Князь Никитин-Крымский из Афгана

Глава 1

Пролог.

Два советских офицера-десантника сидят на лавочке, в тени стены крепости, в ста метрах от входа в резиденцию Бабрака Кармаля. Один- высокий, худощавый, командир второго батальона, чьи бойцы охраняют крепость в центре Кабула, где находится глава Афганистана (вернее - "руководящей" партии) Бабрак Кармаль - Коля Бобров в простонародье.

А второй - невысокий, весь такой "пружинистый", как на шарнирах, живчик - зам. комбата, наш главный герой гв. майор Виктор Никитин. Последнее время он не "вылезал" из сопровождения колонн, эти несколько месяцев была "очередь" 317-го полка сопровождать.

- Витя, это по твою душу, кажется, к Мальцеву.- Сказал комбат, глядя на бегущего по августовской жарище, посыльного по штабу.

- Эх, черт побери, накрылась баня сегодня. говорил же Мальцев, нач. штаба полка, что потащим что-то на Гардез, на днях. Хоть бы раз через долбанную Мухамедку без духовского обстрела проехали ... Заказник там у этих сволочей.

- Да ладно, не ворчи Витя, получишь задачу и - ко мне. Еще за одной "Красной Звездой" сходишь , а там и в Союз чз пару месяцев.

- Ага, чз пару ... это еще как "заменщик" прилетит. Но вроде эта "колонна" последняя у нашего полка, следующую уже 357-й - поведет. Вот еще бы танки убрали, можно было бы на поганых местах скорость подкидывать.

- Товарищ майор, вас НШ вызывает! - начал с ходу, запыхавшийся посыльный.

- Да понял, понял, иду.

Никитин резво поднялся и двинул за развернувшимся посыльным.

- Разрешите войти товарищ гвардии подполковник?

- А, Никитин! Давай, входи быстрей, не напускай жару, а то "кондер" чего то плохо охлаждает. В общем так - завтра, в 4.00, на въезде в "дивизию", на аэродроме, подхватываешь колонну из 18-ти грузовых Камазов и два "наливника" и ведешь их на Гардез. За Мухаммедкой тебя встретят из гардезской ДШБ, им передаешь, осмотр, ну и т.д., как обычно и - назад. Иди к ПНШ ( майор Очеретяный) и в Оперативный с секреткой (нач. - прапорщик Простаков, в простонародье - Петрович) , их "волну" и позывные возьмёшь, тебя там ждут, ну ты знаешь. Давай, удачи!

- Спасибо, товарищ подполковник! Разрешите идти?

- Двигай, ни пуха тебе!

- К черту. - Пробормотал под нос себе майор, выходя из кабинета.

Кабул. Подьезд к аэродрому. 4.00 по местному времени.

Колонна из двух Т-55, 6-ти БМП-2, 2-х БТР-70 и "Чайки", командно-штабной машины на базе БТР-60ПБ стоит и ждет подъезжающие Камазы и "наливники".

- Черт бы их побрал, опять "зажигалки" .. - бурчит боец, сидящий на "Чайке".

- Отставить гундеть, Ванаг! - пихает его молодой взводный.- Давай, бегом к Жищенко и предупреди- будет опять "щелкать" своим ... , я его вместо "пупса" свадебного привяжу впереди БТРа и будет он духовские пули собирать по дороге!

- Слушаюсь! Есть напинать жопу этому мелкому дурачку! - захохотал веселый латыш и, спрыгнув с машины, рванул в указанном направлении.

- Давай Саша, проверь еще раз всех своих. Какая-то гадость нас ждет, смотри внимательно.

Это уже подошел Никитин, к смотрящему на карту взводному.

А вообще, Никитин был известен всему полку, да и многим офицерам в дивизии, тем что обладал удивительной "чуйкой" на возможные неприятности в боевых действиях.

Если он говорил, рассматривая карту и ставя задачу подчиненным, что "тут нас будут ..." в смысле - обстреливать, то так оно и было в дальнейшем. Если он говорил что "вот тут будет засада", то можно было не кривя душой вызывать "вертушки" и наводить их на эту точку - там на 99% сидели в засаде "духи".

- Слушаюсь товарищ майор! - И взводный, спрыгнув с БТРа, скомандовав построение возле машин.

Спустя 5 часов. Спуск в долину кишлака Мухамед-Ага.

Майор Никитин, видя плотный туман перед спуском, командует старшим машин по колонне - "максимальное внимание !"

Спуск в долину и, затем, аккуратное движение, в изматывающем напряжении, проходят нормально, без обычного обстрела в этом месте. Выйдя из тумана, ротный, следующий на второй, за "головной" БМП-2, вдруг увидел ...

Нет, старший лейтенант Гордиевич, изучивший уже эту дорогу так, что и во сне все помнит, увидел то что тут нет и быть не может !!!

- Товарищ майор! - заорал он по связи, придя чз секунд десять в себя,- тут такого не было!!!

- Что там у тебя?! Ты чего это? Забыл как разговаривать? Это что тебе - ЗАС ???

*ЗАС - это засекречивающая аппаратура связи. Во время боевых действий в войсках жесткое правило - обращаться только по позывным.

- Проедем кишлак и - колонна стоп! - Как понял?

- Я "сахар-62", вас понял! - Ответил ротный и еще раз попытался собрать мозг "в кучу".

Проехав с километр от границы тумана, ротный дал команду "колонна - стоп!".

Через минут десять - подлетает БТР с Никитиным на броне.

- Саша, а что это?! - Это куда мы заехали??? - Что это за степь, прям как у меня, на родине - в Крыму ... где кишлак ? Тут, судя по скорости движения, должны быть вон там - три наших подбитых и сгоревших танка ...

- Вот и я об этом, товарищ майор ...

- И потом, что это за дорога , где мы на грунтовку выскочили ?! Это какой-то "абзац" ...

- Так, передай по колонне - командиры взводов, ко мне! Старшего от сопровождаемых - тоже. Выставить боевое охранение! Максимум внимания!!! Максимум, мать его ... !!!

Десять минут спустя. там же, в непонятной местности. Старший колонны майор Никитин.

- Так, похоже мы "провалились" в какую-то непонятку. Для начала нужно определиться - куда мы попали.

- Костяев, что там со связью?

- Тишина в эфире, как будто все перемерли, товарищ майор. Только помехи небольшие, обычные, в эфире. И все.

-Ясно. Пусть твои гаврики не вылазят из "Чайки", пока не дадут связь. Только хоть кого услышат, хоть радио какое поймают - бегом ко мне. Занимайся.

- Есть! - и, развернувшись, старлей рванул к машине.

- Товарищ майор, вас голова, на связи.- Высунулся оператор со шнуром-удлинителем от радиостанции.

- Слушаю "сахар 64".

- "Сахар 64", тут к нам какая то конница скачет ...

- Чего ?! Вы что там, "курнули" что ли? Какая еще "конница" ?! Духи, как Будённый атаку пошли на вас? Если что я вас вместо коней запрягу в Камазы сейчас. Мигом поймете ситуацию.

- Никак нет, товарищ майор, на самом деле - всадники. И много.

- А ну живо разворачивайтесь и к колоне!!!

Через пару минут, стоявшая столбом пылища и грохот гусениц БМП-2, показали что приказ выполняется.

Лихо тормознув возле замкомбата и стоявших возле него офицеров, вылезший из люка командир машины, сержант, показал пальцем назад и возбужденно прокричал:

- Вон они, скачут за нами!

Никитин: - К бою! Без команды огонь не открывать, передать по колонне!. А сам, взяв автомат на локоть и поправив "броник", спрыгнул с БТРа.

А навстречу, подняв тучу пыли, и в самом деле летел большой отряд конников с пиками наперевес. Бородатые и в папахах.

- Е-мое, никак казаки?! Откуда? Какие тут .. - Пробормотал майор себе под нос.

Он отошел от машины и, подняв автомат повыше, стал размахивать им из стороны в сторону.

Резко осадив лошадей, охватывая колонну по сторонам, эти "казаки" таращились на машины и пытались успокоить разгоряченных животных.

Из этого отряда выехал бородатый детина и заорал, причем на русском языке: "- Кто такие будете?"

- Майор Никитин! - и, начиная кое-что подозревать, добавил: - С кем имею честь?

- Урядник Сирота! Дежурная сотня, занимаемся охраной и досмотром. Татары, ваш бродь, торгуют харчами с вражиной. Ну мы их и того ...

- Все ясно.. Жуть какая ... - Пробормотал Никитин под нос.

- Так, урядник, мы немного заблудились, оставь пару человек - сопроводить нас к штабу. Самых смелых. Чтоб нашей секретных машин не испугались, их грохота.

- Слушаюсь вашбродь! У нас трУсов нет! Сам сопровожу.

И обернувшись, распорядился.

Через пару минут сотня умчалась дальше, оставив двоих. Они, спешившись, стали крутить цигарки, с интересом разглядывая чудо дивное.

- Так, передать по колоне - общее построение возле головной машины через пять минут, распорядился майор, вернувшись к головной машине.

Глава 2

Мост

Колонна двигалась третьи сутки.

Никитин сидел на люке БТРа, вжавшись спиной в бронелист, и смотрел на бескрайнюю степь. Третьи сутки он пытался привыкнуть к мысли, что Афганистана больше нет. Что 1984 года больше нет. Что он, гвардии майор, замкомбата 317-го гвардейского парашютно-десантного полка, ведет свою роту… в Крымскую войну.

Восемнадцать Камазов, два наливника, шесть БМП-2, два БТР-70, «Чайка» и два танка Т-55 — вся эта армада ползла по грунтовкам к Севастополю. Казаки из встречной сотни вызвались сопровождать «диковинное войско» — урядник Сирота, тот самый бородач, что первый вышел к колонне, выделил полусотню для охраны и связи.

— Товарищ майор, — в наушнике зашуршал голос старшего лейтенанта Гордиевича, командира головной БМП. — Казаки сигналят. Впереди что-то.

Никитин поднес бинокль к глазам. Метрах в трехстах впереди колонны маячили двое конных. Один из них отчаянно махал рукой, второй уже развернул лошадь и скакал обратно.

— Тормозим, — скомандовал Никитин. — «Сахар 62», остановка. Выясни.

Колонна замерла — за три дня водители наловчились работать как единый организм. Двигатели чихали и остывали, где-то сзади уже орал прапорщик Гмыря, по обыкновению матеря нерадивых механиков.

Казак подлетел к головной машине, лихо осадил коня. Конь, уже привыкший за три дня к рычащим железным чудищам, остановился послушно, только косил глазом.

— Вашбродь! — заорал казак, заметив Никитина. — Там обоз впереди! Раненых везут!

Никитин спрыгнул с брони, подошел ближе:

— Чей обоз?

— Так вон оттуда, вашбродь! — махнувший рукой "куда то туда" казак был молодой, конопатый, с жиденькими усиками. — Из-под Евпатории! Там, сказывают, вражина высаживается — англичане, французы, турки всякие. Наши к Севастополю отходят, а раненых в обозах везут. А тут мост на речушке проломился! Тяжелые телеги не проходят, а вброд не пускает — глубоко. Стоят на том берегу вторые сутки, ждут, пока починят. А чинить некому — саперы все при армии остались.

Никитин выругался про себя.

Евпатория. Высадка. Значит, союзники уже на берегу. Значит, скоро будет сражение — он помнил из истории: первое крупное столкновение произойдет на реке Альме. Но Альма будет позже. Сейчас главное — успеть в Севастополь, предупредить адмиралов, показать, на что способна его рота.

А пока — раненые. Люди, которые нуждаются в помощи.

— Гмырю ко мне! — рявкнул Никитин.

Прапорщик Гмыря, Николай Николаевич, "в народе" просто - Николаич, легендарная личность, способная починить все что угодно — от трофейного «калаша» до сгоревшего БТРа, — появился через минуту, вытирая руки промасленной ветошью.

— Слушаю, товарищ майор.

— Николаич, там мост впереди. Деревянный, проломился. Тяжесть не держит. Сможешь починить?

Гмыря посмотрел на Никитина так, будто майор спросил, умеет ли он дышать.

— Товарищ майор, я, если надо, из говна и палок мост соберу. А тут, говорите, деревянный? Нужный инструмент есть, тросы есть. Часа за два управлюсь, ежели помощников дадите.

— Даю. — Никитин повернулся к казаку. — Веди к мосту. Пешком пойдем, без техники, чтоб лошадей не пугать. Колонна здесь подождет.

Казак кивнул и развернул коня.

Никитин оглядел строй. Бойцы повысыпали из машин, разминались после многочасового сидения в духоте. Майор высмотрел в толпе старшину Селезнева, ротного санинструктора:

— Селезнев! Ко мне!

Старшина подбежал с той особой аккуратностью, которая отличает людей, привыкших иметь дело с ранами и смертью. Лет двадцати пяти, круглолицый, с умными спокойными глазами, в мирной жизни он работал фельдшером на скорой в Саратове. В Афгане за полгода насмотрелся такого, что хватило бы на три жизни.

— Слушаю, товарищ майор.

— Селезнев, там раненые. Много. На том берегу застряли. Мы идем помогать. Бери свой ящик, все, что есть. И… — Никитин понизил голос. — Там медицина, сам понимаешь, без антибиотиков, без нормального обезболивания. Может, успеем кого-то спасти.

Селезнев кивнул. За три дня эта странная реальность успела уложиться в его голове: Крым, 1854 год, война с англо-французами, Севастополь впереди. И раненые, которым не помочь — умрут.

— Разрешите взять Морозову? — спросил он. — Она в гражданке медсестрой работала. Руки легкие.

Морозова — единственная женщина в роте. Ефрейтор, связистка, но в Афгане, где каждый на счету, девушкам приходилось уметь все.

— Бери. И еще двоих помощников — носилки таскать. Гмыря со своими саперами отдельно пойдет, мост чинить. Остальные — ждать здесь, охранение.

Через пятнадцать минут группа из двенадцати человек — Гмыря с тремя саперами, груженными инструментом и сварочным аппаратом, Селезнев с Морозовой и двумя санитарами, сам Никитин и трое автоматчиков для прикрытия — двинулась к мосту пешком.

Казак вел их через степь короткой тропой. Шли быстро, молча. Воздух пах полынью и морем.

Мост показался внезапно: за очередным холмом степь обрывалась вниз, к речке, и там, на фоне воды, темнела куча телег, людей, лошадей.

Река как река, метров пятнадцать шириной, с илистыми берегами, поросшая камышом. Мост — старый, деревянный, на сваях — горбатился посередине: два пролета просели, доски проломились, образовав дыру, в которую могла провалиться телега.

На этом берегу — никого. На том — столпотворение.

Телеги стояли вповалку, как попало: крестьянские подводы, армейские фуры, даже пара офицерских бричек. Лошади, понурые, измученные, стояли с опущенными головами, некоторые лежали. Вокруг телег — люди. Солдаты в измятых мундирах, с замотанными головами, на костылях, сидящие прямо на земле. Женщины в платках, дети.

И крик.

Даже отсюда, с этого берега, Никитин услышал крик. Не боевой, не яростный — крик боли. Много голосов сливались в один протяжный, тоскливый вой, от которого у майора, прошедшего Афган и видавшего всякое, свело скулы.

— Господи, — выдохнул кто-то сзади. Кажется, Морозова.

Никитин обернулся. Его бойцы — десантники, прошедшие через засады, обстрелы, потери — стояли бледные. Они смотрели на этот обоз, на эти телеги, на этих людей в форме полуторавековой давности, и не могли поверить.

Здесь не было медикаментов. Не было санитарной авиации. Не было даже нормальных перевязочных материалов.

— Гмыря, — сказал Никитин жестко. — Мост. Работай.

Гмыря тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и скомандовал своим:

— Саперы, за мной!

Они побежали к мосту, перебираясь через пролом, перетаскивая инструмент.

Никитин повернулся к Селезневу:

— Старшина. Там люди умирают. Иди.

Селезнев кивнул. Лицо его стало спокойным и сосредоточенным.

— Морозова, ящик неси. Ребята, носилки возьмите. — Он посмотрел на Никитина. — Товарищ майор, там может быть такое…

— Знаю. Пошли.

Переправа через проломленный мост была делом поганым. Доски шатались, под ногами, в дыру, была видна темная вода. Но перебрались быстро — бойцы помогали друг другу.

На том берегу их встретил запах.

Никитин нюхал многое. Но здесь пахло безнадежностью.

Раненые лежали прямо на земле, в пыли, в соломе. У многих не было перевязок вообще — просто тряпки, намотанные поверх ран, пропитанные гноем и сукровицей. Мухи облепляли открытые раны, и никто их не отгонял.

Женщины ходили между ранеными с кружками воды. Девчонка лет двенадцати держала за руку молодого унтера, который бредил.

Никитин заставил себя смотреть прямо.

— Где старший? — спросил он.

Солдат с перевязанной головой поднял мутные глаза, уставился на странную форму, на автомат и махнул рукой куда-то в центр обоза:

— Барыня там. Лечит.

Никитин пошел в указанном направлении.

И увидел ее.

Женщина в сером холщовом платье, с засученными по локоть рукавами, стояла на коленях возле телеги, на которой лежал солдат. Солдат был без сознания, бледный. Женщина промывала его рану — страшную, рваную, на плече — водой из кружки и пыталась наложить повязку из куска чистой холстины.

Рядом с ней суетились две девушки в таких же простых платьях.

— Екатерина Михайловна! — подбежал к женщине казак, тот самый, что сопровождал группу. — Тут люди пришли! Помогать будут!

Женщина подняла голову.

Никитин ожидал увидеть усталое, изможденное лицо. Но лицо, которое на него посмотрело, было другим. Красивое, тонкое, благородное — даже сейчас, в пыли, в грязи, с темными кругами под глазами. И глаза — большие, серые, смотрели прямо, без тени страха.

