Сергей Свой

Князь Никитин-Крымский из Афгана помнит о своей Присяге СССР

Глава 1

Том четвертый. Князь Никитин-Крымский из Афгана помнит свою присягу СССР

Глава первая. Разговор на берегу океана

Океан шумел, накатывая на белоснежный песок бирюзовыми волнами. Пальмы шелестели листьями, словно перешептывались о чём-то важном. На горизонте, там, где вода сходилась с небом, собирались тяжёлые грозовые облака, подсвеченные изнутри багровыми сполохами молний. Воздух был тёплым, влажным, пахло солью и цветами.

Степанов стоял на берегу, глядя на эти облака. В руке он держал небольшой прибор — тонкую пластину, похожую на квадрат пластика, но тоньше и легче, чем всё, что Никитин видел в своей жизни. Прибор светился голубоватым светом, на его поверхности время от времени вспыхивали картинки, цифры, схемы. Никитин подошёл ближе, остановился рядом, тоже глядя на горизонт. Он чувствовал, что разговор предстоит долгий и тяжёлый.

— Витя, — Степанов повернулся к нему, и лицо его было серьёзным, даже суровым, — ты помнишь, что мы обещали тебе и твоим людям?

— Помню, — ответил Никитин. — Вернуть нас в нашу ветку истории. В наш Советский Союз. Как будто мы никуда и не пропадали.

— Именно, — кивнул Степанов. — Я сдержу слово. Вы вернётесь. Вы будете жить своей жизнью. Но перед этим я должен тебе кое-что рассказать. О том, что будет. О том, что ждёт страну, которую ты присягал защищать. И о том, что тебе, возможно, придётся сделать.

Никитин напрягся. Он не любил, когда говорили загадками.

— Говори прямо, Николай.

Степанов поднял прибор, провёл пальцем по его поверхности. Голубоватый свет вспыхнул ярче, и перед ними развернулась голограмма — объёмное изображение, которое парило в воздухе между ними. Никитин увидел Кремль, Красную площадь, толпы людей. Но люди были другие — не те, что он помнил. Они были растерянными, злыми, напуганными. Над площадью висели чёрные флаги, где-то горели костры.

— Это то, что будет, — ответил Степанов. — Если мы ничего не изменим. Если вы просто вернётесь и будете жить своей жизнью, не вмешиваясь.

— А мы можем вмешиваться? — усмехнулся Никитин. — Мы же солдаты, а не политики.

— Вы — солдаты, — согласился Степанов. — Но вы — солдаты, которые знают будущее. А это, Витя, оружие пострашнее любой пушки.

Он снова провёл пальцем по прибору, и голограмма сменилась. Никитин увидел зал заседаний, длинный стол, пожилых людей в костюмах. Они сидели молча, напряжённо, и только один, с родимым пятном на голове, что-то горячо говорил, размахивая руками.

— Март 1985 года, — сказал Степанов. — Десятое марта умер Константин Устинович Черненко. Генеральный секретарь ЦК КПСС. И началась борьба за власть. Ты знаешь, кто пришёл ему на смену?

— Горбачёв, — ответил Никитин. — Михаил Сергеевич. Я видел его фото.

— Он самый, — кивнул Степанов. — Меченый Мишка, как его прозвали позже в народе. Но ты знаешь, как он стал генсеком? Кто ему помог?

Никитин покачал головой. Он служил в Афгане, он не следил за кремлёвскими интригами.

— Ему помог Андрей Андреевич Громыко, — сказал Степанов. — Министр иностранных дел, член Политбюро. Человек, которого на Западе прозвали «мистер Нет» за его жёсткость. Он был очень влиятелен. Очень. И он предал всю страну.

Голограмма показала крупным планом лицо старого человека с тяжёлым взглядом и седыми бровями.

— Громыко получил обещание от Горбачёва, — продолжал Степанов. — Обещание, что после избрания того генеральным секретарём, он, Громыко, станет председателем Президиума Верховного Совета СССР. Понимаешь, что это за должность?

— Формально — глава государства, — сказал Никитин.

— Именно, — кивнул Степанов. — Формально. Но почётно. И Громыко клюнул. Он уговорил членов Политбюро голосовать за Горбачёва. Он использовал весь свой авторитет, все свои связи. А соперник у Горбачёва был — Григорий Васильевич Романов, секретарь ЦК по военно-промышленным вопросам. Человек волевой, жёсткий. Но Громыко сделал всё, чтобы Романов не прошёл.

— И что, все проголосовали за Горбачёва? — спросил Никитин.

— Почти все, — ответил Степанов. — Те, кто был в «обойме» Громыко, — да. Лигачёв, Эльцин тогда ещё был никем, другие… Они от счастья чуть не плакали. Понимали, что теперь их время пришло. Что старые порядки рухнут, и они смогут грести под себя.

— А Романов? — спросил Никитин.

— Романов был отставлен, — ответил Степанов. — Уволен из Политбюро, отправлен на пенсию. Человек, который мог спасти страну, оказался не у дел. А к власти пришёл Меченый Мишка. И началось…

А началось предательство страны, как обычно - с предательства.

В декабре 1984 года у Горбачёва появился шанс продемонстрировать свою значимость на международном уровне. Он был направлен в Великобританию руководителем малозначительной делегации Верховного Совета СССР. Тем не менее, Михаил Сергеевич решил произвести впечатление на премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер.

Во время одной из встреч с «Железной леди», как тогда называли Тэтчер, Горбачёв «вытащил на стол карту Генштаба со всеми грифами секретности, свидетельствовавшими, что карта подлинная. На ней были изображены направления ракетных ударов по Великобритании. Так этот эпизод описал Александр Яковлев в своих мемуарах «Омут памяти». Писал о нем и пресс-секретарь Горбачёва Андрей Грачёв в книге «Горбачёв. Человек, который хотел, как лучше…» Да и сам Михаил Сергеевич подтвердил этот факт в мемуарах «Жизнь и реформы». В Лондоне, а точнее в спецрезиденции Чеккерс, Горбачёв, не имея от Политбюро ЦК КПСС и Верховного Совета СССР полномочий на заявление от имени Союза ССР и показ сверхсекретной карты, предложил Тэтчер покончить с этой ситуацией. Премьерша была так поражена желанием советского политика понравиться западным партнерам, что немедленно вылетела к президенту США Рональду Рейгану, чтобы сообщить — с этим человеком можно иметь дело. К сожалению, этот факт явного предательства Горбачёва так и остался не замеченным.

Ну а вот чем заканчивалось:

Голограмма замелькала, показывая кадры: пустые прилавки, очереди за хлебом, люди, которые меняли последние вещи на еду. Заводы, которые стояли без работы, потому что у них не было заказов. Армия, которая разваливалась на глазах — офицеры уходили, солдаты дезертировали, техника гнила в ангарах.

— Перестройка, — горько сказал Степанов. — Гласность. Ускорение. Слова, за которыми стояла катастрофа. Горбачёв разрушил старую систему, а новую построить не смог. Он выпустил джинна из бутылки — национализм, сепаратизм, желание хапнуть побольше. И джинн этот уже не подчинялся никому.

— А Эльцин? — спросил Никитин. — Что сделал Эльцин? При чем тут он?

— Эльцин, — усмехнулся Степанов, — вечно пьяный, вечно рвущийся к власти, использовал ситуацию для собственного возвышения. Он критиковал Горбачёва, но не для того, чтобы спасти страну, а чтобы занять его место. Он разрешал впоследствии всем воровать «сколько сможете», раздавал суверенитеты республикам, ослаблял центр. И чем слабее становилась Россия, тем сильнее становился он и богаче его семейка.

— А потом, после этого козла с пятном? — Никитин сжал кулаки.

— А потом, — Степанов провёл пальцем по прибору, и голограмма показала новый кадр. Никитин увидел Беловежскую пущу — зимний лес, заснеженные деревья, и трёх человек, сидящих за столом. Эльцин, Кравчук и Шушкевич. Три помощника этих ублюдков, стоящих сзади каждого.

— Декабрь 1991 года, — сказал Степанов. — Тайная «вечеря» на заимке в Беловежской пуще. Эльцин — вечно пьяный, Кравчук — бандеровец, мечтавший о независимой Украине, и Шушкевич — болван-белорус, который не понимал, что творит. Они поставили печать копыта черта на Акт об уничтожении страны.

— Что за акт? — спросил Никитин.

— О создании Содружества Независимых Государств, — ответил Степанов. — О ликвидации СССР. О том, что Советского Союза больше нет. Они подписали его втайне от народа, от Верховного Совета, от всех. А 25 декабря Горбачёв, последний генсек, ушёл в отставку. И над Кремлём спустили красный флаг.

Голограмма показала этот момент — чёрный шпиль, снег, толпа, и флаг, который медленно ползёт вниз. Никитин смотрел и не верил своим глазам.

— А потом? — спросил он.

— А потом, — Степанов провёл пальцем по прибору, и голограмма показала танки на улицах Москвы. Баррикады. Дым. Люди, стреляющие друг в друга.

— Октябрь 1993 года, — сказал Степанов. — Эльцин решил разогнать Верховный Совет. Парламент отказался подчиняться. И тогда президент, которому народ доверил власть, приказал стрелять из танковых пушек по Белому дому. Десятки людей погибли. Сотни были ранены. Это был конец советской власти. Окончательный. Бесповоротный.

Никитин смотрел на голограмму, на дым, на кровь, на людей, которые умирали за то, во что верили. В горле стоял комок.

— А потом? — выдавил он.

— А потом, — Степанов провёл пальцем по прибору, и голограмма показала новых людей. Упитанные, в дорогих костюмах, с цепкими взглядами. Чубайс, Березовский, другие.

— Десятилетия воровства, — сказал Степанов. — Чубайсы, березовские, и нет им числа. Мрази, держащие всех президентов страны за «причинное место». Воруют «до немогу». А народ нищает. Заводы закрываются. Армия разваливается. Учёные уезжают за границу. Россия теряет своё величие.

Никитин молчал. Он смотрел на этих людей, на их сытые, наглые лица, и внутри него поднималась такая ярость, какой он не чувствовал даже под Кинбурном, когда в него стреляли французы.

— Это значит, — сказал он медленно, — что мы где-то там, в прошлом, спасаем Россию. А свою родную, где родились, просрали?

— Ну… почти так, — ответил Степанов. Он не улыбался. Лицо его было печальным.

— Так сделайте же что-то и для нас! — взорвался Никитин. — Вы же говорили, что нас там помнят! Что по сути, через несколько дней - по их времени, мы вернёмся в полк, а потом — в Союз!

— Ну да, — сказал Степанов. — У вас тут сжато-временная командировка, получается. Вы здесь — уже почти год. А там прошло несколько дней. Вы вернётесь в то же самое время, в тот же самый момент, когда сопровождение колонны должно вернуться. Вас встретят, как будто вы никуда и не пропадали.

— Так вмешайтесь! — закричал Никитин. — Неужели мы с бойцами этого не заслужили?!

Степанов посмотрел на него долгим взглядом.

— Заслужили, — сказал он. — Но, к сожалению, мы можем только с временными и неодушевлёнными факторами и предметами «играть». Мы не можем убить человека в прошлом. Н Соответственно, не можем заставить его поступить иначе. Не можем стереть его с лица земли. Мы можем только создавать условия. А человек выбирает сам.

— И что? — спросил Никитин. — Для нас, солдат СССР, нет вариантов?

Степанов помолчал. Потом сказал:

— Нет, Витя, есть.

— Какой? — Никитин подался вперёд.

— Ты готов ради недопущения такого в своей истории на всё?

— На всё! — выпалил Никитин. — Дословно и в любом смысле! И мои бойцы — я уверен на тысячу процентов — тоже!

Степанов усмехнулся. Впервые за этот разговор.

— Ну и отлично, — сказал он. — Но тебе придётся вспомнить, как ты в спецуре, после Рязанского училища, взводом командовал. Кстати, ты, кажется, взводным был у командира роты Клачкова Владимира? Он, было в вашей "ветке", убить этого гипер-вора Чубайса. Но его ставленник очень охранял эту тварь и посадить велел патриота в тюрьму. Ну да ладно, здоровья я придумаю, как тебе подкинуть.

— Здоровье у меня есть, — сказал Никитин. — А навыки не забыл.

— Тогда слушай, Витя, — Степанов посмотрел ему прямо в глаза. — Сделаем так…

Он начал говорить, но слова его растворялись в шуме волн. Никитин слушал, запоминал, кивал. А на горизонте грозовые облака сгущались, и багровые молнии били всё чаще.

— Ты всё понял? — спросил Степанов, когда закончил.

— Всё, — ответил Никитин.

— Тогда действуй. Когда вернёшься — не мешкай. Времени у тебя будет немного.

— А мои люди?

— Кого ты выберешь. Они будут с тобой. Я поговорю с каждым.

— Спасибо, Николай.

— Не за что, Витя. За правду не благодарят. Её просто говорят.

Степанов начал исчезать — сначала руки, потом туловище, потом лицо. Голограмма погасла, прибор в его руке растаял, как дым. Никитин остался один на берегу океана.

Он стоял, глядя на горизонт, на грозовые облака, на багровые молнии. В голове у него была одна мысль — одна-единственная, но она жгла, как огонь.

— Мы вернёмся, — сказал он тихо. — И мы сделаем то, что должны.

Он повернулся и пошёл к своим солдатам, которые уже просыпались в лагере, готовясь к новому дню. Впереди была дорога. Дорога в 1855 год. А потом — домой. В свой Советский Союз. В свою страну, которую он присягал защищать.

И он знал: он не подведёт.

Глава 2

Том четвертый. Князь Никитин-Крымский из Афгана помнит свою присягу СССР

Глава вторая. Разговор на острове

Сон пришёл, как всегда, неожиданно. Никитин только начал проваливаться в темноту, как уже стоял на белом песке, у бирюзового океана. Пальмы шумели, волны накатывали на берег, и Степанов, как всегда, стоял у самой воды, глядя на горизонт. Но на этот раз лицо его было не тревожным, а скорее озабоченным.

— Привет, Витя! — сказал Степанов, оборачиваясь.

— Привет, Николай! — ответил Никитин, подходя ближе. — Я так и знал, что ты не просто так меня позвал.

— Ну что, я смотрю, вы домой всерьёз засобирались? — улыбнулся Степанов, но улыбка была невесёлой.

Никитин насторожился.

— А что, ты пошутил по поводу отправить нас туда?

— Нет, Витя, — твёрдо сказал Степанов. — Я такими вещами не шучу, тем более с такими героями, как вы. Но, как мы и разговаривали, надо сделать ещё не одно дело. Дело для Родины твоей и твоих бойцов. И мне она, та страна, не чужая!

Никитин вздохнул. Он знал, что рано или поздно этот разговор состоится. Злое возбуждение, которое не проходило после предыдущего разговора о развале Союза, снова поднялось в груди.

— Ладно, Николай, давай по делу.

Степанов сел на песок, жестом приглашая Никитина сесть рядом.

— Я думал о том, что ты предлагал, и о том, чем ты можешь помочь. Мне нужны в помощь будут мои проверенные друзья и кое-что для нас.

— Я понимаю тебя, Виктор, — кивнул Степанов. — Тебе нужны будут точные данные на этих мерзавцев в возрасте от шестнадцати до двадцати лет. Младше не нужно, я правильно тебя понял?

— Да, Николай, — ответил Никитин, и лицо его омрачилось. — Хоть это и тварь с приставкой «супер», но сворачивать шею трёхлетнему пацану как-то… не по-людски.

— Да всё правильно, Витя, без обид — я понимаю. Называй, кто тебе нужен будет.

Никитин задумался, перебирая в памяти лица тех, кому доверял как самому себе.

— Ну, во-первых, мой бывший ротный — Клачков. Тот самый, что пытался этого супер-вора Чубайса убить. Если кто и заслужил право быть в этой команде, то он.

