работающие на "природных силах". Что это значит объяснялось, но очень запутанно для меня. Наверное, инженеры, но с магическим уклоном.

И знахари. Бывшая прислуга, получившая дар видеть потустороннее. Они не считались полноценными дворянами, но без них тоже не обходились. Кто, как не знахарь, снимет порчу, отведёт сглаз, прогонит злого духа? Их боялись, но терпели. И пользовались их услугами тайком, чтобы никто не узнал.

Я читал и удивлялся. Мир был сложный, странный, но логичный. И я в этом мире — пустой. Дворянин без дара. Изгой.

Но, с другой стороны, бабка Настасья сказала, что на мне нет проклятий. Пустой, значит, чистый. Может, в этом и есть моё преимущество?

Я отложил книгу, задумался. Вспомнил, что Марфа говорила про отца. Александр Петрович, провидец, подающий надежды. Мог бы сделать карьеру, но не захотел. Мягкотелый, книжный. И сына воспитывал в книгах, надеялся, что дар проявится. Не проявился.

Интересно, что бы он сказал, увидев меня сейчас? Семидесятисемилетнего мужика в теле своего сына? Наверное, удивился бы.

Я взял другую книгу "Родословные книги российского дворянства". Нашёл Пустоваловых. Род древний, со времен Рюриковичей вели, но захудалый. Последние сто лет сплошное угасание. Земли тают, влияние падает, мужчины мрут до тридцати трех. Проклятие, видать, работает без сбоев.

И вот я последний. Последний внук, как меня прозвали. Сирота, но с бабушкой.

Сижу в библиотеке, читаю, пытаюсь понять, как выжить в этом безумном мире.

Вдруг в дверь постучали.

— Батюшка, — голос Марфы. — Там бабка Настасья пришла. Говорит, поговорить хочет. Пускать?

Я вздохнул.

— Пускай.

Настасья вошла робко, как мышь в мышеловку. Всё так же в тёмном, с платком на голове, только глаза уже не такие испуганные. Осмотрелась, увидела книги, ахнула.

— Ишь ты, — сказала она. — Богатство-то какое. Я и не знала, что у вас так много.

.— Ты поговорить хотела? — спросил я.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Хотела, княже. Спасибо тебе, что не убил, не прогнал. Добрая ты душа, видать.

— Не добрая, — усмехнулся я. — Просто ты мне нужна.

— И то ладно, — кивнула она. — Нужна ,значит, дело будет. А я, княже, вот что скажу. Ты не простой.

— В смысле?

— Не простой ты, — повторила она. — Я вчера, когда на тебя смотрела, нутром своим чуяла странные вещи. Ты пустой, да. Но пустота твоя, не как у других.

— А какая?

— У других пустота, это когда дара нет и не будет. Пусто, как в поле зимой. А у тебя ,по-другому. Как будто стена вокруг тебя. Непробиваемая. Я на тебя даром своим тыкалась отскакивает. Как от камня.Я задумался. Интересно.

— И что это значит?

— А не знаю, княже. Не встречала такого. Но чую: ты особенный. Может, оттого и проклятие на тебе не держится, что стена эта.

— Может, и так, — сказал я.

— Настасья, — спросил я. — А научить можешь? Рассказать, как ты Даром своим пользуешься? Ну, не про сам дар, конечно, а понимать его?

Она подняла брови.

— Тебя учить что ли? Ты ж пустой, княже. Не увидишь ничего.

— А вдруг увижу? — усмехнулся я. — Вдруг у меня тоже что-то есть, просто не такое, как у всех?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Можно попробовать, княже. Только не обещаю, что выйдет. Дар он либо есть, либо нет.

— Попробуем, — сказал я. — А пока... расскажи мне про Пущиных. Всё, что знаешь.

Настасья оживилась.

— Пущины, княже, злые люди. Богатые, сильные, а злые. Старший, Иван Дмитриевич, в Совете сидит, к императору близок. Сыновья его при Тайной канцелярии, оба чтецы. Дочка за Оболенским, у того дар стихийный, сильный. Они твой род давно извести хотят. Ещё при отце твоём пытались, да не вышло. А теперь, как ты один остался...

— Знаю, — перебил я. — Хотят земли получить.

— Не только, княже. Они хотят, чтоб род Пустоваловых вообще исчез. Вражда у вас старая, ещё с прадедов.

— Из-за чего?

— Из-за земли, из-за чести, из-за женщины, — вздохнула Настасья. — Всё, как обычно.Прапрапрадед твой, Иван Михайлович, и прапрадед ихний, Дмитрий Пущин, за одну девушку спорили. Красивая была, говорят. Твой прапрадед на ней женился, а Пущин затаил обиду. С тех пор и враждуют. Поговаривают , это именно он и причина всех Ваших несчастий. Проклятье наслала на Вас.

Я усмехнулся. Из-за бабы, значит. Всё как всегда.

— Ладно, — сказал я. — Иди пока. Отдыхай. Вечером поговорим ещё.

Настасья ушла. Я остался один.

Взял с полки ещё одну книгу про технику, про механизмы. Начал читать,интересно, конечно, но не понятно.

Я улыбнулся. Пустой, говорите? Ну-ну.

За окном темнело. В библиотеке стало совсем сумрачно. Я зажёг ещё свечей, продолжил читать и не заметил, как уснул, прямо в кресле.

По утро уже, когда я был в полудреме, почувствовал, что-то изменилось. Как будто, кто-то смотрит на меня. я чуть приоткрыл глаза — никого. Только тени пляшут на стенах.

— Кто здесь? — спросил я тихо.

Тишина.

А потом я услышал шёпот, не наяву, в как будто в своей голове. Тонкий, старческий, ласковый.

— Андрюшенька... внучек...

Я замер.

— Кто ты?

— Не бойся, родной. Я с тобой. Всегда с тобой была.

И тут я понял. Осознание пришло само, из ниоткуда

Бабушка.

Та самая, которая меня растила, которая умерла недавно.

— Бабушка? — прошептал я.

— Я здесь, внучек. Всегда здесь была. Только ты не видел.

По спине пробежал холодок. Но не страшный, а тёплый, родной.

— Как... как ты здесь?

— А так, — усмехнулся голос. — Любовь, она сильнее смерти. Я тебя берегла всю жизнь. И теперь берегу. Неплохая работёнка, скажу я тебе. За внуком присматривать. Но ты того стоишь, Андрюшенька.

Я встал, чувствуя, как кружится голова.

— Бабушка... а что мне делать? Я не понимаю этот мир. Я не знаю, как тут выжить.

— Выживешь, — твёрдо сказала она. — Ты у меня крепкий. И не один. Я с тобой. И Марфа хорошая, преданная. И ведьма эта пригодится. А Пущины... с ними потом разберёмся.

Я молчал, переваривая.

— А дар? — спросил я. — У меня нет дара. Я пустой.

— Не пустой, — голос стал строгим. — Ты другой теперь. Хоть и из другого мира, но все равно мой Андрюшенька, его тело, его кровь, Благородных Пустоваловых. Твоя сила теперь в знании, в опыте, в голове твоей светлой. Этого у тебя не отнять. А дары... дары приложатся. Ты главное — не трусь.

Я улыбнулся. вспомнил, как друг армейский всегда так говорил:"Не трусь, Андрюха, прорвёмся".

— Хорошо, бабушка, — сказал я. — Не буду трусить.

— Вот и ладно, — голос стал тише. — А теперь иди и поспи еще. Завтра день трудный. Я рядом.

— Бабушка... — позвал я. Но ответа уже не было.

Я посидел ещё немного, потом встал, задул свечи и пошёл в спальню.

В коридоре было темно. Где-то скрипнула половица. Где-то ухнула сова.

А я шёл и улыбался.

Я не один.

Бабушка со мной.

А с бабушкой, как известно, не пропадёшь. ****

Проснулся я на удивление рано. Солнце ещё не взошло, за окном серело, а я уже лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. В прошлой жизни я бы ещё часа два ворочался, вставал с трудом, кряхтел и проклинал свой возраст. А тут — бац! — и готов к подвигам. Молодость, мать её.

Я потянулся, хрустнул суставами, как же приятно, между прочим, когда они не болят, встал и подошёл к окну. За окном было серо, пасмурно, но без снега. Наверное, утро. В усадьбе тихо, только где-то далеко петух орал, как резаный.

— Интересно, сколько времени? — пробормотал я.

И тут до меня дошло.

Времени-то я не знаю. Часов нет. Телефона нет. Даже наручных часов нет,И вообще, что в этом мире знают о времени? ну летоисчисление у них совпадает с нашим, это понятно, а дальше то как?

Я оглядел комнату. Вчера я был так занят бабкой Настасьей и библиотекой, что не обращал внимания на детали. А сегодня...

На стене висело зеркало. Обычное, в деревянной раме, с потускневшей амальгамой. Рядом какой-то ящик с блестящей ручкой. На потолке странная штука, похожая на маленькую люстру, но без свечей, а с какими-то стеклянными колбами.

Я подошёл поближе, вытянул руку, потрогал. Колбы были холодные. Внутри что-то вроде нитей, похожих на волоски. Вчера вечером, когда я читал в библиотеке, Марфа зажигала свечи. Но когда я вернулся в горницу, здесь горел... свет. Я тогда не придал значения, мельком подумал, что это лампы какие-нибудь. А это, оказывается, не лампы.

Я нашёл на стене рядом с дверью рычажок. Дёрнул. Ничего. Дёрнул ещё раз и вдруг колбы на потолке слабо засветились. Тускло, мерцающе, но засветились, а потом разогрелись и засветили мягким желтым светом.

— Ничего себе, — присвистнул я.

Я дёрнул рычажок обратно, свет погас. Включил снова, загорелся. Электричество! Но откуда? Ни проводов, ни розеток, ничего.

Я вспомнил, что вчера, когда мы ходили по двору, меня поразила одна деталь в доме, а именно, что на крыше, прямо над моей комнатой, торчал шпиль. Не громоотвод, а именно шпиль, с каким-то хитрым наконечником, похожим на цветок. Рядом вертелся флюгер ,петушок, классика.

— Атмосферное электричество, — наконец догадался я, что значили те иллюстрации в одной из книг, что я просматривал в библиотеке. — Накопители, конденсаторы... Интересно.

Я вспомнил вчерашний разговор с Марфой про техников. Те, кто создаёт механизмы, основанные на законах природы. Вот оно, значит. Они научились ловить электричество прямо из воздуха. Гениально, чёрт возьми. И никаких тебе электростанций, проводов, гидроэлектростанций. Просто шпиль на крыше , и живи с комфортом.

Но, судя по тусклому свету, мощности тут маловато. Наверное, только на освещение и хватает. А может, это у нас дом такой бедный, что накопители старые или маломощные. Надо будет разобраться.

Я включил свет, умылся из рукомойника из которого вода сама шла, сделал вывод, что удобства тут все-таки имеются, оделся и пошёл искать Марфу.

Нашёл я её на кухне. Она хлопотала у печи, пахло чем-то невероятно вкусным. На столе уже стоял завтрак — каша, блины, молоко, мёд в плошке.

— Доброе утро, батюшка, — улыбнулась Марфа. — Выспался?

— Доброе, Марфа Ильинична, — ответил я, садясь за стол. — Выспался отлично. Спасибо.

— Ешь давай, — она подвинула ко мне тарелку. — Сегодня день трудный будет.

— А что случилось?

— Да гость обещался, — Марфа загадочно улыбнулась. — Вечером будет. Надо приготовиться.

— Какой гость?

— А вот покушай, тогда и расскажу.

Я пожал плечами и принялся за еду. Каша была гречневая, с маслом, блины тонкие, кружевные, мёд липовый, душистый. Я ел и думал о том, как же хорошо быть молодым и здоровым. В прошлой жизни я бы после такого завтрака час лежал на диване, переваривал. А сейчас хоть в поход иди.

— Марфа Ильинична, — спросил я, жуя блин. — А что это за свет у нас в комнатах? Я вчера не обратил внимания, а сегодня посмотрел, странно.

— А, это, — она махнула рукой. — Освещение. Техники наши придумали, давно уже. Шпиль на крыше, он из воздуха силу берёт, в специальные кладовые складывает складывает. На ночь хватает, если немного жечь. А если много садится быстро, это у нас тут самый экономный вариант имеется. В городах, конечно в домах более мощные штуки стоят.

— А на обогрев?

— Куда там, — усмехнулась Марфа. — На обогрев дров надо, печь топить Или более мощный агрегат покупать, да дом переделывать, тогда конечно можно и отопление сделать. А вот то, что у нас только на свечи замена и то не во всех комнатах. И это хорошо. Раньше-то при свечах сидели, копоть, гарь. А тут чисто.

— А у соседей других так же?

— У кого как, батюшка. У богатых шпили большие, накопителей много, у них и света хоть залейся, и другие штуки есть. А у нас, сам знаешь, бедно живём.

Я кивнул. Понятно. Технология есть, но доступ к ней ограничен ресурсами. Как везде.

— А еда? — спросил я. — Всё своё?

— Своё, батюшка. Огород, скотина, лес рядом. Муку покупаем, соль, крупы кое-какие. Остальное сами.

— И никакой синтетики? Пластмассы там, пластика?

Марфа удивлённо посмотрела.

— Чего, батюшка?

— Ну, еда ненастоящая, из химии.

— Господь с тобой, — перекрестилась она. — Как ненастоящее, все наше богоугодное, православное? Всё натуральное, как Бог велел. И люди здоровее.

— А перенаселение? Людей много?

— Да нет, батюшка. Раньше много было, а теперь не очень. Болезнь тут ходила лет 50 назад, войны, да и рожать меньше стали. Земли много, а людей мало.

Я задумался. Экологичный мир, без перепроизводства, без пластика, без синтетики. И при этом с электричеством из воздуха и непонятными технологиями. Интересный баланс.

— Марфа, — спросил я. — А как тут путешествуют? На лошадях?

— Лошади, батюшка, для малых дел. А далеко надо, так арками пользуются.

— Арками?

— Ну да, — она удивилась моему незнанию. — Ты что, забыл совсем все? Арочные переходы. В каждом городе есть, в больших областных центрах тоже. Заходишь в арку, выбираешь место, платишь, вжжжжж, моргнул и ты уже там.

Я чуть не поперхнулся чаем.

— Телепортация?!

— Чего, батюшка?

— Ну, перемещение мгновенное.

— А, — кивнула Марфа. — Да, мгновенное. Только дорого. Простые люди редко пользуются, больше на поездах.

— На поездах?

— Ага. Поезда по рельсу одному ходят.Парят над рельсом и идут Под действием чудесной силы. Медленнее, чем аркой, но дешевле. А для грузов дирижабли. Огромные, как киты, по небу плавают. Красиво.

Я откинулся на лавку. Мир, в котором я оказался, был гораздо технологичнее, чем я думал. Электричество из воздуха, телепортация, парящие поезда, дирижабли. И при этом никакого пластика, никакой синтетики, никакого перенаселения. Странный симбиоз высоких технологий и натурального хозяйства.

— А связь? — спросил я. — Как тут общаются на расстоянии?

— Письмами, батюшка, — Марфа подошла к небольшому столику в углу, на котором лежала какая-то табличка. — Вот, гляди.

Я подошёл. На столике лежала небольшая табличка из тёмного камня, отполированная до блеска. Рядом ручка с пером, но перо было не металлическим, а каким-то матовым, серебристым.

— Пиши, — сказала Марфа.

Я взял ручку, коснулся таблички. И вдруг на гладкой поверхности проступила точка и черточка. Светящиеся, как будто напечатанные.

— Пиши, что хочешь сказать, точный адрес только не забудь, — пояснила Марфа. — И отправляй. А тому, кому писал, на его табличке появится.

— Мессенджер, — усмехнулся я. — В любой эпохе мессенджеры.

— Чего, батюшка?

— Ничего, Марфа. Это я так. А долго идёт?

— Быстро, батюшка. Почти мгновенно. Если у того табличка включена. А если нет — ждёт, пока включит.

Я покачал головой. Каменные таблички, работающие как смартфоны. Серебряные ручки вместо клавиатуры. Чудеса.

— А это? — я показал на зеркало на стене.

— А это зеркало, батюшка. Не простое. По нему можно с другим человеком говорить, если у того такое же есть. И не только говорить — видеть его.

— Видеозвонок, — констатировал я.

— Чего?

— Ну, связь с изображением.

— А, да, — кивнула Марфа. — Только платить надо. Дорогое удовольствие. Мы редко пользуемся, больше письмами.

— А ещё что можно через зеркало?

Марфа оживилась:

— Ой, батюшка, много чего. Спектакли можно смотреть. Из столицы прямо вещают. Суды там интересные, Девиц бывает публичных судят или прелюбодеев, иногда жены обиженные тех девиц за патлы таскают, плюются, уморительно бывает, или певцы выступают, или чтецы. Я иногда смотрю, когда время есть.

— Трансляции, — вздохнул я. — Телевидение на зеркалах. Гениально.

Я подошёл к зеркалу, потрогал раму. Обычное дерево, чуть потемневшее от времени. Но внутри, в глубине, чувствовалось какое-то движение, как будто там кто-то жил.

— А как включается? — спросил я.

— Слова надо сказать, батюшка. Волшебные.

— Какие?

— Ну, например, когда мы его купили, то надо было говорить: "Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду расскажи". Или другие записать, кому как нравится. Главное, чтобы от души.

Я усмехнулся. Пушкин, как всегда, в тренде.

— А позвонить кому-то можно?

— Можно. Надо имя сказать и пожелание. Если у того зеркало включено и он хочет говорить, то соединит соединит.

Я отошёл от зеркала, сел за стол. Голова шла кругом. Телепортация, парящие поезда, дирижабли, электричество из воздуха, каменные мессенджеры, зеркала-айфоны. И при этом вредной никакой промышленности, никакого пластика, никакой экологической катастрофы. Как они это всё делают?

— Марфа, — спросил я. — А кто всё это создаёт? Техники?

— Они, батюшка. Техники. У них дар такой — чувствовать законы природы, понимать, как что устроено. Они и шпили эти ставят, и арки настраивают, и поезда чинят. Редкий дар, ценный. Их при императорском дворе берегут.

Я кивнул. Инженеры-маги.

— А у нас в усадьбе есть техник?

— Нет, батюшка. Дорого. Если что сломается, ездим в город или сюда вызываем, платим большие для нас деньги.

— Понятно.

Я допил чай, встал. Надо было осмотреться, понять, как тут всё работает. Но сначала Марфа посоветовала проверить письмо. Вдруг там что-то важное.

Я подошёл к табличке. Она лежала на столике тёмная, без признаков жизни. Я взял ручку, коснулся камня, в месте, где мне показала моя верная экономка. Поверхность засветилась, и я увидел надпись.

Сообщение было от какого-то Василя Белкина. Я прочитал:

"Андрей Александрович, здравствуйте. Буду проездом в ваших краях сегодня вечером, по пути в родовое поместье. Очень хочется повидаться после долгой разлуки. Если не затруднит, приготовьте ужин и достаньте из погреба ту самую наливочку, что мы с вами пробовали в прошлый мой визит. До вечера. В.Б."

Я перечитал сообщение два раза.

Василь Белкин. Имя знакомое. В моём мире был актёр с такой фамилией, в нашем местном театре играл. А тут, похоже, друг семьи. Или родственник. Или просто знакомый.

— Марфа! — позвал я.

Она прибежала сразу, будто ждала.

— Чего, батюшка?

— Кто такой Василь Лановой?

Марфа всплеснула руками:

— Ой, батюшка, да как же ты забыл? Василь Петрович Белкин — друг Ваш. Вместе учились Вы в гимназии, вместе в столице бывали. Он из хорошего рода, только тоже бедного. У них поместье недалеко, вёрст десять отсюда. Он к тебе иногда заезжал с родителями, когда ты маленький был, ах как Вы играли, как же проказничали.

— И что за человек?

— Хороший человек, батюшка. Добрый, весёлый. Мы всегда рады ему.

— А наливочка? Что за наливочка?

Марфа загадочно улыбнулась:

— А она, батюшка, В погребе стоит, запечатанная.

— Значит, надо достать, — решил я. — И ужин приготовить. Что у нас есть?

— Да всё есть, батюшка. Кур зарежем, грибов достану, пирогов напеку. Не волнуйся.

— Хорошо. Тогда я пока осмотрюсь, а ты хозяйничай.

Марфа убежала на кухню, а я остался один. Подошёл к окну, посмотрел на усадьбу. В утреннем свете она выглядела не такой уж разорённой. Да, обветшала, да, ремонт нужен. Но жить можно.

Я вспомнил вчерашний разговор с бабушкой. Она сказала, что я не один. Что она со мной. И что всё будет хорошо. А может это мне и приснилось, я уже точно не могу сказать.

— Бабушка, — позвал я тихо. — Ты здесь?

Тишина. Только ветер шумит за окном, да петух орёт.

— Ладно, — вздохнул я. — Само как-нибудь.

Глава 5. Дела житейские

Я решил начать с малого осмотреть усадьбу, понять, что у нас есть, чего нет, что работает, что сломано. Вышел во двор.

Двор был занесён снегом, но дорожки кое-где протоптаны. У конюшни возился Петруша, чистил лошадей. Увидел меня, поклонился.

— Здорово, Петруша, — сказал я. — Как дела?

— Слава Богу, княже, — ответил он. — Лошадей почистил, сена задал. Корова подоена, молоко Марфе отнёс.

— Молодец. А покажи, что у нас во дворе.

Мы пошли по двору. Петруша показывал, я смотрел. Конюшня две лошади, старые, но крепкие и молодой жеребчик да кобылка. Сарай, где телега, сани и лежит инструмент всякий. Баня хоть и старенькая, но топить можно. Погреб отдельно, под землёй, с тяжёлой крышкой.

— Там наливочка, — кивнул Петруша на погреб. — Марфа сказала, сегодня достанете. По тому как облизнулся Петруша, несложно было догадаться, что он тоже к той наливочке прикладывался.

— Достанем, — кивнул я.

Потом мы зашли в дом с чёрного хода. Там были какие-то подсобки, кладовки, чуланы. В одной из кладовок я увидел странное устройство, большой ящик, обитый медью, с трубками и какими-то колбами внутри.

— А это что? — спросил я.

— Холодильник, княже, — ответил Петруша. — Для еды, чтоб не портилась.

— Холодильник?! — я подошёл поближе. Ящик был холодным, внутри лежали продукты — мясо, рыба, масло. Никакого льда, ничего.

— Как работает?

— А не знаю, княже. Техники ставили, давно ещё. Там внутри камень специальный, холод даёт. Надо раз в год заправлять , тогда техники приезжают, меняют.

Я присвистнул. Холодильник на камнях. Абсорбционный, наверное, или вообще на каких-то магических принципах.

— И много таких?

— У кого есть, княже. У нас один, старый уже. Но работает.

Я покачал головой. Мир удивлял всё больше. Мы пошли дальше по коридору и свернули в еже один тупиковый коридор, тут была совсем другая атмосфера и главное- запах...

— А тут что? — спросил я. - теряясь в догадках.

— А тут, княже, авария у нас, труба, значит лопнула и теперь мы ходим в летний нужник, то есть почти что до ветру. Техники сказали, или платите за вызов срочный, или ждите своей очереди, вот так и живем, но уже скоро, деньков десять подождать осталось.

— Бюрократия, во все эпохи бюрократия? — хмыкнул я.

Теперь мне стала понятна и эта несостыковка, оказывается теплые туалеты в этом мире были комфортабельные, везде, кроме как у нас. А у нас? правильно, у нас нет денег.

Вернувшись в горницу, я снова подошёл к письму. На табличке было ещё одно сообщение, но не от Белкина, а какое-то общее. Типа новостей. Там писали, что в столице сегодня будет трансляция суда по делу о хищениях, и что известный певец Данила даёт концерт в зеркальном зале.

— Информационное агентство, — усмехнулся я. — Рассылка новостей. Спамят.

Я отложил табличку, подошёл к зеркалу. Постоял, подумал, потом сказал:

— Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду расскажи. Что там у Белкина? Где он?

Зеркало помутнело, потом в глубине появилось изображение. Я увидел какого-то парня, примерно моих лет . Суды по покачивающимся движениям.Он сидел в карете, смотрел в маленькое зеркальце и улыбался.

— Андрюха! — сказал он. — Здорово! Рад видеть.

Я оторопел.

— Вы... вы меня видите?

— А то, — засмеялся парень. — Зеркало новое купил же. Я тебя вижу, ты меня видишь. Только ты меня позвал, и я сразу ответил. Как дела? Что нового?

— Да как сказать... — замялся я.

— Ладно, вечером расскажешь, — махнул рукой Лановой. — Я к шести буду, ты же это хотел знать?Ты наливочку достань, главное. Петьку больше звать не будем, ну или только под конец, а то опять больше нас выпьет.

— Достал уже, — подтвердил я.

— Ну, вечером буду. Давай, до встречи.

Зеркало погасло. Я стоял и смотрел уже на своё отражение.

— Вот это сервис, — сказал я вслух. — Видеозвонок без регистрации и смс.

До вечера надо было подготовиться. Я пошёл искать Марфу, чтобы обсудить меню и, главное, ту самую наливочку.

***

Вечер наступил быстро. Марфа хлопотала на кухне, Петруша накрывал в горнице и косился на меня жалобным взглядом, словно собака, выпрашивающая косточку со стола хозяина, бабка Настасья опять приходила, покрутилась, да ушла восвояси, не до нее мне пока. Я же все это время просидел в библиотеке и читал про местные технологии.

Оказывается, всё это хозяйство: арки, поезда, дирижабли, письма, зеркала,создали техники. Их дар позволял им чувствовать законы мироздания, как было написано в книге. Они не изобретали в нашем понимании, они как бы подключались к природным процессам и заставляли их работать на себя.

Электричество из воздуха, это преобразование атмосферного потенциала. Арки, это искривление пространства по принципу здесь и там — одно и то же. Поезда использование магнитных полей земли. Дирижабли, то вообще отдельная песня, там какие-то газовые смеси, легче воздуха, но с магическим уплотнением.

Письма работали на принципе "связанных камней". Два куска породы, обработанные определённым образом, настраивались друг на друга и на всех сразу но с определенными кодами, и всё, что писали на одном, появлялось на другом, или на всех, в зависимости от запроса и кодировки. Дёшево и сердито.

Зеркала сложнее. Там использовалась "память стекла" и "отражение души". Если верить книге, каждое зеркало хранило отпечаток того, кто в него смотрелся, и могло передавать этот образ другому зеркалу. Для связи надо было знать имя человека и иметь его "отпечаток" в своём зеркале. Или, как сегодня с Белкиным, просто позвать, если он хотел ответить, зеркало соединяло, издавая мелодичные трели и потрескивание.

Я читал и поражался. Это же целая наука, только на других принципах. Не физика с химией, а что-то вроде "природной магии". А техники — её жрецы.

В шесть часов ровно во дворе заскрипели колёса. Я вышел встречать.

Из возка вылез Василь Петрович Белкин. Молодой человек был колоритный, высокий, широкоплечий, с рыжеватыми волосами и весёлыми голубыми глазами. Одет в дорожное черное пальто.

— Андрюха! — заорал он с порога. — Ну-ка, дай обниму!

И обхватил меня так, что у меня рёбра затрещали.

— Здоров, дядька Василь, — сказал я осторожно.

— Какой я тебе дядька? — засмеялся он. — Я тебе почти брат. Мы с тобой из одной тарелки в детстве ели и в одной комнате в гимназии жили. Так что для тебя я Василь, и всё. Пошли в дом, замёрз я.

Мы зашли в гостиную. Марфа уже накрыла стол, и чего там только не было! Пироги, жаркое, рыба солёная, грибы, овощи, кувшины с квасом и морсом. И в центре стола бутыль тёмного стекла, запечатанная сургучом.

— Ах ты, — Белкин увидел бутыль и аж прослезился. — Помнит же, помнит Марфа Ильинична. Та самая, Андрюха. Мы же с тобой и Петрухой твоим летом ее уж как употребили то. А помнишь, как мы на сеновале у бани твоей в самый звездопад лежали и песни горланили? ухх Звезда падает! Краса, дерну Нюшку за волоса, а потом возьму ее за....

— Василь Петрович, — строго одернула его Марфа Ильинична. — А ну прекратите это лиходейство, а то я не посмотрю, что Вы уже выше меня, а по старой памяти, как всыплю Вам!

— Прошу прощения, забылся ..., — виновато пробасил Василь, и на всякий случай втянул голову в плечи.

Я представлял это с трудом. Похабные песни в звездопад. Это ж надо.

— Ну, давай, открывай, — Лановой подтолкнул бутыль ко мне. — Ты хозяин, тебе и первый тост.

Я сковырнул сургуч, откупорил бутыль. Запах поплыл по комнате, травяной, ягодный, с какими-то непонятными нотками.

— Что там? — спросил я.

— Секрет, — подмигнул Белкин. — Твой батюшка придумал. Там и мёд, и клюква, и мята, и ещё кое-что. Пей давай.

Василь оказался тоже стихийником, ему подчинялись любые жидкости. Я с удивление и восхищением наблюдал, как наливка по мановению юношеской руки сама, в виде большой капли, выплыла из бутыля и с тихим плюхом распределилась по нашим рюмкам.

Мы чокнулись. Выпили.

Напиток оказался мягким, чуть сладковатым, с приятной горчинкой. По телу разлилось тепло.

— Хороша, — сказал Белкин и добавил еще наливочки в наши рюмки. — Помянем твоего батюшку, матушку и бабку с дедом. Царство им небесное.

— Помянем, — кивнул я.

Лановой накинулся на еду, как будто неделю не ел. Я жевал не спеша, наблюдал за ним.

— Ты чего такой задумчивый? — спросил он, прожевав кусок пирога. — Случилось что?

— Да как вам сказать, Василь... — начал я.

— Не тушуйся, — поправил он. — И говори как есть.

Я вздохнул.

— Понимаешь, Василь... я многое забыл. После того как упал в обморок, после того как бабка Настасья меня лечила... память отшибло. Я ничего не помню. Ни детства, ни отца с матерью, ни тебя. Ничего.

Белкин перестал жевать. Посмотрел на меня внимательно, серьёзно.

— Совсем ничего?

— Почти. Обрывки какие-то. Вы вот снился вроде но я не понимал, кто ты.

Он помолчал. Потом отодвинул тарелку, налил ещё наливочки.

— Ну, бывает, — сказал он. — Я слышал, знахари так могут. Перестаралась, видать, твоя Настасья. Или проклятие так подействовало. Ты главное не бойся. Память она, может, и вернётся. А нет ,так новую наживёшь.

— А вы расскажи, — попросил я. — Про детство моё. Как учились мы.Я хочу все знать.

Белкин кивнул, отхлебнул из рюмки.

— Ладно, слушай. Родители мне рассказывали, что мама твоя отца твоего очень любила. И он её. Редко такое бывает, Андрюха, чтоб по любви женились, а у них была любовь. Ты у них родился. Выстраданный ты. Потому и баловали потом отец и бабушка.

Я слушал, и в груди что-то щемило. Не мои это воспоминания, не мои родители, а всё равно больно.

— А я каким был? — спросил я.

— Ты? — Белкин усмехнулся. — Ты шустрый был. Всюду лез, всё тебе интересно. Отца книгами заваливал, бабку и Марфу расспросами. Помню, как-то раз ты в библиотеку забрался и все книги по астрономии на пол перетаскал, разложил по порядку. Отец потом неделю искал, куда ты "Звёздный атлас" засунул. А ты сидел в углу и рисовал созвездия.

Я улыбнулся. Хороший был мальчишка, видать.

— А дар? — спросил я. — У меня дар так и не проявился?

Белкин помрачнел.

— Не проявился, Андрюха. Мы все ждали в гимназии. И в двенадцать, и в тринадцать, и в семнадцать. Бабка твоя места себе не находила. Отец твой провидец, он видел, что род угасает, что ты последний, но возродишь род то свой. И так надеялся, что в тебе дар проснётся, что род возродится. А не вышло.

— И что теперь?

— А теперь живи, — твёрдо сказал Белкин. — Без дара тоже люди живут, не думай, что ты один такой, просто это не афишируют , вот и все. Не в даре счастье. Отец твой, вон, с даром, а счастлив был только с матерью да с книгами. А ты живи, хозяйство поднимай, женись, детей рожай, возможно , что в сыне твоем Дар то и проявится, такое часто бывает. Или в дочери дар проснётся. А нет — ну и ладно. Главное, чтоб род не прервался.

Я кивнул. Мудрый совет.

— А Пущины? — спросил я. — Говорят, они на меня проклятие наслали.

Белкин нахмурился.

— Пущины — змеи. Они давно на ваши земли зарятся. И на тебя, последнего, охоту ведут. Бабка Настасья их рук дело, это точно. Но ты не бойся. Я с тобой. И другие есть, кто за вашим родом стоять будет.

— Кто, например?

— Например, я, — усмехнулся Белкин. — Мои родители с твоим отцом дружили. И я тебя в обиду не дам. А там посмотрим.

Мы выпили ещё. Наливочка была хороша, но голова не кружилась, только тепло разливалось по телу.

— Василь, — спросил я. — А ты как сюда приехал, то есть зачем? Вы ж в столице вроде?

— Был в столице, — кивнул он. — Дела решал. Теперь домой еду, в поместье. Дай, думаю, заеду к Андрюхе, проведаю. И правильно сделал. А то сидишь тут один, в развалинах, с экономкой да знахаркой, да еще и память отшибло. Не дело.

— А что делать? — развёл я руками. — Долги, разруха, враги кругом.

— А ты не ной, — строго сказал Белкин. — Ты Пустовалов. Твой род древнее Пущиных будет. У вас честь есть, совесть есть. А это, знаешь, тоже ресурс. Люди помнят. К тебе придут, если позовёшь.

— Кто придёт?

— А вот увидишь. Ты главное не сиди сложа руки. Хозяйство поднимай, с людьми общайся, добро делай. И потянется народ. А там и долги закроем, и усадьбу отстроим, и Пущиным нос утрём.

Я смотрел на этого рыжего парня и верил ему. Было в нём что-то надёжное, крестьянское, несмотря на дворянское происхождение.

— Спасибо, Василь, — сказал я. — За совет, за поддержку. И за слова твои хорошие.

— Наливочка — да, — довольно кивнул он. — Хороша. А ты береги остаток. Ещё пригодится. ну и зови теперь Петьку, а то он за дверью извелся весь уже.

А дальше мы сидели втроём — я, Василь и Петруша.

— Петруша, — спросил я, жуя кусок пирога с капустой. — А расскажи мне, как вообще жизнь тут устроена. С соседями, с властями, с крестьянами. А то я, понимаешь, после болезни многое забыл.

Петруша отхлебнул из своей рюмки, подумал.

— Жизнь, княже, тяжёлая. Мужики разбегаются, потому что кормить нечем. Земли мало, урожаи плохие, налоги большие. Батюшка твой, царство небесное, добрый был, мужиков не прижимал, а они этим пользовались. Кто работать не хотел, тот уходил в город или ещё куда. А кто остался — те еле концы с концами сводят.

— А соседи? Пущины?

— Пущины, княже, звери, — Петруша понизил голос. — У них порядок жёсткий. Кто не работает — порют. Кто сбежать пытается, ловят и в кандалы. У них земли богатые, урожаи хорошие, потому что они знахарей держат, которые погоду заказывают и вредителей отгоняют. Мужики у них не жалуются, боятся.

— А у нас знахарей нет?

— Так Настасья теперь есть, — напомнила Петька.

— Точно, — кивнул я. — Настасья есть. Но она одна, а дел много.

— А ещё, княже, — добавил Петруша, — у Пущиных чтецы есть, плохенькие, но есть. Они мысли читают. Мужики боятся даже думать плохо, потому что узнают.

Я присвистнул. Чтецы мыслей, это серьёзно. Против такого оружия нужна особая защита. Ментальная может или еще там что, надо бы завтра в книгах посмотреть, что об этом пишут.

— А у нас есть кто-то, кто от чтецов защитить может?

Петруша и Василь переглянулись.

— Нету, княже, — вздохнула слуга. — Раньше папенька Ваш мог, у него дар провидческий был, он чуял, когда кто в мысли лезет. А ты...

— А я пустой, — закончил я.

Повисла тяжёлая пауза.

— Ничего, — сказал я бодро. — Пустой , не значит беззащитный. Придумаем что-нибудь.

— Что придумаешь, княже? — грустно спросил Петруша. — Против дара не попрёшь.

— Ещё как попрёшь, — усмехнулся я. — Ты, главное, делай, что я говорю, и не лезь в мысли. А я уж как-нибудь...

Я не договорил. Потому что вдруг почувствовал, что кто-то смотрит. Обернулся, опять никого. Только краем глаза увидел, будто что то светлое метнулось за спиной.

Но не Василь, ни Петька никак на это не отреагировали, и я все это списал на игру подвыпившего воображения.

Мы проговорили до полуночи. Лановой рассказывал про столицу, про императора, про интриги при дворе. Я слушал и запоминал. Петруха дивился , тоже слушал жадно и все запоминал, чтобы потом пересказывать сенным девкам. Мне же информация была нужна, как воздух.

Уже под утро Василь уехал. На прощание обнял меня, хлопнул по спине.

— Держись, Андрюха. Если что пиши письмо. Я всегда помогу.

— Спасибо, Василь.

Возок укатил в снежную даль. Я стоял на крыльце, смотрел вслед и думал.

Мир, в который я попал, был сложным, странным, но интересным. Технологии здесь развивались не по нашему пути, а как-то иначе. Природа и магия вот их основа. И люди здесь жили по-другому,медленнее, но, кажется, счастливее.

— Бабушка, — позвал я тихо. — Ты здесь?

Но никто не ответил, только легкий снег тихо падал вокруг, сугробы на солнце переливались сказочным блеском и вокруг стояла волшебная тишина.

Я улыбнулся и пошёл в дом. Меня немного покачивало, но в голове была легкость. Настроение было отличным. Впереди был долгий день, полный забот.

И, кажется, я начинал понимать, как тут всё устроено.

Глава 6. С добрым утром!

Проснулся я от того, что голова раскалывалась.

Это было не просто похмелье ,это было нечто среднее между похмельем, гриппом и последствиями хорошей драки, в которой ты проиграл. В висках стучали маленькие молоточки, во рту было сухо, как в пустыне Сахара, а в горле скребло, будто я наглотался песка.

— Вот так номер, — прохрипел я, пытаясь сесть.

Тело слушалось плохо. Мышцы ныли, суставы скрипели, хотя вчера вроде ничего такого не делал. Ну, кроме того, что весь вечер пьянствовал с Василем и потом еще с Петькой. Может, перетрудился, так сказать? Или стресс от последний событий для юного организма так сказался? Пусть даже возраст теперь семнадцать лет, но организм, видать, ещё не привык к такому режиму.

Я лёг обратно, уставился в потолок. Потолок был тот же, что и вчера, побеленный, с деревянными балками, тёмный от времени. Надо будет его когда-нибудь побелить заново. Или не надо? Вроде может быть оно и ничего, пока.

Мысли текли лениво, как патока. Я лежал и думал о судьбе России. В моём мире, в двадцать первом веке, я примерно знал, что будет дальше. А здесь? Здесь как будто еще восемнадцатый век, но с магией, с дарами, с Брюсом-чернокнижником, который перевернул всё с ног на голову. Что ждёт эту страну? Кто правит, император или царь? Или уже нет? А если монархия, то какая она здесь? есть ли великие реформаторы или что-то другое?

Интересно, а Екатерина Вторая была? Или история пошла другим путём? И Наполеон? И война 1812 года? И революция? Или теперь всё иначе, потому что люди видят будущее, читают мысли и управляют стихиями?

Голова заболела ещё сильнее. От мыслей, наверное. Или от похмелья.

Вчера мы с Петрушей и засиделись.

И вот результат.

— Никогда больше не буду пить с мужиками, — пообещал я потолку, заведомо зная, что буду, обязательно буду, но потом..

Потолок промолчал, но я чувствовал, что он мне не верит.

Я закрыл глаза, пытаясь снова заснуть. Но не тут-то было. Организм требовал жидкости, еды и, желательно, таблетки от головной боли. Таблеток здесь не было. Были травы, настойки, заговоры. Надо будет спросить у Настасьи, может, у неё есть что-то от похмелья.

Я вздохнул, открыл глаза и собрался вставать.

И тут я заметил движение.

В ногах кровати что-то шевелилось.

Сначала я подумал, что это кот. У Пустоваловых вроде был кот, я его видел мельком, рыжий, толстый, ленивый, одетый в красивый кафтанчик. Наверное это он и забрался на кровать погреться.

Я опустил глаза, чтобы прогнать нахала...

И замер.

Это был не кот.

Это было... это было нечто.

Оно сидело у меня в ногах, свесив ноги с высокой кровати, и смотрело на меня.

Пустыми глазницами.

Я хотел закричать, но голос пропал. Хотел вскочить, но тело не слушалось. Я просто лежал и смотрел на это нечто, чувствуя, как волосы на голове встают дыбом, а по спине бегут мурашки размером с тараканов.

Оно было старухой. Очень старой старухой. Морщинистое лицо, седые волосы, собранные в пучок, сгорбленная фигура. Одета во что-то длинное, тёмное, похожее на саван. Руки скрюченные, с длинными пальцами.

Но самое страшное — глаза. Вернее, их отсутствие. Там, где должны быть глаза, зияли пустые чёрные дыры. И эти дыры смотрели прямо на меня.

Вокруг старухи разливалось сияние. Но не зловещее, не зелёное или сизо-серое, как положено привидениям. Нет, сияние было бело-золотистое, тёплое, как солнечный свет. Оно окутывало её, как одеяло, и от этого контраста, страшное лицо, пустые бездонные глаза и тёплый свет становилось ещё страшнее.

Мы смотрели друг на друга. Я лёжа, она сидя. Секунда, две, три.

И вдруг во мне включилось что-то из девяностых.

Я вспомнил те лихие годы, когда я, не старый еще тогда ещё журналист, ездил в командировки по горячим точкам. Вспомнил, как однажды на меня напали в подворотне с ножом, и я тогда не растерялся, а ударил первым. Вспомнил правило, которое выучил на всю жизнь: если видишь опасность, бей, не думай.

Я не думал. Я размахнулся и пнул этот страх ногой.

Нога прошла сквозь неё, как сквозь тёплый воздух. Как сквозь струю от кондиционера ,есть такой эффект, когда проходишь мимо и чувствуешь только движение воздуха. Только здесь воздуха не было. Было ощущение, что я сунул ногу в никуда.