Екатерина Бакунина.

Никитин знал это имя. Сестра милосердия, ассистентка самого Пирогова, аристократка, бросившая светскую жизнь ради войны. Легенда еще при жизни.

— Кто вы? — спросила она. Голос низкий, спокойный, с хрипотцой.

— Майор Никитин, — ответил он. — Русские. Мы пришли помочь.

Бакунина медленно поднялась. Вытерла руки о подол.

— Русские? — переспросила она с горькой усмешкой. — Простите, майор, но русская армия сейчас отходит к Севастополю. Я не видела здесь русских которые сутки. Кто вы?

Никитин открыл рот и закрыл. Как он объяснит?

Сзади раздался голос Селезнева:

— Товарищ майор, разрешите приступить?

Бакунина перевела взгляд на старшину, на его ящик.

— Что у вас?

Селезнев опустил ящик, щелкнул замками.

Бакунина заглянула внутрь и замерла.

Аккуратные укладки стерильных бинтов. Шприц-тюбики с промедолом. Ампулы с антибиотиками. Хирургические инструменты из сверкающей стали.

— Это… что это?

— Лекарства, барыня, — ответил Селезнев. — Разрешите, я посмотрю раненых? Самых тяжелых сначала.

Бакунина смотрела на него недоверчиво.

— У меня здесь больше сотни раненых, — сказала она тихо. — Из них двадцать — безнадежных. Я не могу им помочь. У меня нет ничего. Они умрут сегодня или завтра. От заражения. От гангрены.

Селезнев кивнул.

— Покажите мне безнадежных, — сказал он.

Бакунина повела их к дальней телеге, накрытой холстиной. Под холстиной лежали трое.

Первый — молодой офицер, поручик. Бледный, в жару. На груди — страшная рана, закрытая грязной тряпкой. Второй — пожилой солдат с ампутированной выше колена ногой. Культя замотана окровавленными бинтами, от которых несло гнилью. Третий — мальчишка лет семнадцати, держался за живот.

— Картечь, — пояснила Бакунина. — Этому в грудь. Кровь идет внутрь. Этому ногу отняли вчера, началось заражение. Этому в живот. Он умрет к утру.

Селезнев подошел к поручику, аккуратно снял тряпку с груди.

Бакунина ахнула.

— Что вы делаете? Там же кровь!

— Не откроется, — спокойно ответил Селезнев.

Он осмотрел рану. Пуля вошла в верхнюю часть грудной клетки, застряла внутри. Кровь сочилась, но не фонтанировала. Но внутри, скорее всего, кровь в плевральной полости.

— Морозова, готовь торакальный набор, — сказал Селезнев. — Промедол — два кубика. Антибиотик.

Морозова уже открыла второй ящик.

Бакунина смотрела, не веря глазам. Женщина-солдат работала быстро, без суеты.

Селезнев взял шприц-тюбик, воткнул иглу поручику в плечо.

— Обезболивающее, — пояснил он. — Через минуту он перестанет чувствовать боль.

Поручик, который до этого метался, вдруг затих. Лицо разгладилось.

— Что это? — прошептала Бакунина.

— Промедол, — ответил Селезнев, разворачивая салфетки. — Морозова, инструмент.

Морозова подала толстую иглу с трубкой.

Бакунина зажала рот рукой, когда Селезнев, протерев место укола спиртом, резким движением ввел иглу между ребер. Из трубки хлынула темная кровь.

— Тазик, — бросил Селезнев.

Морозова подставила емкость. Кровь текла, но поручик не умирал.

Потом кровь перестала течь. Селезнев вытащил иглу, заклеил место прокола белой лентой.

— Промывать позже. Сейчас главное — убрать кровь, чтобы легкое расправилось. Антибиотик, чтобы не было воспаления.

Он вскрыл ампулу, набрал шприц, вколол.

— Морозова, систему ставь. Физраствор, глюкоза.

Морозова разворачивала прозрачные пакеты, подвешивала их на палку, воткнутую в телегу.

Бакунина смотрела как завороженная. Человек, который минуту назад умирал, лежал спокойно. Дышал ровно.

— Это чудо, — прошептала Бакунина.

— Это медицина, — поправил Селезнев. — Теперь следующий.

Солдат с ампутированной ногой. Культя — страшная. Грязная, отечная, с синеватыми разводами. Газовая гангрена.

Селезнев посмотрел, пощупал.

— Поздно? — спросила Бакунина тихо.

— Рано, — ответил Селезнев. — Если быстро. Морозова, готовь операционную. На телеге чистой. Простыни стерильные. Инструмент протри спиртом.

Морозова уже бежала к телегам.

Бакунина схватила Селезнева за рукав:

— Вы понимаете? У вас нет условий! Нет света, нет чистоты!

Селезнев посмотрел на нее спокойно:

— Барыня, у меня есть такие лекарства, о которых ваш Пирогов не слышал. Если я сейчас отрежу ногу выше и залью антибиотиками, он выживет. А руки я вымою.

Он достал бутылочку со спиртом, полил на руки, растер.

— Вот. Лучше мыла.

Бакунина смотрела на его руки и вдруг почувствовала, как к горлу подступают слезы. Она не плакала третьи сутки. Держалась. Но сейчас, глядя на этого странного человека с его ящиком, полным чудес, поняла, что больше не одна.

— Идите, — сказала она хрипло. — Делайте. Я помогу.

Операция длилась сорок минут.

Селезнев работал быстро и точно. Морозова подавала инструменты. Бакунина стояла рядом и смотрела, впитывая каждое движение.

Острым скальпелем он рассек ткани. Быстро пережал сосуды зажимами. Отпилил кость специальной пилкой. Зашил культю, оставив дренаж.

— Антибиотик, — бросил он. — Внутримышечно. И промедол, если будет боль.

Морозова набирала шприц.

Солдат открыл глаза:

— Живой?

— Живой, — ответил Селезнев. — Жить будешь.

Солдат посмотрел на то, что осталось от ноги, и заплакал:

— Спасибо, вашбродь…

Бакунина отвернулась, кусая губы.

Мальчишка с ранением в живот умер.

Селезнев боролся за него полтора часа. Вскрыл брюшную полость, зашил поврежденный кишечник, убрал кровь, ввел антибиотики. Но было поздно — перитонит. Мальчишка умер на столе, успев спросить: «Дяденька, я жить буду?»

Селезнев закрыл ему глаза и долго сидел неподвижно.

Бакунина подошла, тронула за плечо:

— Вы сделали все. Его никто не спас бы.

— Знаю, — ответил Селезнев. — Все равно обидно.

Он встал, подошел к ящику, достал новые перчатки:

— У вас еще есть раненые? Пойдемте, пока свет не сел.

За следующие три часа они сделали двадцать три операции.

Селезнев, Морозова и двое санитаров работали как заведенные. Бакунина и ее девушки ассистировали, учились, запоминали.

Селезнев показал Бакуниной, как чистить раны, как накладывать швы, как вводить антибиотики. Оставил ей бинты, салфетки, обезболивающее.

— Этого хватит на несколько дней, — сказал он. — Раны должны быть чистыми. Инструменты — стерильными. Руки — мытыми. Тогда люди будут выживать.

Бакунина кивала, хотя в голове все кружилось.

Она только что видела, как спасли двенадцать человек, которых она мысленно похоронила. Как солдат с оторванной рукой перестал метаться в жару. Как поручик с простреленной грудью сидел и пил воду.

— Кто вы? — спросила она в какой-то момент. — Откуда у вас это?

Никитин, помогавший таскать раненых, ответил:

— Из будущего мы, Екатерина Михайловна.

Она посмотрела на него долгим взглядом:

— Я так и подумала. Потому что такого не может быть в наше время.

И больше не спрашивала.

К вечеру Гмыря починил мост.

Он и его саперы работали как черти: укрепили проломы бревнами, подняли просевшие сваи домкратами, скрепили конструкции металлическими скобами — делали всё прямо на месте, над водой. К закату по мосту можно было проехать телеге.

— Готово, товарищ майор, — доложил Гмыря, вытирая пот. — Не танк, конечно, но телеги пропустит.

Никитин хлопнул его по плечу.

Бакунина стояла на берегу и смотрела, как обоз начинает переправу. Телега за телегой переезжали через мост.

Раненые, которым помог Селезнев, лежали отдельно. Некоторые спали — первый спокойный сон за несколько дней.

Она подошла к Никитину:

— Майор. Я не знаю, кто вы. Но я обязана вам жизнями этих людей. Я должна проводить вас к адмиралам. Корнилову, Нахимову. Они должны знать про ваши лекарства, про вашу силу.

— Мы и так собирались в Севастополь, — ответил Никитин.

— Я поеду с вами, — твердо сказала Бакунина. — Без меня вам не поверят. Я — свидетель.

Никитин кивнул.

— Хорошо. Только раненых отправить надо.

Бакунина подозвала помощницу, быстро отдала распоряжения. Та кивнула, поглядывая на странных солдат.

— Матрена останется, — пояснила Бакунина. — Она справится.

— Тогда пошли. Мост готов, техника переберется завтра. А мы сейчас пойдем к моим людям.

Они перешли мост в темноте. На том берегу их встретил Гордиевич:

— Товарищ майор, все спокойно.

— Знакомься, Саша. Екатерина Михайловна Бакунина. Сестра милосердия. Теперь с нами.

Гордиевич козырнул:

— Ужинать будете? Каша с тушенкой.

Бакунина улыбнулась впервые за день:

— Буду. Спасибо.

Они сидели у костра — Никитин, Гордиевич, Гмыря, Селезнев, Морозова, Бакунина. Ели кашу, пили чай. Бакунина разглядывала всё с любопытством.

— Это что? — спросила она, трогая налобный фонарик Морозовой.

— Фонарь, — ответила та. — Светит.

Она включила его. Бакунина ахнула — яркий свет резанул по глазам.

— Боже мой… Как солнце…

— Возьмите, подарю. — Морозова показала, как включать.

Бакунина вертела фонарик в руках:

— Чудеса…

Никитин смотрел на нее. Завтра они пойдут к адмиралам. Завтра придется объяснять, доказывать. Но сегодня они сделали дело. Спасли людей.

— Екатерина Михайловна, — сказал он. — Завтра увидите нашу технику. Боевые машины. Без лошадей ездят. Не пугайтесь.

Бакунина посмотрела серьезно:

— Я уже поняла, майор, что вы не из нашего времени. И мне все равно. Вы спасаете моих солдат. Вы чините мосты. Вы даете лекарства. Вы русские. Остальное не важно.

Никитин кивнул:

— Спасибо.

Костер догорал. На том берегу засыпали раненые. Многие проснутся и выживут благодаря старшине Селезневу.

Бакунина сидела, глядя на огонь, и думала о завтрашнем дне. О том, что увидит то, чего не видела ни одна женщина. О том, что будет рядом с этими людьми.

— Майор, — сказала она тихо. — Спасибо вам.

— За что?

— За то, что пришли. За то, что есть.

Никитин ничего не ответил. Только кивнул.

Где-то в темноте заурчал двигатель — Гмыря проверял технику. Бакунина вздрогнула, но не обернулась.

— Не бойтесь, — сказал Никитин. — Это прапорщик. Он без грохота железа спать не может.

— Я не боюсь, — ответила Бакунина. — Уже не боюсь.

Они сидели у костра до глубокой ночи. Потом разошлись по машинам.

Бакуниной выделили место в «Чайке». Она лежала на шинели, слушала гудение приборов и не могла уснуть.

Пришла помощь.

Значит, можно выдохнуть.

Она закрыла глаза.

Война еще не началась. Но этой ночью смерть отступила.

Глава 3

Утро сюрпризов

Ночь прошла спокойно.

Никитин не спал — лежал на броне БТРа, на спальнике, вслушиваясь в тишину, которую то и дело нарушали всхрапы лошадей на том берегу да редкие крики ночных птиц. Где-то за горизонтом, в стороне Евпатории, иногда вспыхивали слабые отсветы — то ли костры, то ли еще что. Союзники высаживались. Война подходила ближе с каждым часом.

Мысли в голове майора текли тяжело, вязко. Он уже третьи сутки пытался осознать масштаб случившегося. Его рота, восемьдесят человек, восемнадцать Камазов, шесть БМП-2, два БТР-70, «Чайка» на базе БТР-60ПБ и два танка Т-55 — всё это теперь находилось в 1854 году. В Крыму. За несколько дней до разгара одной из самых кровопролитных войн XIX века.

Задача, поставленная начштаба Мальцевым, была простой: сопроводить колонну из Кабула в Гардез. Груз для десантно-штурмовой бригады. Стандартная рутина, каких у Никитина были десятки. Никто не предупреждал, что в машинах. Никто не вскрывал пломбы. Обычная колонна: Камазы, наливники с солярой, боевое охранение.

И вот теперь этот груз — весь, целиком — оказался в их распоряжении. Что там? Никитин знал только общее: боеприпасы, запчасти, медикаменты. Но сколько? Чего именно? Этой ночью он дал команду Гмыре с утра провести полную ревизию. Вскрыть всё, описать, доложить.

Прапорщик Гмыря исчез в темноте еще на рассвете, уведя с собой трех водителей и двух техников. Они должны были обойти все восемнадцать Камазов, проверить каждый кузов, каждую коробку.

Никитин спрыгнул с брони, размял затекшие ноги. Рядом зашевелился спавший у костра Гордиевич.

— Товарищ майор? — старлей приподнялся, протирая глаза. — Что-то случилось?

— Спи, Саша. — Никитин махнул рукой. — Гмыря работает. К утру доложит.

Гордиевич понимающе кивнул и снова уткнулся в бушлат, заменявший подушку.

Никитин отошел к краю лагеря, всмотрелся в сторону реки. На том берегу тоже просыпались. Заметно было движение — обоз готовился к дальней дороге. Телеги, которые удалось починить, уже выстроились в линию. Те, что требовали ремонта, стояли отдельно — Гмыря пообещал утром посмотреть и их.

Бакунина спала в «Чайке». Никитин распорядился не будить ее до рассвета — женщина за последние трое суток, судя по всему, не смыкала глаз. Пусть отдохнет.

Рассвет в Крыму наступил быстро. Сначала небо на востоке окрасилось в бледно-розовый, потом стремительно налилось золотом, и вот уже солнце выкатилось из-за горизонта, заливая степь теплым светом.

Никитин стоял и смотрел, как просыпается этот мир. Мир, где нет ни духанов, ни «вертушек», ни цивильных машин. Где пахнет полынью и морем, а не соляркой и гарью. Где война будет совсем другой — медленной, жестокой, без авиации и высоких технологий.

— Товарищ майор! Товарищ майор!

Голос Гмыри донесся со стороны стоянки Камазов. Никитин обернулся и увидел прапорщика, который бежал к нему, размахивая руками. Лицо у Гмыри было такое, будто он только что выиграл в лотерею миллион. Или нашел склад боеприпасов. Или и то, и другое вместе.

— Товарищ майор! — Гмыря подбежал, запыхавшись, но глаза горели безумным огнем. — Там такое! Такое, товарищ майор! Вы не представляете!

— Спокойно, прапорщик, — осадил его Никитин. — Докладывай по форме. Что нашли?

Гмыря перевел дух, вытянулся по стойке смирно, но счастливая улыбка продолжала расползаться по его лицу, делая доклад полуофициальным.

— Товарищ гвардии майор, разрешите доложить результаты осмотра груза! — начал он звенящим голосом. — Полная ревизия кузовов Камазов проведена! Данные ошеломляющие!

— Докладывай, — кивнул Никитин, чувствуя, как внутри зашевелилось предчувствие чего-то важного.

— Так вот, товарищ майор! — Гмыря достал из кармана измятый листок, исписанный каракулями. — Имеем следующее...

Он прокашлялся и начал загибать пальцы:

— Первое. Десять Камазов — полностью забиты боеприпасами. Не просто ящики, а именно боезапас! Патроны 5,45 — россыпью и в цинках, примерно по раскладу... — он заглянул в бумажку, — около двухсот тысяч штук и то не точно! Патроны 7,62 к пулеметам ПКМ — еще сто пятьдесят тысяч! Гранаты Ф-1, РГД-5 — ящиков сорок, точно не считали, но много! Выстрелы к подствольникам — ящиков двадцать! И это только начало!

Никитин присвистнул. Триста тысяч патронов 5,45? Триста пятьдесят тысяч 7,62? Это ж воевать можно год без перебоя!

— Дальше, — продолжил Гмыря, захлебываясь от радости. — Третья машина — отдельно! Выстрелы к гранатометам! РПГ-7 — сорок ящиков! И это не всё — там «Мухи», одноразовые, ящиков двадцать! И «Шмели»! Четыре АГС-17, в смазке, собранные, треноги к ним и сорок ящиков с снаряженными лентами к ним, с ВОГами.

— Какие «Шмели»? — переспросил Никитин, хотя уже понял.

— Капсульные огнеметы «Шмель», товарищ майор! — Гмыря аж подпрыгнул. — РПО-А! Сорок ящиков! По три штуки в ящике! Сто двадцать штук! Это ж, товарищ майор, если по вражине шарахнуть — мало не покажется! Термобарический заряд, все дела!

Никитин почувствовал, как у самого начинает кружиться голова. «Шмели» — это серьезно. Одноразовые реактивные пехотные огнеметы, стреляющие на километр. При попадании создают объемный взрыв, выжигающий всё в радиусе нескольких десятков метров. Против линейной пехоты, идущей колоннами — это просто катастрофа для противника. А если попадет в люк корабля ...

— Четвертая машина, — продолжал Гмыря, — запчасти к двигателям. Там, товарищ майор, не просто запчасти — там целый ремонтный комплект! Поршневые группы, прокладки, ремни, фильтры, масла — ящиков двадцать! И свечи, и провода, и стартеры! Если аккуратно расходовать, наши Камазы лет пять ходить будут без проблем! А если с умом — и все десять!