— Клачков, — повторил Степанов, запоминая. — Дальше.

— Дальше — в полтиннике есть такой комвзвода Иван Головешко. Я его по Каунасу помню. Невысокий, улыбчивый паренёк, чемпион Рязанского по боевой рукопашке. Шею свернёт — как здрасьте.

— Головешко, — кивнул Степанов. — Ещё.

— Дальше — Шеремет, химик, без него нельзя никак. Он и порох сделает, и взрывчатку, и если надо будет — дымовую завесу с ядами. Этот парень — гений, и я ему доверяю.

— Шеремет, понял.

— Сашка Палкин — стреляет как… в общем, он нужен. Муху на лету сбивает из своего ПКМа. Снайпер от Бога, пулемётчик от Бога. Если понадобится кого-то убрать с дальней дистанции — он справится.

— Палкин, — записал Степанов.

— Гмыря Николай Николаевич, — продолжал Никитин. — Этот человек не просто патриот, он ещё и «кулибин» от Бога. Он починит всё, что угодно, и если надо будет что-то взорвать, подорвать, заминировать — он сделает это лучше любого сапёра.

— Гмыря, — кивнул Степанов.

— Ну и Костяев Саша. Этот старший лейтенант связист на все сто! Плюс его порядочность известна даже собакам в полку, — усмехнулся Никитин. — Шучу, конечно, но Саша — человек слова. И связь он нам организует любую, даже если придётся использовать старые полевые телефоны.

— Костяев, — закончил записывать Степанов.

— С этими людьми, что я назвал, я бы хотел сам во сне переговорить, если можно.

— Конечно можно, — ответил Степанов. — Давай с завтрашней ночи и начнём. Я приду к каждому из них, объясню задачу, спрошу согласия. Если кто откажется — не обижайся, люди разные бывают.

— Не откажутся, — уверенно сказал Никитин. — Я их знаю. Они за Родину — душой и телом. И Тучкова добавь в список. Историк знающий везде нужен.

— Посмотрим, — улыбнулся Степанов. — А теперь о технической стороне. Что тебе нужно по оружию и документам?

Никитин задумался.

— Ну и ещё — по временам, в которых мы будем, нам нужны документы. Настоящие, чтобы никто не придрался. ПМ с глушителями — всем, кроме Палкина, ему снайперку с глушаком. Оружие только для именно того дня, когда оно применится. Не раньше.

— Понял. Глушители штатные, самодельные не надо?

— Штатные. Чтобы не подвели.

— Сделаем, — кивнул Степанов. — Что ещё?

— Финансы. Немного — на билеты, на покушать. Рубли, конечно, в первую очередь.

— Хорошо. С жильём ты обещал проблем не будет.

— Обещал, — подтвердил Степанов. — В Москве, на Урале, в Киеве и Ставрополе есть несколько безопасных квартир, хозяевам которых можно доверять. Или, если надо будет в другом городе — найдём.

— Вроде бы всё, — подвёл итог Никитин. — Со своими людьми, которых тут нет, я бы хотел сам во сне переговорить, если можно.

— Конечно можно, — улыбнулся Степанов. — Я их приведу. С завтрашней ночи и начнём. Готовься, Витя. Дело предстоит серьёзное.

— Готов, — ответил Никитин. — Всегда готов.

Они ударили по рукам, и Степанов начал исчезать.

— Просыпайся, Витя. Завтра — первый разговор с твоими людьми.

Никитин открыл глаза. В БТРе было темно, пахло соляркой и потом. Он выбрался наружу. Лагерь просыпался — солдаты грели завтрак у костров, казаки седлали коней, Гмыря возился с миномётами. Тучков, как всегда, сидел на лавке с блокнотом.

— Командир, — спросил он, — вы какой-то взволнованный. Что случилось?

— Ничего, — ответил Никитин. — Просто Степанов приходил. Опять.

— И что сказал?

— Сказал, что мы домой вернёмся. Но сначала надо сделать ещё одно дело.

— Какое дело? — спросил Тучков, откладывая блокнот.

— Такое, — уклончиво ответил Никитин. — Ты, главное, не переживай. Я тебе потом всё расскажу.

На следующую ночь Никитин долго не мог уснуть. Он ворочался на своей койке, думая о предстоящем разговоре с каждым из тех, кого выбрал. Клачков, Головешко, Шеремет, Палкин, Гмыря, Костяев, Тучков — все они были не просто сослуживцами, а братьями по оружию, по крови, по общей судьбе.

Сон пришёл, когда он уже перестал ждать. И во сне — снова белый песок, бирюзовый океан, пальмы. Но на этот раз на берегу стояли не только Степанов и Никитин. Рядом с ними, одетые в свою полевую форму, стояли те, кого он назвал.

Клачков — бывший ротный, с сединой на висках, с жёстким, волевым лицом. Тот самый, что пытался взорвать Чубайса, но не смог — то ли рука дрогнула, то ли судьба отвела.

Головешко — невысокий, коренастый, с вечной улыбкой на лице. Чемпион по рукопашке, человек, который мог голыми руками сделать то, что другим и не снилось.

Шеремет — худощавый, с въедливым взглядом, вечно что-то обдумывающий, вечно что-то рассчитывающий. Химик от Бога, человек, который делал взрывчатку из подручных материалов.

Палкин — широкоплечий, спокойный, с пулемётом, который он не выпускал из рук. Снайпер, каких поискать.

Гмыря — пожилой, с усталыми глазами, но с руками, которые могли починить всё на свете.

Костяев — молодой, подтянутый, с внимательным взглядом связиста, привыкшего держать руку на пульсе событий.

Все они стояли на берегу океана и смотрели на Никитина с недоумением.

— Командир, — спросил Палкин, — это что за хрень? Где мы?

— Во сне, Саша, — ответил Никитин. — Но этот сон — настоящий. Познакомьтесь, Николай Петрович Степанов. Он будет нам помогать.

Степанов шагнул вперёд.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал он. — Я знаю, что вы думаете. Что это бред, что это не может быть правдой. Но поверьте — всё, что вы видите, реально. Вы — во сне, но это не просто сон. Это способ связи между мирами.

— Какими мирами? — спросил Клачков, хмурясь.

— Миром, где вы сейчас живёте, и миром, где вам предстоит побывать, — ответил Степанов. — Витя вам всё объяснит.

Никитин шагнул вперёд.

— Товарищи, — сказал он, — я собрал вас здесь, потому что вы — лучшие. Потому что я вам доверяю. Потому что без вас это дело не сделать.

— Какое дело, командир? — спросил Головешко.

— Дело о спасении нашей Родины, — ответил Никитин. — Вы не знаете, что происходит в стране, в будущем нашей страны, если точнее. Развал, хаос, воровство. Люди, которые называют себя демократами, разграбят всё, что можно. Армия разваливается, заводы стоят, люди голодают. А те, кто у власти, только и делают, что пилят бюджет и продают Россию Западу.

— Знаем, — мрачно сказал Клачков. — Я сам пытался одного из них взорвать. Не получилось. Мне уже это событие со мной, в будущем, ваш человек показал на хитром приборе, - и он кивнул на Степанова.

— Получится, — сказал Никитин. — Если мы всё сделаем правильно.

— Кого мы должны убрать? — спросил Палкин.

— Чубайса, есть такой супер-вор, но пока еще его лапы не дотянулись до денег страны и граждан — ответил Никитин. — И других. Тех, кто подписал Беловежские соглашения, тех, кто развалил армию, тех, кто продал заводы за бесценок. Тех, кто довёл страну до ручки.

— Это много людей, должно быть — заметил Костяев.

— Много, — согласился Никитин. — Но мы не будем убивать всех. Мы уберём только главных. Тех, кто тянет страну вниз. А остальные сами побегут.

— А нам что за это будет? — спросил Шеремет.

— Вам ничего, — сказал Степанов. — Вы просто исчезнете. Я перенесу вас в другое время, в другую жизнь. Или вы можете вернуться в свой полк, если захотите.

— В свой полк? — удивился Гмыря. — Как?

— А так, — ответил Степанов. — Вы проснётесь в своей койке, в своей части, и ничего не вспомните. Кроме этого сна.

— А если не захотим возвращаться? — спросил Палкин.

— Тогда вы останетесь там, куда я вас перенесу, — сказал Степанов. — В 1855 год, например. Или на остров в океане. Выбирать вам.

— А можно нам подумать? — спросил Клачков. - Не мне, я и так согласен, - а этим парням.

— Можно, — ответил Никитин. — Но недолго. Время поджимает. Минуты хватит? - с улыбкой спросил он.

Они разошлись по берегу, каждый в свою сторону. Никитин остался стоять у воды, глядя на океан.

— Витя, — подошёл Степанов, — ты уверен в этих людях?

— Уверен, — ответил Никитин. — Они не подведут.

— А если кто-то откажется?

— Тогда мы пойдём без него, — твёрдо сказал Никитин. — Но я не думаю, что кто-то откажется. Они — патриоты. Настоящие. Они за Родину — в огонь и в воду.

— Дай Бог, — сказал Степанов.

Через час они снова собрались у пальмы.

— Я согласен, уже говорил, — сказал Клачков. — Я там хотел это сделать. Тогда, с Чубайсом, у меня не получилось. Теперь — получится.

— Я тоже согласен, — сказал Головешко. — Шеи сворачивать я умею.

— Я с вами, — сказал Шеремет. — Взрывчатка и химия — моё призвание.

— И я, — сказал Палкин. — Пулемёт и снайперка — всегда к вашим услугам.

— А куда ж я без вас, — усмехнулся Гмыря. — Починить что-то, взорвать что-то — это я могу.

— Связь обеспечу, — сказал Костяев. — Любую. Хоть полевые телефоны, хоть рации.

Никитин посмотрел на них.

— Спасибо, братцы, — сказал он. — Я знал, что вы не подведёте.

— Когда начинаем? — спросил Клачков.

— Скоро, — ответил Степанов. — Я дам знать. А пока — готовьтесь. И помните: всё, что вы здесь услышали, — тайна. Никому ни слова. Даже вашим женам.

— Поняли, — сказали все хором.

Степанов поднял руку, и мир вокруг начал таять.

— Просыпайтесь, — сказал он. — Скоро увидимся.

Никитин открыл глаза. В БТРе было темно, пахло соляркой и потом. Он выбрался наружу. Лагерь уже спал, только часовые ходили по периметру.

— Командир, — раздался голос Тучкова из темноты. — Вы опять не спали?

— Спал, — ответил Никитин. — Но сон был долгий.

— Опять Степанов?

— Опять. — Никитин помолчал. — Ты, главное, не спрашивай пока. Потом всё узнаешь.

— Хорошо, — сказал Тучков. — Я подожду.

Они замолчали, глядя на звёзды. Впереди была новая работа. Новая миссия. Новое задание для тех, кто помнит свою присягу.

И Никитин знал: они справятся.

Потому что они — русские солдаты.

Потому что они — те, кто меняет историю.

И это важно. Важнее всего.

Глава вторая. Разговор на острове (продолжение)

Следующая ночь наступила быстро. Никитин, едва сомкнув глаза, уже стоял на белом песке, у бирюзового океана. Пальмы шумели, волны накатывали на берег, и Степанов, как всегда, стоял у самой воды. Но на этот раз на берегу уже собрались все, кого он назвал накануне. Клачков, Головешко, Шеремет, Палкин, Гмыря, Костяев. Все в х/б, все с серьёзными, сосредоточенными лицами.

— Здравствуйте ещё раз, товарищи, — сказал Степанов, оборачиваясь. — Рад, что вы все здесь. Я хочу поговорить с вами о том, кого мы будем убирать первым.

— Кого? — спросил Клачков.

— Горбачёва, — ответил Степанов. — Михаила Сергеевича Горбачёва.

— С него и надо было начинать, — мрачно сказал Клачков. — Эта сволочь развалила Союз. Я помню что читал.

— Именно, — кивнул Степанов. — Но прежде чем мы будем обсуждать, где и как это сделать, я должен рассказать вам, кто он такой и что он натворил. Вы знаете многое, но не всё. А знать надо всё, чтобы не сомневаться.

— Рассказывай, — сказал Палкин, присаживаясь на песок.

Степанов сел рядом, жестом приглашая остальных.

— Михаил Сергеевич Горбачёв родился 2 марта 1931 года в селе Привольное Красногвардейского района Ставропольского края, — начал он. — В крестьянской семье. Отец — Сергей Андреевич, мать — Мария Пантелеевна. Войну пережил, оккупацию. В 1950 году поступил на юридический факультет МГУ. В 1952 году вступил в КПСС. В 1955 году окончил университет и был направлен по распределению в Ставропольский край.

— Типичная карьера советского функционера, — заметил Шеремет.

— Типичная, — согласился Степанов. — Но не совсем. Он был очень амбициозен. Уже в 1956 году, в возрасте двадцати пяти лет, он стал первым секретарём Ставропольского горкома комсомола. Это была огромная должность для такого молодого человека. Он получил квартиру в двухэтажном особняке купеческой постройки на улице Дзержинского, напротив городского парка.

— Та квартира, о которой ты говорил? — спросил Палкин.

— Она самая, — кивнул Степанов. — Окна выходили на парк. Вековые кудрявые деревья. Идеальное место для снайпера, как ты и предположил.

— Так что же дальше? — спросил Головешко.

— А дальше, — продолжал Степанов, — он быстро пошёл вверх. В 1961 году стал секретарём Ставропольского крайкома партии. В 1966 году — первым секретарём Ставропольского горкома КПСС. В 1970 году — первым секретарём Ставропольского крайкома. Он был любимцем Брежнева и Андропова. Андропов, кстати, считал его своим протеже.

— А потом? — спросил Костяев.

— А потом, — Степанов помрачнел, — потом началось самое страшное. В 1985 году, после смерти Черненко, он стал генеральным секретарём ЦК КПСС. И сразу начал то, что назвал «перестройкой».

— Поганые времена, — сказал Клачков. — Пустые магазины, очереди, талоны на сахар.

— Это были только цветочки, — усмехнулся Степанов. — Он начал с «ускорения» — программа, которая должна была поднять экономику. Не подняла. Потом — «гласность» — разрешили критику. Сначала критиковали чиновников, потом партию, потом советскую власть. А он ничего не делал. Он думал, что это приведёт к демократии, которую, естественно, возглавит он. Привело к хаосу.

— А что с экономикой? — спросил Шеремет.

— Экономика рухнула, — ответил Степанов. — В 1989 году начался дефицит всего. Люди стояли в очередях за хлебом, за мылом, за спичками. Заводы вставали, потому что не было сырья. Армия разваливалась, потому что не было денег. А Горбачёв всё говорил и говорил. Он был мастером говорить. Но делать ничего не умел.

— А что там с республиками вы говорили? — спросил Гмыря.

— Республики, — вздохнул Степанов, — он их отпустил. В 1990 году принял закон о выходе республик из состава СССР. Он думал, что они останутся в составе обновлённой федерации. Но они вышли. Одна за другой. Бегом выскочили. Литва, Латвия, Эстония, Грузия, Украина, Белоруссия, Молдавия. А он смотрел и ничего не делал.

— А Беловежские соглашения? — спросил Клачков. — Это же его рук дело?

— Не прямое, — ответил Степанов. — Но он создал условия. Если бы он не ослабил центр, если бы он не раздал полномочия республикам, Эльцин, Кравчук и Шушкевич не смогли бы подписать этот предательский документ. Горбачёв сам сделал возможным развал Союза. Он — главный предатель.

— А потом? — спросил Палкин.

— А потом, — Степанов покачал головой, — он ушёл в отставку. 25 декабря 1991 года. Выступил по телевизору, сказал, что уходит. И над Кремлём спустили красный флаг. Страны не стало. Он уничтожил великую державу за шесть лет.

— И что он делал после отставки? — спросил Головешко.

