Князь Пушкин

Глава 1

С утра шёл мелкий дождь, но после обеда распогодилось и сейчас даже солнце временами выглядывает. Тем не менее, воздух сырой и густой словно кисель. Под ногами опавшие листья да пожухлая трава. На одинокой раскидистой осине сидит стая ворон и наблюдает за разворачивающимся действием.

– Судари, не желаете ли примириться? – в очередной раз задаёт один и тот же вопрос распорядитель, выбранный из среды секундантов.

Киваю на противника, мол, что он ответит. Соперник, молча, мотает головой.

– Ну, на нет и суда нет,– тяжело вздыхает распорядитель, и мы с противником берём в руки по пистолету, – Напоминаю условия. У барьера стоите неподвижно, по команде "раз-два-три" на счёт "три" стреляете. К барьеру.

Барьер обозначен двумя саблями, воткнутыми в землю на расстоянии пятнадцати шагов. Условия дуэли самые худшие, какие только можно придумать, поскольку при одновременном выстреле погибнуть могут сразу двое. Пистолеты новые и не пристрелянные, так что шансы куда-нибудь попасть у нас обоих примерно одинаковые.

Подойдя к сабле, встаю по направлению к противнику правым боком и кивком даю знать, что готов. Соперник делает то же самое.

– Раз,– слышится голос распорядителя, я разгибаю локоть и навожу ствол пистолета на цель.

– Два,– выдыхаю и готовлюсь выстрелить.

– Три,– нажимаю на спусковой крючок, собачка высекает искру на пороховую полку и слышится два выстрела.

Стая ворон, с громким карканьем медленно и вальяжно взлетает с дерева и набирает высоту. Вокруг меня дымище и запах сгоревшего пороха. Судя по ощущениям, я не ранен. Сквозь дым смотрю в сторону лежащего на земле противника.

Хоть я и не спешил, но всё равно раньше секундантов и врача оказался около уже бывшего соперника:

– Кюхля, хорош валяться. Я тебе всего лишь каблук на сапоге отстрелил.

Приятель посмотрел на свою обувь и поднял на меня глаза, в которых читался всего один вопрос: "Как?"

А вот так. Перед выстрелом я от ствола пистолета до каблука сапога Кюхельбекера создал воздушный тоннель, по которому и летела пуля. Этот трюк вместе с Серёгой я целых три часа за Фонтанкой осваивал. Извёл почти весь запас пороха и пуль, что мне с пистолетом в подарок достались. Стрелял в мишень на берёзе до тех пор, пока пять подряд выпущенных пуль не легли одна в другую. Не хватало мне ещё приятеля подстрелить.

– Вставай уже, – подал я руку однокласснику, – Простынешь.

Вилли не отказался от помощи и уже через мгновение я очищал его от налипшего мусора.

– Ну что? Мир? – протянул я ладонь приятелю в тот момент, когда к нам уже подошли наши однокашники.

– Конечно, мир, Сашка! – воскликнул Вилли, и начал меня обнимать.

– К Талону, обмыть мировую? – предложил я во всеуслышание, и, спохватившись, тут же добавил,– За мой счёт.

– А, поехали! – махнув рукой, согласился приятель под одобрительные возгласы одноклассников.

Рассаживаясь по каретам, я попросил друзей, чтобы позволили нам с Кюхлей доехать до ресторации наедине – уж очень мне хотелось поговорить с приятелем тет-а-тет. Однокашники прекрасно всё поняли и расселись в две оставшиеся кареты.

В двух словах произошло следующее.

В пятницу вечером в ресторане, Кюхле по-пьяни какие-то мои слова показались оскорбительными. Все друзья встали на мою сторону и принялись убеждать пьяного Вилли в его неправоте, но, тем не менее, вызов мне был брошен. Я, как мог, пытался успокоить друга, но он только и знал, что твердил о дуэли, а затем и вовсе убежал из ресторана.

На следующее утро ко мне пришли Иван Пущин с Антоном Дельвигом, и сообщили, что Кюхля настроен серьёзно и ничего не хочет слышать о примирении без поединка. Я готов был на всё, лишь бы Кюхельбекер отменил вызов. Даже оставил за ним выбор оружия и правил поединка. Всё утро друзья бегали от меня к Вилли в надежде, что тот передумает, но приятель всё глубже и глубже закапывал себя в яму, затребовав под конец поистине самоубийственные правила дуэли.

Завершилось всё тем, что Иван вызвался стать моим секундантом и заверил, что привезёт на дуэль своего полкового доктора с хирургическим перлом. Дескать, офицер проверенный, не болтливый и спас жизнь не одному дуэлянту. Антону ничего не оставалось, как стать секундантом Кюхельбекера.

Стреляться договорились на воскресное утро, а в случае непогоды перенести дуэль на послеобеденное время. Что впрочем, и произошло. Разве что перед самым отъездом к доктору, к Пущину и Дельвигу присоединились Николай Корсаков и Александр Бакунин. Откуда эти двое взялись, я не спрашивал, но думаю, что Антон постарался.

Знал ли я, что Вилли не выстрелит в меня или будет намерено стрелять в молоко? Знал, но не был уверен. Поэтому на всякий случай прикрыл голову плотным воздухом.

Мог ли я не стрелять в Кюхлю? Конечно, мог, но нужно было дать понять приятелю, что и лучшего друга порой можно разозлить. А заодно и остальным столичным бретёрам их место показал. Пусть попробуют мой выстрел повторить, на заказ отстрелив у друга каблук.

– Вилли, – начал я, – Объясни мне, что с тобой случилось? Нормально ведь сидели. Веселились. Болтали. Ананасы с рябчиками шампанским запивали. Какая муха тебя укусила?

Как и ожидал, Кюхля не проронив ни слова, только губы кусал. Не люблю читать нотации, но придётся. Иначе с таким отношением к жизни она быстро закончится.

– Вилли, ты мой и друг, а про друзей я никогда слова плохого не скажу. Не знаю, что оскорбительного ты услышал, но я ведь готов был перед тобой извиниться, даже зная, что ни в чём не виноват. Зачем ты дело до дуэли довёл? Жить надоело? Так я тебе одну вещь скажу, о которой из молодёжи мало кто знает – дуэлянтов не отпевают в церкви и хоронят за погостом. Знаешь почему?

– Потому что церковь приравнивает дуэль к самоубийству? – поднял на меня глаза приятель,– Почему же тогда сам не отказался?

– А ты посмотри со стороны, как бы выглядел мой демарш. Кавалер золотой медали "За храбрость" испугался брошенного вызова. Что мне оставалось делать, если все наши одноклассники не смогли отговорить тебя от поединка?

– Прости меня, Сашка,– уставился в окно Кюхля.– Я ещё в субботу понял, что вспылил без причины и не достойно повёл себя в ресторации, но отступать было стыдно.

– И решил, что будет нормально, если друг тебя пристрелит, а потом вместе с секундантами сядет за это в тюрьму, – хмыкнул я, – Так что ли, по-твоему?

– Я думал, что ты в меня не станешь стрелять, – вздохнул Вилли.

– Зачем тогда весь этот фарс с дуэлью был нужен? Можно же было просто сказать, мол, извини, Сашка, я был не прав. И на этом всё бы закончилось.

– Согласен,– кивнул Кюхля, – Глупо вышло.

Ох уж мне это дворянство, с её обострённым чувством достоинства, которое в нужное время засунуто в задницу и выставляется напоказ там, где это вовсе не нужно. Если ты за справедливость, то иди в судьи или адвокаты, а если смерти ищешь – то можно на Кавказ отправиться к генералу Ермолову. Зачем к друзьям-то цепляться?

До самой Мойки мы ехали молча. Злость на приятеля давно сошла на нет. Да и не было её, как таковой этой злости. Скорее не понимание того, что творится в голове у одноклассника.

– Вилли, следующий раз, если меня на дуэль вызовешь, я тебе ухо отстрелю, – в шутку ткнул я локтем в бок приятеля, когда мы въезжали на Полицейский мост. – И будешь ты после этого носить двойную фамилию Кюхельбекер-Безухов.

– Не-е, больше я друзьям вызовы не буду посылать, – заверил меня Кюхля.

– Ну, слава тебе, Господи, – перекрестился я, – Друзья Вильгельма Кюхельбекера отныне могут спать спокойно.

Утром следующего дня я вернулся с места бывшей службы, где оформлял своё увольнение. Процесс оказался недолог. Мне выдали обходной лист из шести пунктов, и уже на третьем пункте я потерял сто двадцать восемь рублей, возвращая в кассу ранее выданные мне подъёмные, потраченные на построение формы. С полностью подписанным обходным листом и распиской кассира о возврате денег я пришёл правителю канцелярии Коллегии иностранных дел Василию Алексеевичу Поленову.

– Увольняетесь? Жаль, Александр Сергеевич, очень жаль. Читал я ваши переводы. Тонкая работа, хочу заметить. Я и сам переводами грешу, так что имел возможность оценить, – сетовал он, накладывая на документы необходимые резолюции, – Не знаю причины, что на увольнение вас подвигла, но надеюсь – это взвешенное решение, а не юношеская блажь.

Василий Алексеевич и впрямь личность неординарная. Академик, писатель, биограф, талантливый переводчик стихов. Прямо гордиться можно, с какими людьми Пушкина жизнь сталкивала.

– А позвольте, я вам стих прочту. Тогда и причина станет понятней, и ваше мнение о стихах мне будет крайне любопытно услышать.

– Стихи? Нуте-с, попробуйте меня удивить, – вольготно раскинулся правитель канцелярии в кресле, что себе крайне редко позволял, будучи при исполнении.

Оду, написанную братом, я помнил наизусть, и с декламацией у Пушкина полный порядок, так что презентация стихотворения получилась вполне на уровне. Пожалуй, даже лучше получилось, чем перед друзьями в ресторане.

– Замечательно. Но рваный размер... Хотя – это тоже находка. Критики будут перья ломать, защищая или нещадно ругая столь вопиющее нововведение. Стихотворение сами сочинили?

– Брат постарался.

– И где же он служит? Отчего не у нас?

– Только поступать в пансион собрался. Мал ещё для службы, – позволил я себе лёгкую улыбку.

– Удивительное дело... Но вы говорили, что это произведение как-то с вашим увольнением связано?

– Государь высоко оценил наши старания в поисках затонувших сокровищ, приобретённых Екатериной Второй. Род Ганнибалов за удачно проведённую экспедицию получил княжеский титул, что и меня коснулось, а так же нам поручено довести дело до конца. И будьте уверены, мы не подведём. Вернём России ценнейшие полотна известнейших художников.

– Достойно, молодой человек! Очень достойно. Извините, что я в вас было засомневался, – промокнул Поленов платком уголки глаз.

Боже, сколько пафоса с моей стороны!

Зато какая красивая легенда пойдёт вскоре гулять по петербургским гостиным. Дверь-то у нас приоткрыта осталась, а за ней наверняка любопытные слушатели стоят. Ещё бы. Не каждый день в кабинете правителя канцелярии стихи с выражением читают.

Домой я вернулся за час до обеда. А там меня два письма поджидают.

Да каких!

Одно из Имперской канцелярии, а второе от Строганова.

Даже растерялся, не зная, за какое из них в первую очередь хвататься.

Начал с казённого. А там сухим канцелярским языком написано, что мне надлежит явиться в Канцелярию с документом, удостоверяющим личность, и иметь при себе сто рублей для оплаты пошлины за выдачу лицензии.

Эх-х, опять дилемма – то ли лезгинку броситься танцевать, то ли вприсядку пройтись...

Вместо танцев я выдохнул и подошёл к окну, настежь распахивая раму, чтобы промозглый воздух с Балтики охладил моё раскрасневшееся лицо.

Следующий конверт вскрыл, когда полностью отдышался.

Сергей Григорьевич был по-военному краток. Всего лишь сообщил, что заказанные им деньги к нему поступили и он готов к продолжению разговора.

Вот же конспиратор! Попади это письмо в чужие руки, и не понять будет, о чём идёт речь.

Понятно, что мы бы оба рискнули. Он – приобретением незаконного перла, а я – его изготовлением. Но тут большое спасибо государыне Марии Фёдоровне. Избавила она меня от деяний, способных привести к разногласию с Законом. Так что к изготовлению перла я уже завтра могу приступать вполне себе легально, не опасаясь дурных последствий.