— Пятая машина — запасные стволы! — Гмыря перевел дыхание. — Товарищ майор, вы даже не представляете! К БМП-2 — стволы 30-мм, пять штук! Целых пять! К КПВТ, 14,5 калибра, — десять стволов! Десять! К пулеметам ПКТ — двадцать стволов! И к ним же — затворы, газовые камеры, поршни! То есть мы теперь можем менять стволы после перегрева, не беречь каждый выстрел! Это ж, товарищ майор, мы можем стрелять, не оглядываясь на ресурс!

Никитин слушал и понимал, что ситуация меняется кардинально. Запасные стволы — это возможность вести интенсивный огонь. Без них после определенного количества выстрелов пушка или пулемет начинали «плевать» не туда, рассеивание росло, точность падала. А тут — целый арсенал.

— Шестая машина, — Гмыря заглянул в бумажку, и голос его стал еще более торжественным. — Товарищ майор, шестая машина — это нечто особенное. Там радиостанции.

— Рации? — уточнил Никитин. — У нас и так есть связь, Гмыря. «Чайка», носимые...

— Не такие, товарищ майор, — перебил Гмыря, что позволял себе крайне редко. — Там новейшие комплекты. Какие то секретные. В инструкции написано — дальность связи до трех тысяч километров!

Никитин моргнул.

— Тысяч? — переспросил он.

— Тысяч, товарищ майор! — подтвердил Гмыря. — Три тысячи километров! Я сам не поверил, инструкцию прочитал три раза. Там блоки, понимаете, блоки! Сборно-разборные! Антенны отдельно, приемники отдельно, передатчики отдельно. И написано — «для организации стратегической связи в особых условиях». Что за «особые условия» — не уточняется, но дальность — три тысячи!

Никитин присвистнул. Три тысячи километров — это Москва. Это Санкт-Петербург. Это любой город Европейской части России. Если эти рации работают, они смогут связаться с Петербургом, с императором, с главным штабом! Это меняет всё!

— И это еще не всё, товарищ майор! — продолжал Гмыря, видя реакцию командира. — Там же, в этой машине, — солнечные батареи!

— Что? — Никитин уже перестал удивляться, но голос все равно дрогнул.

— Солнечные батареи, товарищ майор! — Гмыря сиял как начищенный самовар. — Для зарядки аккумуляторов! Для питания радиостанций! Для освещения! Новейшие, гибкие, в рулонах! Развернул — и лови солнце! Там их много, ящиков десять! И аккумуляторы к ним — новые, емкие! И блоки управления! То есть мы можем обеспечить энергией всё что угодно, даже если соляра кончится!

Никитин молчал, переваривая информацию.

— Седьмая машина, — добивал его Гмыря, — медикаменты. Там, товарищ майор, не просто «зеленка» и бинты. Там антибиотики в ампулах — ящиков пятнадцать! Пенициллин, стрептомицин, тетрациклин! Обезболивающие — промедол, морфин — ящиков пять! Кровезаменители, системы для переливания, хирургические инструменты — наборы, стерильные, в упаковках! И бинты, и вата, и пластыри — всего много! Этой машины нам на год хватит, если не на два!

Никитин вспомнил вчерашний вечер. То, что Селезнев сделал с ранеными, — это было чудо для XIX века. А теперь у них есть еще больше медикаментов. Целая машина. Это тысячи спасенных жизней.

— Восьмая машина — оружие в смазке, — продолжал Гмыря. — Там, товарищ майор, такое! Автоматы АК-74 — новые, в ящиках по двадцать штук, ящиков десять — двести автоматов! Пулеметы ПКМ — в ящиках по четыре, ящиков пять — двадцать пулеметов! Снайперские винтовки СВД — в ящиках по пять, ящиков четыре — двадцать винтовок! Пистолеты ПМ — ящик, сто штук! И патроны к ним — отдельно, ящиков пять!

Никитин присвистнул. Двести новых автоматов. Двадцать пулеметов. Двадцать «снайперок». Это ж целый батальон можно вооружить! Если, конечно, найдутся люди, способные с этим обращаться.

— Девятая машина — оптические приборы, — добивал Гмыря. — Там, товарищ майор, прицелы ночного видения! НСПУ — ящиков пять, по десять штук в ящике! Прицелы дневные, оптические — к СВД, к пулеметам, даже к автоматам! Бинокли ночные — ящиков три! Тепловизоры! Тепловизоры, товарищ майор! Два ящика, по четыре штуки! Это ж мы ночью видеть будем как днем! А они — нет!

Гмыря замолчал, переводя дух. Никитин стоял, пытаясь осознать масштаб.

— А остальные машины? — спросил он.

— Десятая машина — инженерное имущество, — продолжил Гмыря. — Саперные лопатки, миноискатели, щупы, ножницы для резки проволоки, комплекты разминирования. И мины! Товарищ майор, там мины! Противопехотные — ПОМ-2, ПМН — ящиков двадцать! Мон-50 тоже ящиков сорок. Противотанковые — ТМ-62 — ящиков десять! И взрыватели к ним, и эл. провода! Мотки детонирующего шнура - черт его знает, сколько в ящиках - они нестандартные. Может метров 800, может больше. Электродетонаторы - пять ящиков, машинки сапера КПМ-3У1 конденсаторная подрывная, бикфордова шнура мотки, короче - до хрена всего что может здесь сойти за вундервафлю!

Никитин представил, как можно заминировать подходы к Севастополю. Как английская пехота, идущая в атаку колоннами, налетает на минные поля. Это же сотни, тысячи трупов!

— Одиннадцатая машина — инструменты и материалы, — Гмыря уже не заглядывал в бумажку, говорил на память. — Электроды сварочные — ящиков двадцать! Болгарки с дисками — новых, в упаковках, штук тридцать! Дрели, перфораторы, пилы — бензопилы «Дружба», новые, пять штук! И бензин к ним — канистры, запас! Тросы, цепи, скобы, гвозди — всего много!

— Двенадцатая и тринадцатая — запасные части к БМП и БТР, — перечислял Гмыря. — Катки, траки, пальцы, торсионы — всё новое, в смазке, в ящиках. Двигатели! Товарищ майор, там два двигателя к БМП-2, в консервации! И один к БТР-70! Если что — заменим, и техника снова в строю!

Никитин молчал. Он понимал, что всё это — не просто удача. Это судьба. Груз, предназначенный для Гардезской десантно-штурмовой бригады, попал к ним. И теперь этот груз — единственное, что может изменить историю.

— Четырнадцатая машина — связь, — продолжал Гмыря. — Там, товарищ майор, полевые телефоны ТА-57! Сто штук! И катушки с кабелем! Двадцать километров кабеля! Целых двадцать километров! Это ж мы всю оборону Севастополя можем связать! Бастионы, батареи, штабы — всё одной линией! Быстрее, чем конные посыльные!

Никитин представил. Проводная связь в 1854 году — это революция. Пока французы и англичане будут передавать приказы через адъютантов под огнем, русские офицеры будут просто снимать трубку и говорить. Скорость передачи информации возрастет в десятки раз.

— Пятнадцатая и шестнадцатая — снова боеприпасы, — добивал Гмыря. — Там, товарищ майор, к танкам Т-55. Сто миллиметров, осколочно-фугасные. Три боекомплекта! Три! Это, если считать по нормативу, — сто десять снарядов на танк, триста тридцать всего! Плюс бронебойные — еще ящиков двадцать! То есть наши «пятьдесятпятки» могут стрелять не считая!

Танки Т-55. Никитин сначала думал, что это самое слабое звено — старые машины, без динамической защиты, без современных прицелов. Но сто миллиметров — это сто миллиметров. Один такой снаряд, попавший в колонну пехоты, оставит от нее мокрое место. А если бить по кавалерии? По артиллерийским батареям?

— Семнадцатая машина — продовольствие, — закончил Гмыря. — Сухпайки, консервы, крупы, тушенка. Месяца на два, если экономить. А если с местными договариваться — и дольше.

Никитин выдохнул.

— А восемнадцатая? — спросил он. — Ты сказал — десять машин с боеприпасами, одна с запчастями, одна с медикаментами, одна с оружием, одна с оптикой, одна с инженеркой, одна с инструментами, две с запчастями к технике, одна со связью, две с танковыми снарядами, одна с продовольствием. Это семнадцать. А восемнадцатая?

Гмыря хитро улыбнулся:

— А восемнадцатая, товарищ майор, — с сюрпризом. Там, понимаете, имущество химзащиты. Противогазы — новые, в ящиках, штук пятьсот. ОЗК — комплекты защитные, сто штук. Приборы радиационной разведки. Ракеты с ракетницами. И дымовые шашки! Товарищ майор, там дымовых шашек — ящиков двадцать! Белого дыма, цветного, маскировочного! Если поставить завесу — ни хрена не видно, хоть из пушек стреляй, хоть в атаку иди!

Никитин расхохотался. Не мог сдержаться. Ситуация была настолько абсурдной, что оставалось только смеяться.

Двадцать машин груза. Почти всё — боевое имущество. Боеприпасы, оружие, запчасти, медикаменты, связь. Они сидели на золотой жиле. На арсенале, которого хватило бы на целую бригаду.

— Гмыря, — сказал Никитин, отсмеявшись. — Ты понимаешь, что это значит?

— Так точно, товарищ майор, — ответил прапорщик, все еще сияя. — Это значит, что мы теперь — сила. Не просто рота с БМП, а настоящий военный склад. Мы можем вооружить людей, можем лечить, можем связывать, можем минировать. Мы можем... — он запнулся. — Мы можем изменить эту войну, товарищ майор.

Никитин кивнул.

— Можем, — сказал он. — Если успеем. Если адмиралы поверят. Если Меншиков не запрет нас в казарме до конца войны.

— Не запрет, товарищ майор, — уверенно сказал Гмыря. — Мы ему такие чудеса покажем — он сам попросит помочь. Только бы добраться до Севастополя быстрее.

— Доберемся, — ответил Никитин. — Сегодня же выступаем. Мост готов, раненые переправлены. Бакунина едет с нами. Она нам поможет с адмиралами.

Он посмотрел на восток, туда, где вставало солнце.

— Гмыря, собирай техников. Нужно подготовить машины к маршу. Проверить горючее, масло, воду. Выходим через два часа.

— Есть! — Гмыря козырнул и умчался, размахивая руками и продолжая светиться от счастья.

Никитин остался один. Он смотрел на стоянку Камазов, на эти восемнадцать грузовиков, набитых смертью и спасением, и думал о том, что судьба сыграла с ним странную шутку.

Из Афганистана — в Крымскую войну.

Из 1984-го — в 1854-й.

С грузом для десантников — к защитникам Севастополя.

— Господин майор! — раздался голос сзади.

Никитин обернулся. К нему подходила Бакунина — отдохнувшая, с чистым лицом, в том же сером платье, но теперь аккуратно подвязанном. В руках она держала кружку с чем-то горячим.

— Доброе утро, — сказала она, протягивая кружку. — Ваши солдаты сказали, что вы не спали всю ночь. Выпейте чаю.

Никитин взял кружку. Чай был крепкий, сладкий — видно, Бакунина добавила сахару из своих запасов.

— Спасибо, Екатерина Михайловна.

— Не за что. — Она посмотрела на него внимательно. — Я слышала, ваш прапорщик нашел что-то важное? Он бегал с таким лицом, будто клад обнаружил.

Никитин усмехнулся:

— Вроде того. Мы провели ревизию груза. Оказалось, мы везем гораздо больше, чем думали.

— Больше? — переспросила Бакунина.

— Гораздо, — подтвердил Никитин. — Лекарств — целая машина. Оружия — еще одна. Боеприпасов — десять машин. И много всего другого.

Бакунина смотрела на него, и глаза ее расширялись.

— Десять машин... — повторила она. — Это сколько же?

— Много, — коротко ответил Никитин. — Очень много. Нам хватит, чтобы...

Он запнулся. Чтобы что? Чтобы изменить ход войны? Чтобы спасти тысячи жизней? Чтобы сделать невозможное?

— Чтобы помочь, — закончил он. — Чем сможем.

Бакунина кивнула. Она не задавала лишних вопросов — видно, за вчерашний вечер и эту ночь привыкла к тому, что эти странные люди не объясняют всего до конца.

— Когда выступаем? — спросила она.

— Через два часа. — Никитин отпил чай. — Вы готовы?

— Я всегда готова, майор. — Бакунина улыбнулась. — Со мной поедет одна из моих девушек, Матрена. Она поможет с ранеными, если что. Остальные останутся с обозом, довезут людей до Севастополя.

— Хорошо. — Никитин допил чай, вернул кружку. — Тогда собирайтесь. Через два часа выходим.

Бакунина кивнула и ушла к своему обозу.

Никитин посмотрел ей вслед. Женщина, которая могла бы жить в тепле и комфорте, в барском доме, с прислугой, выбрала грязь, кровь и смерть. Чтобы помогать. Чтобы спасать.

Майор вдруг остро почувствовал, как много у них общего.

Через два часа колонна выстроилась для марша.

Гмыря доложил о готовности техники. Горючее в норме, масло залито, воды запасено. Камазы, БМП, БТР, танки — всё готово идти на Севастополь.

Бакунина сидела в кабине одного из Камазов, рядом с водителем, и с любопытством разглядывала приборную панель. Водитель — молодой сержант Петренко — смущенно объяснял ей назначение кнопок и лампочек.

— Это спидометр, Екатерина Михайловна. Показывает, с какой скоростью едем.

— А это что? — Бакунина тронула руль.

— Руль. Чтобы поворачивать.

— Как у телеги? — улыбнулась она.

— Ну, вроде того, — смутился Петренко. — Только легче.

Никитин прошелся вдоль колонны, проверяя готовность. Бойцы приветствовали его молчаливыми кивками — за три дня они привыкли к тому, что майор не любит лишних разговоров перед маршем.

— «Сахар 62», я Сахар 64, готов? — спросил он по рации.

— Готов, товарищ майор, — ответил Гордиевич из головной БМП.

— Гмыря?

— Готов, товарищ майор! — Голос прапорщика все еще звучал радостно.

— Селезнев?

— Медицина готова, — ответил старшина. — Морозова со мной, инструмент проверили.

Никитин забрался на броню БТРа, оглядел колонну. Восемнадцать Камазов, два наливника, шесть БМП-2, два БТР-70, «Чайка» и два танка Т-55. Почти сорок машин. Восемьдесят человек. И груз, способный изменить историю.

— Внимание, колонна, — сказал он в микрофон. — Движемся на Севастополь. Скорость — сорок километров в час. Дистанция — пятьдесят метров. В случае остановки — докладывать немедленно. Головному — «Сахар-64». Замыкающему — Гмыря. Всем понятно?

— Так точно, — зашуршало в наушниках.

— Тогда поехали. — Никитин махнул рукой. — «Сахар 62», веди.

Колонна тронулась.

БМП-2 взревели двигателями, Камазы заурчали, танки лязгнули гусеницами. Степь наполнилась гулом, от которого кони на том берегу забеспокоились, но казаки быстро их успокоили — привыкли уже за три дня.

Никитин смотрел вперед. Там, за горизонтом, лежал Севастополь. Город русской славы, который через несколько месяцев должен был пасть после долгой осады. Город, который они могли спасти.

В кармане у Никитина лежал список, составленный Гмырей. Десять машин боеприпасов. Три боекомплекта к танкам. Запасные стволы. Радиостанции с дальностью три тысячи километров. Солнечные батареи. Медикаменты. Оружие. Оптика. Мины. Инструменты.

Они везли будущее в прошлое.

И от того, как они им распорядятся, зависело всё.

Колонна уходила к Севастополю, оставляя за собой шлейф пыли. Впереди была встреча с адмиралами. Впереди была война, которую они должны были изменить.

Бакунина смотрела в окно кабины на проплывающую мимо степь и думала о том, что вчера она была одна против смерти. А сегодня у нее есть союзники. Странные, непонятные, пришедшие неизвестно откуда, но — свои. Русские. Которые умеют лечить и чинить мосты. Которые везут с собой целый арсенал.

— Господи, — прошептала она. — Помоги нам.

Колонна шла на Севастополь. Время не ждало.

Глава 4

Севастополь

Колонна остановилась на подходе к Севастополю на исходе вторых суток.

Никитин стоял на броне БТРа и смотрел, как на горизонте медленно проступают очертания города. Сначала — мачты кораблей в Северной бухте. Потом — серые стены укреплений. Потом — купола соборов, крыши домов, дымы над трубами.

Севастополь жил своей жизнью. Город еще не знал, что через несколько месяцев станет адом. Что улицы его зальет кровь, что бастионы превратятся в братские могилы, что дома разнесут ядрами. Пока здесь было спокойно. Пока только слухи о высадке союзников под Евпаторией тревожили обывателей.

— Красивый город, — раздался голос сзади.

Никитин обернулся. Бакунина выбралась из кабины Камаза и подошла к БТРу, прикрывая глаза от солнца. Она смотрела на Севастополь с тем особенным выражением, с каким смотрят на родные места после долгой разлуки.

— Вы здесь бывали? — спросил Никитин.

— Нет, — ответила она. — Но я много слышала. Пирогов рассказывал. Говорил, что город красивый, но неукрепленный. Что с моря защищен, а с суши — почти голый.

Никитин кивнул. Он знал это из истории. К 1854 году Севастополь имел мощные береговые батареи, встречавшие врага с моря, но с суши прикрывался лишь слабой линией укреплений. Никто не думал, что противник рискнет высаживаться в Крыму и штурмовать город с земли.

— Теперь будет укрепленный, — сказал Никитин. — Надеюсь, успеем.