— А после отставки, — усмехнулся Степанов, — он стал зарабатывать деньги. На своих мемуарах, на лекциях за границей. Он ездил по миру, рассказывал, какой он великий реформатор. А в России люди голодали, заводы стояли, армия разваливалась. И ему было всё равно. Он предал свою страну, свой народ, свою партию.

— И сколько он прожил? — спросил Клачков.

— Он умер в 2022 году, — ответил Степанов. — 30 августа. Ему был девяносто один год. Он успел увидеть, как Россия, которую он уничтожил, восстала из пепла. Но он не раскаялся. Он до самой смерти считал, что всё сделал правильно. Его еще бывший тогда Президент разрешил похоронить в России, на кладбище №1, в Москве. Хотя, но это мое личное мнение, его нужно выкопать, сжечь и, зарядив его пеплом пушку, выстрелить в сторону Запада. Как это с подобной тварью, с Лжедмитрием сделали.

— Сволочь он, — выдохнул Палкин.

— Сволочь, — согласился Степанов. — Поэтому мы и должны его убрать. Не дать ему разрушить страну.

— Где и как? — спросил Клачков. — Ты говорил о квартире в Ставрополе.

— Да, — кивнул Степанов. — В сентябре 1956 года он получил эту квартиру. Он только что стал первым секретарём горкома комсомола. Он был молод, амбициозен, но ещё не испорчен властью. Если мы уберём его тогда, не будет перестройки. Не будет развала Союза. Страна пойдёт другим путём.

— А когда именно? — спросил Палкин. — В сентябре?

— В сентябре, — подтвердил Степанов. — В Ставрополе в это время ещё жара. Окна будут открыты нараспашку. Выстрел с глушителем — и никакого стекла. Звона осколков стекла от пули не будет.

— А где мы будем стрелять? — спросил Палкин. — Из парка?

— Из парка, — кивнул Степанов. — Напротив его окон. Вековые деревья, густая листва. Идеальное укрытие. Если всё сделать правильно, никто ничего не заметит.

— А если он не откроет окно? — спросил Шеремет.

— Откроет, — уверенно сказал Степанов. — В сентябре в Ставрополе ещё жарко. Он будет открывать окна. Он любил свежий воздух. Я знаю.

— А после выстрела? — спросил Костяев. — Как мы уйдём?

— У нас будут документы, — ответил Степанов. — И квартира рядом, где мы сможем переждать. А потом — я перенесу вас обратно. Или вы останетесь здесь, если захотите.

— А если нас поймают? — спросил Головешко.

— Не поймают, — твёрдо сказал Степанов. — Я просчитал всё до мелочей. Риск есть, но он минимален. Если делать всё по плану.

— Тогда давай, — сказал Клачков. — Валить эту мразь.

— А кто будет стрелять? — спросил Палкин.

— Ты, — ответил Степанов. — Ты лучший снайпер. И у тебя будет винтовка с глушителем.

— А где я буду ждать? — спросил Палкин.

— В парке. Я покажу тебе место. Там густые кусты, хороший обзор. Ты сможешь наблюдать за окнами. Как только он появится — стреляй.

— А если не появится? — спросил Палкин.

— Появится, — уверенно сказал Степанов. — Он жил в этой квартире несколько лет. Он будет там часто.

— А как мы узнаем, что он там? — спросил Костяев.

— Мы будем следить за ним, — ответил Степанов. — Я дам вам документы и деньги. Вы снимете квартиру неподалеку. И будете наблюдать. Как только он войдёт — сообщите Палкину.

— А оружие? — спросил Клачков.

— Оружие я дам, — ответил Степанов. — Винтовку с глушителем, пистолеты с глушителями. Только для того дня, когда оно понадобится.

— А если что-то пойдёт не так? — спросил Гмыря.

— Тогда я перенесу вас обратно, — ответил Степанов. — Вы исчезнете. И никто вас не найдёт.

— Ладно, — сказал Клачков. — Давай, Николай. Туда нас. Квартирку рядом организуй и документы. А мы по очереди высчитаем его появляемость в этой квартире и потом снайперку выдашь.

— Договорились, — кивнул Степанов.

Они ещё долго обсуждали детали. Как будут следить, как передавать информацию, как уходить. Степанов ответил на все вопросы, развеял все сомнения.

— Ну что, товарищи, — сказал он наконец, — вы готовы?

— Готовы, — ответили все хором.

— Тогда — до завтра. Я дам знать, когда будет время.

Степанов поднял руку, и мир вокруг начал таять.

— Просыпайтесь, — сказал он. — Скоро увидимся.

— Командир, — раздался голос Тучкова из темноты, — вы опять не спали?

— Спал, — ответил Никитин. — Но сон был долгий.

— Опять Степанов?

— Опять. — Никитин помолчал. — Ты, главное, не спрашивай пока. Я же говорю - потом всё узнаешь.

— Хорошо, — сказал Тучков. — Я подожду.

И Никитин знал: они справятся.

Потому что они — русские солдаты.

Потому что они — те, кто меняет историю.

И это важно. Важнее всего.

На следующую ночь Степанов пришёл снова. На этот раз он был с папкой в которой были документы.

— Витя, — сказал он, — я всё подготовил. Документы на всех, квартира на улице Дзержинского, напротив парка. Деньги — рубли. Оружие — на месте.

— А снайперка? — спросил Никитин.

— Снайперка будет в квартире, — ответил Степанов. — Ты её заберёшь, когда будешь готов.

— А Палкин?

— Палкин уже знает. Я с ним говорил.

— Тогда — завтра? — спросил Никитин.

— Завтра, — кивнул Степанов. — Я перенесу вас в Ставрополь, в сентябрь 1956 года. Вы будете там неделю. Если за это время Горбачёв появится — уберёте его. Если нет — я перенесу вас обратно, и мы попробуем в другой раз.

— Понял, — сказал Никитин.

— Тогда — до завтра, — сказал Степанов и начал исчезать.

Утром Никитин собрал всех.

— Товарищи, — сказал он, — сегодня мы выступаем. В Ставрополь. В 1956 год. Задание — убрать Горбачёва.

— А как мы туда попадём? — спросил Палкин.

— Степанов перенесёт нас, — ответил Никитин. — Как обычно.

— А что мы будем делать? — спросил Клачков.

— Сначала — засесть в квартире, — сказал Никитин. — Наблюдать. Вычислить его режим. Потом — действовать.

— А если он не появится? — спросил Головешко.

— Тогда будем ждать, — ответил Никитин. — У нас есть неделя.

— А если и за неделю не появится?

— Тогда вернёмся и попробуем в другой раз.

— Поняли, — сказали все хором.

— Тогда — по машинам, — скомандовал Никитин.

Но машин не было. Степанов перенёс их прямо во сне. Они проснулись в незнакомой квартире, с видом на парк. За окном шумели вековые деревья, пахло жарой и пылью.

— Это Ставрополь, — сказал Степанов, стоя в углу комнаты. — Сентябрь 1956 года. Ваш дом с квартирой — через три от дома Горбачёва, ниже по улице.

— А где Горбачёв? — спросил Палкин.

— Пока не знаю, — ответил Степанов. — Но он должен появиться. Наблюдайте. Его рожу даже в молодости не спутаете ни с кем.

Они наблюдали три дня. Днём и ночью. По очереди. Клачков, Головешко, Шеремет, Палкин, Гмыря, Костяев — все сменяли друг друга у окна.

На четвёртый день они увидели его. Молодой, амбициозный, в костюме, с портфелем. Он подошёл к дому, открыл дверь, поднялся на второй этаж.

— Он в квартире, — сказал Клачков.

— Значит, скоро откроет окно, — сказал Палкин.

Они ждали. Через час окно открылось. Горбачёв вышел на балкон.

— Палкин, — сказал Никитин, — твой выход.

Палкин взял винтовку с глушителем, вышел в парк. Он залёг в кустах, прицелился.

— Вижу цель, — сказал он в рацию.

— Жди, — ответил Никитин. — Пусть выйдет на свет.

Горбачёв стоял на балконе, смотрел на парк. Он не знал, что в этих кустах лежит человек, который отправит его на тот свет. Он стоял, улыбался чему-то своему.

— Стреляй, — сказал Никитин.

Палкин выдохнул, плавно нажал на спуск. Пуля ушла в тишину. Горбачёв упал, не издав ни звука.

— Есть, — сказал Палкин.

— Уходим, — скомандовал Никитин.

Они собрали вещи, вышли из квартиры, сели в машину. Степанов ждал их на заднем сиденье.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — ответил Никитин.

— Тогда — возвращаемся, — сказал Степанов.

Мир вокруг замер.

Никитин открыл глаза. Он сидел в БТРе, который стоял на базе в Кабуле. Рядом храпел водитель, где-то неподалеку, на окраине бахали гаубицы по квадратам.

— Товарищ майор, — раздался голос из рации, — колонна готова к выходу.

— Выходим, — ответил Никитин.

Он посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Форма была свежей. Как будто ничего и не было.

— Командир, — подошёл Тучков, — вы какой-то странный. Что случилось?

— Ничего, — ответил Никитин. — Просто сон приснился.

— Какой сон?

— Долгий, — усмехнулся Никитин. — Очень долгий.

— И что там было? — спросил Тучков.

— А ты не помнишь? — спросил Никитин.

Тучков задумался.

— Помню что-то, — сказал он. — Ставрополь, парк, винтовка.

— Значит, помнишь, значит и ты там был — кивнул Никитин. — Ладно, по машинам. Нас ждёт дорога.

Он сел в БТР, захлопнул люк.

— Колонна, — сказал он в рацию, — вперёд.

И колонна двинулась в пыль, в жару, в Афганистан, в свою настоящую жизнь. Но в памяти каждого из них навсегда остался тот выстрел в Ставрополе, который, возможно, изменил историю.

И они знали: это не конец. Это только начало.

Конец второй главы.

Глава 3

Том четвертый. Князь Никитин-Крымский из Афгана помнит свою присягу СССР

Глава третья. Вторая цель

Прошло несколько дней после той ночи в Ставрополе. Никитин вернулся в свою обычную жизнь — колонны, сопровождение, пыль, жара, выстрелы, где-то вдалеке мысли о "всяком". Но мысли о том, что они сделали, не отпускали. Горбачёв был мёртв. Не будет перестройки. Не будет гласности. Не будет развала Союза. По крайней мере, в той ветке истории, которую они меняли. А Степанов сказал что это именно "их" ветка. Он ради интереса, спросил в полку у замполита полка подполковника Исмагилова, редкая кстати гнида" - кто такой Горбачев. Тот недоуменно вылупил на него свои брехливые глаза и спросил, подозревая подвох: -- А о ком это ты интересуешься? Это кажется из политуправления армии? - сделал знающую всё рожу.

Ну вот, как-то так. Как говорят в народе: "пошла вода в хату!"

Степанов сказал, что это только начало. Что Горбачёв — не единственный, кто предал страну. Что есть ещё одна цель. И она не менее страшная, чем первая. И она, точнее, не одна.

Никитин ждал. И Степанов пришёл.

Сон наступил внезапно, как всегда. Никитин стоял на белом песке, у бирюзового океана. Пальмы шумели, волны накатывали на берег. На этот раз на берегу уже собрались все: Клачков, Головешко, Шеремет, Палкин, Гмыря, Костяев. И Степанов стоял у самой воды, глядя на горизонт.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал Степанов, оборачиваясь. — Рад, что вы все здесь. Сегодня я расскажу вам о следующей цели. О человеке, который довершил развал Советского Союза. О человеке, который, будучи пьяным, подписал Беловежские соглашения. О человеке, который расстрелял Верховный Совет из танковых пушек. О человеке, который отдал всё, что можно было отдать, зарубежным хозяевам.

— Эльцин? — спросил Клачков.

— Да, — кивнул Степанов. — Борис Николаевич Эльцин.

— И его фамилия через «Э», — усмехнулся Палкин.

— Именно, — улыбнулся Степанов. — Наш народ и так догадается, про какую сволочь идёт речь.

— Рассказывай, — сказал Никитин. — Всё, что ты о нём знаешь.

— Садитесь, — сказал Степанов, опускаясь на песок. — Разговор будет долгий.

— Борис Николаевич Эльцин родился 1 февраля 1931 года в селе Бутка Свердловской области, — начал Степанов. — В крестьянской семье. Отец — Николай Игнатьевич, мать — Клавдия Васильевна. Детство было тяжёлым — голод, нужда. В 1935 году отца посадили по политической статье. Через три года освободили, но семья жила бедно. Эльцин рос своенравным, драчливым.

— Типичная биография советского чиновника, — заметил Шеремет.

— Типичная, — согласился Степанов. — Но не совсем. После школы он поступил в Уральский политехнический институт, на строительный факультет. Как правило, в советских ВУЗах - строители самый легкий вариант для поступления и получения высшего образования. На другие профессии нужны знания, ум или максимум - связи. А на эту специальность - "лишь бы ходил и сдавал вовремя зачеты и сессии". В 1955 году окончил его с квалификацией «инженер-строитель». И начал свою карьеру в тресте «Уралтяжтрубстрой».

— Знаю эту контору, — сказал смеясь Гмыря. — Трубы тяжёлые.

— Именно, — кивнул Степанов. — Но Эльцин не хотел быть просто инженером. Он хотел власти. Он освоил рабочие профессии — был каменщиком, бетонщиком, столяром, стекольщиком, штукатуром, маляром, плотником, даже машинистом крана по "бумаге", разумеется. За год он "изучил" всё, что можно было "изучить" на стройке.

— Амбициозный, — заметил Головешко.

— Очень, вернее - хитрый и продуманный — подтвердил Степанов. — В 1957 году он стал прорабом строительного управления треста «Южгорстрой». Это была его первая серьёзная должность. Он работал в Свердловске, строил жилые дома. В 1963 году его назначили главным инженером Свердловского домостроительного комбината. А в 1966 году, в возрасте тридцати пяти лет, он стал директором этого комбината — крупнейшего в Свердловской области.

— Молодой директор, знал где "рвать" и перед кем "одно место" — сказал Клачков.

— И он проявил себя как удачливый хозяйственник, — продолжал Степанов. — При нём комбинат стал выпускать панельные дома, которые собирали за несколько дней. Он предлагал новые технологии, по советам из Москвы, облицовывал фасады кварцевым щебнем, чтобы дома меньше разрушались от уральских ветров. За несколько лет было снесено больше сотни бараков, а люди получили новое жильё.

— А потом? — спросил Костяев.

— А потом, — Степанов помрачнел, — его заметили в партийных органах. В 1968 году его перевели с производства на партийную работу — в Свердловский обком КПСС, начальником отдела строительства. В 1976 году он стал первым секретарём Свердловского обкома. Ему было сорок пять лет. Он стал фактическим руководителем всей Свердловской области.

— И что он там делал? — спросил Палкин.

— Строил, — ответил Степанов. — Много строил. Дома, заводы, дороги. В Свердловске до сих пор помнят его как хорошего хозяйственника. Строил, конечно, не он, а грамотные и опытные специалисты. Но помнят и замечают не "исполнителей", а того обычно, при ком эти работящие и умные люди работают. Но он хотел большего. Он хотел власти в Москве.

— В 1985 году, после смерти Черненко и прихода Горбачёва, — продолжал Степанов, — Эльцина пригласили в Москву. Он стал секретарём ЦК КПСС по строительству. А потом — первым секретарём Московского горкома партии. Он пришёл в Москву как человек, который будет наводить "порядок".

— И что, навёл? — усмехнулся Клачков.

— Нет, — ответил Степанов. — Он начал критиковать партийную верхушку, Горбачёва, медленные темпы реформ. В 1987 году на пленуме ЦК он выступил с резкой критикой. И его уволили. Сняли с должности первого секретаря Московского горкома. Он был унижен, но не сломлен.

— А потом? — спросил Никитин.