Старуха вылупилась на меня ещё больше. То есть пустые глазницы как будто расширились. Она открыла рот и просипела знакомым старческим голосом:

— АНДРЮШЕНЬКА???

Но мне было не до того. Меня трясло, сердце колотилось где-то в горле, адреналин зашкаливал. Я вскочил с кровати, отпрыгнул к стене и завопил:

— СГИНЬ! ПРОПАДИ, НЕЧИСТЫЙ ДУХ!

Старуха не исчезала. Она сидела на том же месте и смотрела на меня с... удивлением? Обидой?

Я заметался по комнате в поисках защиты. В голове мелькнуло: крест! Нужен крест! Но на мне не было креста. Я вчера заметил, что молодой князь не носит нательного креста, хотя в доме полно икон и прочих атрибутов православия. Наверное, здешний Андрей не носил его по каким то своим, может идейным соображениям.

Глаз упал на стол. Там лежали два карандаша. Не карандаши, конечно, а тут их называли - писа́ла, длинные деревянные палочки с грифелем. Я схватил их, сложил крест-накрест и направил на привидение.

— ИЗЫДИ! — завопил я. — ОТЧЕ НАШ, ИЖЕ ЕСИ НА НЕБЕСЕХ! ДА СВЯТИТСЯ ИМЯ ТВОЕ! ДА ПРИИДЕТ ЦАРСТВИЕ ТВОЕ!

Молитва всплыла из глубин памяти. Бабушка в детстве учила. Моя настоящая бабушка, из моего мира. Она была верующей, в церковь ходила, меня с собой таскала иногда. Я, конечно, тогда не слушал, но слова запомнил.

— ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ, ЯКО НА НЕБЕСИ И НА ЗЕМЛИ! ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ ДАЖДЬ НАМ ДНЕСЬ! И ОСТАВИ НАМ ДОЛГИ НАША, ЯКОЖЕ И МЫ ОСТАВЛЯЕМ ДОЛЖНИКОМ НАШИМ! И НЕ ВВЕДИ НАС ВО ИСКУШЕНИЕ, НО ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВАГО!

Я орал во всю глотку, размахивая карандашным крестом тыча его в сторону старухи. А она смотрела на меня с возрастающим удивлением. Она даже голову наклонила набок, как собака, которая не понимает, чего от неё хотят.

Потом она медленно протянула ко мне руку. Прозрачную, светящуюся руку с длинными костлявыми пальцами.

— Андрюшенька... — просипела она. — Ты что... ты меня видишь?

— СГИНЬ, ГОВОРЮ! — заорал я ещё громче.

— Да погоди ты орать, — обиженно сказала старуха. — зачем ты на меня с крестом...

— Не подходи! — я выставил карандаши вперёд. — Изыди, сатана!

— Какой я тебе сатана? — старуха даже возмутилась. — Я бабушка твоя!

Я замер.

— Ба... бабушка?

— Ну да, — она развела руками. — Я. А ты чего орёшь, как резаный? И крестом на меня машешь? Нехорошо, Андрюшенька, нехорошо. Я ж тебя с пелёнок нянчила, ночей не спала, утешала, лечила, уму-разуму учила, а ты...

Она горестно вздохнула. И растворилась.

Просто взяла и исчезла. Как не было.

Я стоял посреди комнаты с карандашами в руках, тяжело дыша, и пытался осмыслить произошедшее.

Бабушка? Моя бабушка? Та самая, которая говорила со мной в библиотеке? Или другая? Это не моя бабушка из моего мира, мою звали Марией Ивановной. Значит, это бабушка Андрея, местная.

Я опустил карандаши. Руки тряслись.

— Бабушка? — позвал я тихо. — Ты здесь?

Тишина.

Вместо ответа за дверью раздался топот, грохот и многоголосый крик. Дверь распахнулась, и в комнату влетела Марфа Ильинична. За ней Петруша, босиком, в одной рубахе и штанах, но с топором в руках. За Петрушей Настасья, с каким-то пучком травы, похожим на веник. И даже старый Кузьма приковылял с вилами.

— Батюшка! — завопила Марфа. — Что случилось?! Кого режут?!

— Где враг? — Петруша крутил головой, размахивая топором. — Кого рубить?!

— Нечистая сила! — вторила Настасья, разбрызгивая какую-то жидкость из веника. — Свят, свят, свят!

Я смотрел на эту компанию и пытался придумать, что сказать. Правду? Что я видел привидение, которое назвалось моей бабушкой? Что я орал молитву и тыкал в неё самодельным крестом из карандашей? Да они меня за сумасшедшего примут. Или за бесноватого. Или сразу за всё вместе.

— Всё нормально, — сказал я хрипло. — Приснилось.

— Чего? — не понял Петруша.

— Кошмар приснился, — соврал я. — Страшный. Я и закричал.

Марфа с сомнением посмотрела на меня.

— А чего ты с писалами?

Я опустил взгляд. В руках у меня действительно были эти писала, сложенные крестом.

— Это я... от сглазу, — нашёлся я. — На всякий случай.

— От сглазу крест надо носить, а не с писалами ходить, хоть и крестом сложенными, — наставительно сказала Настасья.

— Буду знать, — пообещал я. — А теперь выйдите все, мне одеться надо.

Они вышли, переглядываясь и перешёптываясь. Я слышал, как за дверью Марфа говорила Петруше:

— Точно не в себе батюшка. Сначала память отшибло, теперь кричит как не в себе. Надо бы знахаря позвать.

— Ага, — согласился Петруша. — Или странные дела....

— Так Настасья у нас знахарь, — вспомнила Марфа.

— А она сама бледная ходит, — возразил Петруша. — Её саму лечить надо.

— Так я вообще-то рядом с Вами тут стою, — подала голос Настасья.

— вот и иди, полечись, — последнее, что я услышал от уходящей Марфы.

Я вздохнул, сел на кровать. Голова раскалывалась ещё сильнее, но теперь к похмелью и простуде добавилось ещё и потрясение.

Бабушка. Призрак. Пустые глазницы. Бело-золотое сияние. И этот голос — "Андрюшенька, ты что, меня видишь?"

Вижу. Я тебя вижу. А никто больше, наверное и не видит.

Что это значит?

Я оделся кое-как и пошёл завтракать.

***

В столовой меня уже ждали. Марфа накрыла стол, каша, блины, крынка с молоком. И отдельно стоял кувшинчик с чем-то мутным.

— Рассольчик, батюшка, — сказала Марфа, пододвигая кувшин. — Огуречный. Похмелиться надо, а то вон какой бледный.

Я благодарно кивнул, налил полкружки, выпил залпом. Рассол был знатный, кисленький, солёненький, с укропом. По телу разлилось тепло, голова чуть прояснилась.

— Спасибо, Марфа, — сказал я. — Жить буду.

— Ну и славно, — она улыбнулась. — А то напугал ты нас. Стоишь, орёшь, писалами машешь...

— Приснилось, — повторил я. — Кошмар.

Чуть позже, я вышел опять на обход своих владений, на улице, на лавке сидели Петруша и Настасья. Кузьма ушёл к лошадям, сказал, что недосуг ему с нами рассиживаться. Я подошел,осторожно поглядывая на присутствующих.

— Настасья, — спросил я как бы невзначай. — А ты духов видишь?

Она подняла на меня глаза.

— Духов, княже? Вижу. Но не всегда.

— А как ты их видишь, как они выглядят?

— Ну, — она задумалась, подбирая слова. — Это как облако. Расплывчатое такое. Белое, если дух добрый. Серое, если не очень. Чёрное, злой совсем.

— И всё? Не видишь их лица? Одежду?

— Нет, княже. Лица не вижу. Только облако. А некоторые знахари рассказывают, что чувствуют тепло от него или холод. Добрый дух, тёплый, злой, холодный, аж мурашки по коже.

— А разговаривать с ними можешь?

Настасья удивилась.

— С духами-то? Да как же с ними разговаривать? Они ж не люди. Они знаки подают. Ветерком повеет, свеча мигнёт, в окно постучит кто-то невидимый. По этим знакам и понимаешь, что дух хочет.

— А если он хочет что-то сказать?

— Так это уж знахари понимают, — вмешался Петруша. — У нас в деревне раньше одна бабка была, она по стуку определяла. Три раза стукнет, к добру, один, к худу, пять, к болезни. А словами никто не говорит.

— А ты сам видел кого? — спросил я.

— Я? — Петруша даже поперхнулся. — Не дай бог, княже. Я и не хочу видеть. Это знахарей удел, а мы, простые люди, от такой встречи и помереть можем.

— Отчего?

— От страху, — просто сказал Петруша. — Дух, он же невидимый, а ты его видишь — значит, он тебя позвал. А зачем зовёт? Может, забрать хочет или вместо двоей души зайти и жить там.

Я замолчал, переваривая информацию.

— А ты, Марфа? — спросил я подошедшую экономку. — Видела когда?

Марфа перекрестилась.

— Не дай Господь, батюшка. Я и знать не хочу. У нас в усадьбе тихо всегда, слава тебе Господи. Только вот... — она замялась.

— Что?

— Да так, батюшка. Иногда по ночам в библиотеке шаги слышны. Батюшка твой, Александр Петрович, там любил сидеть допоздна. Может, душа его неспокойная бродит.

— А видела?

— Нет, не видела. Только слышала, да и то, может это просто доски на полу рассохлись от времени и тепла, от того и скрип. Но как услышишь такое- аж жуть берет.

Я поправил шапку. Мысли путались.

— А домового? — спросил я. — Домового вы видели?

— Домового — да, — оживилась Настасья. — Домового многие видят. Он как маленькое белое облачко, по углам прячется. Если добрый тепло от него, если злой холодно. Вашего домового я видела раз, когда только пришла. Белое облачко, тёплое. Хороший у вас домовой, княже.

— И всё-таки, — не унимался я. — Никто никогда не видел духа, который выглядит как человек? С лицом, с руками, в одежде?

Все переглянулись.

— Нет, батюшка, — сказала Марфа. — Не слышала о таком. Может у кого-то такое и такое бывало. А вот у нас нет, и от знакомых такого не слышали.

— А если бы увидели?

— Да я бы на месте и померла от такой ужасти, — искренне сказала Настасья. — Это ж не дух, это ж наверное покойник неупокоенный! Страсть-то какая!

Я промолчал.

После я ушёл к себе. Голова болела уже не так сильно, но мысли всё ещё путались. Я лёг на кровать, уставился в потолок и начал вспоминать.

Голос. Этот голос. Точно он был оттого шепота.

И еще, призрак удивилась. Она не ожидала, что я её увижу. Значит, обычно её никто не видит. Ни Марфа, ни Настасья, ни Петруша. Только я.

Почему?

Потому что я из другого мира? Потому что я пустой? Или потому что она моя бабушка, ну, то есть бабушка Андрея, но теперь и моя?

Я вспомнил бело-золотое сияние. Тёплое, уютное. Не зловещее. И голос не злой, не страшный. Обиженный скорее. На меня, на то, что я на неё с карандашами кидаюсь.

— Бабушка? — позвал я шёпотом. — Ты здесь?

Тишина.

— Бабушка, прости, что я напугался. Я не знал, что это ты. Ты появись, пожалуйста.

Ничего.

Я вздохнул. Наверное, обиделась. Или не может появиться, пока сама не захочет.

Целый день я ходил сам не свой. Марфа косилась с тревогой, Петруша обходил стороной, Настасья предлагала травок попить от "душевного беспокойства". Я отказывался.

К вечеру голова прошла совсем. Простуда, видно, отступила, а похмелье было залито рассолом. Я сидел в библиотеке, листал книги, но не читал, просто думал.

Всё возвращался к этому голосу. К этому сиянию. К этим пустым глазницам.

Бабушка. Моя. То есть Андрея.

Она умерла? Определенно, да, об этом мне все говорили. Но она здесь, в усадьбе. Присматривает за внуком, сама же они мне об этом и сказала.

За мной.

— Бабушка, — сказал я в пустоту. — Я знаю, что ты здесь. Я слышал тебя вчера, в библиотеке. Ты говорила со мной. А сегодня я тебя увидел. Прости, что испугался. Я не привык к таким вещам. В моём мире... в моём мире мёртвые не ходят. Или ходят, но только в кино. А здесь, видимо, всё иначе.

Тишина.

— Бабушка, если ты меня слышишь, появись. Пожалуйста. Я хочу поговорить.

Ничего.

Я подождал ещё немного. Потом вздохнул, закрыл книгу и пошёл в горницу.

Лёг спать пораньше, надеясь, что утро вечера мудренее.

***

Ночью мне приснился сон. Бабушка сидела в уютном кресле качалке у окна и вышивала. Солнце светило, пахло яблоками. Я подошёл, сел рядом.

— Бабушка, — сказал я. — Это ты?

— Я, внучек, я, — она улыбнулась. — Наконец-то ты меня не боишься.

— Прости, я утром...

— Да ладно, — махнула она рукой. — Я и сама перепугалась. Думала, ты с ума сошел. А потом поняла видишь! Сколько лет рядом, меня никто не видел, а ты видишь!

— А почему ты такая? — спросил я. — В смысле, с пустыми глазами?

— А я и не знаю, какая я, — вздохнула она. — в зеркалах то не отражаюсь, внучек. Грустно мне здесь, на тебя глядючи, вот наверное, от того и такая

— А почему ты здесь? Почему не ушла?

— А куда мне уходить? — удивилась она. — Я здесь всю жизнь прожила, здесь и померла. Здесь мой дом, моя семья. Я за вами приглядываю. За тобой особенно, Андрюшенька. Ты ж у нас последний. А за последним всегда кто-то из рода приглядывает. Так почему бы и не я?

— Ты знаешь, кто я? — спросил я осторожно.

— Знаю, — кивнула она. — Ты не мой внук, хоть и в теле Андрея. Ты чужой. Но душа у тебя хорошая, светлая. И внуку моему ты не враг. Я вижу, может именно с тобой Пустоваловы и возродятся.

Я молчал, потрясённый.

— Ты не бойся, — продолжала она. — Я тебе помогу. Я всегда рядом. Ты только зови.

— Бабушка... а почему я тебя вижу, а другие нет?

— Сама не знаю, может потому что ты пустой, — просто сказала она. — Для вас, пустых, нет преград. Вы видите то, что другие не видят. Слышите то, что другие не слышат. Это ваш дар.

— Но у меня нет дара, — возразил я. — Меня пустым и называют, потому что дара нет.

— Э, нет, внучек, — покачала головой бабушка. — Пустота пустоте рознь. Есть пустота, когда ничего нет. А есть пустота, когда всё есть, но по-другому, это как яма пустая, а если наполнишь, то будет уже и прок и польза, главное правильными вещами ее наполнить. Ты из другого мира пришёл. У вас там свои дары. Знания, опыт, умение думать. Это тоже дар, только не такой, как здесь. А ещё ты видишь, то, что не смогут увидеть обыкновенным взглядом. Это особенная редкость. Береги это.

— А как мне с тобой разговаривать?

— А ты зови. Мысленно. Я услышу. Или вслух, если хочешь. Я всегда рядом.

Она протянула руку, погладила меня по голове. Рука была тёплая, настоящая.

— Бабушка...

Но сон растаял. Я открыл глаза.

В комнате было темно. За окном светила луна.

Я сел на кровати, прислушался.

— Бабушка? — позвал я шёпотом.

И вдруг в ногах кровати снова затеплился свет. Бело-золотой, тёплый. И из этого света проявилась она ,старенькая, сгорбленная, с пустыми глазницами. Но теперь я не боялся.

— Здесь я, внучек, — сказала она. — Ты звал?

— Бабушка, — выдохнул я. — Спасибо, что пришла.

— Да всегда пожалуйста, — усмехнулась она. — Только ты уж больше не кричи, ладно, а то это очень обидно!

— Не буду, — пообещал я.

Она подсела ближе.

— Ну, рассказывай, внучек. Откуда ты пришел, кто ты, я же одна смогу понять тебя.

И я начал рассказывать. Всё. Про то, что я из другого мира, что мне страшно и непонятно.

Она слушала молча, кивая. А когда я закончил, сказала:

— Ничего, Андрюшенька. Прорвёмся. Ты главное не трусь. А я рядом. И Марфа твоя золото, а не человек. И Петруша, хоть и дурак, но верный. И Настасья пригодится. А с Пущиными... с Пущиными мы потом разберёмся.

— Как? — спросил я.

— А вот увидишь, — загадочно улыбнулась она. — Сила у тебя есть. Не такая, как у них, но есть. И я помогу.

Она погладила меня по голове ещё раз.

— А теперь спи, внучек. Утро вечера мудренее.

Свечение погасло Бабушка исчезла.

Я лёг, закрыл глаза. И впервые за долгое время заснул спокойно.

Глава 7. Преображение

Утро началось с того, что я открыл глаза и сразу понял: я не один.

Это было странное чувство. В моей прошлой жизни, в моей квартире в Тургеневске, я просыпался один уже лет пятнадцать, с тех пор как жена умерла. Привык к одиночеству, к тишине, к тому, что никто не дышит рядом, не ворочается, не сопит.

А здесь — дышали. То есть не дышали, потому что призраки не дышат, но присутствие было явственное.

Я повернул голову.

Бабушка сидела у меня в ногах, свесив ноги, и смотрела на меня своими пустыми глазницами. Бело-золотое сияние окутывало её, как одеяло, и от этого контраста, молодое утро, солнечный свет из окна и эта жутковатая фигура с провалами вместо глаз ,у меня по спине снова побежали мурашки.

— Доброе утро, внучек, — сказала она своим старческим голосом. — Выспался?

Я сел на кровати, почесал затылок.

— Доброе утро, бабушка. Выспался, спасибо.

Она кивнула и продолжала сидеть, не двигаясь.

А я сидел и смотрел на неё. И думал: вот ведь парадокс. Я знаю, что это родная душа. Я знаю, что она меня оберегает. Я знаю, что она мне добра желает. И всё равно, как взгляну на эти пустые глазницы, так и вздрагиваю. Рефлекторно. На уровне спинного мозга.

Семьдесят семь лет прожил, а к такому не привык. И, наверное, никогда не привыкну.

— Бабушка, — сказал я осторожно. — Можно тебя спросить?

— Спрашивай, внучек.

— А ты можешь сменить облик?

Она опять склонила голову набок, как собака, которая не понимает команды.

— как это и зачем?

— Ну, — я замялся, подбирая слова, — ты себя не видишь, а я вижу. И то, что я вижу... ты уж не обижайся, но это страшновато. Даже для семидесятилетнего мужика, кем я по факту и являюсь. А уж для семнадцатилетнего пацана, в чьём я теле, так вообще...

Бабушка задумалась. Пустые глазницы смотрели куда-то сквозь меня.

— Могу, наверное, — сказала она наконец. — Я же дух, я много чего могу. В животных вот могу обращаться. В миленьких каких-нибудь.

Она оживилась.

— Андрюшенька, хочешь, я к тебе белочкой буду приходить? Пушистенькой, рыженькой? Буду на окошке сидеть, хвостиком махать? Хочешь?

Она сказала это с той интонацией, с какой бабушки разговаривают с маленькими детками. Сюсюкающей такой, ласковой. И от этого контраста, жутковатый облик и сюсюканье, мне стало и смешно, и жутко одновременно.

— Не надо белочки, — отказался я поспешно.

В моём мире с белками были связаны определённые ассоциации. Во-первых, в девяностых годах, когда я работал в криминальной хронике, "белкой" называли состояние белой горячки у алкашей. "Поймать белку" означало начать видеть чертей и галлюцинации. Во-вторых, в интернете, который я застал уже в старости, белки почему-то ассоциировались с сумасшествием. Бешеная белка, белка-истеричка... Не хватало мне ещё призрака в образе белки, прыгающего по комнате.

— Тогда может, лисичкой? — продолжала бабушка. — Лисички красивые, рыжие, пушистые. Или совушкой? Совы мудрые, глазастые. Хочешь совушку?

— Бабушка, — перебил я. — А человеком остаться можешь? Просто другим человеком? Не страшным?

Она замолчала, подумала.

— Могу, наверное, — сказала она неуверенно. — Только я же не вижу себя. Как я узнаю, что получилось?

— А ты вспомни себя, — предложил я. — Саму себя в самый счастливый момент жизни. И попробуй стать такой.

Бабушка задумалась ещё сильнее. Пустые глазницы смотрели в потолок, морщинистое лицо застыло в раздумье.

— Самый счастливый момент... — пробормотала она. — Ой, внучек, много их было. Как замуж выходила , счастливая была. Как Сашенька родился, тоже счастливая. А самый-самый...

Она замолчала. Потом вдруг улыбнулась. Без глаз это выглядело жутковато, но я сдержался.

— Вспомнила, — сказала она. — Когда Сашенька, отец твой, засмеялся в первый раз.

И тут она засветилась.

Свет был бело-золотой, яркий, тёплый. Он окутал её всю, заструился, заискрился. Я зажмурился от яркости, а когда открыл глаза, на кровати сидела совсем другая женщина.

Я моргнул. Потёр глаза. Потом ещё раз моргнул.

Потому что теперь передо мной была не старуха с пустыми глазницами, а очень красивая девушка. Лет двадцати, не больше.

Длинные белые волосы ,нет, не седые, а именно белые, платиновые, до пояса, рассыпались по плечам. В них вспыхивали и гасли золотые искорки, как маленькие звёздочки. Лицо тонкое, правильное, с прямым носом, пухлыми губами, высокими скулами. И глаза. Глаза появились! Большие, серые, наши фамильные, с длинными ресницами. Они смотрели на меня с тревогой и надеждой.

Фигура у девушки была ладная — тонкая талия, округлые бёдра, длинная шея. Одета она была в платье светло-бежевого цвета, старинного покроя, но очень идущее ей.

Я смотрел и не мог отвести взгляд. Красивая. Очень красивая. Настолько красивая, что дух захватывало.

— Ну как? — спросила она.

Голос был всё тот же, старческий, чуть дребезжащий, с хрипотцой. И этот контраст, молодая красавица с голосом древней старухи, был настолько разительным, что я расхохотался.

Не смог сдержаться. Просто захохотал, как ненормальный.

Девушка-бабушка смутилась. Лицо её вытянулось, в серых глазах появилась обида.

— Не получилось? — спросила она с сомнением. — Не получилось, да?

— Получилось, — выдавил я сквозь смех. — Ой, бабушка, получилось. Даже очень хорошо получилось.

— А чего смеёшься?

— Голос, — сказал я, утирая слёзы. — Голос у тебя остался тот же. Старческий. А сама ты — красавица писаная. Вот контраст и...

Она посмотрела на меня, потом перевела взгляд на свои руки. Поднесла их к лицу, потрогала щёки.

— Я себя не вижу, — напомнила она. — Я в зеркалах не отражаюсь. Так что ты для меня — единственное зеркало. Скажи честно, Андрюшенька, получилось?

— Получилось, бабушка, — сказал я уже серьёзно. — Ты в молодости была настоящая красавица. Я даже не ожидал.

Она улыбнулась. Тёплой, ласковой улыбкой. И даже старческий голос сейчас не казался таким уж странным.

— Это я себя так запомнила, — сказала она задумчиво. — В тот самый момент. Стою я у зеркала, причёсываюсь после сна . Сашеньке моему тогда третий месяц всего был. Я его в колыбельку положила, сама к зеркалу подошла, волосы расчёсываю. И вдруг слышу — смех! Тоненький такой, заливистый. Обернулась, а это Сашенька мой, отец твой, в колыбельке лежит, глазёнки открыл и смеётся. В первый раз в жизни. Счастье-то какое! Я тогда так обрадовалась, так сердце забилось... Вот этот момент и запомнила. И себя такой, молодой, счастливой, с распущенными волосами.

Она замолчала, глядя куда-то вдаль. Видимо, вспоминала.

Я смотрел на неё и думал: вот ведь как бывает. Бабушка. Родная бабушка. А выглядит — загляденье. И если бы не этот голос...

Стоп. Голос.

Я вдруг понял, что не хочу, чтобы она меняла голос. Потому что если голос тоже станет молодым и красивым, я могу... ну, мало ли что. Я мужик всё-таки, пусть и старый душой. А тело молодое, гормоны, наверное, играют. И сидит передо мной на кровати такая красавица, смотрит серыми глазами, улыбается...

Нет уж. Пусть голос остаётся старческим. Это будет мой якорь, мой тормоз, моя гарантия того, что я не наделаю глупостей.

— Бабушка, — сказал я. — А голос... голос у тебя так и останется?

— А что голос? — она прислушалась к себе. — Нормальный голос. Привычный.

— Привычный, — согласился я. — И очень родной. Ты его не меняй, ладно? Мне так спокойнее.

— Как скажешь, внучек, — кивнула она. — Ты у меня хозяин.

Она встала с кровати и подошла к окну. Солнечный свет пронизывал её насквозь, но теперь, в новом облике, это выглядело не жутко, а красиво , золотистое сияние, струящееся сквозь белое платье и белые волосы.

— Хорошо здесь, — сказала она. — Я это место всегда любила. Эта комната моей была, когда я молодой была. Потом Сашеньке отдала, когда он женился. А теперь ты здесь.

— А где ты жила, когда старой стала?

— В другой комнате, на первом этаже. Там теплее. И близко к кухне, — усмехнулась она. — Я в старости любила поесть.

Я рассмеялся.

— Бабушка, а расскажи про себя. Как ты жила? Как замуж выходила? Как с дедом познакомилась?

Она обернулась, глаза её заблестели.

— Ой, внучек, это длинная история. Хочешь, расскажу?

— Хочу, — сказал я искренне. — Очень хочу.

Она вернулась, села на край кровати. Я поджал ноги, уступая место.

— Ну, слушай, — начала она. — Родилась я в тысяча ...

И полился рассказ. Про её детство в небогатой дворянской семье, про смерть родителей, про то, как её взяли на воспитание дальние родственники. Про то, как в шестнадцать лет она встретила моего деда, Петра Ивановича Пустовалова. Про то, как он за ней ухаживал, как подарил первый платочек кружевной, как посватался.

— Красивый был, — говорила бабушка мечтательно. — Высокий, статный, глаза синие, как васильки. И дар у него был сильный, стихийный. Он мог грозу вызвать одним движением руки. Я как увидела ,так и пропала.

— А ты с даром была?

— Да, внучек. Дар чтеца у меня имелся, не такой сильный, как для службы в тайной канцелярии. Но ложь я распознавала хорошо. В нашем роду дары передавались, через поколение. У меня бабушка, рассказывали, что тоже чтицей была, а я вот тоже.Хоть и считался дар чтеца для женщины , как проклятье. Все же жена узнает, обо всех делах будет знать. Дед твой сначала сомневался, как же, дворянка с таким неженским, хоть и слабеньким даром, но вдруг этого хватит и она все мысли прочтет. А потом полюбил. Сильно полюбил. И женился, несмотря на всё.

— И долго прожили?

— Тринадцать лет, — вздохнула она. — Он в тридцать два умер, как все мужчины в роду. Проклятие. Я одна осталась с Сашенькой на руках. Ему тогда восемь лет было.

— И ты не вышла больше замуж?

— Нет, внучек. Не смогла. Любила я его сильно. Да и кто бы меня взял, вдову с ребёнком, с таким неженским даром, без приданого? Род наш тогда уже беднеть начал. Я уж как-то сама справлялась.

Она замолчала, глядя в окно.

— Ты молодец, бабушка, — сказал я. — Справилась, сына вырастила.

— Вырастила, — кивнула она. — А он тоже недолго прожил. Тридцать олин год. Проклятие.

Она повернулась ко мне.

— А ты, Андрюшенька, ты должен выжить. Ты должен род продолжить. Ты пустой, не как все. Может, на тебе проклятие не держится?

— Не держится, — подтвердил я. — Настасья сказала — чистый я.

— Вот видишь! — обрадовалась бабушка. — Значит, есть надежда.

Мы помолчали.

— Бабушка, — спросил я. — А что за проклятие? Откуда оно взялось? Мне МАрфа уже говорила, но я хочу все версии одного события слышать.

Она помрачнела.

— Старая история, внучек. Ещё при прапрадеде твоём началась. Из за бабки мужа моего. Красивая была, точно бесовка. А еще поговаривают, что обидел он кого-то из знахарей. Отказал в помощи, прогнал. А та знахарка сильная была, из древнего рода. Вот ее отвергнутый Пущин и приманил. Обычно говорят, если человек гнилой, то при ссоре вся эта гниль наружу то и покажется. Правильно говорят значит люди. Сошлись , значит, вместе два обиженных человека, сговорились.Она и наложила проклятие на всех мужчин Пустоваловых жить им не дольше тридцати трех лет лет. И с тех пор так и идёт.

Я усмехнулся, -похоже с воображением у Пущиных не очень, опять знахарку в виде Настасьи подослали.

— И никто не пытался снять проклятье? -вновь вернулся я к животрепещущей теме.

— Пытались. Знахарей звали, провидцев, даже к самим императорским стихийникам и знахарям ездили. Бесполезно. Сильное проклятие, на личной ненависти и обиде замешанное. Говорят, сама та ведьма его кровью своей запечатала, перед смертью не повинилась. Так и висит на роду.

Я задумался. Кровь, значит. Ритуал, самопожертвование. Это серьёзно.

— А если эту ведьму найти? Ну, не её саму, а потомков? Может, они снять могут?

— Нету потомков, — вздохнула бабушка. — Род тот вымер ещё при моей молодости. Последняя знахарка бездетной умерла. Некому снимать, родственников кровных из побочных ветвей пытались искать, но не вышло сначала, а потом со временем и вообще концов не найти.

— Значит, только если самому как-то...

— Только если самому, — согласилась она. — Но как? Ты пустой, ты магии не чувствуешь.

— Зато я умный, — усмехнулся я. — И из другого мира. У нас там такое... В смысле, такие способы были, что здесь и не снились.

— Какие способы? — заинтересовалась бабушка.

— Ну, например, — я задумался. — Если проклятие на крови держится, значит, надо кровь заменить. Или очистить. Или найти того, кто сильнее ведьмы был. Или по крови можно всех-всех родственников найти, начиная от древних предков. Обязательно кто-то да отыщется, и не один.

— Сильнее ведьмы, поиск по крови? — бабушка подняла брови. — Сильнее мог быть разве что сам Брюс. Но он давно умер.

— А ученики у него были?

— Были, наверное. Я не знаю, внучек, такие вещи обычно держат в тайне. Я ж в усадьбе всё больше сидела, при дворе не бывала с молодости, сплетен и расстановки сил, не знаю.

— Ладно, — сказал я. — Будем думать.

В дверь постучали.

— Батюшка, — голос Марфы. — Ты встал? Завтракать будешь?

— Буду, — крикнул я. — Сейчас иду.

Обернулся к бабушке, а её уже нет. Только лёгкое золотистое облачко тает в воздухе.

— Бабушка? — позвал я шёпотом.

— Здесь я, внучек, — раздалось у самого уха. — Всегда рядом. Иди завтракай. А вечером поговорим ещё.

Я улыбнулся, встал, потянулся. Хорошее утро, оказывается, бывает даже после встречи с привидением.

***

За завтраком Марфа хлопотала вокруг, подкладывала блины, наливала чай. Петруша крутился тут же с сытым и довольным лицом, небось только недавно уплетал кашу за обе щёки. Настасья пришла с каким-то отваром и настойчиво предлагала выпить "для укрепления духа".

— Ты вчера, княже, сам не свой ходил, — говорила она. — Бледный, задумчивый. Это от нервов. Выпей, легче станет.

Я отпил немного. Отвар был горьковатый, но пах травами — мятой, чабрецом, ещё чем-то.

— Спасибо, Настасья, — сказал я. — Помогает.

— Вот и славно, — обрадовалась она. — А я ещё принесу, если надо будет.

После завтрака я вышел на крыльцо. Утро было морозное, солнечное. Снег искрился, деревья стояли в инее, как в сказке. Я глубоко вдохнул холодный воздух, и голова совсем прояснилась.

— Хорошо, — сказал я вслух.

— Хорошо, — согласился голос бабушки у самого уха. — Я всегда любила это крыльцо. Здесь мы с Петром Ивановичем сидели вечерами, на звёзды смотрели, хорошо было, душевно.

— Бабушка, — сказал я тихо. — А ты можешь появляться, когда захочешь? Или только по ночам?

— Когда захочу, — ответила она. — Днём труднее, солнце мешает. Но если очень надо, могу и днем.

— А при других можешь появляться?

— Могу, — подумав, сказала она. — Но они меня не увидят. Только ты. Ты особенный.

Я кивнул. Особенный, значит. Пустой, но особенный, интересный парадокс получается. А может это и есть мой дар? Видеть то, что недоступно другому глазу. Я решил придержать пока эту догадку при себе. А то, мало ли, не хочу других обнадеживать, вон ведь, как все за меня переживают. Наверное князек то этот, Андрюшенька, и не плохой то парень был.

— Ладно, — сказал я. — Пойду по хозяйству посмотрю. Надо думать, как усадьбу поднимать.

— Иди, внучек, — благословила бабушка. — А я рядом.

Я пошёл по двору, размышляя о планах. Надо было решить столько проблем, что голова кругом шла. Долги, запущенное хозяйство, враждебные соседи, проклятие рода. И при этом я один, без дара во всеобщем понимании, без денег, без связей.

Но с бабушкой.

И с Марфой, и с Василем, Настасьей, Петькой, Кузьмой, Глашей и еще другими людьми, с кем я еще не успел познакомиться.

И я с головой на плечах, которая семьдесят семь лет копила опыт, знания и хитрость.

— Ничего, — сказал я себе. — Прорвёмся.

— Прорвёмся, — эхом откликнулась бабушка.

И я улыбнулся.

Глава 8. Как я ловил вредных насекомых

Утро началось с того, что я твёрдо решил: пора знакомиться с народом.

Вчера я облазил всю усадьбу, пересчитал все дыры в крыше, все щели в заборе, все сугробы, которые никто не чистил. Сегодня надо было понять, с кем я вообще имею дело. Кто эти люди, которые числятся за мной, за князем Пустоваловым, последним в роду?

Я позвал Петрушу.

— Петруша, — сказал я. — Дело есть.

Он явился мгновенно, как чёртик из табакерки. Весь такой внимательный, готовый услужить.

— Слушаю, княже!

— Сбегай-ка по всем дворам, — распорядился я. — И передай: через полчаса чтобы все были здесь. В большом зале. Собрание будет.

Петруша округлил глаза.

— Все, княже?

— Все, — подтвердил я. — Мужики, бабы, дети, старики. Все, кто в усадьбе живёт и на меня работает.

— А... а зачем? — робко спросил он.

— Познакомиться хочу, — усмехнулся я. — Я ж после болезни многих не помню. А вы тут мои подданные, как-никак. Надо знать, кто чем дышит, кто что умеет.

Петруша почесал затылок, но спорить не посмел. Поклонился и убежал.

Я же направился в большой зал, чтобы подготовиться к приёму.

***

Зал и правда был большой.

Я вошёл и присвистнул. Размером это помещение было как два танцевальных класса, если их объединить. Высокие потолки, огромные окна, заложенные ставнями, на стенах , следы от снятых картин и зеркал. Паркет, когда-то наверняка натёртый до блеска, сейчас был серым от пыли и местами провалившимся.

В одном углу громоздилась рухлядь: сломанные стулья, старые рамы, какие-то ящики. В другом стоял огромный камин, почерневший от времени. По стенам висели остатки штор, истлевшие, серые, похожие на привидения.

Запах здесь стоял соответствующий, сыростью, плесенью и запустением. Было видно, что сюда не заходили годами, а то и десятилетиями.

— Балы здесь, наверное, раньше гуляли, — пробормотал я. — Музыка, танцы, дамы в кринолинах...

— Бывало, — раздался голос бабушки у самого уха. — Я помню, как при Петре Ивановиче здесь приёмы давали. Вся губерния съезжалась. Свечи горели, музыка играла, дамы кружились...

Я обернулся. Бабушка стояла рядом — молодая, красивая, в бело-золотом сиянии. Но голос, как всегда, старческий.

— Красиво было, — вздохнула она. — А теперь вон что.

— Ничего, — сказал я. — Восстановим. И балы ещё погуляем.

— Ой ли? — усомнилась она. — Денег-то нет.

— Деньги будут, — твёрдо сказал я. — Были бы руки да голова.

Бабушка улыбнулась и растаяла. А я пошел отвечать на письмо Василя.

***

Прошло полчаса. Я вошёл в зал и огляделся.

В зале стояли, переминаясь с ноги на ногу, пять человек.

Пять.

Я пересчитал. Раз, два, три, четыре, пять. И всё.

— А где остальные? — спросил я.

Пять человек замялись, потупили взгляды. Один мужичок, с хитрым прищуром и жиденькой бородёнкой, выступил вперёд.

— А остальные, батюшка, сейчас придут. Наверное придут, — сказал он таким тоном, что сразу стало ясно: никто никуда не собирается.

Я почувствовал, как во мне закипает злость. Это что ж такое? Князь их вызывает, а они в носу ковыряют?

Но тут в дело вмешалась Марфа Ильинична.

Она стояла в дверях, наблюдая эту картину. Увидев, что народу всего пять человек, она поджала губы, метнулась в сторону и через минуту уже была на втором этаже, на большом балконе, который выходил прямо в сторону деревни.

— А ну, быстро в княжий дом, дармоеды! — загремел её голос по улицам. — Живо! Чтобы через пять минут все были здесь! А кто не придёт, я того от вечернего зеркала отключу! НА НЕДЕЛЮ!!!

Я аж вздрогнул от неожиданности. Такой мощи от обычно спокойной Марфы я не ожидал.

Но эффект был поразительный.

Через минуту за дверью послышался топот, гомон, скрип дверей. Двери в избах, видимо, распахивались с невероятной скоростью, и оттуда вылетали люди.

— От вечернего зеркала? — переспросил я у мужичка с прищуром. — Это чего такое?

Мужичок аж передёрнулся.

— Страшная угроза, батюшка, — сказал он шёпотом. — Очень страшная. Вечернее зеркало, это ж единственное развлечение. Там свет магический, картинки показывает, новости со всей губернии. А без него, сиди в темноте, как сыч.

Я присвистнул. Магическое телевидение, значит, существует и в простых деревенских домах.

— А кто его включает?

— Марфа Ильинична, — мужичок покосился на балкон, где Марфа стояла, уперев руки в бока. — Она ключ хранит. И если кто провинится, отключает. Страшное наказание, батюшка. Хуже порки.

Я усмехнулся. Вот это дисциплина! Хотя в моем мире детей за провинности тоже компьютеров и телефонов лишали.

Через пять минут зал заполнился народом. Люди входили, озирались, перешёптывались. Кто-то крестился на пустой угол, где раньше, видимо, иконы висели. Кто-то просто таращился на меня. Дети жались к матерям. Старики кряхтели, усаживаясь на лавки, которые Петруша с Кузьмой откуда-то притащили.

Я насчитал примерно тридцать человек. Не густо, но уже что-то.

— Все? — спросил я у Марфы, которая спустилась с балкона и встала рядом.

— Все, батюшка, кто есть, — кивнула она. — Сорок душ числится, но десять в городе на заработках, а остальные здесь.

Я кивнул, вышел в центр зала и поднял руку.

Народ затих. Смотрели на меня с любопытством, смешанным с опаской. Что этот молодой князь, который, говорят, после болезни головой тронулся, ещё выкинет?

— Здравствуйте, люди добрые, — сказал я. — Меня зовут князь Андрей Александрович Пустовалов. Я тут новый, можно сказать, после болезни многое забыл. Поэтому хочу с вами познакомиться поближе. Узнать, кто вы, чем занимаетесь, какие у кого проблемы.

Народ зашевелился, зашушукался.

— Давай так, — продолжил я. — Становитесь в ряд, и каждый по очереди будет называть имя, возраст и чем занимается. А я послушаю.

Люди переглянулись, но спорить не стали. Начали строиться в неровную линию вдоль стены.

— Ну, давай ты первый, — кивнул я на мужичка с прищуром, который первым заговорил.

Тот вышел вперёд, поклонился.

— Тихон я, батюшка. Тридцать один год. Пахать могу, в поле работаю, с лошадьми управляюсь. И плотничать умею немного.

— Хорошо, Тихон, — кивнул я. — Запомню.

Следующим вышел молодой парень, худой, длинноносый.

— Мишка я, княже. Двадцать лет. За скотиной смотрю, ухаживаю, лечу, если что. И доить умею, и корма запасать.

— Тоже дело нужное, — одобрил я.

Дальше вышла молодайка, круглолицая, с веснушками.

— Маша я, двадцать пять. Коров дою, коз, птицу кормлю, яйца собираю.

Я кивал, слушая эти простые, житейские умения. Люди говорили, а я понимал, что без них никак. Это основа хозяйства. Без пахаря не будет хлеба, без скотника — молока, без доярки — масла и сыра.

Следующей вышла женщина... и я замер.

Потому что у неё на лбу была... штука.

Странная такая штука. Круглая, размером сантиметров пять в диаметре, телесного цвета, плотно прилегающая ко лбу. И похожа она была на улитку. На большую, жирную улитку без панциря, которая присосалась к коже и, кажется, шевелилась.

— Татьяна я, — представилась женщина. — Тридцать пять лет. Масло делаю, творог, сметану. Могу сыр варить, если молоко есть.

Она говорила, а я смотрел на эту улитку и не мог отвести взгляд. Она что, не чувствует? Ей не мешает? Или это мода такая местная? Украшение?

Улитка шевельнулась. Женщина поморщилась, чуть дёрнула головой, но продолжала стоять.

Я почувствовал, что больше не могу это терпеть. Что-то внутри меня взбунтовалось. Я шагнул к Татьяне, протянул руку и просто снял эту гадость с её лба.

Улитка была тёплая, скользкая, противная на ощупь. Я отшвырнул её в сторону, а сам посмотрел на женщину.

И тут произошло чудо.

Татьяна прямо на глазах изменилась. Лицо, которое казалось серым и усталым, посветлело. Глаза, до этого мутные, прояснились. Она слегка помотала головой, как человек, который долго был в полусне и наконец проснулся.

— Ой, — выдохнула она. — Легко-то как!

Но радость была недолгой.

Улитка, которую я отшвырнул, вдруг подпрыгнула в воздухе, описала дугу и снова присосалась ко лбу Татьяны. Точно на то же место.

— Ай! — вскрикнула женщина, схватившись за голову.

— Что случилось? — спросил я.

— Голова, — простонала она. — Голова третий день болит, не переставая. Вот вы что-то сделали рукой, она перестала, а теперь опять... ой, не могу...