Так-то у меня сложный период. Настало время сделать шаг в неизвестность, и осторожность должна была сослужить мне добрую службу. Я нырнул в мир редких материалов и необычных технологий, о которых прежде только слышал шепотом.

Создание столь могучего перла, который мы обсуждали со Строгановым – это не просто ручная работа, это настоящий искусство, требующее терпения, высочайшей концентрации и мастерства.

И я вовсе не через открытое окно почувствовал, как в воздухе повеяло вкусом свободы. На этот раз мне предстояло отказаться от многих условий и условностей, навязанных обществом, но я был к этому готов.

В ответном письме, которое я отправил нарочным в Строгановский дворец, по иронии судьбы находившемся в двух шагах от того ресторана, где мы недавно с приятелями отмечали получение мной княжеского титула, я предложил Сергею Григорьевичу встретиться в этом же ресторане для уточнения деталей, и желательно, не поздней среды.

Через несколько часов он ответил запиской, что отдельный кабинет в ресторане им заказан на среду, на восемь вечера.

За лицензией на производство перлов я поехал сразу же после обеда. Удивительное дело, но много времени хождение по Императорской канцелярии не отняло. Тут или графа Аракчеева заслуга, который всю свою жизнь с задержками и очередями боролся, или распоряжение обо мне поступило с такой резолюцией, против подписи под которой никто рисковать не захотел.

Как бы то ни было, а чуть больше, чем через час я вышел на Литейную и махнув извозчику, велел везти меня к ресторану на Мойке.

– Зачастили вы к нам, Ваше Сиятельство, – склонился в поклоне импозантный швейцар в ливрее.

Надо же, запомнил.

– Кухня понравилась, – щелчком пальца запустил я в воздух серебряный полтинник, тут же им легко пойманный без всякого применения магии.

В зале было пустовато, отчего я легко нашёл взглядом столик на четыре персоны, стоящий у окна. Самое то, что надо. Пей себе кофе со штруделями, и поглядывай на неспешную жизнь Невского проспекта.

Моя спокойная жизнь продлилась недолго. Не прошло и десяти минут наслаждения дорогой жизнью аристократа, как в зал ворвалась раскрасневшееся девушка и начала испуганно озираться по сторонам. Из-за её спины выглядывал швейцар, чего-то явно ожидая.

– А хороша, чертовка, – оценил бы её тот Пушкин, что был до меня, и Серёга наверняка бы с ним согласился, а я скептик.

Так, на четвёрочку барышня. И то плюс балл из-за худенькой фигуры и какой-то необъяснимой лёгкости движений. Так-то, задрали меня уже своим видом помещичьи дочки, которые зачастую пребывают в телесном состоянии, которое вот-вот предусматривает переход к дамам с картин Рубенса. И это с учётом того, что без корсетов я их не видел.

"Красавица на четвёрочку" явно была в панике, судя по тому, как растерянно она начала оглядываться, сначала на зал, а потом на двери за своей спиной. И не зря.

Мужчина, который вскоре вслед за ней появился, был настроен крайне решительно.

Пришлось мне вмешаться.

– Мадемуазель, как я рад, что наша встреча всё-таки состоялась, несмотря на все препоны, – обратился я к ней на французском, поднимаясь из-за стола, и едва заметно подмигивая.

– Мерси боку, – чуть слышно отозвалась она, принимая моё приглашение, – Я соврала швейцару, что приглашена. Сюда без мужчин обычно не пускают.

За свой столик я её усадил со всей положенной галантностью, и щёлкнув пальцами, подозвал к нам официанта.

– Заказ у барышни примите, – кивнул я ему, краем глаза отслеживая движения её преследователя.

– Мне стакан сельтерской, овощной салат и пару тарталеток с икрой, – на последнем, глянула на меня девица с вопросом.

– И на меня полдюжины тарталеток добавьте и пусть нам подготовят десерт. Вам какой нравится, голубушка?

– Вишнёвый, – прошептала барышня, глядя на меня вытаращенными глазами.

Ещё бы, обхаживаю незнакомку так, словно она у меня в лучших подругах числится. И про тарталетки догадалась, что я их для неё заказал.

– Значит вишнёвый, – жестом отпустил я официанта, – А теперь пришла пора знакомиться?

– Авдотья Истомина, балерина, – с некоторым вызовом глянула она на меня, слегка освоившись и выпрямив спину.

– И кто же вас преследует? – кивнул я на один из соседних столов, куда грузно опустился мужчина, скорей всего уже изрядно принявший на грудь.

– Это же камер-юнкер, граф Завадовский, – с придыханием сообщила мне юная особа, для которой и звание и титул преследователя имели ого-го какой вес.

– Он вам интересен?

– Губернский секретарь Грибоедов намедни утверждал, что он мне готов сто рублей заплатить за приватное выступление у них на квартире. И двести, если я ещё на день у них задержусь.

– Вы голой танцуете?

– Случается иногда, – потупила барышня очи, – Так-то для нас, тех, что из театрального училища, дело привычное. Нас как только баре не осматривали, когда мы в начинающих ходили. Одних только разных шпагатов по несколько раз приходилось делать по их распоряжениям, – простодушно поведала мне барышня

– Понятно, а сейчас вы почему от него бежали? – кивнул я на кипящего от гнева мужика, готового вот-вот ринуться в мою сторону.

– Похоже, он перепил и лишнего возжелал. Причём, прямо там, где меня нашёл, – на голубом глазу выдала балерина, словно она не понимает, что визит на съёмную квартиру, снимаемую парой молодых людей, в любом случае для неё закончится групповушкой.

– Но вы, как я вижу, не против?

– Они мне двести рублей за два дня предложили. А я сейчас у подруги живу, с Шереметевым рассорившись. Уже модисткам тридцать рублей задолжала, – продолжила печалиться балерина, вовсе не понимая того, что не вызывает у меня ни капли сострадания.

– Так давайте я его к нам позову, и вы все свои вопросы между собой мирно решите?

– Он точно меня бить не станет?

– При мне – никогда.

– Тогда зовите. Согласная я.

– Как его зовут?

– Александр Петрович Завадовский – граф. А Грибоедов – мой давний приятель и поклонник. У нас с ним ещё ничего не было, – откровенно поведала мне девушка из балетных.

Грибоедов мне знаком. В одной коллегии служили, и оба в переводчиках числились. До близкой дружбы дело не дошло, но при встречах раскланивались.

– Александр Петрович, а не выпить ли нам шампанского? – обратился я к Завадовскому, обращаясь к нему, как к приятелю.

– Вы к барышне Истоминой имеете отношение? – поднялся Александр Петрович из-за своего стола, ревниво поглядывая на балерину.

– Пока, ни в коей мере, – заверил я его, – Разве, что из почитания и любви к балету. Интересуюсь, чисто как ценитель. Позвольте представиться – князь Ганнибал-Пушкин, Александр Сергеевич.

– Граф Завадовский, Александр Петрович, – по инерции ответил мужчина, но тут же поправился, – Хотя откуда-то вы меня и так знаете.

– Земля слухами полнится, – неопределённо ответил я, поднимая бокал, – За знакомство!

– Но согласитесь, неплоха девица, – перешёл на откровения Заводовский уже после второго бокала шампанского, говоря про Истомину так, словно она не рядом с нами сидит.

– Хороша, слов нет, – не стал я с ним спорить.

– Грех, чтобы такая, да одному доставалась. И Шереметеву она вроде бы уже надоела. А вы, как я понял, балетом увлекаетесь?

– В меньшей степени, чем магией, – давно заметил я у графа кольцо с жёлтым перлом, который меня заинтересовал больше, чем балерина, но никак удобный момент не подворачивался, чтобы разузнать про него побольше.

– В перлах разбираетесь?

– И смею заметить, весьма неплохо.

– Тогда попробуйте определить сами, что у меня за перл, – стащил он кольцо с пальца и подал мне.

Вот это совсем другое дело. Сколько книги не читай, а вживую посмотреть, как и что другие Формирователи сделали, куда как наглядней. Изучал я перл недолго, меньше минуты. То же самое Движение, но запущенное наоборот. Тонкостью работа не блещет, на за смелость идеи можно многое простить.

– Полагаю, перл даёт эффект холода, и очень похоже, что завязан он изначально был не на вас, – возвратил я графу кольцо.

– Так и есть, – чуть скривил он губы, – Перл наследный, а для меня такой никто делать не берётся. Очень обидно, знаете ли. Я к своему привык и работать с ним научился вовсе даже неплохо. Вот только он у меня дай Бог, если в полсилы работает.

– Думаю, я бы смог вам помочь. Вопрос лишь в том, о каком размера перла мы говорим и в какие деньги вы рассчитываете уложиться. И ещё, вы не могли бы показать мне перл в работе? Так его лучше можно понять.

– Здесь? – насмешливо оглянулся Заводовский, – Как вы это себе представляете.

– Любезный, – щёлкнул я пальцами, подзывая официанта, – А принеси-ка нам шампанского. Лучшего, что у вас есть. Только в ведёрко с водой лёд не клади. Мы сами его сейчас сделаем.

– Наш человек! – взорвался смехом граф, довольный моей находчивостью, – А про заказ перла мы с вами обязательно поговорим, но попозже. Сегодня я немного не в том состоянии, чтобы серьёзные вопросы обсуждать.

А неплохо я в ресторан сходил!

И перл заморозки изучил, на который у меня большие планы, так как с кровью заказчиков придётся работать, а крови особый температурный режим нужен, и про себя информацию вкинул в тот круг "золотой молодёжи", куда мой Пушкин пока не вхож.

Моё благостное настроение испортил отец, которого я встретил по пути в свою комнату.

– Александр, ты пил? Посреди бела дня? Иди-ка проспись, а завтра мы с тобой серьёзно поговорим, – довольно грозно начал он вещать во всеуслышание, в ответ на что я лишь фыркнул и дальше прошёл.

Представляю, какой грандиозный скандал они мне с маман завтра закатят, когда узнают и про дуэль, и про то, что я со службы уволился. А в том, что они узнают, я нисколько не сомневаюсь.

Петербург только с виду большой город, но в нём все про всех знают.

Глава 2

В тысяча восемьсот семнадцатом году в России было положено начало новой банковской реформы. На базе учётных контор при Ассигнационном банке был создан новый Государственный коммерческий банк. При его организации также был создан Совет государственных кредитных установлений, началась подготовка реорганизации Государственного заёмного банка.

Предполагалось, что банк будет осуществлять следующие операции: хранение вкладов в слитках золота, серебра и в иностранной валюте; международные трансферты денежных вкладов; приём вкладов с начислением по ним процентов; учёт векселей; ссуды под товары.

Об этом наперебой писали газеты, которые я в последние дни покупал чуть ли не пачками.

Да, терзает меня информационный голод. Привык к тому, что всё можно узнать в несколько кликов компьютерной мыши и просто бешусь порой, оттого, как здесь всё плохо с информацией.

Тульпы тоже буксуют, зачастую сами не зная, насколько они уверены в даваемых ими советах.

О том, что за обеденным столом меня поджидает не только отец с матерью, но и дядя, мне подсказала Арина Родионовна.

Так что на завтрак я вышел подготовленным: с пачкой газет, кожаной папкой с листами, карандашом за ухом и простенькими костяными счётами.

Родичи окатили меня ледяными взглядами и молчанием. По их мнению, это должно было меня впечатлить и правильно настроить на предстоящие воспитательные меры.

Молча положив всё принесённое рядом с собой, я со вкусом предался чревоугодию, полностью игнорируя похоронный вид отца, дяди и матушки.

– Ну, и что ты нам скажешь, Александр! – первым не выдержал отец, когда я со вкусом начал обгладывать вторую утиную ножку.

– Утка удалась, – ответил я коротко и по делу, нацеливаясь на крылышко, и крайне сожалея, что у утки не четыре ноги, иначе я бы любил её в два раза больше.

– Я про твоё вчерашнее поведение.

– А что с ним не так. Я работаю. И вчера был очень неплохой день.

– Интересно, кем же ты работаешь? Мне вот сказали, что ты со службы уволился. Представляешь, какая интересная новость! – постарался удивить меня отец тем, что я знал лучше него.