— А потом, — Степанов покачал головой, — он стал бороться за власть. В 1989 году он был избран народным депутатом СССР. В 1990 году — председателем Верховного Совета РСФСР. Он возглавил борьбу против Горбачёва, против Союза, против советской власти. Он был озлоблен на Горбачева. И народ был озлоблен на Горбачева - за отсутствие товаров в магазинах, отсутствие хороших и дешевых продуктов, за все - что обещала эта продажная тварь и не выполнила. Эльцин этим очень ловко воспользовался. И в этой борьбе он победил.

— Как победил? — спросил Головешко.

— А так, — усмехнулся Степанов. — Он собрал вокруг себя всех, кто хотел развала Союза. Националистов, сепаратистов, предателей. В августе 1991 года, был образован так называемый "Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР". Это назвали "Путчем". Ну и во время этого путча, он встал на танк и зачитал указ о незаконности действий ГКЧП. Он стал героем в глазах ничерта не понимающих граждан. Но сам эффект - на подсознании у граждан СССР - прямо как "Ленин на броневике". А потом — президентом России, хотя бы потому, что всем надоело дикое враньё и обещания Горбачева, отсутствие всего что нужно для нормальной жизни в тех же магазинах, и соответственно, всё до кучи собирав - "а начерта нам тогда нужна такая советская власть?!".

— А что было потом? — спросил Шеремет.

— А потом, — Степанов помрачнел, — потом начался ад.

— В декабре 1991 года, — продолжал Степанов, — Эльцин, Кравчук и Шушкевич встретились в Беловежской пуще. Тайно, без ведома народа, без согласия Верховного Совета республик. Они подписали соглашение о прекращении существования СССР. Там была дикая пьянка, потом рассказывали очевидцы из обслуги. Эльцин был настолько пьян, что едва держался на ногах. Он сам потом говорил, что это был самый счастливый день в его жизни. День, когда он уничтожил страну.

— Сволочь, — выдохнул Палкин.

— Сволочь, — согласился Степанов. — А потом он стал президентом независимой России. И начал свои «реформы». Шоковая терапия, либерализация цен, приватизация. Заводы встали, люди остались без работы, сбережения обесценились. А Эльцин и его команда — Чубайс, Гайдар, Березовский и другие — скупали заводы за бесценок. «Берите, сколько сможете унести», — как он любил говорить.

— Берите, сколько сможете унести?! — переспросил Костяев.

— Да, — кивнул Степанов. — Это стало девизом его правления. Разворовывайте, грабьте, уничтожайте. Он разрешал всё. И его подельники пользовались этим.

— А армия? — спросил Гмыря.

— Армия развалилась, — ответил Степанов. — Солдаты голодали, офицеры уходили, техника гнила. Эльцин не давал денег на оборону. Он считал, что армия не нужна. Что Россия должна стать мирной, демократической страной. Но без армии страна не может существовать. И это было видно.

— А что он делал за границей? — спросил Палкин. — Там наверняка тоже были скандалы?

— Были, — усмехнулся Степанов. — И ещё какие. Первый визит в США — он спустился по трапу самолёта и, вместо того чтобы поздороваться с встречающей делегацией, принялся справлять малую нужду прямо на колесо самолёта. Пьяный был. Охрана еле оттащила. Спутники потом объясняли: «Во время полёта немного выпил».

— Вот это да, — выдохнул Головешко.

— А в Берлине в 1994 году, — продолжал Степанов, — была церемония вывода российских войск из Германии. Эльцин, будучи пьяным в стельку, выскочил на сцену и начал дирижировать военным оркестром. Клинтон, президент США, стоял рядом и укатывался от смеха. Смотрел на этого «дирижёра» и смеялся. А Эльцин махал руками, как мельница, и пытался изображать из себя маэстро.

— Позор, — сказал Клачков.

— Позор, — согласился Степанов. — А в том же году он полетел в Ирландию на переговоры с премьер-министром. В самолёте он напился так, что не мог встать. Охрана не могла его добудиться. Встречавший его премьер-министр уехал, не дождавшись. Переговоры пришлось отложить на сутки. А вместо Эльцина на встречу пошёл министр иностранных дел. Потом этот инцидент в Ирландии назвали «пьяный в Лимерике».

— А в Штатах вообще мрак был — усмехнулся Степанов. — 17 июня 1992 года он выступал в американском Конгрессе. И закончил свою речь словами: «Боже, храни Америку!» Представляете? Президент России приехал в США и молится за Америку. Не за Россию. За Америку. Потом, когда аплодисменты стихли, он скомкано добавил: «И Россию». Но было уже поздно. Весь мир видел, что для него Америка важнее, чем собственная страна.

— Какая сволочь, — выдохнул Палкин.

— Такая, — ответил Степанов. — И это ещё не всё. В 1995 году он опять поехал в Вашингтон. И опять напился. Настолько, что потерялся. Спецслужбы Белого дома нашли его на улице в одних трусах. Он ловил такси. Объяснил своё поведение желанием съесть пиццу. Его бывший начальник охраны, опубликовал в одном издательстве ("Эксмо") книгу "Бесы 2.0 А цари-то ненастоящие" Так вот там есть такие эпизоды, что ... Александр Коржаков описывал один из них: "Вспоминаю одну из поездок Эльцина в северокавказскую республику, какую - не важно. Совещание с участием местного директорского бомонда было назначено на 10 часов утра. Ну поскольку это - Кавказ, а приехал к ним ЕБН, вкусы которого по части меню на завтрак уже были известны, то прямо с утра подали спиртное. Высокий гость опохмелился, хотя и в меру - выступать же нужно было.

Поскольку мы его уже изучили, то по озабоченному сопению поняли - думает ЕБН: «А где здесь туалет?» Которого при комнате президиума вообще не оказалось: с этим на Кавказе всегда нелегко было, почему-то без почтения там к естественным нуждам относятся.

Выхожу, обращаюсь к офицеру охраны и выясняю, что туалет имеется один на весь этаж, и в конце коридора. По краю ковровой дорожки, вдоль подоконников выстроились нафары (в переводе с восточного - человек, лицо). Это тоже незыблемая южная традиция: будь хоть начальник цеха или знатный бригадир колхоза, при нем обязательно должен быть «человек» - портфель носить, пальто подать и прочее. Ельцин и я позади просквозили мимо них, как вдоль строя. Нафары подобострастно кланялись и заинтригованно глядели вслед…

ЕБН, заходя в туалет:

- Сколько до заседания?

- Семь минут.

- Ладно, успею…

Заскочил в сортир и - «завис».

Когда мое терпение иссякло - уже минут пять как должно идти совещание, - я заглянул в туалет. Наблюдаю такую картину: кабины без дверей, унитазов нет, в полу - дырки, как в армейской казарме. Из крайней кабинки торчит голова охраняемого лица - ладно, спасибо, что живой. Захожу еще через пять минут. Эльцин стоит у зеркала, щедро наливает в ладонь «шипр» и шлепает себя по щекам, мурлыча любимую «Калинку», что свидетельствовало о полном удовлетворении жизнью. Одеколон атмосферу в помещении, так сказать, улучшил, но, как ни странно, не очень сильно…

Говорю докладчику №1: все, время, давайте поторопимся, люди ждут. ЕБН, кстати, очень не любил опаздывать. Он согласно кивнул головой и бодрой походкой направился к залу. По коридору за ним моментально распространился шлейф далеко не одеколонного аромата. Впрочем, не побоюсь этого слова, невыносимой вони. Нафары, все так же стоящие вдоль стен, начали переглядываться, принюхиваться. Я оглянулся и, мягко говоря, обалдел: ЕБН этого не замечал, но на ковровую дорожку за ним после каждого шага шлепалось нечто, оставляя следы, какие обычно оставляет бредущий с пастбища теленок, плотно объевшийся лугового клевера…

Я был в шоке - за мою карьеру подобное происходило впервые. Нафары церемонно кланялись, я старался загородить ЕБН от их взглядов, да куда там…

В комнате для президиума нас встретил старший адъютант Кузнецов. Я прошептал ему на ухо: «Толя, катастрофа, ЕБН … в штаны!» За то, что Анатолий сделал, ему надо было бы дать орден за заслуги перед страной. В комнате стоял стол человек на пятнадцать, накрытый для президиума: выпить-закусить в ходе работы над резолюцией. Толя моментально сгреб со стола все накрахмаленные салфетки, несколько бутылок с нарзаном, отвел ЕБН в сторону и… ну, короче, осуществил все необходимые манипуляции по приведению оплота демократии в относительный порядок.

Ребята из выездной охраны бегом принесли из машины свежий костюм, сорочку, галстук. Местная обслуга свернула в коридоре пострадавшую ковровую дорожку. В комнату несколько раз пытался заглянуть глава республики, тоже с подозрением принюхивающийся, - адъютанты держали дверь, не пуская его. Ошалевшего от всего этого и, кажется, так ничего и не понявшего ЕБН под гром оваций втолкнули в зал. Он что-то долго говорил с трибуны про реформы и воспитание человека будущего, но получилось, на мой взгляд, не очень убедительно для присутствующих. Особенно для первых рядов. Слушатели вертели головами, пытаясь по лицу соседа понять, чувствуют ли они то же самое. Они стали подозревать, что источник ароматов стоит на трибуне, но опасались себе в этом признаться."

— А в Швеции в 1997 году? — спросил Шеремет. — Вы что то говорили что он там обещал сократить ядерное оружие.

— Был и такой эпизод, — кивнул Степанов. — Он выступал на конференции по проблемам ядерного вооружения и, будучи пьяным, пообещал в одностороннем порядке сократить российские ядерные арсеналы на треть. Наши генералы потом в ужасе хватались за голову. Слава богу, это обещание не выполнили.

— А что он сделал с Верховным Советом? — спросил Никитин.

— А это самое страшное, — ответил Степанов. — В 1993 году он решил разогнать Верховный Совет. Парламент отказался подчиняться. И тогда Эльцин приказал стрелять из танковых пушек по Белому дому. Десятки людей погибли. Сотни были ранены. Это был конец советской власти. Окончательный. Бесповоротный.

— И он ушёл? — спросил Головешко.

— Он ушёл в отставку в 1999 году, — ответил Степанов. — Пьяный, больной, ничтожный. Под Новый год. Задвинул речугу, читая с экрана типа "Я устал, я мухожук..." Он оставил после себя разорённую страну, уничтоженную армию, обнищавший народ. И десятки миллиардов долларов, которые он и его семья вывезли за границу. И сотни миллиардов, присвоенных его окружением, его бандой. Ставленники которой еще десятки лет рулили экономикой и политикой России. В своих корыстных интересах, разумеется. Он предал Россию так, как никто не предавал - с потрохами.

— И когда мы его уберём? — спросил Клачков.

— В 1957–1958 годах, — ответил Степанов. — Он тогда работал прорабом в стройуправлении треста «Южгорстрой» в Свердловске. Ему было двадцать шесть-двадцать семь лет. Он ещё не испорчен властью, но уже пьёт. Уже показывает свой характер. Если мы уберём его тогда — не будет президента-алкаша. Не будет такого развала Союза. Не будет расстрела Белого дома.

— А где мы его возьмём? — спросил Палкин.

— Мы снимем квартиру в Свердловске, — сказал Степанов. — Будем следить за ним. Он любил ходить в кафе, пить с друзьями. Вечером, после пьянки, он будет возвращаться домой. В тёмном переулке мы его перехватим. Головешко, ты вырубишь эту гниду и сворачиваешь ему шею. Быстро, тихо, без шума.

— А если кто-то увидит? — спросил Головешко.

— Не увидят, — уверенно сказал Степанов. — Я дам вам документы, машину, деньги. Вы изобразите ограбление. Бумажник выбросите в уличный сортир подальше от места. Никто не найдёт.

— А оружие? — спросил Палкин.

— Оружие не понадобится, — ответил Степанов. — Головешко сделает всё руками. Он чемпион по рукопашке. Шею свернёт — как здрасьте.

— Я готов, — сказал Головешко.

— Тогда — завтра, — сказал Степанов. — Я перенесу вас в Свердловск, в сентябрь 1957 года. Вы будете там неделю. Найдёте его, выследите, уберёте.

— А если не получится? — спросил Костяев.

— Получится, — твёрдо сказал Степанов. — У вас всё получится.

— Ну что, товарищи, — сказал он наконец, — вы готовы?

— Готовы, — ответили все хором.

— Тогда — до завтра, — сказал Степанов. — Я дам знать, когда будет время.

Степанов поднял руку, и мир вокруг начал таять.

— Просыпайтесь, — сказал он. — Скоро увидимся.

На следующую ночь Степанов пришёл снова. На этот раз он был с папкой документов.

— Витя, — сказал он, — я всё подготовил. Документы на всех, квартира на улице, недалеко от стройуправления. Деньги — рубли. Машина — старая «Победа», неприметная.

— А оружие? — спросил Палкин.

— Оружие не понадобится, я же уже сказал — ответил Степанов. — Головешко сделает всё руками.

— Тогда — завтра? — спросил Никитин.

— Завтра, — кивнул Степанов. — Я перенесу вас в Свердловск, в сентябрь 1957 года. Вы будете там неделю. Если за это время Эльцин появится — уберёте его. Если нет — я перенесу вас обратно, и мы попробуем в другой раз.

— Понял, — сказал Никитин.

— Тогда — до завтра, — сказал Степанов и начал исчезать.

Утром Никитин собрал всех.

— Товарищи, — сказал он, — сегодня мы выступаем. В Свердловск. В 1957 год. Задание — убрать Эльцина.

— А как мы туда попадём? — спросил Палкин.

— Степанов перенесёт нас, — ответил Никитин. — Как обычно.

— А что мы будем делать? — спросил Клачков.

— Сначала — засесть в квартире, — сказал Никитин. — Наблюдать за проходной возле их управления. Вычислить его режим. Потом — действовать.

— А если он не появится? — спросил Головешко.

— Тогда будем ждать, — ответил Никитин. — У нас есть неделя.

— А если и за неделю не появится?

— Тогда вернёмся и попробуем в другой раз.

— Поняли, — сказали все хором.

— Тогда — по машинам, — скомандовал Никитин.

Но машин не было. Степанов перенёс их прямо во сне. Они проснулись в незнакомой квартире, с видом на улицу, где стоял трест «Южгорстрой». За окном шумел Свердловск, пахло пылью и бензином.

— Это Свердловск, — сказал Степанов, стоя в углу комнаты. — Сентябрь 1957 года. Ваша квартира — напротив стройуправления, вон оно.

— А где Эльцин? — спросил Палкин.

— Пока не знаю, — ответил Степанов. — Но он должен появиться. Наблюдайте.

На четвёртый день они увидели его. Молодой, крепкий, в рабочей одежде, с портфелем. Он вышел из стройуправления, пошёл в сторону кафе.

— Он идёт в кафе, — сказал Клачков.

— Значит, будет пить, — сказал Палкин.

— Тогда будем ждать вечера, — сказал Никитин.

Они ждали. Эльцин вернулся из кафе поздно вечером, слегка навеселе. Но не настолько, чтобы быть беспомощным.

— Сегодня не тот день, — сказал Никитин. — Будем ждать дальше.

На шестой день они увидели его снова. На этот раз он был пьян в стельку. Он вышел из кафе, шатаясь, едва держась на ногах.

— Сейчас, — сказал Головешко.

— Жди, — сказал Никитин. — Пусть зайдёт в переулок.

Эльцин свернул в тёмный переулок. Головешко вышел из машины, накинул тёмное пальто, натянул кепку. Он пошёл за ним, бесшумно, как тень.

В переулке было темно. Эльцин остановился, расстегнул ширинку. Головешко подошёл сзади, схватил его за голову, резко повернул. Хруст. Эльцин упал, не издав ни звука.

Головешко быстро обыскал карманы, достал бумажник, выбросил его в ближайший сортир. Потом вернулся к машине.

— Есть, — сказал он.

— Уходим, — скомандовал Никитин.

Они завелись, выехали со двора, смешались с потоком машин. Степанов ждал их на заднем сиденье.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — ответил Никитин.