Бакунина промолчала. За двое суток дороги она многое узнала об этих странных людях. О том, что они умеют. О том, что везут. И о том, что знают будущее.

Никитин рассказал ей всё. Не сразу, не в первый день, а когда они остановились на ночлег и сидели у костра вдвоем. Рассказал про Афганистан, про 1984 год, про туман, который перенес их сюда. Рассказал про Крымскую войну, про то, как она будет идти, про Альму, про Балаклаву, про Инкерман, про долгую осаду и падение Севастополя.

Бакунина слушала молча. Потом спросила только одно:

— Вы можете это изменить?

— Не знаю, — честно ответил Никитин. — Постараемся.

С тех пор она не задавала вопросов о будущем. Только смотрела на него иногда долгим, изучающим взглядом.

Колонна двигалась дальше. За три версты до города их встретил конный разъезд — казаки в синих мундирах, с пиками, при шашках. Увидев грохочущую железную армаду, кони встали на дыбы, казаки едва удержались в седлах.

— Стой! Кто такие?! — заорал урядник, бледный от страха и злости.

Никитин приказал остановиться. Вылез из БТРа, пошел навстречу с поднятой рукой. За ним — Бакунина.

— Спокойно, казаки, — сказал он громко. — Свои. Русские. С оружием и припасами к адмиралам едем.

— К каким таким адмиралам? — недоверчиво спросил урядник, косясь на БМП. — Что за чудища железные? Откель вы взялись?

— С севера, — коротко ответил Никитин. — Екатерина Михайловна, скажите вы.

Бакунина вышла вперед. Казаки сразу изменились в лице — барыню благородную узнали по осанке, по говору.

— Господа казаки, — сказала она спокойно. — Я — сестра милосердия Бакунина, ассистентка господина Пирогова. Эти люди — наши союзники. Они пришли помочь Севастополю. У них лекарства, оружие, припасы. Нам нужно к адмиралам. Проводите нас к штабу.

Урядник поколебался, глядя то на Бакунину, то на железных чудищ, то на Никитина в странной зеленой форме. Потом махнул рукой:

— Ладно. Езжайте за нами. Только чтоб без глупостей. А то мы хоть и с пиками, а врагу спуску не дадим.

Никитин усмехнулся про себя. Пики против БМП — это сильно. Но вслух сказал:

— Договорились, урядник. Веди.

Колонна двинулась за казаками.

Севастополь встретил их гомоном, пылью, запахом моря и навоза. Узкие улицы, по которым с трудом протискивались Камазы, запрудил народ. Люди высыпали из домов, глазели на диковинные машины, крестились, перешептывались. Дети бежали следом, крича что-то восторженное. Лошади шарахались, извозчики матерились, солдаты на постах хватались за ружья и тут же опускали, видя казачий конвой.

Никитин смотрел по сторонам и узнавал город. Не по книгам даже, а по рассказам деда, крымчака, который водил его мальчишкой по этим местам. Графская пристань, Екатерининская улица, Артиллерийская бухта... Через сто тридцать лет здесь будут совсем другие дома, другие люди. Но море останется тем же. И холмы те же. И слава.

Казаки привели их к двухэтажному зданию на центральной улице. У входа толпились офицеры, адъютанты бегали с бумагами, часовые застыли с ружьями.

— Штаб, — сказал урядник, спешиваясь. — Дальше сами. Я доложу.

Он скрылся в дверях. Никитин приказал колонне остановиться, выставить охранение, заглушить двигатели. Бойцы повысыпали из машин, разминая ноги, но оружие держали наготове — мало ли что.

Бакунина стояла рядом с Никитиным, поправляя платок.

— Волнуетесь? — спросил он.

— Немного, — призналась она. — Адмиралы — люди непростые. Особенно Меншиков.

— Что за человек? — спросил Никитин. Историю он знал, но из книг. А живой взгляд всегда ценнее.

Бакунина помолчала, подбирая слова:

— Светлейший князь Александр Сергеевич — человек умный, образованный. Но гордый, самоуверенный. К новым людям относится с недоверием. К иностранцам — тем более. А вы для него будете хуже иностранцев — непонятно кто.

— Понятно, — кивнул Никитин. — А адмиралы?

— Корнилов — душа и сердце флота, — с теплотой сказала Бакунина. — Владимир Алексеевич — человек дела, быстрый, решительный. Нахимов — Павел Степанович — душа матросская, его матросы боготворят. Простой, доступный, но в деле — железный. Истомин — молодой, горячий, но толковый.

— Значит, Меншиков будет главным камнем преткновения, — подвел итог Никитин.

— Боюсь, что да.

Из штаба вышел урядник в сопровождении молодого офицера, поручика, судя по погонам. Поручик окинул колонну быстрым взглядом, сглотнул, но виду не подал.

— Господин майор? — обратился он к Никитину, с трудом выговаривая звание. — Светлейший князь Меншиков и адмиралы ожидают вас. Прошу следовать за мной.

— Одного? — уточнил Никитин.

— И госпожу Бакунину, если позволите, — добавил поручик, косясь на женщину.

— Хорошо. — Никитин повернулся к Гордиевичу: — Саша, остаешься за старшего. Если через час не выйду — без паники. Ждать и не рыпаться. Гмырю ко мне.

Подбежал запыхавшийся Гмыря.

— Слушаю, товарищ майор.

— Прапорщик, бери с собой образцы. Самые убедительные. — Никитин на секунду задумался. — Возьми НСПУ, тепловизор, «Шмель» один, аптечку с антибиотиками, рацию портативную. И солдат — самых толковых, чтоб не ударить в грязь лицом.

— Есть! — Гмыря умчался.

Через десять минут группа из шести человек — Никитин, Бакунина, Гмыря, Селезнев и двое бойцов с ящиками — вошла в штаб.

Внутри пахло кожей, табаком и бумагой. Адъютанты сновали по коридорам, офицеры о чем-то спорили в углах. Поручик провел их на второй этаж, остановился перед высокой дверью.

— Прошу.

Никитин толкнул дверь и вошел.

Большая комната с высокими окнами, выходящими на бухту. В центре — длинный стол, покрытый зеленым сукном. На столе — карты, бумаги, линейки, циркули. И люди.

Пятеро.

Тот, что сидел во главе стола, сразу бросался в глаза. Невысокий, сухощавый, с острым, породистым лицом и холодными глазами. Мундир сидел на нем безупречно, седина в волосах уложена аккуратно, холеные руки с длинными пальцами лежали на столе. Князь Александр Сергеевич Меншиков. Правнук знаменитого сподвижника Петра. Главнокомандующий. Светлейший.

Слева от него — двое военных моряков. Один — с умным, энергичным лицом, в адмиральском мундире, с орденами на груди. Корнилов. Второй — постарше, с простым, даже мужицким лицом, но с такими глазами, что Никитин сразу понял: это Нахимов. Тот самый, легендарный.

Справа — еще один моряк, молодой, горячий, с быстрым взглядом. Истомин. И пятый — сухопутный генерал, пожилой, с бакенбардами, смотревший с недоверием.

Никитин остановился у порога, щелкнул каблуками, вскинул руку к берету — воинское приветствие, которого здесь не знали.

— Гвардии майор Никитин, — представился он. — Командир роты.

Меншиков приподнял бровь.

— Гвардии? — переспросил он с легкой усмешкой. — Интересно. А где же ваша гвардейская форма, майор? Я что-то не признаю в вашем одеянии ни одного известного мне полка.

— Форма другого времени, ваша светлость, — спокойно ответил Никитин.

В комнате повисла тишина.

— Другого времени? — медленно переспросил Меншиков. — Это как понимать прикажете?

Бакунина шагнула вперед:

— Ваша светлость, господа адмиралы. Я — Екатерина Бакунина, ассистентка профессора Пирогова. Я свидетельствую: эти люди пришли к нам из будущего. У них есть оружие и лекарства, каких наш мир не знает. Я видела своими глазами, как они спасали безнадежных раненых. Я видела, как они чинят мосты за час. Они хотят помочь нам.

Меншиков перевел взгляд с Бакуниной на Никитина. Усмешка исчезла с его лица, сменившись холодным вниманием.

— Из будущего, — повторил он. — Любопытно. И откуда же вы, господин майор, родом из этого самого будущего? Из какого года?

— Из 1984-го, ваша светлость.

Корнилов не выдержал — хмыкнул. Истомин переглянулся с Нахимовым. Генерал с бакенбардами фыркнул.

— 1984-й, — смаковал слова Меншиков. — Сто тридцать лет вперед. И как там, в будущем? Мир? Война? Прогресс?

— Война, ваша светлость, — ответил Никитин. — Как и здесь. Только оружие другое. И техника.

— Техника, — повторил Меншиков. — Это те чудища, которыми забиты ваши самоходные подводы? На казаков наших страх навели, лошади шарахаются.

— Да, ваша светлость. Это боевые машины. Стреляют далеко и точно.

— Далеко? — оживился Нахимов, впервые подавая голос. Говорил он негромко, с какой-то особенной, «матросской» простотой. — На сколько, к примеру?

— Пушки БМП — на четыре версты, — ответил Никитин. — Танковые — на четырнадцать. Пулеметы — на полторы.

Нахимов присвистнул. Даже Меншиков подался вперед.

— Пушки на четыре версты? — переспросил Корнилов. — Господин майор, наши лучшие корабельные орудия бьют на две-три. Вы понимаете, что говорите?

— Понимаю, Владимир Алексеевич, — ответил Никитин. — И готов показать.

Меншиков усмехнулся:

— Показать, говорит. А может, вы лазутчики? Английские? Французские? Подосланы, чтоб сбить нас с толку, посеять панику?

Бакунина шагнула вперед, лицо ее вспыхнуло:

— Ваша светлость! Я ручаюсь за этих людей! Я видела их работу! Я видела, как они спасали наших солдат! Если бы не они, двадцать человек умерли бы у меня на руках! Они дали мне лекарства, каких нет во всей Российской империи! И вы смеете называть их лазутчиками?!

Меншиков поморщился, но сдержался:

— Сударыня, я ценю ваше благородство. Но война есть война. Враг хитер и коварен. Эти люди... — он кивнул на Никитина, — выглядят странно, говорят странно, одеты странно. У них нет документов, нет бумаг, нет принадлежности к армии. Что я должен думать?

— Вы должны думать, ваша светлость, что враг уже высадился под Евпаторией, — жестко сказал Никитин. — Что через несколько дней он пойдет на Севастополь. Что у вас мало войск, слабые укрепления и почти нет времени. И что мы можем помочь.

Меншиков прищурился:

— Откуда вы знаете про высадку? Она только началась, вестовые только сообщили.

— Я знаю больше, ваша светлость. Я знаю, что будет дальше. Если вы не примете мер.

Тишина стала звенящей.

— И что же будет? — тихо спросил Корнилов.

Никитин посмотрел на него. Взгляд у адмирала был тяжелый, испытывающий.

— Через несколько дней, — начал Никитин, — на реке Альма встретятся русская армия и союзники. Русских будет меньше, вооружены они хуже, командование... — он покосился на Меншикова, — командование допустит ошибки. Сражение будет проиграно. Русская армия отступит к Севастополю, потеряв убитыми и ранеными около шести тысяч человек.

— Шесть тысяч, — эхом отозвался Истомин.

— Дальше — хуже, — продолжал Никитин. — Начнется осада. Союзники подвезут осадную артиллерию, начнут бомбардировки. Бастионы будут держаться, но люди будут гибнуть каждый день. Англичане и французы попытаются взять город штурмом несколько раз. В Балаклаве будет кавалерийское сражение, где легкая бригада англичан пойдет в атаку на русские пушки и почти вся поляжет. Под Инкерманом русские войска попытаются прорвать осаду — и снова неудача.

— А Севастополь? — спросил Нахимов тихо.

— Севастополь будет держаться одиннадцать месяцев, — ответил Никитин. — Пока защитники не взорвут пороховые погреба и не перейдут на Северную сторону. Город падет. Но слава его останется.

В комнате стало тихо, как в склепе.

Меншиков побледнел. Корнилов сжал кулаки. Нахимов смотрел в стол, не поднимая глаз.

— Вы лжете, — сказал Меншиков глухо. — Не может быть. У нас сильная армия. У нас флот. У нас...

— У вас гладкоствольные ружья, которые стреляют на триста шагов, — перебил Никитин. — У союзников — нарезные, которые бьют на тысячу двести. У вас парусные корабли, у них — паровые. У вас нет железных дорог, чтобы подвозить припасы. У вас нет телеграфа, чтобы передавать приказы быстро, у них — есть. Вы проиграете эту войну, если ничего не изменится.

— Если ничего не изменится, — эхом повторил Корнилов. Он поднял глаза на Никитина. — А вы? Вы можете изменить?

— Можем, — ответил Никитин. — Если вы нам позволите.

Меншиков встал, подошел к окну. Стоял долго, глядя на бухту. Потом обернулся:

— Хорошо. Допустим, я поверю. Что вы предлагаете?

— Я предлагаю вам, ваша светлость, господа адмиралы, выйти за город и посмотреть, на что способна наша техника. — Никитин говорил спокойно, уверенно. — Увидеть своими глазами. Потом решать.

— Смотреть? — переспросил Истомин. — На что?

— На стрельбу, — ответил Никитин. — На демонстрацию возможностей. На то, как работают наши машины.

— А если это ловушка? — встрял генерал с бакенбардами. — Вывезут нас за город и перебьют?

Никитин усмехнулся:

— Господин генерал, если бы мы хотели вас убить, мы бы не приезжали в штаб. У нас есть оружие, которое может уничтожить это здание вместе с вами с расстояния в три версты. И вы бы даже не поняли, откуда прилетело. Мы пришли не убивать, а помогать.

Генерал побагровел, но смолчал.

Корнилов встал:

— Я поеду.

— И я, — поднялся Нахимов.

— Я тоже, — кивнул Истомин.

Меншиков помедлил, но тоже кивнул:

— Хорошо. Едем. Посмотрим на ваши чудеса.

Через час вся процессия выехала за город.

Никитин выбрал место в трех верстах от Севастополя — ровную площадку у моря, с холмами на горизонте. Колонна уже подтянулась, машины выстроились в линию. Бойцы замерли у техники, ожидая команды.

Меншиков, Корнилов, Нахимов, Истомин и свита офицеров высыпали из экипажей. Смотрели на БМП, на танки, на БТРы — и не верили глазам.

— Это... это железное... оно само едет? — спросил Истомин, подходя к БМП-2 и трогая броню.

— Само, — ответил Никитин. — Гмыря, заводи.

Прапорщик махнул рукой механику-водителю. БМП взревела двигателем, лязгнула гусеницами, стронулась с места и пошла по полю, разворачиваясь, маневрируя, показывая ходовые качества.

Адмиралы смотрели, раскрыв рты. Лошади в экипажах шарахались, их едва удерживали.

— Боже мой, — прошептал Корнилов. — Без лошадей... и так быстро...

— Это еще не всё, — сказал Никитин. — Селезнев, покажи медицину.

Старшина подошел с ящиком, раскрыл его перед адмиралами. Бинты, шприцы, ампулы, инструменты — всё блестело, сверкало, выглядело неземным.

— Что это? — спросил Нахимов, беря в руки ампулу с пенициллином.

— Лекарство, Павел Степанович. От заражения крови. От гангрены. От многих болезней, которые здесь считаются смертельными.

— И это работает? — недоверчиво спросил Меншиков.

— Екатерина Михайловна вчера видела, как это работает, — ответил Селезнев. — Двадцать человек спасли. Безнадежных.

Бакунина кивнула, подтверждая.

— Теперь оружие, — сказал Никитин. — Гмыря, покажи «Шмель».

Прапорщик вытащил из ящика трубу РПО-А, похожую на небольшое ружье, ну или трубу с толстым стволом.

— Это огнемет, ваши светлости. Стреляет на версту. Вон по тому холму, — он указал на дальний пригорок, где заранее установили мишень — старую телегу, набитую соломой.

— На версту? — не поверил Истомин.

— Смотрите.

Гмыря взвел, прицелился, нажал на спуск.

Выстрел оглушил всех. Ракета ушла к холму, оставляя дымный след, и через секунду ударила в телегу. Взрыв — и телеги не стало. Просто исчезла в клубах огня и дыма. Солома вспыхнула, разлетелась.

Адмиралы отшатнулись. Лошади заржали, экипаж Меншикова чуть не перевернулся.

— Господи Иисусе... — перекрестился Нахимов. — Что это?

— Термобарический заряд, — пояснил Никитин. — Создает объемный взрыв. Выжигает всё в радиусе тридцати метров. Если такая штука попадет в колонну пехоты или кавалерии...

— Никого не останется, — закончил за него Корнилов.

— Пулеметы, — продолжил Никитин. — БТР-70. Гмыря, покажи КПВТ.

БТР развернулся башней к другому холму, где стояла мишень — старая лодка, привезенная с берега.

— Огонь.

Пулемет застучал — глухо, мощно, страшно. Очередь длиной в три секунды — и лодка разлетелась в щепки. Крупнокалиберные пули 14,5 мм не оставляли шансов дереву.

Меншиков побелел. Адмиралы молчали, не в силах вымолвить слово.

— Это пулемет, — пояснил Никитин. — Стреляет патронами калибра 14,5 миллиметра. Пробивает любой кирпич, любой щит, любую стену. Одна такая очередь может выкосить роту солдат, пробивай насквозь и разрывая на части до 5-6 человек одной пулей.

— А это? — Корнилов указал на не очень толстый твол БМП-2.

— 30-миллиметровая пушка, — ответил Никитин. — Автоматическая. Стреляет очередями. Гмыря, покажи.

БМП развернулась, ствол опустился, и очередь ушла в сторону моря — туда, где на волнах качалась большая пустая бочка, специально оставленная рыбаками. Вода вокруг бочки вскипела от попаданий, сама бочка исчезла.