Я, не раздумывая, снова снял улитку. Женщина облегчённо вздохнула, но через минуту тварь снова вернулась на место.

— Да что ж такое! — воскликнул я.

Народ обступил нас плотным кольцом. Все таращились на меня, на Татьяну и перешёптывались. Я чувствовал на себе десятки любопытных глаз.

Я разозлился. В очередной раз оторвав гадину от Татьяниного лба, я заорал на неё:

— Вали туда, откуда пришла!

И швырнул улитку на землю.

Улитка подпрыгнула... и скрылась где-то среди людей. Я не видел, куда именно, но почувствовал она больше не вернется к Татьяне.

— Ага! — завопил я, тыча пальцем в толпу. — Значит, это сделал кто-то из вас!

Народ загудел. Люди заозирались, начали отодвигаться друг от друга, подозрительно оглядывая соседей.

— А ну, в круг все встали! — скомандовал я. — Быстро!

Никто не понял, что за игры такие весёлые затеял молодой князь, но любопытство и страх пересилили. Люди зашевелились, начали строиться в круг вдоль стен, освобождая центр зала. Через минуту в центре остались только я и Марфа Ильинична, которая смотрела на происходящее с круглыми глазами.

— Так, — сказал я, оглядывая собравшихся. — Поднимите руку, у кого ещё что-нибудь болит!

Народ замялся, но через несколько секунд одна рука всё-таки поднялась. Женщина лет сорока, в сером платке, несмело вытянула руку.

— У меня, батюшка, — сказала она. — Затылок. Третью неделю ломит, покоя не даёт. Я уж и травы пила, и примочки делала, не помогает.

— Подойди-ка сюда, — позвал я.

Она подошла, робко, бочком. Я обошёл её, заглянул за спину, откинул платок... и охнул.

В волосах у неё, на затылке, сидела гусеница. Жирная, зелёная, длиной сантиметров десять. Она извивалась, зарываясь в волосы, и женщина, кажется, даже не чувствовала.

— Да что же вы за собой не следите-то?! — воскликнул я. — Про гигиену не слышали?! Она с улиткой на лбу ходит, ты с гусеницей в голове! Тьфу!

— Кто с гусеницей? — не поняла женщина. — Нету там ничего, батюшка.

— Как нету? — удивился я. — Вот же! — и показал пальцем.

— Да нет ничего, — повторила Марфа, подходя ближе и вглядываясь в затылок женщины. — Чисто там.

Я замер.

— Ты не видишь?

— Не вижу, батюшка. Ничего там нет.

Я посмотрел на женщину, на Марфу, на толпу. Люди смотрели на меня с возрастающим удивлением и, кажется, начинались побаиваться.

А гусеница тем временем шевелилась, явно наслаждаясь жизнью.

Я протянул руку и снял её. Просто взял пальцами и стряхнул на пол.

— Ой! — женщина схватилась за затылок. — Прошло! Батюшка, прошло! Ломоту как рукой сняло!

— Рано радуешься, — сказал я, не спуская глаз с гусеницы.

Она полежала на полу минуту, потом подпрыгнула и полетела обратно к женщине. Я перехватил её в воздухе, сжал в кулаке.

— Куда? — прошипел я. — Я тебе сказал, вали туда, откуда пришла!

Разжал кулак. Гусеница взлетела, покружилась над толпой и вдруг прилепилась к юбке низенькой черноволосой девушки, стоявшей в самом углу.

Девушка вздрогнула, посмотрела вниз, но, видимо, ничего не увидела.

— Ага, — сказал я тихо. — Вот ты где.

Все взгляды обратились на черноволосую.

Девушка была маленькая, худенькая, лет семнадцати-восемнадцати. Одета бедно, но чисто. Волосы чёрные, заплетены в косу, лицо бледное, глаза большие, испуганные. Она смотрела на меня с ужасом, прижимая руки к груди.

— Ты, — сказал я, подходя к ней. — Как тебя зовут?

— В..Василиса, — пролепетала она. — Княже, я ничего не делала! Я не знаю, что это!

Гусеница на её юбке шевелилась, явно пытаясь спрятаться в складках ткани.

— А ну-ка, — сказал я. — Сними это.

— Что снять, княже? — не поняла она.

— Гусеницу с юбки сними.

Она посмотрела вниз, похлопала по юбке.

— Нет там ничего, княже. Вы что?

Я вздохнул, наклонился и сам снял гусеницу. В этот раз я не стал её швырять, а просто держал в руке, рассматривая.

— Интересная штука, — сказал я. — Никто, кроме меня, её не видит. А она людям болезни приносит. И перелетает от одного к другому, От тебя, девочка, прилетает.

— Нечисть это, батюшка, — подала голос Настасья, которая тоже была в толпе. — Порча это. Наслана на людей.

— Порча, значит, — кивнул я. — И кто же её наслал?

Я обвёл взглядом толпу. Люди замерли, боясь пошевелиться.

Гусеница в моей руке вдруг задёргалась, пытаясь вырваться. Я сжал покрепче.

— Василиса, — сказал я. — Ты знаешь, что это такое?

— Не знаю, княже, — прошептала она. Глаза у неё были честные-пречестные. Но что-то в них мелькнуло. Страх? Нет, не просто страх. Что-то ещё.

Я подошёл к ней вплотную.

— Смотри мне в глаза, — сказал я тихо.

Она подняла взгляд. Глаза у неё были тёмные, глубокие, и в них плясали искорки. Странные такие искорки, нехорошие.

И тут гусеница в моей руке рванулась с такой силой, что я разжал пальцы. Она взлетела, покружилась и снова прилепилась к Василисе — на этот раз к плечу.

— Интересно, — сказал я. — Очень интересно.

— Княже, — вдруг подала голос Татьяна, та, что с улиткой была. — А я вспомнила. С Василиской то мы недавно поцапались, она у проезжего торговца ленту хотела купить, да денег мало было. Она с ним долго торговалась, да мне та лента по душе пришлась, так я ее и купила, у меня то деньги были. А потом, как домой пришла, так у меня как раз голова и разболелась.

— И у меня, — подхватила женщина с гусеницей. — Она ко мне на той неделе заходила, молока попросила для матери больной. Я дала ей молоко, куда мышь упала, просто так же дала, а потом затылок и заломило.

— Василиса, — сказал я строго. — Что скажешь?

Девушка побледнела ещё сильнее, задрожала. Глаза забегали.

— Не я, княже! Не я! — залепетала она. — Это... это не я!

— А кто?

— Я не знаю! Не знаю!

Гусеница на её плече зашевелилась активнее, как будто почувствовала опасность. Я протянул руку, чтобы снять её, но Василиса вдруг отшатнулась.

— Не трогайте меня! — выкрикнула она. И в голосе её появилось что-то новое, не страх, а злость.

— Почему? — спросил я спокойно.

Она молчала, тяжело дыша. Люди вокруг зашумели.

— Ведьма она! — крикнул кто-то из толпы. — У неё прабабка знахаркой была, а она, говорят, по тёмной части пошла!

— Точно, ведьма! — подхватили другие. Гомон нарастал

— Тихо! — рявкнул я. — Разорались! Без вас разберусь.

Народ удивленно затих.

Я снова посмотрел на Василису. Девушка стояла, вжав голову в плечи, и дрожала. Гусеница на её плече теперь не шевелилась, как будто замерла.

— Василиса, — сказал я уже мягче. — Я не буду тебя наказывать. Но ты должна сказать правду. Это ты наслала порчу на людей?

Она подняла на меня глаза. В них стояли слёзы.

— Может и я, княже, — прошептала она. — Я. Но я сама не знаю, как так получается! А тут так обидно было и с лентой этой, и с молоком, мамушка болеет постоянно зимой, здоровье слабое, я одна , за двоих тружусь, денег не хватает, я бы заплатила потом, я всегда плачу, а тут молоко с мышью, такая меня злость-обида одолела на этих баб.

— Что ты делала? — спросил я. — Рассказывай.

— Я... я просто подумала, — всхлипнула Василиса. — что бы они получили по заслугам, и вот она как обернулось.

— На всех так думала?

— На многих. Кто обижал меня На Татьяну, на Агафью, на Петрушу... на вас, княже, тоже пробовала только что, но на Вас не вышло. У вас преграда какая-то.

Я усмехнулся. Опять значит подтверждение, что он меня все отскакивает и не переходит, вот ее гадости , я оказывается просто голыми руками снимал по незнанию.

— И давно ты такая?

— С год и месяц, княже. Простите меня, простите! — она упала на колени, зарыдала. — Я не хотела! Я просто хотела справедливости!

Я смотрел на неё и думал. Это же какая удача сейчас подвернулась. Еще одна знахарка в моих владениях! Конечно злая на весь мир, но при должном воспитании и работе, думаю оттает девушка и будет работать только для пользы людям.

— Встань, — сказал я.

Она поднялась, вытирая слёзы.

— Где ты живешь?

— В доме у леса.

— с матерью?

— да, княже. Совсем больная она, еле ходит.

Я кивнул, обернулся к Петруше.

— Петруша, сходи с Василисой до ее дома, посмотри, чем помочь можно там, и сразу мне доложи.

Василиса ахнула.

— Княже! Правда? Вы не прогоните? Вы не накажете?

— Не накажу и не прогоню, — сказал я. — Но с условием: будешь работать на меня, пойдешь в ученицы к бабке Настасье. И больше никаких порч. И поможешь снять то, что на людей навела.

— Сниму, княже! Всё сниму! Спасибо вам!

Она снова упала на колени, но я её поднял.

— Хватит на коленях ползать. Ступай к матери своей. И эту гадость свою забери, — я кивнул на гусеницу, которая всё ещё висела на её плече. — Разбирайся с ней сама.

Ульяна провела рукой по плечу, и гусеница исчезла. Испарилась, как не было.

— Наталья, — позвал я женщину с гусеницей. — Голова прошла?

— Прошла, батюшка, — удивлённо сказала она. — Совсем прошла. И легко так стало.

— Татьяна, у тебя как?

— И у меня прошло, — Татьяна улыбнулась. — И свет в глазах. Спасибо вам, княже.

Я обвёл взглядом зал. Люди смотрели на меня по-новому. Не как на молодого дурачка, а с уважением. Даже с восхищением.

— Так, народ, — сказал я. — Знакомство наше, выходит, удалось. Теперь слушайте сюда. Я буду наводить здесь порядок. Буду восстанавливать усадьбу, хозяйство, земли. Работы много. Кто будет работать, того и кормить буду, и одевать, и защищать. Кто будет лениться или пакостить выгоню. Всё понятно?

— Понятно, княже! — грянул хор.

— Тогда по домам пока. Завтра с утра, всем быть на дворе. Будем смотреть вашу работу. Всё, свободны.

Народ повалил к выходу, оживлённо переговариваясь. Я слышал обрывки фраз: "Князь-то наш не так прост", "Порчу увидел и оторвал, разве такое бывает...", "Видать, добрый", "Не добрый, а справедливый, и дар то у него есть , оказывается!"...

Когда зал опустел, я опустился на лавку и выдохнул.

— Устал? — спросила Марфа, подходя.

— Есть немного, — признался я.

— А молодец, батюшка. Хорошо с народом говорил. По-людски. А с Васькой вообще удача то какая! Теперь люди, как прослышат, что у нас тут две знахарки живут, во всей губерни народ сюда повалит! А это деньги! И за постой будем брать и за еду.

— Да, я тоже подумал, что это удача, Марфа Ильинична.

Она улыбнулась и ушла.

Я остался один. Вернее, не один, потому что в углу зала затеплилось бело-золотое сияние.

— Молодец, внучек, — сказала бабушка. — Правильно решил. Девку не обидел, людей успокоил. Так и надо.

— Бабушка, а ты можешь про Василису узнать поподробнее, что за девушка, как живет, как к ней подход найти, чтобы работала лучше?

— Могу, — сказала она. — узнаю. Не бойся.

Я потянулся.

— Пойду отдохну, книгу прочту или в зеркало гляну. Что-то устал я от сегодняшнего дня.

— Иди, внучек. Я рядом.

Я вышел из зала, а бабушкино сияние ещё долго теплилось у меня за спиной, охраняя мой покой.

Глава 9. Финансовый кризис и маркетинг по-пустоваловски

Утро началось с того, что Петруша влетел в мою комнату без стука.

— Княже! — заорал он с порога. — Письмо пиликает!Я посмотрел, это от техников! Надоело ходить до ветру и на морозе!

Я подскочил на кровати, едва не свалившись. Сердце колотилось где-то в горле. В прошлой жизни, в моём мире, письма приносили только с плохими новостями, от налоговой, от врачей, от ЖКХ. Здесь, видимо, традиция сохранилась.

— Давай сюда, — прохрипел я спросонья.

Петруша притащил письмо, то есть дощечку на которой высвечивалось письмо с казенным штампом. Обычный такой формат, витиеватая, светящаяся синим печать с каким-то вензелем. Я нажал палочкой на слово "открыть" и начал читать.

С каждой строчкой настроение падало ниже плинтуса.

Письмо было написано витиеватым канцелярским языком, но суть сводилась к простой мысли: «Дорогой князь, ваша заявка на ремонт канализационной системы принята к рассмотрению, однако в связи с аномальными морозами и большим наплывом заказов вынуждены сообщить, что прибытие нашей бригады откладывается еще на две недели. Приносим извинения за доставленные неудобства».

Я перечитал ещё раз. Между строк чётко читалось: «Не нравится,плати, а не хочешь платить, так жди».

— Зараза, — выдохнул я.

— Что там, батюшка? — заглянул через плечо Петруша.

— Откладывают, — ответил я. — На две недели еще.

Петруша побледнел.

— На две недели? А как же мы? У людей в домах уже... ну, это... того...

Он красноречиво покрутил рукой в воздухе. Я и без слов понял. Канализация в усадьбе была общей. От дома князя трубы вели в огромный септик, но и от домов работников тоже. И когда засорилось главное, у всех всё тоже встало. Люди уже который день мучились, пользовались ведрами и прочими допотопными способами, и терпение их подходило к концу. я каждый день выслушивал жалобы то от одного, то от другого двора.

— Две недели, — повторил я. — Это не вариант.

Я открыл новый бланк, взял палочку. В моём мире я печатал на компьютере, но здесь приходилось осваивать каллиграфию. Получалось пока коряво, но читаемо.

Написал коротко: «Уважаемые господа техники. Сколько стоит ускорить визит?»

Отправил письмо и стал ждать результатов. Все работало как наша электронная почта, только без интернета, а по каким то неведомым мне технологиям.

Ответ пришёл через час.

Я опять нажал на кнопку, прочел и присвистнул.

«Уважаемый князь Пустовалов! Ускорение визита возможно при условии полной предоплаты работ. Стоимость выезда бригады техников в вашу усадьбу составит 15 рублей золотом, или 60 рублей серебром, или 240 рублей бумажными деньгами. С уважением, Московская гильдия техников».

— Ничего себе аппетиты, — пробормотал я.

240 рублей бумажными. Это при том, что у нас, по данным вчерашней инвентаризации, было всего...

— Марфа! — крикнул я.

Экономка явилась через минуту.

— Звали, батюшка?

— неси расходную нашу тетрадь, Марфа Ильинична. Разговор серьёзный.

Когда экономка вернулась, то села напротив, сложила руки на коленях.

— Сколько у нас денег?

Она вздохнула, достала из кармана фартука тетрадку, полистала.

— Пятьсот рублей бумажными, батюшка. До конца весны должны протянуть, если экономить.

— А долги?

— Долгов, батюшка, — она замялась, — полторы тысячи серебром, то есть шесть тысяч бумажными или триста семьдесят пять рублей золотом. Кредиторы захаживают регулярно, проценты капают. Сумма вроде уменьшается, а проценты растут. Круговая порука, батюшка.

Я застонал. Классическая долговая яма. Чем больше отдаёшь, тем больше должен.

— За что мы уже заплатили?

— За электричество до конца зимы уплачено. За зеркало тоже. За почту. Запасы еды есть, своих продуктов хватит. Но работникам платить надо, налоги скоро...

— Понял, — перебил я. — Понял. Значит, денег мало.

— Мало, батюшка. Очень мало.

Я встал, прошёлся по комнате. В голове крутилась мысль из моего прошлого, из девяностых, когда я тоже выживал как мог. Тогда один умный человек сказал мне: «Чтобы что-то купить, надо что-то продать. А чтобы продать, надо иметь то, что нужно другим».

— Что у нас есть, Марфа? Что можно продать?

Она задумалась.

— Да ничего особенного, батюшка. Земли заложены, лес тоже, драгоценности фамильные тоже. Утварь старая, никому не нужная. Книги разве что, но книги жалко, батюшка твой собирал...

— Книги не тронем, — отрезал я. — Что ещё?

— Еда, — вдруг сказала она. — Запасы у нас большие купорок.

Я остановился.

— Какие запасы?

— А пойдёмте, покажу, — Марфа встала.

***

Погреб оказался огромным. Я и не знал, что под усадьбой такие катакомбы.

Мы спустились по каменным ступеням, Марфа повернула выключатель атмосферного электричества, и я ахнул.

От пола до высокого потолка стояли стеллажи. Рядами, как в библиотеке, только вместо книг, банки. Тысячи банок. Огурцы, помидоры , я , по началу,удивился, что они здесь есть, кабачки, патиссоны, квашеная капуста в больших бочках, мочёные яблоки, варенье: вишнёвое, малиновое, смородиновое, яблочное, грушёвое, какое-то экзотическое из того, чего я даже не знал.

— Ничего себе, — выдохнул я. — Это сколько ж лет заготавливали и хранили?

— Да сколько себя помню, — пожала плечами Марфа. — Матушка твоя ещё начинала. Потом бабушка. А уж я продолжаю.

— Зачем столько?

Марфа посмотрела на меня с удивлением.

— Как зачем, батюшка? А вдруг война? Голодный год? Эпидемия? Запасы, это безопасность.

— Давно война была?

— Да уж лет сто, как закончилась, — Марфа наморщила лоб. — Первая мировая, говорят. А с тех пор тихо.

— Сто лет, — повторил я. — Марфа, сто лет войны не было. А запасы копятся.

— А вдруг? — упрямо сказала она.

Я усмехнулся. Крестьянская психология. Запасать на случай апокалипсиса. В моём мире такие же бабки, и прочите выживальщики, скупали гречку и спички.

— Ладно, — сказал я. — Давай прикинем. Сколько банок нам надо, чтобы прокормиться до лета, пока новый урожай не поспеет?

Марфа зашевелила губами, загибая пальцы.

— Ну, если по-честному, батюшка... сотни три огурцов, сотни две помидоров, капусты бочек пять, варенья... ну, банок сто...

— А сколько всего?

— Тут, почитай, тысячи четыре будет, — Марфа обвела рукой стеллажи.

— Четыре тысячи банок, — присвистнул я. — А нужно нам семьсот примерно. Остальное будем продавать.

Марфа ахнула.

— Продавать? Зачем? А вдруг...

— Марфа, — перебил я. — Войны не было сто лет. Не будет и в этом году. А деньги нам нужны сейчас. Или мы хотим утонуть в дерьме?

Она покраснела, но спорить не стала.

— Только, батюшка, — робко сказала она. — На рынке наши продукты много не выручат. Менялы цену сбивают, перекупщики вообще за копейку купят. Себе дороже везти.

— А мы и не повезём на рынок, — усмехнулся я. — У меня другой план.

***

План родился быстро. В моём мире я был журналистом, а журналисты умеют продавать что угодно, от зубной пасты до политиков. Здесь, в этом мире, я надеялся, что, законы маркетинга работали так же.

Я изучил карту Московской губернии. Наша усадьба располагалась где-то в районе, который в моём мире назывался Обнинском. Здесь это был город Самсонов, крупный областной торговый центр, судя по карте. Рядом с нами были земли и имения Пущиных, Пустоваловых (наша), Пяткиных и Белкиных (семейство Василя). До Самсонова, всего пара часов на санях.

А в Самсонове, как выяснилось из справочника, который нашёлся в библиотеке, было аж сто двадцать таверн, кабаков и ресторанов. Сто двадцать! Это ж неплохой рынок сбыта!

— Марфа, — сказал я. — У нас есть справочник с адресами всех этих заведений?

— Есть, батюшка. Только зачем?

— Писать письма будем, — усмехнулся я. — Коммерческие предложения.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего, но спорить не стала.

***

Следующие два часа я писал и рассылал.

Сто двадцать писем. Первое от руки. Остальное множил путем копирования, да, тут эта функция тоже была! Я вывел стандартное: «Уважаемые господа! Предлагаем вашему вниманию продукцию высшего качества из родового имения князей Пустоваловых. Огурцы, помидоры, капуста, варенье, всё заготовлено с душой и по старинным рецептам. Особенность нашего предложения: товар заговорён сразу двумя знахарками для длительного хранения и усиления вкуса и здоровья. Готовы к оптовым поставкам, обсуждаем цены индивидуально».

Дважды заговорённые продукты. Это был мой козырь. В этом мире знахари умели заговаривать еду, чтобы дольше хранилась, чтобы вкуснее была, чтобы полезнее. На женское здоровье, на мужскую силу, от сглаза и порчи, на удачу и тд. Но заговор от одной знахарки стоил денег. А от двух, редкость. И если Настасья и Василиса согласятся...

Василиса обучалась быстро и с охотой. После того, как я дал ее маме лекарств, еды, отдал распоряжение законопатить всю избу от сквозняков, и подарил пару теплых одеял, она готова была на многое. А главное дар у неё был сильный, намного сильнее, чем у Настасьи. Две знахарки в одной усадьбе ,это сила.

Я отправил письма. и приготовился к долгому ожиданию.

Ответы начали приходить в это же день.

Из ста двадцати отосланных мною писем ответили пятьдесят. Десять из них были насмешливыми, мол, какой-то захудалый князёк лезет со своими соленьями, когда в округе своих полно, и пусть не брешет про двух знахарок, такое даже в столице большая редкость. Но сорок выразили желание поговорить по зеркалу.

Сорок потенциальных клиентов. Это уже серьёзно.

— Настасья, Василиса, — позвал я. — Есть работа.

***

Первые переговоры были мукой.

Я подключил зеркало, большое, в золочёной раме, которое висело в гостиной. Настроил на нужный адрес. В зеркале поплыла дымка, а потом появилось лицо, толстое, красное, с маленькими глазками. Типичный трактирщик.

— Ну, давай, князь, показывай товар, — пробасил он.

Я подозвал Настасью. Она подошла, бледная, дрожащая, в одной руке она держала банку с огурцами, а другой вцепилась в подол.

— Это наша знахарка, — представил я. — Настасья. Тридцать лет практики.

Настасья что-то промычала, глядя в пол. Трактирщик смотрел на неё с сомнением.

— А заговор? — спросил он.

Я положил руку на банку с огурцами, сделал пасс. Настасья, вспомнив инструкцию, тоже положила руку и что-то прошептала. Банка слабо засветилась.

— Дважды заговорено, — сказал я. — Первый раз вот Настасьей, второй раз уже другой нашей знахаркой. Усиленный эффект.

Трактирщик прищурился.

— Покажи вторую.

Я позвал Василису. Та вошла, гордо подняв голову, но когда увидела зеркало, замялась, спряталась за мою спину.

— Стесняются, — объяснил я. — Деревенские, к зеркальному общению не привыкли.

Трактирщик хмыкнул.

— Ладно, князь. Сколько хочешь?

Я назвал цену. Он покрутил носом, поторговался, но в итоге согласился. Первый заказ на пятьдесят банок ассорти, потом больше, если продукт окажется стоящим.

Когда зеркало погасло, Настасья выдохнула и села на лавку.

— Всё, батюшка? Я больше не могу. У меня сердце сейчас выскочит.

— Можешь, можешь, — успокоил я. — Это только первый. Будет ещё много.

К третьим переговорам Настасья освоилась.

Она уже не прятала глаза, а смотрела прямо в зеркало, даже улыбалась. Щербатый рот растягивался в широкую улыбку, и от этого трактирщики почему-то проникались доверием.

— Настасья, ты чего лыбишься? — спросил я после очередного сеанса.

— А чего, батюшка? Они ж люди хорошие, платят хорошо. Пусть видят, что мы добрые.

Василиса вела себя иначе. Она быстро поняла, что её молодость и красота, это тоже товар. На пятых переговорах она уже не пряталась за мою спину, а выходила вперёд, скромно играла своей пышной косой, бросала лукавые взгляды на приказчиков по ту сторону зеркала.

— А это кто? — спросил какой-то молодой трактирщик, чуть не вывалившись из зеркала.

— Наша вторая знахарка, Василиса, — представил я. — Сильный дар, между прочим.— Красивая, — выдохнул трактирщик. — Я беру сто банок. Только пусть она лично заговор делает.

Василиса стрельнула глазами, улыбнулась и кивнула.

Я подумал: "Эх, батюшка, товарный вид это сила". В моём мире маркетологи за такие штуки душу бы продали.

К десятым переговорам мы работали как слаженная команда. Я вёл переговоры, называл цены, обсуждал объёмы. Настасья создавала образ "народной бабушки-знахарки", показывая, что простая, добрая, но с даром. Василиса играла роль "молодой ведьмы", загадочной, красивой, опасной.

— Дважды заговорено, — вещал я в зеркало. — Это значит, что продукт хранится в два раза дольше, вкус становится насыщеннее, а ещё, он привлекает удачу. Знахари подтвердят.

Настасья важно кивала. Василиса делала таинственное лицо.

Клиенты клевали.

***

Из сорока переговоров девять закончились сделками.

Девять местных трактиров, кабаков и ресторанов захотели нашу продукцию. Кто-то взял по пятьдесят банок, кто-то по сто, один богатый ресторан заказал сразу пятьсот, у них, видимо,тоже были свои понятия о запасах.

Мы договорились о поставке. Товар мы сами должны были доставить в Самсонов, на торговую площадь, а оттуда уже все заберут курьеры из заведений. Удобнее и не придумаешь.

— Предоплата половина от стоимости, — сказал я каждому из девяти. — Только так.

— А если обманешь? — спросил один трактирщик, самый подозрительный.

— Я князь, — ответил я гордо. — Слово дворянина. И потом, не забывай, милейший, у меня две знахарки. Они на тебя такую порчу нашлют, что твои же огурцы скиснут прямо на полке.

Он подумал и согласился.

И уже к вечеру на письмо посыпались электронные векселя. Специальные деньги, которые можно было обналичить в любом банке. Я смотрел на них и не верил глазам.

Триста пятьдесят рублей.

Бумажных, правда, не золотом. Но триста пятьдесят!

— Марфа! — заорал я. — Иди сюда!

Она прибежала, увидела векселя, всплеснула руками.

— Батюшка! Это ж сколько? неужто прямо получилось?

— Продали, Марфа. Наши огурчики-помидорчики.

— Господи, — она перекрестилась. — А я-то боялась, что зря запасы...

— Не зря, — усмехнулся я. — Всё пригодилось.

Я взял 240 рублей, отсчитал аккуратно, и перевел техникам по указанным реквизитам, с пометкой , "Полная предоплата, жду сегодня". Ничего сложного.

— Петруша! — крикнул я. — Готовься и расскажи остальным, сегодня нас всех ждет теплая уборная!

Петруша умчался.

И через час пришёл ответ: «Бригада выдвигается. Прибудет в течение двух часов».

***

К вечеру в усадьбе было столпотворение.

Приехали техники, всего пять человек в странных комбинезонах, с кучей инструментов, похожих на помесь средневековых орудий и магических приборов. Они долго ковырялись в яме, что-то колдовали, ставили какие-то скобы, проводили трубы.

Я стоял рядом среди толпы любопытных, наблюдал, запоминал.

— Князь, — подошёл ко мне старший, лысый мужик с умными глазами. — Мы тут починили, но вообще система старая, скоро опять может засорится и прорвать, но уже в другом месте. Рекомендую полную замену.

— Сколько стоит? — спросил я.

— Тысяча рублей.

Я присвистнул.

— Пока почините это. А о замене поговорим через год.

Он пожал плечами и вернулся к работе.

А через два часа всё было готово.

Я прошёл по дворам, заглянул в каждый дом. Везде люди улыбались, крестились, благодарили. В уборных журчала вода, работали сливы,магическая канализация функционировала.

— Княже! — крикнул Петруша, выскакивая из своей каморки. — Работает! Всё работает!

— Ну и славно, — улыбнулся я.

Вечером мы сидели в гостинной — я, Марфа и Петруша, Марфа накрыла стол:пироги, чай, варенье из тех самых запасов, которые мы не продали.

— За успех, — поднял я кружку с чаем. — За нашу победу.

— За князя! — подхватил Петруша.

Все заулыбались.

А я смотрел и думал: вот она, моя команда. Экономка, работник, две знахарки. И бабушка рядом, невидимая, но родная.

С такими людьми не пропадёшь.

Глава 10. Визит "вежливости"

Утро началось с того, что Настасья и Василиса устроили конвейер.

Я вышел во двор и замер, любуясь картиной. На длинных столах, сколоченных из досок, рядами стояли многочисленные банки. Огурцы, помидоры, кабачки, варенье, то есть всё, что мы вчера отобрали для продажи. Сотни банок, если не тысяча.

Настасья сидела с одной стороны, Василиса с другой. Перед каждой лежал список пожелания заказчиков.

— Этой банке, удачу в торговле, — бормотала Настасья, водя руками над стеклом и потом ставя на ней пометку. — Этой долгое хранение. Этой чтобы вкус ярче был. Этим огурцам силушку мужицкую. Этому варенью клубничному от истерик женских да покладистости на ложе.

Банки слабо светились, принимая заговор. Потом переходили к Василисе, та добавляла свой наговор.

— А этой, — Василиса стрельнула глазами в мою сторону, — чтобы тот молодой трактирщик в Москве спал и видел наши огурцы.

Я усмехнулся. Маркетинг есть маркетинг. Даже в этом мире. А Василиска-то , девчонка не промах, хитрая, далеко пойдет. Пригляд за ней нужен.

Петруша с Тихоном, крепким но медлительным мужиком, грузили заговорённые банки в сани. Работали осторожно, как с хрусталём, ведь каждая банка на вес золота, в прямом смысле.

— Осторожнее, — покрикивал я. — Разобьёте, все из вашего жалованья вычту. возьмите ветошь потолще, проложите между банок получше!

— Да мы аккуратно, княже, — отозвался Петруша, бережно укладывая очередную партию.

Марфа суетилась рядом, пересчитывала, записывала, сверялась со списками.

— Восемьсот тридцать две банки, — доложила она. — По четыре заведения уже готовы. Ещё пять ждут.

— Отлично, — кивнул я. — Как закончите с этими, начнёте следующие.

Я отошёл в сторонку, достал из кармана зеркальце маленькое, карманное, для связи. Настроил на Василя Белкина.

Через минуту в зеркальце появилось лицо друга.

— Василь, привет, — сказал я. — Как сам?

— Андрей! — обрадовался Василь. — Ты как? А то до сих пор слухи ходят, что ты того...

— Живее всех живых, — усмехнулся я. — Слушай, дело есть. Товар надо сопроводить со мной сегодня. Много товара. Возьмёшься?

— А то! — Василь аж подпрыгнул. — Я за любое мероприятие, кроме голодовки! Скукотища здесь, князь, сил нет. Одни маменькины причитания, да батюшкины наставления, И как же я без них то в Москве выжил, непонятно, право... А тут ты со своим товаром. Что везёшь?

— Соленья, варенья. Заговорённые, дважды.

— Ого! — Василь присвистнул. — Это серьёзно. Давай, помогу. Жди, часа через два подъеду. — Договорились, — кивнул я. — как раз часа через два-три и планируем все закончить.

— Жди!

Зеркальце погасло. Я убрал его в карман и пошёл смотреть, как идёт погрузка.

Работа кипела. Настасья и Василиса вошли в раж, банки светились одна за другой, Петруша с Тихоном едва успевали грузить. Марфа носилась с тетрадкой, записывая каждую партию.

— Хорошо идёт, — сказал я, подходя.

— Ещё бы, — отозвалась Марфа, не отрываясь от записей. — Если так дело пойдёт, мы все долги за полгода закроем.

— Посмотрим, — улыбнулся я. — Главное не останавливаться.

Я вышел на крыльцо, чтобы не мешать. Присел на перила, залюбовался картиной. Солнце поднималось над лесом, снег искрился, люди работали слаженно, как хорошая и слаженная годами бригада. Хорошо. Спокойно. Правильно.

Я уже начал расслабляться, как вдруг заметил вдалеке точку. Точка приближалась, росла, превращалась во всадника.

Чёрная лошадь. Чёрный плащ. Чёрная шапка.

— А это ещё кто? — пробормотал я.

Всадник подъехал ближе. Я разглядел его. Это был молодой человек, лет двадцати — двадцати пяти, не больше. Брюнет, с тоненькими щегольскими усиками, которые, видимо, должны были придавать ему солидности, но выглядели скорее комично. Лицо довольно привлекательное, правильные черты, яркие глаза, но было в нём что-то такое... неприятное. На генетическом уровне, что ли. Как будто природа создала красивую оболочку, но забыла вложить внутрь душу.

Всадник спешился у ворот, бросил поводья подбежавшему Петруше и направился ко мне.

И тут за спиной у меня возникло знакомое тепло.

— Бабушка, — сказал я шёпотом. — Это кто?

— Берегись его, Андрюшенька, — раздался старческий голос. — Это змеюка подколодная. Анатоль Пущин, старший сын главы рода. Почище папаши своего будет.

Я покосился на бабушку. Она стояла рядом, в своём новом облике, молодая красавица, но с раздувающимися ноздрями, что придавало ей грозный, даже хищный вид. Ноздри раздувались так выразительно, что что не оставляло сомнений, что данный тип очень бабушке неприятен.

— Понял, — кивнул я. — Спасибо.

Пущин подошёл. Остановился в двух шагах, окинул меня взглядом с ног до головы. Взгляд был масленый, скользкий, как у продавца подержанных лошадей, который приценивается к клиенту.

— Князь Андрей, полагаю? — спросил он. Голос у него был вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой.

— Он самый, — ответил я спокойно. — А вы, простите, запамятовал я?

— Анатоль Пущин, если Вы запамятовали, — он слегка поклонился, но в поклоне этом не было уважения — одна лишь издевка. — Сосед ваш. Решил заехать .

— Что ж, проходите, — я сделал приглашающий жест. — Чай, правда, не предлагаю ,мы заняты.

Пущин оглядел двор, заваленный банками, снующих людей и скривился.

— Вижу, чем заняты, — протянул он. — Соленья, варенья... Крестьянский промысел. Ай-яй-яй, князь. Неужели до такого докатились?

Я промолчал. Бабушка за спиной зашипела:

— Гад. Сейчас бы плеснуть в него чем ...

— Тихо, бабушка, — мысленно сказал я. — Дай поговорить.

Пущин тем временем осматривался, комментируя:

— И это, последний из рода Пустоваловых. А я-то думал, вы тут хоть как-то держитесь. А вы... банками торгуете. Позор, князь, позор.

— Торговля — не позор, — спокойно ответил я. — Позор в долгах сидеть и ничего не делать.

Пущин дёрнул щекой, но сдержался.

— Кстати, о долгах, — сказал он. — Я как раз по этому поводу. Слышал, у вас проблемы. Кредиторы достают, проценты капают. Тяжело, наверное?

— Живём, — пожал я плечами.

— А зачем жить так? — Пущин подошёл ближе. — Я вам предложение сделать хочу. Деловое.

— Слушаю.

Он обвёл рукой окрестности.

— Усадьба ваша, конечно, развалюха. Но земля хорошая. Лес хороший. Речка. Мы с отцом подумали, а не выкупить ли нам это всё? А вам, князь, поможем. Долги ваши закроем, все полторы тысячи серебром. И даже сверху дадим, на переезд.

— Переезд? — переспросил я.

— Ну да, — Пущин усмехнулся. — У вас же, говорят, квартирка в Москве имеется? И в Питере тоже? Родительское наследство? Вот и отлично. Переедете в столицу, заживёте припеваючи. А здесь, явно не ваше Чтобы усадьбой управлять, ум иметь нужно.Поэтому здесь вам делать нечего.

Я слушал и удивлялся наглости. Он что, серьёзно думает, что я продам родовое гнездо?

— А почему я должен продавать? — спросил я.

Пущин сделал удивлённое лицо.

— Ну как же? Вы же пустой. Без дара. Что вы тут сделаете? Хозяйство поднять не сможете, работников удержать тоже. Рано или поздно всё равно разоритесь под корень. А мы поможем. По-соседски.

— По-соседски, — повторил я.

— Именно, — он кивнул. — Мы даже цену хорошую дадим. Не обманем. Тем более вам много и не надо вы же один. Пустой. Детей у вас нет и не будет, потому что кто ж за пустого пойдёт? Так что...

Он развёл руками, мол, всё логично.

Бабушка за моей спиной буквально кипела.

— Убила бы гада, — шипела она. — Сейчас же убью. Андрюшенька, разреши, я его лошадь напугаю до смерти!

— Погоди, бабушка, — тихо ответил я. — Не мешай.

Я смотрел на Пущина и вспоминал свою прошлую жизнь. Семидесятисемилетний журналист, прошедший девяностые, нулевые, десятые. Я таких "пущиных" видел десятками. Местные авторитеты, которые приходили "крышевать" мелкий бизнес. Чиновники, которые предлагали "решить вопрос". Коллекторы, которые "помогали с долгами". Все они говорили примерно так же: ласково, вкрадчиво, с лёгким презрением. И все хотели одного, забрать чужое.

— И много вы предлагаете? — спросил я еще раз.

Пущин оживился, видимо, решив, что клюнуло.

— Две тысячи серебром, — сказал он. — Сверх долгов. Это ж целое состояние для тебя, Пустовалов!

— Две тысячи, — задумчиво повторил я.

— Ну, если не хотите, можем и поторговаться, — усмехнулся он. — Только смысл? Квартирка у тебя и в Москве, и в Питере имеется , не пропадёшь. Тебе и того хватит за глаза. Пустой же.

Он снова надавил на это слово. Пустой. Как клеймо.

— А если не продам? — спросил я.

Пущин вздохнул, покачал головой.

— Ну, как хотите, князь. Только учтите, кредиторы на вас уже зуб точат. Мы, конечно, можем подождать. А они нет. Им проценты платить надо. А если не заплатите, суд, опись имущества, торги. И уйдёт усадьба за копейки. А мы её всё равно купим. Только вам уже ничего не достанется. Так что подумайте.

Он говорил, а я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость. Старая, добрая злость, которая помогала мне выживать в девяностых.

Бабушка за спиной уже не шипела, она буквально вибрировала.

— Андрюшенька, ну что же это то такое! Я бы его в лепёшку! Я батюшка твой... я бы его заставил свои усы сожрать!

— Погоди, бабушка, — повторил я. — Я сам.

Пущин тем временем продолжал:

— Ну, чего молчишь?От радости, что ли, слова все растерял? Смотри, как вылупился...

И тут я открыл рот.

— Слышь, ты, мна... — начал я.

Пущин дёрнулся, услышав незнакомое слово.

— Чего?

— Я говорю, — продолжил я, — пошёл ты на...

И я завернул такое слово, от которого у Петруши, стоявшего у саней, отвисла челюсть.

Пущин побелел. Видимо, это слово знали и здесь. Знали и понимали, что оно значит.

— Ты... ты как смеешь?! — задохнулся он.

— А вот так, — сказал я. — Если ты ещё раз здесь покажешься, мна, я тебя лично, или с Петькой, мна, так отделаю, что свои усы жрать будешь и запивать слезами. И знахарок своих приведём, они тебе такую порчу нашлют, что у тебя вместо усов репей вырастет. Понял, мна?

Далее пошла совсем не переводимая игра слов. По реакции анатоля я видел, что он не все понимает, тогда я с удовольствием объяснял это другими словами, от чего становилось даже лучше.

Пущин смотрел на меня, не веря своим ушам. Он явно не всё понимал из того, что я говорил, потому что я щедро разбавлял речь специфическим сленгом девяностых.

— Это... это что за язык? — пробормотал он.

— А это, мна, язык международного общения, — усмехнулся я. — На нём, знаешь ли, с такими, как ты, разговаривают. Слышь, если непонятно, я могу объяснить другими словами. Например, чтобы ты знал: ты червяк, мна, а я сапог. И сапог сейчас червяка раздавит, если червяк не уползёт.

— Ты... ты... — Пущин побагровел. Лицо его из белого стало розовым, потом красным, потом бордовым. Граф Вишенка, честное слово.

А народ тем временем подтягивался. Работники побросали дела и обступили нас полукругом. Кто-то даже на забор залез, чтобы лучше видеть. Лица у всех были удивлённые, а у некоторых мужиков даже откровенно восхищённые.

— Ну, чего вылупился? — вернул я ему его же слова. — Катись отсюда побыстрее, пока я добрый.

Пущин открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Ты... ты об этом пожалеешь! — прошипел он наконец. — Вот увидишь, очень скоро пожалеешь!

Он как-то странно щёлкнул пальцами, и в воздухе вокруг него на секунду вспыхнули искры. Видимо, попытался применить дар, но ничего не вышло. Я же пустой, на меня не действует.

— Щёлкай-щёлкай, — усмехнулся я. — Только пальцы не сломай. А теперь вали, пока я добрый.

Пущин развернулся и, не говоря больше ни слова, пошёл к лошади. В полной тишине, нарушаемой только скрипом снега под сапогами, он вскочил в седло и поскакал прочь.

Провожали его взглядами.

Когда чёрная точка скрылась за поворотом, тишина взорвалась.

— Ну ты даёшь, княже! — первым опомнился Петруша. — Как ты это сказал! Глаз натяну на...

Он не успел договорить. Рядом с ним материализовалась Марфа и влепила ему смачный подзатыльник.

— Ай! — взвыл Петруша, хватаясь за голову. — За что?!

— За язык, — отрезала Марфа. — Ещё раз услышу такое , уши оторву.

Она повернулась ко мне. Глаза её горели праведным гневом, но в уголках губ подозрительно дрожала улыбка.

— А вам, Андрей Александрович, — отдышавшись, сказала она, — тоже бы всыпать надобно. Вот ни за что не поверю, что вас этому учили в пресветлом Императорском лицее. Где же вы набрались этой гадости?

Я развёл руками.

— Жизнь, Марфа Ильинична, научила. Жизнь.

Она хотела ещё что-то сказать, но не выдержала и рассмеялась. За ней Петруша, за Петрушей , Тихон, а потом и все остальные.