– Так я всё верно тебе сказал. Работаю, сам на себя, а не служу, что тут непонятного? – хладнокровно принялся я за крылышко, ища глазами подходящий соус на столе, который сейчас вовсе бы не помешал.

Не, не нашёл. Проблема пока здесь с соусами, если нет повара - француза. Зато груздочки солёные в сметане – вот они. Не совсем в тему, зато объедение такое, что сил нет отказаться.

– Ты в дуэли участвовал! – прогремел отец.

– Да какая там дуэль. Кюхельбекеру каблук отстрелил, на этом вся дуэль и закончилась, – хрустнул я грибочком, зажмуриваясь от удовольствия.

– Интересно, на какие же деньги ты вчера напился?

– Представь себе, на свои. И даже вовсе не на те, которые маман копила, чтобы с дядя мне их "на орехи" передал, когда он меня в лицей отвозил. Он ими тогда свой долг закрыл в масонской ложе, где они каждую неделю пышные банкеты устраивают и пустопорожней болтовнёй страдают. Надеюсь, вернёт сегодня. Лёвке бы карманные деньги точно не помешали, – спокойно вбил я клин в лагерь оппонентов, разделывая крылышко.

– Василий Львович, это правда? – побледнела матушка, поворачиваясь к брату отца.

– Э-э-э, видите ли, забывчивость у меня порой случается...

Хрясь! Влепила маман Василию звонкую пощёчину.

Хех. Наших кровей Ганнибалочка! От слова до дела один шаг.

– Александр, ты понимаешь, что глядя на твои поступки я могу тебя лишить наследства! – попытался отец вернуть предполагаемое судилище на запланированные рельсы, делая вид, что только что ничего необычного не произошло.

– Серьёзно? И ты готов дать честное слово, что потом ко мне не будет никаких претензий? Уже интересно, – облюбовал я для себя половинку варёного яйца, где вместо желтка были взбитые сливки и несколько крупинок чёрной икры.

– Что значит – претензий? – чуть сбавил отец трагический пафос подготовленной им сценки.

Он у меня актёр-любитель. Готов в каждом любительском спектакле роли играть, лишь бы пригласили. И его довольно часто приглашают.

– Ты сейчас сколько денег должен? Болдино ты вроде бы уже четвёртый или пятый раз перезакладываешь. Вот оттого у меня возникают большие сомнения в том, что же станет нашим наследством – имение или непомерные долги с процентами? Не подскажешь, какой доход ты с Болдино получаешь, и сколько процентов сейчас за ссуду платишь? – оторвался я от еды и демонстративно подтянул я к себе весь набор писчих принадлежностей, которые принёс с собой.

– Э-э... Я тебе не купец какой-нибудь, чтобы такие вещи помнить, – заюлил батя взглядом.

– Так пошли кого-нибудь за бумагами. Я тебе за минуты всё обсчитаю. Обучен, знаешь ли, – показательно ухватил я счёты, да так, чтобы костяшки защёлкали об другой край, как кастаньеты, – Но мне кажется, что ни о каких особых доходах мне с братом даже мечтать не приходится. Ни тебе, ни Василию Львовичу от ссудной петли уже не избавиться. Попал коготок – всей птичке пропасть. Значит в долговой яме вы оба уже при жизни рискуете оказаться, а если повезёт, то свои долги вы нам, своим наследникам успеете сплавить в качестве наследства. Оттого я и спрашиваю тебя с радостью – сможешь ли ты меня наследства лишить так, чтобы мне потом за твоё безалаберное существование всю свою жизнь не пришлось расплачиваться? Ты точно размер своего долга не помнишь? Или скрываешь его от нас?

Так-то от Алёны Вадимовны, которая у нас спец по бухгалтерии, я уже знаю, что долгов у отца пока тысяч на семьдесят с хвостиком. Точней выяснить ей не удалось, так как сама тульпа листать документы не может, а отец бумаги крайне редко просматривает, чтобы подглядеть у него из-за плеча.

Другой мой тульпа, Виктор Иванович, уже нарыл, что долги отца Пушкина после его смерти оказались почти под двести тысяч, но до даты смерти отца ещё далеко. А мне нужно знать, как глубоко нырнул отец в кредиты именно сейчас. И это вовсе не пустяковый интерес. Я себе аэродром присматриваю, в том смысле – место, где можно было бы развернуться с моим талантом Формирователя. Болдино – почему бы и нет?

– Александр, а не рано ли тебе хозяйственными делами заниматься? – попробовал отец изобразить оскорблённую невинность.

– Можно подумать, вы с братом там хоть чем-то занимаетесь, – фыркнул я в ответ, – Вы когда последний раз в имения ездили, чтобы там что-то полезное и стоящее завести, да воровство управляющих и приказчиков пресечь? С теми же ценами на ярмарках хотя бы ознакомились? Вас же, словно детей малых дурят. Как поделили между вами Болдино, так и началась у ваших управляющих малина, а не жизнь! Признайтесь уже, хотя бы сами себе, что помещики из вас не вышли, в хозяйстве вы не разбираетесь, а займитесь тем, что у вас действительно получается неплохо.

– И что это, с твоей точки зрения? – с хорошо различимым сарказмом поинтересовался дядя.

– Да хоть той же литературой. Я ещё со времён обучения помню, как наш преподаватель говорил, что самой интересной новинкой одиннадцатого года был "Опасный сосед", написанный Василием Львовичем Пушкиным и отмечал в твоих стихах, дядя, мастерство словесной отделки. С отцом сложней. Он стихи пишет на французском. Зато в постановках участвует, и как декламатор очень даже неплох. Ему бы в литературные критики податься. Мог бы неплохо зарабатывать, занимаясь любимым делом.

– А что с имениями делать прикажешь? – с натужной насмешкой спросил отец, но я-то видел, что мои слова его за живое зацепили.

– Мне продайте, но только, если обе доли сразу. Мелкое поместье меня не устраивает, – перешёл я к десерту.

– И за сколько же!? – почти хором возмущённо спросили братья, что вызвало у меня невольную улыбку.

– За справедливую цену. Как вы считаете, сколько ваше имение стоит? Чем его ценность определяется?

– Количеством крепостных, – уверенно заявил отец.

По факту он прав. Раньше так и определяли богатство помещика, называя не размер его владений, ни количество проданного зерна, а именно число ревизских душ.

– Не угадали. Даю вам ещё одну попытку.

– Неужто размером земель? – заранее помотал дядя головой.

– И опять неверный ответ, – спародировал я его движения, – Я тут газеты с собой прихватил. Не угодно ли со ставками на банковские вклады ознакомиться? – подтолкнул я в их сторону газеты, прихваченные с собой.

– А это ещё к чему? – покосился отец на газеты, даже не сделав попытки пододвинуть их к себе поближе.

– Богатого человека понять не сложно – нужно просто встать на его место. К примеру, вы имеете миллион рублей, который желаете успешно вложить. Первая же мысль, которая приходит в голову – положить их в банк, чтобы они гарантированно приносили доход пятьдесят тысяч в год. Без всякого риска, забот и хлопот. Вторая – купить имение. Вот только имение должно приносить больше пятидесяти тысяч, поскольку недород или чересчур хороший урожай способны понизить доход ниже этих пятидесяти тысяч.

– Хороший урожай доход снизит! Это как? – хохотнул дядя, словно он глупую шутку услышал.

– Очень просто. Цены на то же зерно в два раза упадут, так как урожай не только у вас уродится, но и у соседей. А лишних амбаров в ваших имениях нет. Вот и пропадёт тот излишек, либо продать его придётся за бесценок, чтобы не сгнил. Вы же ни в строительство новых амбаров, ни в ремонт старых ни разу не вкладывались с тех пор, как в права наследства вошли? – озадачил я их вопросом, на который у них не было ответа, – Оттого и получается, что для вас обильный год куда страшней, чем недород.

– И что же ты предлагаешь?

– Я уже сказал. Готов рассмотреть покупку Болдино. Берём ваш средний доход за три года, умножаем его на восемнадцать, вычитаем долги с набежавшими процентами и вуаля – получаем тот капитал, который вы получите на руки. Кладите его в банк и живите на проценты с капитала. Вроде же всё понятно объяснил? Если что, я у себя буду, а вы посчитайте и подумайте пока. Но ответ мне надо знать не позже воскресенья, – поднялся я из-за стола, поблагодарив матушку за отличный завтрак.

– Александр, – догнала она меня в коридоре, – Ты бы не слишком выделялся. Не любят у нас дворяне и аристократы из старых Родов тех, кто слишком быстро и ярко подняться пытается. А ты князем стал, и как я поняла, дед тебе денег много пообещал, – посмотрела она мне в глаза, пытаясь понять, угадала она или нет, – Но ты ему не верь. Нет у него таких капиталов. Даже трети не наберётся.

Отвечать я ей не стал, просто поцеловал в щёку и сказал, что я её люблю.

Нашу "прекрасную креолку" пробило в слёзы и она поспешила к себе, а я отправился в ещё раз штудировать книги, полученные от деда. Перл из аурума, добытого на Великом Источнике – задача архисложная, требующая не только высочайшей концентрации внимания, но и изобретательности.

Разговор с графом Строгановым вышел на удивление коротким и конструктивным. Граф хотел эксклюзив, причём по максимуму. Эк его пробило! Перл в десять линий его уже не устраивал, так как очень уж ему хотелось большего. Сговорились на перл в двенадцать линий, что в переводе на метрическую систему мер составляет чуть больше трёх сантиметров в диаметре, и на двести восемьдесят тысяч серебром. Как по мне – сумасшедшие деньги, но видимо, не для Рода Строгановых. Завтра их лекарь произведёт небольшое кровопускание графу, и уже к девяти утра пузырёк с его кровью ко мне доставит слуга. Окончательно сомнения графа рассеялись, когда я сказал, что пузырёк он может запечатать сургучом и свою печать на нём поставить. Открывать я его не буду. Для изготовления перла в этом нет необходимости. Вполне достаточно пузырёк при себе держать, чтобы снять с него слепок личности.

** ** **

Как и было накануне обговорено, после завтрака прибыл курьер от Строганова и привёз мне шкатулку, в которой находился пузырёк с кровью. К счастью, кроме дворни момент доставки никто не видел, поскольку отец с утра повёл Лёву на собеседование в Благородный пансион при Главном педагогическом институте, а Ольга с матушкой отправились к кому-то в гости собирать слухи. А откуда ещё узнавать новости в век цензурируемой прессы и эпоху отсутствия телевидения и интернета? Только из слухов.

Одним словом, в квартире никого из родных не было и никто мне не мешал заняться заказом.

Вру. Под моей кроватью лежал Рингер и увлечённо грыз уже порядком измочаленную липовую палку, которую я ему срезал во время утренней прогулки. Так уж получилось, что папа отказался оставлять щенка в Михайловском и теперь спаниель считается городским псом. Угадайте, кому выпало счастье выгуливать по утрам это кареглазое чудо.

Напрасно в фолиантах прадеда ветвь Материи не считается достойной особого внимания. Ну и что с того, что эффекты от перлов Материи временные – конечный же результат постоянный. К примеру, если на время снизить точку кипения спирта в перегонном кубе, то водку можно будет дистиллировать даже при комнатной температуре. При этом в приёмной таре будет собираться напиток с привычными каждому свойствами.

Что любопытно, нет ничего сложного в изготовлении артефакта для подобного фокуса. По крайней мере, в трудах Абрама Петровича схема перла, позволяющего снижать точку кипения веществ, показалась мне простой – артефакт, изменяющий пластичность материала выглядел намного сложней. Его мне и предстояло сегодня изготовить.

Ох, и долгим оказался процесс изготовления перла. По крайней мере, мне показалось, что все мои предыдущие опыты по созданию артефактов происходили раза в два быстрее. Я, можно сказать, чувствовал, как от долгого сидения моя задница становится каменная и плоская. И ведь не отойдёшь чайку попить, пока перл формируется. Даже в туалет, и то нельзя отлучиться.

Зато и результат меня порадовал.

Во-первых, удалось из крови Строганова изъять всю его личностную сущность и подменить ей мою процентов на восемьдесят. Это означает, что и пользоваться граф сможет артефактом так успешно, словно он сам его сформировал. К слову сказать, предыдущие мои перлы, изготовленные для других пользователей, содержали не более семидесяти процентов их личностной сущности. В принципе, и семьдесят процентов более чем отличный результат, но сегодня я был явно на высоте.