— Почти четыре версты, — напомнил Никитин. — И точность вот такая.

Нахимов перекрестился.

— Господин майор, — сказал он тихо. — Вы нам правда поможете?

— Правда, Павел Степанович, для этого, видимо, Господь нас сюда и привёл.

Меншиков стоял бледный, сжав губы. Потом шагнул к Никитину, остановился в двух шагах.

— Майор, — сказал он глухо. — Я... я был неправ. Простите меня за недоверие. Вы... вы не лазутчики. Вы... я даже не знаю, кто вы. Ангелы? Демоны? Но вы здесь, и вы наши.

Никитин посмотрел ему в глаза:

— Мы русские, ваша светлость. Этого достаточно.

Меншиков протянул руку. Никитин пожал.

— Завтра, — сказал Меншиков. — Завтра в десять утра. Совещание в штабе. Будем решать, как вас использовать. Все адмиралы будут. И я. И генералы. Жду.

— Будем, ваша светлость.

Колонна возвращалась в Севастополь уже в сумерках. Адмиралы ехали молча, каждый думая о своем. Только у самых ворот Корнилов сказал, ни к кому не обращаясь:

— Если это правда... Если всё это правда... Мы можем выиграть эту войну.

Нахимов, сидевший рядом, ответил тихо:

— Не выиграть, Владимир Алексеевич. Спасти Россию.

В штабе Никитина ждали.

В той же комнате, за тем же столом, собрались все. Меншиков — во главе. Корнилов, Нахимов, Истомин — слева. Справа — генералы, которых Никитин не знал. И еще несколько флотских офицеров.

— Садитесь, майор, — кивнул Меншиков. — И вы, сударыня, — Бакуниной указали на стул.

Никитин сел. Бакунина — рядом.

— Мы видели сегодня то, во что невозможно поверить, — начал Меншиков без предисловий. — Ваши машины, ваше оружие, ваши лекарства... Это меняет всё. Но мы должны понять главное: как использовать это максимально эффективно? У вас есть план, майор?

— Есть, ваша светлость, — ответил Никитин. — Но сначала я должен рассказать вам, что у нас есть. Полный перечень.

Он достал из кармана бумагу, развернул.

— Восемнадцать грузовых машин. Шесть боевых машин пехоты БМП-2. Два бронетранспортера БТР-70. Одна командно-штабная машина. Два танка Т-55. Восемьдесят человек личного состава.

— Что в этих грузовиках? — спросил Корнилов.

— Десять машин — боеприпасы. — Никитин начал загибать пальцы. — Патроны 5,45 — около двухсот тысяч. Патроны 7,62 — сто пятьдесят тысяч. Гранаты — ящиков сорок. Выстрелы к гранатометам — пятьдесят ящиков. Огнеметы «Шмель» — тридцать шесть штук.

Адмиралы слушали, затаив дыхание.

— Одна машина — запчасти к двигателям. Одна — запасные стволы к пушкам и пулеметам. Одна — радиостанции. Дальность связи — до трех тысяч верст. И солнечные батареи для зарядки аккумуляторов - без них связи не будет.

— Тысяч? — переспросил Истомин. — Три тысячи?

— Да. Вы не ослышались. Мы сможем связаться с Петербургом напрямую. Прямо из этой комнаты. Но и там нужна хотя бы одна, такая же.

— Одна машина — медикаменты. — Никитин кивнул на Селезнева. — Антибиотики, обезболивающие, инструменты. Хватит на тысячи раненых.

— Одна машина — оружие в смазке. — Никитин продолжал. — Двести новых автоматов, двадцать пулеметов, двадцать снайперских винтовок. Сто пистолетов. И патроны к ним.

— Одна машина — оптические приборы. Прицелы ночного видения, тепловизоры, бинокли. Мы будем видеть ночью как днем. Они — нет.

— Одна машина — инженерное имущество. Мины противопехотные, противотанковые. Мы можем заминировать подходы к городу на километры.

— Одна машина — инструменты и материалы. Сварочные аппараты, бензопилы, тросы, гвозди. Всё для строительства укреплений.

— Две машины — запчасти к боевой технике. Двигатели, катки, траки. Если что сломается — починим.

— Одна машина — средства связи. Полевые телефоны, кабель. Двадцать верст кабеля. Мы можем соединить все бастионы, батареи, штабы проводной связью.

— Две машины — снаряды к танкам. Сто миллиметров, осколочно-фугасные.

— Одна машина — продовольствие. Консервы, сухпайки. Месяца на два.

— И одна машина — средства химзащиты. Противогазы, дымовые шашки.

Никитин закончил. В комнате стояла тишина.

— Господи... — прошептал кто-то из генералов.

Меншиков медленно поднялся, подошел к карте, висевшей на стене. Долго смотрел на нее, потом обернулся.

— Майор, — сказал он. — С такими средствами мы можем не просто обороняться. Мы можем уничтожить десант еще на подходе г городу.

— Можем, — согласился Никитин. — Но не всё сразу. Нам нужно время, чтобы подготовиться. И нам нужно ваше согласие на использование всего этого.

— Вы его получили, — твердо сказал Меншиков. — Завтра в десять — совещание. Будем решать, где и как вас применить. А пока... — он помедлил. — Пока отдыхайте. Располагайтесь. Мои адъютанты покажут вам место для лагеря. Вопросы?

— Один, ваша светлость, — сказал Никитин. — Официальный статус. Кто мы для вашей армии?

Меншиков задумался, потом усмехнулся — впервые за вечер:

— Будете... особым отрядом. При главнокомандующем. С правом прямого доклада. Можете считать себя гвардией. Вашей гвардией.

Никитин встал, щелкнул каблуками:

— Спасибо, ваша светлость.

Выходя из штаба, они с Бакуниной остановились на крыльце. Ночь была теплой, звездной. Где-то в городе пели матросы.

— Вы верите им? — спросила Бакунина тихо.

— Адмиралам — да, — ответил Никитин. — Меншикову — посмотрим.

— А они вам?

— Корнилов и Нахимов — поверили, — сказал Никитин. — Истомин — тоже. Остальным придется доказывать каждый день.

Они спустились с крыльца и пошли к лагерю.

Завтра будет совещание. Завтра решится, как использовать тот груз, что привезли с собой попаданцы. А послезавтра... Послезавтра начнется война.

Но сегодня они сделали главное: им поверили.

Глава 5

Совещание

1

Утро следующего дня встретило лагерь попаданцев густым туманом, ползущим с моря. Конец лета - начало осени в Крыму — пора бархатного сезона, но здесь, на подступах к Севастополю, время словно вывернулось наизнанку: вместо курортной лени — военная лихорадка, вместо запаха моря и разогретых трав — пороховая гарь и тревога.

Никитин не спал почти всю ночь. После вчерашней ревизии, после разговора с Шереметом о химии и после того, как личный состав наконец угомонился, осознав (насколько это вообще возможно) своё положение, майор сидел у развёрнутой карты. Рядом, прихлёбывая остывший чай из жестяной кружки, капитан Тучков, старший автоколонны, водил пальцем по бумаге.

— Вот здесь, — Тучков ткнул в изгиб реки, — Альма. В реальной истории они встретились утром 8 сентября по старому стилю, двадцатого — по новому.

— Союзники уже высадились? — Никитин потёр переносицу, разгоняя кровь.

— Уже начали, — Тучков наморщил лоб, восстанавливая в памяти вычитанное когда-то в университетских учебниках. — Шестьдесят две тысячи человек при ста тридцати четырёх орудиях. Французы, англичане, турки. Сент-Арно командует французами, Реглан — англичанами. Высадились в Каламитском заливе, у Евпатории, без единого выстрела, кроме стычек с небольшими патрулями конных — Меншиков не стал мешать, силы неравны.

— Знаю, — отрезал Никитин. — Ты лучше скажи, где и как они ударят.

Тучков развернул карту поудобнее, подсветил фонариком.

— Смотри. Река Альма впадает в море. Левый берег — высокий, обрывистый, местами до ста двадцати метров. Правый — пологий, там виноградники, сады, деревни. Меншиков занял оборону на левом берегу, растянув войска на семь вёрст. Левый фланг упирается в море, правый — уходит в степь. Считалось, что левый фланг неприступен — обрывы, только одна тропа.

— Но? — Никитин уже знал, что будет «но».

— Но французы, — Тучков усмехнулся, — они же не дураки. Дивизия генерала Боске — отборные части, зуавы — пошла в обход именно по левому флангу. Вдоль самого берега, под прикрытием корабельной артиллерии. Там была тропа, по которой пастухи коз гоняли. Боске провёл по ней четырнадцать тысяч человек и поднял артиллерию на плато. А Меншиков этот фланг почти не прикрыл — генерал Кирьяков, командовавший там, доложил князю: «Не извольте беспокоиться, ваша светлость, шапками закидаем». Или что-то в этом роде.

Никитин скрипнул зубами.

— Шапками... Суки ... Ладно. Дальше.

— Дальше хуже, — Тучков перевернул лист, где от руки был набросан примерный план сражения. — Пока Боске заходил с фланга, английские дивизии атаковали правый фланг русских — Курганную высоту. Там стоял Казанский егерский полк, Владимирский, Суздальский. Англичане перли в лоб, несли потери, но русские держались. Владимирцы три раза ходили в штыковые, отбрасывали британцев к реке. Если бы не обход Боске — могли бы устоять.

— Но Боске зашёл, и всё посыпалось, — кивнул Никитин.

— Именно. Когда зуавы поднялись на плато и начали заходить в тыл центральным полкам, Меншиков бросил туда подкрепления — Минский и Московский полки. Их выдвинули к Телеграфному холму, чтобы закрыть прорыв. И вот тут... — Тучков помедлил, подбирая слова. — Тут вступила артиллерия союзного флота.

Никитин поднял голову.

— Корабли?

— Да. Французская эскадра — линейные корабли, пароходо-фрегаты — подошла к самому берегу, почти вплотную. Там глубины позволяли. И открыла шквальный огонь по русским позициям с фланга и тыла. Особенно досталось второму батальону Минского пехотного полка, который выдвинулся ближе всех к берегу. Их просто смешали с землёй. Трёхсот миллиметровые бомбы, картечь, ядра — по людям, которые даже не видели противника, потому что прикрывались складками местности от французской пехоты, а от моря были как на ладони.

Никитин представил. Солдаты в мундирах, с гладкоствольными ружьями, которые бьют на триста шагов, стоят под огнём корабельных орудий, способных достать на три километра. И не бегут. Держат строй. Пока ядра не превращают строй в кровавое месиво.

— Потери?

— По разным данным, Минский полк потерял убитыми и ранеными около полутора тысяч человек из двух с небольшим. Командир полка Приходкин был тяжело ранен, сидел на барабане, истекая кровью, но продолжал командовать, пока не потерял сознание. Полк отошёл только тогда, когда узнал, что армия отступает.

— Полторы тысячи, — повторил Никитин. — За час.

— За два, — поправил Тучков. — И это только один полк. А всего русские потеряли пять с лишним тысяч убитыми и ранеными. Союзники — около четырёх. Разница не такая уж большая, если учесть, что они наступали и имели двукратное преимущество в численности и подавляющее — в вооружении. Но главное — после Альмы дорога на Севастополь была открыта. Меншиков отступил к Бахчисараю, оголив северные подступы к городу. И началась осада.

— Триста сорок девять дней, — глухо сказал Никитин. — Которых могло не быть, если бы... — Он замолчал.

— Если бы мы здесь не оказались, — закончил Тучков. — Теперь вопрос: что мы можем сделать?

Никитин посмотрел на часы. Половина пятого утра.

— Через четыре часа совещание у адмиралов. Спать уже некогда. Собирай всех: Гмырю, Селезнева, Костяева, Иванова. И этого... как его... химика Шеремета тоже бери. Пусть будет под рукой. Поедем в штаб.

---

2

Штаб располагался в одном из городских домов на Екатерининской улице — двухэтажном особняке с колоннами, который сейчас больше напоминал растревоженный улей. Офицеры сновали туда-сюда, адъютанты таскали бумаги, в углах кучками стояли вестовые в морской форме.

Никитина с группой провели в просторную залу на втором этаже, где уже накрывали длинный стол. В окна лился утренний свет, пахло морем и почему-то кофе — адмиралы, видимо, тоже не спали.

Первым вошёл Меншиков. Светлейший князь выглядел помятым: мешки под глазами, небритая щетина на щеках, мундир надет наспех. Но взгляд оставался острым, цепким. За ним следовали адмиралы: Корнилов — подтянутый, энергичный, с горящими глазами; Нахимов — чуть сутулый, с простым, даже мужицким лицом, но с такой глубиной во взоре, что Никитин невольно выпрямился; Истомин — молодой, порывистый, явно взбудораженный вчерашней демонстрацией.

Присутствовали и сухопутные генералы: Моллер — пожилой, грузный, с тяжёлым взглядом; Хрулев — помоложе, с хитринкой в глазах, тот самый, что прославится позже штурмами турецких укреплений. Ещё несколько штаб-офицеров, фамилий которых Никитин не запомнил.

— Прошу садиться, господа, — Меншиков жестом указал на стулья. — Время не терпит. Вчера мы имели... гм... возможность убедиться, что наш гость говорит правду. — Он покосился на Никитина. — По крайней мере, в части демонстрации возможностей его... экипажей. Теперь надлежит обсудить, как использовать эту помощь. Прошу господин майор!

Никитин встал, положил на стол карту, подготовленную Тучковым.

— Ваша светлость, господа адмиралы, господа генералы. Позвольте начать с того, что я расскажу вам, как развивались события в той истории, которая известна нам. В истории, где мы не появились.

— Это будет поучительно, — хмыкнул Меншиков. — Слушаем.

Никитин обвёл взглядом присутствующих. Корнилов смотрел внимательно, Нахимов чуть прищурился, Моллер хмурился, Хрулев подался вперёд.

— Восьмого сентября, армия союзников — около шестидесяти тысяч человек при ста тридцати двух орудиях — подойдёт к реке Альма. Русская армия под вашим командованием, ваша светлость, займёт оборону на левом берегу. Силы: около тридцати пяти тысяч при восьмидесяти четырёх орудиях. Позиция сильная: высоты, крутые скаты, река как естественная преграда.

— Именно, — кивнул Моллер. — Мы там всё осмотрели. Левый фланг к морю практически неприступен.

Никитин перевёл взгляд на генерала.

— Это ошибка, ваше превосходительство. Именно левый фланг станет местом прорыва.

В зале повисла тишина. Моллер побагровел, но Меншиков жестом остановил его.

— Продолжайте, майор.

— Французский главнокомандующий маршал Сент-Арно разработает следующий план. Дивизия генерала Боске — четырнадцать тысяч отборных войск, зуавы — выдвинется вдоль берега моря. Там, где вы считаете позицию неприступной, есть тропа. По ней Боске поднимет пехоту и артиллерию на плато. — Никитин говорил спокойно, чеканя каждое слово. — Прикрывать этот манёвр будет огонь корабельной артиллерии союзного флота. Французская эскадра — пароходы, линейные корабли — подойдёт к берегу на пушечный выстрел и откроет огонь по русским позициям с фланга и тыла.

Корнилов подался вперёд.

— Насколько близко?

— Почти вплотную. Глубины позволяют. Тринадцать вымпелов, включая пароходо-фрегаты. Калибры от двадцати четырёх до тридцати фунтов, а у некоторых — бомбические орудия, стреляющие разрывными снарядами.

— Минский полк, — тихо сказал Нахимов, глядя куда-то в пространство. Он уже понял.

— Именно, Павел Степанович, — кивнул Никитин. — Второй батальон Минского пехотного полка будет выдвинут к самому берегу, чтобы прикрыть левый фланг от обхода. Французские корабли откроют шквальный огонь. Люди, не имеющие укрытия, под ядрами и бомбами... — он замолчал на секунду. — Батальон перестанет существовать как боевая единица. Командир полка Приходкин будет тяжело ранен. Полк потеряет полторы тысячи человек из двух с лишним.

— Господи помилуй, — перекрестился кто-то из офицеров.

— Но это только начало, — продолжал Никитин. — Пока Боске заходит с фланга, английские дивизии атакуют правый фланг — Курганную высоту. Там будут стоять Казанский, Владимирский, Суздальский полки. Англичане полезут в лоб, понесут потери. Владимирцы три раза ходят в штыковые, отбрасывают их к реке. Но в это время зуавы Боске уже выходят на плато и начинают заходить в тыл центральным полкам. Ваша светлость бросит туда резервы — Минский и Московский полки, которые попытаются закрыть прорыв. Но они попадут под перекрёстный огонь: с фронта — французская пехота с нарезными ружьями, бьющими на тысячу двести шагов, с фланга и тыла — корабельная артиллерия.

— А наши пушки? — спросил Хрулев. — Почему они не подавят корабли?

Никитин посмотрел на него с горькой усмешкой.

— Ваше превосходительство, дальность стрельбы гладкоствольных пушек картечью — триста-четыреста шагов. Ядром — до километра, но точность... Корабли будут стоять вне эффективной зоны поражения, а ваши батареи, выдвинутые к берегу, окажутся под огнём корабельных орудий, которые бьют дальше и точнее. Артиллеристов просто перестреляют раньше, чем они успеют сделать несколько залпов.

— А нарезные ружья? — подал голос один из штабных. — Мы слышали, у союзников...

— Да, — перебил Никитин. — У французов и англичан нарезные ружья. Дальность прицельного огня — до тысячи двухсот шагов. У ваших гладкоствольных — максимум триста. Ваши солдаты будут гибнуть, даже не видя противника, который расстреливает их с безопасной дистанции. Итог сражения: русская армия потеряет пять с половиной тысяч человек убитыми и ранеными. Союзники — около четырёх тысяч. Дорога на Севастополь будет открыта. Начнётся осада, которая продлится почти год и унесёт десятки тысяч жизней.