— Тогда — возвращаемся, — сказал Степанов.

Мир вокруг замер.

Никитин открыл глаза. Он сидел в БТРе, который стоял на базе в Кабуле. Рядом храпел водитель, где-то вдалеке слышались выстрелы.

— Товарищ майор, — раздался голос из рации, — колонна готова к выходу.

— Выходим, — ответил Никитин.

Он посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Форма была свежей. Как будто ничего и не было.

— Командир, — подошёл Тучков, — вы какой-то странный. Что случилось?

— Ничего, — ответил Никитин. — Просто сон приснился.

— Какой сон?

— Долгий, — усмехнулся Никитин. — Очень долгий.

— И что там было? — спросил Тучков.

— А ты не помнишь? — спросил Никитин.

Тучков задумался.

— Помню что-то, — сказал он. — Свердловск, переулок, тёмная фигура.

— Значит, помнишь, — кивнул Никитин. — Ладно, по машинам. Нас ждёт дорога.

Он сел в БТР, захлопнул люк.

— Колонна, — сказал он в рацию, — вперёд.

И колонна двинулась в пыль, в жару, в Афганистан, в свою настоящую жизнь. Но в памяти каждого из них навсегда остался тот переулок в Свердловске, где навсегда исчез тот, кто мог уничтожить страну.

И они знали: это не конец. Это только начало.

Конец третьей главы.

Глава 4

Том четвертый. Князь Никитин-Крымский из Афгана помнит свою присягу СССР

Глава четвертая. Крёстный отец Кремля

Сон наступил снова. Никитин уже привык к этим переходам — от гула афганских моторов к тихому шуму океанских волн. Белый песок, бирюзовая вода, пальмы. И Степанов, стоящий у кромки прибоя.

На этот раз на берегу собрались не все. Только те, кого Никитин считал самыми близкими: Клачков, Головешко, Шеремет, Палкин, Гмыря, Костяев. И Тучков — историк, который в последнее время тоже стал появляться на этих встречах. Степанов разрешил.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал Степанов, оборачиваясь. — Садитесь. Разговор будет долгий.

— Слушаем, — сказал Клачков, опускаясь на песок.

— Сегодня я расскажу вам о человеке, о котором вы, наверное, никогда не слышали, — начал Степанов. — Потому что в вашем 1984 году он ещё никто. Он учится в школе. Но через несколько лет этот человек станет одним из самых опасных врагов нашей Родины. Он не будет стрелять из пулемёта, не поведёт войска в атаку. Он будет грабить страну изнутри. Разворовывать заводы, покупать чиновников, манипулировать президентами. Он создаст систему, при которой воровство станет нормой.

— И как же его зовут? — спросил Никитин.

— Борис Абрамович Березовский, — ответил Степанов.

— Никогда не слышал, — сказал Палкин. — И что, он действительно так опасен?

— Опаснее, чем любой душман, с которым вы встречались, — твёрдо сказал Степанов. — Потому что душманы стреляют открыто. А этот человек будет убивать исподтишка. Он поможет таким же как и сам уничтожить нашу промышленность, нашу армию, нашу веру в будущее. И сделает это, улыбаясь в телекамеры.

Детство и юность. От математика до афериста

— Борис Абрамович Березовский родился 23 января 1946 года в Москве, — начал Степанов. — В семье «типичных советских служащих». Отец, Абрам Маркович, был инженером-строителем из Томска, работал на заводах по производству строительных материалов. Мать, Анна Исааковна, была старшим лаборантом в Институте педиатрии Академии медицинских наук СССР.

— Интеллигентная семья, — заметил Шеремет. — Не чета бандитам. И национальность не спрячешь - знатная!

— Интеллигентная, — согласился Степанов. — Но сам Березовский был амбициозен с детства. Он сам рассказывал: «Математикой стал заниматься в 14 лет и в детстве практически спланировал свою жизнь на 30 лет вперёд. Как я планировал, грубо говоря, так и произошло — институт, университет, Академия наук».

— И что, всё сбылось? — спросил Палкин.

— Сбылось, — кивнул Степанов. — Но не так, как он планировал. После школы он пытался поступить в МГУ на физический факультет, но не прошёл. Березовский считал, что дело было в его национальности. Врал, разумеется, как и всегда. Некоторые, близко знавшие его коллеги, считали в его в основных математических вопросах науки - откровенным тупицей, но ловко умевшего использовать таланты и способности молодых математиков. Поступил он в Московский лесотехнический институт, на факультет электроники и счётно-решающей техники. Окончил его в 1967 году.

— Лесотехнический? — усмехнулся Головешко. — А потом?

— А потом работал инженером в НИИ, в Гидрометеорологическом центре. И параллельно всё-таки поступил на мехмат МГУ, который окончил в 1973 году. Дальше — аспирантура Института проблем управления, кандидатская, докторская. В 1983 году стал доктором технических наук. Написал более ста научных работ. Вряд ли сам, но считается так. Был членом-корреспондентом Российской академии наук. Талантливая сволочь, но талант - в определенной направленности.

— Учёный? — удивился Костяев. — И как он из учёного в бандиты подался?

— А очень просто, — ответил Степанов. — Он был «абсолютно советским человеком», как сам себя называл. «20 лет по 17–20 часов в день я занимался наукой», — говорил он. Но потом пришла перестройка. А вместе с ней — возможность наживы.

-- И? -- спросил Гмыря.

— Всё началось с дачи, — усмехнулся Степанов. — В конце 1980-х Березовский начал свою деятельность на АвтоВАЗе с внедрения системы программирования. А по выходным помогал строить дачу генеральному директору АвтоВАЗа Владимиру Каданникову. Именно в процессе простого и сближающего "физического" труда состоялось знакомство, которое впоследствии привело к громким финансовым аферам.

— То есть он сначала лопату подержал, а потом Каданникова развёл? — спросил Головешко.

— Не совсем развёл, — ответил Степанов. — Скорее, договорился. В 1989 году Березовский вместе с одним своим подельником основал печально знаменитый в свое время АО «ЛогоВАЗ». И тут начались схемы.

— Какие схемы? — спросил Клачков.

— «ЛогоВАЗ» брал у завода машины под реализацию с отсрочкой платежа на полгода, — объяснил Степанов. — Для сравнения: другие официальные дилеры получали отсрочку только на двадцать дней. При этом машины предоставлялись компании Березовского с беспрецедентной скидкой — тридцать процентов от стоимости.

— Полгода? — удивился Костяев. — Это же целая вечность.

— Именно, — кивнул Степанов. — При этом машины предоставлялись компании Березовского с беспрецедентной скидкой — тридцать процентов от стоимости. А реализовывать их «ЛогоВАЗ» не спешил. На тот момент в стране была дикая инфляция, цены росли буквально каждый месяц. За полгода стоимость машин увеличивалась почти в два раза. После чего машины продавались потребителям по новой цене, а «ЛогоВАЗ» расплачивался с заводом по старой.

— А вторая схема? — спросил Шеремет.

— Вторая была связана с мнимыми поставками вазовских машин за границу, — ответил Степанов. — «ЛогоВАЗ» получал от «АвтоВАЗа» машины, которые должны были идти на экспорт, с отсрочкой платежа до одного года и с огромной скидкой. Вывозить их за пределы России Березовский не собирался. Их прекрасно раскупали и на внутреннем рынке. По документам машины отправлялись за рубеж, но через несколько месяцев возвращались назад, так как «привередливые иностранцы не захотели брать продукцию российского автопрома». После чего машины продавались на внутреннем рынке со значительной выгодой.

— И Каданников ничего не знал? — спросил Клачков.

— Как вы сами понимаете, такие схемы сложно реализовать только на одном «доверии», — ответил Степанов. — Можно предположить, что Березовский был в сговоре с кем-то из руководства предприятия.

— Так вот где он сколотил свой первый миллион, — сказал Гмыря.

— Первые миллионы, долларов — поправил Степанов. — А потом была ещё одна афера — организация ОАО «Автомобильный Всероссийский Альянс», которая по сути должна была стать монополистом на рынке.

ЛогоВАЗ и афера с векселями

— Березовский не ограничился простыми схемами, — продолжал Степанов. — Он придумал более изощрённые способы выкачивания денег. Одна из них была связана с товарными векселями «АвтоВАЗа». Он создал финансовую пирамиду, которая привлекла многие миллиарды рублей. Обманутыми вкладчиками оказались десятки тысяч человек. А когда пирамида рухнула, Березовский уже был далеко.

— Финансовая пирамида? — удивился Шеремет. — Как это?

— А вот так, — ответил Степанов. — Он привлекал деньги населения под обещание высоких процентов, выплачивал первые проценты за счёт новых вкладчиков, а когда понял, что пирамида вот-вот рухнет, просто исчез с деньгами.

— И что с ним случилось потом? — спросил Палкин.

— Он поссорился с Каданниковым, — ответил Степанов. — Они не поделили деньги. Березовский тогда забрал средства из «АвтоВАЗбанка», и на этом их сотрудничество закончилось.

— А дальше?

— А дальше, — Степанов помрачнел, — дальше он пошёл в политику.

Сибнефть, Абрамович и залоговые аукционы

— В 1995 году Березовский придумал схему, которая принесла ему миллиарды долларов, — сказал Степанов. — Речь идёт о залоговом аукционе по «Сибнефти».

— «Сибнефть» — это что? — спросил Головешко.

— Одна из крупнейших нефтяных компаний России в 90-х, — ответил Степанов. — Которую создали буквально из ничего, чтобы отдать её своим людям. Березовский уговорил тогдашнего президента создать «Сибнефть» и приватизировать её так, чтобы она оказалась у его подельника. Деньги на покупку «Сибнефти» тот получил от «дочек» самой «Сибнефти» — с их руководителями удалось договориться до аукциона. Роль Березовского в подготовке этого аукциона была исключительной, признавал потом сам его подельник. Именно Березовский проводил встречи с чиновниками и «всего добился».

— То есть аукцион был фикцией? — спросил Клачков.

— Аукцион по «Сибнефти» был фикцией с известным заранее победителем, — ответил Степанов. — Также одним ударом Березовский и его партнёры завладели и двумя третями российской алюминиевой промышленности. Это было гигантский трофей.

— И сколько они на этом заработали? — спросил Палкин.

— Березовский утверждал, что за свои доли в «Сибнефти» и «Русале» он получил от подельника около 1,8 миллиарда долларов, причем - он считал что подельник его крупно "кинул". Позже, когда Березовский продал свой пакет «Сибнефти», он оценивал эту сделку в 1,3 миллиарда долларов.

— Миллиарды, — выдохнул Гмыря. — А люди в это время голодали.

— Люди голодали, — подтвердил Степанов. — Заводы стояли, армия разваливалась, а эти люди скупали страну за бесценок.

Аэрофлот и хищение валютных средств

— Но Березовский не ограничился нефтью и алюминием, — продолжал Степанов. — Он добрался и до «Аэрофлота».

— Нашей гражданской авиации? — спросил Костяев.

— Да, — ответил Степанов. — В 1996–1999 годах Березовский и его подельник через группу компаний похитили у «Аэрофлота» почти 123 миллиона долларов. Общая сумма ущерба, нанесённая компании, по версии правоохранителей, составила более 400 миллионов долларов.

— Четыреста миллионов? — ужаснулся Шеремет.

— Четыреста миллионов, — кивнул Степанов. — Лично Березовский похитил таким образом 250 миллионов долларов. В 2007 году суд заочно приговорил его к шести годам тюрьмы за хищение средств «Аэрофлота».

— Заочно? — спросил Палкин. — Значит, он не отсидел?

— Он уже был в Лондоне, — ответил Степанов. — Бежал.

Чечня и финансирование боевиков

— Самое страшное началось, когда Березовский влез в чеченскую войну - был такой очень кровопролитный конфликт на Кавказе с сепаратистами, — сказал Степанов, понижая голос. — Есть данные, что он финансировал чеченских боевиков. Журналист, который расследовал его деятельность, писал, что Березовский признался, что передал одному из самых кровавых полевых командиров миллион долларов — якобы на восстановление цементного завода. Спецслужбы отслеживали его действия в Чечне и пришли к выводу, что он выполнял для чеченских похитителей функции банкира, организовывая оплату выкупов.

— Банкир у похитителей? — возмутился Головешко. — Это ж какая мразь!

— Именно так его и называли, — сказал Степанов. — Но самое интересное, что Березовский был связан и с некоторыми представителями российской власти. Он умел дружить с теми, кто у власти. И убирать тех, кто ему мешал.

Убийство Листьева и захват ОРТ

— Но главная афера Березовского — это, пожалуй, захват первого телеканала страны, — сказал Степанов. — Тогда он назывался ОРТ.

— Как он его захватил? — спросил Шеремет.

— А очень просто, — ответил Степанов. — Президент подписал указ о создании акционерного общества «Общественное российское телевидение». Контрольный пакет акций остался у государства, а 49 процентов должны были быть проданы частным инвесторам. Березовский организовал консорциум, который и купил эти акции. Цена была смешная — около ста тысяч долларов за 49 процентов.

— Сто тысяч? — удивился Палкин. — За пол-телевидения?

— Сто тысяч, — кивнул Степанов. — А потом он стал диктовать условия. Когда главный редактор попытался навести порядок и навести тень на его делишки, его убили.

— Убили? — спросил Никитин.

— Застрелили в подъезде собственного дома, — ответил Степанов. — 1 марта 1995 года. Это преступление до сих пор не раскрыто. Но многие считают, что заказчиком был Березовский.

— Он не понёс наказание?

— Нет, — ответил Степанов. — Он стал ещё могущественнее. При президенте он был одним из самых влиятельных людей в стране.

Цитаты из книги Павла Хлебникова

— Я прочитал книгу одного американского журналиста, Павла Хлебникова, «Крёстный отец Кремля», — сказал Степанов. — Он провёл расследование и написал о Березовском. Вот что он пишет: «Это трезвый взгляд на карьеру, которую Березовский сделал в бизнесе и политике. В книге проходят две параллельные темы — возвышение Березовского и ослабление России».

— И как же он его характеризует? — спросил Клачков.

— Хлебников называет его «неспособным бизнесменом», мало что смыслящим в менеджменте, — ответил Степанов. — Те компании, которые брал под контроль Борис Березовский, «увязали в банкротстве, а его путь как бизнесмена был тесно связан с кровью».

— С кровью? — переспросил Головешко.

— С кровью, — подтвердил Степанов. — Убийства, заказные покушения, бандитские разборки. Всё это сопровождало его карьеру. Вот, слушайте:

" Превращение России из мировой сверхдержавы в нищую страну — одно из самых любопытных событий в истории человечества. Это крушение произошло в мирное время всего за несколько лет. По темпам и масштабу этот крах не имеет в мировой истории прецедента. … Я стал изучать этапы молниеносной карьеры Березовского и обнаружил, что она полна обанкротившихся компаний и загадочных смертей. Масштаб разрушений был колоссален, даже по современным российским стандартам. Он вцеплялся в крупную компанию, высасывал из неё деньги, превращая в банкрота, державшегося на плаву только благодаря щедрым государственным субсидиям. Его, словно магнитом, тянуло к наиболее кровавым точкам России: бизнес по продаже автомобилей, алюминиевая промышленность, выкуп заложников в Чечне. Многие из его деловых начинаний — от захвата ОРТ до перекупки Омского нефтеперерабатывающего комбината — были омрачены убийством или случайной смертью ключевых фигур."

— А что он сам о себе говорил?

— Он говорил красивые слова, — усмехнулся Степанов. — «Люди не должны жить в ничтожестве и болезнях, — заявлял он. — Они должны быть могучими, здоровыми и сильными, считать себя хозяевами у себя дома, ходить с высоко поднятой головой и ничего не бояться, в этом ключ к процветанию». А сам в это время грабил страну.