— Ой, не могу, — вытирала слёзы Марфа. — Видели бы вы его лицо! Вишня спелая!

— Граф Вишенка, — поддакнул я.

— Во-во, Вишенка! — заливалась Марфа. — А как он пальцами щёлкал! А как искры летели! А толку — ноль!

Народ хохотал. Кто-то уже пытался повторить мои выражения, но получалось криво.

— Не повторяйте, — строго сказал я. — Слова эти не для простого употребления. Я их специально для таких гадов припас.

— А для нас какие слова? — спросил Петруша,все еще потирая ушибленное место.

— Для вас — нормальные, человеческие, — улыбнулся я. — А эти нужны только для врагов.

— Зачтём, — кивнул Тихон. — Хорошо ты его, княже. По-нашему, по-простому.

— Ладно, — сказал я. — Работаем дальше. Времени мало, а банок много.

Народ разошёлся, но ещё долго слышались смешки и обсуждения. Имя "Граф Вишенка" приклеилось к Анатолю Пущину, судя по всему, надолго.

Я отошёл в сторону, и тут за спиной раздалось:

— ААААНДРЮЮЮЩЕНЬКА...

Я обернулся. Бабушка стояла, сложив руки на груди, и смотрела на меня с выражением, которое невозможно было расшифровать. То ли осуждала, то ли восхищалась, то ли и то, и другое сразу.

— Ты это где таких слов набрался? — спросила она.

— В прошлой жизни, бабушка, — вздохнул я. — В прошлой жизни. Пришлось пообщаться с разными людьми.

— Мда, — протянула она. — Язык у тебя, внучек, без костей. И без тормозов, с перчинкой, да с задоренкой, как я погляжу.

— Но сработало же, — усмехнулся я.

— Сработало, — согласилась она. — Пущин теперь неделю отходить будет. А слух по округе пойдёт, а он пойдет, можешь не сомневаться, закачаешься. Это нам на руку.

— Вот и я о том же.

Бабушка подошла ближе, положила прохладную руку на моё плечо.

— Только осторожнее, Андрюшенька. Пущин просто так не отстанет. Он теперь тебя люто возненавидел. Теперь это у него личное, дело принципа. А это опаснее, чем если бы он тебя боялся.

— Знаю, бабушка, — кивнул я. — Но иначе с ними нельзя. С такими, как Пущины, можно только или на равных, или никак. Если прогнёшься, накинуться сожрут даже косточек на оставят, ты им палец покажешь, моргнешь, а уже руки по локоть нет, все, откусят, прожуют и не подавятся.

— Это ты правильно говоришь, — вздохнула она. — Ладно, иди работай. А я рядом.

Она растаяла, а я вернулся к своим.

Погрузка шла полным ходом. Петруша с Тихоном укладывали последние банки, Марфа сверялась со списками, Настасья с Василисой отдыхали после марафона по заговорам .

— Всё, княже, — доложил Петруша. — Готово. Можно ехать.

— Тогда, дождемся Василя, быстро пообедаем, и в путь, — сказал я. — Тихон, ты за лошадей отвечаешь. Вези аккуратно, не тряси. Чтобы ни одна банка не разбилась.

— Сделаем, княже, — кивнул Тихон.

Люди опять занялись своими делами. Я смотрел на их слаженную работу и думал о Пущине. Он вернётся. Обязательно вернётся. И в следующий раз будет действовать хитрее.

Но и я буду готов.

— Бабушка, — позвал я мысленно. — Присмотри за усадьбой. Вдруг Пущин пакость какую устроит.

— Присмотрю, внучек. Не бойся.

Я улыбнулся. С такой поддержкой не пропадёшь.

Глава 11. к худу, батюшка

После всех событий последних дней ,переговоров с трактирщиками, заговоров банок, погрузки и, конечно, эпичной встречи с Анатолем Пущиным я чувствовал себя выжатым как лимон.

Нет, не так. Как целый ящик лимонов, пропущенный через соковыжималку.

Народ разошёлся по делам. Петруша с Тихоном пошли пообедать да отдохнуть перед дальней дорогой. Марфа хлопотала по хозяйству. Настасья с Василисой отдыхали после марафонского заговора. А я... я решил немного расслабиться.

В гостиной стояло большое зеркало ,то самое, по которому мы вели переговоры. Сейчас оно было пустым, но я знал, что в нём можно смотреть разные передачи. Что-то вроде магического телевидения.

Я уселся в кресло, пододвинул поближе табуретку с чашкой чая и велел:

— Зеркало, покажи, что там интересного.

Зеркало послушно засветилось, и через минуту я уже смотрел "Новости Московской губернии".

Диктор, очень представительный и важный мужик с бакенбардами вещал:

— ...а на следующей неделе в Красном зале Императорского дворца состоится ежегодный бал, на который приглашены все дворянские роды первой и второй гильдии. Ожидается присутствие самого императора...

Я зевнул. Балы, дворцы, императоры, это всё не про меня. Мне бы крышу починить да канализацию новую наладить взамен старой.

Перефразировал свой запрос. Теперь я просил показать что-то про науку или прогресс.

Следующая передача была про техников. Показывали огромный цех, где маги и инженеры собирали какие-то механизмы. Ведущий с придыханием рассказывал, как техники создают новые машины, облегчающие жизнь.

— Ну-ну, — пробормотал я. — 240 рублей за визит, вот это я понимаю прогресс, а могли бы и подешевле.

Потом ведущий с придыханием рассказывал о новой прототипе модели "самоходных саней", которые ездят без лошадей, используя магические кристаллы. И о внедрении этого чуда в жизнь в течении ближайших пяти или десяти лет.

Потом реклама — "чудо-лопата, заговорённая тремя знахарями, копает сама до следующего заговора". Я присвистнул — вот бы такую в усадьбу.

Дальше еще началась реклама, да, этот двигатель прогресса прекрасно прижился и в этой эпохе. Магические средства от порчи, заговорённые платки, "чудо-вода от всех болезней". Я усмехнулся, в моём мире реклама была точно такой же, только про таблетки и шампуни.

Устав от рекламы, я вновь попросил зеркало найти что-нибудь с полезными советами.

Бабулька с хитрющими глазами учила, как определить свежесть рыбы по хвосту. Потом, как вывести пятна от свёклы с помощью берёзового сока. Потом, как заговорить пятак, чтобы он всегда возвращался. Я подумал, что Марфе это пригодится, и мысленно запомнил канал.

на следующем включении я наблюдал, как молодой граф, стихийник земли влюблялся в бедную крестьянку, но его мать, опытная чтица, сразу об этом узнала и была против. Крестьянка плакала, граф страдал, а в это время злой соперник плел интриги. Я посмотрел минут пять, понял, что это я смотреть не могу.

и опять реклама .

Купите заговорённые свечи от тоски, уныния, ожирения! Только сегодня — половина стоимости от того, что вы заплатите завтра!"

"Хотите, чтобы муж не гулял? Закажите зелье, которое поможет вашему мужа увидеть в вас писанную красавицу! Все Елизаветы, ученицы императорской знахарки Авдотьи, спашите, всем, кто сегодня сделает заявку на наше письмо, уступим в половину от завтрашней цены!

— Хватит, — сказал я зеркалу. — Выключись.

Зеркало погасло.Я зевнул, откинулся в кресле и прикрыл глаза.

— Скукота, — пробормотал я. — Мне бы детектив какой или боевик...

Но зеркало уже не слушало.

Я откинулся в кресле, прикрыл глаза. Чай был тёплый, с мятой. За окном наконец-то перестали голосить. Тишина, покой...

Разморило меня незаметно. Глаза слиплись, мысли поплыли куда-то вдаль, и я провалился в сон.

***

Сон был странный. Я снова был в своей тургеневской квартире, смотрел телевизор, и вдруг почувствовал знакомую тяжесть в груди.

Давление. Опять давление.

Я хотел встать, найти таблетки, но тело не слушалось. Тяжесть нарастала, давила, сжимала грудную клетку, как тисками.

Стенокардия. Инфаркт. Вот оно, снова...

Я дёрнулся, пытаясь проснуться, но сон держал цепко. И вдруг я понял, это не сон. Я действительно не могу дышать. Что-то тяжёлое сидит на груди и душит.

Я открыл глаза.

На груди у меня сидело... существо.

Оно было похоже на большого кота. Очень большого, размером с хорошую собаку. Шерсть рыжеватая, пушистая, морда умная, с явно проступающими человеческими чертами. Уши торчком, усы длинные, глаза зелёные, хитрые, с вертикальным зрачком.

И одето оно было в красный кафтанчик. Маленький такой, но явно сшитый на заказ:с пуговицами, с воротником, даже кармашки имелись.

Существо сидело на мне, поджав задние лапы, а передние, с острыми коготками, заломило в трагическом жесте.

— Ой, к худу, батюшка! Ой, к худу, князюшка! — заверещало оно тоненьким, нечеловеческим, но очень выразительным голосом. В голосе явно проскальзывали мурлыкающие нотки, как у кота, который просит колбаски.

Я моргнул. Потёр глаза. Существо не исчезало.

— Ты кто? — спросил я хрипло. — И чего орёшь?

— Да я домовик ваш, Прошка! — существо всплеснуло лапками. — А чтобы ты время не тратил на вопросы, к худу или к добру я тут на тебе сижу, сразу говорю: к худу! Ой, пожар у нас! Быстрее!

— Где пожар?! — я рванулся встать, сбрасывая Прошку. Тот ловко спрыгнул на пол и уже стоял на четырёх лапах, став похожим на обычного, хоть и крупного, кота.

— На чердаке! — крикнул он и рванул к двери.

Я побежал за ним. И только сейчас вспомнил: я же его раньше видел! Мельком, когда только появился в усадьбе. Ещё удивился, что за кот в кафтане? Думал, может, местные так животных наряжают. А это, оказывается, домовой.

— Бабушка! — крикнул я мысленно, вылетая в коридор.

— Здесь я, внучек! — ответил знакомый голос, и рядом со мной материализовалось бело-золотое сияние. Бабушка плыла по воздуху, не касаясь пола, и вид у неё был встревоженный. — Прошка наш на чердак ведёт. Крыша у нас старая, деревянная, сухая. Если занялось, то мигом всё вспыхнет!

— Понял! — рявкнул я, прибавляя скорости.

Мы неслись по коридорам. Прошка летел впереди на четырёх лапах, мелькая рыжим хвостом. Передо мной вибрируя светом летела бабушка. Я за ними.

Лестница чердак была узкая, крутая, тёмная. Я чуть не споткнулся пару раз, но удержался. Сверху уже тянуло запахом едким, противным, дымным.

Горела какая-то ветошь.

Я влетел на чердак и увидел: в углу, возле печной трубы, тлела куча старого тряпья. Огонь ещё не разгорелся, но дым уже валил, и искры сыпались на сухие доски.

— А ну, все сюда! — заорал я во всю глотку. — Пожар! На чердак! Быстро!

Внизу зашумели. Затопали ноги. Кто-то вскрикнул. Я схватил какую-то дерюгу, попытался сбить пламя, но оно только сильнее разгоралось от взмахов.

— Воды! — крикнул я. — Тащите воду!

— Щас, княже! — донёсся снизу голос Петруши. — Бегу!

Но вода не успевала. Огонь перекинулся на стропила. Сухое дерево занялось мгновенно. Я понял, что ещё минута, и крыша усадьба вспыхнет как спичка.

И тут в проёме появилась фигура.

Василь.

Он не вбежал, он вошёл. Быстрым шагом, но без паники, натужно пыхтя и отдуваясь. Перед ним в воздухе плыла капля. Огромная, размером с добрую ванну, прозрачная, переливающаяся в свете пламени.

Капля висела в воздухе, как живая.

— А ну, разойдись! — рявкнул Василь, и его голос перекрыл шум огня.

Все расступились.

Василь взмахнул руками, и капля рухнула прямо на очаг пожара.

Шипение было такое, будто десяток змей разом зашипели. Пар повалил густой, сизый, едкий. Меня обдало жаром и сыростью одновременно. Запахло мокрой золой и палёным тряпьём.

А потом наступила тишина.

Огонь погас.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на мокрые головешки. От тряпок осталось только чёрное месиво. Стропила почернели, но не сгорели.

— Успел, — выдохнул Василь, утирая пот со лба. — Уф-ф-ф... Ну и жарища тут у вас, князь.

Я подошёл к нему, хлопнул по плечу.

— Василь, ты гений! Спасибо!

— А то, — довольно осклабился он. — Не зря я свою стихию тренировал. Вода, она, знаешь, всегда огонь победит, если вовремя.

Сизый дым всё ещё висел в воздухе, ел глаза. Кто-то открыл окно на чердаке, и дым потянуло наружу. Люди кашляли, вытирали слёзы, но улыбались.

— Пронесло, — сказал Петруша, появляясь в проёме с ведром воды. Он увидел тушёный пожар, выдохнул, поставил ведро. — Ну, Василь Петрович, спаситель ты наш!

— А я говорил, к худу! — раздался тоненький голосок у моих ног.

Я опустил взгляд. Прошка сидел, задрав морду, и смотрел на меня с чувством выполненного долга. Красный кафтанчик его был в саже, но сам он сиял от гордости.

— Молодец, Прошка, — сказал я тихо, чтобы никто не услышал. — Если бы не ты...

— Я ж домовой, — важно ответил он. — Моё прямое дело хозяйство беречь. А вы, люди, вечно проспите всё.

Я улыбнулся.

— Слышь, князь, — позвал Василь. — Тут это... вода, наверное уже в нижних комнатах с потолка капает. Я, когда тушил, не рассчитал малость. Теперь у вас потолок течёт.

Я спустился на этаж ниже. Везде уже пахло гарью. Люди спешили открывать окна, впуская свежий морозный воздух. Войдя в комнату, которая располагалась ниже пожара,яЯ задрал голову. С почерневшего от времени потолка действительно капало. На полу уже начали образоваваться лужи, грозя испортить еще добротный паркет.

— Марфа! — крикнул я.

— Здесь я, батюшка, — отозвалась она, появляясь в проёме. Глаза её были круглыми от пережитого, но держалась молодцом.

— Спускайся вниз, организуй уборку. Вёдра, тряпки, тазы или что там у вас есть для таких случаев. Пусть бабы помогут. Чтобы к утру всё сухо было.

— Сделаю, батюшка.

Марфа умчалась.

Я опять поднялся наверх, чтобы ещё раз оглядеть чердак. Ущерб был минимальным. Обгорело несколько досок, пропахло всё дымом, потолок и пол на втором этаже теперь мокрые, но это мелочи. Главное, что усадьба уцелела.

— Ладно, народ, — сказал я. — Все молодцы. Василь, тебе, друг мой, отдельное спасибо. Петруша, проверь, чтобы нигде искр не осталось. Тихон, помоги. Остальные по домам, отдыхать. Завтра, когда я вернусь из города, разберёмся.

Народ повалил вниз, переговариваясь, крестясь, благодаря Василя восхищаясь и удивляясь, как ловко он водой управляет.

Я задержался. Подошёл к Прошке, присел на корточки.

— Спасибо тебе, Прохор, — сказал я серьёзно. — Если бы не ты...

— Прошка я, — поправил он. — Просто Прошка. А Прохор, это когда барин ругается, но вы не ругайтесь, я хороший домовой, внимательный и верный.

— Хорошо, Прошка. Спасибо.

Он довольно замурлыкал, потёрся головой о мою руку. Шерсть у него была мягкая, тёплая.

— Только, батюшка, — добавил он. — Ты бы узнал, откуда пожар взялся. Не сама же ветошь загорелась.

Я нахмурился.

— А ты знаешь?

— Знаю, — кивнул Прошка. — Пущин это. Сынок старого Пущина, Анатоль. Он стихийник огня, слабенький, но научился искрами управлять. Когда он тогда, во дворе, пальцами щёлкнул,он не только перед тобой искрил. Он вторым щелчком пару искр на чердак отправил. Я видел.

Я присвистнул.

— И ты молчал?

— Так они же тлели, — развёл лапами Прошка. — Тлели-тлели, а потом уж разгорелись. Я как почуял,то сразу к тебе. Как же хорошо, что ты меня видишь. Успел ведь?

— Успел, — подтвердил я. — Ещё как успел.

Я выпрямился. Внутри закипала злость. Пущин, значит. Мало того что пытался усадьбу купить за бесценок, мало того что первый начал оскорблять,он ещё и поджог устроил. Из под тишка, но верно. А может именно в этом и была его первоначальная цель. А не мирные переговоры.

— Бабушка, — позвал я мысленно.

— Здесь, внучек, — отозвалась она. — Слышала. Что делать будешь?

— Пока ничего, — ответил я. — Но запомним. При случае припомним.

— Правильно, — одобрила бабушка. — Пущин теперь знает, что с тобой шутки плохи. Но и ты знай, он не успокоится. Их стратегия всегда была- вот так бить из под тишка. Не в прямую, а все юлят, нашептывают, каверзы по мелочи творят.

Я кивнул.

Спустился вниз. В гостиной уже суетились бабы с вёдрами и тряпками. Марфа командовала, расставляя тазы под капель. На втором этаже действительно натекло, пришлось выносить мебель, вытирать полы.

Василь сидел в кресле, пил чай и довольно улыбался.

— Ну что, князь, — сказал он. — Я вовремя, а? Не зря кобылку свои гнал!

— Вовремя, — согласился я. — Как чувствовал!

— Василь, — добавил еще раз я. — Ты усадьбу спас. Я твой должник.

Он смутился, замахал руками.

— Да ладно, Андрей. Сочтёмся как нибудь.

Я сел напротив, налил себе чаю.

— Василь, а скажи — ты сильный стихийник?

— Средний, — пожал он плечами. — Воду чувствую хорошо, могу управлять.

— И где научился?

— Сам в основном, то что нам в лицее на уроках мастерства преподавали, это все очень легко оказывалась для меня, — усмехнулся он. — Дар у меня от бабки, а она умерла рано, не научила. Так что я самоучка. Вода, она простая. Главное — чувствовать.

Я задумался. Самоучка, а такой молодец. Вон какую каплю принес, и управлял ей без проблем.

— Василь, — сказал я. — А ты не хочешь к нам перебраться на время? В усадьбу? Погостить?

Он удивился.

— В смысле?

— В прямом. Жить здесь, в гостевых комнатах, выбирай любую. У меня теперь две знахарки, скоро хозяйство поднимать будем. Мне верные люди нужны. А ты и человек надёжный, и стихийник. Ценный кадр.

Василь задумался, почесал нос.

— А что планируешь то?

— Увидишь, — усмехнулся я. — Часть долга закрою сразу, если надо. И занятие будет интересное у нас. Не мешки, конечно, таскать, а хозяйство поднимать. Я тут такие дела закручу — ого-го.

Он посмотрел на меня с интересом.

— А что за дела?

— Увидишь, — загадочно сказал я. — Если согласишься.

Василь подумал ещё минуту, потом хлопнул ладонью по столу.

— А, была не была! Согласен, князь. Тем более, что и в нашей усадьбе и в Самсонове скука смертная. А у вас, то Пущины, то пожары, то торговля... Жизнь кипит!

— Добро, — кивнул я. — Марфа! — крикнул я в сторону кухни. — У нас новый жилец! Василь теперь с нами.

Марфа высунулась из-за двери, посмотрела на Василя, одобрительно кивнула.

— Комнаты на первом этаже свободны. Есть дна теплая, а есть поближе к кухне.Пусть Петруша покажет. Выбирайте любую.

— Спасибо, князь, — Василь встал. — Пойду посмотрю.

— Иди, — махнул я. — Скоро с товаром в Самсонов поедем, а вечером посидим, отметим.

Он ушёл, а я остался в гостиной. Прислушался, наверху ещё возились бабы, но уже тише. Вроде справляются.

— Бабушка, — позвал я.

— Здесь я, — она появилась в кресле напротив, сияя бело-золотым светом.— Слышала? Василь поживет пока у нас.

— Слышала, внучек. Правильно сделал. Хороший мужик, надёжный. И дар у него сильный, хоть и самоучка. Пригодится.

— А Пущин? — спросил я.

— А что Пущин? — усмехнулась бабушка. — Пущин теперь знает, что ты не просто пустой. Ты, тот, кто его прогнал, кто его искры пережил и кто усадьбу спас. Он теперь если не бояться, то опасаться будет.

— Или злиться ещё сильнее.

— И то, и другое, — согласилась бабушка. — Но ты не переживай. Мы с тобой. И Прошка теперь на твоей стороне.

Я улыбнулся.

— Прошка, а ты где?

Из-под кресла высунулась рыжая морда.

— Здесь я, батюшка. Отдыхаю. Набегался за сегодня.

— Молодец, Прошка. Спасибо тебе.

— Да ладно, — засмущался домовой. — Работа у меня такая. Ты только, батюшка, если что, зови. Я всегда здесь, в доме.

— Обязательно.

Я откинулся в кресле, закрыл глаза. День выдался... насыщенный. Пожар, спасение, новый человек в команде. И враг, который не дремлет.

Но ничего.

С такими союзниками — бабушкой, Прошкой, Марфой, Петрушей, Василем, Настасьей с Василисой — я справлюсь.

Обязательно справлюсь.

Глава 12. В Самсонове

Мы с Василем и Еремеем, крепким и огромным мужиком, выехали только к вечеру, хотя планировали с утра. Пожар, хоть и потушенный, оставил после себя кучу дел, надо было проверить, не тлеет ли где, убрать воду на втором этаже, успокоить народ. Марфа командовала уборкой, Петруша таскал вёдра, бабы вытирали полы. Настасья с Василисой окуривали травами комнаты, чтобы выветрить запах гари.

А мы собирались в дорогу.

— Василь, ты уверен, что твои сани выдержат дорогу? — спросил я, оглядывая свое транспортное средство.

Сани как сани, деревянные, с полозьями, запряжённые парой лошадей. На вид крепкие, но после моих знакомств с местной техникой я уже ни в чём не был уверен.

— Не боись, князь, — усмехнулся Василь. — На этих санях и не такие грузы возили. А тут всего ничего, банки да мы трое.

Еремей стоял рядом и переминался с ноги на ногу. Мужик он был огромный под два метра ростом, плечистый, с ручищами, как две моих ноги. Лицо доброе, простодушное, с рыжеватой бородой. В усадьбе он работал с мужиками, но сегодня я решил взять его с собой ,вдруг пригодится сила.

— Еремей, ты готов? — спросил я.

— Так точно, княже, — прогудел он басом. — Только вот... это... можно я дочкам платков куплю? И жинке?

Я улыбнулся. Такой здоровый мужик, а просит как ребёнок.

— Купишь, Еремей. Обязательно купишь. Я даже мелочи тебе подсыплю на подарки.

Он просиял.

Мы тронулись. Сани мягко скользили по укатанной дороге, лошади бежали бодро, морозный воздух щипал щёки. Я кутался в дубленку. Местные зимы были покрепче моих тургеневских.

— Василь, — спросил я. — А сколько мы потеряли времени из-за пожара?

— Часа три, не меньше, — ответил он. — Но ты не переживай, князь. Я тех трактирщиков знаю. Они народ терпеливый, если предупредить.

— Я предупредил. По зеркалу со всеми связался.

— Ну и отлично. Один разве что побурчит для порядка, но без зла.

Я кивнул, но на душе всё равно скребли кошки. Опоздание есть опоздание. В моём мире это считалось дурным тоном. Надеюсь, здесь не примут за оскорбление.

Дорога была ровной, как стол. Видимо, местные власти следили за трактами. Заторов не было, только изредка попадались встречные сани да всадники. Ехали мы быстро, но аккуратно, Василь правил уверенно, лошади слушались.

— Скоро Самсонов, — сказал он часа через два. — Вон уже огни видны.

Я вгляделся вдаль. Действительно, в сумерках виднелись огни. Много огней. Город.

Мы въехали на городскую дорогу, и я сразу почувствовал разницу с нашей усадьбой. Здесь было шумно, людно, ярко. Дома, не бревенчатые избы, а каменные, двух-трёхэтажные, с витринами, с вывесками, с фонарями на столбах.

Фонари горели магическим светом — ровным, белым, без копоти, и конечно без электрических проводов.

— Красиво, — выдохнул я.

— А то, — довольно сказал Василь. — Самсонов, город богатый. Тут и лекари, и чтецы, и провидцы — всех полно. Многие в управе сидят, техники мастерские держат. Жизнь кипит.

Мы ехали по главной улице. Я вертел головой рискуя вывернуть себе шею, пытаясь всё разглядеть.

Вот лавка лекаря, потому что на вывеске изображена чаша со змеёй, как в моём мире. Только вместо креста магические руны. Рядом — заведение чтеца, с надписью: "Предсказываем намерения. Дорого". Я усмехнулся.

Вот мастерская техников. В витрине крутились какие-то шестерёнки, мигали огоньки, жужжало. Рядом лавка знахаря, с пучками трав под стеклом.

Афиши висели на каждом столбе. "Великое представление провидцев! Угадай своё будущее!" "Стихийное шоу:огонь, вода и воздух под одним куполом!" "Лекарь Степан лечит все болезни, гарантия — магическая печать".

Люди сновали туда-сюда. Кто-то в богатых шубах, кто-то в простых тулупах. Мелькали мундиры, платки, шляпы, шапки. Гомон стоял невообразимый, люди торговались, спорили, смеялись, ругались.

— Оживлённо, — заметил я.

— Вечер пятницы, — пожал плечами Василь. — Все по лавкам, в кабаки, в гости. Завтра выходной.

— А у нас тут выходные бывают?

— А как же? Император велел, пять дней работаем,шестой и седьмой — Господу. Ну, или отдыху, кто во что горазд.

Я покачал головой. Пятница, вечер, выходные, как это мне знакомо. Люди везде люди.

— Василь, а куда мы едем?

— К аркам сначала. Товар сдадим, деньги получим. А потом, если хочешь, в "По-быстрому" заскочим. Там и поедим, и поговорим спокойно.

— В "По-быстрому"? — удивился я. — Ресторан так называется?

— Ага, — засмеялся Василь. — Сеть православных заведений по всей империи. Еда быстрая, недорогая, чисто. Для для тех, кто торопится. Вроде как в Москве придумали, а теперь везде есть.

Я присвистнул. "Быстро и точка" местного разлива. Ну надо же.

— А православный он почему?

— Так крестик над входом, — удивился Василь. — Все заведения с крестом, чтоб нечисть не приставала к еде. Освящают каждое утро.

Я засмеялся. Православный фастфуд ,это сильно.

— Ладно, вези к аркам.

***

Арки появились внезапно. Мы свернули за угол и выехали на огромную площадь. И я замер.

Передо мной был вокзал. Настоящий вокзал, только вместо поездов вокруг овальной площади стояли арки.

Их было много, десятки, наверное. Высокие каменные сооружения, похожие на триумфальные арки, но с магическим свечением внутри. Каждая с номером, с табло над входом. На табло загорались цифры и названия.

Вот арка номер 7 и на табло высветилось: "Москва, ожидание 5 минут". Люди подходили, становились на платформу перед аркой, ждали. Когда табло замигало, они вошли внутрь и исчезли в сиянии.

— Ничего себе, — выдохнул я.

— Красиво, да? — довольно сказал Василь.

Я смотрел как заворожённый. Вот арка номер 12, оправление в "Санкт-Петербург, ожидание 10 минут". Вот арка 3 в Минск, 15 минут. Вот арка 5 — Оренбург, полчаса. Люди подходили, уходили, исчезали в магическом свечении.

Платформы перед арками были размечены, как на вокзале. Скамейки, навесы от снега, торговцы с пирожками и чаем. Стоял гул,люди разговаривали, дети бегали, кто-то читал, кто-то дремал в ожидании.

Я подошёл к большой карте, висевшей на стене. И снова ахнул.

Это было похоже на схему метрополитена. Московское кольцо и от него лучиками расходятся линии в разные стороны. Другое кольцо, побольше, соединяло города вокруг Москвы. Третье кольцо, ещё больше, включало Самсонов и другие губернские центры. И всё это переплеталось, соединялось, расходилось снова.

— Кольцевая система, — пробормотал я. — Как в моём мире.

— Чего? — не понял Василь.

— Да так, — отмахнулся я. — Вспомнилось кое-что.

Мы подъехали дальше, к торговой площади. Здесь тоже было оживлённо. Люди с тележками, с санями, с тюками. Кто-то грузил, кто-то разгружал, кто-то сверялся с бумагами.

— Нам сюда, — сказал Василь.

Мы быстро нашли нужных людей. Переговорили, передали товар, получили оплату. Я стоял рядом, наблюдал.

— Всё, Андрей, — сказал Василь через полчаса. — Товар приняли, деньги получили, справились

Я погладил в кармане мешочек. Тяжёлый, звякающий серебром.

— Сколько?

— Восемьдесят серебром, остальное бумажными.

Я спрятал деньги за пазуху. Хорошо.

— Василь, а где здесь "По-быстрому"?

— А вон, за углом. Видишь вывеску?

Я увидел. Ярко-жёлтая вывеска с красным крестом и надписью: "По-быстрому. Еда за пять минут". Рядом стоял Еремей и переминался с ноги на ногу, поглядывая то на меня, то на лавки с товарами через дорогу.

Я вспомнил.

— Еремей, — сказал я, доставая мелочь. — Держи. Купи своим подарки, а потом возвращайся. Мы вон в том заведении будем.

Он просиял, взял деньги, поклонился и чуть не бегом рванул к лавкам.

— Пошли, князь, — позвал Василь. — Перекусим, заодно и потолкуем.

***

"По-быстрому" оказалось заведением... интересным.

Вошли, и я будто в Макдональдс попал, но с русским колоритом. Вдоль стен тянулись прилавки с едой. За ними стояли девушки в кокошниках и передниках, с подносами. Над прилавками, меню, написанное крупными буквами.

— "Гречка с мясом", — прочитал я. — "Щи суточные", "Пирожки с капустой", "Кулебяка", "Сбитень", "Квас". И цены , копейки.

— Бери что хочешь, — сказал Василь. — Я угощаю.

— Ну уж нет, — возразил я. — Я плачу. Ты и так много помог.

Мы подошли к прилавку. Девушка в кокошнике улыбнулась:

— Чего изволите, господа хорошие?

— Мне щи, гречку с мясом и сбитень, — сказал Василь.

— А мне то же самое, — добавил я. — И пирожков с капустой штук пять.

— С собой или здесь?

— Здесь.

Девушка быстро наложила еду в деревянные миски, поставила на поднос. Я расплатился, копеечная вышла сумма, смешная после тех трёхсот пятидесяти рублей.

Мы сели за свободный столик у окна. В зале было людно, дворяне в шубах, приказчики, какие-то дамы, даже дети. Все ели, разговаривали, смеялись. Пахло вкусно : щами, жареным луком, свежим хлебом.

— Хорошее место, — одобрил я, налегая на гречку.

— А то, — усмехнулся Василь. — Я сюда часто захожу, когда в Самсонове бываю. Быстро, дёшево, сердито и прилично.

— Василь, — спросил я, жуя. — А ты говорил, что мы в лицее вместе учились. Расскажи про это. Я после болезни многое забыл.

Василь отложил ложку, посмотрел на меня с интересом.

— Серьёзно? Ничего не помнишь?

— Ну, не совсем ничего, — осторожно сказал я. — Но про лицей, плохо. Помню только, что было весело.

— Весело — это мягко сказано, — засмеялся Василь. — Ты, князь, главным заводилой был. Помнишь, как мы чтеца нашего, Семёна Ивановича, разыграли?

— Не помню, — признался я.

— Ох, легенда была! — Василь аж засветился от воспоминаний. — Мы тогда подговорили одного парня, у которого дар сидий воздуха имел , чтобы он изобразил привидение в библиотеке. Семён Иванович пришёл книги брать, а там "дух" летает и стонет. Он так закричал, что вся охрана сбежалась. А когда разобрались, нас на неделю картошку чистить поставили. Но оно того стоило!

Я засмеялся. Хорошая байка.

— А ещё? — попросил я.

— А ещё... помнишь, как мы в класс техников залезли? Нам тогда по четырнадцать было. Ты уговорил меня посмотреть, что они там делают. Мы пробрались ночью, а там механизмы всякие, магией питаются. И на один из них ты нажал не туда. И вся лаборатория гулять пошла! Столы летали, пробирки сами мылись, вода из крана фонтаном била. Техники полгода потом наладкой занимались. Нас чуть не выгнали, но мой отец заступился, в копеечку ему это, конечно, вышло.

Я слушал и удивлялся. Здешний Андрей, видать, был ещё тем сорванцом. Интересно, как бы мы поладили, если бы встретились?

— А что я за человек был? — спросил я осторожно.

Василь задумался.

— Ты? Весёлый был. Добрый. За справедливость всегда стоял. Если кого обижали, ты первый в драку лез. Учился средне, потому что скучно было. Зато когда интересно, то вцеплялся как клещ. И дружить умел. Я с тобой с первого класса дружу, и ни разу не пожалел.

Я почувствовал тепло в груди. Хороший был парень, этот Андрей. Но я постараюсь его не подвести.

— Василь, — спросил я. — А про дары... У меня же нет дара. Как ко мне относились?

Он вздохнул.

— По-разному. Некоторые смеялись, особенно из знатных. А те, кто тебя знал, — не обращали внимания. Ты же не из-за дара ценен был, а из-за себя. Хотя... — он замялся.

— Что?

— Хотя бабушка твоя очень переживала. Отец твой провидцем был сильным и надеялся, что ты пойдёшь в него. А когда стало ясно, что дар не проявится... она сникла как-то. Но тебя любила по-прежнему.

Я кивнул. Понятно. Отец, надежды, разочарование. Знакомая история.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо за рассказ. Давай лучше про Пущиных поговорим.

— А что Пущины? — насторожился Василь.

— Анатоль вчера приезжал. Предлагал усадьбу продать за долги. А когда отказался ,поджог устроил. Чуть всё не сгорело.

Василь присвистнул.

— Да я уж наслышан про твой концерт! Вот гад!

— Пока ничего. Но запомнил. При случае припомню.

— Правильно, — кивнул Василь. — С Пущиными только так. Они наглость за слабость принимают. Если спустишь, сожрут.

Мы помолчали, доедая гречку. Я думал о том, как много мне предстоит сделать. Долги, враги, проклятие рода, хозяйство разорённое. И при этом я один, без дара, без связей.

Но с бабушкой. С Василем. С Марфой, Петрушей, Еремеем, Настасьей, Василисой, Прошкой.

— Василь, — сказал я. — Спасибо, что согласился к нам переехать. Ты очень помог.

— Да ладно, — отмахнулся он. — Мне самому интересно. В Самсонове скука смертная, а у вас жизнь кипит. То пожар, то Пущины, то торговля... Не соскучишься.

Я улыбнулся.

— Смотри, не пожалей потом.

— Не пожалею.

Мы доели. Василь допил сбитень, я доедал последний пирожок. В зале становилось людно, видимо, народ подтягивался после службы.

— Ещё по одной? — спросил Василь, кивая на прилавок.

— Давай, — согласился я. — Только квасу. Сбитень сладковат.

Он пошёл к прилавку, а я остался за столиком, глядя в окно. Вечерний Самсонов жил своей жизнью люди спешили, лошади цокали, фонари зажигались один за другим.

— Извините, молодой человек, вы не заняты?

Я обернулся. Рядом со мной стояла женщина.

Маленькая, толстенькая, круглолицая. Одетта она была богато: шуба из соболя, шапка с жемчугом, руки в перчатках с вышивкой. Но лицо... лицо у неё было просительное. Глаза ,встревоженные, даже испуганные. И смотрела она на меня с такой надеждой, будто я мог решить все её проблемы.

— Свободно, — ответил я, показывая на лавку напротив. — Присаживайтесь. Чем могу помочь?

Она села, замялась, теребя край шубы.

— Простите, что беспокою... Я видела, как вы с арки приехали. Ваша Глаша, кухарка, с нашей Агашей закадычные подружки, Она и рассказала Агаше по зеркалу, что вы в свои почти 18 лет,как то Дар в себе открыли особенный . Я подумала... может, вы согласитесь выслушать?

— Слушаю, — сказал я настороженно.

Она оглянулась по сторонам, понизила голос.

— Меня зовут Аграфена Тимофеевна. Я... я жена купца первой гильдии. У нас торговый центр в Самсонове, дом в Москве, всё хорошо... Но случилась беда. Моя дочь... единственная дочь...

Глаза её наполнились слезами.

— Что с дочерью? — спросил я мягко.

—Она тоже пустая! Её, наверное тоже сглазили, — выдохнула женщина. — Или прокляли. Не знаю. Лекари говорят здорова, знахари, видят порчу, но снять не могут. Чтецы читают, молчит, ничего не показывает. Провидцы,туман значит нет проблемы. Мы уже всё перепробовали, всех знахарей в Москве объехали. А ей то в апреле 18 будет, и ни одного жениха...

— И чем я могу помочь? — удивился я. — Я не лекарь, не знахарь. Я вообще не уверен, что это дар.

Она вдруг схватила меня за руку.

— Но вы дворянин! Я по лицу вижу, что человек ВЫ понимающий. У вас род древний, имя. А у нас, купцов, своих чтецов нет, провидцев нет. Мы за деньги всё делаем, а деньги не всегда помогают. Мне нужен... нужен тот, кто посмотрит Дар моей Натальи!

Я вздрогнул.

— Как?

— Да как с той девочкой, где вы увидели в ней Дар знахарский, и когда порчи прямо голыми руками снимали.! — горячо зашептала она. — Глаша Ваша все своими глазами видела, стояла рядом с это девочкой,в Вашей усадьбе. Это у Вас Дар такой, редкий очень, о таком в книги Даров и не написано! Помогите нам, я щедро заплачу!

— А вы точно к провидцам обращались?

— Обращались! — всхлипнула она. — Троим платили. Все говорят, туман, тени, нет проблемы, все само решиться. Наверное слишком сильный знахарь ставил блок. Ау Вас теперь две знахарки. Помогите...

Она заплакала.

Я сидел, оглушённый. Сплетни, пересуды прислуги. Они как чума, везде, куда ни плюнь.

— Аграфена Тимофеевна, — сказал я осторожно. — Я понимаю ваше горе. Но я не знаю, как помочь Вашему горю!

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Попробуйте! — выдохнула она. — Не побоийесь! Я всё отдам, все деньги, только спасите мою девочку!

И тут вернулся Василь.

— Князь, я квас... — начал он и осекся, увидев рыдающую купчиху. — Ого. Я чего-то пропустил?

— Василь, — сказал я. — Знакомься. Это Аграфена Тимофеевна. У неё проблема. Большая проблема. И, кажется, нам придётся в этом разбираться.

Женщина смотрела на меня с такой надеждой, что отказать было невозможно.

— Рассказывайте всё по порядку, — сказал я. — С самого начала.

Она заговорила... Мы сидели и слушали.

Глава 13. История Купчихи

Аграфена Тимофеевна сидела напротив меня и вытирала глаза кружевным платочком. Маленькая, кругленькая, богато одетая ,но глаза у неё были такие несчастные, что у меня сердце сжалось.

— Рассказывайте всё по порядку, — сказал я как можно мягче. — С самого начала. И не торопитесь.

Она кивнула, глубоко вздохнула и начала.

— Я, князь, из очень бедного дворянского рода. Отец мой, граф Тимиргазин, провидцем был. Сильным, между прочим. Мог предсказать, что через три дня случится, куда ветер подует, какой гость приедет. Дар у него был закачаешься.

— И что случилось? — спросил я.

— А случилось то, что он азартным был, — вздохнула она. — До беспамятства азартным. В обычные игорные дома ему ходу не было, там на входе чтецы сидят, дар проверяют. Провидцев ни в один приличный клуб не пускают, сами понимаете, какой с ними интерес играть, если они исход видят?

Я кивнул. Логично.

— Так для них, для провидцев, свои игры придумали, — продолжила Аграфена. — Специальные закрытые клубы. Там всё по-честному, но ставки бешеные. Соберутся провидцы, и кто точнее будущее угадает, тот и забирает банк. Или бусы рассыплют, все ставят, кто сколько шариков выпадет. Или ширму поставят, а за ней девушка, надо угадать, что она сделает, когда ширма откроется. Или карты... в общем, зрелищно, дорого и разорительно.

— И ваш отец...

— И мой отец, — горько усмехнулась она, — в один чёрный день проиграл всё. Всё до последней копейки. Дом, землю, даже мебель. Мы с матерью и пятью детьми остались на улице. Буквально вышли в чём были.

Я слушал и поражался. Вот тебе и дворянская жизнь. Азартные игры в этом мире ничем не отличались от нашего.

— А вы? — спросил я.

— А я старшая была, семнадцать лет. Дар у меня слабенький, чтицы ,только эмоции людей чувствовать, и то не всегда. Красавицей не уродилась, она развела руками, сама видите. Но нашёлся один человек. Купец первой гильдии, единственный сын очень богатого отца. У него всё было: деньги, дома, лавки, амбары. Но не было дворянского лоска. В высшем обществе его не принимали, потому что род-то простой, купеческий. А ему хотелось... хотелось, чтоб жена была графиня. Чтоб двери открывались в высшее общество, чтоб кланялись, чтоб в гостиные звали приличные.

— И он женился на вас?

— Женился, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Без приданого, без ничего, просто за титул. И знаете, князь, я не жалуюсь. Я свою лучшую жизнь проживаю. Муж меня любит, уважает, ни в чём не отказывает. Дочка у нас единственная Наташенька. Отец в ней души не чает. Папина радость, принцесса. Он мечтает выдать её замуж за дворянина, пусть даже бедного. Говорит: у меня всего хватит, пусть моя Наташенька сидит в гостиных и блистает бриллиантами в полном своём праве.

— И что не так? — спросил я, хотя уже догадывался.

— А то не так, что у Наташеньки дара нет, — тихо сказала купчиха. — Совсем нет. Пустая она, как вы, прости Господи. И выдать её замуж за дворянина теперь почти нереально. Кто из благородных возьмёт жену без дара? Таких пугают, как прокажённых. А те, кто сватается, — такие прохиндеи, что даже мне, со своим слабым даром, понятно только за деньгами лезут, обижать будут Наташу, без уважения относится.

Она замолчала, уставившись в стол.

Я молчал, переваривая. История была грустная, но, увы, типовая. В мире, где дар мерило всего, пустые становятся изгоями.

— И тут я про вас узнала, — вдруг сказала Аграфена, поднимая на меня глаза. — Сплетни по Самсонову ходят, слухи... Говорят, у князя Пустовалова, который пустым считался, вдруг открылся дар редкий. Руками может порчи снимать — помните, баба какая-то с улиткой на лбу ходила, а вы сняли? И ещё говорят, что вы у одной знахарки дар открыли. У девочки какой-то, Василисой звать. Правда?