Ну, а во-вторых, артефакт получился размером сантиметра в три с лишним, что по моим расчётам позволит изменять пластичность стального изделия массой около пяти тонн. Опять же повторюсь – на время изменять. То есть можно взять железный куб, размягчить его и катать, пока он шаром не станет. После этого перестать воздействовать на готовое изделие и перенести шар на другое место. И всё это без термической обработки и холодной ковки.

Почему квадратное нужно катать, а круглое носить? А у нас всегда так. Видимо, в генах заложено. Меня больше другой вопрос волнует. Как получился перл диаметром в три сантиметра, если я из ларца, наполненного аурумом Пространства, смог сделать только два артефакта по одному сантиметру в диаметре каждый?

– Может плотности исходного материала, на объём артефактов влияют,– задумчиво произнёс Виктор Иванович, наблюдавший за процессом формирования перла.

– Или диаметр изделия зависит от источника, в котором добыт аурум, – закончил я мысль тульпы.

Сладко потянувшись, я размялся и решил немного прогуляться, чтобы при случае испытать свежеприготовленный артефакт – то что, его ядро почти полностью заполнено сущностью Строганова не значит ведь, что я не смогу пользоваться перлом. Пусть не на всю мощь, но кое-что всё равно смогу.

– Рингер, – кликнул я щенка, зыркающего на меня из-под кровати, – Пойдём гулять.

По-моему команду "гулять" пёс выучил раньше всех остальных. Стоило мне только сказать, как спаниель куда-то умчался и вернулся ко мне, уже неся в зубах ошейник.

Выйдя на улицу, мы со щенком прошли мимо соседнего дома и свернули на Английский проспект. По нему не спеша дошли до церкви Покрова Святой Богородицы и, обогнув её, вышли на Канонерскую улицу. На перекрёстке, на первом этаже одного из угловых зданий находилась оружейная лавка, где я обновил запасы пороха и пуль для пистолета, после чего мы с Рингером продолжили наш променад в сторону Аларчина моста.

Улица. Проспект. Это только звучит так громко. На самом деле тот же самый Английский проспект в Малой Коломне – это пока всего лишь широкая грунтовая дорога с булыжными тротуарами вдоль домов. Да и вообще весь район спокойным шагом можно за час обойти.

Вот так, прогуливаясь со спаниелем вдоль Екатерининского канала, возле парадного подъезда одного из домов я и встретил образец для испытания нового перла.

Может я бы и не заметил бронзового льва, сидящего около дверей, да и прошёл бы мимо, но Рингеру приспичило его всенепременно пометить. Тут ещё и Лариса подключилась, подзуживая:

– Смотри какая грустная статуя. Попробуй её изменить и сделать весёлой.

Кто-нибудь видел, пусть и бронзового, но улыбающегося льва? А я это сделал. Сначала, оглядевшись по сторонам и обнаружив, что рядом никого нет, я размягчил бронзу на голове статуи до состояния пластилина, а потом изобразил на морде льва улыбку. Сделав шаг назад, и осмотрев статую со стороны, я решил, что этого мало, после чего изменил пластичность металла в области шеи и немного повернул льву голову набок.

– Жаль, что фотоаппарата нет, – смеялась до самой Фонтанки Лариса, – Расскажешь кому – не поверят.

– Зачем фотоаппарат? – не понял я, – Лев бронзовый и никуда не убежит. Скажи, что видела смешного бронзового льва на Екатерининском канале и можешь пари заключать с сомневающимися. Пусть идут и проверяют.

Смех смехом, а почти у самого дома у меня цилиндр порывом ветра унесло. Вернее, его снесло с головы, но пёсель, оправдывая звание друга человека, рванул за головным убором, как за уткой и не дал ему улететь в Фонтанку.

– Зайди-ка в сарай и возьми в поленнице чурбак диаметром сантиметров двадцать, – попросила Лариса, после того, как я отнял у спаниеля цилиндр, с сомнением разглядывая следы повреждений.

– Это ещё зачем? – не понял я.

– Пока артефакт будущему хозяину не отдал, сделаем форму для шляпы, – заявила тульпа. – Вернее, ты размягчишь дерево и сделаешь форму, а я тебе подскажу, какой эта форма должна быть. Ты что предпочитаешь – котелок или федо́ру?

– Не хватало ещё мне шляпником стать, – возмутился я, – Это дело такое. Стоит только начать, а потом пойдут пух, фетр, ртуть. А там и не заметишь, как волосы покраснеют, и взгляд безумным станет.

– Видишь ли, в чём дело, – вступил в разговор Виктор Иванович, – Лучший фетр получается из бобрового меха – у него строение ворсинок своеобразное. Его не нужно вычесывать, смачивая щётку нитратом ртути, как это делали с дешёвыми кроличьими и заячьими мехами. Да, фетр из бобра дорогой, но в то же время он ноский и статусный.

– Ой, да не хочешь – не делай, – махнула Лариса рукой, – Лови при каждом дуновении ветерка свой цилиндр. Пушкин из-за своего роста комплексовал, поэтому носил на голове черти что, а тебе, видимо, просто нравится ходить в этом клоунском колпаке.

В общем, уговорили меня тульпы сделать деревянную форму для будущей федо́ры. Кто я такой, чтобы с собственными галлюцинациями спорить. Осталось только у Ольги выяснить адрес хорошего шляпника и заказать головной убор нового образца. Причём сделать это нужно как можно скорее. Иначе, пока мне шляпу сделают, в пору уже будет заячий треух надевать.

Ну, это я так. Ерундой себя отвлекаю от эпохального события, перед которым сильно нервничаю.

Мне уже скоро надо на встречу со Строгановым идти, чтобы обменять перл на деньги. На очень большие деньги. Такие, каких ни один из Пушкиных или Ганнибалов разом в руках не держал.

И всё бы ничего, но я попаданец из другого мира, а у нас при крупных сделках всякое случалось.

Порой не только близкие друзья, но и братья ради больших денег на обман шли.

– А что, если немного подстраховаться? – задал я вопрос сам себе, и тут же придумал парочку способов, но в итоге оставил лишь первый, что пришёл на ум.

– Ольга, ты в ближайшую пару часов ничем не занята? – постучав, открыл я дверь в комнату к сестре.

– Нет, Саша. Что-то случилось? – оторвалась сестра от книги, которых у неё набралось уже великое множество.

Женские романы. Жуткая штука, на грани с наркоманией. Барышни дни и ночи их читают и перечитывают. Как по мне – чушь лютая, а им нравится.

– Мне нужно, чтобы ты с одной маленькой коробочкой дождалась меня в банке. Обещаю, мой подарок за это маленькое приключение тебе понравится.

– Я и без подарков всегда готова тебе помочь, – отложила она свою книгу в сторону.

– Тогда переодевайся, времени мало осталось.

Видели бы вы лицо графа Строганова, когда после аккредитации его чека я подошёл к неприметной девушке, а потом вручил ему взятую у неё коробочку.

– Это настоящий перл. Именно тот, о котором мы договаривались, а то, что у вас в руках, всего лишь его иллюзорная копия, которая через час - другой распадётся без следа.

– Вы мне не доверяли? – с обидой в голосе спросил граф.

– Иногда, поутру, я сам себе не доверяю. Но я же вас ни в чём не обманул, не так ли?

– И всё таки...

– Полноте, граф. Благодаря этому забавному случаю одна девушка только что получила вполне приличное приданое. Давайте просто вместе порадуемся за неё, – предложил я, улыбаясь.

И Строганов не выдержал. Улыбнулся в ответ, но не мне, а сестре.

Глава 3 Дела семейные

Дела семейные

Итак, что мы имеем?

А имеем мы больше миллиона рублей ассигнациями.

Вернее имели.

Десять процентов от суммы сделки отходят в казну, как налог с дохода.

Пять процентов идут Марии Фёдоровне согласно нашему с ней уговору.

Вычитаем пятьдесят тысяч, которые в качестве приданного я положил на Ольгин счёт в банке. Уже не миллионщик, но пару доходных домов купить могу.

Кстати, об Императрице. А куда ей деньги-то перегонять? Онлайн-банкинга ведь нет. А даже если и чек отсылать, то кому? Этот вопрос мы с её Величеством не обговаривали. Хочешь, не хочешь, а в Павловское придётся съездить. Эх, мне бы доверенное лицо, чтобы можно было щепетильные дела поручать, да где такого взять.

– Смотри, Саша, какой Рингер у меня получился,– ворвалась в комнату Ольга, держа одной рукой под грудью щенка, а в другой лист картона. – Ну, разве не прелесть?

Сравнив рисунок с оригиналом, я нашел, что нарисовала Ольга не просто спаниеля, а именно Рингера. Не знаю, как сестра смогла уловить, а затем в акварели изобразить все отличия пса от других его собратьев, но глядя на рисунок, я чётко понимал, что это именно наша собака.

– Оля,– пришла мне в голову шальная мысль,– Мне к Её Величеству в Павловское нужно съездить. Не желаешь компанию составить?

А что такого? Пусть я немного младше сестры, но как совершеннолетний дворянин могу заменить мать с отцом и сопровождать сестру на любое мероприятие, не говоря уже о приёме у Императрицы. А там, кто знает, как всё сложится – вдруг Мария Фёдоровна увидит в Ольге человека, которому можно доверить передать мне какое-нибудь послание.

– Тебя Её Императорское Величество к себе во двор приглашает? – отпустила Оля щенка на пол и присела на край моей кровати.

– Не приглашала, но встретится мне с ней необходимо. И поверь мне – встреча состоится.

– Что-то мне подсказывает, что ты при желании и среди ночи Её Величество с постели поднимешь, чтобы она тебя приняла,– усмехнулась сестра и тут же погрустнела, – Мне надеть на приём к столь венценосной особе, как Её Величество, абсолютно нечего.

Знала бы ты, дорогая сестрёнка, какая сумма прописана в чеке, предназначенном Императрице. Такие деньги не то что спящую, а и мертвую царицу поднимут.

– А есть салоны, где тебе за два-три дня смогут пошить достойный наряд?

– Разве что на Невском проспекте,– пожала плечами Ольга, – Но там неимоверно дорого.

– Тогда чего сидим? Кого ждём? Одеваемся и едем на Невский.

Стоило мне только сказать, чтобы запрягали карету, как вся квартира пришла в движение и в результате провожали нас за покупками, как на войну. У парадного мать даже всплакнула, а няня зачем-то нас с Ольгой трижды перекрестила.

Посмотрев на облезлую краску дверки кареты, а затем на покоробленную боковину, я ужаснулся. Как в такой коробчонке перед Императрицей можно появиться?

– Ольга, ты случайно не знаешь, где бы нам новую карету купить? – задал я вопрос сестре.

– Конечно, знаю,– глядя на проплывающие мимо нас дома, ответила сестра.– На Средней Мещанской, у Фребелиуса. Только там дорого. Такая карета, как наша, только новая, от тысячи рублей серебром стоит.

– Откуда такие сведения? – изумили меня несколько необычные познания Ольги.

– Папа в прошлом году из Варшавы в отпуск приезжал и узнавал цены на новые кареты, а потом дома в лицах изображал, как он ругался с приказчиками,– объяснила сестра,– Вот я и запомнила адрес каретного двора, потому что близко к нам, да и фамилия владельца необычная, немецкая.

Ну да, отец у нас король драмы. Хлебом не корми, дай спектакль по любому поводу устроить.

Интересно посмотреть, какие тачки продают за такие деньги. Не иначе – как с кондиционером и противоугонной системой. Нужно будет заглянуть к этому Фребелиусу на обратном пути, если мы быстро управимся с нарядом для сестры.

Каких только лавок, магазинов и ателье нет на Невском проспекте. Я думал, мы из этого рая для шопоголиков никогда не выберемся. Ольге там не понравилось, здесь не то, тут не так. Думаю сестра и сама толком не знала, что ей нужно.

– Лариса, – в очередном ателье, обратился я, к следующей за нами по пятам галлюцинации. – Подскажи что-нибудь. Иначе мы до Нового года к Императрице на приём не попадём. Посмотри, что там парижская мода нам в ближайшем будущем будет диктовать.

Лариса, вальсируя мыслями по мятежным модам Парижа, тут же зажгла свои магические фонтаны вдохновения. Она обдумала последние коллекции и, словно опытный дирижёр, предвосхитила будущее моды, соотнося его с нашими возможностями.

– Я знаю, – произнесла она, и её голос окутала непробиваемая уверенность. – Тенденции моды приближаются нынче неотвратимо. Палитра предстоящего сезона – яркие оттенки изумрудного и кораллового, текстуры, которые будто бы играют на свету, легкость шелка, смешанного с нюансами бархата, – окунулась она в раздолье предоставленного ей размаха фантазии.

– Видишь это кремовое платье из хлопкового нансука на фигурине? – ткнула Лариса в наряд, надетый на очередной чурбак.

– Сам ты чурбак,– огрызнулась галлюцинация, читая мои мысли,– Фигурина – это предтеча манекена. Теперь представь, что это платье пошито из того отреза шёлкового муслина, – при этом тульпа кивнула в сторону полосатого куска ткани, градиент которого начинался с песочного оттенка и заканчивался глубоким коричневым цветом.

– Едем дальше, – продолжила Лариса и остановилась около короткого жакета, название которого я не знал.

– Этот жакет называется спенсер,– тяжело вздохнула тульпа, – Запоминай, чтобы не опростоволоситься где-нибудь в обществе. Так вот, женщины и девушки в одном платье на приём не ходят. Обязательно сверху должно быть что-то ещё надето. Если этот, как ты выразился жакет, сшить не из пёстрой бумазеи, а из жёлто-зелёной тафты, то в сочетании с платьем получится нужный вам с Ольгой ансамбль. Не коралловый с изумрудным, конечно, но очень близко.

– А успеют сшить сразу два предмета за пару дней? – со скепсисом посмотрел я сначала на платье, а затем на жакет, мысленно представляя, как будет в целом смотреться наряд.

– Конечно, успеют,– уверенно ответила Лариса. – Выкройки-то уже есть. Накинь немного за скорость, и все швеи, что в ателье есть, круглые сутки будут работать, лишь бы хозяйке угодить.

– Сударыня, как долго вы будете шить платье из этой ткани, – поинтересовался я у Екатерины Пантелеймоновны, представившейся хозяйкой ателье, после того, как описал всё то, что предложила Лариса.

– Пять дней, Ваша…

– Светлость, – помог я женщине.

– Пять дней, Ваша Светлость, – кивнула хозяйка.

– А если я заплачу за работу больше, скажем так процентов на двадцать, можно рассчитывать на то, что платье будет пошито за два дня.

Женщина замерла, что-то прикидывая в голове, шевеля при этом губами, и кивнула.

– Отлично,– довольно потёр я ладони и кивнул на сестру,– Приступайте.

– Куда пошли? – тормознула меня тульпа после того, как Ольгу обмерили и я внёс задаток за платье,– Маме с бабушкой да няней что-нибудь готовое купи. Вон чепчики есть уже пошитые.

– Зачем им чепчики? – не понял я.

– Лишними не будут, – пояснила Лариса. – А женщинам приятно.

Купил. Женщинам приятно подарки дарить. Ну и Ольге купил по её вкусу. Уж чепчик-то она себе смогла самостоятельно выбрать.

Шляпки, булавки. Что мы мужчины в этом понимаем. Вот тачки, вернее, кареты – это наше всё.

Я свою будущую карету сразу приметил, как только на каретный двор зашёл. Съемный верх. Четыре места. В случае необходимости одну спинку можно положить между сиденьями и получается вполне приличное лежачее место. В общем, самое то, что нужно в дальнюю дорогу.

– А кто дерево обрабатывал на карете? – поинтересовался я у приказчика, после того, как внимательно осмотрел будущее приобретение, и прошёлся взглядом по остальному модельному ряду.

– Дык сам хозяин и обрабатывал, значится,– объяснил мужчина, стоящий за конторкой и задумчиво догрызающий карандаш,– Он завсегда сам с деревом работает. Никому не доверяет.

– А могу я с ним поговорить?

– Дык нету его нынче, – развёл руками мужик, – Батюшке-царю нынче карету в Конюшенное ведомство сдает. Завтра пожалуйте, милостивый государь, ежели с хозяином поговорить желаете. Вот прямо ко обеду и приходите.

– Тимошка, ты что тут делаешь? Иди работай, – вытолкал его за двери вдруг появившийся прилично одетый приказчик, – Прошу простить, господин хороший. Стоит на минуту отлучиться, как он тут как тут. Того и гляди, из дворников в приказчики выбьется, – пошутил он, – Про какую их карет вам рассказать? Качество материалов и сборка у нас наилучшие. Если какие-то особые мысли на счёт конструкции есть, то вам лучше завтра зайти, когда хозяин на месте будет.

А ведь я приду. Интересно мне с немцем пообщаться, который дерево для карет артефактом Материи обрабатывает. Может, ему какой-нибудь ещё перл нужен? Например, для сварки металла. Так я ему могу подсобить за пару-другую карет.

** ** **

Первый блин – всегда комом! Старинная русская мудрость не подвела меня и на этот раз.

Полвечера провёл с братом.

Лёвка вернулся из пансиона бегом, узнав там про состоявшуюся дуэль. Ещё бы не узнать! К нему раз десять с вопросами мальчишки подходили, а он и не знал, что говорить. Секрет? Да какой секрет, если Кюхельбекера тут же из этого пансиона уволили, и теперь место преподавателя словесности никем пока что не занято.

Пришлось и про дуэль брату рассказывать, и про то, что Кюхля не такой уж и плохой, просто человек сложный, и лишь когда мы сели пить чай, я пригласил к нам няню, и начал её подзуживать на сказки, напоминая, что и когда она мне рассказывала.

Арина Родионовна мялась и отвечала неохотно. Пришлось мне проявить инициативу – набулькать старушке немного рома в чай. Как знал, что он понадобится. Любит она это дело. Целые вечера с малолетним Пушкиным под пунш сидела, и сказания рекой лились.

Так оно и вышло. Не прошло и пяти минут, как бабуська раскраснелась, и заговорила, да так, что не остановить.

Зачем мне все эти фокусы? Тут всё очень просто – мы с Виктором Ивановичем решили опробовать самый мягкий вариант воздействия на будущего великого поэта России – Льва Сергеевича Пушкина.

Для начала попробуем подбрасывать ему нужные образы, а то и вовсе некоторые строчки авторства оригинального Пушкина. Благо, говорильная машина, в лице поддавшей няни, легко управляется моими вопросами о якобы тех воспоминаниях наших совместных вечеров. Мне остаётся лишь руководить словесным потоком, время от времени его направляя и иллюстрируя. Лёвка сначала скучал, слушая наш не совсем слаженный дуэт, но вскоре зацепился за мои слова про русалок.

– Там чудеса, там леший бродит. Русалка на ветвях сидит, – попробовал я метод нейролингвистики, подбрасывая Лёвке соответствующие образы, но не рифмы.

– Не, русалки в воде живут, – тут же начал он мотать головой, – С чего бы им на ветках рассаживаться?

– А по утрам, на рассвете, русалочки из воды выходят. Садятся на ветви, что над водой нависают, и волосы свои длинные сушат да расчёсывают, – тут же вмешалась Арина Родионовна, плавно и речитативно отстаивая когда-то созданное явление, перешедшее в сказания.

– Голые? – сразу же живо заинтересовался брательник народным творчеством.

– А вот с этим, как придётся. Какая может и в сорочке утонула, если из благородных была, а деревенские девки всегда голяком купаются, – ни на секунду не смутилась Арина Родионовна, – Вот помню, была я молодкой...

– Нянюшка, ещё чаю? – прервал я на всякий случай её откровенные воспоминания, которые порой изрядно смущали юного Александра Сергеевича.

–"Да как же ты венчалась, няня?"

– Так, видно, бог велел. Мой Ваня

– Моложе был меня, мой свет,

– А было мне тринадцать лет.

Не на пустом месте потом эти строки рождались. Рановато Лёвке знать про быт в крестьянских семьях, где всё просто и незатейливо. Мал ещё.

Как бы то ни было, а брата я на полвечера около няни удержал, дав ему по самые уши окунуться в мир русских народных сказок.

– Александр Сергеевич, лёгкий метод программирования не работает, – спустя час, с огорчением доложил мне Виктор Иванович, после того, как мы с братом разошлись по своим комнатам, – Лев Сергеевич сказаниями впечатлился, но к себе в тетрадь с черновиками совсем иное записал.

– Насколько "совсем"? – тут же вмешалась Алёна Вадимовна, появляясь в образе строгой учительницы, одетой по старой моде.

Или это она "бесстужевку" копировала, добавив к их характерному облику вполне современную оправу с простыми стёклами.

– Сами можете судить, если есть желание, – не стал мой тульпа изображать из себя литературного гуру, – Я подглядел, что он там написал.

– Так чего время тянешь, интриган? – пальцем вздела Алёна Вадимовна очки на нос, – Читай давай, и с выражением.

– Русалка, сидя на ветвях,

– Ласкает гребнем волоса.

– И леший бродит, дух бесплотный

– Дозором обходя леса.

– В тени дубрав, где свет не яркий,

– Лишь серебром звенит ручей,

– Ветра играют, словно арфы,

– В вершинах крон и тьме ночей.

– Хм, черновик, говоришь, – задумчиво покосился я на зависшую тульпу - слушательницу, ожидая её оценки.

– Для юного поэта вполне достойно, – тряхнула головой Алёна Вадимовна и тут же скрылась, явно не желая брать на себя ответственность за определение поэтической ценности пары четверостиший, записанных братом у себя в тетради.

– Что дальше делать будем, Александр Сергеевич? Пока как-то не совсем по плану поэзия пошла, – легко переложил мой тульпа на меня принятие решения.

– Ты же сам мне говорил, что Лев Сергеевич был не менее талантлив своего старшего брата, – вернул я мяч на его поле.

– Так-то оно так, но я к классическому Пушкину привык, и всё остальное не готов принять в первом чтении.

– Время у нас есть. Давай посмотрим, как современники стихотворения молодого поэта воспримут.

– То есть, пока идём по мягкому варианту? – уточнил Виктор Иванович.

– Самому мягкому в том, что касается поэзии, а вот вопросами воспитания мне придётся жёстко заняться. Иначе вырастет такой же лентяй мот и оболтус, каким в моём мире был брат Пушкина, – поставил я перед собой весьма непростую задачу.

Лёвка маменькин сынок и баловень. Едино, что мне может помочь – это его почитание и вера в старшего брата. Опять же, имею право. Двое нас в Роду Ганнибалов-Пушкин – я да брат.

Правда, третьего ждём. Матушка уже на девятом месяце, а братцу Платону уже я не дам умереть раньше времени.

– Александр, у нас есть к тебе разговор, – встретили меня на завтраке два брата-сибарита.

Удивительное дело. Оба они обычно далеко за полночь шляются по салонам Петербурга, потом отсыпаясь до полудня, а тут вдруг к раннему завтраку встали. Для них такое – просто подвиг!

– Говорите, но недолго. Мне вскоре по делам надо уехать, – заранее ограничил я временные рамки, чтобы не слушать тех обычных пустословий, которыми они любят украшать свою речь так, что иногда до сути сложно продраться.

– Мог бы и побольше уважения проявить к своему отцу, – не преминул укорить меня Сергей Львович, – Я могу и не посмотреть, что ты князем стал, – тут же позволил он себе лишнего, но сразу заткнулся, стоило мне на него выразительно посмотреть, и отвёл глаза.

– Тем не менее, я слушаю, – прервал я повисшую в воздухе неловкую паузу.

– Касательно твоих вчерашних расходов на Ольгу. Надеюсь, ты знаешь, что бывает, когда дворяне выписывают вексель, а потом оказываются не в силах его оплатить! – как всегда с переизбытком пафоса, достойного лишь актёру захудалого театра, поинтересовался отец.

– Я рассчитался чеком. И Ольге пятьдесят тысяч положил в банке на её счёт, чтобы она с приданым была. Номер счёта сказать? Вдруг вы тоже туда тысяч по пятьдесят сброситесь? Кстати, если вдруг попробуете к её деньгам ручонки свои протянуть, то сразу не советую. Засужу и верну всё втройне. Обещаю, – спокойно приступил я к яичнице.

– Да как ты с отцом разговариваешь! – дал петуха Сергей Львович в конце обращения.

– Вроде слова грубого не сказал. Одни известия радостные донёс, – пожал я плечами, – Или ты, отец, не рад, что твоя дочь из бесприданниц перешла в разряд перспективных невест? Пусть пока не самых богатых, но и я только начал работать.

– Как отец, я хочу знать, нет, я требую!! – в очередной раз перебрал батя с пафосом, начав переигрывать, – Ты должен рассказать нам, что это у тебя за работа и куда ты собрался, раз у тебя даже нет времени поговорить со своими ближайшими родственниками.

– Про мою работу вам знать ни к чему, всё равно вы в ней не разбираетесь, а собрался я на каретный двор. Договорился вчера, что с хозяином поутру встречусь, чтобы пару карет заказать, – тщательно промокнул я свежеиспечённым хлебом остатки желтка в тарелке.

– Зачем тебе две кареты? – не выдержал дядя.

– Мне одной хватит, а вторую я для семьи закажу. И коней сам выберу. У меня Ольга в невестах, матушка на сноснях, брату надо себя в пансионе показать, как тут без собственной кареты обойтись? Опять же у меня отец имеется. Он хоть и пижон, и любит пыль в глаза пустить, но вроде неплохой человек. Пусть и он каретой пользуется. Собственный выезд ему всяко веса добавит, – перешёл я на чай с рогаликом, – Ещё вопросы ко мне есть? Вопросов нет, – посмотрел я на отвисшие челюсти братьев, – Тогда, до вечера, – бросил я на тарелку недоеденный рогалик.

Весь аппетит сбили браты-акробаты. И это далеко не самые худшие дворяне. Образованные. Воспитанные. Но бестолковые-е...

Мои дорогие родственники похоже и не поняли, что я только что на них крест поставил. Пусть они своей жизнью живут. Мне в Роду такие проблемные личности не нужны. Пользы они не принесут, а хлопот изрядно доставят.

Глава 4

Собираясь в каретный двор, я рассчитывал на разговор с немцем, волей судьбы заброшенным в Санкт-Петербург с берегов Рейна. Оказалось, что основатель экипажного заведения Михаэль Фребелиус уже лет восемь как помер и оставил своё дело сыну Фредерику, да и тот на русский манер величался Иваном.

Обо всём этом мне поведал приказчик, во время обзорной экскурсии по вверенному ему хозяйству.

– Смотрите, Ваша светлость, какой великолепный дормез у нас имеется на продажу. Очень удобен для дальних поездок. Рессоры из Москвы от самого Якова Мохова. Лак английский. Дуб французский. У нас только лучшие материалы идут на строительство карет, – расхваливал он каждый экипаж, пока я томился в ожидании хозяина двора.

Неплохой, конечно, вагончик. Вот только куда мне такая семиметровая шайтан-арба? Да и запрягать в неё необходимо минимум шестирик. А если она в грязи застрянет? Как по мне, то в дальнюю дорогу четырёхместная карета самое то, что нужно. Можно ещё рассмотреть двухместный экипаж, для разъездов по городу, но это позже.

– Вы хотели меня видеть, Ваша светлость? – оторвал меня от размышлений русый мужчина лет тридцати в коричневом сюртуке. – Иван Михайлович Фребелиус, хозяин этого каретного двора. Чем я могу Вам помочь?

– Князь Ганнибал-Пушкин, – представился я в ответ. – Любезный Иван Михайлович, меня заинтересовала карета и я готов её у вас купить, но есть несколько пожеланий, которые, надеюсь, будут вами учтены.

– Ваша Светлость, мы всегда прислушиваемся к просьбам клиентов и по мере возможности стараемся их исполнить, – заверил мужчина. – Какие дополнения Вы хотели бы внести к уже построенной карете?

Какое красивое слово "дополнение". Сразу возникла ассоциация с автосалоном. Там тоже всегда готовы поставить допоборудование.

Что я хочу видеть на новой карете? Резину хорошую? Её ещё никакую не делают, иначе колёса карет давно бы перестали обивать железом. Амортизаторы? Снова мимо, потому что даже если б они существовали, их установка потребовала бы переделки всей конструкции кареты. Печку в салон? Так мой предшественник перлом предка свою комнату обогревал, уж карету-то я как-нибудь да натоплю. Замораживающий перл я до лета сделаю. Так что необходимость в кондиционере то же отпадает. А вот холодильник в жару был бы весьма кстати.

– В ящике под сиденьем, я хотел бы видеть медный плотно закрывающийся короб, чтобы в нём можно было бы делать лёд,– кивком головы поманил я хозяина двора к карете, чтобы на месте показать свою задумку.

Иван Михайлович жестом отослал своего приказчика, а сам пошёл вслед за мной.

– Вот здесь и нужно расположить короб,– подняв сиденье, указал я на место для будущего ледника, – Желательно с двойными стенками, между которыми нужно поместить слой очень толстого войлока, примерно в дюйм толщиной, не меньше.

– Простите, Ваша Светлость, а зачем Вам это?

– Зачем нужен термос со льдом внутри? – посмотрел я на Ивана Михайловича так, словно он явную глупость спросил,– Конечно же, для хранения продуктов во время пути. Буду замораживать воду, чтобы класть на лёд то, что в жару может испортиться. Да хотя бы тот же самый квас или шампанское остужать. Можно, конечно, в термосе хранить просто охлаждённые перлом продукты, но тогда придётся регулярно проверять их сохранность.

– Простите, Ваша Светлость, но правильно ли я понимаю, что из-за этакой безделицы Вы готовы купить перл стоимостью как минимум в две таких кареты, как эта?

– Перл, несомненно, будет использоваться, но я его сформирую сам,– как можно беспечнее ответил я, и потрогал внутреннюю обивку кареты, под которой явно ощущался войлок.– С термоизоляцией насколько я понимаю всё хорошо, так что по внутренности кареты вопросов у меня нет. В крайнем случае, для обогрева можно использовать перл. Разве что неплохо бы добавить на сиденье ещё подушек.

С этими словами я вылез из кареты и с умным видом начал осматривать ходовую часть. На самом деле смотреть мне там было нечего – всё ещё в прошлый мой приезд на двор разглядел Серёга, стоило мне только обратить внимание на выбранную карету. Этому шпиону ничего не стоило залезть под карету и найти изъяны. Естественно все слабые места он мне и указал.

– Иван Михайлович, а вот этот узел надо обязательно усилить сваркой, – ткнул я в соединение, которое было собрано с помощью примитивной скобы, изготовленной не из лучшего железа.

Сразу вспомнился анекдот, в котором хозяин машины, чтобы доехать до гаража, просит в автосервисе прихватить сваркой какую-то деталь, а там уж он её намертво проволокой примотает.

– Извините, Ваша Светлость, но узел столь значительных габаритов не влезет в кузнечный горн,– принялся мужчина объяснять причины столь оригинального инженерного решения,– А пайка, к сожалению, не выдерживает нагрузок. Поэтому пришлось пойти на такой шаг.

– Можно ведь перлом на месте разогреть до температуры плавления обе железные детали и в сварочную ванну подавать такую же железную проволоку,– пояснил я свою мысль,– В конце концов, у вас есть перл Материи. Могли бы размягчить детали до состояния глины и просто слепить их между собой, создав единый целый узел.

– К сожалению, перл мне достался от покойного отца, а ему в свою очередь от деда,– вмиг погрустнел хозяин каретного дворца.– Так что я не могу использовать его во всю силу. Кстати, а откуда вы узнали про перл Материи? Неужто приказчик разболтал?

– Ваш приказчик, Иван Михайлович, вовсе не причём. Просто торцы досок на карете не обиты декоративным уголком, а скруглены. При этом даже под краской и лаком видно, что скругление это получено не шлифовкой, а так, словно кто-то натянул продольные волокна дерева на торец. Должен заметить, что смотрится очень красиво.

– Ваша правда, Ваше Сиятельство,– расцвёл от похвалы мужчина,– Торец доски это вечная болячка – хоть как изгаляйся, но всё равно вода в него попадёт, а там и вся доска начнёт портиться. Вы что-то про сварку говорили. Не могли бы более подробно объяснить.

– Проще показать, – пожал я плечами, – Если есть желание и время, могу продемонстрировать. Надеюсь, у вас найдётся не нужное железо? Ну и брезентовый фартук с нарукавниками и рукавицами не помешают.

По-моему, я хозяину каретного двор снёс все его шаблоны. В его голове никак не укладывалось, чтобы молодой князь запросто надев на себя рабочую одёжку, принялся бы трудиться. Говорят Пётр Первый и некоторые его потомки не чурались ручного труда и на токарном станке делали всяческие поделки. Но то Императоры во дворцах, а тут князь прямо перед тобой сваривает два куска железа с помощью огненного перла.

– Ваша Светлость, – рассматривал мужчина только что сваренные мной две железные полосы,– А другие металлы можно сваривать? Ту же бронзу, к примеру.

– Почему бы и нет? Только флюс нужно подобрать соответствующий.

Иван Михайлович долго шкрябал скулу, о чём-то размышляя, и наконец-то задал мне вопрос, ради которого и был затеян мой спектакль:

– Ваша Светлость, я так понял, что Вы умеете перлы делать. А какова цена перла, подобного Вашему?

– Любезный Иван Михайлович, сегодня-завтра я при всём своём желании не смогу подобный перл сформировать – мне сначала нужно соответствующий колодец найти. Ну а так, стоимость небольшого перла будет три тысячи рублей серебром.

Мужик аж крякнул, услышав цену. Из его звуков было не вполне понятно, то ли я продешевил, то ли пережал.

Нет, ну а как ты хотел, дядя? Твоя карета стоит тысячу серебром, но какая бы она добротная не была, лет через десять всё равно окажется в печке. Да и за ремонт карет ты берешь по максимуму. Пересказал мне намедни Виктор Иванович выдержку из дневника поэта, где он сетовал на то, что за починку каретники с него взяли полтысячи рублей. Я же готов изготовить артефакт, который будет давать тебе прибыль и достанется по наследству ещё и твоим внукам с правнуками. Я, можно сказать, тебе удочку продаю. Да какую там удочку. Целый невод.

Кто-то скажет, Пушкин совсем крохобор. Имеет в банке двести тысяч серебром и не может пожаловать на карету какую-то тысячу. Отвечу так – я исследую рынок. Не каждый же день мне будут встречаться богатенькие Буратино в виде Строганова. С чего бы мне упускать возможность заработать лишнюю копейку? Двести тысяч. А что двести тысяч? Умеючи их можно за пару дней в унитаз спустить, которые, кстати, здесь пока ещё отсутствуют.

В общем, остановились мы с Иваном Михайловичем на бартере. Я ему перл, а он в придачу к четырёхместной карете даёт ещё и двухместную. Вдобавок Фребелиус к двум означенным каретам даёт по комплекту зимней резины. Тьфу ты – санные полозья он даёт на каждую карету. Плюс на каждую карету двухлетняя гарантия и бесплатное техобслуживание в течение пяти лет.

И, как вишенка на торте, на обе кареты будут нанесены гербы Ганнибалов-Пушкиных.

– Только Вы уж про меня не забудьте, Ваша Светлость, – просил мужчина, провожая меня с каретного двора, – А я Ваши кареты сегодня же с продажи сниму и закажу этот…как его…термос.

С Иваном Пущиным я решил встретиться в Летнем саду, так как и от нашей и от его квартир, парк находился в минутах ходьбы. Так и ответил на его записку, что буду ждать его на берегу Карпиева пруда.

По дороге я заглянул в булочную и купил там самый большой калач. Вспомнилось, как в раннем детстве Александр с няней любили ходить в Летний сад, чтобы кормить там уток. Да, иногда долетают до меня какие-то моменты особо ярких воспоминаний, связанные с жизнью Пушкина до моего прихода в этот мир. Откуда и что берётся, не знаю. Мозг – дело тёмное, зачастую необъяснимое, но работают же у меня братские чувства к Ольге и Лёве и это факт, от которого никуда не деться.

Пришёл я несколько раньше, чем мы с приятелем договаривались, и оттого, когда Пущин меня нашёл, калач, совместными стараниями меня и птиц, уже подошёл к концу. Если что – делился я с ними по-честному. Не меньше половины птицам скормил.

Мне к тому времени взгрустнулось. Впервые сообразил, какую сладкую часть детства Царскосельский лицей вырывал у своих воспитанников. Заодно решил про себя, что моему брату такого "царскосельского счастья" точно не нужно. Чересчур уж суровое учебное заведение вышло.

Очень мне интересно, зачем Иван Пущин, внук адмирала и сын генерал-интенданта, полез в тайное сообщество заговорщиков. Он даже, как мне показалось, принял некоторое участие в пьяных претензиях Кюхельбекера, сумев ввернуть пару фраз, окончательно настроивших уже ничего не соображающего Вильгельма против меня, когда понял, что я про его подвиги догадался.

– Александр, ты уже давно здесь? – нашёл меня Пущин на лавочке, где я меланхолично докармливал уткам остатки калача.

– Не слишком, но ты не опоздал, – глянул я на своего лицейского приятеля, отметив ещё раз про себя, что форма прапорщика лейб-гвардии ему идёт куда больше, чем шла Пушкину его служебная парадка.

– Я рад, что твоя дуэль завершилась столь благополучно, и к твоей пользе, – проследил взглядом Иван, как улетел в воду последний кусок хлеба, – Наши офицеры по достоинству оценили твою меткость и уверенную руку. Думаю, теперь найдётся немного желающих бросить тебе вызов без серьёзных оснований.

– Твоими молитвами, – заметил я, сохраняя всё то же расслабленное и умиротворённое выражение лица.

Пущин было вскинулся, чтобы возразить, но тут же передумал, сообразив, что я догадываюсь про те пять копеек, которые он внёс в причины дуэли.

– Да, я обзавёлся некоторыми значительными знакомствами, – чуть помолчав, не стал ничего опровергать Пущин, – Ты просто себе не представляешь, что это за люди! Титаны!

– Угу, и каждый второй из них, если не каждый первый, состоит в масонской ложе, – повернул я голову в сторону прогулочной лодки, где лицом к нам сидела довольно милая барышня, с интересом нас разглядывающая

– Пусть даже и так, но ты это к чему? – сам не заметил Пущин, как выдал себя.

– Просто пытаюсь своим средним умишком сообразить, что может быть общего у масонов и наших крепостных? И знаешь, как по мне – так плевать масонам на наших крестьян, если они не повод для какой-то их собственной цели. Наш народ для масонов – лишь причина, чтобы получить инструменты в свои руки, и не более того. Мне кажется, таких как ты – они попросту играют.

– Какие ещё инструменты? – недовольно поморщился Иван, которого моё сравнение покоробило.

– Я не силён в музыке, но думаю, что инструменты из вас попробуют сделать самые разные, как и принято в оркестре. Одним душещипательную струну про Польшу затронут, другим в уши фаготом дунут, чтобы взыграло человеколюбие против ненавистных крепостников-извращенцев, третьим и литавр хватит, чтобы ощутить себя , хотя бы в мыслях, выше всех остальных. Этакими вершителями судеб и Истории. Оно может и сработать, если дирижёр грамотный попадётся, – зевнул я, прикрывая рот ладонью, – Извини, не выспался, да и тема для разговора у нас скучная.

– Весь Петербург про масонов шепчется, а тебе не интересно? – тут же переключился Иван на светский стиль общения, отодвигая в сторону начало нашего разговора.

– Иван Иваныч... – протянул я, обращаясь к Пущину по имени и отчеству, – Когда ты будешь знать наверняка, что за карточным столом сидят три профессиональных шулера, ты сядешь к ним четвёртым?

– Но это совсем не так...

– Так, Ваня. Именно так. Сам не заметишь, как тебя масоны с пути истинного собьют. И я вовсе не исключаю, что когда-нибудь твой демарш принесёт стране и народу больше вреда, чем пользы. Но ты будешь свято верить, что глупости совершаешь по велению собственной души, а не под влиянием кого-то со стороны. И всё благодаря вашим спорам и понемногу внушаемой тебе вере в то, что ты – один из тех, кто на самом деле радеет за народ. Жаль вот, что это не совсем верно.

– Ты сейчас злишься из-за того, что сам не оказался среди этих достойных людей. Они же не только за лучшую жизнь ратуют, но и в карьерном росте помощь оказывают, и не только советами.

– Хочу тебя огорчить. В карьере я не заинтересован. Более того, три дня назад со службы уволился.

– Врёшь!

– Могу на кресте поклясться, – усмехнулся я в ответ, напомнив Ивану нашу самую страшную клятву времён обучения в лицее.

– И что? Куда ты теперь? Я понимаю, что ты князем стал, – призадумался было приятель, но ненадолго, – Француз, – через несколько секунд обратился ко мне Пущин по лицейскому прозвищу, весело скалясь, – Ты никак себе невесту богатую нашёл? Или мы тебя Тигром за быстроту ума зря прозывали? Решил свой новый титул на богатое приданое поменять? Гениальное решение! Богатейшие купцы и фабриканты не поскупятся изрядно мошной тряхнуть, лишь бы с князем породниться. А невеста-то хоть симпатичная или так себе подарок, пудов с пять-шесть?

– Бери больше, – не преминул я пошутить над "догадливым" приятелем, – Как бы не все десять, – искренне насладился я размером его выпученных глаз, и лишь спустя полминуты признался, – Но это шутка была. Жениться на приданом я не собирался и не собираюсь. По крайней мере в ближайшие лет пять - шесть, а то и больше. Приезжали уже к нам в имение невесты. Вроде и молодые совсем, и на вид – скромней некуда, а на деле – вполне себе опытные девицы оказались, – не стал я раскрывать источника своей осведомлённости, оставив это дело воображению Пущина.

– Ты ещё про Петербург не всё знаешь! Тут тебе не провинция. Свобода нравов такая, что не передать. Да что я рассказываю. Сам сходи на любой маскарад хотя бы раз, а ближе к концу вечера попробуй найти хоть одну не занятую беседку или комнату, – с восторгом переключился приятель на ту тему, которая сейчас, по молодости лет, волнует его куда как больше, чем всё остальное вместе взятое, – Меня тут в один салон пообещали ввести, – сбавил он голос до полушёпота, – Говорят, там иногда такое случается, что Содом и Гоммора от зависти умрут.

– Дерзай, друг мой, и готовься со всем смирением превозмогать, если дня через три заметишь проявления нечаянной любви после маскарада, – с усмешкой напутствовал я его устремления.

– В каком смысле? – чуть поменялся в лице Иван Иванович, куда-то разом растеряв весь свой восторг.

– Эскулапы, сволочи, совсем не щадят чувства дворян, когда к ним с дурной болезнью приходишь, – поделился я с приятелем вовсе не своими личными воспоминаниями, но так, чтобы он это воспринял, как данность.

– Может, ещё какой совет полезный дашь? – с интересом посмотрел Пущин на меня, пока ещё не до конца доверяя всему мной сказанному.

– Не торопись жить, Иван Иваныч. Дождись, когда я на ноги твёрдо встану. Сейчас любые мои слова, пока они делом не подкреплены, такой же пустой звук, как те, что вы на своих тайных собраниях несёте. Обещаю, как только мне будет что показать, я тебя позову. Но и ты пообещай приехать.

– Обещаю, – ответил Пущин, дав мне надежду, что своего самого верного лицейского друга мой Пушкин не потерял.

Глава 5

Никак не ожидал, что какое-то платье с жилеткой могут произвести такой фурор, да ещё в самом ателье. Ну, сшили уже известную модель из другой ткани, но орать зачем? Причём громче всех вопила сама хозяйка ателье, Екатерина Пантелеймоновна:

– Какой у Вас изысканный вкус и чутьё модельера, Ваше Сиятельство,– почти кричала женщина, рассматривая Ольгу в обнове,– Кто бы мог подумать, что летнее домашнее платье для чая можно пошить так, что в нём не стыдно появиться на приёме у Его Императорского Величества.

– Вы недалеки от истины, сударыня, – усмехнулся я, выписывая чек на оплату наряда, – Нас с сестрой и правда ждёт приём, только у матушки Его Величества Марии Фёдоровны.

– Простите за назойливость, Ваша Светлость, – потупила глаза женщина. – Но если Её Величество положительно оценит наряд Вашей сестры, не могли бы Вы как-то известить меня об этом? Неважно как – короткой ли запиской с нарочным или парой строк в письме на этот адрес.

– Приём ещё не состоялся, а Вы уже шкуру медведя делите? – не переставая улыбаться, протянул я Екатерине Пантелеймоновне чек, – Ничего не гарантирую, но обещаю подумать. Впрочем, мне кажется, что мы ещё не раз обратимся в Ваше ателье – скорость пошива и качество меня откровенно порадовали.

– Скажи ей, чтобы немецкие и австро-венгерские журналы мод выписала. Они, как и французские, с выкройками идут, – подсказала мне Лариса, – После войны с Наполеоном германофилов полно развелось. Глядишь, из этой когорты клиенты добавятся на фоне угасания интереса к Франции. Но это будет недолго. Так что пусть ловит момент.

Не имея более никаких препятствий для визита к Императрице, оставалось только добиться этой самой встречи. Для этого из ателье мы с сестрой проехали до Зимнего Дворца, и в Канцелярии Её Величества я оставил у секретаря прошение о скорейшем приёме. Само собой я не знал, как быстро будет рассмотрена моя просьба, но если подумать, то деньги ведь не мне нужны, а Марии Фёдоровне. Пусть канцелярия работает и фельдъегерская служба ей в помощь.

– Саша, а на чём ты собрался в Павловское ехать? – вспомнила Ольга, когда мы по Воскресенскому проспекту проезжали перекресток со Средней Мещанской улицей, где я выбирал карету. – Можно, наверное, и на нашем экипаже ехать, но боюсь, лошади не осилят шестьдесят вёрст в оба конца.

– Ничего страшного. Возьмём лихача на день,– успокоил я сестру. – На Калинкинской площади биржа извозчиков. Там любой экипаж можно выбрать.

На самом деле в Санкт-Петербурге не так уж и сложно найти экипаж на любой вкус и кошелёк. Как и в моём времени у пассажира всегда есть выбор – либо эконом-вариант, либо престиж.

Самые доступные и дешёвые извозчики – это ваньки. Они не околачиваются на специальных стоянках-биржах, как их более дорогостоящие конкуренты лихачи, а сами колесят по улицам, вылавливая клиентов. Летом экипажем у ваньки чаще всего взятые в аренду простые дрожки, да зимние сани, привезённые им из деревни. Впрочем, и сам извозчик зачастую был деревенский, как и его лошадёнка, взятая из-под сохи. За сколько ванька повезёт по городу? А как договоришься. С прилично одетого человека иной извозчик полтинник запросит, а с бедной кухаркой из крестьянок или мещанином может и вовсе всего лишь за гривенник сговориться.

Совсем другое дело лихач. У того и лошади на загляденье, и экипаж на солнце блестит. Если сани, то обязательно резные да покрытые лаком, с плетёным задком и медвежьей полстью, то бишь медвежьей шкурой, чтобы в морозы в неё кутаться. Если же коляска или карета, то самые шикарные и поистине для барской езды. Лихач обычно стоит на бирже или около своего угла и меньше, чем за рубль может и не повезти. Обычно таких извозчиков нанимают на день, а порой и ночь. Средний ценник в день за карету четвёркою двадцать рублей ассигнациями.

Так что я не очень переживал за транспорт до Павловского и обратно. Как и говорил сестре, на Калинкинской площади лихачей пруд пруди, а от нашего дома до этой стоянки экипажей пять минут ходьбы. Я не гордый, мне не трудно пройти полверсты, в отличие от некоторых дворян, которым гонор не позволяет пешком сходить даже к соседу через дорогу.

– Саша, Ольга, где вы были? – встретил нас Лёва в дверях. – Я устал вас ждать.

– Что-то случилось, Лев Сергеевич? – с тревогой в голосе спросила сестра.

– Проходите к Саше. Сейчас всё узнаете, – заговорщицки ответил брат и умчался в сторону моей комнаты.

– Стихи он новые сочинил,– пояснила мне по пути Алёна Вадимовна,– Как с пансиона пришёл, так из комнаты не выходил. Не одну строку переписал. О чём написано не скажу – сам сейчас всё услышишь.

И правда, стоило нам с сестрой войти в комнату, как брат взял с моего стола лист бумаги начал вслух читать:

- Река, как время, неподвластна - Уносит свои воды вдаль. - Уходят годы, жизнь прекрасна - Лишь расставания печаль - Порой бередит наши души - И каждый поворот реки, - Как измененья линий судеб, - Как лист, теченью вопреки - Гонимый ветром своенравно - Не зная, где найдёт приют. - Летит себе чрез реку плавно. - Его друзья не предают.

– Это тебе навеяла моя дуэль с Кюхлей? – посмотрел я на брата. – Лёва, порой люди совершают глупости, за которые им потом стыдно. Думаю, и Вилли сейчас о многом сожалеет, но я не считаю его предателем. Да порой он ведёт себя невыносимо, но такой уж он есть. Послушай, Лёва, а у тебя нет стихов менее философских и повеселее? Мы сегодня с Ольгой такое дело провернули и поэтому хочется услышать чего-то такого лёгкого и беззаботного.

– Сейчас, – умчался брат, почти тот час же вернулся со своей тетрадью и начал её перелистывать, – Вот. Недавно сочинил. Слушайте:

О! Чу! С утра было виденье.

С Невы в тумане шум умолк

В окно я глянул на мгновенье

А там стоит косматый волк!

Ужасен, зубья так и скалит

Когтя с охотой низ окна

Я проморгался – Ринг шакалит

Изображая кошмар сна.

– Ну, рассмешил, брат, – утирая слёзы, только и мог я выдавить из себя, как в комнату примчался щенок.

– И ты здесь, Рингер? – вновь зашёлся я смехом,– Услышал, что про тебя речь идёт и решил проверить?

– У меня тоже кое-что есть, – заявила, отсмеявшись, Ольга и вышла из моей комнаты, чтобы через минуту вернуться с листом картона в руке.

– Вот. Тоже, как ты говоришь, навеяло, – протянула сестра мне рисунок.

На переднем плане акварелью были изображены мы с Кюхлей, целящиеся друг в друга из дуэльных пистолетов. Между нами на фоне покосившейся деревянной часовни стояли Дельвиг, Пущин и доктор, а рядом в плечо Бакунина лицом упёрся Корсаков.

Странно, осину с вороньём я хорошо помню, а часовню не приметил.

– А что скособоченное строение означает? – поинтересовался я у Ольги.

– Все мы под Богом ходим, – пояснила сестра. – И если всех крестят под крестами, то не каждому после смерти суждено лечь под них на отпевание.

– Если краски и картон кончатся, дай мне знать, – попросил я Ольгу, разглядывая рисунок, – У тебя определённо талант. Так верно выражение лиц передать – то дорогого стоит.

** ** **

Павловский дворец не самый большой из мной увиденных, но пожалуй, один из самых ухоженных, так как Императрицей, немкой по рождению, он поддерживается в образцовом состоянии. За ворота, во внутренний двор нашего извозчика не пропустили, так что пришлось нам с сестрой топать до дверей пешком.

Наверняка, не сообрази я вовремя, и не обратись к бабушке за советом, меня бы охрана и в ворота не впустила, невзирая на мой новый титул, а так, посетил секретаря Императрицы в Зимнем дворце, и ву-а-ля, через три дня получил приглашение на "короткую беседу вместе с сестрой".

Заинтересовать Императрицу было несложно, пара намёков на наше соглашение и обещание преподнести ей приятный сюрприз. И никаких деталей! Сообщил лишь, что с собой собираюсь привезти сестру, "чтобы в дальнейшем безотлагательно и со всем тщанием и прилежанием исполнять взятые на себя обязательства". Великий русский канцелярский язык – вроде всё сказано, но попробуй разберись, что именно! Умеет чиновничья братия порой такое завернуть, что впору просить перевести с русского на русский, чтобы понять, что же они хотели сказать.

Вот и я пошёл по тому же пути. Императрица – прежде всего женщина, а дамам свойственно любопытство. И это сработало!

В довольно минималистски обставленной гостиной нас продержали недолго, всего-то полчаса. За это время важный дворецкий через одного из слуг вызвал другого, через кого и передал о нашем прибытии.

Куда уж тот ходил, непонятно, но он явно не слишком торопился, справедливо рассудив, что ему же и придётся нас провожать, так что набегаться он успеет.

Так оно и вышло. Мы прошли дворец насквозь, ведомые нашим провожатым, и из внешнего двора попали в замечательный парк, с полноводным каналом и красивыми каменными мостками над ним. Там слуга не остановился, более того, чуть добавив хода он повёл нас через один из мостиков за канал, по отлично устроенной каменной дорожке. Я, издалека узрев изящную ротонду со множеством колонн, хотел было указать на неё сестре, но тут слуга резко сменил направление и мы свернули вовсе в другую сторону.

– Огород! – с изумлением выдохнула Ольга, когда мы вышли из-за зарослей кустов роз на обширную поляну, где десятки, а то и сотни грядок выстроились в безупречном порядке, как гвардейцы на плацу, – Я что, шила платье для огорода?!

Хм, ну так-то, да. Огород. Кочаны капусты, самого разного цвета и величины, растущие на множестве грядок, с цветами никак не перепутаешь.

– Её Императорское Величество давний и признанный селекционер, – снизошёл до нас провожатый, – А здесь собраны не только лучшие европейские образцы, но и итоги её многолетних трудов.

Мария Фёдоровна нашлась в неприметной беседке, сделанной из дерева и укрытой в зарослях акаций. При ней были четыре дамы, и если бы не Знаки на их повседневных платьях, я никогда бы не признал в них фрейлин столь высокой особы.

Двое из них, явно со знанием дела, обдирали листья с двух разных кочанов, а остальные с интересом следили за процессом. Тут же стояли обычные весы, с набором чугунных гирек, а чуть в стороне был расположен изящный стол с шестью креслами.

– Проходите ближе, Александр Сергеевич, – махнула рукой Императрица, предлагая мне зайти внутрь беседки.

– Моя сестра – Ольга Сергеевна Пушкина, – не повёлся я на индивидуальное приглашение, которое должно было оставить Ольгу за порогом, и представил заробевшую сестрёнку пред очи Императрицы, чуть ли не силой при этом вытягивая её за руку из-за своей спины.

– Похожа она на вас... ээ ... Очень похожа, – посмотрела Мария Фёдоровна на сестру, и кажется, нечеловеческим усилием воли сумела проглотить слова: – "к сожалению", которые прямо чудом не сорвались у неё с языка, – А как вы одеты интересно! – Тут же переключилась она на нейтральную тему, обращаясь к Ольге, – Что за модистка вам такое порекомендовала?

– Ваше Величество, платье мне сшито по моделям, подсказанным братом. Он и ткани выбирал, и цвета, – присела сестра в книксене, отвечая, как мы с ней и договаривались.

– Александр Сергеевич? – вскинула брови Императрица, обозначая вопрос.

– Должны же мы, хоть иногда, быть застрельщиками моды, а не плестись вслед за французами. А то мне иногда мне кажется, что это не они, а мы войну проиграли, – пожал я в ответ плечами, – Патриотизм штука сложная, иногда даже не поймёшь, из каких мелочей он складывается, – добавил я, словно между делом, но Императрица прищурилась, и похоже, прекрасно меня поняла, что и подтвердила едва заметным кивком головы.

– Ольга Сергеевна, не могли бы вы моим фрейлинам тщательней показаться. Пусть они ваш наряд досконально изучат, и мне потом своё мнение выскажут, но не здесь, – чуть поморщилась она, поведя глазами, – Тут у нас освещение явно недостаточное. А вот на улице вам будет в самый раз. Потом возвращайтесь к нам на чай. Я вас позову, – технично послала Мария Фёдоровна всех в огород, чтобы не мешали нам разговаривать.

– Итак, Александр Сергеевич, зачем вы искали со мной встречи?

– Собственно вот, Ваше Величество, не знал, как мне правильней поступить, оттого и напросился на встречу, – достал я из внутреннего кармана незапечатанный конверт с чеком на пятьдесят восемь тысяч восемьсот рублей ассигнациями и протянул ей.

Всё по-честному. Копейка в копейку. Двести восемьдесят тысяч серебром на день платежа составили один миллион сто семьдесят шесть тысяч в переводе на ассигнации. За рубль серебра в тот день давали четыре рубля двадцать копеек. По этому курсу Строганов со мной и рассчитался чеком.

Возражать против ассигнаций я не стал. Скоро конец года. Когда придёт пора выплачивать налоги, дворяне кинутся скупать ассигнации, которых у меня вдоволь. Ценность ассигнаций поползёт наверх и мне останется всего лишь дождаться курса в три рубля сорок копеек, чтобы с лихвой перекрыть все свои потери от выплаты налогов и обещанных отчислений Императрице, обратив их обратно в серебро.

Обычная валютная спекуляция. В своём мире я такие проводил иногда не по разу в день. Здесь так часто не получится, но и дельта в разы шире.

Времени на рассуждения у меня было достаточно. Мария Фёдоровна внимательно прочитала чек, потёрла висок, а затем, отложив в сторону конверт, изучила весь чек ещё раз сверху донизу.

Мои аплодисменты её немецкой педантичности!

– Александр Сергеевич, всё как-то к слову не приходилось, чтобы поинтересоваться – а что это у вас в руках такое странное? – спросила Императрица пусть и порозовев щёчками, но вовсе не о том, на что я готов бы был влёт ответить, если бы был всё тем же Пушкиным.

– Вы про шляпу? – изобразил я пару изысканных взмахов рукой, имитируя с её помощью почтительные поклоны в стиле испанских кабальеро, – Тут мой цилиндр виной. Его ветром сдуло, едва успел догнать, пока он в Фонтанку чуть было не упал. Пришлось вот такой головной убор придумать.

– Мне нравится, – оценила Императрица мои экзерциссы со шляпой, – А это откуда? – указала она взглядом на чек, который лежал перед ней на столе.

– Уникальный перл для графа Строганова удалось сформировать. Чудо из чудес, да и только! А стране польза-то какая! – зашёлся я в наигранном восторге под насмешливым взглядом Императрицы.

– И какая же польза стране? – не погнушалась она моей подсказкой.

– Допустим, если графа Строганова сделать флигель-адъютантом, и случайно дать знать государю и графу Аракчееву, что Строганов может теперь выделывать лучшие в мире артиллерийские стволы... – прервался я, якобы, чтобы отдышаться и выпить глоток воды.

– То мы их троих до лета не увидим, пока не наиграются, – словно сама про себя продолжила Мария Фёдоровна, – Но это их, мужские дела, – тут же поправилась она, встряхнувшись, словно кошка после сна, – Сестру вы для чего мне показали?

– Я скоро уеду. Попытаюсь обосноваться в Псковской губернии, где у меня есть неплохой задел по найденным колодцам, – не стал я скрывать очевидное, что всплывёт при первой же проверке, – Не скажу, что я сейчас сильно при деньгах, но далеко не нищий. Так что попробую поискать себе земельные угодья побольше. Сами понимаете, для чего. Сейчас дворяне много поместий заложили, а выплачивать проценты уже не могут. Так что, подыщу себе что-нибудь из выморочных земель, или из тех, что под малый залог ушли в пользу того же банка или Опекунского совета. Глядишь, чего и смогу купить.

– А если часть земель на озёра и болота придётся? Такие вас устроят?

– Смотря какая часть и сколько земель, – осторожно заметил я, не совсем понимая о чём речь.

– После поговорим. Сейчас я и сама не знаю, но вроде там много должно быть. Вы пройдитесь-ка пока, Александр Сергеевич, с Елизаветой Егоровной по моим огородам, а я с вашей сестрой тет-а-тет поговорю, – отправила меня Императрица жестом веера, только что поднятого ей со стола.

– Держись, Ольга! Сама Императрица сейчас проведёт твой экзамен! – мысленно пожелал я сестре удачи, подхватывая по пути молодую миловидную фрейлину, которая не смогла скрыть мимолётной гримаски перед коллегами, показывая, как же я ей не симпатичен.