— Такие речи в афганском кишлаке каждый второй мулла толкал, — заметил Палкин. — А сам за спиной нож духам подавал, да автоматы ныкал в мечети, при прочёски нашими бойцами кишлака..

— Именно, — кивнул Степанов. — И вот ещё одна цитата из Хлебникова: «Занимаясь российской мафией, я не раз получал совет: не уделяйте много внимания живописным королям мафии, сосредоточьтесь на правительстве. На сегодняшний день Россия — это бандитское государство, её политическая система — не что иное, как власть организованной преступности».

— А правительство — это и есть мафия? — добавил вопрос Никитин.

— В случае с Березовским — именно так, — сказал Степанов. — Он сам был частью правительства. Он был депутатом, членом Совета безопасности, академиком. Он был везде. Он контролировал всё.

Воспоминания современников

— Я читал и воспоминания тех, кто с ним сталкивался, — продолжал Степанов. — Вот что рассказывал один из его знакомых: «Березовский был виртуозом в создании схем. Он мог обвести вокруг пальца любого. Он не знал жалости, не знал сострадания. Для него люди были пешками».

— А ещё он говорил, что мечтал о Нобелевской премии, — добавил Степанов. — Но прославился совсем другим.

— Как он издох? — спросил Костяев.

— 23 марта 2013 года его нашли мёртвым в доме в Лондоне, — ответил Степанов. — Считается, что покончил с собой. Но многие сомневаются.

— И поделом, — сказал Головешко.

— Поделом, — согласился Степанов. — Но мы не можем ждать, пока он умрёт своей смертью. Мы должны убрать его раньше. Не допустить его до совершения того "букета" преступлений против страны. Даже измененной уже страны. Как говорят в народе: "Свинья всегда грязь найдет!"

Место и время ликвидации

— Где и когда? — спросил Никитин.

— В 1990 году, — ответил Степанов. — В Москве. Он тогда только начинал свою деятельность. Ещё не стал тем монстром, которым стал позже. Но уже был опасен. У него уже был «ЛогоВАЗ», уже были первые аферы, уже были первые деньги.

— А где конкретно? — спросил Палкин.

— В его офисе, — сказал Степанов. — В центре Москвы. Мы снимем квартиру напротив. Вы будете наблюдать. Когда он появится — уберёте.

— А оружие? — спросил Палкин.

— Оружие будет, — ответил Степанов. — Пистолет с глушителем. И снайперка, если потребуется.

— А если что-то пойдёт не так? — спросил Клачков.

— Я перенесу вас обратно, — ответил Степанов. — Как всегда.

— А если мы откажемся? — спросил Шеремет.

— Вы не откажетесь, — уверенно сказал Степанов. — Вы помните свою присягу.

— Помним, — сказал Никитин.

— Тогда — завтра, — сказал Степанов. — Я перенесу вас в Москву. Будьте готовы.

Решение

— Николай, — спросил Никитин. — А что, если его убрать по-другому? Не снайперкой, а так, как мы убрали того, предыдущего? Головешко руками?

— Можно, — ответил Степанов. — Но Березовский — осторожный человек. У него всегда охрана. Работающая за деньги. Но из неплохих специалистов. Шею ему свернуть не получится.

— Тогда снайперка, — сказал Палкин.

— Снайперка, — кивнул Степанов.

— Когда выступаем? — спросил Клачков.

— Завтра, — ответил Степанов. — Я дам знать.

Возвращение

Степанов поднял руку, и мир вокруг начал таять.

— Просыпайтесь, — сказал он. — Скоро увидимся.

Никитин открыл глаза. В БТРе было темно, пахло соляркой и потом. Он выбрался наружу. Лагерь спал, только часовые ходили по периметру.

— Командир, — раздался голос Тучкова из темноты, — вы опять не спали?

— Спал, — ответил Никитин. — Но сон был долгий.

— Опять Степанов?

— Опять. — Никитин помолчал. — Завтра выступаем.

— Куда?

— В Москву. К человеку, которого зовут Березовский. Никогда о нём не слышал, но Степанов говорит, что он опаснее любого душмана.

— Понял, вспоминаю — сказал Тучков. — Я готов.

— Знаю, — ответил Никитин. — Все вы готовы.

И Никитин знал: они справятся.

Потому что они — русские солдаты.

Потому что они — те, кто меняет историю.

И это важно. Важнее всего.

Конец четвёртой главы.

Глава 5

Том четвертый. Князь Никитин-Крымский из Афгана помнит свою присягу СССР

Глава пятая. Москва. Сентябрь 1990 года

Перемещение произошло незаметно, как всегда. Никитин открыл глаза и понял, что лежит на жёстком диване в незнакомой комнате. За окном шумел город — не тот, к которому он привык в Афгане, и не тот, который он помнил по Москве 1984 года. Этот город был другим. Шумнее. Суетливее. Какой-то нервный, лихорадочный.

— Витя, — раздался голос Тучкова из соседней комнаты, — ты вставай. Степанов всё подготовил.

Никитин поднялся, прошёл в гостиную. Там уже собрались все: Клачков, Головешко, Шеремет, Палкин, Гмыря, Костяев. На столе лежали документы, деньги, карта Москвы.

— Это что, Москва? — спросил Палкин, выглядывая в окно.

— Москва, — ответил Никитин. — Сентябрь 1990 года. Наша задача — Березовский. Его офис напротив.

— А что за здание? — спросил Гмыря, подходя к окну.

— Улица Новокузнецкая, дом 40, — сказал Никитин, глядя на карту. — Здесь находится офис «ЛогоВАЗа». Березовский бывает здесь почти каждый день.

Улица Новокузнецкая, 40. Офис «ЛогоВАЗа»

Здание на Новокузнецкой, 40 было старым, дореволюционной постройки, с облупившейся штукатуркой и грязными окнами. Внутри, как рассказывал Степанов, когда-то давно, ещё при царе, была какая-то торговая контора. Потом — склады, потом — коммунальные квартиры. А теперь здесь располагался офис «ЛогоВАЗа» — одного из первых частных предприятий в России, которое выросло из советско-швейцарского совместного предприятия, основанного Борисом Березовским в 1989 году.

Здание выглядело убого. Краска на фасаде облупилась, ступени крыльца были выщерблены, а над входом висела самодельная вывеска: «АО ЛогоВАЗ». Рядом с дверью стояли двое крепких парней в кожаных куртках — охрана. Ничего особенного, если не знать, что за этими стенами рождались миллионные состояния.

— И это офис человека, который скоро будет почти управлять страной? — усмехнулся Клачков.

— Пока ещё нет, — ответил Никитин. — Но уже скоро.

Прогулка по Москве. Контрасты эпохи

Первые дни они потратили на то, чтобы осмотреться. Никитин не хотел рисковать, поэтому приказал выходить на улицу по двое, по трое, в разное время. Сливаться с толпой, не привлекать внимания.

Палкин и Головешко отправились на Арбат. Там было людно — торговцы с рук продавали всё: от сувениров до краденых икон. Рядом, на перекрёстке, стояла старуха с протянутой рукой, а через дорогу из кооперативного кафе выходили двое в малиновых пиджаках, с золотыми цепями на шеях, большой спортивной сумкой, и громко обсуждали, где лучше купить «Мерседес».

— Слышь, Саня, — сказал один, — у него в салоне новые «шестисотые». Говорят, бронированные. Я себе такой хочу.

— А деньги? — спросил второй.

— Деньги — не проблема, — усмехнулся первый и похлопал по сумке.

Палкин смотрел на них и не мог поверить. Он помнил Москву начала 80-х — очереди за колбасой, пустые прилавки, талоны на сахар. А теперь — какие-то идиотского цвета малиновые пиджаки, сумки с долларами, бронированные «Мерседесы». И старуха у метро с протянутой рукой. Рядом. В двух шагах.

— Иван, — сказал он Головешко, — ты видишь это?

— Вижу, — ответил тот. — И не нравится мне это.

— Мне тоже.

Шеремет и Костяев пошли в другой район. Зашли в гастроном на Большой Дмитровке. Прилавки были пустыми — только банки с солёными огурцами, пара буханок чёрного хлеба да коробки с кашей быстрого приготовления. Рядом с гастрономом стоял ларёк с надписью «Кооператив». Там продавали копчёную колбасу, сыр, икру — всё, чего не было в государственном магазине. Цены были бешеные. Колбаса — 1800 рублей за килограмм. Икра — 5000 рублей за банку. А пенсия у старух — 100 рублей.

— Это же грабёж, — сказал Шеремет.

— Это бизнес, — усмехнулся продавец. — Хочешь есть — плати.

— А кто эти люди, которые платят? — спросил Костяев.

— А вон те, — продавец кивнул в сторону остановки, где из белой «Волги» вылезали трое в малиновых пиджаках.

Клачков и Гмыря пошли на Новый Арбат. Там была «Пекинская» гостиница, а рядом — казино. Из казино выходили люди — дорогие машины, женщины в шубах, мужчины в кожаных куртках. У входа стояли двое амбалов с рациями.

— Это что, всё криминал? — спросил Гмыря.

— Не всё, — ответил Клачков. — Но многое.

Они остановились у киоска, купили газету. На первой полосе — статья о кооператорах, которые скупают заводы. На второй — о том, как правительство обсуждает возможную приватизацию. На третьей — о том, как кто-то угнал очередную иномарку.

— А где работа? — спросил Гмыря. — Где заводы, фабрики, где всё это?

— Всё это разворовывают, — ответил Клачков. — И те, кто в малиновых пиджаках, и те, кто в кабинетах сидят.

Ресторан «Кропоткинская, 36» и новый мир

На третий день Никитин решил, что они должны увидеть всё своими глазами. Они взяли такси и поехали в центр.

— На Кропоткинскую, 36, — сказал он водителю.

Водитель — пожилой мужик с усталыми глазами — посмотрел на него с удивлением.

— В «Кропоткинскую»? Это ж кооперативное кафе. Дорого там.

— Нам нужно.

Кафе «Кропоткинская, 36» было одним из первых кооперативных ресторанов в Москве. Оно открылось в 1989 году и сразу стало символом новой жизни. Внутри всё сверкало: хрустальные люстры, белые скатерти, официанты в бабочках. Пахло духами, деньгами и чем-то ещё, чего Никитин не мог определить.

Они сели за столик в углу. Палкин, Головешко, Шеремет, Костяев, Клачков, Гмыря — все за одним столом. Официант принёс меню.

— Что будете заказывать? — спросил он с лёгким презрением, оглядывая их недорогую одежду.

— Что порекомендуете? — спросил Никитин.

— У нас сегодня свежие ананасы, — ответил официант. — Рябчики в сметане. Осетрина на гриле. Чёрная икра — свежайшая. Крабы - с Дальнего Востока самолетом доставляют, еще живые.

Палкин поперхнулся. Рябчики. Ананасы. Чёрная икра. Крабы. Он вспомнил свой обед в столовой родного полка — макароны с подливкой, чай из эмалированной кружки. И тут - пустые прилавки магазинов, где за хлебом стояли очереди.

— Ананасы, рябчики жуй... — тихо пробормотал он.

— Что? — переспросил официант.

— Ничего, — ответил Палкин. — Несите чай. И бутерброды с колбасой.

— У нас нет бутербродов с колбасой, — усмехнулся официант.

— Тогда просто чай. А позже - подумаем пока.

Официант ушёл, покачивая бёдрами. Палкин смотрел ему вслед и думал о том, что этот мир — не его. Что эти люди — с их ананасами и рябчиками, с их золотыми цепями и бронированными «Мерседесами» — не имеют ничего общего с тем, за что он воевал в Афгане.

— Командир, — сказал он тихо, — что это за страна? Где мы? Это не СССР.

— Это уже не СССР, — ответил Никитин. — Это Россия. Которая скоро станет другой.

— А где наши? Где простые люди?

— Они там, — Никитин кивнул в сторону окна. — На улицах. В очередях. В коммуналках. А эти — новые русские. Им здесь всё можно.

— И Березовский один из них?

— Один из главных.

Наблюдение

Четыре дня они следили за офисом. По очереди, сменяя друг друга, сидели у окна квартиры, которую снял Степанов. Квартира была напротив — на той же улице, на четвёртом этаже, с видом на вход в «ЛогоВАЗ».

Первый день. Березовского не было. Приезжали какие-то люди — на «Волгах», на «Жигулях», на иномарках. Заходили в офис, выходили. Охрана у входа менялась каждые два часа. Двое в кожаных куртках, с рациями.

Второй день. Снова ничего. Палкин начал нервничать.

— А если он не приедет? — спросил он.

— Приедет, — ответил Никитин. — Степанов сказал, что он здесь бывает почти каждый день.

Третий день. Утром, около девяти, у офиса остановилась чёрная «Волга». Из неё вышел мужчина в тёмном костюме — невысокий, плотный, с быстрыми движениями. Он огляделся, что-то сказал охранникам и быстро зашёл внутрь.

— Это он? — спросил Палкин.

— Похоже, — ответил Никитин, глядя в бинокль.

— А где его охрана?

— Внутри. Он не любит выставлять её напоказ.

Четвёртый день. Утром снова приехала чёрная «Волга». Березовский вышел, огляделся, закурил. Стоял на крыльце, смотрел по сторонам, курил. Палкин прицелился.

— Не сейчас, — сказал Никитин. — Слишком много свидетелей.

Березовский докурил, зашёл в офис.

Пятый день. Раннее утро. Солнце только вставало, когда у офиса остановился чёрный «Мерседес». Не «Волга» — «Мерседес». Бронированный. Палкин сразу узнал его — такие машины он видел у начальства в Афгане. Только этот был новее, дороже.

— Это он, — сказал Никитин. — Выходит.

Березовский вылез из машины. На нём был тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук. Он что-то сказал водителю, поправил пиджак и пошёл к дверям.

— Сейчас, — сказал Палкин, ложась на подоконник. Винтовка с глушителем была готова. Он прицелился, поймал голову в перекрестье.

— Жди, — сказал Никитин. — Пусть подойдёт ближе.

Березовский подошёл к дверям, остановился, повернулся к охраннику. Что-то сказал. Охранник кивнул.

— Пора, — сказал Никитин.

Палкин выдохнул, плавно нажал на спуск. Пуля ушла в тишину. Березовский упал, не издав ни звука. Охранник замер на секунду, потом бросился к нему.

— Уходим, — скомандовал Никитин.

Они быстро собрали вещи, вышли из квартиры, спустились по лестнице. На улице их ждала машина — старенькая «Волга», которую подготовил Степанов.

— Всё? — спросил Клачков, заводя двигатель.

— Всё, — ответил Никитин.

Возвращение

Они выехали со двора, смешались с потоком машин. Степанов сидел на заднем сиденье, невидимый для посторонних.

— Хорошо сработали, — сказал он. — Теперь — возвращаемся.

— А что будет с ним? — спросил Палкин. — С Березовским?

— Ничего, — ответил Степанов. — Он умрёт. Его не спасут. Его машина — бронированный «Мерседес» — останется стоять у офиса. Охрана будет в панике. Но никто ничего не найдёт. Пуля винтовки с глушителем, нет гильзы, нет свидетелей.

— А что будет с его делами? — спросил Шеремет.

— А с его делами, — усмехнулся Степанов, — будет то же, что и с ним. Они умрут вместе с ним. Без него «ЛогоВАЗ» развалится. Без него не будет афер с «Сибнефтью». Без него не будет убийства Листьева. Без него не будет финансирования чеченских боевиков. Без него не будет того ада, который он устроил в стране. Почти всего из того что он тут наворотил - не будет.

— Значит, мы сделали хорошее дело? — спросил Головешко.

— Хорошее, очень — ответил Степанов. — Для России.

Эпилог

Мир вокруг замер. Никитин закрыл глаза и открыл их уже в БТРе, который стоял на базе в Кабуле. Рядом храпел водитель, где-то вдалеке слышались выстрелы. Всё было как обычно.