Я аж поперхнулся.

— Самсонов — город маленький по сравнения с той же Москвой, — усмехнулась она. — Слухи быстро летают. Особенно через арочные станции, сегодня здесь, завтра там. Про вас уже в Москве скоро будут судачить.

Я посмотрел на Василя. Тот сидел с каменным лицом, но в глазах плясали черти.

— Аграфена Тимофеевна, — сказал я осторожно. — Понимаете... это не совсем так. Я не знахарь. Я просто... ну, может и есть у меня способность. Но я не умею ей управлять. Это может быть опасно.

— Всё равно! — горячо зашептала она. — Вы дворянин! У вас род древний, имя. Вы можете то, чего наши знахари не могут. Я вас очень прошу, князь... приезжайте, посмотрите мою девочку. Может, и ей поможете?

Я хотел возразить, но тут Василь легонько хлопнул ладонью по столу.

— Ну что ж, Аграфена Тимофеевна, — сказал он с улыбкой. — Мне кажется, Андрей просто обязан попробовать вам помочь. Да вот дела у нас... Сами понимаете, время, хлопоты...

— Я заплачу! — встрепенулась купчиха. — Сколько скажете, столько заплачу! Даже за визит заплачу! Только попробуйте!

Она смотрела на меня с такой надеждой, что отказать было невозможно. И тут я почувствовал, как чья-то нога с силой наступила мне на носок.

Я покосился под стол. Сапог Василя аккуратно придавил мой ботинок.

— Ладно, — сказал я, стараясь не морщиться. — Допустим. Но услуги мои... они недёшево стоят.

— Сколько? — выдохнула купчиха.

Я назвал первую пришедшую в голову цифру. Большую, чтобы отвадить.

— 125 рублей серебром. Или 500 бумажными.

Я был уверен, что она сейчас возмутится, откажется, скажет, что это грабёж. Но купчиха только радостно закивала.

— Хорошо, хорошо, князь! 500 бумажными за визит, а если поможет — отдельно договоримся. Я согласна!

Я чуть не поперхнулся. 500 рублей за визит! Да это ж я один из долгов полностью закрываю!

— Завтра приезжайте, — затараторила она. — Я адрес оставлю. И знахарок своих привозите, я за услуги каждой отдельно заплачу. Мне ничего не жалко, только бы Наташеньке помочь!

Она вытащила из муфты визитную карточку, плотный картон с золотым тиснением, адресом и магической печатью. Протянула мне дрожащей рукой.

— Вот здесь, в Самсонове, у нас дом. Приезжайте к обеду, я велю стол накрыть.

Я взял карточку, кивнул.

— Договорились, Аграфена Тимофеевна. Завтра будем.

Она всплеснула руками, схватила мою руку, поцеловала (я едва не отдёрнул), потом так же порывисто попрощалась и выпорхнула из-за стола. Через минуту её круглая фигурка скрылась за дверью.

Мы остались вдвоём с Василем, глядя друг на друга.

Я очнулся от ступора первым.

— Ты что творишь?! — зашипел я. — Зачем на ногу наступил?!

— А ты что творишь? — спокойно ответил он. — Хотел отказаться?

— Я не знаю, смогу ли я помочь! Я вообще не понимаю, как это работает! Я в прошлый раз с Василисой просто... ну, повезло! А тут, богатая девушка, ответственность, деньги бешеные!

Василь усмехнулся, откинулся на лавку.

— Князь, ты думай головой. Ты только за визит получишь 500 рублей. Это сколько твоих долгов закроет?

— Один точно погашу, — буркнул я.

— Вот! А если получится,ты представляешь, что будет? Ты станешь знаменитым! К тебе очередь выстроится! Пустые дворяне со всей губернии поедут! Ты не то что долги закроешь, так еще и озолотишься!

Я задумался. Василь был прав, как ни крути.

— Но если не получится?

— А если не получится — скажешь, что дар пока слабый, нестабильный, надо время. 500 рублей за попытку — это не грабёж. Она сама согласилась. И потом, — он понизил голос, ты же сам слышал, что бабка Настасья и Василиса теперь с нами поедут. Они подскажут, если что. Вместе разберётесь.

Я вздохнул.

— Ладно, уговорил. Завтра поедем.

— Вот и славно, — довольно сказал Василь. — А теперь давай допивай квас и поедем. Еремей, небось, уже все платки скупил.

Мы допили квас, расплатились и вышли на улицу. Вечерний Самсонов сиял огнями, люди сновали туда-сюда, где-то играла музыка. Еремей действительно ждал нас у саней, счастливый, с кулём подарков.

— Купил, княже! — прогудел он, показывая яркие платки. — Дочкам по синему, жинке — красный. Красота!

— Молодец, Еремей, — похвалил я. — Поехали домой.

Мы уселись в сани, лошади тронулись. Я смотрел на удаляющиеся огни Самсонова и думал о завтрашнем дне. О купчихе, о её дочери-пустой, о 500 рублях за визит.

— Бабушка, — позвал я мысленно. — Ты здесь?— Здесь, внучек, — отозвался знакомый голос. — Всё слышала. Интересная история.

— Что думаешь?

— Думаю, что Василь прав. Попробовать стоит.

Я кивнул. С бабушкой не поспоришь.

Сани неслись по ночной дороге, а я смотрел на звёзды и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад я был старым пенсионером в Тургеневске, смотрел "Битву экстрасенсов" и мечтал о тишине. А теперь я князь, еду по зимней дороге, и у меня в кармане — 350 рублей выручки и обещание ещё 500 за визит к купеческой дочке.

Хорошо, что бабушка и друг рядом. А то без неё я бы точно с ума сошёл.

— Василь, — спросил я. — А ты сам-то как думаешь, получится у меня?

Он посмотрел на меня, усмехнулся.

— Князь, я в тебя верю. Ты, главное, не дрейфь. А там будь что будет.

Я улыбнулся.

— Ладно. Поехали домой. Завтра трудный день.

Лошади прибавили ходу, и сани полетели в ночь, увозя меня в усадьбу, к моим людям, к моей новой жизни.

И к завтрашнему дню, который обещал быть очень интересным.

В усадьбу вернулись за полночь.

Месяц светил ярко, снег искрился, а в доме уже все спали. Даже Прошка, наверное, дрых где-нибудь в своём кафтанчике, свернувшись клубком рядом с уже настоящей кошкой Муркой. Мы с Василем тихонько зашли, разулись, чтобы не скрипеть, и разбрелись по комнатам.

Я рухнул на кровать и отключился, как будто свет погасили. Утром, едва продрав глаза, я пошёл искать Василя. Нашёл его на кухне, где он уже уплетал Глашины блины и рассказывал Марфе про вчерашнее.

— ...и тут она говорит: 500 рублей за визит! — вещал он с набитым ртом. — А князь наш аж поперхнулся!

Марфа всплеснула руками:

— Господи, 500 рублей! Да это ж целое состояние!

— Ага, — подтвердил я, входя. — Только надо отработать.

— Отработаешь, — махнула рукой Марфа. — Ты у меня молодец, батюшка. Садись завтракать.

Я сел, налил чаю, взял блин. И тут в кухню влетели Настасья с Василисой.

— Батюшка! — затараторила Настасья. — Василь Петрович говорит, вы в Самсонов едете? К богатой купчихе? Дочку лечить?

— Типа того, — кивнул я.

Василиса аж подпрыгнула:

— И нас возьмёте, да? А правда, что там дома каменные? А что там лавки такие, где всё есть? А я в Самсонове была только маленькой, лет десять назад, и то проездом. Я ничего не помню!

— Возьму, — усмехнулся я. — Вы ж мне нужны. Вдруг ваш дар пригодится.

Настасья сразу засуетилась:

— Ой, надо травок взять, отварчиков, примочек... И платье получше, а то как я в таком виде перед купчихой...

— И мне платье! — подхватила Василиса. — У меня есть одно, синенькое, в мелкий беленький цветочек, я его берегу... Ой, а косу как заплести прямо или на бок. Ленты же, ленты! А вдруг там чтецы будут? А вдруг они мысли читать станут?

— Успокойтесь, — сказал я. — Чтецов не будет. А если будут, я рядом, да и мы же по приглашению едем, людям помогать, так что ничего плохого они не прочтут, не бойтесь.

— А можно я с вами? — раздалось от двери.

Мы обернулись. В дверях стоял Петруша. Глаза горят, сам переминается с ноги на ногу, как ребёнок, который клянчит конфету.

— Петруша, ты зачем? — спросил я.

— Так интересно же, княже! — выпалил он. — Я в Самсонове ни разу не был! Говорят, там арки такие, что людей в Москву перекидывают! И лавки, и рестораны... Возьмите, а? Я пригожусь! Лошадей постерегу, поклажу поношу...

Я посмотрел на Василя. Тот пожал плечами:

— Почему бы и нет? Пусть на запятки садится, позади саней.

— Ладно, — махнул я рукой. — Собирайся. Но смотри не потеряйся, не веди себя тихо и прилично. В гостях не сморкайся и не говори ничего, если самого не спросят, и за Настасьей и особенно за Василисой присматривай.

Петруша аж подпрыгнул:

— Спасибо, княже! Век не забуду!

И умчался собираться.

Через час мы выехали. Сани наши были простые, рабочие ,не парадные, конечно. Но лошади крепкие, упряжь надёжная. Василь правил, я сидел рядом, а сзади, устроились Настасья с Василисой и Петруша. Настасья всё теребила платок, Василиса крутила головой по сторонам, хотя пока ехали только полями да перелесками. Петруша сиял как медный таз. В Самсонов въехали ближе к обеду. Город встретил нас шумом, гамом и суетой. Василиса ахнула, увидев каменные дома:

— Глядите! Какие высокие! Три этажа! А вон вывеска какая красивая! А там фонари!

— Не крутись, ни дать ни взять дерёвня, — одёрнула её Настасья, но сама тоже глазела по сторонам, забыв про платок.

Петруша вообще чуть с саней не вывалился, пытаясь разглядеть всё сразу:

— А это что? А это кто? А вон тот дядька в шляпе важный, наверное? А вон девки какие нарядные и красивые, сытые да ладные! Ой, одна прямо на меня посмотрела!

— Петруша, рот закрой, — строго сказал Василь. — А то муха залетит.

Мы ехали по главным улицам, сворачивали в переулки, снова выезжали на широкие проспекты. Город жил своей обычной жизнью, все жители и приезжие куда-то спешили, делали свои дела или просто праздно шатались по улицам, звенели колокольчики, пахло сдобой из пекарен и дымом из труб. Наконец Василь остановил лошадей. — Приехали. Я поднял глаза и... присвистнул. Перед нами возвышался трёхэтажный каменный дом. Богатый, с колоннами, с лепниной, с большими сводчатыми окнами в резных наличниках. Ворота кованые, с диковинными узорами из роз и райских птиц. Двор огромный и чисто выметенный. В общем, жили купцы первой гильдии нехило и с размахом. Они не скрывали свои доходи, наоборот, они, как будто выставляли свои миллионы напоказ. — Ничего себе, — выдохнул Петруша. — Вот это хоромы!

— Да уж, — согласился я. — Не чета нашей усадьбе.

Мы подъехали к воротам поближе.

И тут я заметил странное: над калиткой висел небольшой шар, мутноватый, как матовое стекло. Когда наши сани поравнялись с ним, шар вдруг засветился изнутри тусклым голубым светом.

— Ого, — сказал Василь. — Следилка. Дорогая штука.

— А как работает? — спросил я.

— Просто. Кто проходит или проезжает,то шар считывает. Если человек подъезжает и его пропускают внутрь, то светится голубым. Если не пропускают, а оставляют до выяснения цели визита, то красным. А если вор какой,то вообще тревогу поднимет, такой вой на всю округу поднимется, мало не покажется.

Я присмотрелся. Шар светился ровно, спокойно, без мигания.

— Голубой, значит, — усмехнулся я. — Впускают.

— Ага, — кивнул Василь. — Видать, про нас уже предупредили.

Мы проехали под арку ворот. Я оглянулся — шар проводил нас голубым светом и погас. Умная система. В моём мире камеры наблюдения, а здесь магические шары. Техника, мать её, на каждом шагу.

Откуда-то из-за угла вышел конюх. Щегольски одетый, в длинном кафтане, в сапогах с отворотами, в шапке с мехом. Вышел, оглядел наши простенькие сани, лошадей обычных, сбрую рабочую...

И взгляд у него стал такой... неодобрительный, что ли. Сверху вниз посмотрел, как будто сам на породистом жеребце ездит, а мы тут на клячах припёрлись.

— Вам кого? — спросил он таким тоном, будто мы ошиблись адресом.

— К Аграфене Тимофеевне, — сказал я спокойно. — Договорено.

Он ещё раз оглядел нас, поморщился, но кивнул:

— Проезжайте. Вон туда, к заднему крыльцу. Для господ парадный вход, а остальные...

— То есть две знахарки и к заднему? — перебил я, чувствуя, как внутри закипает злость.

Конюх дёрнул щекой, но осадил.

— Велено всех проводить, кто от хозяйки. Проезжайте, там место есть.

Мы въехали во двор. Я обернулся к своим:

— Ничего . Покажем себя , еще и красную дорожку выкатывать будут.

Настасья поджала губы, Василиса смотрела на дом с благоговением, а Петруша только глазами хлопал.

— Пошли, — сказал я. — Дело делать.

Глава 14. Чёрный вход, белый конюх и купеческие хоромы

Мы стояли перед дверью.

Не перед парадным входом с колоннами и лепниной, куда нас не пустили, а перед самым что ни на есть чёрным. Обычная дверь, крашеная тёмно-коричневой краской, обитая железными полосами. Ручка чугунная, стёртая от множества рук. Сбоку — щеколда и глазок на уровне лица.

— Ну и ладно, — тихо сказал Василь, заметив моё выражение лица. — Мы не 500 рублей бумажкой, чтобы всем нравиться. А вот эти 500 рублей нам как раз очень нравятся. Так что не в нашем положении привередничать.

— Разумно, — усмехнулся я. — Пошли.

Мы поднялись по трём каменным ступенькам, я толкнул дверь, и мы вошли.

Сени оказались... сенями. Просторное помещение с низким потолком, выбеленными стенами и каменным полом. Пахло деревом, какими-то травами и чуть-чуть кухней. Вдоль стен стояли лавки, на них вёдра, коромысла, какие-то ящики. В углу большая печь, видимо, для обогрева прислуги.

И никого.

Мы остановились, оглядываясь. Коридор уходил куда-то вдаль, теряясь в полумраке, лишь было видно с десяток дверей, все одинаковые, все закрытые.

— Это что? — спросил я, оборачиваясь к Василю. — Так гостей встречают?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Ни разу такого не видел. Может, конюх забыл предупредить?

Мы переглянулись. Настасья и Василиса жались друг к другу, Петруша с любопытством озирался по сторонам.

— Кричать? — предложил Василь. — Или ждать?

— Подождём минутку, — решил я. — Негоже в чужом доме шум поднимать.

Но ждать пришлось недолго.

Сначала донёсся топот, быстрый, дробный, явно женский. Потом ещё, тяжелее, мужской. И ещё лёгкий, девичий. Топот приближался, нарастал, и вдруг ближайшая к нам дверь распахнулась.

На пороге стояла Аграфена Тимофеевна. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, в богатом домашнем платье, которое явно не было рассчитано на спешку, платье как то все сместилось вбок, кружевная косынка сбилась, декольте намного повело влево. За её спиной маячил дворецкий: важный, седой, во фраке с золотыми пуговицами, и три горничных в наколках и передниках.

Горничные, кстати, были одеты богаче меня. Их платья из добротного сукна, фартуки кружевные, наколки с лентами. Я посмотрел на свой кафтан, видавший виды, на сапоги, которые давно надо бело сменить на более новые, и вздохнул.

— Да что же это такое, князь?!! — воскликнула купчиха, всплеснув руками. — Мы Вас у входа ждём! У парадного! А Вас нет и нет! А Вы тут... через чёрный зашли!

Она была искренне расстроена, даже обижена.

— Я слышала о скромности князя, но, батюшка, помилуйте! Ну не настолько же!

Я открыл рот, чтобы ответить, но Василь опередил меня.

— Покорнейше просим прощения, уважаемая Аграфена Тимофеевна, — сказал он с легким поклоном. — Да конюх Ваш направил нас сюда, прямо к этому входу. А ходить по чужому двору самовольно нам как-то не с руки было.

Он говорил вежливо, но в голосе звенела сталь. И взгляд его устремился куда-то за спину купчихи.

Я проследил за взглядом. Там, в коридоре, вжавшись в стенку, стоял тот самый щеголеватый конюх. Он был бледен и нервно сглатывал, глядя на разворачивающуюся драму.

Аграфена Тимофеевна обернулась, увидела его, и лицо её пошло красными пятнами.

— Иван! — рявкнула она так, что горничные вздрогнули. — Ты?! Это ты?!

Конюх попытался что-то сказать, но только открывал рот, как рыба на песке.

— Иван, — уже тише, но от этого страшнее, произнесла купчиха, — ты у меня будешь навоз голыми руками выгребать, как в тот день, когда я тебя из грязи подняла! Помнишь? Помнишь, говорю?!

— Помню, матушка, — просипел Иван.

— А ну иди сюда!

Он подошёл, мелкими шажками, ссутулившись. Богатый кафтан теперь смотрелся на нём как на огородном пугале.

— Скажи, Иван, — ледяным тоном спросила Аграфена, — ты кого во двор пустил и к чёрному входу отправил?

— Я думал... — залепетал он, — я думал, это приказчики приехали, работницы... А они... они в санях простых, лошади неказистые... я и...

— Ишь распушился! — взвилась купчиха. — Князя и графа благородных не узнал! Двух почтенных знахарок за работниц принял! А ну, пошёл прочь с глаз моих! Чтобы быстро тут всё, что гости натоптали, убрал! И лошадей ихних обиходил! Каждой по торбе овса самого лучшего повесишь! Я проверю! И всё это я потом из твоего жалования вычту!

Иван, не смея возразить, поклонился и почти бегом рванул во двор. Мы проводили его взглядами.

— Простите, гости дорогие, — Аграфена повернулась к нам, и лицо её мгновенно смягчилось. — Ирод окаянный, совсем распоясался. Пойдёмте же, пойдёмте! Я сейчас вас в гостиную проведу, стол накрыт, муж ждёт не дождётся.

Она взяла меня под руку и повела по коридору.

***

Мы пошли за ней, и я наконец-то смог рассмотреть дом по-настоящему.

Коридор, по которому мы шли, был длинным и светлым. Стены выкрашены в нежно-зелёный, под мрамор. Пол дорогой паркет, наборный, из разных пород дерева, с затейливым узором. На стенах картины в тяжёлых золочёных рамах. Не какие-нибудь лубочные, а настоящая живопись портреты, пейзажи, даже одна сцена охоты.

Под ногами у нас лежали ковры. Мягкие, пушистые, с восточными узорами. Нога утопала в них, как в траве.

Мы миновали анфиладу комнат. Мелькнула столовая, огромный стол на два десятка персон, хрустальная люстра под потолком, буфеты с серебряной посудой. Мелькнула библиотека, где стеллажи были устроены прямо до потолка, кожаные кресла, глобус в углу. Мелькнула какая-то комната с диванами и низкими столиками, наверное, для чаепитий.

Василиса шла, раскрыв рот. Настасья крестилась украдкой. Петруша крутил головой так, что я боялся, свернет или она у него так и останется, как у совы.

Я тоже глазел по сторонам, но старался делать это незаметно. В моём мире я видел и богаче интерьеры в музеях,конечно , в особняках детей богатеньких меценатов, по телевизору. Но здесь, в живую, это впечатляло. Особенно понимая, что это частный дом, а не дворец.

— Вот, гости дорогие, — Аграфена остановилась перед высокой двустворчатой дверью. — Прошу в гостиную.

Дверь распахнулась, и мы вошли.

Гостиная была... огромной. Высоченный потолок с лепниной, люстра на сотню свечей, стены обиты штофом, то есть тканью с серебряным узором. Камин поражал воображение, весь белый мраморный, с колоннами. На камине стояли часы в виде античной колесницы, и они шли, тикали.

Мебель была вся, как одна из красного дерева с бронзой. Диваны и кресла обиты шёлком. На полу лежал огромный ковёр, в котором ноги тонули по щиколотку.

В центре гостиной стоял человек.

Высокий, плотный, с окладистой русой бородой, в которой пробивалась седина. Одет в дорогой купеческий кафтан, тёмно-синий, с золотыми пуговицами, с меховой опушкой. На ногах у него были домашние мягкие сапоги с узорами. На пальцах перстни, но не вычурные, а солидные, с крупными камнями.

Лицо у него было спокойное, умное, с хитрецой в глазах. Глаза серые, цепкие, смотрели изучающе. Видно было сразу, мужик себе на уме, но не злой.

— Здравствуйте, гости дорогие, — сказал он густым, приятным баритоном. — Милости прошу в наш дом. Я Тимофей Ильич, хозяин здесь, муж этой хлопотуньи.

Он кивнул на Аграфену, которая от этих слов зарделась.

Я шагнул вперёд, поклонился.

— Князь Андрей Александрович Пустовалов. Рад знакомству, Тимофей Ильич. Простите за вторжение... и за чёрный вход.

Тимофей Ильич усмехнулся:

— Слышал уже про чёрный вход. И про конюха слышал. Не обессудьте, князь, дурак дураком. Я его сегодня на конюшню отправлю на перевоспитание, так сразу поумнеет.

— Не стоит, — сказал я. — Обойдётся. Мы люди не гордые.

— Это я вижу, — хмыкнул купец, но как-то по-доброму. — А вот это, полагаю, знахарки ваши?

Он поклонился Настасье и Василисе. Те засмущались, закланялись в ответ.

— А это, — я кивнул на Василя и Петрушу, — друзья мои и помощники. Василь Петрович, граф, и Петруша, работник мой.

Тимофей Ильич и Василь раскланялись.

— Садитесь, гости дорогие. Сейчас чай подадут, а пока... Аграфена, отведи уважаемых знахарок в малую гостинную, там зеркало есть и стулья помягче, пусть отдохнут спокойно с дороги, слугу , он показал на Петрушу, пусть на кухне накормят, пока мы с мужчинами о политике потолкуем, а потом зови Наташеньку.

Купчиха всплеснула руками, поманила Настасью и Василису за собой и все они вышли за дверь.

Мы расселись в кресла. Граф достал резной хрустальный графин с чем то очень по цвету похожего на виски.

— Не тушуйтесь, — сказал Тимофей Ильич, заметив наше смущение. — Дом у нас простой, без затей. Батюшка мой был из простых, хоть и разбогател сказочно. Всё по-людски у нас.

Я усмехнулся про себя. "Простой" дом с мраморным камином и хрусталём, это сильно, конечно.

Дверь открылась.

— Наташенька, иди сюда, не бойся, — услышали мы голос Аграфены.

И в гостиную вошла девушка.

— Наташенька, иди сюда, не бойся, — услышали мы голос Аграфены Тихоновны.

Я ожидал увидеть жеманную барышню, томную и бледную, с платочком в руках. Но Наташенька оказалась... другой.

Она была не толстая, ни в коем случае. Но фигура у неё была пышная, по-настоящему женственная. Высокая грудь, которую не мог скрыть даже богатый корсет, тонкая талия, крутые бёдра. Такие фигуры в моём мире называли "рубенсовскими" — в честь художника, который любил пышных красавиц.

Одета она была богато и это сразу бросалось в глаза. Платье из тёмно-вишнёвого шёлка, с серебряным шитьём по подолу и рукавам. Кружевной воротник, жемчужные серёжки в ушах, волосы уложены в затейливую причёску с лентами. На пальце колечко с рубином.

Лицо у неё было очень симпатичное, правильные черты, пухлые губы, вздёрнутый носик, усыпанный веснушками. Веснушки шли ей, делали моложе и как-то... человечнее, что ли. Но глаза... глаза меня насторожили.

В них горел огонь. Упрямый, непокорный, бунтарский. Я такие глаза видел только однажды, в далёких семидесятых, когда в СССР только начиналось движение хиппи. Тогда у нас появилась соседка, старшая дочь партийного работника. Она носила расклешённые джинсы, которые сама перешивала, вставляя треугольники, повязывала голову лентами, слушала какую-то запрещённую музыку. И смотрела точно так же ,с вызовом, с нежеланием подчиняться системе и родительской воле. Наташенька смотрела точно так же.

— Вот, — сказал Тимофей Ильич, вставая. — Наташенька, знакомьтесь. Это князь Андрей Александрович Пустовалов, о котором я тебе говорил. А это его друг, граф Василь Петрович Белкин.

Наташенька сделала лёгкий реверанс перед каждым из нас. Движения были отточенные, правильные, видно, что учили. Но выражение упрямства с её лица не исчезло ни на секунду.

— Очень приятно, — сказала она тихо, но в голосе слышалась сталь.

Мы расселись. Тимофей Ильич тяжело опустился в кресло, вздохнул, промокнул платком лоб.

— Горе у нас, князь, — начал он. — Большое горе. Дочка единственная... пустая она. Без дара. Вы же сами знаете, что это значит в нашем мире. Никто замуж не возьмёт, кроме проходимцев. А мы... мы же не вечные. Что с ней потом будет?

Он даже смахнул слезу. Или сделал вид, что смахнул — я не понял. Но выглядело искренне.

Наташенька сидела, опустив глазки, и перебирала в руках кружевной платочек. Скромно, тихо, как и положено воспитанной девушке. Но я видел, как дрогнули её губы, когда отец заговорил о замужестве. Не от обиды, а скорее всего, что от злости.

— Мы всё перепробовали, — продолжал купец. — Всех знахарей объездили. И в Москве, и в Петербурге, и в Минске даже. Все говорят одно: нет дара, и не будет. Пустая. А потом мы про вас услышали. Про то, что вы пустым считались, а теперь... теперь про вас чудеса рассказывают.

Он замолчал, выжидающе глядя на меня.

Я чувствовал на себе взгляды, Аграфены Тимофеевны, полный надежды, Тимофея Ильича, изучающий, Василя ,подбадривающий, и Наташеньки... в её взгляде надежды не было. Там было упрямство и какая-то обречённость.

Повисла пауза. Все молча смотрели на меня.

Я откашлялся.

— Уважаемые хозяева, — сказал я. — То, что я сейчас скажу, может показаться странным. Но мне нужно поговорить с вашей дочерью наедине.

Тимофей Ильич поднял брови. Аграфена всплеснула руками.

— Наедине? Но как же... приличия...

— Я понимаю, — твёрдо сказал я. — Но дар мой работает так, что требует полного сосредоточения. И доверия. Если Наталья будет чувствовать чужое присутствие, ничего не выйдет.

Купчиха посмотрела на мужа. Тот подумал, почесал бороду и кивнул.

— Будь по-твоему, князь. Мы люди простые, в этих делах не разбираемся. Если надо ,значит, надо.

Он поднялся, за ним Аграфена и Василь. Все вышли, деликатно прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоём.

Наташенька сидела в кресле, опустив глаза, и молчала. Я молчал тоже.

Секунды тянулись, как резиновые. Тикали часы на камине. Где-то за стеной скрипнула половица.

Я рассматривал её. Красивая девушка, правда. И взгляд этот упрямый... В моём мире такие девушки становились диссидентками, шли против системы, ломали стереотипы. А здесь, в этом мире, с таким характером и без дара, должно быть, пропащее дело. Либо в монастырь, либо за первого попавшегося прохиндея, который сделает её несчастной.

Наконец она подняла глаза.

— Зря это всё, князь Андрей Александрович, — сказала она тихо, но твёрдо. — Пустые это всё хлопоты ваши будут. Зря сюда приехали, в такую даль. Всё равно я пустая! Я это уже сто раз слышала. И от знахарей, и от лекарей, и от чтецов. Нет дара, и не будет.

Она говорила, и в голосе её вопреки ожиданиям не звенела горечь,а было что-то другое..

— Наталья... — начал я.

— Наташа, — перебила она. — Просто Наташа. Меня так только отец с матерью полным именем зовут, когда ругают.

— Хорошо, Наташа. Скажи...

Я не договорил.

— А вот и не пустая она!!! — раздался за её спиной старческий голос, громкий, на весь зал. — Брешет она всё! Ой, брешет, как болонка хозяйская! Всё брешет!

А потом за её за спиной вдруг затеплился свет. Бело-золотой, тёплый, знакомый до дрожи. И из этого света выплыл призрак старика в старомодном кафтане.

— Не пустая она!!! — опять повторил уже упрямо призрак, — Чтица она, посильнее маменьки своей будет, но до службы в канцелярии, конечно далеко.

я сидел открыв рот, потому что думал, что я смогу видеть только бабушку, а тут вот летает абсолютно незнакомый мне мне чужой...

— Дедушка???? — на выдохе потрясенно спросил я? — Вы мой дедушка?

— Упаси ,Господи, не твой, конечно! — призрак даже оскорбился. — Я Натальи дедушка. Сильная вина за свой род и проигрыш держит меня здесь, вот я теперь и оберег этого рода. И Натальи, как самого сильного потомка с даром.

Наташа вздрогнула, обернулась, пытаясь увидеть с кем это я сейчас разговариваю. Но, конечно, ничего не увидела. Только воздух.

— Что? — спросила она растерянно. — Кто здесь?

— А здесь тот, кто мне и говорит, что ты, Наталья, специально всех обманываешь, притворяясь, что дара у тебя никакого и нет! — строго сказал я ей — Вот только непонятно, зачем же тебе понадобилось так огорчать своих маменьку и папеньку? Они же с тебе души не чают. А ты скрываешь от них... Да они же так счастливы будут!

И тут Наташенька заплакала, так просто и по детски, размазывая слезы по лицу, совсем забыв о своем кружевном платочке.

— Я художницей хочу стать, страсть как рисовать люблю? — всхлипывала она. — Учителя говорили, что талант есть, огромный, я в тайне ездила к знаменитому Сафронову, который был тут у нас проездом. Он сказал, что задатки таланта есть, но учиться мне нужно. И что есть коммуна на Черном море, где он учит ремеслу. Он мне сказал, чтобы я обязательно приезжала, учиться. А разве маменька да папенька отпустят? У них же одни женихи для меня да внуки на уме?

Наташенька продолжала всхлипывать. А мне все окончательно стало ясно.

Глава 15. Спектакль

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает злость. Нет, не на неё, а на ситуацию. На то, как устроен этот мир. На то, что девчонка с талантом, с характером, с огнём в глазах вынуждена притворяться пустой, лишь бы вырваться из клетки.

Призрак дедушки, сухонький старичок в старомодном кафтане, с длинной седой бородой и хитрющими глазами, парил над Наташей и довольно ухмылялся.

— Видал, князь? — скрипуче сказал он. — Какая девка! Вся в меня! Я тоже в молодости... того... против системы шёл. Потом правда проигрался в пух и прах, но это уже детали.

Я махнул ему рукой, чтобы помолчал, и посмотрел на Наташу. Дождался, когда она успокоится и заглянул ей в глаза.

— Наташа, — сказал я тихо, но твёрдо. — Ты понимаешь, что ты натворила?

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Я... я просто хотела...

— Ты хотела свободы, — перебил я. — Я понимаю. Очень хорошо понимаю. В моём... в общем, были у меня знакомые, которые точно так же рвались из клетки. Но посмотри, что ты сделала.

Я встал, прошёлся по комнате.

— Твои родители, — продолжил я, — они же с ума сходят. Отец ночей не спит, придумывает, как тебя пристроить. Мать места себе не находит, деньги уже впустую истратили наверное целое состояние. А ты? Ты сидишь и молчишь. Притворяешься пустой. И знаешь, что самое страшное?

Она всхлипнула.

— Самое страшное — что они бы тебя отпустили, — сказал я. — Если бы ты пришла и сказала: "Папа, мама, у меня есть мечта, я хочу учиться рисовать". Они бы, может, покряхтели, повозмущались, но отпустили бы. Потому что они тебя любят. А ты выбрала обман.

— Не отпустили бы, — прошептала она. — Ни за что.

— А теперь у тебя есть дар, — усмехнулся я. — Да ещё какой! Чтица, да посильнее маменьки. Ты всегда знаешь, когда тебя будут ругать, когда кто-то врёт, когда замышляют недоброе. Ты для отца, просто клад. Для его бизнеса. Ты же любого обманщика насквозь видишь!

Наташа замерла, перестав плакать.

— Я... я не думала...

— Именно! — я повысил голос. — Не думала! Думала только о себе! Это, милая моя, называется эгоизм. Махровый такой эгоизм, с подливкой.

— А как же коммуна? — пискнула она.

Я вздохнул.

— А коммуна никуда не денется. Поедешь, если мужа себе правильно найдёшь. Такого, который не запрет, а поддержит. Вот и всё. Ищи с умом. Ты теперь скоро официально будешь чтицей, вот сразу и поймёшь, кто перед тобой: жених или проходимец. И не стесняйся об этом говорить родителям, особенно отцу.

Наташа шмыгнула носом, вытерла слёзы платочком.

— Вы правда думаете... что можно?

— Уверен, — сказал я. — Но сначала надо признаться родителям в своих талантах. И перестать их мучить.

Она задумалась. Потом кивнула.

— Я... я попробую. Спасибо вам, князь.

— Погоди благодарить, — усмехнулся я. — Нам ещё придумать надо, как твой дар легализовать. Чтобы всё красиво было, зрелищно. Чтобы родители поверили.

— А чего придумывать? — раздался голос дедушки. — Вы ритуал устройте! С огнём, с дымом, с заклинаниями. Я в молодости такие представления устраивал, ух.. закачаешься! Правда, потом проигрывал всё, но это опять детали.

Я посмотрел на него.

— А что, идея, — сказал я. — Надо только Василя позвать, посоветоваться.

— Какого Василя? — насторожился дедушка. — Это который граф с тобой? А он зачем?

— Он мой друг и соратник, — ответил я. — И ему можно доверять.

— Ну вы совсем сдурели! — возмутился призрак. — С одним мужчиной наедине — позор незамужней приличной девушке! А тут ещё и второй придёт! Что люди скажут?!

Я закатил глаза.

— Дедушка, во-первых, вы призрак, вас никто не видит. Во-вторых, мы будем на виду разговаривать. В-третьих, если мы сейчас не придумаем план, ваша внучка так и останется пустой.

Призрак поджал губы, но спорить перестал.

Я подошёл к двери, приоткрыл. В коридоре, как я и думал,толпились и родители Наташи, и пара приживалок и даже горничные и дворецкой. Всем было очень интересно, чем же дело закончится.

Василь, как мог сдерживал эту толпу на приличной расстоянии у двери.

— Василь! — позвал я негромко. — Подойди сюда, пожалуйста, только ты один!

К этому времени Наташа уже села за белый рояль, что стоял тут же , в гостиной, и начала играть. Мы заранее придумали такой маневр, чтобы и приличия соблюсти. Ведь Наташе предстояло теперь разговаривать с нами двоими, и не дать услышать наш разговор ее домочадцам.

Я встал рядом и играющей девушкой, слегка облокотившись на рояль.Через минуту к нам присоединился и Василь. Он подошел к нам, окинул взглядом Наташу,заплаканную, но уже успокоившуюся, меня, задумчивого, и вопросительно поднял бровь.

— И когда мы ей дар откроем? — спросил Василь.

— А не надо открывать, — усмехнулся я. — Он у неё уже есть. Нам надо сделать вид, что мы его открыли.

— То есть спектакль?

— Именно. Красивый, зрелищный спектакль для родителей. Чтобы они поверили, что произошло чудо.

— Ну, рассказывайте, — сказал он, вставая напротив меня. — Что тут у вас произошло?

Я рассказал. Всё. Про Наташин дар, про её мечту стать художницей, про то, что она специально притворялась пустой, чтобы родители не мешали. Про дедушку-призрака, который всё это время был рядом, я пока ничего говорить не стал.

Василь слушал внимательно, не перебивая. Только когда я закончил, присвистнул.

— Ну, Наталья Тимофеевна, — сказал он с уважением. — Вы даёте. Такой спектакль разыграть, это ж какие нервы нужны!

Наташа смутилась.

— А вы... вы не осуждаете?

— Осуждаю, — честно сказал Василь. — Но и понимаю. Я б, может, и не такое придумал, если б хотел свободы. Ладно, князь, давай думать.

Мы думали. Минут десять молчали, кивая в такт музыке, которая лилась из-под умелых пальцев девушки, переглядывались, иногда вставляли по слову.

— Надо привлечь знахарок, — сказал наконец Василь. — Настасью и Василису. Они создадут нужный фон, все-таки не зря мы их с собой привезли. Пусть травы жгут, заклинания бормочут, для зрелищности.

— Согласен, — кивнул я. — И Петьку надо. Он будет свечи носить, дым пускать, глазами вертеть страшно.

— А я? — спросила Наташа.

— А Вы будете сидеть и делать вид, что Вам плохо, — сказал я. — Дышите сильно и глубоко, за сердце или голову хватайтесь. А потом Вам станет хорошо. Резко, эффектно.

Дедушка-призрак довольно потёр руки.

— Вот это я люблю! — проскрипел он. — Представления! Я в молодости...

— Помолчите, дедушка, — попросил я. — Вы нам мешаете.

Наташа, кажется, ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Но щёки у неё чуть порозовели.

***

Мы нашли Настасью и Василису в отведённой им комнате. Они сидели на мягких стульях, пили чай и обсуждали местные интерьеры, раздуваясь от собственной важности.

— Ой, батюшка! — всплеснула руками Настасья, увидев меня. — А мы тут сидим, диву даёмся. Какие хоромы! Какая посуда! У нас в усадьбе...

— Потом, Настасья, — перебил я. — Дело есть. Серьёзное.

Я вкратце объяснил им задачу. Сказал, что нужно будет провести ритуал для открытия дара у Наташи, но ритуал это будет понарошку, потому что он у нее уже есть. Что это важно для родителей. Что зрелищность наше всё.

Василиса слушала, раскрыв рот. Настасья — с прищуром.

— А дар у ней правда есть? — спросила она.

— Есть, — твёрдо сказал я. — А мы всем скажем, что он просто был спрятан глубоко.И нам надо его достать.

— Ну, если есть, то поможем, — кивнула Настасья. — Травы нужны особые. Для очищения, для открытия. Они сильные, но для человека здорового и с даром безвредные, только польза будет. Василиса, у тебя что с собой?

Василиса засуетилась, полезла в свою сумку.

— Полынь есть, зверобой, крапива сушёная... Иван-чай, мята, папоротник и ещё кое-что...

— Добро, — сказал я. — Готовьтесь. Нам до ночи нужно еще домой попасть.

***

Спустя пол часа мы собрались в гостиной: я, Василь, Настасья, Василиса и Петруша. Наташу привели родители, всю бледную, с кругами под глазами. Она играла роль страдалицы отлично. Цеплялась за реку матери, озиралась по сторонам.

— Доченька, — шептала Аграфена, — ты держись. Сейчас тебе помогут.

Тимофей Ильич стоял рядом, хмурый и сосредоточенный. В руках он сжимал кошель, видимо, с оплатой. Вид кошеля вдохновил всю нашу команду. Я попросил родителей встать в сторонку, а еще лучше, в самый темный угол. Мы с Василем справедливо рассудили, что родителей лучше не уводить, так работа наша на виду будет и предъявить нам будет нечего, в случае чего.

— Начинаем, — сказал я. — Настасья, Василиса — за работу.

Знахарки засуетились. Расставили по кругу и зажгли свечи, наверное десятка три, , бормоча при этом заклинания. Наташу усадили в центр на стул. В руки ей дали небольшую вазу наполненную водой. Василиса начала жечь травы. Спустя минуту пошёл дым, густой, ароматный, с горчинкой. Настасья водила руками вокруг Наташи, что-то бормотала. Василиса стояла рядом, слегка раскачиваясь и закатив глаза.

— Очищаю, открываю, — вещала она. — Отвожу сглаз, отвожу порчу, открываю пути, убирая глубинные блоки...

Петруша стоял в стороне с зажжённым факелом, пуская дым по углам. Вид у него был такой важный, будто он главный в этой церемонии.

Я и Василь стояли чуть поодаль, комментируя для родителей.

— Сейчас идёт очищение тонких тел, — говорил я негромко. — Настасья убирает блоки, которые мешали дару проявиться.

— А Василиса добавляет силу, — подхватывал Василь. — У неё дар знахарский, древний. Вместе они создают нужную вибрацию. Аграфена смотрела во все глаза, крестилась. Тимофей Ильич стоял, сжав губы, и молчал.

А я краем глаза видел, как в углу парит дедушка-призрак и довольно кивает:

— Молодцы, хорошо работают. Вон та, молоденькая, Василиса, прямо огонь , а не девка! Она показывает всем, что чувствует энергию. А Настасья очень опытная, матёрая , ей и показывать ничего не нужно, ей и так все верят , безоговорочно. Хорошая пара. хорошее представление. Ух, в мои дни... но это опять детали!

— Не отвлекай, — мысленно попросил я.

Прошло полчаса. Дым стоял коромыслом. Наташа сидела с закрытыми глазами, слегка покачиваясь. Краем глаза я заметил, что в двери слегка приоткрылись, и в образовавшуюся щелочку заглядывает многочисленная прислуга. Там , наверное собрался весь дом. Горничные, лакеи, приживалки, даже повар в колпаке, все хотели посмотреть на чудо.

— Сейчас, — сказала Настасья. — Сейчас! Я чувствую, как ломаются блоки, как родовой Дар выходит наружу!

Она подняла руки, Василиса тоже. Вода в вазе, которую Наташа держала в руках слабо засветилась. Из вазы вылетели две капли, размером с яйцо и вылились Наташе на руки.

— Дар открывается! — провозгласил я.

Наташа открыла глаза. И уставилась прямо на дверь, за которой толпилась прислуга.

— Там, — сказала она чётко, — стоит повар Степан. Он очень стремится бежать на кухню и боится, что его отругают. А рядом с ним,горничная Дуняша. Она влюблена в лакея Петра и мечтает, чтобы он на ней женился.

За дверью ахнули. Кто-то взвизгнул.

— А ещё, — продолжила Наташа, — в третьем ряду стоит конюх Иван. Он боится, что хозяйка его уволит за вчерашнее, и собирается подлизаться к моему отцу.

Аграфена ахнула, прижав руки к груди. Тимофей Ильич выдохнул:

— Чтица! Настоящая чтица! Читает мысли!

— Не мысли, — поправил я. — Намерения и эмоции. Стойкий дар, очень стабильный.

Наташа встала. Дым рассеивался, свечи догорали. Она подошла к отцу, обняла его.

— Папенька, — сказала она. — Я вас очень люблю. И я всё чувствую. Я больше не буду боятся. И рисовать... можно, я буду рисовать? Для себя, для души?

Тимофей Ильич обнял её, и я увидел, что глаза у него влажные.

— Рисуй, дочка, — сказал он хрипло. — Хоть всё стены в доме обрисуй. Только не болей и не расстраивайся.

Аграфена рыдала в три ручья, прижимая к себе дочь. Прислуга за дверями тоже всхлипывала, то ли от умиления, то ли от облегчения, что их мысли раскрыли, но не наказали.

Я отошёл в сторонку, устало выдохнул. Василь подошёл, хлопнул по плечу.

— Молодцы все, князь. Красиво получилось.

— Ага, — кивнул я. — Спасибо дедушке, подсказал.

— Какому дедушке? — не понял Василь.

— Да так, — отмахнулся я. — Потом расскажу.

Подошёл Тимофей Ильич. В руках он держал увесистый мешочек.

— Князь, — сказал он торжественно. — Вот тут 500 рублей. Золотом. Как договаривались.

Я взял мешочек. Тяжёлый. Настоящее золото.

— Спасибо, Тимофей Ильич. Рад был помочь.

— Вы не представляете, как вы нам помогли, — он покачал головой. — Если что надо будет,обращайтесь. Всегда рады.

Мы попрощались. Наташа , уже спокойная, улыбающаяся, махнула нам рукой с крыльца. Призрак дедушки парил над ней и тоже махал. Только его никто не видел. Потом он подлетел к нам и указал на Василя.

— А ты ему скажи, что я его одобряю, — кивнул призрак на Василя.

— Василь, дедушка Наташи тебя одобряет, — машинально перевёл я.

— Спасибо, — серьёзно сказал Василь. И вдруг улыбнулся. — А она хороша, правда?

—Не знаю, не обратил внимание, поехали, — сказал я. — Домой.

Мы уселись в сани. Василь тронул лошадей. Петруша всю дорогу вертел головой, пытаясь рассмотреть, где же та деваха, что с утра на него посмотрела. Настасья с Василисой перешёптывались и хихикали.

А я держал в руках тяжёлый мешочек с золотом и думал о том, что теперь все долги будут закрыты. И даже останется.

Хороший день.

Сани мягко скользили по укатанной дороге, увозя нас от богатого купеческого дома в сторону родной усадьбы. Вечерело, небо наливалось густой синевой, кое-где уже загорались первые звёзды. Морозный воздух щипал щёки, но под тулупами было тепло и уютно.

Я сидел рядом с Василем, держа на коленях тяжёлый мешочек с золотом. Пятьсот рублей. Целое состояние. Долги закроются одним махом, да ещё и останется на хозяйство.

— Ну что, князь, — нарушил молчание Василь. — Хорошо сходили?

— Лучше не придумаешь, — усмехнулся я. — Ты на Наташу посмотри. Такая девка — характерная, с огоньком. А притворялась пустой, и никто не догадался.

Василь вдруг замялся, поправил воротник.

— Да, девушка... интересная, — сказал он как-то небрежно, но слишком уж старательно.

Я покосился на него. Василь смотрел прямо перед собой, на лошадей, но в глазах его плясали какие-то чертики.

— Василь, — спросил я осторожно. — Ты чего?

— А ничего, — он пожал плечами. — Просто думаю, повезёт кому-то. Такая жена, и красавица, и умница, и дар. Да ещё и художница. Это ж редкость.

Я присвистнул.

— Ты что, втюрился?

— Ничего я не втюрился! — возмутился он. — Я просто... отмечаю факт. Объективно.

— Объективно, — хмыкнул я. — Ну-ну.

Сзади захихикали. Мы обернулись.

Настасья и Василиса сидели на сене, закутанные в платки, и смотрели на нас с таким выражением, будто подслушали что-то очень интересное.

— Чего хихикаете? — спросил я.

— Да так, батюшка, — Настасья притворно вздохнула. — Мы это... радуемся. В таком доме побывали! В таких хоромах! А принимали нас как!

— Ой, — подхватила Василиса, закатывая глаза. — Вы видели эти ковры? Я в них ногами тонула! А посуда! А картины! А прислуга эта, которая на нас смотрела, когда мы ритуал проводили! Я аж загордилась!

— А как хозяйка нас провожала! — продолжала Настасья. — "Настасьюшка, Василисушка, приезжайте ещё, всегда рады!" А конюх этот, который нас сперва к чёрному входу отправил, так на нас потом смотрел и боялся, что пожалуемся.

— Он теперь до конца жизни будет знать, как гостей встречать, — довольно сказала Василиса.

Я улыбнулся. Знахарки мои прямо светились от важности. Ещё бы — впервые в таком доме, да ещё и в центре внимания.

— А Петруша наш как старался, — добавила Настасья. — С факелом этим стоял, дым пускал, важный такой, прямо как заправский маг.

Петруша, сидевший тут же, смущённо засопел.

— Да ладно, — пробурчал он. — Я ж для дела. А интересно как! Я такого никогда не видел. И дом этот, и прислуга, и как они все на нас смотрели... Прямо как на настоящих колдунов.

— А мы и есть настоящие, — гордо сказала Василиса. — Дар у нас, не хуже других.

Я слушал их щебетание и думал о том, как всё изменилось за последние недели. Ещё недавно я был старым пенсионером в Тургеневске, смотрел телевизор и мечтал о тишине. А теперь я князь, у меня в кармане пятьсот рублей золотом, за спиной команда преданных людей, а впереди целая жизнь.

Глава 16. Деньги, гордыня и любовь

Утро после возвращения из Самсонова я начал с того, что закрыл самый большой долг.

Тимофей Ильич оказался мужиком солидным и не только деньгами расплатился, но и письмо дал рекомендательное. С этим письмом я поехал в местное отделение банка, где числился наш заклад, и быстро выкупил дом. Не полностью, конечно со всеми долгами рассчитался, там оставалось долгов ещё тысяч на триста бумажных рублей, но главное, усадьба больше не висела на волоске.

Пятьсот рублей золотом, это было что-то. Я вспоминал, как смотрел на увесистые монеты и не верил своим глазам. В моей прошлой жизни такие деньги я видел только в кино. А здесь — нате вам, князь, распишитесь.

Но не золотом единым жив человек.

— Марфа, — позвал я, вернувшись в усадьбу. — Собери всех. Будем премии выдавать.

Она всплеснула руками.

— Премии, батюшка? Да за что же?

— За работу, — усмехнулся я. — За терпение, за верность. И за то, что не разбежались, когда я только появился.

Через полчаса в гостиной собрались все. Настасья, Василиса, Петруша, Кузьма, Тихон, бабы. те, что работали в доме. Марфа, конечно. Даже Еремей пришёл, хотя ему я уже заплатил в Самсонове.

Я встал посреди комнаты, достал мешочек с деньгами , которые я получил от ресторанов за купорки.

— Так, народ. Слушайте сюда. Выручка у нас получилась хорошая. Я свои долги закрываю, усадьбу из заклада выкупил. А теперь и ваша очередь.

— Настасья, — позвал я.

Она вышла вперёд, степенная, важная. Руки сложила на груди, голову подняла.

— За твою работу, за то, что с нами осталась, когда могла уйти. И за то, что помогаешь и лишнего не спрашиваешь.

Я протянул ей деньги. Двадцать рублей серебром, что в пересчёте на бумажные восемьдесят.

Настасья взяла монеты с достоинством, как и полагается опытной знахарке.

— Спасибо, княже. Век не забуду.

— Иди, отдыхай.

Она отошла, не пересчитывая, даже не глядя. Видать, привыкла к большим деньгам. Или просто характер такой, не показывать жадности.

— Василиса, — позвал я.

Девушка вышла. И тут началось.

Я протянул ей такие же двадцать рублей серебром.

Василиса взяла монеты, посмотрела на них, потом на меня. Глаза у неё стали круглые-круглые.

— Это... это мне? — прошептала она.

— Тебе, — подтвердил я. — За работу.

— Двадцать рублей? Серебром?

— Ага.

Василиса вдруг села на лавку. Прямо так, не глядя, и села.

— Ой, — сказала она. — Ой, батюшки...

— Ты чего? — забеспокоилась Настасья.

— Я за месяца работы и то столько не получала! — выдохнула Василиса. — Ой... Это ж сколько платков можно купить? А лент? А кружев?

Марфа строго посмотрела на неё, но промолчала.

— Василиса, — сказал я. — Ты это... не трать всё сразу. Деньги большие, надо с умом.

— С умом, княже, с умом! — закивала она, но глаза уже блестели.

Я вздохнул. Предчувствие, как показало время, меня не обмануло.

— Петруша, — позвал я.

Он выскочил вперёд, чуть не споткнувшись.

— Десять рублей серебром, — я протянул ему монеты. — За то, что никогда не ныл, работал и конюха того осадил.

Петруша взял деньги, поклонился.

— Спасибо, княже! Век не забуду!

Остальным я выдал по пять рублей серебром, тем, кто помогал с погрузкой, с заговорами, с уборкой после пожара. Деньги таяли, но я знал, что это не просто траты. Это вложение в лояльность. В верность. В команду.

Когда народ разошёлся, Марфа подошла ко мне.

— Батюшка, — сказала она тихо. — А Василиса-то... того...

— Что "того"?

— Загордилась, — вздохнула Марфа. — Я ж вижу. Эти деньги ей не впрок пойдут. Молодая еще, глупенькая совсем. Нет мудрости житейский.

— Посмотрим, — ответил я. — Может, одумается.

***

Первая неделя прошла спокойно. Я занимался хозяйством, проверял, как идут дела, думал о том, как поднимать усадьбу дальше.

А Василиса... Василиса вошла в штопор.

Она съездила на перекладных в Самсонов, и вернулась с целым ворохом покупок. Два новых платья: одно шёлковое, зелёное, второе из плотного сукна, на каждый день. Кружева к ним. Шаль пуховую, тонкую, почти невесомую. Туфельки с узорами. Ленты в волосы.

И начала она эти платья носить.

Сначала по дому, это ладно. Но потом пошла в деревню. В зелёном шёлковом платье. Кружева на воротнике. Шаль на плечах.

— Василиса! — крикнул я, увидев её у колодца. — Ты куда вырядилась?

— Как куда? — она поправила шаль. — По хозяйству.

— По хозяйству в шёлке? Ты что, кур кормить собралась?

— А что? — она вздёрнула подбородок. — Я теперь женщина уважаемая. В богатом доме бывала, с купчихой говорила. И дар у меня сильный. Почему мне плохо одеться нельзя?

Я хотел что-то сказать, но она уже ушла, гордо неся свою корзинку с зерном.

Следующие дни жалобы от жителей деревни и нашего дома посыпались одна за другой.

Сначала Марфа пришла.

— Батюшка, — сказала она. — Василиса эта... ну, это... загордилась совсем. От работы отказывается. Говорит, что ей теперь не пристало кур кормить и полы мыть.

— А что же ей пристало? — спросил я.

— Говорит, что она теперь, как барыня. Что ей бы только ритуалы проводить да в гости ездить.

Я вздохнул.

— Ладно, Марфа. Я с ней поговорю.

Поговорить не успел. Прибежал Петруша.

— Княже, — завопил он с порога. — Василиса эта... она ж курам крупу рассыпала, а они не клюют!

— Почему?

— А потому что она в том зелёном платье вышла, и в шали. Куры испугались, разбежались. А она на них орать начала! А они ещё больше разбежались! Теперь крупа по всему двору, а куры на заборе сидят!

Я представил эту картину и не удержался и рассмеялся.

— Ты чего, княже? — обиделся Петруша. — Не смешно же!

— Смешно, Петруша. Очень смешно.

Но смеяться пришлось недолго.

Через два дня пришла Настасья. Серьёзная, хмурая.

— Князь, — сказала она. — Василиса совсем из ума выжила. Сегодня в деревню пошла. В том же зелёном платье. И давай местным бабам рассказывать, как она в богатом доме была, как купчиха с ней за руку здоровалась, как ей двадцать рублей отвалили. И что она теперь не знахарка простая, а чуть ли не дворянка.

— И что бабы?

— А бабы обиделись, — усмехнулась Настасья. — Сказали: мы, говорят, тоже не лыком шиты. А она им: вы, говорят, лыком и шиты. Вот и поссорились.

Я закрыл глаза.

— Всё, — сказал я. — Хватит. Зовите её.

Василиса явилась через десять минут. Всё в том же зелёном платье. Шаль на плечах. Коса перевязана новой лентой. Вид — королевский.

— Звали, княже? — спросила она небрежно.

— Звал, — ответил я. — Садись.

Она села, но не на лавку — на стул, который Марфа принесла. Ногу на ногу закинула. Кружева расправила.

— Василиса, — начал я. — Я тебе деньги дал, чтобы ты их на хозяйство потратила. Или на будущее отложила.

— А я и потратила, — сказала она. — На себя.

— На себя, это понятно. Но почему ты работу бросила? Почему кур своих же не кормишь? Почему с бабами в деревне ссоришься?

— Потому что я не для того дар имею, чтобы кур кормить, даже своих! — выпалила она. — Я в богатом доме была! Я сама с купчихой разговаривала! И дар у меня сильный, князь, ты сам говорил. А вы меня... как простую работницу держите!

Я посмотрел на неё.

— Василиса, — сказал я спокойно. — Ты кто?

— Что? — не поняла она.

— Кто ты по рождению? Не по дару, не по деньгам. Кто?

Она замялась.

— Ну... знахарка я. Из простых.

— Из простых, — кивнул я. — А теперь посмотри на себя. Ты в платье, которое на две зарплаты купила. Сидишь, как барыня. А вчера курам крупу рассыпала, и они разбежались, потому что тебя испугались.

— Это куры глупые, — буркнула она.

— Куры умные, — отрезал я. — Они чуют, когда человек не на своём месте. И бабы в деревне тоже чуют. И Марфа чует. И я чую.

Василиса покраснела.

— Ты хорошая знахарка, — продолжал я. — Дар у тебя сильный. Но если ты сейчас не остановишься, ты превратишься в... ну, в то, над чем бабы в деревне смеяться будут. Хочешь?

Она молчала.

— Я тебя не унижаю, — сказал я мягче. — Я тебя предостерегаю. Деньги , они такие, могут голову вскружить. Но ты не дарами богата, Василиса. Ты душой богата. А душу в платье не упакуешь, и шалью не прикроешь.

Она сидела, глядя в пол. Лента в косе вдруг показалась не королевской, а какой-то... чужой.

— Я... я не хотела, — прошептала она.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому и говорю. Сними платье, убери шаль до гостей или до праздников. Будь собой. А деньги отложи, пригодятся. И с бабами помирись. Скажи, что погорячилась.

Она кивнула, встала.

— Спасибо, князь, — тихо сказала она. — Я... я поняла.

Она вышла. Марфа, стоявшая в углу, одобрительно покачала головой.

— Правильно, батюшка. А то зазналась совсем.

— Пройдёт, — вздохнул я. — Молодая ещё.

***

С Василисой разобрались, но покой в усадьбе так и не наступил.

Василь ходил хмурый и задумчивый. То целыми днями смотрел в зеркало, уставившись в одну точку. То вдруг съездил к себе в усадьбу и привёз оттуда ворох каких-то бумаг. Всё это добро он разложил по полу в своей спальне и теперь сидел среди этого великолепия, перебирал листы, вздыхал, снова перебирал.

Я застал его за этим занятием в один из вечеров.

— Василь, — позвал я, заглядывая в комнату. — Ты чего тут?

Он поднял голову. Взгляд у него был задумчивый, даже какой-то... мечтательный, что ли.

— Андрей, — сказал он. — Заходи. Посмотри.

Я вошёл. На полу лежали листы, плотная бумага, кое-где пожелтевшая от времени. Наброски. Рисунки. Была там и акварель, и карандаш , но как это было нарисовано, хорошо или плохо, я не разбираюсь..

Василь поднял один лист, показал мне.

— Это я еще в лицее рисовал. Учитель хвалил, говорил, талант есть.

Я взял лист. Девушка в профиль, с распущенными волосами. Тонко, изящно, с какой-то особой нежностью.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо.

— А это, — Василь протянул другой лист, — я уже после лицея делал. Пейзаж.

Я посмотрел. Лес, речка, закат. Тоже хорошо, даже лучше. Чувствовалась рука.

— Ты в этом разбираешься? — спросил Василь с надеждой.

— Не очень, — честно признался я. — Но мне нравится.

Он вздохнул, опустил руки.

— Андрей, — сказал он. — Как ты думаешь... смогу я с этими набросками тоже поехать в коммуну? К Сафронову?

Я посмотрел на него. И тут до меня дошло.

Всё это время он ходил хмурый, задумчивый, смотрел в зеркало... Он думал. Думал о Наташе.

И о том, как ему к ней подступиться.

Я старался скрыть смех, но это было трудно. Потому что, наверное, даже Петруша уже понял, что с Василем творится что-то неладное. Петруша! А тут сам виновник торжества сидит и делает невинное лицо.

— Ну не знаю, — сказал я подчёркнуто серьёзно. — Там, наверное, побольше техники и опыта нужно. И Сафронов, художник очень известный, ему, поди, не просто так наброски показывать.

Василь помрачнел.

— Да, ты прав, — пробормотал он. — Куда мне...

— Но можно попробовать, — добавил я. — С кем-нибудь посоветоваться. Кто в этом разбирается.

— С кем? — поднял он голову.

Я сделал вид, что задумался.

— Ну, например, с Натальей Тимофеевной. Она же училась, у неё талант. Может, она тебе и учителей посоветует. Или сама пару уроков даст.

Василь попытался изобразить спокойствие, но у него это плохо получалось. Уши покраснели, голос чуть дрогнул.

— А как ты думаешь, — спросил он с наигранной небрежностью, — будет ли прилично показать мои наброски Наталье Захаровне? Может, она и правда что-то посоветует...

— Конечно, будет прилично, — сказал я тоже серьёзным тоном. — Мы с тобой поедем. Я тоже хочу послушать. И пусть Наталья Тимофеевна и мне уроки даст.

— Тебе? — удивился Василь.

— А что? — развёл я руками. — Мне тоже в коммуну хочется. Слышал, там на Чёрном море хорошо. Погода тёплая, рисуй себе на здоровье.

Василь побледнел.

— Ты? В коммуну? — переспросил он.

— Я, — кивнул я. — А что? Я тоже человек, мне тоже интересно. Может, у меня талант скрытый.

— ТАК ТЫ!!! ЕЩЁ И ТЫ!!! — взревел Василь, вскакивая. — ТЫ ТОЖЕ?!!

Он заметался по комнате, чуть не споткнувшись о собственные наброски.

— ТЫ!!! А ЕЩЁ ДРУГОМ НАЗЫВАЕШЬСЯ?! — продолжал он кипятиться. — Я к тебе со всей душой, а ты... ты... А КАК ЖЕ ОЛЕНЬКА ДУБРОВСКАЯ? ТЫ ЕЁ УЖЕ ЗАБЫЛ?

Я замер.

— Какая Оленька? — переспросил я.

Василь схватил со стола маленький портрет и ткнул им мне в лицо.

— А это что?! Это кто?! Думаешь, я не помню, как ты в лицее вздыхал по ней?

Я взял портрет. Маленький, не то отпечатанный мазками, не то нарисованный ,не разобрать. Но девушку оценить можно было. Миленькая, со светлыми, как у овечки, кудряшками. Улыбается, держит в руках букет ромашек. Похожа на овечку из тех милых детских книжек, что в моём мире продавались.

Я не сомневался, что в прошлой жизни Андрея были какие-то увлечения. Видимо, это одно из них.

— Ах да, Оленька, — протянул я. — Ну... это было давно. Всё течёт, всё меняется.

— МЕНЯЕТСЯ?! — возмутился Василь. — А ты... ты... смотри, как у тебя глаза горят, когда про Наташу говоришь!

Я не выдержал и рассмеялся.

— Шучу я, шучу, — сказал я, хлопнув его по плечу. — Не поеду я ни в какую коммуну. Мне усадьбу поднимать надо, а не рисовать. А ты поезжай, С Натальей.

Василь замер. Потом медленно опустился на стул.

— То есть... ты не хочешь? — переспросил он.

— Не хочу, — подтвердил я. — У меня другие планы. А ты, я вижу, очень хочешь. И дело не в рисовании, да?

Он покраснел, отвернулся.

— Скажи прямо, — спросил я. — Она тебе так сильно понравилась?

Василь молчал. Потом вздохнул.

— Понравилась, — сказал он тихо. — С первого взгляда. Как увидел — так и... понимаешь, Андрей, она же не просто красивая. Она умная, смелая, характерная. И дар у неё такой... и рисует... и вон какая...

Он замолчал.

Я сел напротив.

— Так в чём проблема? Ты граф, она дочка купца первой гильдии. Партия что надо. Родители и сами хотят ее выдать замуж за родовитого человека.

Василь поморщился.

— Я граф без с заложенной землей,почти без состояния. При тебе живу, можно сказать, нахлебником, чтобы батюшке и матушке полегче было. А она... она дочка богатого купца. Ей нужен муж, который может обеспечить. А я что? Я, что обо мне скажут, вот художник несостоявшийся и друг князя?

— Друг князя ,это уже много, — возразил я. — А насчёт состояния... ты знаешь, что мы теперь долги почти закрыли? Усадьбу я выкупил. Дальше будем поднимать хозяйство. И ты не нахлебник, ты мой соратник и партнёр.

Василь покачал головой.

— Это не то. Я должен сам. Понимаешь? Не на твои деньги, не на её приданое. Сам.

Я задумался.

— Василь, — сказал я. — А если бы она была девушкой попроще? Ну, дочкой мелкой торговки или вообще кабацкой девкой?

Он усмехнулся.

— Тогда бы я её сразу взял. На полное обеспечение. Увёз бы куда-нибудь, где никто не знает. Жили бы тихо, спокойно. Она бы рисовала, я бы... ну, не знаю. Рядом бы был.

— То есть ты готов её содержать, но не готов, чтобы она была богаче тебя? — уточнил я.

Василь помолчал.

— Наверное, — сказал он тихо. — Глупо, да?

— Не глупо, — ответил я. — По-мужски. Я тебя понимаю.

Я действительно понимал. В моём мире, в прошлой жизни, такие истории были на каждом шагу. Мужик не может быть ниже женщины по статусу. Не может зависеть от её денег. Гордость не позволяет.

— Значит, тебе только одна дорога, — сказал я.

— Какая? — поднял он голову.

— С Натальей под венец.

Он вытаращился на меня.

— Ты что? С ума сошёл? Она меня и не знает почти!

— А ты поезжай к ней. Покажи наброски. Спроси совета. Познакомься поближе. А там видно будет. Если понравишься ты ей ,она сама всё решит. Она чтица, между прочим. Насквозь видит, кто есть кто.

Василь задумался. Потом медленно кивнул.

— Может, ты и прав, — сказал он. — Но я боюсь.

— Чего?

— А вдруг она меня... ну... не захочет? Или захочет, но не так? Или родители её не одобрят?

— Узнаешь, только если поедешь, — сказал я. — А сидеть здесь и гадать , дело пустое.

Он встал, прошёлся по комнате, перебирая свои наброски.

— Ладно, — сказал он решительно. — Поеду. скоро. Только...

Он посмотрел на меня.

— Поехали со мной. А? Вместе. Я один не смогу. Нервничать буду, язык заплетаться начнёт. А с тобой спокойнее.

Я вздохнул.

— Василь, у меня дел по горло. Хозяйство, долги, планы на будущее...

— Пожалуйста, — сказал он. — Один раз. Больше не буду просить.

Я посмотрел на него. Друг. Верный, надёжный, преданный. Который никогда не подводил.

— Ладно, — сдался я. — Поехали.

— Давай завтра! — обрадовался он.

— Хорошо. Тогда собирай наброски, и завтра с утра выезжаем.

Он кивнул и снова уткнулся в свои рисунки. А я вышел в коридор и столкнулся с Марфой.

— Батюшка, — сказала она тихо. — А что это с Василь Петровичем?

— Влюбился, — ответил я. — По уши.

— Ой, — всплеснула руками Марфа. — В кого же?

— В ту самую Наташу. Дочку купца.

Марфа помолчала, потом улыбнулась.

— Хорошая пара, — сказала она. — Он граф, она хоть и купеческого рода, но с даром. И красивая. И порядочная, в самый раз для него. И Вам бы, Андрей Александрович, не помешало бы влюбиться.

— Посмотрим, — ответил я. — Посмотрим.

Я пошёл к себе, а в голове уже крутились мысли. Как нам съездить в Самсонов, чтобы не выглядеть навязчивыми. Как представить Василя в лучшем свете. И как не дать ему наделать глупостей.

В конце концов, я не просто друг. Я — князь Пустовалов. А князья должны помогать даже в любовных делах.

Глава 17. Письмо

Чуть позже я сидел в своём кабинете, перебирал бумаги, составлял планы на предстоящую неделю. Хозяйство потихоньку вставало на ноги, долги уменьшались, народ работал спокойно. Марфа докладывала, что запасы пополняются, Петруша чинит конюшню, Кузьма смотрит за лошадьми. Василиса после моего разговора притихла, ходит в обычной одежде, курам крупу сыплет без происшествий. Настасья ходила по-прежнему важная, но без зазнайства. Жизнь налаживалась. Аж целая неделя без происшествий.

Хорошо. Так хорошо, что даже скучно как-то.

Я откинулся в кресле, потянулся. В кабинете было тепло, пахло деревом и сушёными травами, которые Марфа или Настасья повесила пучками под потолок, чтобы дух приятнее был. За окном уже слегка смеркалось, снег искрился в свете уходящего солнца. Тишина, покой.

И тут я заметил свечение.

Письмо ожило, явно показывая, что на него поступила корреспонденция.И вот сейчас оно светилось, не ярко, не навязчиво, оно переливалось по краям глубоким, тёмно-синим цветом, в котором вспыхивали и гасли редкие золотые искры. Красиво, как северное сияние на миниатюре. Я залюбовался.

В моём мире, в прошлой жизни, у нас были смайлики, эмодзи, цветные уведомления на телефонах. А здесь вот такое вот магическое свечение, которое меняло цвет в зависимости от важности и отправителя. Я уже знал эту систему. Марфа объяснила, когда я только начал осваиваться.

Зелёное, салатовое, это были письма от друзей и контактов, которые забиты в "список доверенных". Такие можно было смело открывать, они обычно с добрыми вестями.

Белое, ослепительное, с переливами, от государственных органов. Такие люди получали с замиранием сердца, налоги, проверки, повестки. Но пока обходилось, всё было в порядке.

Красное, пульсирующее, спам. Реклама магических услуг, привороты, отвороты, "срочная помощь знахаря". Такие письма лучше не открывать, могут и порчу наслать просто так, для привлечения клиентов.

А синее с золотом, это было что-то новенькое. Я такого ещё не видел.

Я подошел, чтобы рассмотреть послание поближе, обычно почтовое отправление инициалами: "Н.Т.Б.".

Аккуратно нажав на кнопку я открыл послание. Почерк каллиграфический, с нажимами и завитушками, но при этом чёткий, разборчивый. Писал человек, привыкший к переписке. И явно не простой человек.

Я начал читать:

«Уважаемый князь Андрей Александрович!

Позвольте ещё раз засвидетельствовать Вам и уважаемому Василь Петровичу свою глубокую благодарность за наилучшее разрешение моей беды. Без Вас я и мои родители до сих пор пребывали бы в неподобающем расстройстве, коего я, как воспитанная девушка, позволить себе не могла, а родители и тем паче.

А также позвольте обратиться к Вам с просьбой об аудиенции посредством зеркала. Также хочу предупредить, что со мной будет моя подруга, баронесса Елизавета Алексеевна Воскресенская, которая тоже желает засвидетельствовать Вам и графу своё почтение.

Не соблаговолите за труд сообщить в ответном послании, когда Вам будет удобна зеркальная аудиенция.

С глубоким уважением,

Наталья Тимофеевна Болотова».

Я перечитал письмо дважды. Потом третий раз.

Это же послание от Наташи. Той самой Наташи, ради которой Василь свои наброски перебирал и вздыхал по ночам. Та самая, с веснушками и бунтарским взглядом, которая притворялась пустой, а оказалась чтицей. Которая хотела стать художницей и мечтала о коммуне на Чёрном море.

И она пишет мне. Мне, а не ему.

И просит аудиенции.

И будет с ней какая-то баронесса. Воскресенская. Я не смог вспомнить такой фамилии, но это еще ничего не значило.

— Хм, — сказал я вслух. — Интересно.

Я встал, подошёл к двери, высунул голову в коридор.

— ВАСИЛЬ! — гаркнул я во всю глотку. — Иди сюда! Срочно!

Голос мой разнёсся по коридорам, эхом отразился от стен. Но в ответ мне была издевательская тишина.

Ни топота, ни голоса, ни скрипа дверей. Только где-то далеко Марфа кого-то отчитывала и кухарка гремела посудой на кухне, да часы в гостиной тикали.

— ВАСИИИЛЬ! — закричал я еще громче.

Опять тишина. Мне даже показалось, что стало тише, чем было до этого.

— Да что ж такое! — я уже собрался идти сам, как из-за угла вынырнула Марфа. Она вытирала руки о фартук и качала головой.

— Батюшка, — сказала она с лёгким укором. — Чего орёшь? На всю усадьбу слышно. Я уж думала, пожар опять или Пущины нагрянули.

— Василя не могу дозваться, — ответил я. — Он где? Вроде не собирался никуда уезжать, или я чего-то не знаю?

Марфа вздохнула, покачала головой.

— Ох, батюшка, да вы и правда запамятовали, видать. Если Василь Петрович думу думать удумал, его и не дозовёшься. Сидит у себя в спальне, наброски свои перебирает, на потолок смотрит, вздыхает. Это его тормошить нужно. Я сейчас схожу, приведу.

— Давай, — кивнул я. — И передай, что я получил письмо от Натальи Тимофеевны. Из Самсонова.

Марфа понимающе улыбнулась, так улыбаются женщины, когда знают что-то, чего мужчины ещё не поняли, и буквально упорхнула, несмотря на свою внушительную комплекцию.

Я вернулся в кабинет, сел в кресло перед столом, положил письмо ближе к себе. Ждать пришлось недолго. Через минуту по коридору раздался топот, такой, будто табун лошадей промчался по деревянному настилу. Дверь распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель.

И в кабинет влетел Василь.

Растрёпанный, в рубахе нараспашку, волосы торчат в разные стороны. Глаза горят, дыхание сбито.

— Что?! Где?! Какое письмо?! Показывай! — выпалил он, не успев даже перевести дух.

Я смотрел на него и с трудом сдерживал улыбку. Таким я его ещё не видел. Обычно Василь был спокоен, рассудителен, иногда даже флегматичен. А сейчас, ну прямо комок нервов.

— Закрой дверь сначала, — спокойно сказал я. — И сядь. А то упадёшь.

Он захлопнул дверь, но садиться не стал. Подошел к столу, потянул письмо на себя.

— Дай посмотреть!

— Только осторожно, — предупредил я. — Оно казённым слогом писано, все чинно, благородно, вежливо и непонятно. Так что сильно не обольщайся.

Василь уже не слушал. Он пробежал глазами письмо. Раз. Второй. Третий.

Я хмыкнул. Наблюдать за другом в таком состоянии было одновременно забавно и трогательно. Влюблённый мужчина, это что-то особенное. Логика отключается, включаются инстинкты.

— Ну, — спросил я. — Что скажешь? К чему бы это? что им нужно?

Василь наконец сел на стул, взял себя в руки. Но глаза всё равно блестели, и уши оставались красными.

— Не знаю, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Письмо сухое, официальное. "Благодарность", "аудиенция", "баронесса какая-то"... Вроде ничего такого.

— А может, и есть что-то, да мы смысла не улавливаем, — я пододвинулся ближе, понизил голос. — Давай подумаем. Две девицы хотят встретиться с двумя молодыми людьми. Князем и графом. По зеркалу. Зачем мы им? Нет, нам то оно как раз кстати, мы же как раз думали с тобой, под каким предлогом нанести визит Наталье Тимофеевне. А тут она и сама объявилась, очень даже кстати.

Василь задумался, почесал затылок.

— Может, помощь какая нужна? — предположил он. — Наташа теперь с даром, но дар новый, необкатанный. Вдруг проблемы? Вдруг что-то пошло не так? Чтица, это серьёзно, там и головная боль может быть, и усталость, и видения чужие лезут...

— Может быть, — кивнул я. — Но она могла бы написать прямо. Или родителей попросить, что бы ей наставника наняли. У них связи, знакомые разные, с таким они и без нас все сделали бы по лучшему разряду. А тут еще и баронесса эта, подруга ее. Зачем?

— Может, у баронессы тоже беда какая? — Василь пожал плечами. — И Наташа её к нам направила? Как к специалистам? Мы же показали, что можем.

— Или, — я понизил голос ещё больше, почти до шёпота, — может, им нужны не специалисты, а... ну, спутники?

Василь вытаращился.

— Ты о чём?

— О том, — усмехнулся я, — ты разве не слышал о таком, когда девушка писала парню официальное письмо с просьбой о встрече и добавляла, что придёт с подругой, это часто значило...

— Что? — перебил он нетерпеливо.

— Ну, вариантов было несколько. Во-первых, могло значить, что она хочет познакомить подругу с его другом. Сватает, короче. Во-вторых, могло значить, что она сама хочет с ним познакомиться поближе, но боится, что это будет неприлично. Поэтому зовёт подругу, для прикрытия. В-третьих...

— Что в-третьих? — спросил он уже тише.

— В-третьих, могло быть что-то не очень приличное, — я развёл руками, еле сдерживая смех. — Но в нашем случае, думаю, не тот вариант.

Василь замер. Лицо его стало серьёзным, даже каким-то испуганным.

— То есть... ты думаешь, Наташа хочет сосватать эту баронессу кому то из нас? — спросил он медленно.

— Да поди их разбери, девчонок этих, — пожал я плечами. — Вариантов много. Может, она сама хочет с тобой познакомиться поближе. А подруга, это просто свидетельница, чтобы все было в рамках приличия.

— А зачем тогда тебя? — спросил Василь.

— А чтобы ты не один был, — мне сдерживаться было уже совсем сложно. — Чтобы разговор был общий, не слишком интимный, понимаешь. Если бы она написала тебе одному, это было бы... ну, слишком откровенно, что ли. А так, официально, прилично, с подругой и с твоим другом. Всё в рамках приличий.

Василь покраснел. Сначала уши, потом шея, потом щёки. Он опустил глаза, уставился в пол. Тут я не выдержал, повалился в кресло и расхахатался, за что получил от Василя нехилый подзатыльник. Ну и ладно, поделом мне. Не надо было над чувствами друга смеяться.

— А вот, если отбросить все шутки в сторону, Андрей, ты... ты думаешь, ей... я... ну... — Василь не мог подобрать слов.

— Я ничего не думаю, —уже серьезно сказал я. — Я просто размышляю вслух. У нас нет фактов, есть только предположения.

— Но если это так... если она... — он поднял на меня глаза, и в них читалась такая надежда, что у меня сердце сжалось.

— Если это так, — закончил я за него, — то ты, Василь Петрович, граф и художник, должен будешь решить, готов ли ты к такому повороту. И что ты будешь делать.

Он замолчал, уставился в окно. За стеклом темнело, где-то вдалеке завывал ветер.

— А может, у них просто беда, — сказал он наконец. — И мы зря тут фантазируем.

— Может, и зря, — согласился я. — Но мы этого не узнаем, пока не свяжемся с ними по зеркалу. Так что хватит гадать.

Василь кивнул.

— Тогда давай ответ писать. Вот прям сейчас же.

— Не спеши, — я поднял руку. — Надо обдумать. Что писать, когда удобно, в каком формате... Нельзя бросаться в омут с головой.

— А что тут думать? — возбуждённо сказал он. — Сегодня вечером, например. Или завтра утром, после завтрака. Удобно и прилично. Как раз самое время для зеркальных визитов.

— И что мы им скажем? — спросил я. — "Здравствуйте, Наталья Тимофеевна и баронесса. Чем обязаны?" Они же не скажут: "Хотим выдать замуж подругу за вашего друга" или "Хотим познакомиться поближе". Они придумают какую-нибудь причину.

— Да брось ты уже свои эти шуточки, не смешно уже, — отмахнулся Василь. — Главное, нам их увидеть. А там разберёмся.

Я посмотрел на него. Влюблённый мужчина, это диагноз.

— Ладно, — сказал я. — Давай ответим, что готовы к аудиенции. Скажем, сегодня в восемь вечера, если им удобно будет такое время. А там будь что будет.

Василь радостно кивнул, но вдруг насторожился.

— А если это правда подстава? — спросил он. — Если они хотят нас... ну, не знаю... в ловушку заманить? Пущины же где-то рядом. Или эта баронесса, не баронесса вовсе, а Наталья Тимофеевна и не Наталья Тимофеевна, а подставное лицо?

— Пущины, серьёзно, — я нахмурился, но увидел веселые искорки в глазах Василя и понял, что и он меня разыгравает. — А баронессу мы проверим. По зеркалу видно будет, кто есть кто.

— Да, — согласился Василь. — Ты прав. Наверное. Надо их всех проверить и допросить, с пристрастием. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Ну что, — я встал, уступая место Василю за столом. — Иди пиши ответ. Только аккуратно, не карябай. И не пиши ничего лишнего. "Согласны, завтра в восемь, ждём". Всё.

— А может, добавить что-то... тёплое? — спросил он робко. — Ну, типа "рады будем видеть", "с нетерпением ждём"?

— Не надо, — отрезал я. — Письмо деловое. На том же языке отвечай. Если Наташа захочет продолжить знакомство, она сама подаст знак.

Он вздохнул, подвинул письмо поближе к себе, сел за стол. Я вышел в коридор, оставив его одного, пусть сосредоточится. Да и опыта в сочинении писем у Василя должно быть больше, чем у меня в этом мире. Я опасался ответить девушками как то не так, вдруг я выйду за рамки этикета.

Но не успел я сделать и трёх шагов, как за спиной раздался знакомый голос.

— Ну и огульники вы, — сказала бабушка, появляясь из воздуха. — Похабники, прости Господи.

Я обернулся. Бабушка стояла в своём молодом облике, красивая, с белыми волосами и золотыми искрами. Но смотрела строго, поджав губы, и в глазах её горел укоризненный огонь.

— Бабушка, — удивился я. — Ты чего?

— Чего? — она упёрла руки в бока. — А того! Сидите тут, размышляете, чего девкам от вас надо. То сватовство, то подстава, то ловушка. А то, что помощь им нужна не подумали?

— Конечно думали, но мы то чем можем им помочь, при их то возможностях? — спросил я.

— Выходит, что можете! — кивнула бабушка. — Девушка с новым даром, подруга с неизвестно каким. Может, у них проблема, а вы тут про сватовство гадаете. Или, — она хитро прищурилась, — может, Наташе кто-то из вас двоих понравился. Вот она и ищет способ продолжить знакомство.

— Кто понравился? — спросил я.

— А это мы не узнаем, пока не свяжемся с ними по зеркалу, — отрезала бабушка. — Так что хватит гадать, пишите ответ, и скоро все сами увидите.

Я улыбнулся.

— Ты права, бабушка. Как всегда.

— То-то, — она удовлетворённо кивнула и начала таять, растворяясь в воздухе. — А про огульников и похабников — это я так, для профилактики. Чтобы не зазнавались.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — донеслось уже из воздуха.

Я вернулся в кабинет. Василь сидел над каменной табличкой, задумчиво грызя палочку. Судя по его жесту он только что стер какой-то большой текст.

— Ну что, — спросил я. — Написал?

— Не знаю, — он показал мне лист. — Посмотри.

Я прочитал. Всё правильно, по-деловому.

"Уважаемая Наталья Тимофеевна!

Благодарим за письмо и тёплые слова. Мы с графом Василь Петровичем готовы к зеркальной аудиенции сегодня, в восемь часов вечера.

С уважением,

князь Андрей Александрович Пустовалов".

— Хорошо, — сказал я. — Кратко, ясно, без лишнего. Отправляй.

Он нажал кнопку с надписью отправить ответ адресату. Потом посмотрел на меня.

— Андрей, — сказал он. — А если она... ну... правда хочет познакомиться? Не из-за помощи, не из-за подруги, а просто... так?

— Тогда, — усмехнулся я, — у тебя будет шанс показать свои наброски. И, может быть, получить не только советы по рисованию.

Он покраснел, порывисто встал из-за стола и быстро вышел, чуть не споткнувшись о порог.

А я остался один, глядя на угасающее синее свечение на краю стола. Не успело оно потухнуть, как опять загорелось, но уже салатовым цветом. Я подошел ближе, это было ответное письмо с теми же инициалами, Н.Т.Б. Судя по тому, что отправление сменило цвет, Василь успел добавить Наташу в список моих доверенных контактов. Я открыл ответ от Натальи. В это раз послание было кратким : " Сердечно благодарю Вас за скорый ответ. До встречи." Я закрыл послание, и вышел искать Василя, чтобы сообщить ему эту новость. Итак, встреча состоится сегодня в восемь.

Интересно, что же на самом деле нужно двум девицам от князя и графа?

Глава 18. Зеркальный разговор

Ровно в восемь часов вечера мы сидели в гостиной у самого большого зеркала.

Я специально пришёл пораньше, чтобы проверить, всё ли в порядке. Марфа начистила зеркало до блеска, хотя магическое оно и так работало исправно, но для важного случая требовался и внешний лоск и внутренний. В углу гостиной она поставила свечи, на случай, если магический свет будет тускловат. Пол протёрли, ковры выбили, на столик поставили хрустальную вазу с еловыми ветками. Марфа хлопотала, как наседка, и я еле уговорил её уйти, потому что она явно собиралась присутствовать при разговоре.

— Марфа, — сказал я твёрдо. — Разговор будет конфиденциальный. Наверное даже приватный. Ты потом всё узнаешь.

— Ох, батюшка, — вздохнула она. — Только бы вы опять чего не натворили. А то в прошлый раз с конюхом этим...

— Марфа, — повторил я.

— Иду, иду, — она вышла, но я слышал, что она все равно осталась стоять у двери в коридоре. Пусть слушает, не жалко.

Василь сидел рядом и нервничал так, что я чувствовал его дыхание где-то у своего правого уха. Тёплое, частое, с лёгкой одышкой. Я чуть отодвинулся и покосился на него.

Он был неузнаваем.

Чисто выбрит, это само собой, без этого никак. Но не только. На нём была сорочка, которую я раньше не видел. Дорогая, из тонкого полотна, с кружевными манжетами и воротником-стойкой. Сверху тёмно-синий жилет, расшитый серебряной нитью, застёгнутый на все пуговицы. На шее что-то, отдалённо напоминающее галстук, только из шёлка, цвета слоновой кости, с маленькой заколкой-зажимом в виде белки, их фамильный герб. Волосы аккуратно причёсаны, даже напомажены чем-то. Ботинки начищены до зеркального блеска, в них можно было смотреться, как в то самое зеркало.

В этом наряде он пытался выглядеть серьёзным и состоятельным молодым человеком. И надо сказать, у него получалось. Если бы я не знал, что в кармане у него всего пара рублей да мелочь, я бы решил, что передо мной наследник огромного состояния, который вот-вот отбудет в своё поместье.

Я сам был одет попроще: чёрный кафтан, белая сорочка, домашние полусапоги без узоров. Но, глядя на Василя, я почувствовал себя провинциальным родственником-бедняком.

— Василь, — сказал я тихо. — Ты прекрасно выглядишь. Как жених на смотринах.

— А я и не старался для тебя, — огрызнулся он, но отодвинулся.

— А для кого? — спросил я невинно.

— Для... для общего впечатления, — он поправил галстук. — Надо же показать себя с лучшей стороны.

— Перед кем? Наташей?

— И перед Наташей тоже. И перед баронессой. Всё должно быть прилично.

— Всё будет прилично, — заверил я. — Ты прямо как с картинки. Только перестань дышать мне в ухо. Как паровоз.

— А я и не дышу, — огрызнулся он, но теперь отодвинулся на приличное расстояние.

— Дышишь. Как паровоз. Успокойся. Это всего лишь разговор по зеркалу. И потом, — добавил я, — они нас не видят в полный рост. Только лица и торс.

— Это всё равно, — пробормотал он. — С ней. С Наташей. И с какой-то баронессой.

— С баронессой, — напомнил я. — Имени её, надеюсь, не забыл?

— Не забыл, — он выдохнул, закрыл глаза, сосредоточился. — Елизавета Алексеевна Воскресенская.

— Молодец. Запомни. А то будет неудобно — назовёшь её по имени-отчеству неправильно. Или вообще спутаешь с Наташей.

— Я не спутаю, — обиженно сказал он. — Ты меня за дурака не держи.

— Я тебя за друга держу, — ответил я. — Поэтому и предупреждаю.

Он кивнул, поправил галстук, одёрнул жилет, провёл рукой по волосам. Я смотрел на него и едва сдерживал улыбку. Таким я его ещё не видел, таким сосредоточенным, собранным, прямо-таки парадным.

За окном было уже темно. Свечи в гостиной горели ровно, зеркало переливалось тусклым серебристым светом. Время приближалось.

— Сколько осталось? — спросил Василь.

— Пять минут, — посмотрел я на часы. Каминные, массивные, с боем и кукушкой.

— Пять минут, — повторил он и заходил по комнате.

— Сядь, — попросил я. — Ты мне мешаешь.

— А что я делаю? — он сел, но тут же вскочил.

— Ты ходишь.

— Ах да, — он снова сел, потом встал, подошёл к зеркалу, поправил воображаемую складку на жилете.

— Василь, — сказал я строго. — Сядь. И не вставай. Иначе я скажу Наташе, что ты весь вечер бегал как угорелый.

Это подействовало. Он сел, сложил руки на коленях и замер. Только глаза бегали, то на меня, то на зеркало, то на часы.

Я тоже посмотрел на часы. Без минуты восемь.

— Сейчас начнётся, — сказал я.

Зеркало мигнуло.

Сначала пошла рябь, как от брошенного камня в воду. Серебристые круги расходились от центра к краям, изображение плыло, расплывалось, не фокусировалось. Потом круги стали медленнее, и картинка начала проясняться, обретать цвет, глубину, объём.

И мы увидели их.

Две девушки сидели в богато обставленной гостиной, я не узнал стиль обстановки дома, скорее всего, это был дом Воскресенских.

Гостиная была обставлена с размахом, но без кричащей роскоши. Стены обиты тёмно-зелёным штофом, тканью с серебряным узором, которая переливалась при свете свечей. Мебель из красного дерева с бронзовыми накладками, диваны, кресла, пуфики. На полу, ковёр с восточным узором, мягкий, пушистый, За спиной у девушек виднелся мраморный камин с часами под стеклянным колпаком. На стене висел портрет какого-то важного предка в парадном мундире при орденах. Седая борода, строгий взгляд, рука на эфесе шпаги. Похож на тех генералов, чьи портреты висели в кабинетах советской номенклатуры, только мундир другой.

На каминной полке я заметил фарфоровые статуэтки: пастушки, цветочки, вазочки. Видно, что хозяева здесь люди обеспеченные, со вкусом, но не хвастливые. Дорого, но без пафоса.

Девушки сидели на диване, покрытом зелёным бархатом. Наташа в том же тёмно-зеленом платье, но без серебряного шитья, попроще. Волосы уложены в причёску с лентами, в ушах маленькие жемчужные серёжки. Она выглядела спокойнее, чем при нашей первой встрече, но в глазах всё ещё горел тот бунтарский огонёк. Только теперь он был притушен, как уголёк под золой.

Елизавета была в бледно-голубом платье, с кружевным воротником и жемчужной брошью на груди. Волосы тёмные, почти чёрные, гладко зачёсаны и уложены в пучок на затылке, строгая причёска, которая открывала лицо. Лицо было тонкое, острое, с большими карими глазами, высокими скулами и чуть приоткрытыми тонкими губами. Похожа на породистую борзую, такая же худощавая, грациозная, с длинной шеей и аристократическими манерами.

Они смущались. Щёки у обеих порозовели, у Наташи сильнее, у Елизаветы чуть меньше. Но смотрели они в зеркало прямо. Не отводили глаз. Воспитанные девушки, ничего не скажешь. Их учили держать удар.

Позади них я разглядел накрытый стол: белая скатерть, чайный сервиз с золотым ободком, чашки из тонкого фарфора, сахарница, щипчики для сахара. На подносе, пирожные, печенье, какие-то конфеты в вазочке. И бутылка с золотистой жидкостью, может, вино, может, наливка, может, лимонад. Кто их разберёт, этих богатых.

— Добрый вечер, князь Андрей Александрович и граф Василь Петрович, — сказала Наташа. Голос у неё был ровный, спокойный, но в глазах всё равно плясали чертики. Она старалась держаться официально, но получалось с трудом. — Позвольте вам представить баронессу Елизавету Алексеевну Воскресенскую.

Девушка в голубом слегка наклонила голову, не поклон, не кивок, а именно лёгкое, изящное движение, которое выдавало породу. Я мысленно отметил: хорошие манеры, воспитание, не первый год в свете.

Мы чинно раскланялись. Василь с достоинством графа, я с лёгким поклоном человека, который не привык к церемониям, но уважает чужие.

— Рад знакомству, баронесса, — сказал я. — Наталья Тимофеевна, как ваше самочувствие? Как родители? Мы беспокоились, всё ли благополучно после того случая.

— Благодарю, князь, — Наташа слегка улыбнулась, и в улыбке этой мелькнуло что-то тёплое, почти домашнее. — Всё хорошо. Дар осваивается, потихоньку. Поначалу была тяжесть, головные боли, но местные знахари помогли. Сейчас я уже могу отличить эмоции людей от намерений, хотя детали пока не всегда улавливаю.

— Это приходит с опытом, — заметил Василь, и я с удивлением понял, что он говорит совершенно искренне, как человек, который знает, о чём речь. — Дар чтицы, наверное, один из самых сложных. Он требует не только способностей, но и жизненного опыта, чтобы правильно интерпретировать то, что видишь.

Наташа посмотрела на него с уважением.

— Вы разбираетесь в этом, граф?

— Немного, — он скромно опустил глаза. — Моя мать была чтицей. Она рассказывала.

Я удивился. Никогда не слышал от Василя о матери. Но сейчас не время расспрашивать.

— Родители мои, — продолжила Наташа, — очень благодарны вам, князь. Маменька радуется, хотя всё ещё боится, что я перенапрягусь. Но я осторожна. Обещаю.

— Это хорошие новости, — сказал я. — Передавайте им наш поклон. А вы, баронесса? Как ваши дела?

Елизавета чуть наклонила голову, всё то же изящное движение.

— Тоже хорошо, князь. Благодарю за интерес.

— Мы очень рады, что всё обошлось, — добавил Василь. Он старался говорить спокойно, но я чувствовал, как он напряжён. — Наталья Тимофеевна, передавайте привет вашим родителям. И, если будет возможность, заезжайте в гости, мы всегда рады.

— Обязательно, — Наташа посмотрела на него, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое. — Кстати, папенька сказал, что вы с князем всегда желанные гости в нашем доме. Приезжайте, как будет время.

— Обязательно, — ответил Василь так быстро, что я с трудом сдержал смех. Ещё секунда, и он пообещал бы приехать завтра же.

Наташа улыбнулась, потом перевела взгляд на подругу. Та кивнула, видимо, они заранее обсудили, кто и что будет говорить, и теперь настала очередь баронессы.

— Князь Андрей, — начала Елизавета, и в голосе её послышалось волнение. — Мы с Наташей... то есть, я хотела сказать, что от Наташи я узнала о вас. Она рассказала, как вы помогли ей, какие у вас необычные способности. Я, в свою очередь, рассказала своим родным. И вот...

Она замялась, посмотрела на подругу. Наташа ободряюще кивнула.

— И вот, — продолжила Елизавета, набираясь смелости, — мой отец, барон Алексей Николаевич, и матушка, Ольга Михайловна, приглашают вас, князь, и вас, граф, к нам в дом. В Самсонов. По весьма деликатному делу.

Она произнесла это на одном дыхании, а потом затаила дыхание, будто ждала приговора.

— По какому делу? — спросил я осторожно.

Елизавета вздохнула, подбирая слова.

— Видите ли, князь... слухи о вас уже ползут по гостиным Самсонова. О вашем недавно пробудившемся даре. И Наташа... она подтвердила, что слухи эти правдивы.

— Какие именно слухи? — уточнил я, хотя уже догадывался.

— Ну... — Елизавета снова замялась, теребя край кружевного платочка, который она до этого спокойно держала в руках. — Говорят, что вы можете... снимать порчи. Руками. Как вы тогда сняли с той женщины улитку. И открывать чужие дары, как у Наташи. А ещё... Наташа сказала, что вы видите духов и призраков. И можете с ними разговаривать.

Она выпалила это быстро, словно боялась, что я перебью. А потом замерла, глядя на меня с надеждой и страхом одновременно.

Я почувствовал, как Василь напрягся рядом. Его нога под столом легонько толкнула мою, предупреждающе.

«Не ляпни лишнего», — означал этот толчок.

«Я всё понимаю», — толкнул я его в ответ.

— И что, — спросил я, стараясь говорить спокойно и даже слегка таинственно, как подобает человеку с "неведомым даром". — Ваша беда, баронесса, связана с призраками?

— Да! — выдохнула она так порывисто, что прядь волос выбилась из причёски и упала на лоб. Она тут же поправила её, но это движение выдало волнение. — Вернее, мы так думаем. Никто не может разобраться точно. Отец приглашал знахарей, провидцев, даже техников, но никто ничего не понимает. А я вспомнила о вас. И Наташа подтвердила, что вы, именно тот человек, который нужен.

Я сделал паузу. Посмотрел на Наташу. Та чуть заметно кивнула, мол, всё правда, не обманываю.

— Баронесса, — сказал я, взвешивая каждое слово. — Я должен вас предупредить. Я, не знахарь, не провидец, не чтец. Мои способности... они не подчиняются обычным правилам. Я не могу дать никаких гарантий. Я не знаю, в чём суть вашего дела, и смогу ли я помочь. Даже когда узнаю, не факт, что мои способности сработают. Призраки, это штука непредсказуемая.

Василь снова толкнул меня ногой, на этот раз сильнее. Я не обратил внимания. Надо быть честным.

Елизавета, однако, не растерялась.

— Конечно, князь! Мы всё понимаем! Отец говорит то же самое: никаких гарантий, просто приезжайте, посмотрите, что можно сделать. А если не получится, что ж, значит, не получится. Никто вас винить не будет. Но попробовать стоит, правда?

— Стоит, — согласился я.

— И потом, — добавила Наташа, вступая в разговор, — папенька баронессы, человек на государственной службе. Не последний, как вы понимаете. Он щедро вас отблагодарит. И деньгами, и покровительством, если потребуется.

Я вздохнул. Покровительство чиновника, это серьёзно. Особенно когда у тебя долги, враги в лице Пущиных и куча нерешённых проблем. И когда твою усадьбу только что выкупили из заклада, но впереди ещё много работы.

— Хорошо, — сказал я. — Мы приедем. Дайте адрес.

Елизавета аж подпрыгнула на своем месте, или мне показалось? Её глаза засияли, как у ребёнка, которому пообещали пони.

— Самсонов, Покровская улица, дом двенадцать! — выпалила она. — Это рядом с торговой аркой, и домом Болотовых вы быстро найдёте. Там вывеска с фамилией.

— Запишем, — кивнул я. — Когда Вам удобно, что бы мы нанесли визит?

— В любое время! — воскликнула баронесса. — Отец сказал, что мы будем ждать вас хоть завтра. Дело срочное и не терпит отлагательств.

— Завтра не получится, — я покачал головой. — Дела. Через два дня. Устроит, с утра?

— Вполне, — кивнула Наташа. — Мы предупредим родителей. И приготовимся.

— И ещё, — добавил я, — возьмите с собой Наталью Тимофеевну. Как свидетельницу. И как человека, который нас рекомендовал.

— Обязательно, — ответила Наташа.

Девушки переглянулись, обменялись довольными улыбками, такими, какие бывают у заговорщиц, когда план сработал.

— Тогда договорились, — сказала Елизавета. — Мы будем ждать вас, князь, через два дня. И вас, граф.

Василь кашлянул, прочищая горло.

— Мы обязательно приедем, — сказал он с достоинством. — Благодарим за приглашение.

— Всего доброго, — сказали Наташа и Елизавета.

— И вам, — ответил я.

Девушки встали, сделали лёгкий реверанс, не чопорный, как на балу, а скорее домашний, доверительный.

— Благодарим за разговор, — сказала Елизавета.

— До встречи, — добавила Наташа, и её взгляд на секунду задержался на Василе.

Зеркало мигнуло. Изображение поплыло, рассыпалось на квадратики, потом на серебристую рябь, потом погасло.

Свечи тихонько горели в углах. Елочные ветки источали неповторимый и уютный аромат.

— Ну, — сказал Василь, поворачиваясь ко мне. В глазах его плясали чертики, но голос был спокойным. — Видишь? Я же говорил. Помощь им нужна, а не сватовство.

— Ты ничего не говорил, — возразил я. — Ты только дышал в ухо, поправлял галстук и пинал меня под столом.

— Я думал, — гордо сказал он.

— Думал он, — усмехнулся я. — Ладно, друг. Собирайся. Через два дня едем в Самсонов. Помогать баронессе с призраками.

Василь кивнул, но вдруг замер, и лицо его стало серьёзным.

— Андрей, — сказал он тихо. — А ты вообще умеешь с призраками разговаривать? Был у тебя опыт?

Я задумался.

В опыте у меня была только бабушка. И Наташин дедушка, которого я видел и слышал. Н

— Наверное, — сказал я неуверенно. — Если призрак захочет. Но гарантий, как я и сказал, никаких.

— А если не получится? — спросил он.

— Тогда скажем, что призрак слишком старый и обиженный. Или что мы неправильно поняли суть проблемы. Или что надо подготовиться, а потом приехать ещё раз. Денег не возьмём, извинимся и уедем. Ничего страшного.

— А если получится? — глаза у него загорелись.

— Тогда, — усмехнулся я, — мы станем знаменитыми. И к нам выстроится очередь из таких же баронесс и купчих. И мы заработаем столько, что все долги закроем и новую усадьбу построим.

Василь рассмеялся.

— Значит, поехали?

— Поехали, — кивнул я. — Только ты с Наташей глазами не стреляй. А то я знаю тебя, влюблённого. Она чтица, между прочим. Она твои мысли прочитает и засмеётся.

— Пусть прочитает, — уверенно сказал он. — так даже проще будет.

— Почему?! — удивился я.

— Потому что я хочу, чтобы она сразу видела мои намерения, и если я ей не интересен, то предпочитаю, чтобы она мне сразу дала знать об этом.

Я посмотрел на него с уважением. Влюблённый мужчина, это сила природы. Он способен на такие подвиги, на которые обычный человек не решится.

— Молодец, — сказал я. — Ну сиди тут дальше. А я пока пойду спать. Завтра дел много по хозяйству, а послезавтра в Самсонов.

Василь кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на погасшее зеркало и улыбался.

Я оставил его и пошёл к себе.

Глава 19. Пропавшая печать

Весь следующий день прошёл в делах.

Я проснулся затемно, ещё до рассвета. Марфа уже хлопотала на кухне, запах свежего хлеба и топлёного молока тянулся по всей усадьбе. Я умылся ледяной водой из рукомойника, наскоро перекусил и отправился по хозяйству.

Дел было невпроворот.

Сначала я проверил, как идёт ремонт конюшни. Еремей с Кузьмой уже вовсю орудовали топорами и рубанками, старая крыша прохудилась, лошадям было холодно. Я подошёл, похвалил, выдал причитающуюся им за неделю провизию.

— Княже, — сказал Петруша, откладывая подходя ко мне. — А мы слыхали, вы в Самсонов собираетесь. Возьмите меня с собой? Я лошадей постерегу, поклажу поношу... А то скучно тут одному.

— В следующий раз, Петруша, — ответил я. — Сейчас мы на разведку. Узнаем обстановку, а потом, может, и вас позовём.

Он вздохнул, но спорить не стал.

Потом я заглянул на скотный двор. Василиса, уже пришедшая в себя после зазнайства, доила коров. Настасья сортировала травы в сушилке. Всё шло своим чередом.

Марфа подала мне список покупок, надо было кое-что прикупить в Самсонове, если выпадет время. Я сунул список в карман, пообещал.

Потом были налоги. Скучное, тягомотное дело, которое я ненавидел всем сердцем. В моей прошлой жизни я тоже их платил, но здесь система была другой, замороченной, с целой кучей бумажек и магических подтверждений. Я в этом разбирался с трудом, но Марфа помогала.

К обеду я устал как собака. Но отдыхать было некогда, надо было подготовиться к завтрашней поездке. Я проверил седло, сбрую, взял у Марфы дорожную сумку с нужными документами и сменной рубахой.

Василь занимался тем же, я видел, как он ходил вокруг своей лошади, что-то проверял, поправлял.

— Завтра рано выезжаем, — сказал я ему. — С утра пораньше, чтобы к полудню быть.

— Договорились, — кивнул он.

Вечером я лёг спать пораньше, но долго не мог уснуть, мысли крутились. Что за дело там такое? Почему именно мы? И почему хозяева думают, что это призрак?

Ответы на все вопросы должны были появиться завтра.

***

Утром мы выехали затемно.

Небо на востоке только начинало светлеть, когда мы уже сели на лошадей и выехали за ворота усадьбы. Морозный воздух бодрил, дыхание вырывалось белыми клубами, снег поскрипывал под копытами.

В прошлой жизни я сидел в седле только в молодости, в колхозе, куда нас возили на картошку в институте научился, там у нас были верховые прогулки, но потом, уже после выпуска, я не ездил. Только раз, в командировке в какой-то колхоз, где мужики заставили меня сесть на кобылу и проскакать по полю. Я тогда чуть не отбил себе все, что можно и что нельзя, и с тех пор к лошадям не приближался.

Поэтому я боялся опозориться. Вдруг я упаду? Вдруг лошадь меня сбросит? Вдруг я буду выглядеть смешно и неуклюже?

Но, к моему удивлению, всё оказалось не так страшно. Тело слушалось само, видно, мышечная память самого Андрея, прежнего хозяина этого тела, сработала. Я довольно уверенно сидел в седле, ловко обращался с поводьями, даже умудрился пару раз пустить лошадь рысью.

— Ты чего это, князь? — усмехнулся Василь, заметив мои потуги. — Вспомнил лицей?

— А я его и не забывал, — ответил я с напускной бравадой.

На самом деле я был просто счастлив, что не лечу в снег.

Настасья, Василиса и опять Петруша сунулись было к нам утром с вопросом, собираться ли им в дорогу. Стояли на крыльце, кутаясь в платки, и смотрели на нас с надеждой и обидой, как собаки, которых не берут на прогулку.

— Батюшка, — начала Настасья. — А может, нам с Василисой тоже собраться? Вдруг помощь понадобится? Может там дело такое, что без знахарок не обойтись.

— И я! — подхватил Петруша. — Лошадей постерегу, поклажу поношу...

Я поднял руку, призывая к тишине.

— В этот раз мы поедем сами, — сказал я твёрдо. — На разведку. Узнаем обстановку, поймём, в чём там дело. Если потребуется ваша помощь, мы сразу за вами приедем.

— Хорошо, князь — сказала Василиса. — Мы будем ждать вас или вестец от вас...

Я вздохнул.

— Договорились, — пообещал я. — А теперь — всё. Мы поехали.

Дорога до Самсонова пролетела быстро и весело.

Сначала мы ехали чинно и степенно, переговариваясь в пути. Василь рассказывал о своём детстве, о том, как его отец учил его верховой езде, как они ездили на охоту, как однажды лошадь понеслась и он еле удержался в седле.

— Чуть не разбился, — сказал он с усмешкой. — Упал в куст крапивы. Жутко все чесалось потом неделю.

— А мать что? — спросил я.

— А мама пожалела. Она вообще редко кого жалела, — он помрачнел. — Она чтицей была. Видела всех насквозь. Может, и тот случай видела. А меня маленького утешала, наверное видела, как я страдаю.

Я промолчал. Тема была сложная.

Потом, когда дорога стала шире, а лошади разогрелись, мы пустили их на перегонки. Это было весело, снег летел из-под копыт, морозный ветер свистел в ушах. Я снова чувствовал себя молодым, не душой, а телом. Силы прибывало, дыхание было ровным, азарт поднимался.

— Поддаёшься? — крикнул Василь.

— Ещё чего! — ответил я и пришпорил лошадь.

Он не отставал и мы неслись бок о бок, как два мелких заговорщика, сбежавшие из-под надзора взрослых.

Но потом, когда город показался на горизонте, Василь сбавил скорость, задумчиво глядя на очертания появившегося впереди города.

— Андрей, — сказал он. — Давай продумаем план действий.

— Какой план? — спросил я.

— Ну... мы приедем, переговорим, осмотримся. Может, надо будет опросить прислугу, проверить какие-то места...

— Василь, — перебил я. — Мы толком не знаем, о чём речь. Какая проблема у Воскресенских? С призраком? А может это и не призрак, а прислуга шалит? Что-то ещё? Мы не знаем. Давай сначала выслушаем хозяев, а потом уже будем решать, что делать. Проблемы будем решать по мере их поступления.

Василь помолчал, потом кивнул.

— Ты прав. Нечего гадать на пустом месте.

Он замолк, уставившись на очертания города, которые становились всё ближе.

Самсонов приближался. Сначала потянулись окраины, домишки попроще, ряды сараев, дымки над трубами. Потом , каменные дома, двух- и трёхэтажные. Лавки, трактиры, афиши на столбах.

Мы въехали в город. Василь примерно знал дорошу, но все равно, под конец пути ориентировался по карте, которую мы прихватили. Я же просто правил лошадью, поглядывая по сторонам.

— Нам главное улицу найти, — сказал я Василю. — А там уже найдем и дом двенадцать.

— Знаю, — кивнул он. — Я там бывал когда-то. Давно, в детстве. Отец возил.

В Самсонов мы приехали в начале двенадцатого. Солнце уже поднялось, но было невысоко, зимний день короток. Мы уверенно проехали мимо торговых арок, где всё так же сновал народ, переминаясь на платформах в ожидании отправления. Потом свернули на нужную нам улицу.

Нужный дом мы нашли сразу.

Он стоял в ряду таких же богатых особняков. Трёхэтажный, из красного кирпича, с белыми колоннами и высокими окнами. Крыша была зелёная, с башенками. У входа кованые ворота и калитка с львиными головами.

Дом был богат, но уступал роскошью дому Тимофея Ильича. Тот был помпезнее, покрикливее. Этот был строже, солиднее, как и подобает человеку на государственной службе.

Мы подъехали к воротам. Над калиткой висел тот же магический шар-следилка. Он моргнул на нас тусклым светом, потом зажёгся ярко-голубым ,ровно, без мигания. Система признала нас своими. Ворота медленно, даже как -то торжественно отворились сами , пропуская нас внутрь.

Дверь парадного входа распахнулась почти мгновенно. Оттуда вышел лакей, высокий, седовласый, в ливрее с золотыми пуговицами. Он посмотрел на нас, и громко возвестил:

— Дом барона Воскресенского рад приезду дорогих гостей! Прошу пожаловать, господа. Оставляйте лошадей, за ними присмотрят.

Мы с Василем переглянулись и улыбнулись. Наверное, рассказ о нашем прошлом вторжении через чёрный ход уже облетел весь город. И теперь нас встречали с парадного входа,чтобы мы уже точно не прошли мимо.

К нашим лошадям тут же подбежали конюхи, двое молодых парней в одинаковых кафтанах. Они приняли поводья, поклонились.

— Всё будет в порядке, господа.

Мы слезли с лошадей, отдали сумки и пошли к парадному входу.

Внутри дом оказался даже красивее, чем снаружи.

Просторный вестибюль с мраморным полом и хрустальной люстрой. Стены выкрашены в нежно-зелёный цвет, по углам — высокие зеркала в золочёных рамах. Пахло деревом, лаком и почему-то яблоками.

Лакей помог нам раздеться, принял наши дубленки, шапки, шарфы. Потом повёл по коридору, мимо зимнего сада, к гостиной.

Мы вошли.

Гостиная была просторной, но уютной. Те же стены зелёного цвета, штофные обои с золотым узором. Мебель из красного дерева, диваны и кресла обиты тёмно-бордовым бархатом. Камин мраморный, с колоннами, на камине со всадником.

И люди.

Хозяева стояли в центре, чуть поодаль от нас.

Ольга Михайловна, баронесса Воскресенская, была женщиной моложавой, лет сорока, сорока пяти, не больше. Стройная, с тонкой талией и гордой осанкой. На ней было тёмно-синее платье с белым кружевным воротником, волосы уложены в сложную причёску с локонами.

Глядя на неё, можно было с уверенностью сказать, что Елизавета её дочка. Та же форма лица, те же большие глаза, та же изящная фигура. Только Ольга Михайловна была постарше, с едва заметными морщинками у глаз и более спокойным, уверенным взглядом.

Барон Алексей Николаевич стоял рядом.

Крепкий мужчина средних лет, лет пятидесяти, не больше. Высокий, широкоплечий, с пышной шевелюрой, в которой пробивалась седина. Одет в дорогой, но не кричащий костюм, сюртук тёмно-синего цвета, брюки в полоску, начищенные до блеска ботинки.

Он улыбался радушно, как улыбаются важные люди, встречая других гостей. Но было видно, что под этой улыбкой скрывается привычка отдавать распоряжения, которые не обсуждаются. Человек на высокой государственной должности, и это сразу бросалось в глаза. И осанка, и взгляд, и то, как он чуть наклонял голову, слушая собеседника.

Девушки, Наталья и Елизавета, стояли чуть поодаль. Наташа, в простом, но элегантном платье цвета слоновой кости. Елизавета в светло-сиреневом, с кружевным воротником.

Приветствуя нас, девушки заулыбались, широко, искренне, по-дружески. Это немного сгладило официоз встречи. Василь тоже улыбнулся, и я заметил, как его взгляд задержался на Наташе чуть дольше, чем полагалось по этикету.

Мы поздоровались. Поклонились. Пожали руки, кому положено. Поцеловали ручки дамам, Василь сделал это с такой галантностью, что я залюбовался.

— Проходите, гости дорогие, — сказала Ольга Михайловна, показывая на кресла. — Садитесь. Чай, кофе?

— Благодарим, — ответил я. — Чаю, если можно.

— И мне чаю, — добавил Василь.

Принесли чай в тонких фарфоровых чашках, с блюдцами и ложечками. Подали печенье, домашние пирожные, варенье в розетках. Мы отхлебнули, похвалили.

Потом начался разговор. Ни о чём, но в рамках приличия.

Говорили о погоде. Ольга Михайловна жаловалась, что в этом году зима может и затянуться, снег не тает, морозы стоят.

— А у нас в усадьбе, — рассказывал я, — снегу намело по пояс. Дворник еле дорожки чистит.

Потом заговорили о ценах. Алексей Николаевич вздыхал, что продукты дорожают, что подорожали поставки из южных губерний.

— неурожай там был там, — объяснил он. — И у турков тоже все стихия побила. Поэтому всё дороже.

— А этим летом лучше будет? — спросил я.

— Провидец ничего не сказал, — пожал плечами барон. — Сами знаете, они сейчас осторожничают. Боятся давать точные прогнозы на счет погоды.

Я усмехнулся. Что-то все всех мирах остается неизменным. Вот даже и тут провидцы не могут точно сказать о погодных условиях.

Потом заговорили о лете. Ольга Михайловна мечтала, съездить на море, у них там был маленький летний домик, всего лишь на десять комнат. А находился он, как оказалось почти рядом с той самой коммуной, куда собиралась Наташа. Та покраснела, опустила глаза.

— Я еще не решила по поводу поездки, — быстро сказала она.

— Надо решать, — твёрдо сказал отец. — Талант не должен пропадать.

Василь слушал, ловил каждое слово.

Наконец, после того как все формальности были соблюдены, барон отставил чашку, сложил руки на столе и посмотрел на нас.

— Господа, — сказал он. — Перейдём к делу. Как вам, наверное, уже известно, я нахожусь на весьма высоком посту в хозяйственной службе Самсонова.

Василь и я чинно кивнули.

— Поэтому документов я подписываю и визирую много, — продолжил он. — Не только в бумажном варианте, но и на документах, отправляемых посредством магической почты, чтобы даже тогда они имели официальный вес.

— А делается это, — подхватила Ольга Михайловна, — с помощью специальной печати. Её изготавливают техники. Алексей Николаевич просто прикладывает её к посланию, и через связь с другим письмом там появляется оттиск.

— Никто, кроме меня, этой печатью воспользоваться не сможет, — добавил барон. — Она настроена под мои биологические параметры. Узнаёт меня, и только тогда работает.

Он сделал паузу, обвёл нас взглядом, призывая к пониманию.

— Очень полезное изобретение, молодые люди. Очень нужное и важное. Сразу отсекает все подделки.

Василь и я снова кивнули.

— И вот, — барон понизил голос до трагического шепота. — Эта печать пропала.

— Совсем пропала, — добавила его жена.

— Слуги буквально весь дом перерыли, они очень старались, потому что в последний раз я пообещал нашедшему аж двадцатку серебром, — продолжал барон. — Но никто не смог её найти. Украсть печать никто не мог. Потому что ей, кроме меня, всё равно никто не сможет воспользоваться. Но пропажа есть пропажа.

— Мы думаем, — сказала Ольга Михайловна, — что это дело рук призрака, который живёт в нашем доме.

— Почему вы так думаете? — спросил я.

— А больше некому, — ответила за мужа баронесса. — Он и до этого проказничал. То занавески колыхал, то вазы переворачивал кверху дном, то стучал по полу. Иногда пропадали вещи. То мой напёрсток золотой, то Лизонькина заколка с позолотой, то Алексея запонка. Но всегда всё возвращалось. Правда, не на том месте, где было взято. Мы находили потом. И это уже давно происходит. Лет десять как. Но всё было безобидно, не часто, мы привыкли. Даже гордились немного. Вот, у нас есть свой призрак, как в старых шотландских замках.

— И вот, — подхватил барон, — с месяца как два начала пропадать печать. Три раза мы её находили. То в вазе, то, прости господи, в моём тапочке, то в Лизонькиной комнате. А тут пропала, и всё. С концом.

— И давно? — спросил я.

— Да вот уже вторая неделя пошла, — грустно сказал хозяин дома. — У меня уже огромное количество документов оказалось неподписанным. Уже пошли вопросы. Люди ждут бумаг, а не могу дела решать, потому что печати нет. И заказать я ее на могу, потому что начнется служебное расследование. Приедут люди из тайной канцелярии, будет везде лезть, задавать вопросы, выяснять подробности. Ну и мало что помимо этого может всплыть. Ну Вы же меня понимаете, молодые люди. Мы понимали.

Он вздохнул.

— Прошу вас, князь, помогите нам в этом деликатном деле.

Я сделал паузу. Посмотрел на Василя. Тот едва заметно кивнул, мол, надо соглашаться.

Я повернулся к барону.

— Я постараюсь, — сказал я. — Постараюсь помочь. Но твердого обещания найти пропажу дать не смогу.

— Спасибо, князь, — барон встал, протянул мне руку. — Мы знали, что на вас можно положиться.

— Спасибо, — добавила Ольга Михайловна. — Если честно, мы уже отчаялись. Никто из знахарей не мог ничего понять.

— Я не знахарь, — напомнил я.

— Но вы то, что нам нужно, — ответила она.

Я усмехнулся.

— Что ж, — сказал я, поднимаясь. — Покажите вашу усадьбу. Мне нужно осмотреться.

Глава 20. Поиски

Я понятия не имел, что мне нужно делать.

Честно говоря, я вообще не понимал, как искать пропавшую магическую печать. В моей прошлой жизни я был журналистом, а не следователем. Максимум, что я умел, это задавать правильные вопросы и ждать, пока собеседник сам себя выдаст. А здесь ни допросов, ни улик, ни отпечатков пальцев. Только магия, которая для меня была тёмным лесом. Порой я чувствовал себя слепым котёнком, который тычется носом в углы и надеется, что откуда-нибудь посыплется корм.

Поэтому я просто пошёл за хозяевами.

Алексей Николаевич, подхватив меня под локоть, повёл по дому. Ольга Михайловна шла следом, комментируя каждый шаг и то и дело поглядывая на меня с надеждой, от которой становилось не по себе.

— Слуги здесь всё обыскали, князь, — говорила она. — Каждый уголочек, каждую щёлочку. Даже за картинами заглядывали. Но вы всё равно посмотрите. Может, ваш дар что-то почувствует.

Я кивал, делал вид, что смотрю, и старательно притворялся, что чувствую. На самом деле ничего. Только усталость после дороги и лёгкое раздражение от собственного бессилия.

Первым делом мы зашли в кабинет барона.

Комната была просторная, с высокими потолками и двумя огромными окнами, выходящими на набережную. Стены обиты тёмно-зелёным штофом с серебряным узором — ткань переливалась при свете солнечных лучей, как чешуя огромной рыбы. Пол был из наборного паркета из дуба и палисандра, уложенный ёлочкой. На стенах, помимо портретов предков, висели карты губернии, какие-то дипломы и грамоты в золочёных рамах.

У одной стены стоял массивный письменный стол из красного дерева с бронзовыми накладками по бокам в виде львиных голов. На столе уютно расположился чернильный прибор из малахита, стопка бумаг, магическая лампа под зелёным абажуром, несколько гусиных перьев в серебряной подставке.

— Здесь я работаю, — сказал барон, обводя рукой комнату. — Печать обычно лежала в правом верхнем ящике. Запертом, разумеется.

— Замок магический? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Да. Открывается только с помощью ключа, который я ношу с собой на цепочке, под жилетом.

— ВЫ всегда держали её в ящике, — спросил я.

— Где же ещё? — удивился барон. — На видном месте украдут. А так замок магический, никто не подберётся. Ни один вор в городе не сможет.

— Призрак подобрался, — вздохнула Ольга Михайловна, и в её голосе слышалась обречённость.

Я подошёл к столу, провёл рукой по поверхности. Ничего не почувствовал. Ни холода, ни тепла, ни покалывания. Бабушка молчала, значит и она ничего не видела.

Потом был кабинет Ольги Михайловны.

Маленькая, уютная комната на противоположной стороне коридора. Здесь пахло сушёными травами и деревом. Стены обиты шёлком цвета слоновой кости, на полу лежал мягкий ковёр с восточным узором, на окнах кружевные занавески, которые явно были ручной работы.

Письменный стол поменьше, изящный, с инкрустацией перламутром. На нём виднелась стопка писем, запечатанных сургучом, шкатулка с рукоделием, и тоже изящная магическая лампа.

— Я здесь веду домашние счета, — пояснила баронесса. — Переписываюсь с поставщиками, с родственниками. Печати у меня нет, конечно. Но мы думали, может, призрак сюда занёс её... спрятал куда…

— Не занёс? — спросил я.

— Нет. Мы всё проверили. И в шкатулках, и в ящиках, и за книгами.

Я обошёл комнату, заглянул за портьеры, постучал по полу каблуком. Тишина. Ни звука, ни намёка.

Далее была большая гостиная.

Та самая, где мы разговаривали утром. Я внимательно обошёл её по периметру, заглянул за диваны, под кресла, под ковёр. Задвинул шторы, проверил подоконники. Ничего. Даже пыли не нашёл, видно было, что в этом доме прислуга работала отлично.

Малая гостиная, поменьше, с камином и несколькими креслами. Там обычно собирались только свои, без гостей. На каминной полке фарфоровые статуэтки, часы, ваза с сухоцветами. Я проверил и там. Пусто.

Потом мы поднялись на второй этаж.

Спальня барона.

Я не ожидал, что меня туда поведут. Но Алексей Николаевич сказал: «Надо же всё осмотреть, князь. Не стесняйтесь». И Ольга Михайловна согласно кивнула.

Спальня была роскошной. Огромная кровать под балдахином из шёлка цвета слоновой кости, с резными спинками из карельской берёзы, покрытая пуховыми подушками и одеялом из верблюжьей шерсти. Поверх одеяла лежало покрывало с вышивкой в тон стенам.

Стены обиты штофом цвета бордо, на полу персидский ковёр, в котором ноги тонули по щиколотку. На туалетном столике я увидел различные флаконы зеркальце в серебряной оправе и маленькую бархатную подушечку для зажимов и запонок. На комоде стояли часы и статуэтка ангела из фарфора, который, казалось, благословлял спящих.

Воздух был тяжёлый, пахло табаком и ещё чем-то неуловимо мужским.

Я прошёлся по комнате, заглянул за гардины, постучал по полу. Прищурился, присмотрелся к теням. Ничего.

— А туда заглянуть не хотите? — спросила Ольга Михайловна, указывая на платяной шкаф.

Я заглянул: мундиры и ни малейшего следа печати.

Дальше я осмотрел еще несколько помещений. Без толку.

Гостевые комнаты, где должны были расположиться мы с Василем, выглядели скромнее, но тоже приятные. Кровати с балдахинами из ситца, шкаф, туалетный столик, два кресла у камина. На стенах пейзажи в рамках, изображающие виды Крыма. Видимо, хозяева там отдыхали.

Комнаты прислуги я осматривать не пошёл, оставил их на самый крайний случай. Не тот уровень.

Естественно, печати нигде не было. И я ничего подозрительного не заметил. Только однажды мне показалось, что в углу кабинета мелькнула светлая тень, но она тут же исчезла, и я решил, что это всего лишь игра света.

Мы вернулись в гостиную, где на диванах сидели Наташа, Елизавета и Василь.

— Ну что, князь? — спросил мой друг, увидев нас.

Я развёл руками.

— Пока ничего, — признался я. — Ни печати, ни призрака. Но это не значит, что его нет. Может, он прячется.

— А может, его и нет вовсе, — задумчиво сказал барон, садясь в кресло. — Может, это человек. Свой.

— Вы в кого-то подозреваете? — спросил я прямо.

Он помолчал, потом покачал головой.

— Не хотелось бы, — сказал он. — Прислуга у нас верная, годами служит. Но... кто знает?

— А вы опишите пропажу подробнее, — попросил я, усаживаясь в кресло напротив. — В прошлый раз, когда печать находилась. Как это было?

Барон закинул ногу на ногу, сложил руки на коленях.

— В прошлый раз? — он задумался, потирая подбородок. — Ну, это недели две назад. Я работал, как обычно и печать на месте. Подписал несколько документов, отправил. Потом уехал на заседание в управе, обед в трактире. Вернулся после обеда и печати уже не было.

— А окна? Двери? Замки не взломаны?

— Нет. Всё закрыто. И на окнах решётки, с той стороны не залезешь. Никто не входил. Я по следилке все проверил.

— А в прошлые разы, когда печать пропадала, где вы ее находили?

— В кабинете Ольги Михайловны, — вздохнул барон. — На подоконнике. Просто лежала на подоконнике, на солнышке. Как будто кто-то её специально положил.

— А в первый раз? — спросил Василь, отрываясь от своего рисования.

— В первый раз, — барон помолчал, вспоминая, — мы нашли её в Лизонькиной комнате. За куклой. У неё на полке, — он посмотрел на дочь.

— Да, — кивнула Лиза, и на её щеках появился румянец. — Она просто лежала среди книг.

— А почему вы думаете, что это призрак? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Потому что больше некому! — горячо сказала Ольга Михайловна, и её голос дрогнул. — Человек бы украл и всё. Продал бы или подкинул кому. А тут вещь пропадает, потом находится, и всегда в неожиданных местах... Это не воровство, это проказы. Проказы нечистой силы. И потом, призрак у нас давно. Он и раньше проказничал это… Но всегда всё возвращалось. Правда, не на том месте, где было взято. Мы находили потом. И это уже давно происходит. Лет десять как. Но всё было безобидно, не часто, мы привыкли.

— И вот, — подхватил барон, — в этот раз с концом.

Он вздохнул.

Я сделал паузу, развёл руками.

И вдруг Василь подал голос.

— Алексей Николаевич, — сказал он, — Простите, что перебиваю. А вы не могли бы описать печать? Вашу, Я, кажется, что-то подобное видел, но в другом ведомстве.

— Зачем? — удивился барон.

— Чтобы князю иметь наглядное представление.

— Ну, — барон прищурился. — Размером с женский кулак, круглой формы. По краям вензеля, в центре герб, двуглавый орёл, только маленький. И надпись: «Государственная хозяйственная служба, отдел учёта».У печать ручка малахитовая.