Он замолчал. Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как скрипит перо адъютанта, записывающего каждое слово.

Меншиков сидел бледный, сжав руки в кулаки.

— Вы уверены? — спросил он глухо.

— Абсолютно, ваша светлость. Это не гадание на кофейной гуще. Это история, которая уже случилась. В моём мире.

— Но теперь она может измениться, — твёрдо сказал Корнилов. Он встал и подошёл к карте. — Вы пришли не просто так, майор. У вас есть план.

— Есть, — Никитин тоже встал, подошёл к карте, взял указку. — Смотрите. Вот левый фланг, где Боске поведёт обход. Если мы поставим здесь засаду... — он ткнул в точку чуть выше устья Альмы, — мы сможем уничтожить корабли, которые поддерживают его огнём. Или, по крайней мере, отогнать их от берега.

— Уничтожить корабли? — Моллер хмыкнул. — Чем? Вашими самоходными повозками?

— Не повозками, — спокойно ответил Никитин. — У нас есть танки. Два Т-55. Вес — тридцать шесть тонн. Броня — двести миллиметров в лобовой проекции. Пушка — сто миллиметров, нарезная. Бронебойный снаряд пробивает любой корабль этого времени навылет с дистанции в три километра. Осколочно-фугасный — разносит борт в щепки. И у нас есть два таких танка.

— Позвольте, — вмешался Истомин, — но как вы подведёте эту... машину к берегу? Там же обрывы!

— Не обязательно к самому берегу, Владимир Иванович. Танк может занять позицию на высоте, километрах в двух от воды. Прямая видимость. Мы выберем место, откуда простреливается вся акватория устья. Как только корабли подойдут для поддержки Боске, мы откроем огонь.

— А французские пушки? — спросил Хрулев. — Они же ответят.

— Пусть отвечают, — Никитин усмехнулся. — Сто миллиметровые ядра против двухсот миллиметровой брони. Максимум, что они сделают — поцарапают краску. Танк неуязвим для артиллерии этого времени. Единственная опасность — если подойдут вплотную и попытаются забросать гранатами или поджечь. Но для этого им надо подойти метров на пятьдесят, а мы не дадим.

— А если они не подойдут? — спросил Моллер. — Если флот останется в море?

— Тогда Боске не получит артиллерийской поддержки, — ответил Никитин. — Он пойдёт в обход только с пехотой и полевой артиллерией. А это уже совсем другая история. Мы можем встретить его на подъёме, когда он будет карабкаться по тропе.

— Чем встретить? — Меншиков поднял глаза.

— БМП-2 и БТР-70. Это боевые машины пехоты. У них автоматические пушки калибра тридцать миллиметров и крупнокалиберные пулемёты КПВТ — четырнадцать с половиной миллиметров. Вы их видели. Дальность стрельбы — до двух километров. Броня держит пули и осколки, но от прямого попадания ядра, конечно, не спасёт. Однако мы не будем подставляться. Мы поставим их на обратных скатах высот, за гребнем, в укрытиях. Выдвигать будем только для стрельбы, на заранее подготовленные позиции.

Корнилов подошёл к карте, всматриваясь.

— Покажите, где именно.

Никитин быстро нанёс несколько точек.

— Первый танк — здесь, на высоте западнее деревни Аклес. Отсюда простреливается вся акватория устья, вплоть до мыса Луккул. Второй танк — в резерве, ближе к центру, на случай прорыва. БМП и БТРы — вот здесь, на флангах Телеграфного холма, и вот тут, прикрывая подступы к позициям Минского и Московского полков. Они смогут поддержать пехоту огнём и не дадут зуавам зайти в тыл.

— А связь? — спросил Нахимов. — Как вы будете управлять всем этим?

— У нас есть радиостанции, Павел Степанович. — Никитин кивнул Костяеву, который стоял у двери. Старлей связи вышел вперёд. — Дальность связи — здесь, на пересечённой местности, — до пятидесяти километров. Но нам хватит и трёх. Я буду на командном пункте, видеть поле боя и отдавать приказы в реальном времени. Никаких посыльных, никаких флажков. Просто говорю в микрофон — и через секунду мои люди знают, что делать.

Генералы переглянулись. Моллер хмыкнул, но уже без прежнего скепсиса.

— Допустим, — медленно проговорил Меншиков. — Допустим, ваши машины действительно сделают то, что вы обещаете. Уничтожат корабли, отразят обход Боске. Но у союзников всё равно остаётся численное превосходство. Шестьдесят тысяч против тридцати пяти. Как мы выиграем сражение?

Никитин покачал головой.

— Ваша светлость, мы не будем выигрывать сражение в классическом смысле. Мы сделаем другое: мы сорвём их план. Без флангового обхода и без поддержки флота Боске либо не решится на форсирование битвы, либо понесёт такие потери при подъёме, что его дивизия потеряет боеспособность. Англичане, оставшись без поддержки французов, не смогут взять Курганную высоту в лоб — владимирцы их отбросят, как и в прошлый раз. Итог: союзники застрянут на Альме, понесут серьёзные потери и будут вынуждены либо отступить к Евпатории, либо искать другой путь. А другой путь — это через горы, к Бахчисараю, где нет ни воды, ни дорог. Они потеряют время, а мы его выиграем. Севастополь получит недели, чтобы подготовиться к осаде. А если повезёт, мы нанесём такой урон, что они вообще откажутся от штурма и уйдут.

— Уйдут? — недоверчиво переспросил Хрулев. — Англичане? С их гонором?

— С гонором они воюют, ваше превосходительство, когда уверены в победе. Когда же их бьют, да так, что корабли горят и тысячи солдат гибнут в первые часы от огня скорострельных пулеметов, гонор быстро проходит. Поверьте моему опыту: душманы в Афганистане тоже сначала были уверены, что Аллах на их стороне. Когда наши танки начинали работать, уверенность куда-то исчезала.

В зале повисла тишина. Меншиков смотрел на карту, барабаня пальцами по столу. Корнилов переглядывался с Нахимовым. Истомин явно рвался в бой — глаза горели.

— Владимир Алексеевич, — обратился Меншиков к Корнилову, — ваше мнение?

— Я верю майору, ваша светлость, — твёрдо сказал Корнилов. — Вчера я видел, на что способны его машины. Если они могут уничтожить корабль с трёх вёрст... — он покачал головой. — Это не просто помощь. Это перелом.

— Павел Степанович? — Меншиков повернулся к Нахимову.

— Я с Владимиром Алексеевичем согласен, — глухо сказал Нахимов. — Мои матросы на кораблях знают цену вражеским ядрам. Если эти... как их... танки снимут угрозу с моря, мы на суше справимся. У нас солдаты не хуже французских и английских.

— А вы, господа генералы? — Меншиков обвёл взглядом сухопутных командиров.

Моллер тяжело поднялся.

— Ваша светлость, я человек старый, в чудеса не верю. Но вчера я собственными глазами видел, как эта штука... — он кивнул на Гмырю, который стоял у двери рядом с Костяевым, — из трубки выстрелил, и телега в щепки разлетелась. Если они и корабли так же... — он махнул рукой. — Грех отказываться от такой помощи.

Хрулев встал следом.

— Я за, ваша светлость. Но прошу разрешения быть на месте сражения. Хочу посмотреть, как эти... зуавы... побегут.

Меншиков усмехнулся.

— Не забегайте вперёд, Хрулев. Сначала надо, чтобы они вообще пришли. — Он повернулся к Никитину. — Майор, допустим, я согласен. Каков ваш план действий? Конкретно: где, когда, какими силами?

Никитин глубоко вздохнул. Начинался самый ответственный момент.

— Ваша светлость, нам нужно провести рекогносцировку местности. Сегодня же. Я возьму несколько офицеров, своих и ваших, и мы выедем на Альму. Осмотрим позиции, выберем места для огневых точек, определим, где лучше поставить танки. Заодно оценим, как можно скрытно подвести технику.

— Союзники могут заметить, — заметил Истомин.

— Не заметят, Владимир Иванович. Мы будем работать в сумерках и ночью. У нас есть приборы ночного видения — видим в темноте как днём. Они — нет. К рассвету машины будут на позициях, замаскированы, готовы к бою.

— А люди? — спросил Нахимов. — Ваши люди готовы воевать? Это вам не с горцами, здесь регулярная армия, опытная, обученная.

Никитин посмотрел на адмирала прямо.

— Павел Степанович, мои люди два года воюют в Афганистане. Там нет линии фронта, там враг везде и нигде. Они прошли через такие переделки, что французские зуавы им покажутся детским садом. Единственная проблема — количество. Нас мало. Шестьдесят два человека личного состава, не считая водителей и экипажей. Если противник подойдёт вплотную, если полезет в рукопашную — мы не удержим позицию. Нам нужна поддержка.

— Какая? — спросил Меншиков.

— Пехота. Два-три батальона, которые прикроют нас от внезапной атаки. И артиллерия, которая будет работать по площадям, если противник попытается обойти с суши. Мы не сможем стрелять во все стороны одновременно.

Меншиков задумался.

— Хрулев, — позвал он.

— Я, ваша светлость.

— Возьмёте Тарутинский полк и две батареи. Поступите в распоряжение майора. — Меншиков помедлил, потом добавил: — Слушаться его как меня. В вопросах этого... боя... он командует. Вы обеспечиваете прикрытие.

Хрулев вытянулся.

— Слушаюсь, ваша светлость!

— Владимир Алексеевич, — Меншиков повернулся к Корнилову, — обеспечьте взаимодействие с флотом. Если эти... танки... отгонят неприятельские корабли, может, и наши смогут выйти?

Корнилов покачал головой.

— Рано, ваша светлость. Пароходы ещё не готовы, а линейные корабли против пароходов беспомощны. Но если французы отойдут от берега, мы сможем подвести ближе плавучие батареи, усилить оборону устья.

— Добро. — Меншиков встал, обвёл всех взглядом. — Господа, слушайте мой приказ. Майору Никитину и его людям оказывать всяческое содействие. Вопросы снабжения, размещения, связи — решать немедленно, без волокиты. Хрулеву — выделить людей для охраны и прикрытия. Адмиралам — подготовить флот к возможному выходу, если противник ослабит блокаду. — Он помолчал. — Мы не знаем, откуда эти люди и почему они здесь. Но они здесь, и они наши. А значит, грех не воспользоваться помощью, посланной... — он запнулся, — посланной судьбой.

Никитин понял: князь хотел сказать «Богом», но постеснялся.

— Разрешите выполнять, ваша светлость? — спросил Никитин.

— Выполняйте, майор. И... — Меншиков подошёл ближе, понизил голос, — если у вас получится... если вы действительно отбросите их... я первый пойду в церковь ставить свечу за здравие ваших людей. Всех до единого.

Никитин кивнул.

— Постараемся не подвести, ваша светлость.

---

3

Совещание закончилось к полудню. Никитин вышел на крыльцо, глубоко вдохнул морской воздух. Рядом пристроился Тучков.

— Ну что, историк, — Никитин повернулся к нему, — доволен? Будем переписывать историю.

— Страшновато, — признался Тучков. — Я об этом в университете мечтал: вот бы попасть в прошлое и всё исправить. А сейчас... отвечать-то придётся. Если накосячим — людей погубим.

— Не накосячим, — отрезал Никитин. — У нас другого выхода нет. — Он оглянулся на дверь, из которой выходили адмиралы. — Слушай, а про Минский полк ты подробно помнишь? Мне надо будет завтра на рекогносцировке показать, куда именно они попали под обстрел.

— Помню, — Тучков наморщил лоб. — Второй батальон выдвинули к самому берегу, чуть западнее устья, где обрывы немного снижаются. Там французские корабли подошли почти вплотную, на картечный выстрел. Били продольным огнём вдоль позиций. Командир батальона, подполковник Ракович... или не Ракович, там разные данные... в общем, его контузило, батальон потерял управление, но люди держались, пока ядра не выкосили почти всех.

— Понял. — Никитин посмотрел на часы. — Через час выезжаем. Собери Гмырю, Костяева и Петренко. Петренко — водитель БМП, он по электронике спец, пусть посмотрит, где лучше машины ставить, чтобы связь не глушило рельефом. И Хрулева возьми, он местность знает.

— А Шеремет? — спросил Тучков.

— Шеремет пусть пока сидит в лагере и варит свои зелья. Если французы полезут, дымовые шашки пригодятся. И скажи Губалю, чтобы подготовил полевые телефоны для связи с пехотой. Рации у нас на всех не хватит, а телефонный кабель — двадцать километров, мы сможем связать ключевые точки.

Тучков кивнул и убежал.

Никитин остался один. С крыльца было видно море — синее, спокойное, мирное. Где-то там, за горизонтом, уже шли корабли с армией вторжения. Шли, чтобы через две недели умереть под Альмой. В прошлый раз умирали русские. В этот раз... Никитин тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. В этот раз всё будет по-другому.

— Господи, — сказал он тихо, не замечая, что крестится, — помоги нам. Не ради себя — ради них. Они хорошие люди, хоть и в мундирах этих дурацких.

Сзади кашлянули. Никитин обернулся — стоял Хрулев, молодой генерал с хитрыми глазами.

— Извините, майор, не хотел подслушивать. Я насчёт рекогносцировки. Возьмёте с собой?

— Обязательно, ваше превосходительство. Мне нужен человек, который знает местность и людей. Вы подходите.

— Тогда я сейчас, только коня возьму. А то ваши самоходы быстро бегают, пешком не угнаться.

Никитин усмехнулся.

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство, места хватит. Поедете в БМП. Только не бойтесь — громко будет.

— Я, батенька, под пулями не первый год, — Хрулев усмехнулся в ответ. — Не пугайте.

Он ушёл, а Никитин ещё постоял, глядя на море. Где-то там, за горизонтом, плыли корабли. Неделя, может, десять дней — и они будут здесь. И тогда начнётся.

— Чуйка, — прошептал он, прислушиваясь к себе. — Не подведи.

Внутри было пусто и спокойно. Интуиция, спасшая его не раз в Афгане, молчала. Значит, пока всё правильно.

Никитин спустился с крыльца и пошёл к машине, где уже собирались его люди. Впереди была рекогносцировка, потом — ночь подготовки, потом — бой. Самый важный бой в его жизни. В жизни всех, кто здесь оказался.

— По машинам, — скомандовал он, садясь в БМП. — Поехали смотреть поле будущей битвы.

---

4

Дорога до Альмы заняла меньше часа. БМП шла на средней скорости, поднимая тучи пыли, — Никитин сознательно не гнал, чтобы у местных жителей, попадавшихся по пути, было время разбежаться. Не хватало ещё кого-нибудь задавить.

За ним шли два БТРа с разведгруппой и «Урал» с инженерным имуществом — Гмыря настоял, чтобы взяли инструменты на случай, если придётся прямо на месте проверять грунт.

Хрулев сидел в БМП рядом с Никитиным, с любопытством оглядывая внутренности машины. От тесноты и гула двигателя генерал морщился, но виду не подавал.

— Тесно у вас, — заметил он. — Как воевать в такой духоте?

— Привыкли, ваше превосходительство. — Никитин улыбнулся. — Зато броня держит пули, скорость — шестьдесят вёрст в час по пересечёнке, и пушка бьёт на три версты. Ради этого можно и потерпеть.

— Три версты, — повторил Хрулев. — Невероятно.

— Сейчас сами увидите. Выходим к реке. — Никитин глянул в триплекс. — Вон она, Альма.

Местность открылась внезапно. Степь кончилась, начались холмы, поросшие кустарником, а внизу, в долине, блестела река. Левый берег действительно вздымался крутым обрывом — местами почти отвесным, местами с пологими террасами. Правый — стелился ровно, с пятнами садов и деревенек.

— Красиво, — сказал Тучков, выглядывая из люка. — Через сто пятьдесят лет здесь будут туристы фотографироваться. И не узнают, сколько крови пролилось.

— Не накаркай, — буркнул Никитин. — Где устье?

— Левее, километра полтора. Вон там, где обрывы снижаются. Видите деревню?

— Вижу.

БМП свернула с дороги и пошла напрямую, по степи, подпрыгивая на кочках. Хрулев охнул, схватившись за поручень.

— Простите, ваше превосходительство, бездорожье, — крикнул Никитин. — Дальше будьте осторожны, сейчас остановимся.

Машина замерла метрах в пятистах от обрыва. Никитин выключил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно, как шумит море — оно было совсем близко, за гребнем холмов.

Выбрались наружу. Солнце пекло немилосердно, в воздухе пахло полынью и солью. Никитин подошёл к обрыву, лёг на живот, выглянул вниз. Крутой склон, поросший колючкой, уходил к реке. Внизу, метрах в трёхстах, текла Альма, мутная после дождей. А за рекой, насколько хватало глаз, тянулась равнина — идеальное место для высадки и развёртывания.

— Там они пойдут, — сказал подошедший Тучков, показывая на запад, к морю. — Оттуда. Дивизия Боске выступит из лагеря на Булганаке, пройдёт вдоль берега и здесь, — он ткнул пальцем вниз, в точку чуть левее, — начнёт переправу.

— А корабли? — спросил Никитин.

— Корабли подойдут вон туда. — Тучков показал на море, метрах в семистах от берега. — Видите, там глубина позволяет. Станут на якорь и начнут долбить по позициям.

Никитин достал бинокль, долго всматривался в линию берега, в изгибы реки, в высоты на левом фланге.

— А где стоять Минскому полку?

Тучков подошёл, прищурился, ориентируясь.

— Если по диспозиции, то второй батальон должен был прикрывать вот этот участок, — он показал на пологий склон, спускающийся к воде. — Там, где обрыв ниже, удобнее всего подниматься. Они выдвинулись ближе к берегу, чтобы встретить французов на подъёме. А корабли ударили с моря...

— Понял. — Никитин ещё раз осмотрел местность. — Значит, танк ставим здесь. — Он ткнул пальцем в точку на высоте, метрах в двух километрах от берега. — Отсюда простреливается вся акватория. Прямая наводка, никаких помех. Кравченко справится.

— Кто? — спросил Хрулев.

— Командир танка, Кравченко. Лучший специалист в роте. — Никитин полез в машину за картой. — Давайте пройдём дальше, посмотрим позиции для БМП.

Они двинулись вдоль обрыва, петляя между кустами. Гмыря с сапёрами отстал — прапорщик уже начал ковыряться в земле, бормоча что-то про «грунт не фонтан, но держать будет».

Костяев разворачивал антенну, пытаясь поймать сигнал с БТРов, оставленных на дороге. Рядом крутился Губаль с блокнотом, записывая координаты.

— Здесь, — Никитин остановился у небольшого выступа, за которым начинался пологий спуск к реке. — Если поставить БМП на обратном скате, они не увидят, пока она не выскочит. А выскочит — за тридцать секунд выйдет на огневую, даст очередь и уйдёт обратно.

— А если зуавы успеют за это время пристреляться? — спросил Хрулев.

— Из чего? Из ружей? Тридцать миллиметровая броня держит пулю. Если только из пушки, но пушки они на себе не потащат. Пока подтянут артиллерию, мы уже три раза отстреляемся и сменим позицию.

Хрулев покачал головой.

— У вас всё так быстро...

— Война не любит медленных, ваше превосходительство. — Никитин усмехнулся. — Это в ваше время можно было построиться в колонну, развернуть знамёна, выслать парламентёров... У нас если замешкался — ты труп.

Они прошли ещё километра полтора, осмотрели позиции для второго танка, наметили места для пулемётных гнёзд и телефонных постов. Костяев с Губалем прикидывали, как лучше протянуть кабель, чтобы не порвали колёсами и не заметил противник.

Солнце клонилось к закату, когда Никитин закончил рекогносцировку. Он сидел на камне, пил воду из фляги и смотрел, как тени удлиняются, заползая на склоны холмов.

— Красиво здесь, — сказал подошедший Тучков. — Мирно.

— Мирно, — согласился Никитин. — Через две недели здесь будет ад. Надо, чтобы они успели.

— Кто?

— Все. Наши, наши... Минский полк этот, который полторы тысячи потеряет. Надо, чтобы не потерял.

— Сделаем, — твёрдо сказал Тучков. — Не можем не сделать.

Никитин поднялся, отряхнул форму.

— Ладно, поехали назад. Завтра начинаем подготовку. Гмыре — готовить позиции, Костяеву — связь, Иванову — работать с личным составом, чтобы не дёргались. А ты, — он посмотрел на Тучкова, — готовь подробный доклад для адмиралов. Как будем взаимодействовать, кто за что отвечает, сигналы, пароли. Всё должно быть как в аптеке.

— Сделаю, — кивнул Тучков.

Они пошли к машинам. В сумерках БМП и БТРы казались огромными, чёрными зверями, притаившимися в степи. Никитин вдруг подумал, каково это — увидеть такое впервые. Из другого времени, из другого мира. Грохочущее чудовище, изрыгающее огонь. Наверное, как божество, сошедшее с небес. Или как демон, вырвавшийся из преисподней.

— Страшно им будет, — сказал он вслух.

— Кому? — не понял Тучков.

— Французам. Когда танк выползет. — Никитин усмехнулся. — Ладно, поехали. Завтра тяжёлый день.

Хрулев, не проронивший за последний час ни слова, молча кивнул.

БМП взревел двигателем, развернулся и покатил к дороге, оставляя за спиной тихую вечернюю Альму. Река, которой через две недели предстояло стать рекой крови, молчала, отражая первые звёзды.

---

5

В лагерь вернулись по темноте. Никитин сразу собрал офицеров в палатке, развернул карту с нанесёнными точками.

— Итак, слушайте задачу. — Он обвёл взглядом усталые, но сосредоточенные лица. — Через две недели, максимум через десять дней, здесь, на Альме, произойдёт сражение. Мы сделаем так, чтобы оно закончилось иначе, чем в прошлый раз.

— Расстановка сил: — Никитин ткнул указкой в карту. — Танк Т-55, экипаж Кравченко, занимает позицию здесь, на высоте западнее деревни Аклес. Задача: уничтожение кораблей противника, которые подойдут для поддержки обходного манёвра дивизии Боске. Стрельба только прямой наводкой, по готовым данным. Расход снарядов: не более двадцати на всю операцию, потом перезарядка от резерва. Вот схема местных кораблей, место - где находится пороховой погреб отмечено крестом красного цвета. Старайся попадать туда. Второй танк — в резерве, здесь, — он показал точку в центре позиций, — готов выдвинуться для усиления любого направления.

— БМП-2, шесть машин, распределяем по флангам. — Никитин быстро расставил флажки. — Первая и вторая — прикрывают левый фланг, сектор обстрела — подходы к Телеграфному холму. Третья и четвёртая — правый фланг, поддержка Курганной высоты. Пятая и шестая — в резерве, вместе со вторым танком. БТР-70 — связь и патрулирование, плюс огневая поддержка пехоты в случае прорыва.

— Костяев, связь?

— Телефонный кабель протянем по всем ключевым точкам, — доложил старлей. — Рации — на всех машинах, плюс резервные комплекты для пехотных командиров. Дальность — до пятидесяти километров, так что связь будет устойчивая. Ещё подготовим сигнальные ракеты на случай, если глушат, но глушить тут нечем.

— Добро. Гмыря, позиции?

— Грунт держит, — прапорщик почесал затылок. — Танк не увязнет, если не лезть в пойму. Для БМП подготовим укрытия — отрыть окопы за ночь не успеем, но можно использовать естественные складки. Я прикинул: на обратных скатах они будут не видны с реки, а для стрельбы выкатываются на гребень. Три-четыре секунды — и назад.

— Сколько людей нужно?

— Человек десять из местных, лопаты, кирки. За ночь управимся.

— Хрулев обещал пехоту. Завтра с утра людей даст. — Никитин повернулся к Иванову. — Замполит, как личный состав?

— Нормально, — Иванов пожал плечами. — Конечно, дёргаются, кто ж не дёргался бы. Но в целом мужики крепкие, понимают: назад дороги нет. Только вперёд.

— Агитацию не разводи, но разговаривай с каждым. Особенно с молодыми. Гущенко там, Ванаг... Пусть знают: если что, за ними прикроют.

— Понял.

— Селезнев, медицина?

Санинструктор поднялся, развернул свой план.

— Развернём полевой госпиталь в тылу, километрах в трёх от линии. Место уже присмотрели — старая хата, сухая, просторная. Туда подведём раненых. Морозова будет ассистировать, плюс Бакунина обещала помочь и своих сестёр привести. Антибиотиков у нас запас на пятьдесят тяжёлых, обезболивающих — на двести. Если потерь будет больше — не хватит.

— Не будет больше, — твёрдо сказал Никитин. — Мы не для того сюда припёрлись, чтобы кладбище организовать. Задача — минимизировать потери. И русские, и наши.

— Сделаем, командир.

— Тучков, как историк, что скажешь? Что мы могли упустить?

Капитан задумался, перебирая в памяти вычитанное когда-то.

— Есть нюанс с артиллерией, — сказал он наконец. — У французов полевые пушки — системы Ла-Гитта, бьют на полторы версты, точность приличная. Если они подтянут батареи к реке и начнут обстреливать наши позиции с закрытых, а мы не сможем подавить...

— Подавим, — перебил Никитин. — Тридцать миллиметров бьёт на две версты, осколочно-фугасный снесет пушки батареи с первого попадания. Как только засекут — доложат, я дам команду, и БМП отработают.

— А если они ночью подойдут?

— Ночью мы их увидим в тепловизоры. Они нас — нет. Костяев, раздай НСПУ пехотным командирам, пусть приучаются. К ночи восемнадцатого все должны уметь пользоваться.

— Есть.

Никитин откинулся на ящике, служившем стулом, потёр переносицу.

— Вопросы? Предложения?

— Командир, — подал голос Гмыря, — а если корабли не подойдут? Если французы поймут, что их ждёт засада, и не сунутся?

— Тогда Боске пойдёт в обход без поддержки флота. А это — два полка русской пехоты против четырнадцати тысяч зуавов на узкой тропе. У них нарезные ружья, у наших — гладкоствольные. Но если мы поставим БМП на флангах и будем поддерживать пехоту огнём... — Никитин покачал головой. — Всё равно будет тяжёлый бой, но не та бойня, что в прошлый раз. И главное — англичане без французов не полезут на Курганную высоту в лоб, а если и полезут, владимирцы их встретят. Как думаешь, Тучков?

— Думаю, что в любом случае наш вариант лучше, чем тот, что был. Даже если мы просто заставим Боске задержаться на пару часов, это уже меняет расклад. А если утопим пару фрегатов... — он усмехнулся. — Раглан такого не ожидает точно.

— Ладно. — Никитин встал. — Всем отдыхать. Завтра с утра — Хрулев пришлёт людей, начинаем инженерные работы. Гмыря, Костяев, остаётесь, обсудим детали. Остальные — свободны. И еще - на все три направления приготовить по пять пулеметов ПКМ с двумя бойцами. Взять по три БК. Гмыря - выдать. Расстановку и подчинение - укажу лично, перед выходом.

Офицеры разошлись. Никитин достал трофейный блокнот (купил у местного писаря за пачку папирос) и начал набрасывать схему взаимодействия.

Гмыря и Костяев склонились над картой.

— Вот здесь, — прапорщик ткнул пальцем, — я хочу сделать ложные позиции. Чтоб французы по ним били, пока настоящие стоят.

— Имеет смысл, — кивнул Костяев. — Имитаторы тепла можем сделать? Костерки развести, лампы масляные...

— Сделаем. У нас есть дымовые шашки, если поджечь — будут гореть как костры, как живая позиция.

— Добро. — Никитин записал. — Ещё что?

— Кабель, командир, — Костяев развернул свой план. — Двадцать километров — это много, но хватит только на основные направления. Я предлагаю связать: командный пункт — танк Кравченко — левофланговая группа БМП — правофланговая группа — резерв. Пять точек. Ещё телефоны поставим на батареях Хрулева, чтобы мы могли корректировать огонь.

— Сколько нужно людей для прокладки?

— Человек пятнадцать, но можно и меньше, если местные помогут. Кабель лёгкий, килограмм на километр, тащить не тяжело.

— Дам. Завтра же.

Они просидели ещё часа два, уточняя детали, пока Никитин не почувствовал, что глаза слипаются.

— Всё, — сказал он, закрывая блокнот. — Идите спать. Завтра с утра начинаем.

Он вышел из палатки. Ночь была тёплой, крымской, пахло морем и травой. Где-то вдали лаяли собаки — местные жители, привыкшие к странным пришельцам, уже не боялись, но на всякий случай держались настороже.

Никитин закурил, глядя на звёзды. Они мерцали над морем, так же, как в Афгане, как в России, как везде. Единственное, что осталось неизменным.

— Две недели, — сказал он тихо. — Всего две недели.

Где-то в темноте застрекотал сверчок, ему ответил другой. Мирная ночь, каких много было в Крыму и будет ещё, если они справятся.

Никитин докурил, затушил окурок, спрятал в карман (в Афгане приучили не мусорить, следов не оставлять) и пошёл спать. Завтра предстоял долгий день. Очень долгий. И таких дней будет много, прежде чем они увидят, чем кончится эта битва — битва, которой не было в учебниках истории. Потому что теперь историю писали они.

Глава 6

Канун

1

Седьмое сентября выдалось на редкость тихим.

Никитин проснулся задолго до рассвета — сказалась афганская привычка вставать затемно, когда горы ещё дышат прохладой и кажется, что весь мир замер в ожидании. Здесь, в Крыму, рассвет приходил позже, но тело уже не обманешь: внутренний будильник сработал безотказно.

Он лежал в палатке, слушая тишину. Где-то рядом похрапывал Тучков, в углу возился Гмыря — прапорщик вообще спал урывками, по два-три часа, как заводной. За полотняной стенкой слышались голоса часовых, приглушённый говор, звяканье металла.

— Подъём, — сказал Никитин негромко, но Тучков вздрогнул и сел мгновенно, словно и не спал вовсе.

— Который час?

— Полпятого. Пора.

Они оделись быстро, молча. За десять дней, прошедших с того совещания у адмиралов, рота превратилась в слаженный механизм, где каждый знал свой манёвр до автоматизма. Рекогносцировки, инженерные работы, бесконечные проверки связи, пристрелка оружия, взаимодействие с пехотой — всё это делалось в бешеном темпе, без выходных, без отдыха. Люди падали с ног, но вставали и шли дальше. Потому что понимали: от них зависит слишком многое.

Никитин вышел из палатки и остановился, вглядываясь в предрассветную муть. Туман стелился по земле, цеплялся за кусты, за низкорослые деревца. В такой туман хорошо нападать самому и плохо обороняться — ничего не видно, враг подойдёт вплотную, прежде чем заметишь.

— Погодка, — хмыкнул подошедший Гмыря. — Как на заказ.

— Что думаешь?

— Думаю, разведка нужна. Если они в таком тумане сунутся — мы их раньше услышим, чем увидим. Надо пластунов вперёд выдвинуть, к самому берегу.

Никитин кивнул. Пластуны — казаки-разведчики, которых выделил Хрулев, — за эти дни стали незаменимыми помощниками. Бесшумные, выносливые, изучившие каждую тропку, они уходили в ночь и возвращались под утро с подробными докладами о передвижениях противника. Вчера вечером последняя группа ушла к устью Альмы, к самому берегу, где уже несколько дней маячили дозоры союзников.

— Буди связь, — приказал Никитин. — Костяева ко мне.

Через пять минут старлей уже стоял перед ним, взлохмаченный, но собранный.

— Слушай, Саша, с пластунами есть связь?

— Так точно. У них рация с собой, мы вчера проверили — на пяти километрах держит уверенно. Научили их обращаться с ней - чего там сложного!

— Вызывай. Пусть докладывают обстановку.

Костяев убежал в свою палатку, где была развёрнута радиостанция. Никитин пошёл вдоль позиций, проверяя готовность.

---

2

За десять дней здесь, на Альме, вырос настоящий укреплённый район. Не в том смысле, как понимали это в XIX веке — с бастионами и куртинами, — а в современном, когда главное не стены, а огневые точки, скрытые от глаз противника, и мобильные резервы, способные быстро закрыть любую брешь.

Гмыря с инженерной группой поработал на совесть. Для танков отрыли капониры — глубокие ямы с аппарелями, из которых машина могла быстро выехать на огневую позицию и так же быстро уйти обратно. Сверху капониры замаскировали маскировочной сетью, присыпали землёй, натыкали кустов — с расстояния в километр не отличить от естественного холмика.

БМП стояли на обратных скатах высот, в естественных складках местности. Для каждой машины подготовили три-четыре запасные позиции, чтобы после каждой стрельбы менять дислокацию. Петренко, сержант-водитель, разбирающийся в электронике, придумал хитрую систему: на каждой позиции воткнул в землю вешку с отражателем, чтобы водитель мог заезжать точно, даже в темноте и без света фар.

Пехота Хрулева — Тарутинский полк, две тысячи штыков, — окопалась на склонах, прикрывая подходы к танкам и БМП. Солдаты, поначалу смотревшие на "чудо-машины" со смесью страха и любопытства, за эти дни привыкли и даже прониклись уважением, особенно когда Гмыря на глазах у изумлённых зрителей голыми руками (в смысле, ключами и отвёртками) починил заглохший движок за пятнадцать минут, тогда как лошадь с телегой пришлось бы перепрягать полдня.

Связь Костяев наладил образцовую. Двадцать километров кабеля растянули по всем ключевым точкам, закопали в землю, замаскировали. Телефонные аппараты стояли у каждого командира БМП, у командиров пехотных батальонов, у Хрулева на командном пункте, у артиллеристов. Резервные рации держали заряженными, с запасными батареями. Костяев с Губалем дежурили посменно, проверяя связь каждый час.

Никитин шёл по позициям, и внутри росло странное чувство — смесь удовлетворения и тревоги. Вроде всё сделали, что могли. Даже больше. Но хватит ли?

— Товарищ майор! — окликнули сзади.

Он обернулся. Бежал молоденький связист из группы Костяева, запыхавшийся, взволнованный.

— Товарищ майор, пластуны на связь вышли! Говорят, союзники снялись с лагеря, движутся к Альме. Пехота, артиллерия, обозы. К утру будут здесь.

Никитин замер на секунду, переваривая информацию. Потом спокойно сказал:

— Передай Костяеву: поднять всех по тревоге. И Хрулеву сообщить, и адмиралам. Пусть готовятся. Я сейчас подойду.

Связист убежал. Никитин постоял ещё мгновение, глядя на восток, где небо начинало светлеть. Началось.

---

3

К восьми утра лагерь гудел как растревоженный улей.

Люди не бегали — беготня на войне признак паники, — но двигались быстро, чётко, без лишних слов. Экипажи проверяли машины в последний раз, дозаправлялись, грузили боекомплект. Пехота занимала окопы, артиллеристы наводили пушки на заранее пристрелянные рубежи. Связисты в который раз прозванивали линии.

Никитин сидел на командном пункте — блиндаже, отрытом в склоне холма, прикрытом брёвнами и мешками с землёй. Здесь стояли рации, телефонные аппараты, висели карты. Тучков сидел рядом с блокнотом, готовый записывать всё, что происходит. Иванов только что вернулся из пехотных окопов, доложил, что бойцы настроены решительно.

— Командир, — Гмыря просунул голову в блиндаж, — я ещё раз танки проверил. Кравченко на позиции, второй в резерве, всё пучком. БМП готовы, боекомплект полный. По "шмелям" пересчитали — тридцать выстрелов, распределили по точкам.

— Добро. Ждём.

Ждать пришлось недолго.

Около десяти утра с наблюдательного пункта, оборудованного на самом высоком холме, передали: союзные войска показались на горизонте. Идут колоннами, развёрнутым строем, впереди конница, за ней пехота, артиллерия.

Никитин поднялся на НП, прильнул к биноклю.

Зрелище открылось впечатляющее. Вся равнина за рекой, насколько хватало глаз, была заполнена движущимися массами людей и лошадей. Сверкали штыки, развевались знамёна, доносился приглушённый расстоянием гул — топот десятков тысяч ног, лязг оружия, команды на французском и английском.

— Красиво идут, — сказал стоявший рядом Хрулев. — Прямо как на параде.

— На параде идут, когда уверены в победе, — отозвался Никитин. — Посмотрим, как запляшут, когда начнут собирать пулеметные очереди.

Он спустился в блиндаж, сел к рации.

— Всем: противник на подходе. Без команды огонь не открывать. Повторяю: огонь не открывать до моего приказа. Танк Кравченко, подтверди приём.

— Кравченко на связи, — донёсся голос лейтенанта. — Ждём. У меня прямая видимость на акваторию. Как только сунутся, давайте команду — отработаем.

— Добро. Левофланговая группа, доложите обстановку.

— Левофланговая на месте, — ответил командир первой БМП. — Видим передвижения у реки, но пока далеко. Если попрут в обход, встретим.

— Правофланговая?

— Правофланговая готова. Англичане строятся напротив Курганной высоты.

— Всем: держать связь постоянно. При малейшем изменении — докладывать.

Никитин откинулся на ящике, вытер пот со лба. В блиндаже было душно, пахло землёй и соляркой. Тучков сидел бледный, но держался.

— Страшно? — спросил Никитин.

— Страшно, — признался капитан. — Я же историк, я знаю, сколько там людей. И знаю, что мы сейчас начнём их убивать. По-настоящему.

— А если бы мы не начали, они бы убили наших. Твоих, моих. Минский полк, помнишь? Полторы тысячи. Им бы памятники поставили, а они бы лежали в земле. Так что не жалей. На войне жалость — первое, что убивает.

Тучков кивнул, но взгляд остался тяжёлым.

---

4

День тянулся медленно, как патока.

Союзники подошли к реке, остановились, начали разворачиваться в боевые порядки. Видно было, как французские инженеры наводят понтоны, как артиллеристы выкатывают пушки на позиции, как пехота занимает исходные рубежи.

Никитин не отходил от рации, принимая доклады со всех точек. Пластуны, залёгшие в кустах на том берегу, передавали каждое движение. К вечеру стало ясно: завтра, с рассветом, начнётся.

— Ночью не полезут? — спросил Хрулев, зашедший на КП.

— Не должны, — ответил Никитин. — У них нет опыта ночных боёв. Да и техники соответствующей. Будут ждать утра.

— А мы?

— А мы будем ждать их. Ночью пластуны поработают, послушают. Если что — поднимем по тревоге.

Хрулев покивал, задумчиво глядя на карту.

— Знаете, майор, я ведь сначала не верил. Думал, сказки, миражи. А теперь смотрю на ваши машины, на ваших людей — и верю. Всё получится.

— Должно получиться, ваше превосходительство. Не имеем права не получиться.

Хрулев ушёл, а Никитин остался сидеть, глядя в темноту за входом. Ночь опускалась быстро, южная, тёплая, звёздная. Где-то за рекой горели костры союзников — десятки, сотни огней, освещавших огромный лагерь. Там люди тоже готовились к завтрашнему дню. Там тоже кто-то молился, кто-то писал письма домой, кто-то чистил оружие.

— Враг, — сказал Никитин вслух. — А люди.

— Что? — не понял Тучков.

— Говорю, враги, а люди. Такие же, как мы. Только по разные стороны.

— Вы их жалеть будете, когда они в атаку пойдут?

— Нет. Не буду. Но и ненавидеть не буду. Просто сделаю свою работу. Чтобы мои люди живыми остались.

Они замолчали. В блиндаже было тихо, только потрескивала рация, принимая контрольные сигналы с постов.

---

5

Ночь прошла без происшествий.

Никитин не спал — дремал урывками, прислушиваясь к каждому звуку. Рация молчала, пластуны докладывали: в лагере союзников тихо, готовятся к завтрашнему. В четвёртом часу утра начал подниматься туман — такой же, как вчера, густой, молочный, закрывающий реку и противоположный берег.

— Хорошо, — сказал Никитин, выглянув наружу. — Туман нам на руку. Мы знаем, где они, а они нас не видят.

К пяти утра все посты подтвердили готовность. Пехота в окопах, артиллерия на позициях, танки и БМП в укрытиях. Костяев доложил, что связь устойчивая, помех нет.

В половине шестого со стороны реки донеслись первые звуки — лязг металла, приглушённые команды, ржание лошадей. Союзники начинали движение.

Никитин поднялся на НП, прильнул к биноклю. Туман редел, открывая противоположный берег. Там, в серой утренней мгле, угадывались колонны пехоты, конные группы, артиллерийские упряжки. Французы выстраивались слева, англичане — в центре и справа.

— Идут, — прошептал стоявший рядом наблюдатель.

— Вижу.

В шесть утра грянул первый залп.

Это была артиллерийская подготовка союзников. Сотни орудий ударили одновременно, посылая ядра и бомбы на русские позиции. Воздух наполнился воем и свистом, земля задрожала.

Никитин пригнулся, хотя до разрывов было далеко — били пока по переднему краю, по предполагаемым позициям русской пехоты. Но несколько снарядов упали опасно близко, взметнув фонтаны земли.

— Адмиралы просят разрешения ответить, — крикнул связист из блиндажа.

— Пусть не спешат, — отозвался Никитин. — Скажи, пусть держат паузу, пока пехота не пойдёт. Артиллерия по пехоте эффективней, чем по батареям.

Связист передал. С минуту ничего не менялось, потом русские пушки тоже заговорили — но редко, экономя снаряды, только по тем целям, что были видны.

Никитин смотрел в бинокль, стараясь разглядеть, что происходит на левом фланге. Там, у самого моря, где обрывы снижались, должны были начать обход зуавы Боске. Пока туман скрывал детали, но по движению масс можно было угадать: французы переправляются через реку.

— Кравченко, — вызвал Никитин по рации. — Видишь корабли?

— Пока нет, командир. Туман, нихрена не видно. Жду.

— Жди. Как только покажутся — бей.

— Понял.

Артобстрел продолжался ещё полчаса. Потом стих так же внезапно, как начался. В наступившей тишине стало слышно, как где-то далеко, за рекой, заиграли горны — сигнал к атаке.

— Пошли, — сказал Никитин.

И началось.

---

6

Первыми двинулись англичане.

Тучков, стоявший рядом, комментировал, сверяясь с памятью:

— Дивизия Кембриджа, бригады Кодрингтона и Бентинка. Идут на Курганную высоту. Там владимирцы и казанцы. Сейчас начнётся...

Никитин видел в бинокль, как густые цепи красных мундиров спускаются к реке, переходят её вброд (вода по пояс), начинают подъём на высоту. С русской стороны ударили пушки — картечью, в упор. Англичане падали, но ряды смыкались, лезли вперёд.

— Упорные, — сквозь зубы сказал Хрулев, наблюдавший рядом.

— Дисциплинированные, — поправил Никитин. — Но сейчас увидят, что такое настоящий огонь.

Он поднёс рацию к губам:

— Правофланговая группа, внимание. Англичане пошли. Как только подойдут на дистанцию прямого выстрела — открывайте огонь. Не дайте им закрепиться на скатах.

— Понял, командир, — ответил голос командира БМП.

Никитин перевёл взгляд на левый фланг. Там, у моря, туман наконец рассеялся, и стало видно: французы переправляются широким фронтом. Впереди — зуавы в ярких мундирах, за ними — алжирские стрелки. Идут быстро, уверенно, прикрываясь складками местности.

А дальше, в море, показались корабли.

Их было много — пароходы, линейные фрегаты, малые суда. Они шли кильватерной колонной, приближаясь к берегу. Никитин насчитал не меньше пятнадцати вымпелов.

— Кравченко, — закричал он в рацию, — видишь?

— Вижу, командир! — голос лейтенанта дрожал от возбуждения. — Разрешите открыть огонь?

— Жди, — приказал Никитин. — Пусть подойдут поближе. Чтобы с первого выстрела — в цель. И смотри, не наделай паники раньше времени.

— Понял. Жду.

Корабли подходили всё ближе. Вот они уже в трёх километрах, в двух с половиной, в двух... На таком расстоянии танковая пушка била без промаха.

— Давай, — тихо сказал Никитин. — Работай.

Грохот выстрела донёсся с опозданием — звук отставал от полёта снаряда. Никитин видел в бинокль, как головной пароход вдруг вздрогнул, окутался дымом, и через секунду до берега долетел уже второй звук — взрыв.

— Попадание! — заорал Костяев, выскочивший из блиндажа. — Попадание, командир!

Никитин не ответил, следя за результатом. Пароход горел. Из пробоины в борту валил чёрный дым, люди прыгали в воду, палуба быстро пустела. Второй снаряд ударил в следующий корабль, третий — в третий.

Танк стрелял как на полигоне — размеренно, точно, каждые десять секунд. Снаряды ложились в цель один за другим. Четвёртый корабль взорвался — видимо, попали в пороховой погреб. Столб огня взметнулся выше мачт, и через минуту от фрегата остались только обломки.

— Есть! — Хрулев хлопнул Никитина по плечу. — Есть, майор! Горит!

— Рано радоваться, — осадил его Никитин. — Это только начало.

Он вызвал левофланговую группу:

— БМП, внимание! Французы на подходе. Как только войдут в зону поражения — открывайте огонь. Пулемётами по пехоте, пушками по артиллерии. Не дайте им закрепиться.

— Понял, командир.

И через минуту с левого фланга донёсся характерный звук — уханье автоматических пушек, треск пулемётов. БМП вступили в бой.

---

7

То, что происходило дальше, Никитин запомнил как череду быстрых, почти неуправляемых событий.

Зуавы, уверенные в своей непобедимости, лезли на обрывы. Они не видели противника — русская пехота залегла в окопах, не открывая огня. Но когда первые цепи поднялись на плато, их встретили пулемётные очереди.

Крупнокалиберные пулемёты КПВТ косили людей как траву. Четырнадцать с половиной миллиметров — это не шутка: пуля пробивала двух-трёх человек навылет, разрывала тела, превращала строй в кровавое месиво. Зуавы, никогда не сталкивавшиеся с таким оружием, сначала замерли в оцепенении, потом бросились назад, но пулемёты доставали и на спуске.

— Отходят! — закричал кто-то на НП. — Отходят, гады!

— Не все, — возразил Никитин. — Вон, справа, пытаются закрепиться.

Действительно, часть французов, пользуясь складками местности, залегла за камнями и начала отвечать из ружей. Пули цокали по броне БМП, не причиняя вреда, но мешали вести прицельный огонь.

— Бей из пушек, — приказал Никитин. — Осколочно-фугасными по укрытиям.

БМП ответили короткими очередями. Тридцатимиллиметровые снаряды взрывали камни, подбрасывали в воздух тела, заставляли уцелевших бежать дальше.

В это же время англичане, услышав грохот на левом фланге, приостановили атаку на Курганную высоту. Их командиры явно не понимали, что происходит, и пытались связаться с французами, но связи не было — только посыльные, только флажки, только сигналы горнов, тонувшие в шуме боя.

— Сейчас они начнут отходить, — сказал Тучков. — Должны начать.

— Нет, — покачал головой Никитин. — Англичане упрямые. Пока не увидят, что французы разбиты, будут лезть. А французы пока не разбиты.

Он вызвал Кравченко:

— Как обстановка?

— Третий корабль добиваем, командир. Ещё два горят, остальные отходят в море. Но один фрегат пытается маневрировать, уйти за мыс.

— Не упусти. Бей, пока видишь.

— Понял.

Никитин переключился на резерв:

— Второй танк, выдвигайтесь на позицию левофланговой группы. Поддержите БМП, если французы прут.

— Есть, командир.

Второй танк, стоявший в резерве, взревел двигателем и покатил к левому флангу. Никитин видел, как огромная машина, переваливая через холмы, выходит на огневой рубеж.

— Стой! — закричал он в рацию. — Не высовывайся! Занять позицию за гребнем, стрелять только с места!

Танк замер, потом медленно подполз к гребню, высунул ствол. Выстрел — и французская батарея, только что начавшая обстрел русских позиций, взлетела на воздух.

— Молодец, — выдохнул Никитин.

---

8

Бой продолжался уже три часа.

Союзники несли чудовищные потери. Французская дивизия Боске, попав под огонь БМП бэтээра и танков, потеряла убитыми и ранеными не меньше трёх тысяч человек за первый час. Остатки зуавов залегли на склонах, не в силах ни наступать, ни отступать — пулемёты не давали поднять головы.

Англичане, лишённые поддержки французов, дважды ходили в атаку на Курганную высоту и дважды откатывались, оставляя на склонах горы красных мундиров. Русская пехота, ободрённая успехом, сама перешла в контратаку — владимирцы с криками "ура!" спустились с высоты и погнали англичан к реке.

— Полный разгром, — прошептал Тучков, глядя в бинокль. — Они бегут. Союзники бегут!

— Рано, — остановил его Никитин. — Смотри.

Он показал на правый фланг, где английская кавалерия — бригада Скэрлетта, строилась для атаки. Тысяча всадников в кирасах, с палашами наголо, выстраивалась лавой, чтобы ударить во фланг русской пехоте.

— А вот это уже серьёзно, — сказал Никитин. — Без нас они пехоту перетопчут.

Он вызвал правофланговую группу:

— БМП, внимание! Кавалерия готовится к атаке. Как только пойдут — встречайте огнём. Пулемётами, с дистанции в километр. Не дайте им разогнаться.

— Понял, командир.

Через пять минут английская кавалерия пошла. Тысяча всадников, сверкая доспехами, лавиной покатилась по равнине. Земля дрожала под копытами, воздух наполнился криками и лязгом.

Но навстречу им ударили пулемёты.

С дистанции в километр пули пробивали их кирасы как картон. Всадники падали десятками, кони взвивались на дыбы, строй смешался, превратился в кучу малу. Вторая очередь — и атака захлебнулась, не пройдя и половины пути.

Уцелевшие всадники поворачивали назад, но пулемёты били вдогонку, кося бегущих.

— Всё, — сказал Никитин, опуская бинокль. — Кавалерии у них больше нет.

---

9

К полудню бой затих.

Союзники отступили за реку, оставив на поле сотни убитых и раненых. Русская пехота, выйдя из окопов, собирала трофеи, подбирала раненых, строилась для преследования. Но Никитин приказал не увлекаться.

— Хватит на сегодня, — сказал он Хрулеву. — Они ещё не разбиты окончательно, но морально сломлены. Пусть уходят. Мы своё сделали.

Хрулев, возбуждённый победой, хотел спорить, но Никитин был непреклонен.

— Ваше превосходительство, у нас боеприпасы на исходе. Танки расстреляли почти весь боекомплект, БМП — половину. Если они соберутся с силами и ударят снова — нам нечем будет ответить. Надо перегруппироваться, пополнить запасы, дать людям отдохнуть.

Хрулев подумал и согласился.

К вечеру на КП приехали адмиралы. Корнилов, Нахимов, Истомин — все трое, взволнованные, счастливые, не верящие своим глазам.

— Майор! — Корнилов обнял Никитина, не стесняясь чинов. — Вы чудо сотворили! Чудо! Я сам видел, как эти ваши машины корабли топили! Как французы бежали! Как англичане...

— Спасибо, Владимир Алексеевич, — Никитин мягко высвободился из объятий. — Но это не чудо. Это работа. И она ещё не закончена.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Нахимов.

— Союзники отступили, но не разбиты. У них ещё есть силы, есть резервы, есть корабли. Они вернутся. Может быть, через неделю, может быть, через месяц. Но вернутся. И тогда начнётся настоящая война.

— Но Севастополь спасён? — спросил Истомин.

— Пока да. Но готовиться надо к худшему. Укреплять город, строить бастионы, готовить гарнизон. И... — Никитин помедлил, — нам нужна ваша поддержка перед князем.

Адмиралы переглянулись.

— Что вы предлагаете? — спросил Корнилов.

— Завтра поговорим, — сказал Никитин. — Сегодня давайте просто порадуемся. Мы выиграли битву. Первую битву.

Он вышел из блиндажа, вдохнул вечерний воздух. Пахло порохом, гарью, кровью и почему-то морем. Где-то далеко, за рекой, горели корабли, освещая горизонт багровым заревом.

— Командир, — подошёл Гмыря, усталый, но довольный. — Потери считали. У нас — ноль. Ни одного убитого, двое раненых легко, осколками. У пехоты — человек пятьдесят убитых, раненых — сотни полторы. Но по сравнению с тем, что могло быть...

— Да, — кивнул Никитин. — По сравнению с тем, что могло быть, это просто подарок.

Он посмотрел на звёзды. Те же звёзды, что и вчера, и сто лет назад, и через сто лет. Только мир стал другим. Они изменили его. Теперь надо было жить в этом новом мире.

— Завтра, — сказал он тихо. — Всё завтра.

И пошёл к раненым, где Селезнев и Бакунина уже развернули полевой госпиталь, спасая тех, кого можно было спасти. Потому что война не кончилась. Она только начиналась.