— Товарищ майор, — раздался голос из рации, — колонна готова к выходу.

— Выходим, — ответил Никитин.

Он посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Форма была свежей. Как будто ничего и не было. Но он знал — было. И память об этом останется с ним навсегда.

— Командир, — усмехнулся подошедший Тучков, — вы какой-то странный. Что случилось?

— Ничего, — ответил Никитин. — Просто сон приснился.

— Какой сон?

— Долгий, — усмехнулся в свою очередь Никитин. — Очень долгий.

— И что там было? — спросил Тучков.

— А ты не помнишь? — спросил Никитин.

Тучков задумался.

— Помню что-то, — сказал он. — Москва. Офис. Выстрел.

— Значит, помнишь, — кивнул Никитин. — Ладно, по машинам. Нас ждёт дорога.

Он сел в БТР, захлопнул люк.

— Колонна, — сказал он в рацию, — вперёд.

И колонна двинулась в пыль, в жару, в Афганистан, в свою настоящую жизнь. Но в памяти каждого из них навсегда остался тот выстрел на Новокузнецкой, который, возможно, изменил историю.

И они знали: это не конец. Это только начало.

Конец пятой главы.

Глава 6/1

Том четвертый. Князь Никитин-Крымский из Афгана помнит свою присягу СССР

Глава шестая. Судьбы

Прошла неделя после московского выстрела. Может, две — Никитин уже сбился со счёта. В Афганистане время текло иначе, чем в тех снах, где они встречались со Степановым. Но одно он знал точно: ребятам становилось не по себе. Они вернулись в полк, в свою обычную жизнь — колонны, сопровождение, пыль, жара, редкие стычки с душманами. Но память о том, что они сделали в Ставрополе, в Свердловске, в Москве, не отпускала. А главное — они не знали, что будет с ними дальше. Вернутся ли они в свои судьбы? Или останутся теми, кем стали — людьми, которые изменили историю, но сами потеряли себя?

Палкин, обычно весёлый и разговорчивый, ходил мрачнее тучи. Головешко стал задумчивым, часто смотрел в одну точку. Даже Клачков, видавший виды, нервничал.

— Командир, — спросил он Никитина как-то вечером, — а когда Степанов скажет нам, что с нами будет? Мы что, так и будем жить в двух мирах?

— Скоро, — ответил Никитин. — Я поговорю с ним. Обещаю.

И Степанов пришёл. Сон наступил внезапно, как всегда. Белый песок, бирюзовый океан, пальмы. На этот раз на берегу собрались все — Клачков, Головешко, Шеремет, Палкин, Гмыря, Костяев, Тучков. Степанов стоял у воды, глядя на горизонт.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал он, оборачиваясь. — Я знаю, зачем вы здесь. Вы хотите знать свою судьбу.

— Да, — сказал Палкин. — Мы хотим знать. Что с нами будет? Мы живы? Умрём? Вернёмся?

— Долго вы такой неизвестности не выдержали, — сказал Степанов. — Я понимаю. И поэтому я решил поведать вам то, что известно из летописи истории. Из тех данных, которые сохранились в вашем мире. В мире, где вы не встретили Никитина и не пошли за ним.

— А что, есть другой мир? — спросил Клачков.

— Есть, — ответил Степанов. — Тот, который был до того, как вы начали менять историю. Тот, где вы не знали друг друга. Тот, где каждый из вас прожил свою жизнь. Я расскажу вам, что было записано в Книге памяти. И что случилось с вами после Афганистана.

— с нами? — спросил Палкин.

— С вами, — Степанов посмотрел на него, — с вами, ребята, случилось разное. Но сначала — о тех, кто не вернулся. О тех, кто остался в той истории.

Иван Головешко

Степанов подошёл к Головешко, положил руку ему на плечо.

— Иван, — сказал он, — эти данные взяты из Всесоюзной книги памяти. Слушай внимательно.

Головешко побледнел, но кивнул.

— ГОЛОВЕШКО Иван Иванович, — начал Степанов, — лейтенант, командир разведывательного взвода. Родился 24 января 1960 года в селе Красное Коропского района Черниговской области Украинской ССР. Украинец.

— Это я, — тихо сказал Головешко.

— В Вооружённых Силах СССР с 12 апреля 1978 года, — продолжал Степанов. — Окончил Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище. В Республике Афганистан с октября 1984 года. Принимал участие в 12 боях и 24 рейдах в провинциях Логар, Кабул, Парван.

— Двенадцать боёв, двадцать четыре рейда, — повторил Головешко. — Я и не знал.

— 21 января 1985 года, — Степанов помолчал, — в ходе боевой операции в провинции Парван разведывательный взвод под вашим командованием обнаружил группу противника. Обеспечивая развёртывание основных сил роты, взвод вступил в бой. Вы были тяжело ранены в ноги и грудь, но продолжали руководить боем.

Головешко сжал кулаки.

— Во время боя, — продолжал Степанов, — вы получили ещё три ранения и скончались. За мужество и отвагу награждены орденом Красного Знамени посмертно. Похоронены в городе Токмак Запорожской области. там, где проживали ваши родители.

В тишине было слышно, как шумит океан. Головешко стоял, не двигаясь.

— Это было, — сказал он наконец. — Это могло быть.

— Могло, — ответил Степанов. — Но теперь — не будет. Вы живы, Иван. И я скажу вам почему. Потому что вы встретили Никитина. Потому что вы пошли за ним. Потому что вы изменили свою судьбу.

— А как? — спросил Головешко. — Как мы её изменили?

— А вы не пошли на ту операцию, — ответил Степанов. — Вы были на задании в другом месте. Вы были там, где не было того боя. Поэтому вы живы. А командира твоей роты - я предупредил о засаде.

— А я? — спросил Палкин.

Александр Палкин

Степанов повернулся к нему.

— Ты, Саша, — сказал он, — тоже записан в Книге памяти. Слушай.

Палкин вытянулся, как на строевом смотре.

— Ты был одним из первых в своём 317-м полку, — начал Степанов, — кто написал рапорт на перевод в 350-й полк. В «полтинник». У в нем тогда были большие потери. Был отличным пулемётчиком.

— Был, — кивнул Палкин.

— Во время той же армейской операции, где тогда погиб Иван, которая проходила в Чорикар — Панджшер — Нежраб, — продолжал Степанов, — ты погиб примерно через неделю после Ивана. При прочёсывании кишлака. Твой взвод вышел на площадь перед большим двухэтажным дувалом. На втором этаже засели духи.

Палкин побледнел.

— Они затаились, — Степанов говорил ровно, безжалостно, — пропустили разведывательный дозор до первого этажа. Допустили выход основного состава на площадь перед дувалом. А потом открыли шквальный огонь со второго этажа.

— И что было потом? Как меня убили? — спросил Палкин.

— Ты, Саша, — Степанов посмотрел ему в глаза, — ты стал посреди этой площади. Открыл огонь «от пояса» из своего пулемёта ПКМ по окнам, откуда били духи. Заткнул их. Вынудил прятаться. Дал возможность своим товарищам перебежать в укрытия и до первого этажа этого дувала.

— А потом? — спросил Палкин.

— А потом, — Степанов вздохнул, — ты попытался перезарядить закончившуюся ленту. И в этот момент тебе попала пуля в голову. Погиб на месте. Похоронен на родине. Посмертно награждён орденом Красной Звезды.

Палкин молчал. Все молчали. Только океан шумел.

— Это было, — сказал он наконец. — Это могло быть.

— Могло, — ответил Степанов. — Но не будет. Ты жив, Саша. Потому что ты тоже был с Никитиным. Потому что ты тоже изменил свою судьбу. И твоего командира роты - я предупредил. Не сомневайтесь оба - у ваших товарищей такого "капкана" не будет. И твой, Ваня, и твой, Саша - ротные люди разумные, они все поняли и усвоили.

Гмыря Николай Николаевич

Степанов повернулся к прапорщику.

— Николай Николаевич, — сказал он, — о вас в Книге памяти нет записей. Потому что вы вернулись из Афганистана живым.

— Живым? — переспросил Гмыря.

— Живым, — кивнул Степанов. — После Афгана вы ушли на пенсию. Всё у вас было хорошо — внуки, нормальное семейное счастье. Вы прожили долгую жизнь.

— И где я похоронен? — спросил Гмыря.

— Я не знаю, — ответил Степанов. — Потому что вы ещё живы. В той истории вы ещё живы. Вы пожилой человек, но живой.

Гмыря усмехнулся:

— Значит, я живучий.

— Живучий, — подтвердил Степанов.

Костяев Александр

— Саша, — Степанов повернулся к Костяеву, — о вас тоже нет записи в Книге памяти. Но есть одна история. Вы были в Кабуле, на строевом смотре по посещению вашего полка командующим ВДВ генералом Сухоруковым.

— Генерал спросил вас лично, после представления ему — продолжал Степанов, — где бы вы хотели служить после Афганистана. И вы ответили: «В Фергане, в десантной учебке».

-- Он удивился: «А почему там?» А вы сказали: «Там тепло, там фрукты вкусные!»

— Генерал рассмеялся, — добавил Степанов, — и, обернувшись к начальнику штаба полка, скомандовал: «Удовлетворить просьбу».

Костяев рассмеялся.

— И хорошо бы было, — сказал он. — И что, я туда попал?

— Попали, — кивнул Степанов. — Служили в Фергане. Ели фрукты. Жили долго и счастливо.

— Спасибо, — сказал Костяев. — А что с остальными?

Клачков

Степанов посмотрел на бывшего ротного.

— О вас, — сказал он, — в Книге памяти нет записей. Вы вернулись из Афгана. Служили.

— А Чубайс? — спросил Клачков. — Я его убил в той истории?

— Нет, — ответил Степанов. — Вы только пытались. Но у вас не получилось. Вы промахнулись. Или рука дрогнула. А потом вас посадили. Но вы вышли. И умерли своей смертью.

— А в этой истории? — спросил Клачков.

— В этой истории, — Степанов усмехнулся, — вы ещё успеете.

Шеремет

— Сергей, — Степанов повернулся к химику, — о вас тоже нет записей. Вы вернулись из Афгана. Защитили диссертацию. Стали профессором. Работали в закрытом НИИ. Жили долго.

— А мои бомбы? — спросил Шеремет.

— Ваши бомбы, — усмехнулся Степанов, — тоже жили долго. Но это уже другая история.

Никитин

— Витя, — Степанов посмотрел на Никитина, — тебе я пока ничего не буду сообщать. Позже поясню всё. Хорошо?

— Почему? — спросил Никитин.

— Потому что ты — особый случай. Ты в любом будущем — жив и почти здоров. Это не считая мелких ранений и одной контузии.

— Контузия? — переспросил Никитин.

— Будет, — уклончиво ответил Степанов. — Но не сейчас. Потом. Всему своё время.

Главное

Степанов обвёл всех взглядом.

— Это были старые данные, — сказал он. — Те, что записаны в Книге памяти. В той истории, где вы не встретились с Никитиным. Где вы не пошли за ним. Где вы не меняли историю.

— А свежие данные? — спросил Палкин. — Где мы сейчас? Что с нами?

Степанов улыбнулся. Улыбка была доброй, даже какой-то отеческой.

— А свежие данные, — сказал он, — такие: вы живы. Вы здоровы. Все. Все, кто стоит на этом берегу. И те, кто вернулся в полк. И те, кто остался в 1855 году. И те, кто поехал на остров. Все живы.

— А мы вернёмся? — спросил Головешко. — В свою жизнь?

— Вернётесь, — ответил Степанов. — Но не сейчас. Сначала — доделайте дело. Убейте всех, кого нужно убить. Спасите страну. А потом — вернётесь.

— А подробности? — спросил Палкин. — Когда? Как?

— Подробностей пока не дам, — ответил Степанов. — Есть причина.

Он улыбнулся ещё шире, так что морщинки разбежались от глаз.

— Но поверьте, — сказал он, — она того стоит.

Возвращение

Степанов поднял руку, и мир вокруг начал таять.

— Просыпайтесь, — сказал он. — Скоро увидимся.

— Командир, — раздался голос Тучкова из темноты, — вы опять не спали?

— Спал, — ответил Никитин. — Но сон был долгий.

— Опять Степанов?

— Опять. — Никитин помолчал. — Он рассказал нам судьбы.

— И что? — спросил Тучков.

— А то, — Никитин усмехнулся, — что в той истории у нас были погибшие. А в этой — живы.

— И ты? — спросил Тучков.

— А мне пока не сказал. Говорит, потом.

— Почему?

— Не знаю. Говорит, есть причина.

Тучков хотел спросить ещё что-то, но передумал.

— Ладно, — сказал он. — Пошли спать. Завтра тяжёлый день.

— Тяжёлый, — согласился Никитин.

И Никитин знал: они справятся.

Потому что они — русские солдаты.

Потому что они — те, кто меняет историю.

И это важно. Важнее всего.

P. S. Судьба наших героев, в нашей жизни, написана по реальности. Палкин и Головешко погибли как и описано. Автор этих строк дружил с Иваном еще в Каунасе. По приезду в октябре 1984-го года в расположение штаба дивизии и "полтинника" - приехал тайком, отпросившись у ротного на пару часов, с дежурным БТРом, к своему другу - проведать, неожиданно повстречал двух офицеров в "союзной" форме - в рубашках, жара в это время в Кабуле. Обалдел от радости - четыре месяца назад они меня провожали, водку на дорожку выпивали в общаге военной))). И тут же они мне рассказали что только что в штабе узнали. Вылетели на Ил-76, как обычно. Было два борта - один с военторгом - книги и пр. принадлежности этой организации, а второй с заменщиками. Но первый на взлётку вытащили борт с ними, они первые и взлетели. А Ил-76 с военторгом - второй. И вот, на подлете к Кабулу, второй Ил-76 духи сбили с ПЗРК. В разговоре со мной они были чуток ошалевшие - "ты представляешЬ как нам повезло - проскочили". А через три месяца Ванька с разведдозором попал в засаду... Духи, добивали их раненых, "контрольку" делали, собирая оружие и броники. Остальная рота немного опоздала ... Я о его гибели узнал, когда во время операции в Чорикаре, подъехал на БТРе к пункту медсанбата, что был с нашими, тоже там. И когда, обрадовавшись встрече со знакомым хирургом по Каунасу - Валерием Михайловичем, стал давать ему данные свои и переписывать -его данные, услышал о гибели разведдозора из полтинника и его командира - Головешко, у руки опустил ... Ванька - говорю? Валерий Михайлович - да, кажется Иван Иванович ... Вот Судьба, сука, догнала так его.

Конец шестой главы.

Глава 6/2

Том четвертый. Князь Никитин-Крымский из Афгана помнит свою присягу СССР

Глава шестая. Переплетение судеб (продолжение)

Когда все разошлись, когда шаги затихли и океан остался делить с ними двоими — Никитиным и Степановым, — наступила та особенная тишина, которая бывает только перед самым важным разговором. Степанов стоял у кромки воды, глядя на горизонт, и молчал. Никитин ждал.

— Витя, — сказал наконец Степанов, — ты заметил, что я ничего не сказал о тебе при всех?

— Заметил, — ответил Никитин. — И ждал этого момента.

— Твоя судьба, — Степанов повернулся к нему, — путанная-перепутанная. Не такая, как у остальных. Ты — особый случай.

— Потому что я командир? — спросил Никитин.

— Потому что ты — точка сборки. Тот, вокруг кого всё вращается. Без тебя не было бы этого отряда. Без тебя не было бы этих побед. Без тебя не было бы ничего.

— И что же со мной? — Никитин старался говорить спокойно, но внутри всё напряглось.

Степанов подошёл ближе, сел на песок, жестом приглашая Никитина сесть рядом.

— Твоя жизнь может продолжаться в любой из тех реальностей, где ты побывал. Ты можешь остаться в 1855 году. Можешь вернуться в свой полк в 1984-й. Можешь уйти на остров. Можешь... выбрать что-то совсем другое.