— Какие вензеля? — не унимался Василь.

— Завитушки такие, — барон пальцем в воздухе начертил что-то замысловатое. — Похожи на букву «В» и на букву «С» одновременно.

Василь задумался.

— Дайте мне лист бумаги и писало, — попросил он. — Я попробую изобразить.

Ольга Михайловна кивнула Лизе. Та быстро вскочила, куда-то убежала и через минуту вернулась с большим альбомом в кожаном переплёте и угольным карандашом.

— Вот, — сказала она, протягивая. — Это мой. Берите.

Василь взял альбом, раскрыл на чистом листе. Быстрыми, но точными штрихами он начал набрасывать рисунок.

— Я это видел в том кабинете, — объяснял он, не отрываясь. — Бывал в другом ведомстве, и там была похожая печать. Только ручка из слоновой кости.

Он штрих за штрихом выводил круг, вензеля, завитушки. Через несколько минут рисунок был готов.

Василь развернул альбом и протянул хозяину дома.

Барон надел очки, взял лист, поднёс к глазам. Долго рассматривал, поворачивая и так и этак.

— Очень похоже! — сказал он наконец, и в голосе его прозвучало удивление. — Очень. Форма, шрифт, узор почти такой же. Но сходство определённо есть. Большое.

Он передал альбом девушкам.

Наташа взяла лист, посмотрела, подняла глаза на Василя.

— А вы умеете удивлять, Василь Петрович! — сказала она.

Василь посмотрел ей в глаза и едва заметно улыбнулся.

— Пытаюсь, — сказал он.

Мне стало неловко за него. И за себя тоже, потому что я чувствовал себя третьим лишним в этой сцене.

Ольга Михайловна чуть приподняла уголки губ. В глазах её пряталась понимающая хитринка, она явно заметила этот короткий диалог, взгляды, улыбки. И что-то поняла.

— Ну что ж, — сказала она, вставая. — Думаю, князь и Вам, граф, нужно отдохнуть с дороги. А мы пока приготовимся к обеду. Часа будет достаточно?

— Вполне, — ответил я.

— Да, — подхватил барон. — Вы, верно, устали. Идите, отдохните. Комнаты готовы. А после обеда продолжим поиски.

Мы раскланялись и вышли.

В коридоре нас ждал лакей — тот самый, седовласый, в ливрее — который проводил нас в гостевую комнату.

— Отдыхайте, господа, — сказал он. — Через час обед. Я постучу.

Он вышел, прикрыл за собой дверь.

Я подошёл к окну. Во дворе возились конюхи, чистили наших лошадей. Дальше виднелась торговая арка.

В углу комнаты затеплился свет. Бело-золотой, тёплый, знакомый до дрожи.

Бабушка появилась из воздуха, как всегда, молодая и красивая, с золотыми искрами в белых волосах. Смотрела на меня с лёгкой укоризной и сочувствием.

— Ну что, внучек? — спросила она. — Не нашёл печать?

— Не нашёл, — признался я. — Бабушка, ты что-то видишь? Есть здесь призраки?

— Нет, — ответила она, покачав головой. — В этом доме нет призраков. Я проверила. И в соседних тоже. Чисто.

— Как нет? — удивился я. — А проказы? А занавески? А шаги по ночам?

— Это не призрак, — твёрдо сказала бабушка. — Это домовой. Местный. Его проделки.

— Домовой? — переспросил я.

— Да. Домовые любят шутить. Вещи перекладывать, пугать людей по ночам, греметь посудой. Они как дети, только старые и вредные.

— Ты его видишь?

— Чувствую, — она повела плечом. — Он здесь, прячется. Наверное, в подполе или за печкой. Призраки ощущаются совсем по-другому по-другому.

— И что мне делать? — спросил я.

— Зови, — просто ответила бабушка. — Домовые сами не показываются. Ты его попроси, он, может, и выйдет. Поговори с ним. Он любит, когда с ним по-хорошему.

— А как звать?

— А вот так: «Домовой, домовой, появись, дело есть». Он и отзовётся. Если захочет.

— А если не захочет?

— С домовыми по-разному бывает, — усмехнулась бабушка. — Они, когда хотят, сами приходят. А когда не хотят, их и калачом не заманишь. Так что попробуй. Хуже не будет.

Я подошёл к центру комнаты, поднял голову вверх.

— Домовой! — позвал я негромко. — Появись! Дело есть!

Тишина. Только часы тикают где-то в коридоре.

Ни звука.

Я выждал минуту, другую. Потом повернулся к бабушке.

— Глухо, — сказал я. — Не идёт.

— Значит, не хочет, — она развела руками. — Или тебя боится. Или пока не время.

— Что мне делать?

— Жди, — ответила она. — Или спроси у хозяев. Может, они знают, как его ублажить. Чем его подкармливают, какие у него привычки.

— Ладно, — вздохнул я. — Спустимся к обеду.

— А я пока побуду здесь, — сказала бабушка. — Посмотрю, не появится ли.

Через полчаса мы были в гостиной.

Обед собрали в малой гостиной, где было уютнее и меньше посторонних глаз. Свечи уже горели в подсвечниках на камине, стол ломился от яств.

Стол накрыли на шесть персон. Алексей Николаевич во главе, Ольга Михайловна напротив. Рядом с ними мы с Василем. На другой стороне Лиза и Наташа.

Скатерть белая, накрахмаленная, со сложными складками, как веер. Салфетки — полотняные, тоже с вышивкой на которой были вышиты вензеля «В» и «Е» по углам. Приборы все серебряные, сверкающие, с тем же вензелем.

— Прошу к столу, господа, — сказал барон. — Не побрезгуйте нашим хлебом-солью.

Первая перемена, уха из стерляди. Прозрачная, золотистая, с зеленью укропа и петрушки. Пахнет так, что слюнки текут: лавровым листом и ещё чем-то неуловимым, отчего хочется закрыть глаза и застонать от удовольствия.

Я попробовал — объедение. В моей прошлой жизни такую уху не ел даже в лучших ресторанах. А здесь обычный семейный обед в доме у барона.

Вторая перемена — заливное из осетрины. Холодное, упругое, с хреном, с зеленью, с кружочками лимона и маслинами. Тает во рту, оставляя послевкусие пряностей.

На третье подали расстегаи с мясом и грибами. Маленькие, румяные, с дырочкой сверху, чтобы пар выходил. Их поставили на отдельном блюде, прикрытом полотенцем, чтобы не остыли.

Между переменами гости разговаривали. Ольга Михайловна расспрашивала Василя о его имении, о том, как он живёт, не скучает ли по столице.

— Имение маленькое, почти разорённое, — скромно отвечал он. — Но мы потихоньку восстанавливаем. Андрей помогает.

— Вы дружите давно? — спросила Ольга Михайловна.

— С детства, — ответил Василь. — Вместе в лицее учились.

— Хорошо, когда есть друг, — кивнула она.

Я слушал краем уха. Наташа и Лиза перешёптывались, поглядывая то на Василя, то на меня. Барон рассказывал о городских новостях:о том, что в управе новые порядки, что начальник требует отчёты, а без печати не подписать.

— Кошмар, — сказал он, вздыхая. — Наказание какое-то.

И тут я замер с ложкой у рта, потому что увидел её.

В дверях малой гостиной появилась большая роскошная белая кошка. Она вошла неторопливо, вальяжно, как истинная королева, которой все должны уступать дорогу. Шерсть лоснилась, хвост держала трубой, мордочка высокомерная, холёная, с аккуратными усами и розовым носом.

Но это было не главное,на кошке было платье.

Светло-голубое, с кружевным воротником и кружевными манжетами. По подолу тоже кружево, мелкое, изящное, похожее на снежинки. Кружева, видимо, были пришиты к тонкой тканой основе, которая аккуратно облегала кошачий торс, оставляя свободными лапы для ходьбы.И бант на шее, большой пышный бант из той же ткани, с маленькой жемчужиной в центре.

А у меня в голове вдруг заиграло: «И пошли они до славного города Парижа. Идут они лесами высокими...» Это я вспомнил озвучку актёра Леонова из знаменитого мультика.

Я чуть не подавился. Сдержался, но кашель замаскировал ухмылку.

Кошка даже не взглянула на меня. Она прошла мимо стола, не спеша, переставляя мягкие лапы по паркетному полу, и запрыгнула на столик, где стояла ваза с живыми цветами.

Ваза качнулась, но устояла.

Кошка уселась, как полагается, — поджав передние лапки, задрав голову. Хвост обвил её бока. Платье расправилось, бант красиво сочетался с белоснежной шерстью.

Она повернулась ко мне и уставилась своими ярко-голубыми глазами. Взгляд был неприязненный, даже, можно сказать, осуждающий.

«Что ты здесь делаешь?» — читалось в этом взгляде. «И почему тебя до сих пор не выгнали? Кто тебя звал?»

На самое главное было то, что никто из присутствующих больше не обратил на кошку никакого внимания.

Глава 21

Кошка продолжала на меня смотреть. Пристально. С презрением. С той самой холодной надменностью, которая, казалось, проникала под кожу и выстуживала душу.

И я наконец-то понял значение выражения «как Ленин на буржуазию». Вождь мирового пролетариата, говорят, умел так же смотреть с памятников и портретов так, что хотелось вытянуться во фрунт или спрятаться под стол. Конечно, я Ленина вживую не застал, но в пионерском детстве мы ходили в мавзолей, потом, под впечатлением от увиденного мне долго казалось, что он всё ещё там наблюдает за нами строгим взглядом со своих портретов. Теперь же этот взгляд обрёл плоть и шерсть.

Под этим взглядом хотелось невольно поёжиться. Но я ведь князь Пустовалов, последний в роду. И если какая-то наглая кошка в кружевах решила меня запугать, она выбрала не ту мишень.

Я положил себе ещё расстегай. Откусил. Прожевал. Запил квасом.

Кошка смотрела.

Я посмотрел на неё в ответ. Прямо. В упор. Не отводя глаз.

И постепенно меня начала посещать одна интересная мысль. Мысль эта зрела медленно, как хороший сыр в подвале, но к третьему расстегаю созрела окончательно.

Никто за столом не обращал на кошку внимания. Никто.

Василь, сидевший рядом, спокойно ел уху и даже не поворачивал головы. Ольга Михайловна, которая должна была бы рассыпаться в любезностях по поводу любимицы, рассказывала о какой-то своей родственнице. Лиза и Наташа перешёптывались, поглядывая то на меня, то на Василя. Барон вообще уткнулся в тарелку и сосредоточенно орудовал ложкой.

Кошка была для всех невидимкой.

Восхитительной, белоснежной, разодетой в пух и прах, но абсолютно невидимой для всех, кроме меня.

Я положил в рот ещё один кусок заливного. Жевательные движения, казалось, забавляли кошку и она слегка наклонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Князь, вы что-то задумались, — заметила Ольга Михайловна. — Вам не нравится уха?

— Уха восхитительна, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие. — Просто я... наслаждаюсь моментом.

— Ах, какой чувствительный молодой человек, — улыбнулась баронесса.

Кошка фыркнула. Тихим голосом, но с явным пренебрежением.

«Чувствительный, — как будто сказала она. — Сентиментальный барин нашёлся».

Итак, размеры, осанка, осмысленное выражение мордочки, кружевное платьице, наглый взгляд и полная невидимость для окружающих указывали только на одно.

Передо мной был домовой. Точнее — домовиха.

Та самая, которую я звал утром в пустой комнате. Та самая, которая не откликнулась на «домовушку», «солнышко» и прочие ласковые эпитеты. Та, которая предпочла явиться сама, когда ей вздумалось, и в тот момент, который она сочла наиболее подходящим.

Вот значит она. Все-таки откликнулась. Не на зов, а на вызов. Ей, видите ли, стало интересно, кто это тут такой наглый, ходит по её территории, заглядывает в каждый угол, вызывает на разговор. И она пришла посмотреть.

Теперь смотрит. И судит. И, кажется, выносит свой строгий вердикт: не годен, не проходи, следующий.

«Однако, матушка, — подумал я, — мы ещё посмотрим, кто кого».

Я подцепил вилкой кусок осетрины, отправил в рот, прожевал, вытер губы салфеткой. И затем, с самым безмятежным видом, уставился на кошку в упор.

Вот так. Гляделки. Я тоже умею.

Кошка, казалось, была слегка обескуражена такой наглостью. Она моргнула раз, другой. Но взгляд не отвела.

Мы смотрели друг на друга сквозь пар от ухи, сквозь мелькание столовых приборов и слуг, сквозь тихий говор гостей.

Так прошла минута. Другая. Третья. Василь ел, лишь изредка поднимая голову и тут же ее опускал, заметив внимание к себе со стороны девушек. Барон рассказывал о ценах на хлеб. Ольга Михайловна вздыхала. Наташа и Лиза перешёптывались.

А мы играли в гляделки — я и домовиха. Кто кого пересмотрит.

Минут через десять я заметил, что кошка начала нервничать. Её хвост, до этого лежавший с достоинством королевской мантии, дёрнулся. Кончик его задвигался, описывая в воздухе мелкие восьмёрки.

— А у вас, говорят, на юге фрукты уже поспевают? — спросил я у барона, не отрывая глаз от кошки.

— Уже, — ответил он. — Персики, абрикосы под специальными куполами вызревают. В этом году рано.

— Чудесно, — сказал я.

Кошка дёрнула хвостом сильнее.

Ещё пять минут. Её глаза сузились в щёлочки. Она вся подобралась, как пружина. Вот-вот сорвётся с места или сделает что-то ещё.

И сделала.

Не сорвалась. Не зашипела. Вместо этого она медленно, грациозно, с видом оскорблённого достоинства подняла переднюю лапу, ту самую, в кружевной манжете и, не сводя с меня глаз, легонько толкнула вазу с цветами.

Ваза закачалась. Кошка толкнула сильнее.

— Осторожно, — сказал я вслух, глядя прямо перед собой. — Сквозняк какой-то.

— Да? — удивилась Ольга Михайловна. — Окна вроде закрыты.

Ваза качнулась ещё раз. И опрокинулась.

Бах! Грохот разнёсся по гостиной.

Вода вылилась на полированную поверхность столика, разлилась лужей. Цветы из оранжереи шлёпнулись в эту лужицу мокрыми головками, потеряв весь свой шарм. Ваза покатилась, стукнулась о край стола, но упасть не успела, цветочные стебли, смешавшись с водой, образовали своеобразный затор, который преградил ей путь к полу.

Но белая красавица не унималась. С упрямством, достойным лучшего применения, она продолжала подталкивать вазу к краю, перебирая лапами по мокрым стеблям. Платье намокло, кружева повисли унылыми тряпками. Кошка выглядела несчастной, мокрой и злой, но не сдавалась.

— Простите, господа, — я привстал, чтобы прекратить это безобразие и спасти хозяйскую вазу. — Мне показалось...

Василь, сидевший рядом, быстро дёрнул меня за рукав.

— Сиди, — прошептал он. — Это не прилично.

— Да я только...

— Сиди, говорю.

Я сел. Кошка на миг замерла, глядя на меня. В её глазах мелькнуло что-то вроде торжества — «Ага, испугался?», смешанного с обидой «Почему не вмешался?».

Затем, издав короткий странный звук, не мяуканье, не мурлыканье, а что-то среднее между смешком и фырканьем, она оставила вазу в покое. Потом грациозно спрыгнула со столика, отряхнула лапы так, что брызги полетели в разные стороны и, гордо задрав хвост, почти побежала к двери. Платье намокло и болталось, кружева волочились по полу, но это ничуть не умаляло её достоинства.

— Князь, — хозяин дома положил ложку и с недоумением посмотрел на меня. — Что такое произошло? Неужели сквозняк смог так напугать вас? Или это не сквозняк? И вы что-то увидели?

За столом воцарилась тишина. Все с нескрываемым любопытством уставились на меня. Ольга Михайловна даже отставила бокал с компотом. Лиза перестала перешёптываться с Наташей и подалась вперёд. Барон отодвинул тарелку.

— Простите, — сказал я, стараясь держаться уверенно, но без лишнего пафоса. — Действительно, мне показалось, что я что-то увидел. Буквально на мгновение. Что-то промелькнуло.

— О-о-о! — воскликнула хозяйка, и в этом коротком звуке было столько надежды, что мне стало не по себе. — Наконец-то дело сдвинулось! Что же вы видели, князь? Это призрак? Как он выглядел? В чём был одет? Были ли у него цепи на руках? А на ногах? А длинный ли у него язык? Я слышала, у некоторых призраков языки до пояса...

Я поднял руку, останавливая поток вопросов.

— Я не успел разглядеть, — ответил я. — Слишком быстро мелькнул. Но знаю точно, что цепей не было.

— А в какую сторону он исчез? — спросил барон.

— В сторону двери, — наугад сказал я. — Мне нужно будет разобраться во всём этом поподробнее. Возможно, потребуется время.

— Конечно, конечно! — закивал барон. — Оставайтесь у нас столько, сколько потребуется. Комнаты готовы, стол накрыт, прислуга в вашем распоряжении.

— Мы будем очень рады, — добавила Ольга Михайловна. — Вы нас очень обнадёжили, князь. Впервые за долгое время.

Я поклонился, поблагодарил и вернулся к еде. Кошка больше не появлялась, видимо, сочла свою миссию выполненной.

Остаток дня прошёл безрезультатно.

После обеда мы немного посидели в большой гостиной перед зеркалом. Хозяева включили нечто вроде концерта, по магической связи передавали выступление столичного оркестра и певцов. Музыка была приятной, но слишком парадной, слишком важной. Симфония, как мне показалось, длилась целую вечность. Певцы завывали о любви, и, в отличие от моей эпохи, тщательно выбирали выражения.

Василь слушал, закрыв глаза, и временами постукивал пальцем по колену в такт. Лиза и Наташа пересматривали какой-то альбом с рисунками. Ольга Михайловна вязала. Барон, уставший от государственных забот, дремал в кресле, время от времени вздрагивая и снова засыпая.

Я смотрел на всё это и думал о белой кошке.

Где она? Что задумала? И почему она показалась мне во время обеда? Ответов не было.

К ужину стол накрыли снова, и снова он поразил меня великолепием.

В этот раз подали румяного, с хрустящей корочкой жареного поросёнка с хреном и яблоками, он лежал на большом овальном блюде, украшенном зеленью. Рядом в вазочках стояли грибы в сметане: крупные, боровики, похожие на маленькие крепости. Каша гречневая с маслом, рассыпчатая, ароматная. И пироги были на этот раз с вишней и с яблоками, маленькие, аккуратные, посыпанные сахарной пудрой.

Подали также кувшин с клюквенным, кисло-сладким и освежающим морсом . И вишнёвую, густую наливку , тёмно-рубинового цвета, которую барон пил из маленькой рюмки, причмокивая и одобрительно кивая.

Я ел с аппетитом, но мысли мои были далеко. Белая кошка не выходила из головы. Где она? Смотрит ли сейчас на меня из какого-нибудь угла? Или ушла обиженная насовсем?

Василь, заметив мою рассеянность, тихо спросил:

— Ты чего такой задумчивый? Ужин не понравился?

— Всё отлично, — ответил я. — Просто много мыслей.

Он пожал плечами и вернулся к поросёнку.

После ужина, когда лампы стали светить ярким белым светом, и все немного устали от сытости и спокойствия, Лиза предложила поиграть в игру.

— Давайте сочинять четверостишия, — сказала она, глядя на меня с лёгким вызовом. — Каждый по очереди. На любую тему. Кто не сможет, тот платит фант.

— А что за фант? — спросил Василь.

— Что придумаем, — загадочно ответила Наташа.

Мне эта игра понравилась. В моей прошлой жизни, когда я был журналистом, приходилось много писать: и статьи, и заметки, и даже стихи для души. Конечно, я не был поэтом, но кое-что умел. Строчки складывались, рифмы находились, смысл не терялся. А здесь, в этом мире, такие игры считались изящным развлечением для образованных людей.

— Начинай ты, князь, — предложила Лиза, и в её глазах загорелись озорные искорки.

Я подумал секунду, потом, глядя на догорающие свечи, сказал:

— Свеча горит, воск тает тихо.

В салоне у нас неразбериха.

А время, как река, бежит вперёд,

И прошлого нам никто не вернёт.

— Браво! — воскликнула Ольга Михайловна, откладывая вязанье. — Весьма недурно, князь!

— Стараюсь, — ответил я, кланяясь.

— Теперь моя очередь, — сказал Василь.

Он нахмурился, сосредоточился, потом выдал:

— Зима укутала дома в снега,

Мороз рисует на стекле узор.

Сковал мороз и лес и берега

Нашёл я в этом мире свой укор.

— Неплохо, — оценила Наташа. — Особенно про «укор». Только слишком серьёзно.

— А теперь Ваша очередь, — парировал Василь.

Наташа задумалась, потом, глядя куда-то в окно, сказала:

— Весной проснутся реки ото льда,

Распустят почки липы у пруда.

А я пока сижу и жду тепла,

Вокруг природа тихо замерла.

— Липы у пруда — это оригинально, — сказала Ольга Михайловна из своего угла.

Лиза рассмеялась, потом, не дожидаясь очереди, сказала:

— Я рисую облака,

Где-то там моя мечта.

Только кисточка дрожит,

Облаков не удержит.

— Не хватает размера, — заметил Василь.

— Зато от души, — весело ответила Лиза.

Ольга Михайловна сидела в углу в кресле-качалке, тихо покачивалась и улыбалась, не мешая нам. Она не играла, она просто наблюдала. Её взгляд был мягким, почти сонным, и в нём, казалось, не было ни тревоги, ни надежды — только покой.

А я продолжал сочинять.

Тема сменялась темой. Я успел написать о луне: «Луна, как блин, висит над головой, и сытый месяц прячется за тучей», о старости: «Не спорь со временем, оно сильней, оно укатит, как обоз по тракту», даже о чужой лошади: «Чужая лошадь не пахала поле, а конь мой знает каждую мозоль». Девушки хлопали в ладоши. Лиза стреляла в меня глазками, явно намекая на что-то, чего я не хотел замечать.

Василь удивлённо косился на меня, и это не было странным. Потому что раньше князь Андрей не отличался в стихосложении. Я об это знал, потому что еще в свои первые здесь дни, я перебирал бумаги Андрея, его личные вещи, и нашёл маленький блокнот. В этом блокноте молодой князь пытался сочинять стихи, и это у него получалось очень посредственно. Самый лучший образчик его поэтического творчества звучал так:

Птичка сидела на ветке,

И в клетке увидела сыр.

Сырный запах её пленил,

Он шёл промеж клеточных дыр.

Бедная птичка. Бедный сыр. Бедный Андрей, который, видимо, очень старался, но таланта не было от слова «совсем».

Так что было чему удивляться Василю. В его памяти Андрей писал коряво и неуклюже, а тут вдруг стал выдавать осмысленные и приличные четверостишья.

Я перехватил его взгляд, улыбнулся и незаметно подмигнул.

— У меня просто случилось вдохновение, — сказал я.

— От чего? — спросил он.

— От хорошего обеда.

— Врёшь, — сказал он, но спорить не стал.

Мы все разошлись по своим комнатам ближе к полуночи.

Я быстро разделся, принял душ и рухнул в кровать. Постель была мягкой и пахла лавандой. Окно выходило во двор, где тихо поскрипывали деревья.

Я закрыл глаза и провалился в темноту.

Не знаю, сколько времени я спал. Может, час, может, два. Но проснулся я от уже знакомого удушья, тяжесть давила на грудь, мешала дышать, не давала пошевелиться.

Только теперь я знал, что это не инфаркт и не инсульт. Я не в своей старой тургеневской квартире, а в баронском огромном доме. И давление здесь ни при чём.

Я не открывая глаз протянул руку вверх и нащупал пушистые лапы. Шерсть. Тёплая. Мягкая. С кружевными манжетами. Я сжал.

— Ауа?! — раздалось надо мной.

Только тогда я открыл глаза.

Белая кошка сидела у меня на груди.

В той же позе, что и днём, поджав передние лапки, задрав голову. Платье сменилось на графитово серое, кружева лежали ровно. Бант на шее чуть набок. И ярко-голубые, как льдинки глаза смотрели на меня в упор.

— Доброй ночи, — сказал я хриплым со сна голосом. — Ты что, спать не даёшь?

Кошка фыркнула. И вдруг, встретившись со мной взглядом, сделала попытку вырваться, дёрнулась, царапнула лапами воздух. Но я держал крепко. Тогда она задрала морду к потолку и завыла тоненько, жалобно, но с надрывной нотой:

— К худу-у-у! Ой, к худу-у-у! К ху-у-у-ду! К худу тебе все будет!

— Напугала, — сказал я. — Как Омон плакатом.

Кошка изумлённо замерла.

Она опустила голову, уставилась на меня. В её глазах читалось недоумение и что-то похожее на уважение. Кошка моргнула. Медленно, важно.

— Слезь, — сказал я и отпустил ее. — Тяжело же.

Она мотнула головой. Отказывается.

— Слезь, говорю. А то с собой заберу.

— Ты... ты кто такой? — спросила она человеческим голосом. Немного истеричным, но вполне членораздельным.

— Князь, — ответил я. — Пустовалов. Андрей Александрович. А ты кто?

Она помолчала. Потом, чуть наклонив голову набок, сказала:

— Домовиха я здешняя. Манюшкой кличут. Только ты это... никому не говори.

— Договорились, — кивнул я.

— Ты мне не нравишься, — заявила Матильда, и в её голосе слышалась непререкаемая уверенность. — Слишком наглый. Слишком умный. И от тебя пахнет... чужим домовиком.

— А ты мне как будто нравишься, — усмехнулся я.

— К худу, — опять попыталась завести свою песню домовиха.

— Мне всё равно, — сказал я. — Печать у тебя?

Она замерла. Оценивающе уставилась мне в глаза. Долго. С прищуром. Потом медленно, словно нехотя, кивнула.

Глава 22. Ночные переговоры и утренний план

Я смотрел на кошку в кружевах, а она смотрела на меня. Глаза в глаза. Ледяная голубизна против моей серой, усталой, но всё ещё боевой.

— Отдашь печать? — спросил я прямо. Без обиняков, без дипломатии. Только вопрос и ожидание ответа.

— Неууууааа! — ответила она.

Но это было не «нет». Это был зевок. Широкий, сочный, демонстративный, с показом всех зубов и розового языка. Она зевнула во время моего вопроса, прямо посередине слова, показывая всё своё презрение к моей настойчивости. А потом, не обращая на меня ни малейшего внимания, начала нагло вылизывать себе лапу ровно в том месте, где я её недавно держал. Кружевная манжета немного съехала наверх, но это её ничуть не смущало.

— Ну как ты не понимаешь, — сказал я, стараясь сохранять терпение, — что у барона неприятности начнутся, если в скором времени печать не вернётся? У него документы не подписаны, начальство требует отчёты, репутация под угрозой.

— Ой, неприятности, — махнула лапкой домовиха, даже не поднимая головы. — Не в первый раз. Бывало и хуже. В прошлом году он целый месяц без печати ходил, и ничего, обошлось.

— В прошлом году он печать не терял, — возразил я.

— Ну, значит, что-то другое терял, — лениво ответила она. — Я уже и не помню. Потом верну!

— Когда потом? — не отставал я. — И вообще, зачем ты её забрала?

— Скучно мне, — ответила кошка, переключившись на вторую лапу и принявшись вылизывать её с тем же старанием. — Скучно, понимаешь, князь! С К У Ч Н О! А тут барин важный ходит, бумажки перебирает, печатью хлопает. Я и подумала — дай-ка я её спрячу, пусть побегает, поищет. Хоть какое-то развлечение.

Я вздохнул. Скука, это вообще страшная сила. Особенно когда тебе несколько десятков или даже сотен лет, ты живёшь в одном доме, видишь одно и то же каждый день и единственное развлечение, это пугать прислугу и перекладывать хозяйские вещи.

В моей усадьбе, кстати, я видел на шкафу в гостиной блюдечко с мелкими безделушками: бусинами, пуговицами, блестящими камешками, конфетными драже. Марфа тогда объяснила, что это для домового. Мол, надо домового задабривать, чтобы он не шалил, вещи не прятал, посудой не гремел. Так что я примерно представлял, как устроен быт этих существ.

— А что ты разве подарками своими не играешься? — спросил я, кивая в сторону хозяйской спальни, где на шкафу у хозяйки стояло похожее блюдечко с лакомствами.

— Игрррраааююсььь, — ответила Манюшка, зевнув во весь свой зубастый рот. — Но мне всё равно скучно. Бусинки... Какие-то они однообразные. Конфетки, уже не такие они сладкие. А хочется чего-то такого... — она закатила глаза, пытаясь подобрать слово, — ...человеческого.

— Человеческого? — переспросил я.

— Ну, чтобы разговор был, чтобы внимание, чтобы... ну, не знаю я! — она раздражённо махнула лапой. — Ты что, князь, с домовыми никогда не разговаривал?

— С одним разговаривал, — признался я. — Он у меня в усадьбе живёт.

— Ой, в усадьбу! — она скривилась, будто съела лимон. — Деревенщина. С ним и поговорить не о чем, наверное, всё про коров да про крышу или про гусей-лебедей.

Я с трудом удержался от смеха. Вот тебе и знакомая незнакомка. Оказывается, среди домовых тоже есть своя иерархия и свои предрассудки.

— А что надо сделать, чтобы тебе было весело? — спросил я, надеясь на конкретный ответ.

— Не знаю, — совсем по-человечески пожала плечами домовиха. — Сама не пойму. Скучно мне, вот и всё. Сделайте что-нибудь, чтобы мне стало не скучно. Тогда и печать верну.

Она спрыгнула с моей кровати на пол, грациозно приземлилась на все четыре лапы, поправила платье, которое, судя по всему, было одно из многочисленных в ее гардеробе, и в следующий миг... просто исчезла. Растворилась в воздухе, как утренний туман.

Я посидел, глядя на пустое место, где она только что была. У меня в голове роились мысли, но ответа не было.

Так, есть контакт. Я знаю, у кого печать. Я даже знаю, почему она её забрала. Но вот как уговорить эту капризную белоснежную особу вернуть добычу, тут я ума не приложу.

— Бабушка, — позвал я мысленно. — Ты здесь?

Свет в углу затеплился, мягкий, бело-золотой, и бабушка возникла из воздуха, улыбаясь.

— Слышала, внучек, — сказала она, опускаясь на край кровати. — Всё слышала. Интересная девица, ничего не скажешь. С характером.

— Что мне делать? — спросил я.

— Не знаю, — честно ответила она. — Домовые, они народ капризный. И Манюшка явно что-то задумала. Сама не знает, чего хочет, а печать держит. Тут нужно особенное знание.

— А кто же знает? — задумчиво потянул я.

И тут же меня осенило. Я хлопнул себя по лбу, да так звонко, что лоб, наверное, покраснел.

Ну конечно же! Кто лучше всех знает о домовых? Другой домовой. А кто точно не будет упрямиться и с кем у меня есть контакт? Правильно, это мой Прошка. Мой собственный Прошка, который в красном кафтанчике, который живёт в моей усадьбе, который уже вытаскивал меня из разных переделок. Значит, надо срочно ехать домой, в усадьбу.

Я взглянул на часы, стоявшие на камине в спальне. Большие, резные, немецкой работы. Стрелки показывали четверть третьего ночи.

— Спать, — сказал я себе. — Спать. Завтра с утра решим.

Я убавил свет, лёг, укрылся одеялом и закрыл глаза. И сразу же провалился в сон, который, вопреки ожиданиям, оказался очень комичным.

***

Мне приснилось, что я снова в своей старой жизни. Сижу на кухне у телевизора, но вместо обычных программ показывают странное шоу. Ведущий оказался мой домовой Прошка, только без кафтана, а в строгом костюме-тройке с галстуком-бабочкой. Он стоял на сцене и мурлыкающим голосом объявлял конкурс. «Сегодня на нашем шоу, — говорит он, подмигивая в объектив, — мы ищем лекарство от скуки для самой капризной девушки! Встречайте!»

На сцену выходит Манюшка. В белом платье с веером и лентами длиной до пола, с букетом роз и высокомерным видом. Она проходит грациозной и легкой походкой, жеманно поглядывая в зал. За ней, на шаг позади идет свита из других домовых в костюмах и цилиндрах, причём один из них держит поднос с печатью, а другой с зонтиком.

Прошка громко объявляет: «Уважаемая публика! Наконец-то великий день настал! Наша белоснежная красавица выбирает себе развлечение в обмен на печать!» И по залу проносится одобрительный гул.

Я просыпаюсь от собственного смеха, пытаясь понять, что бы это могло значить. И долго ещё лежу, улыбаясь, глядя в потолок.

***

Когда я проснулся окончательно, в комнате было уже светло. Солнце заливало окно, шел легких снежок и некоторые снежинки, попадая пол лучи солнца вспыхивали разноцветными огоньками. На часах было без десяти девять.

Я быстро встал, умылся и начал одеваться, размышляя о предстоящих переговорах с хозяином дома. Мне нужно было прояснить некоторые моменты с хозяевами дома до того, как барон отправится на службу.

Ровно в половине десятого я вышел в гостиную. Барон Алексей Николаевич уже сидел там за чашкой чая, с сосредоточенным видом просматривая какие-то бумаги. Ольга Михайловна стояла у окна, задумчиво глядя на заснеженный сад. Она выглядела встревоженной, но при моём появлении принуждённо улыбнулась.

Чуть позже подтянулся и Василь. Сонный, с недовольным лицом, но прибранный и готовый действовать.

— Господа, — начал я, оглядев всех присутствующих. — У меня есть хорошие новости. Я напал на след. Печать действительно находится в доме. Но чтобы её обнаружить, мне нужно срочно съездить домой, в усадьбу, и проконсультироваться с моими людьми.

— Вы привезёте своих знахарок? — с жадным любопытством спросила Ольга Михайловна, и глаза у неё загорелись.

— Я буду с ними советоваться, — уклончиво ответил я. — Но насчёт ритуала обещать не могу.

— Ах, ритуал! — не унималась она. — Это будет так занимательно, таинственно и поучительно!

— Что именно вы хотите выучить в ритуалах? — не удержался я, но тут же махнул рукой. — Впрочем, неважно. Сначала надо найти печать.

Барон, до этого молча слушавший наш разговор, вдруг отставил чашку и сказал, как отрубил:

— Передайте почтенным знахаркам, что я плачу по сто рублей серебром каждой. Вам, юноши, по пятьсот рублей золотом, если в течение пары дней печать будет у меня.

Он помолчал, потом добавил с достоинством:

— Эти деньги я считаю потраченными не зря. Потому что репутация моя мне дороже. И я не привык откладывать важные дела в столько долгий ящик.

Ольга Михайловна тут же засуетилась, позвонила в колокольчик и велела появившемуся лакею:

— Подготовь достойные комнаты для почтенных знахарок. И вели очистить малую залу для ритуалов.

— Я же еще не сказал, что мы будем делать ритуалы? — возразил я, но она уже не слушала, отдавая распоряжения.

— Ах, как же это будет занимательно! — восклицала она, потирая руки. — Таинственно! Поучительно!

— Что именно вы хотите выучить в ритуалах? — снова спросил я, но Ольга Михайловна была уже где-то далеко, в своих мечтах о великом магическом действе.

Я махнул рукой и стал собираться в дорогу. Василь тоже хотел ехать со мной, но Ольга Михайловна быстро отговорила его:

— Останьтесь, Василь Петрович! Девушкам будет скучно без вас. А так вы погуляете в оранжерее, порисуете, культурно проведёте свой досуг.

Василь покосился на меня, но я кивнул — мол, оставайся, присмотри за обстановкой.

— Я скоро вернусь, — пообещал я. — Не скучайте.

Я сел на лошадь и поехал один.

Дорога домой выдалась странной. Вслед за морозами наступила оттепель.

Снег начал таять ещё с утра и наст, который всю зиму держался крепко, вдруг сделался рыхлым, как сахарная вата. Лошадь моя ступала осторожно, то и дело проваливаясь в сырой снег, из-под копыт летели брызги воды и грязи. Я сидел в седле, кутался в дубленку, дышал влажным воздухом, от которого в носу щипало, и думал о том, что природа тоже женщина. То злая, то добрая, то непредсказуемая и капризная, совсем как Манюшка.

Деревья стояли голые, мокрые, с каплями на ветках. Где-то вдалеке слышался весенний звон капели, первый и робкий, но уже уверенный. Дорога превратилась в кашу, и лошадь шла медленно, будто тоже размышляла о чём-то важном. Я лишь надеялся на то, что мороз ударит тогда, когда я уже возвращусь к Воскресенским обратно.

Я понукал свои лошадь, но без особого энтузиазма. Время у меня было, и я знал, что Прошка никуда не денется. Главное, что нужно успеть до обеда.

Когда я подъехал к усадьбе, уже было начало второго. Во дворе мужики чинили плетень, в окнах гостиной виднелось скучающее лицо Петруши. Я спрыгнул с лошади, отдал поводья подбежавшему мальчишке, прошел в дом, и, не раздеваясь, поднялся к себе в комнату.

— Прошка! — позвал я, оглядывая гостиную. — Прошка, выходи!

Сначала тишина. Потом из-под дивана показалась рыжая морда, а потом, словно жидкость наружу просочился и весь Прошка в своём красном кафтанчике. Он зевнул, потянулся, как обычный кот, и сонно спросил:

— Чего кричишь, князь? Все в доме хорошо, спокойно, без происшествий, а ты орёшь. Нехорошо.

— Прошка, слушай, — я присел перед ним на корточки. — Мне нужна твоя помощь. Есть одна домовиха. Белая, в кружевах. Живёт в Самсонове, у барона Воскресенского. Она спрятала хозяйскую печать и не отдаёт. Говорит, что ей скучно, но сама не знает, чего хочет. Что делать? Как её уговорить?

Прошка слушал меня с ленцой. Он даже не смотрел на меня, а перебирал лапами свою блестящую половицу, словно изучая её на предмет съедобности.

— Скучно ей, — повторил я. — Понимаешь? Совсем скучно. А от чего не знает, и хочется ей чего-то человеческого, ну там общения.. понимания...

И вдруг Прошка весь преобразился.

Сначала изменилась его поза. Он сел, выпрямился, словно собрался на важную встречу. Потом изменилось выражение его мордочки: сонная ленца исчезла, уступив место живому, почти человеческому интересу.

— Скучно, говоришь, княже? — переспросил он, и голос его приобрёл тягучие, завывающие, предвкушающие ноты. — И не понятно ей, от чего? И хочется тепла, ласки и понимания?

— Да, — подтвердил я.

Прошка вдруг подпрыгнул, залез ко мне на руки и уставился в глаза. В его глазах горел такой огонь, которого я раньше не видел.

— И что же ты, князь, раньше-то молчал?! — он взволнованно заёрзал, топоча лапами по моим коленям. — Скучно ей! А она сама не знает, чего хочет! Тепла, ласки, общения! Домовиха, белая, в кружевах! Ах, какая женщина...

— Ну да, — сказал я. — И что?

— Да что же ты не понимаешь, князь?! — Прошка закатил глаза к потолку, как это делают отчаявшиеся учителя. — Не знает она, потому что... Ой, ну как же объяснить! АААА! вот!!! Скучно ей, потому что она замуж хочет!

— Что?! — я аж поперхнулся от неожиданности.

— Замуж, князь! — повторил Прошка. Он вырвался их моих рук, вскочил на задние лапы и передними делал какие-то энергичные жесты. — Она уже давно одна, видишь? Всё хозяйство на ней: и занавески колыхать, и вазы опрокидывать, и кошек пугать и за достатком и порядком следить! А душа женская, она же любви хочет! Чтоб кто-то рядом был! Чтоб заботу! Чтоб внимание мужское, понимаешь?

Я смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Этот рыжий кот в кафтане только что говорил о женской душе так, как будто сам был высокооплачиваемым семейным психологом.

— А ты... ты откуда знаешь? — спросил я.

— Я домовой! — важно ответил Прошка, опустившись на все четыре лапы. — Я уже несколько раз женился! Это моя природа! И я, между прочим, — он выпрямился, надул щёки и откинул голову, — я тоже сейчас один. И мне тоже... — он замялся, уставившись в одну точку, — ...тоже хочется, чтобы кто-то рядом был. Понимаешь?

Я не сразу нашёлся с ответом.

— Так ты... — начал я. — Ты что, хочешь?

— Хочу! — вдруг выпалил Прошка. — Я жениться хочу, княже! И она, если эта белая шалунья... она ведь просто мужа ищет в первый раз! Молоденькая совсем! Вот и мается, вещи прячет!

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но Прошка, не дав мне и слова вставить, и забегал по комнате.

— И она красивая? Правда красивая? Глаза голубые?— тараторил он. — А платье? А кружева? А хвост пушистый? Ой, княже, а вдруг я ей понравлюсь? Что я ей скажу? Как представлюсь? Прошка я, говорю, Прошка, домовой из Пустоваловской усадьбы! А она: «Какой-такой Прошка, с какого перепугу?»

— Прошка, — перебил я, потому что от этих вопросов и мельтешения у меня начала кружиться голова. — Ты можешь остановиться?

— Не могу, — он плюхнулся на пол и задрал заднюю ногу, начав яростно вылизываться в самых неподобающих местах. — Я так взволнован, княже! Я ведь тоже хочу семью! И детишек домовых! И чтоб она, беленькая, в кружевном платьице!

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них такое отчаяние и надежду, что мне стало не по себе. Этот рыжий проходимец, который всего час назад спал под диваном, вдруг превратился в жениха, готового на всё ради белой кошки в кружевах.

— Прошка, — сказал я. — Я поеду обратно сегодня вечером. Ты готов?

— Готов! — выпалил он, вскакивая. — Ещё как готов! Я только себя в порядок приведу! И мы сразу поедем!

— А как же усадьба? Как же хозяйство? — спросил я.

— А я быстро! — отмахнулся он. — Я ж не насовсем! Я ж её... посватаю! А если согласится, тогда уже решим!

Он снова заметался по комнате, суетливо намывая лапами свою мордочку и приглаживая шерсть.

Я смотрел на это и не знал, смеяться или плакать. Проблема с печатью как будто уже решалась сама собой, но теперь у меня на горизонте замаячила свадьба двух домовых. И, видимо, мне предстояло сыграть роль свата.

Ладно, свадьба свадьбой, а обед еще никто не отменял.

Я вышел из гостиной, оставив Прошку наедине с его новыми планами, и отправился искать Василису и Настасью. Надо было объяснить им ситуацию и приготовиться к завтрашней поездке.