— Что значит «совсем другое»? — насторожился Никитин.

— А то, — Степанов усмехнулся, — что ты можешь остаться в любой из эпох, которые вы проходили. В каждой из них для тебя есть место. Ты уже вписал себя в историю. Ты уже оставил след. И теперь ты можешь выбрать — где тебе жить дальше.

— То есть я могу остаться в 1812-м? — спросил Никитин. — Или на Куликовом поле?

— Можешь, — кивнул Степанов. — Но я бы советовал тебе не торопиться с выбором. Ты ещё не всё видел. Не всё знаешь.

— Расскажи, — попросил Никитин.

Степанов откинулся на песок, заложил руки за голову.

— Расскажу, — сказал он. — Сиди и слушай.

2. Елизаветинский век. Семилетняя война

— Первый вариант, — начал Степанов, — это время императрицы Елизаветы Петровны. Середина XVIII века. Ты уже там был. Ты помог разбить Фридриха, взял Берлин, изменил ход Семилетней войны.

— Помню, — кивнул Никитин.

— В той реальности, куда ты можешь вернуться, твоя карьера сложилась бы блестяще. Представь: 1756 год, ты — полковник русской армии, командир отдельного корпуса. У тебя под началом — несколько тысяч солдат, артиллерия, кавалерия. Императрица Елизавета, узнав о твоих подвигах под Кунерсдорфом, лично вызывает тебя в Петербург.

Никитин представил. Золотой век русского оружия, победы Румянцева и Салтыкова, взятие Берлина. Он мог бы быть среди них. Мог бы войти в историю рядом с теми, чьи имена гремели по всей Европе.

— В 1759 году, — продолжал Степанов, — ты участвуешь в Кунерсдорфском сражении. Русско-австрийские войска под командованием генерал-аншефа Петра Семёновича Салтыкова — около 60 тысяч человек, 248 орудий — разбивают армию Фридриха II. Пруссаки потеряли убитыми и ранеными почти 19 тысяч человек. Дорога на Берлин была открыта.

— А я там где? — спросил Никитин.

— Ты командуешь правым флангом, — ответил Степанов. — Твои солдаты первыми врываются на позиции прусской артиллерии. Ты лично ведёшь батальон в штыковую атаку. Фридрих, увидев это, восклицает: «Неужели русские стали непобедимыми?»

— Красиво, — усмехнулся Никитин.

— В 1760 году, — продолжал Степанов, — ты идёшь на Берлин. 9 октября русские войска входят в столицу Пруссии. Ты едешь верхом по улицам города, и жители бросают цветы под копыта твоей лошади. Фридрих бежал, его армия разбита, Пруссия на коленях.

— А потом? — спросил Никитин.

— А потом умирает императрица Елизавета, — Степанов помрачнел. — В той истории на престол восходит Пётр III, который заключает позорный мир. Но в этой ветке — ты уже знаешь — мы этого не допустили. Пётр III не успел навредить. А ты остаёшься в армии, получаешь чин генерал-аншефа, становитесь графом.

— Графом? — удивился Никитин.

— Графом Никитиным-Крымским, — кивнул Степанов. — Потом Екатерина Великая, узнав о твоих заслугах, приближает тебя к себе. Ты участвуешь в Русско-турецких войнах, берёшь Очаков, Измаил. Твоё имя стоит рядом с именами Румянцева, Потемкина, Суворова.

— А Суворов? — спросил Никитин. — Я с ним знаком?

— Ты его командир, — усмехнулся Степанов. — Ты учишь его воевать. Ты показываешь ему, как использовать новые тактики. Суворов — твой ученик.

Никитин задумался. Суворов — его ученик. Это было что-то за гранью воображения.

— А как же мои бойцы? — спросил он. — Гмыря, Палкин, остальные?

— Они — с тобой, — ответил Степанов. — Ты можешь взять их с собой. Они станут твоими офицерами, твоими соратниками. Вместе вы напишете новую страницу русской истории.

3. Екатерининский век. Русско-турецкие войны

— Второй вариант, — продолжал Степанов, — это время Екатерины Великой. 1768–1774 годы, Русско-турецкая война. Ты уже не молодой полковник, а опытный генерал, прошедший Семилетнюю войну.

— И что там было? — спросил Никитин.

— 1 августа 1770 года — сражение на реке Кагул, — ответил Степанов. — Русская армия под командованием Петра Александровича Румянцева — около 38 тысяч человек — разгромила 150-тысячную турецкую армию. Это была одна из самых блестящих побед XVIII века.

— А я там где?

— Ты командуешь авангардом, — сказал Степанов. — Твои войска первыми переправляются через Дунай. Ты лично ведёшь солдат в атаку на турецкие батареи. Румянцев после сражения пишет в Петербург: «Генерал Никитин явил чудеса храбрости. Без него победа была бы невозможна».

— А потом?

— Потом — 1790 год, штурм Измаила, — Степанов оживился. — Суворов командует войсками. Но ты — его правая рука, так ты сам решил. Ты ведёшь одну из штурмовых колонн.

Никитин вспомнил: Суворов подошёл к Измаилу 2 декабря, а уже 11 декабря крепость, считавшаяся неприступной, пала.

— Штурм был жестоким, — сказал Степанов. — Турки оборонялись отчаянно. Но твои солдаты, обученные тобой, не знали страха. Ты первым ворвался на стены. Суворов потом скажет: «Вот это генерал!»

— А что с турками?

— Турки запросили мира, — ответил Степанов. — Россия получила Крым, Тамань, земли между Бугом и Днестром. Черноморский флот стал грозой морей. А ты — граф Никитин-Крымский — герой двух войн.

— И где я живу?

— В Петербурге, — сказал Степанов. — У тебя дворец на Невском. Ты — друг императрицы, член Государственного совета. Твои портреты висят в Эрмитаже. Ты — живая легенда.

4. Александровский век. Отечественная война 1812 года

— Третий вариант, — Степанов помолчал, собираясь с мыслями, — это время Александра I. Отечественная война 1812 года.

— Ты же знаешь, — сказал Никитин. — Я там был. Под Бородино.

— Был, — кивнул Степанов. — Но не до конца. В той реальности, куда ты можешь вернуться, ты остаёшься в армии после Бородина. Ты идёшь с Кутузовым до самого Парижа.

— Расскажи, — попросил Никитин.

— Твои солдаты гонят французов через замёрзшие степи. Ты входишь в Париж в 1814 году в составе русских войск.

— А как же мои машины? — спросил Никитин. — Моя техника?

— Техника остаётся с тобой, — ответил Степанов. — Но она уже не нужна. Ты научил русскую армию воевать по-новому. Пулемётов нет, но есть тактика, есть дисциплина, есть вера в себя. Ты — создатель новой русской пехоты, которая не знает страха.

— А Александр I?

— Он тебя обожает, — усмехнулся Степанов. — Он делает тебя командующим гвардейским корпусом. Ты — его советник по военным делам. Вместе вы обсуждаете планы реформ, создания военных поселений.

— Я против военных поселений, — сказал Никитин.

— И ты ему это говоришь, — кивнул Степанов. — И он тебя слушает. Потому что ты — герой, который спас Россию.

5. Николаевский век. Крымская война

— Четвёртый вариант, — Степанов поднялся, прошёлся по песку, — это время Николая I. Крымская война.

— Я там уже был, — напомнил, улыбаясь, Никитин.

— Был, — согласился Степанов. — Но ты мог бы там остаться. Ты мог бы не возвращаться в 1984 год, а жить в 1855-м. Ты — князь Никитин-Крымский, герой Крымской войны, спаситель Севастополя.

— А что было потом? — спросил Никитин.

— А потом, — Степанов усмехнулся, — ты строишь новую Россию. Заводы, дороги, нефть. Ты встречаешься с Николаем I, убеждаешь его начать реформы. Ты создаёшь новую армию, новый флот.

— А мои люди?

— Твои люди — с тобой, — ответил Степанов. — Гмыря руководит нефтепереработкой. Шеремет — химическим производством. Палкин — снайперской школой. Ты создаёшь династию Никитиных-Крымских, которая будет служить России ещё много поколений.

— А крепостное право?

— Отменено в 1856 году, — сказал Степанов. — По твоему твёрдому настоянию. Николай I подписывает манифест за год до смерти. Россия становится свободной страной.

— А что с наследником? — спросил Никитин.

— Александр II продолжает твои реформы, — ответил Степанов. — Он — твой ученик. Ты учишь его быть не просто царём, а лидером нации. И у него получается.

6. Александровский век. Русско-турецкая война 1877–1878 годов

— Пятый вариант, — Степанов вернулся к воде, — это время Александра II. Русско-турецкая война 1877–1878 годов. Ты уже старый генерал, но ещё в строю.

— Я там был, — сказал Никитин. — Под Плевной.

— Был, — кивнул Степанов. — И ты мог бы там остаться. Ты мог бы не возвращаться в 1984 год, а жить в этой эпохе.

— Расскажи, — попросил Никитин.

— Плевна, — начал Степанов. — Ты командуешь отрядом, который штурмует турецкие укрепления. Ты применяешь новые тактики — быстрые атаки, взаимодействие пехоты и артиллерии. Твои солдаты идут в бой с криком «Ура!» и не отступают.

— А что с Тотлебеном? — спросил Никитин.

— Тотлебен — твой друг и соратник, — ответил Степанов. — Вы вместе разрабатываете план осады. Вы вместе входите в Плевну после её падения. Осман-паша сдаётся лично тебе.

— А что потом?

— Потом — Шипка, потом — София, потом — Константинополь, — сказал Степанов. — Русские войска выходят к Босфору. Европа замирает в ужасе. А ты — генерал-фельдмаршал Никитин-Крымский — стоишь на берегу пролива и смотришь на стены византийской столицы.

— И что дальше? — спросил Никитин.

— А дальше, — Степанов усмехнулся, — дальше ты возвращаешься в Петербург. Александр II даёт тебе высочайшую аудиенцию. Он говорит: «Вы спасли Россию, генерал. Что вы хотите в награду?» А ты отвечаешь: -- Хорошую организацию перемен в жизни ваших подданных.

— И что он?

— Он уже подписывает манифест, в котором тебе даются практически неограниченные полномочия в направлениях развития страны — ответил Степанов. — По твоему настоянию. Ты был тем, кто убедил его сделать это.

7. Эпоха Александра III. Мирные реформы

— Шестой вариант, — Степанов сел рядом, — это время Александра III. Мирные годы. Ты уже не молод, но ещё полон сил. Ты — член Государственного совета, министр, а может, и председатель правительства.

— Что я там делаю? — спросил Никитин.

— Строишь страну, — ответил Степанов. — Ты проводишь реформы, которые делают Россию сильной и богатой. Заводы строятся, железные дороги прокладываются, армия перевооружается. Ты — тот, кто создаёт экономическое чудо.

— А Александр III?

— Он тебя слушает, — сказал Степанов. — Он — царь-миротворец, но он понимает, что без сильной экономики мир невозможен. Ты его главный советник по экономическим вопросам. Твои идеи ложатся в основу его политики.

— А мои бойцы?

— Они — с тобой, — кивнул Степанов. — Кто-то из них — министры, кто-то — губернаторы, кто-то — директора заводов. Вы создаёте новую элиту России — элиту, которая думает о стране, а не о себе.

8. Эпоха Николая II. Первая мировая война

— Седьмой вариант, — Степанов помолчал, — это время Николая II. Первая мировая война.

— Я там был, — сказал Никитин. — Под Осовцем.

— Был, — кивнул Степанов. — И ты мог бы там остаться. Ты мог бы не возвращаться в 1984 год, а жить в этой эпохе.

— Расскажи, — попросил Никитин.

— 6 августа 1915 года, — начал Степанов. — Немцы готовят газовую атаку на крепость Осовец. Они устанавливают десятки газобаллонных батарей, подвозят тысячи баллонов с хлором и бромом. В 4 утра они открывают вентили. Образуется огромное зелёное облако, которое накрывает русские позиции.

— Но мы же остановили их, — сказал Никитин.

— В той реальности — да, — ответил Степанов. — В этой — ты не останавливаешь газовую атаку. Ты находишься в крепости. Ты вдыхаешь хлор. Тебе не очень хорошо дышать, но не умираешь.

— Почему?

— Потому что у тебя есть противогаз, — усмехнулся Степанов. — Ты из будущего. Ты знаешь, что делать. Ты надеваешь противогаз на себя и на своих солдат. Вы выживаете.

— А потом?

— А потом, — Степанов оживился, — потом вы идёте в контратаку. Та самая «атака мертвецов», но не как в той истории, где гибнут тысячи. Вы идёте организованно, с оружием, с поддержкой артиллерии. Немцы, увидев, что вы живы, что вы идёте на них, впадают в панику.

— И что?

— И вы их гоните, — ответил Степанов. — Вы отбиваете все позиции, захватываете газобаллонные батареи, берёте пленных. Осовец не падает. Немцы отступают.

— А потом?

— Потом — война до победного конца, — сказал Степанов. — Ты — герой Первой мировой. Ты командуешь фронтом. Ты входишь в Берлин в 1918 году. Германия капитулирует. России достаются Прибалтика, Польша, часть Пруссии.

— А что с Николаем II? — спросил Никитин.

— Николай II, — Степанов помолчал, — в этой реальности он не отрекается от престола. Потому что война выиграна. Потому что страна сильна. Потому что он верит тебе. Ты — его главный советник. Ты тот, кто убедил его не слушать Распутина, а слушать генералов.

— А Распутин?

— Распутина убирают, — жёстко сказал Степанов. — Без шума, без пыли. Твои люди — это делают. И Николай II даже не узнает, что он был.

9. Что дальше?

Степанов замолчал. Океан шумел, пальмы шелестели, где-то вдали кричали чайки.

— Это все варианты? — спросил Никитин.

— Нет, — ответил Степанов. — Это только те, что я тебе рассказал. Есть ещё. Много. Ты можешь жить в любой эпохе, в любом времени. Ты можешь выбирать.

— А что выберешь ты? — спросил Никитин.

— Я? — усмехнулся Степанов. — Я уже выбрал. Я — тот, кто следит за временем. У меня нет выбора.

— А у меня есть?

— Есть, — кивнул Степанов. — Но не торопись. Подумай. Посоветуйся с людьми. Они — твоя семья. Они — твои братья. Без них ты никто.

— А они? — спросил Никитин. — У них тоже есть выбор?

— У них — тоже, — ответил Степанов. — Каждый из них может выбрать свою судьбу. Кто-то захочет остаться в 1855-м, кто-то — в 1914-м, кто-то — вернуться в 1984-й. Это их право.

— А я?

— А ты, — Степанов поднялся, — ты — командир. Ты можешь пойти с ними. Или они пойдут с тобой. Но выбор — за каждым.

Никитин встал, отряхнул песок.

— Спасибо, Николай, — сказал он. — Я подумаю.

— Думай, — ответил Степанов. — Времени у тебя много. Но не слишком.

— Что значит «не слишком»?

— А то, — Степанов усмехнулся, — что война не ждёт. И ты это знаешь лучше других.

Он поднял руку, и мир вокруг начал таять.

— Просыпайся, Витя. Скоро увидимся.

— Командир, — раздался голос Тучкова из темноты, — вы опять не спали?

— Спал, — ответил Никитин. — Но сон был долгий.

— Опять Степанов?

— Опять. — Никитин помолчал. — Он рассказал мне о моей судьбе.

— И что? — спросил Тучков.

— А то, — Никитин усмехнулся, — что я могу выбрать любую эпоху. От Елизаветы до Николая Второго. Или наше время - СССР.

— И что выберешь?

— Не знаю, — честно ответил Никитин. — Пока не знаю.

И Никитин знал: они справятся.

Потому что они — русские солдаты.

Потому что они — те, кто меняет историю.

И это важно. Важнее всего.

Конец шестой главы.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге