Сергей Свой

Князь Никитин-Крымский из Афгана - 3

Глава 1

Том третий. Глава первая. Возвращение в столицу

Они проснулись на рассвете. Лес, окружавший поляну, был тем же самым, что и перед отъездом на остров, — высокие сосны, берёзы с молодой листвой, папоротники в рост человека. Только теперь это был не июль, а конец лета, судя по чуть пожелтевшей траве и утренней прохладе, которая заставляла зябко кутаться в куртки. Казаки Забашты, первыми выбравшиеся из палаток, оглядывались по сторонам, принюхивались, прислушивались.

— Вроде наше место, — сказал сотник, когда Никитин вылез из БТРа. — И речка та же, и дорога на Петербург вон там, за лесом.

Никитин огляделся. Техника стояла на том же месте, где они оставили её перед перемещением на остров. БМП, танки, «Грады», Камазы — всё было на месте, аккуратно зачехлённое, замаскированное ветками. Гмыря, как всегда, первым делом полез проверять двигатели. Через минуту он высунулся из-под капота:

— Командир, всё в порядке! Масло чистое, солярка на месте, аккумуляторы заряжены. Можно хоть сейчас в Петербург.

— Не сейчас, — ответил Никитин. — Сначала построение. Скомандуй, Николаич, буду "доводить" кое-что до личного состава.

Гмыря, козырнув по привычке, двинулся выполнять

Через пятнадцать минут вся рота стояла в две шеренги. Люди были выбриты, одеты в чистое, оружие начищено. Отдых на острове сделал своё дело — никто не выглядел уставшим, не было того напряжения, которое копилось месяцами войны. Палкин, стоявший в первой шеренге, даже улыбался, вспоминая, видимо, последние дни на острове.

Никитин вышел перед строем. Тучков, как всегда, стоял рядом с блокнотом, но Никитин жестом остановил его.

— Товарищи, — начал он. Голос его был спокоен, но твёрд. — Мы вернулись. В 1855 год. В сотне километров от Петербурга. Для всех, кто нас будет спрашивать, — мы выезжали на учения и отработку взаимодействия. Всё. Остальное — секретные сведения. Никаких разговоров о том, где мы были на самом деле. Ни о Калке, ни о Рязани, ни о Куликовом поле. Ни о каком острове.

Он обвёл строй взглядом.

— Я понимаю, что вам хочется рассказать. Друзьям, товарищам, может, даже девушкам, — он усмехнулся, и несколько человек в строю тоже улыбнулись. — Но если кто-то проболтается, даже случайно, — тогда любой дурдом вам покажется раем. Нас начнут расспрашивать, нас начнут проверять, нас начнут бояться, местные святые отцы подкинут "дровишек". И тогда ни о каком возвращении домой не может быть и речи.

Он помолчал, давая словам осесть.

— А шанс вернуться есть. Большой шанс. Степанов, из будущего, чьи просьбы мы выполнили, дал слово. Но для этого мы должны быть тише воды, ниже травы. Мы — герои Крымской войны. Мы пришли из будущего, чтобы спасти Россию. Всё. Остальное — тайна, которую мы уносим с собой. Вопросы?

— Товарищ майор, — спросил Палкин, — а если нас спросят, где мы были эти две недели? Ведь нас же не было в лагере.

— Мы были на учениях, — ответил Никитин. — В отдалённой местности. Отрабатывали взаимодействие с пехотой. Император разрешил. Всё.

— А если спросят, почему мы загорели? — усмехнулся кто-то из задних рядов.

— Солнце в Крыму, — ответил Никитин. — Всё лето были на юге.

В строю засмеялись. Никитин подождал, пока смех утихнет.

— И ещё. Технику мы привели в порядок. Людей — тоже. Теперь — в Петербург. Нас ждут заводы, нефть, император. Работы — непочатый край. Готовы?

— Готовы! — крикнули солдаты.

— По машинам! — скомандовал Никитин. — Выходим через десять минут.

Колонна двинулась к Петербургу, когда солнце уже поднялось над лесом.

В Петербург вошли в полдень. Никитин ехал в командирском БТРе, высунувшись из люка, и смотрел на город, который за две недели их отсутствия (для императора и всех остальных прошло именно две недели) не изменился. Та же Нева, те же дворцы, те же казармы, где они оставили часть людей и техники.

На въезде их встретил почётный караул — гвардейцы в парадной форме, с хоругвями, с оркестром. Император, узнав о возвращении колонны, выслал встречать. Впереди караула стоял князь Меншиков, лично вышедший приветствовать героев.

— Князь! — воскликнул он, когда БТР остановился. — С возвращением! Как прошли учения?

Никитин спрыгнул на землю, пожал протянутую руку.

— Отлично, ваша светлость. Люди отдохнули, техника в порядке. Можно приступать к работе.

— Государь ждёт вас завтра, — сказал Меншиков. — А сегодня — отдыхайте. В казармах всё готово. И, — он понизил голос, — у меня для вас есть новости. Ваш химик, Шеремет, сделал первый образец бездымного пороха. Император в восторге.

— Шеремет? — Никитин удивился. — Он же был с нами на учениях.

Меншиков усмехнулся:

— Был. Но образец он сделал до отъезда. И наши химики его запустили в пробу. В Туле уже запускают первую линию.

— Это хорошая новость, — сказал Никитин. — А что с нефтью?

— Нефть идёт. Первая баржа из Баку пришла в Нижний Новгород. Через неделю будет в Петербурге. Гмыря, ваш прапорщик, оставил чертежи перегонных кубов. Их уже отливают на Урале.

— На Урале? — переспросил Никитин. — Кто именно взялся?

— Демидовы, — ответил Меншиков. — Сам Павел Николаевич приезжал в Петербург, лично смотрел чертежи. Сказал, что такого чуда не видывал, но сделает. Обещал через месяц первые кубы.

— Демидов — это хорошо, — кивнул Никитин. — У них и сталь хорошая, и медь, и чугун. Справится.

— Я в вас верю, князь, — сказал князь Меншиков. — А теперь — отдыхайте. Завтра важный день.

Никитин сел в БТР и дал команду двигаться к казармам.

В казармах их уже ждали. Комендант, старый полковник с боевыми орденами на груди, лично вышел встречать.

— Князь, — сказал он, здороваясь, — всё готово. Бани истоплены, бельё свежее, обед накрыт. Ваши люди могут отдыхать.

— Спасибо, полковник, — ответил Никитин. — Распорядитесь, чтобы технику запустили в ангары. Гмыря проверит всё сам.

— Будет сделано.

Никитин отпустил людей. Солдаты, скинув на ходу куртки, потянулись в баню. Казаки Забашты, не привыкшие к такому комфорту, сначала стеснялись, но быстро освоились. Палкин, который на острове привык к морю, теперь с удовольствием парился веником.

— Эх, хорошо! — кряхтел он, сидя на полке. — А в Афгане такого не было. Хоть у нас в полку и была лучшая баня в Кабуле, но ...

— В Афгане много чего не было, — отозвался Гмыря, который, несмотря на усталость, уже успел проверить технику.

— А здесь такое держат, — сказал Палкин. — И правильно.

Никитин мылся в отдельной комнате, рядом с Тучковым и Мордвиновым.

— Командир, — спросил Мордвинов, — а что мы завтра скажем императору? Про наши «учения»?

— Скажем, что всё прошло успешно, — ответил Никитин. — Что люди отдохнули, техника готова, боеприпасы в порядке. А про остальное — ни слова.

— А если спросит про Калку? Про Рязань?

— Не спросит, — уверенно сказал Тучков. — Для него прошло две недели. Он и не знает, что мы были в других веках.

— А если всё-таки спросит? — не унимался Мордвинов.

— Тогда мы скажем, что были на учениях, — твёрдо ответил Никитин. — И что всё, что он слышал, — слухи. Мы — герои Крымской войны. И больше ничего. И в некоторых вещах мы даём отчет только ... -- И показал пальцем вверх, над головой.

Мордвинов кивнул, соглашаясь.

После бани — обед. Воробьёв, старшина-повар, расстарался: щи из свежей капусты, каша гречневая с маслом, жареная рыба, пироги с мясом. Солдаты ели молча, с наслаждением. После островной экзотики русская кухня казалась особенно вкусной.

— Воробьёв, — сказал Палкин, облизывая ложку, — ты гений. Я бы тебе орден дал.

— Не надо ордена, — отмахнулся повар. — Ешьте на здоровье. Ещё добавки будут.

— Будут, — заверил Палкин. — Обязательно будут.

После обеда — отдых. Солдаты разошлись по казармам, кто-то писал письма, кто-то спал, кто-то чистил оружие. Казаки Забашты, устроившись в конюшне, чистили лошадей, которые уже отдохнули. Забашта, сидя на перевёрнутом ящике, рассказывал молодым казакам о том, как они брали на абордаж французские корабли под Кинбурном.

— А там, — говорил он, — французы, мать их, как увидят наших пластунов, так и бросают оружие. А один, самый храбрый, выхватил саблю, на меня кинулся. Я его шашкой — раз, и готово.

— А правда, что вы тогда сами чуть не утонули? — спросил молодой казак.

— Правда, — усмехнулся Забашта. — Но не утонул. Казак на воде держится, даже в кольчуге.

Никитин сидел в своей комнате, разбирая бумаги. Перед ним лежали отчёты о строительстве заводов, о добыче нефти, о производстве пороха. Всё шло по плану, даже быстрее, чем он ожидал.

— Командир, — вошёл Тучков, — вам письмо. Из Зимнего.

Никитин вскрыл конверт. Внутри была записка от императора, написанная рукой Николая Павловича: «Князь, жду вас завтра в десять утра. Обсудим дальнейшие планы. Государь».

— Завтра к императору, — сказал Никитин. — Будем докладывать.

Утром Никитин, Тучков и Мордвинов отправились в Зимний дворец.

Император принял их в Малом тронном зале, где проходило их первое совещание. Рядом с ним стояли цесаревич Александр, великие князья Николай и Михаил, военный министр Долгоруков, канцлер Нессельроде, адмиралы Корнилов, Нахимов, Истомин, генералы Меншиков, Хрулев, Тотлебен.

— Князь, — сказал Николай Павлович, когда Никитин вошёл, — мы рады вас видеть. Как прошли учения?

— Отлично, ваше величество, — ответил Никитин. — Люди потрудились, отдохнули, техника в порядке. Можно приступать к работе.

— Это хорошо, — кивнул император. — У нас много работы. Ваш химик, Шеремет, по его условиям - сделали первые небольшие объёмы бездымного пороха. Качество — выше всяких похвал. В Туле уже запускают производство.

— Я слышал, ваше величество, — сказал Никитин. — Это только начало. Через год мы сможем обеспечить армию новыми патронами.

— А что с нефтью? — спросил Долгоруков.

— Первая баржа из Баку пришла в Нижний Новгород, — ответил Никитин. — Через неделю-полторы будет в Петербурге. Гмыря уже подготовил для неё ёмкости. Как только нефть прибудет, начнём производство топлива.

— А орудия? — спросил Корнилов. — Нарезные? Вы обещали.

— Нарезные орудия — следующий шаг, — сказал Никитин. — Но для этого нужно наладить производство качественной стали. На Урале уже работают над этим. Через полгода будут первые образцы.

— Полгода, — повторил император. — Много.

— Но это будут годы, которые изменят Россию, ваше величество, — ответил Никитин. — За это время мы построим заводы, обучим людей, создадим промышленность. И тогда нарезные пушки появятся сами собой.

Император кивнул.

— Действуйте, князь. Я верю вам.

Совещание закончилось. Никитин, Тучков и Мордвинов вернулись в казармы.

На следующий день Никитин отправился на заводы.

Первый завод, который он посетил, был Путиловский — тогда ещё не тот гигант, который он знал из будущего, а небольшая механическая мастерская на окраине Петербурга. Директор завода, молодой инженер Николай Иванович Путилов, встретил Никитина на пороге.

— Князь, — сказал он, пожимая руку, — я наслышан о ваших машинах. Говорят, они делают такое, что нам и не снилось.

— Не снилось, — согласился Никитин. — Но вы можете сделать то, что нужно нам. Станки, прессы, инструмент.

— Покажем, — сказал Путилов, ведя его в цех. — Вот, смотрите.

Цех был небольшим, но чистым. Вдоль стен стояли токарные станки, приводимые в движение паровыми машинами. Рабочие в фартуках, с засученными рукавами, точили, сверлили, нарезали резьбу.

— Хорошо, — сказал Никитин, осматривая оборудование. — Но нам нужно больше. Токарные станки для обработки крупных деталей, фрезерные для сложных профилей, прессы для штамповки.

— Для этого нужно железо, — ответил Путилов. — Хорошее железо. Не чугун, а сталь. Крепкую, как ваша броня.

— Сталь будет, — сказал Никитин. — Демидов обещал. А вы готовьте станки. Через три месяца я хочу видеть первый механический пресс.

— Сделаем, — кивнул Путилов. — Но для этого нужны чертежи.

— Чертежи будут. Гмыря привезёт.

— Гмыря? — удивился Путилов. — Это ваш прапорщик?

— Он самый. Лучший инженер, которого я знаю. Он покажет, что нужно делать.

Путилов усмехнулся:

— Прапорщик — и лучший инженер? У нас такие бывают.

— И у нас такие бывают, — сказал Никитин. — Вы ещё познакомитесь.

Они вышли из цеха. Путилов провожал его до ворот.

— Князь, — спросил он, — а правда, что вы из будущего?

— Правда, — ответил Никитин. — И в том будущем ваш завод будет одним из крупнейших в России. Вы станете знаменитым промышленником.

Путилов посмотрел на него с удивлением.

— Это хорошо, — сказал он. — Значит, не зря стараемся.

— Не зря, — подтвердил Никитин.

В тот же день Никитин встретился с представителями уральских заводчиков. В гостинице «Московская» его ждали двое — пожилой приказчик Демидовых и молодой инженер с рыжей бородой.

— Князь, — сказал приказчик, кланяясь, — Павел Николаевич велели передать: чертежи, которые ваш Николай Николаевич, прапорщик, переслал - получили, кубы льём. Через месяц будут доставлены в Петербург, постараемся даже раньше. Но есть один вопрос.

— Какой? — спросил Никитин.

— А зачем нам эти кубы? Нефть — это хорошо, но что из неё делать? Говорят, вы из неё делаете что-то, на чём ваши машины ездят.

— Делаем, — сказал Никитин. — Бензин, керосин, солярку. Бензин — для лёгких двигателей, керосин — для ламп, солярка — для наших машин.

— И много этого добра нужно? — спросил инженер.

— Много, — ответил Никитин. — Очень много. Вся Россия будет ездить на солярке. Все корабли будут ходить на солярке. Все заводы будут работать на солярке.

— А где же её взять? — удивился приказчик.

— В Баку, — сказал Никитин. — Там её море. Стоит только черпать. В Поволжье её тоже много.

— А если не хватит?

— Не волнуйтесь, — усмехнулся Никитин. — На вашем веку хватит. И на веку ваших детей. И внуков.

Приказчик перекрестился.

— С нами Бог, — сказал он. — Будем делать.

— Будете, — кивнул Никитин. — И не только кубы. Нам нужна сталь. Много стали. Для пушек, для брони, для рельсов.

— Рельсы? — переспросил инженер. — Вы хотите строить железные дороги?

— Хочу, — ответил Никитин. — Всю Россию хочу связать железными дорогами. От Петербурга до Москвы, от Москвы до Крыма, от Крыма до Кавказа. Чтобы люди могли ездить, товары возить, войска перебрасывать.

— Это дорого, — заметил приказчик.

— Это необходимо, — твёрдо сказал Никитин. — И окупится сторицей.

Он поднялся, прощаясь.

— Передайте Павлу Николаевичу: жду кубы через месяц. И начинайте думать о стали. Мы её будем покупать много.

— Сделаем, — сказал инженер.

Никитин вышел из гостиницы. На улице его ждал Тучков.

— Ну что, командир? — спросил историк. — Удачно?

— Удачно, — ответил Никитин. — Теперь дело за малым — дождаться.

Через неделю в Петербург пришла баржа с нефтью.

Гмыря, не спавший всю ночь, встретил её на набережной. Рядом с ним — рабочие, бочки, насосы. Никитин приехал к полудню.

— Командир, — закричал Гмыря, завидев его, — идёт! Сейчас будем качать!

-- Давай, Николаич, приступай! Погляжу тоже.

Баржа медленно причалила. Матросы сбросили сходни, открыли люки. Из трюма потянуло тяжёлым, сладковатым запахом сырой нефти.

— Ну, с Богом! — сказал Гмыря, запуская насос.

Нефть потекла по шлангам в бочки. Рабочие, сначала робевшие, быстро освоились, подкатывали пустые, увозили полные. Гмыря, как дирижёр, управлял процессом.

— Давай, давай! — кричал он. — Не останавливайся!

Через минут десять первая бочка была заполнена. Гмыря подошёл к Никитину, вытирая руки.

— Теперь — на перегонку, — сказал он. — Через три дня будет солярка.

— Успеем? — спросил Никитин.

— Успеем, — уверенно ответил прапорщик. — Кубы готовы, печи налажены. Будет вам топливо.

— Не мне, — поправил Никитин. — России. Не подведи, Николаич.

— И России, и нам — согласился Гмыря. - Не подведу командир, ты же меня знаешь!

Перегонный куб установили в Адмиралтействе, в специально отведённом цехе. Гмыря лично руководил монтажом, проверял каждую деталь, каждое соединение. Когда всё было готово, он подошёл к Никитину.

— Ну что, командир, — спросил он, — будем пробовать?

— Будем, — кивнул Никитин.

В куб залили нефть, разожгли печи. Гмыря, не отрываясь, смотрел на термометры, на манометры, на змеевики, по которым должны были пойти первые капли бензина.

— Начинается, — сказал он, когда температура достигла нужной отметки.

Из медной трубки, охлаждаемой водой, закапала прозрачная жидкость. Гмыря подставил стакан, поднёс к свету.

— Бензин, — сказал он, нюхая. — Первый сорт.

— А солярка? — спросил Никитин.

— Будет. Погодите.

Через час из трубки пошла более тяжёлая, маслянистая жидкость. Гмыря набрал её в другой стакан, покачал.

— Солярка, — сказал он. — Можно заправлять.

Никитин взял стакан, посмотрел на свет. Жидкость была тёмной, густой, но без примесей.

— Работает, — сказал он.

— Работает, — повторил Гмыря. — Теперь у нас есть своё топливо.

— Своё, — кивнул Никитин. — Русское.

На следующий день Никитин поехал в лабораторию Шеремета.

Лаборатория размещалась в старом арсенале, рядом с казармами. Внутри пахло кислотами, селитрой, спиртом. Шеремет, в застиранном халате, с красными от бессонницы глазами, стоял у стола, на котором были разложены образцы пороха.

— Товарищ майор, — сказал он, — смотрите. Это наш порох.

Он взял щепотку сероватых зёрен, высыпал на лист бумаги, поджёг. Порох вспыхнул ярким пламенем, но дыма почти не было.

— Бездымный, — сказал Шеремет. — Капсюль — гремучая ртуть. Пуля — свинец, оболочка — медь. Стреляет дальше и точнее, чем французский.

— Проверим? — спросил Никитин.

Они вышли во двор. Шеремет зарядил штуцер, прицелился в мишень, установленную в ста метрах. Выстрел — и пуля пробила доску насквозь.

— Хорошо, — сказал Никитин.

— Дыма почти нет, — ответил Шеремет. — Теперь наши стрелки могут стрелять, не выдавая своей позиции.

— Сколько можем делать?

— Пока — тысячу патронов в месяц. Если дадут больше рабочих и материалов — до десяти тысяч.

— Дадут, — пообещал Никитин. — Император заинтересован. Ещё бы — такие патроны.

Они вернулись в лабораторию. Шеремет, оживившись, показал чертежи нового станка для набивки гильз, образцы пуль, капсюли.

— Главное, — сказал он, — мы теперь можем делать всё сами. Не зависим от того, что привезли с собой.

— Это главное, — согласился Никитин. — Работай, Сергей. Ты нужен России.

— Постараюсь, — ответил Шеремет и снова склонился над столом.

Через две недели Никитина пригласили в Зимний дворец на совещание, посвящённое строительству железных дорог.

В кабинете императора собрались министры, инженеры, промышленники. Никитина посадили во главе стола, рядом с Николаем Павловичем.

— Князь, — сказал император, — вы говорили о железных дорогах. Объясните, зачем они нам нужны.

— Ваше величество, — начал Никитин, — железные дороги — это кровеносная система государства. По ним движутся товары, люди, войска. Чем больше дорог, тем быстрее развивается страна.

— Но это дорого, — заметил министр финансов.

— Дорого, — согласился Никитин. — Но окупится. Через десять лет вы будете получать с каждой версты дороги больше, чем потратили на её строительство.

— А как быть с металлом? — спросил инженер Путилов. — Нам нужно много стали.

— Сталь будет, — ответил Никитин. — Демидовы уже начали её производить. Через год мы сможем прокладывать дороги.

— А локомотивы? — спросил другой инженер. — Где их брать?

— Делать, — твёрдо сказал Никитин. — Здесь, в России. У нас есть чертежи, есть люди, есть опыт. Я дам вам специалистов.

Император слушал, не перебивая. Потом спросил:

— А что вы думаете о крепостном праве, князь? Оно мешает развитию?

Никитин помолчал. Это был опасный вопрос.

— Ваше величество, — сказал он, — крепостное право мешает всему. Крестьяне не могут свободно наниматься на заводы, не могут учиться, не могут менять свою жизнь. Россия не может быть сильной, пока её народ в рабстве.

В кабинете повисла тишина. Все ждали, что скажет император.

— Я подумаю, — сказал Николай Павлович. — Не сейчас, но подумаю. А пока — стройте дороги. Мы начнём с Петербурга до Москвы. Через три года я хочу проехать по рельсам.

— Сделаем, ваше величество, — ответил Никитин.

Осень вступила в свои права. Листья пожелтели, пошли дожди, но работы на заводах не прекращались. Гмыря запустил вторую линию перегонки нефти, Шеремет наладил производство бездымного пороха, на Урале отливали первые нарезные стволы. Никитин, объезжая заводы, чувствовал, что дело, начатое ими, идёт. Не так быстро, как хотелось бы, но идёт.

Однажды вечером, когда он вернулся в казармы, его ждал Тучков.

— Командир, — сказал историк, — я тут подумал… Мы изменили прошлое. Калку, Рязань, Куликово поле. Теперь у нас есть шанс изменить и будущее. Сделать так, чтобы Россия была сильной. Чтобы войн не было. Чтобы люди жили в мире.

— Ты веришь в это? — спросил Никитин.

— Верю, — ответил Тучков. — Потому что мы уже изменили историю. И теперь мы можем изменить всё.

Никитин посмотрел на него.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он. — Мы не сможем изменить всё. Но мы сможем сделать Россию сильнее. Чтобы никто не смел нападать на неё. Чтобы наши дети не знали войны.

— А вы верите, что у нас будут дети? Здесь? В этой России?

— Верю, — улыбнулся Никитин. — И не только дети. Внуки, правнуки. Целая династия. Никитины-Крымские.

Они замолчали, глядя на огни Петербурга.

— Командир, — сказал Тучков, — а вы не жалеете? Что мы остались здесь? Что не вернулись в своё время?

— Не жалею, — ответил Никитин. — Здесь наша родина. Здесь наша Россия. Мы сделали её лучше. И будем делать дальше.

— А домой? Не тянет?

— Тянет, — признался Никитин. — Но дома нас уже нет. Там мы есть, но мы "те", как это объяснить ... Не мы, короче.

Тучков кивнул, что-то записал в блокнот.

— Что ты пишешь? — спросил Никитин.

— Всё, — ответил историк. — Это же история. Наша. Которую мы пишем сами.

Зимой 1855 года, когда Нева замерзла и Петербург укутался в снега, Никитин получил новое приглашение от императора. На этот раз — на совещание, посвящённое будущему России.

В Зимнем дворце собрались все: военный министр, канцлер, адмиралы, генералы, а также Никитин, Тучков, Мордвинов, Гмыря, Шеремет. Император был серьёзен, говорил о реформах, о промышленности, о будущем страны.

— Господа, — сказал он, — мы победили в Крымской войне. Мы доказали, что Россия сильна. Но мы не должны останавливаться. Нам нужно строить заводы, учить людей, создавать новую армию. И в этом нам помогут наши гости из будущего.

Он посмотрел на Никитина.

— Князь, вам слово.

Никитин встал.

— Ваше величество, господа, — начал он. — То, что мы сделали за этот год, — только начало. У нас есть планы на десятилетия вперёд. Нам нужно построить железные дороги, связать страну. Нам нужно развивать промышленность, чтобы мы могли сами производить всё необходимое. Нам нужно учить людей, чтобы они могли работать на новых заводах, управлять новыми машинами.

— И главное, — добавил он, — нам нужно помнить, что Россия — это не только армия и флот. Это люди. Которые должны жить в мире, в достатке, в свободе.

Император кивнул:

— Я согласен с вами, князь. Мы начнём реформы. Не сразу, но начнём. И вы нам поможете.

— Мы поможем, ваше величество, — ответил Никитин. — Всеми силами.

Совещание закончилось. Никитин вышел на Дворцовую площадь, вдохнул морозный воздух. Рядом стоял Тучков.

— Ну что, историк, — сказал Никитин, — начинается новая эпоха.

— Начинается, — согласился Тучков. — И мы её пишем.

— Пишем, — улыбнулся Никитин. — И, надеюсь, напишем хорошо. Но! Не нужно забывать и о "потомках". Помнишь, я говорил про обещание крымскую татарву и ляхов, тварей подлых прищемить нашими угощениями - снарядами, минами да пулями? Помнишь, знаю Так что, возможно скоро проведаем предков наших!

И они пошли к своим, оставляя за спиной Зимний дворец, Неву, Петербург. Впереди была зима, а за ней — весна. Новая весна для новой России.

И Никитин знал: они справятся. Потому что они — русские солдаты. Потому что они — те, кто меняет историю. И это важно. Важнее всего.

Глава 2

Том третий. Глава вторая. Дело не спехом, а тихом

Долго ли, коротко ли тянулось время после возвращения отряда в Петербург, а только дни сменялись днями, недели неделями, и потихоньку, исподволь, начинала меняться жизнь вокруг. Не так, чтобы сразу, не так, чтобы вскачь, а этак — шажок за шажком, кирпичик за кирпичиком. Никитин, привыкший к афганской стремительности, когда всё решалось в считанные минуты, теперь учился терпению. Учился ждать, когда на Урале отольют очередной чугунный куб, когда из Баку приплывёт новая баржа с чёрной, пахучей нефтью, когда в мастерской Путилова обточат первый вал для парового молота.

Тучков, глядя на его нетерпение, только усмехался:

— Командир, это не война. Здесь нельзя форсировать. Промышленность — она как тесто. Если спешить, хлеб не поднимется.

— Знаю, — отвечал Никитин. — Но когда смотришь, как всё медленно ползёт, руки чешутся.

— А вы вспомните, что было год назад, — говорил Тучков. — Тогда у нас не было ничего. А теперь есть и нефть, и порох, и станки. И это только начало.

— Начало, — соглашался Никитин. — Но до конца ещё далеко.

Однако потихоньку, исподволь, дело двигалось. И двигалось, надо сказать, не худо.

Первая баржа с бакинской нефтью пришла в Петербург в конце сентября. За ней — вторая, третья. Гмыря, получивший от Демидова первые перегонные кубы, развернул в Адмиралтействе настоящее производство. Нефть кипела в котлах, пары проходили по медным змеевикам, конденсировались, разливались по бочкам. Бензин, керосин, солярка — всё это теперь было русским, своим, не привозным и не из будущего, а современное.

— Командир, — докладывал Гмыря, сияя, — уже три куба работают. Солярки за месяц накачали — танкам на полгода хватит. Бензина — Уралам «Градов» на год. Керосин в лавки отправили, народ раскупает. Лампы керосиновые скоро вместо свечей - в каждом доме будут.

— А качество? — спрашивал Никитин.

— Качество — ну не совсем советское, не совсем, — честно признавался прапорщик. — Не то что наша, привозная из того времени. Но для начала сойдёт. Главное — своё.

— Своё, — кивал Никитин. — Ты прав, Николаич, - это главное.

Гмыря, однако, не успокаивался. Он требовал от Демидова новых кубов, от Путилова — насосов и труб, от Шеремета — присадок, которые могли бы улучшить качество топлива. И всё это потихоньку появлялось.

Как-то в начале октября в казармы приехал сам Павел Николаевич Демидов. Не один — с инженерами, с чертежами, с образцами. Никитин встретил его во дворе.

— Князь, — сказал Демидов, слезая с пролётки, — принимайте гостей. Привёз, что обещал.

Из телег, следовавших за пролёткой, выгружали ящики. Гмыря, не дожидаясь команды, уже взламывал один из них.

— Вот! — закричал он, вытаскивая блестящий медный змеевик. — Вот это работа! Павел Николаевич, это вы сами делали?

— Мои мастера, — ответил Демидов, с трудом скрывая гордость. — По вашим чертежам. И ещё, — он махнул рукой, — смотрите.

Из другой телеги выгрузили стальной лист — толстый, тяжелый, с гладкой поверхностью.

— Броневая сталь, — сказал Демидов. — Ваши люди показали, как делать. У нас, правда, не сразу получилось. Только с пятой плавки.

Гмыря подошёл к листу, постучал костяшками пальцев, прислушался.

— Звук хороший, — сказал он. — А на пробу?

— Пробуйте, — разрешил Демидов.

Гмыря выхватил пистолет, прицелился, выстрелил. Пуля сплющилась о сталь, оставив едва заметную вмятину.

— Не пробило, — сказал он. — Для бронежилетов сойдёт. Для танков — ещё нет, но уже близко.

— Для танков? — удивился Демидов. — Это те, которые французов под Кинбурном били?

— Они самые, — кивнул Никитин. — Броня у них потолще будет. Но и ваша сталь пригодится. Для кораблей, для крепостей, для поездов.

— Для поездов? — Демидов поднял бровь. — Вы, князь, и вправду думаете железные дороги строить?

— Думаю, — ответил Никитин. — И не только думаю. Государь уже дал добро.

— Тогда нам много стали понадобится, — задумчиво сказал Демидов.

— Много, — согласился Никитин. — Очень много. Всю Россию хотим перепоясать рельсами.

Демидов усмехнулся:

— Это вам не Крым воевать, князь. Это дольше будет.

— Знаю, — ответил Никитин. — Но начинать надо.

Они прошли в казармы, где Гмыря уже разложил чертежи и образцы. Разговор затянулся до вечера. Демидов слушал, задавал вопросы, спорил. Оказалось, он не только промышленник, но и инженер — толковый, въедливый, знающий своё дело.

— А что, князь, — спросил он под конец, — вы и вправду из будущего?

— Правда, — ответил Никитин.

— И что там, в будущем? Демидовы есть?

— Есть, — улыбнулся Никитин. — И заводы ваши стоят. И династия ваша продолжается.

— Ну и слава Богу, — сказал Демидов, поднимаясь. — Значит, не зря стараемся.

В середине октября Никитин получил письмо из Тулы. Шеремет, уехавший туда ещё в сентябре, докладывал: производство бездымного пороха налажено, первые партии патронов отправлены в Петербург для испытаний.

Никитин немедленно поехал в арсенал, где уже ждали ящики с тульскими изделиями.

— Открывай, — приказал он.

В ящиках лежали патроны — аккуратные, блестящие, с медными гильзами и свинцовыми пулями. Рядом — коробки с порохом, серовато-жёлтым, рассыпчатым.

— Ну что, — спросил подошедший Тучков, — будем пробовать?

— Будем, — ответил Никитин.

На полигоне, за городом, уже установили мишени. Никитин взял трофейный штуцер, зарядил тульским патроном, прицелился. Выстрел — и пуля пробила доску насквозь. Дыма почти не было.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.

— А сколько таких мы можем делать? — спросил Тучков.

— Сейчас — тысячу в месяц, — ответил сопровождающий офицер. — Если дадут больше рабочих, через полгода будет десять тысяч.

— Дадут, — пообещал Никитин. — Я скажу государю.

Он ещё раз выстрелил, потом ещё. Патроны ложились ровно, без осечек, без задержек. Качество было не хуже, чем у тех, что они привезли из будущего. А в чём-то даже лучше — пуля летела дальше, била точнее.

— Шеремет молодец, — сказал Никитин. — Надо его к награде представить.

— Он уже поручик, — напомнил Тучков.

— Будет капитаном, — твёрдо сказал Никитин.

В конце октября Никитина пригласили на заседание комитета по строительству железных дорог. Заседание проходило в здании Главного штаба, в большом зале с высокими окнами. Присутствовали министры, инженеры, промышленники, несколько генералов.

Никитина посадили во главе стола. Он чувствовал себя неловко — среди сановников в расшитых мундирах, при звёздах и лентах, он, в простой офицерской форме, казался чужим. Но Тучков, сидевший рядом, шепнул:

— Не робейте, командир. Вы здесь главный эксперт.

— Эксперт, — усмехнулся Никитин. — А я и не знал.

— Теперь знаете, — улыбнулся Тучков.

Совещание открыл министр путей сообщения, граф Клейнмихель — пожилой, важный, с тяжёлым взглядом.

— Господа, — сказал он, — государь император поручил нам рассмотреть возможность строительства железной дороги от Санкт-Петербурга до Москвы. Князь Никитин-Крымский, который имеет опыт в таких делах, любезно согласился поделиться своими знаниями.

Никитин встал.

— Ваша светлость, господа, — начал он. — Железная дорога между двумя столицами — это не просто дорога. Это артерия, по которой пойдут товары, люди, войска. Это начало новой эпохи для России.

Он развернул карту, которую приготовил заранее.

— Вот примерный маршрут. Петербург — Москва. Триста пятьдесят вёрст. Если строить прямым путём, без лишних изгибов, можно уложиться в три года.

— Триста пятьдесят вёрст? — удивился кто-то. — Это же целое состояние!

— Состояние, — согласился Никитин. — Но окупится за десять лет. Через десять лет вы будете получать с каждой версты больше, чем потратили на её строительство.

— А где взять рельсы? — спросил инженер Путилов. — Нам нужно много стали.

— Сталь будет, — ответил Никитин. — Демидовы уже начали её производить. Через год сможем прокладывать по сто вёрст в год.

— А локомотивы? — спросил другой инженер. — Где их брать?

— Делать здесь, — твёрдо сказал Никитин. — У нас есть чертежи, есть люди. Я дам специалистов. Через два года первый русский паровоз пойдёт по русским рельсам.

Клейнмихель слушал, не перебивая. Потом спросил:

— А что вы думаете о крепостном праве, князь? Оно мешает строительству?

Никитин помолчал.

— Ваша светлость, — сказал он, — крепостное право мешает всему. Крестьяне не могут свободно наниматься на заводы, не могут учиться, не могут менять свою жизнь. Для железной дороги нужны свободные рабочие. Люди, которые сами выбирают, где им работать.

В зале повисла тишина. Клейнмихель, сам крепостник, смотрел на Никитина с интересом.

— Государь, — сказал он, — тоже об этом думает. Но это вопрос не одного дня.

— Знаю, — ответил Никитин. — Но начинать надо.

Совещание закончилось ничем. Решено было доложить императору, а пока — продолжать изыскания. Никитин, выходя из штаба, чувствовал, что сделал хотя бы маленький шаг.

Ноября в Петербурге — месяц тяжёлый. Снег уже выпал, но ещё таял, превращая улицы в кашу. Нева покрылась льдом, по ней уже ходили пешеходы, а где-то вдали слышались выстрелы — салютовали корабли, вставшие на зимовку.

Никитин сидел в своей комнате, разбирая бумаги. На столе лежали отчёты: от Гмыри — о производстве топлива, от Шеремета — о порохе, от Демидова — о стали, от Путилова — о станках. Всё шло, но медленно. Очень медленно.

— Командир, — вошёл Тучков, — вы бы отдохнули. Смотрите, уже ночь.

— Отдохну, — ответил Никитин, не отрываясь от бумаг. — Вот закончу.

— Не закончите, — усмехнулся Тучков. — Работы на годы.

— На годы, — согласился Никитин. — Но мы должны успеть.

— Успеть? — Тучков сел напротив. — Куда успеть? Война кончилась. Никто на нас не нападает.

— Пока не нападает, — сказал Никитин. — А через пять лет? Через десять? Англичане не простят Кинбурна. Французы не забудут Севастополя. Они вернутся. И мы должны быть готовы.

— Вы думаете, вернутся? — спросил Тучков.

— Уверен, — ответил Никитин. — Им нужен реванш. Им нужна победа. И они будут ждать, пока мы расслабимся.

— Тогда будем готовы, — твёрдо сказал Тучков. — У нас есть техника, есть заводы, есть люди. И есть вы.

— Не я, — поправил Никитин. — Мы. Мы все.

Они помолчали. Потом Никитин спросил:

— А ты, историк, не жалеешь, что остался? Что не вернулся в своё время?

— Жалею, — признался Тучков. — Но не сильно. Здесь, в этой России, мы можем сделать больше. Чем там, в нашем времени.

— Что, например?

— А хотя бы то, что мы уже делаем. Заводы, дороги, порох. Это всё останется. Через сто лет люди будут ездить по нашим рельсам, стрелять из наших пушек. И вспоминать нас.

— Добрым словом? — усмехнулся Никитин.

— А хотя бы так, — ответил Тучков. — Главное — не забыть.

В декабре, когда Нева окончательно замёрзла и встали даже самые нетерпеливые корабли, Никитина вызвали в Зимний дворец. На этот раз — без бумаг, без совещаний, просто — поговорить.

Император принял его в своём кабинете, где горел камин, пахло деревом и табаком. Николай Павлович был в простом мундире, без орденов, выглядел усталым, но спокойным.

— Садитесь, князь, — сказал он, указывая на кресло. — Я хочу поговорить с вами не как император с подданным, а как русский человек с русским.

Никитин сел.

— Слушаю, ваше величество.

— Вы много сделали для России, — начал Николай Павлович. — Крым, Бородино, Калка, Рязань, Куликово поле. Да-да, я и про это знаю, сны, знаете ли ... - и улыбнулся грустно. - Вы изменили историю. Но что теперь? Что будет дальше?

— Дальше, ваше величество, — ответил Никитин, — мы должны строить. Заводы, дороги, школы. Учить людей, чтобы они могли работать на новых заводах, управлять новыми машинами. Сделать Россию сильной, чтобы никто не смел нападать на неё.

— А крепостное право? — спросил император. — Вы думаете, его надо отменить?

— Думаю, ваше величество, — ответил Никитин. — Крепостное право — это тормоз. Оно не даёт развиваться ни промышленности, ни сельскому хозяйству. Крестьяне не могут свободно наниматься на заводы, не могут учиться, не могут менять свою жизнь. Россия не может быть сильной, пока её народ в рабстве.

Николай Павлович долго молчал. Потом сказал:

— Вы знаете, князь, в той истории, откуда вы пришли, я умер. Не дожил до отмены крепостного права. А здесь — я жив. И я думаю о том, что вы сказали. Может, время пришло?

— Время пришло, ваше величество, — твёрдо сказал Никитин. — Но не сейчас. Сначала нужно подготовить страну. Построить заводы, проложить дороги, создать класс свободных рабочих. А потом — отменять.

— Вы думаете, я доживу? — спросил император.

— Доживёте, ваше величество, — ответил Никитин. — И увидите Россию другой. Сильной, свободной, великой.

Николай Павлович усмехнулся:

— Вы умеете говорить, князь. Надеюсь, вы и делаете так же хорошо.

— Стараюсь, ваше величество, — ответил Никитин.

Зима тянулась долго. Морозы стояли такие, что птицы падали на лету, а дым из труб поднимался столбом, не рассеиваясь. Но работа не прекращалась. Гмыря, закутавшись в тулуп, каждое утро ехал в Адмиралтейство — проверять кубы, следить за перегонкой. Шеремет из Тулы присылал донесения: порох идёт, патроны делают, к весне обещал первую партию ручных гранат.

Никитин, объезжая заводы, чувствовал, как потихоньку, не спехом, а тихом, дело двигалось. В Путиловской мастерской уже вовсю стучали паровые молоты, обтачивали первые оси для будущих вагонов. Демидовы, получив заказ на рельсы, развернули на Урале целое производство. А на берегу Невы, у Адмиралтейства, уже стояли штабелями чугунные трубы для водопровода — тоже их работа.

— Командир, — сказал как-то Гмыря, — а вы знаете, что ваш Шеремет изобрёл?

— Что? — спросил Никитин.

— Капсюль, — ответил Гмыря. — Не гремучую ртуть, а что-то своё. Дешевле, проще, надёжнее.

— Он же химик, — улыбнулся Никитин. — Пусть изобретает.

— Изобретает, — кивнул Гмыря. — И ещё просил передать: через месяц будет первая партия мин.

— Мин? — удивился Никитин. — Каких?

— Противопехотных. Нажимного действия. Как наши ПОМ-2, только проще. Для обороны побережья.

— Это хорошо, — сказал Никитин. — Передайте, что я жду.

В конце февраля, когда солнце уже начало пригревать, а с крыш закапало, Никитин получил приглашение на торжественный обед в Зимнем дворце. Повод был важный: годовщина Кинбурнского сражения.

Обед собрал всех, кто был причастен к той победе. Адмиралы Корнилов, Нахимов, Истомин — в парадных мундирах, при всех орденах. Генералы Меншиков, Хрулев, Тотлебен. Офицеры колонны — Тучков, Костяев, Мордвинов, Гордиевич, Гмыря. Палкин с ещё тремя сержантами и Забашта, приглашённые особо, сидели за отдельным столом, но чувствовали себя свободно.

Император поднялся, когда вино было разлито.

— Господа, — сказал он, — сегодня мы вспоминаем день, когда наши войска под командованием князя Никитина-Крымского разгромили врага у Кинбурна. Мы вспоминаем подвиг солдат, матросов, казаков, которые стояли насмерть. Мы вспоминаем тех, кто не вернулся. И благодарим тех, кто вернулся.

Он поднял бокал.

— За победу! За Россию! За наших героев!

— Ура! — закричали гости.

Никитин сидел рядом с императором. Когда шум утих, Николай Павлович повернулся к нему.

— Князь, — сказал он тихо, — вы знаете, что я решил?

— Нет, ваше величество.

— Я решил начать подготовку к отмене крепостного права. Не сейчас, не завтра. Но начать. Собрать комитет, разработать план, обсудить с дворянством. Через пять лет, может, через десять, но Россия станет свободной.

— Это правильное решение, ваше величество, — ответил Никитин.

— Надеюсь, — сказал император. — Надеюсь, я не ошибся.

— Не ошиблись, — твёрдо сказал Никитин. — Россия будет вам благодарна.

— Благодарна, — повторил Николай Павлович. — Я на это и надеюсь.

Они выпили, не чокаясь.

Весна пришла в Петербург стремительно. Нева вскрылась, зашумела, понесла льдины к заливу. По улицам побежали ручьи, запахло сыростью и прелью. Но вместе с весной пришли и новые заботы. Демидов прислал первые партии рельсов, Путилов отчитался о готовности паровозного депо, Шеремет привёз из Тулы образцы ручных гранат.

Никитин, стоя на Дворцовой набережной, смотрел, как по Неве идут первые пароходы — не английские, не французские, а свои, русские, построенные на петербургских верфях, с машинами, работавшими на русской нефти.

— Командир, — подошёл Тучков, — вы смотрите?

— Смотрю, — ответил Никитин. — И думаю.

— О чём?

— О том, что мы сделали. О том, что ещё предстоит сделать. И о том, что это только начало.

— Начало, — повторил Тучков. — А когда будет конец?

— Никогда, — улыбнулся Никитин. — История никогда не кончается. И, кстати, в апреле, как мне сообщил сегодня ночью Степанов, нам нужно будет "продолжить банкет".

-- Что именно, не сказал?

-- Предложил. Они там размышляли, прикидывали всем отделом у себя и решили что Тохтамыш и его банда из ногаев и крымской татарвы лишнего живут в той ветке Истории.

-- Они правы, я тебе про этих мерзавцев еще там, в Крыму говорил. Вспомни.

Никитин молча кивнул головой.

Они стояли на набережной, глядя на Неву, на пароходы, на город, который они помогли сделать новым. Впереди было лето, новые заводы, новые дороги, новые победы. Но, похоже, вначале - снова в бой с нечистью. И Никитин знал: они справятся. Потому что они — русские солдаты. Потому что они — те, кто меняет историю. И это важно. Важнее всего.

Глава 3

Том третий. Глава третья. Месть за Москву

Сон пришёл в самую глухую пору ночи, когда в казармах всё стихло, лишь часовые перекликались у ворот да где-то вдали лаяли собаки. Никитин лежал на жёсткой койке, укрывшись шинелью, и чувствовал, как сознание проваливается в ту самую глубину, где его всегда ждал Степанов.

Белый песок, бирюзовый океан, пальмы. Всё как всегда. Но на этот раз начальник хроноштаба не сидел на камне, не улыбался, не предлагал фруктов. Он стоял у самой воды, глядя на волны, и лицо его было суровым.

— Князь, — сказал он, оборачиваясь, — вы помните наш разговор о Тохтамыше?

— Помню, — ответил Никитин, подходя ближе. — Вы говорили, что в одной из веток он сжёг Москву.

— Не в одной из веток, — жёстко сказал Степанов. — В той, которую мы ещё не трогали. В той, где всё идёт по старому сценарию. 1382 год. Август. Тохтамыш перешёл Волгу, тайно двинулся к русским землям. Олег Рязанский указал ему броды на Оке. Дмитрий Донской, узнав о нашествии, уехал в Кострому собирать войско. Москву защищает молодой литовский князь Остей.

Никитин слушал, не перебивая. Он знал эту историю. Знал, чем она кончится.

— 23 августа, — продолжал Степанов, — ордынцы подошли к Москве. Два дня москвичи держались, отбили несколько штурмов. У них были даже пушки — «тюфяки», как их тогда называли. Один москвич, Адам по прозвищу, застрелил из самострела знатного ордынского князя, друга Тохтамыша. Но 26 августа хан пошёл на хитрость.

— Знаю, — сказал Никитин. — Суздальско-нижегородские князья Василий Кирдяпа и Семён Дмитриевич, братья жены Донского, поклялись москвичам, что Тохтамыш не тронет город. Москвичи поверили. Открыли ворота.

— И их перебили всех, — закончил Степанов. — Князя Остея зарубили первым. Город сожгли дотла. Двадцать четыре тысячи человек погибли. А потом Тохтамыш взял Владимир, Звенигород, Можайск, Дмитров, Переяславль. Вся земля русская была залита кровью.

Никитин молчал. Внутри него поднималась глухая, тяжёлая ярость. Та самая, что он чувствовал под Кинбурном, под Рязанью, на Куликовом поле.

— Вы хотите, чтобы мы пошли туда? — спросил он.

— Я хочу, чтобы вы спасли Москву, — ответил Степанов. — Чтобы Тохтамыш не сжёг её. Чтобы тысячи людей, которые должны были погибнуть, остались живы. Чтобы Русь не платила дань ещё сто лет.

— Мы пойдём, — сказал Никитин. — Давайте окно туда.

— Синхронизируем через три дня, — сказал Степанов. — Вы выходите колонной по дороге на Москву, как на учения, как и в прошлый раз. А проснётесь — в тылу войск Тохтамыша. Действуйте по обстановке. И, князь...

— Что?

— Тохтамыш не должен уйти. Ни он, ни его сыновья. Это важно.

— Не уйдут, — твёрдо сказал Никитин.

Утром Никитин собрал офицеров. Тучков, Мордвинов, Гордиевич, Костяев, Гмыря, Забашта — все были в сборе. Палкин, которого Никитин позвал как старшего сержанта, стоял у двери, прислонившись к косяку.

— Товарищи, — начал Никитин, — через три дня мы выходим на учения. По дороге на Москву. Со всей техникой, с полным боекомплектом.

— Учения? — удивился Мордвинов. — Сейчас? Осень на носу.

— Сейчас, — твёрдо сказал Никитин. — Будем отрабатывать взаимодействие с пехотой в лесисто-болотистой местности.

— А на самом деле? — спросил Тучков, глядя Никитину в глаза.

Никитин помолчал.

— На самом деле, — сказал он, — мы идём в 1382 год. Спасать Москву от Тохтамыша.

В комнате стало тихо. Забашта, сидевший на лавке, подался вперёд.

— Тохтамыш? — переспросил он. — Тот самый, что после Куликова поля Москву сжёг?

— Тот самый, — кивнул Никитин. — И мы не дадим ему этого сделать.

— А что, в той истории не спас? — спросил Палкин.

— Не спас, — ответил Тучков. — Дмитрий Донской уехал в Кострому собирать войско, а Москву защищал литовский князь Остей. Отбил два штурма. Но потом Тохтамыш обманом взял город. Перебил всех, кто там был, и сжёг дотла.

— Сволочи, — выдохнул Палкин.

— Сволочи, — согласился Никитин. — Поэтому мы туда идём. Не дадим.

Гмыря, до этого молчавший, спросил:

— А когда выступаем?

— Через три дня. Всю технику проверить, заправить, загрузить боекомплект. Взять с собой всё, что может пригодиться. Миномёты, «Грады», пулемёты. И зимнее обмундирование — там август, ночи могут быть холодными.

— А что скажем императору? — спросил Ермилов.

— Скажем, что на учениях, — ответил Никитин. — Как в прошлый раз.

Три дня пролетели в лихорадочной подготовке. Гмыря с механиками проверил каждый двигатель, каждую гусеницу, каждую пушку. Палкин с пулемётчиками пересчитали ленты, зарядили запасные, уложили в ящики, подготовили запасные стволы. Шеремет, привезённый из Тулы специально для этого похода, упаковал в отдельный Камаз ящики с гранатами и минами собственного производства.

— Товарищ майор, — доложил он, — у меня тут двадцать штук РПО «Шмель» осталось с того раза. И пятьдесят ручных гранат. Моих. Бездымный порох, осколочное действие. Хватит.

— Добро, — кивнул Никитин. — Погружай.

Забашта, которому Никитин объяснил задачу, отобрал сотню лучших казаков. Все на конях, в полном вооружении, с пиками и шашками.

— Сотник, — сказал Никитин, — ваша задача — разведка. Как только проснёмся, ты с казаками идёшь вперёд. Нужно найти войско Тохтамыша, определить, где их лагерь, где ханская ставка, где обозы. И, если удастся, связаться с Москвой. С теми, кто там остался.

— Свяжемся, — кивнул Забашта. — Казаки везде пройдут. У меня пластуны такие, что ох и ах!

В ночь перед выступлением Никитин долго сидел у окна, глядя на тёмную Неву. Рядом присел Тучков.

— Командир, — спросил он, — вы верите, что мы успеем?

— Должны, — ответил Никитин. — По словам Степанова, мы попадём в тыл войск Тохтамыша, когда они уже переправятся через Оку и пойдут к Москве. У нас будет два-три дня до решающего штурма.

— А если не успеем?

— Успеем, — твёрдо сказал Никитин. — Иначе зачем всё это?

Утром колонна выступила. Впереди — казаки Забашты, за ними — БМП, танки, БТР, «Грады», Камазы с пехотой и боеприпасами. Никитин ехал в командирском БТРе, глядя на дорогу, уходящую к Москве.

— Колонна, — объявил он по рации, — идём обычным маршем. Никакой спешки. Нам нужно, чтобы всё выглядело как обычные учения. Вопросы?

— Никак нет, командир, — ответили со всех машин.

К вечеру остановились на ночлег в тех же местах, где уже бывали. Поставили палатки, разожгли костры, выставили часовых. Никитин, как всегда, проверил посты, поговорил с солдатами, потом вернулся в БТР и лёг спать.

Сон пришёл сразу. И во сне — снова Степанов.

— Князь, — сказал он, — пора. Просыпайтесь.

Никитин открыл глаза. Вокруг была ночь. Не та, петербургская, с фонарями и дальним гулом города, а глухая, тёмная, пахнущая полынью и конским потом. Небо было низким, звёздным, и где-то вдалеке, очень далеко, на юге, горели костры. Много костров. Тысячи.

— Командир, — раздался голос Забашты из темноты, — мы в степи. Вокруг — татарские дозоры. Мы их обошли, но долго не продержимся.

Никитин выскочил из БТРа. Вокруг была степь. Высокая трава, ковыль, редкие кусты. А впереди, насколько хватало глаз, горели костры татарского лагеря. Тысячи, десятки тысяч костров. Орда стояла между ними и Москвой.

— Где мы? — спросил он.

— За Окой, — ответил Забашта. — Я послал казаков вперёд. Они говорят, Москва в двух переходах. А татары уже переправились. Завтра пойдут к городу.

— Успели, — выдохнул Никитин. — Тучков, ко мне! Гмыря, разворачивай миномёты! Палкин, пулемётчиков в цепь дозоров! Мордвинов, танки и БМП — в укрытия!

Колонна ожила. Солдаты, только что спавшие, теперь бесшумно занимали позиции. Гмыря с расчётами устанавливал миномёты на обратном скате холма, чтобы с лагеря их не было видно. Палкин с пулемётчиками залегал в ковыле, маскируясь зелено-коричневыми маскхалатами, которые прихватили на всякий случай.

— Командир, — доложил Гмыря, — миномёты готовы. Пристрелялись глазомером по огням. Накроем всё, что нужно.

— Жди команды. Сначала — разведка.

Никитин подозвал Забашту.

— Сотник, бери десяток казаков, идите к Москве. Найдите князя Остея. Скажите, что помощь идёт. Что завтра, на рассвете, мы ударим татарам в тыл. И пусть держатся.

— А если не поверят? — спросил Забашта.

— Покажите им технику, — ответил Никитин. — Пусть увидят, что это не сон.

Казаки ушли в ночь. Никитин поднялся на холм, глядя на татарский лагерь. Костры горели ровно, дозорные ходили по периметру, лошади ржали где-то в глубине. Орда спала, не знал, что завтра для неё наступит последнее утро.

Забашта вернулся под утро. Казаки были измучены, кони едва держались на ногах, но сотник улыбался.

— Ваше сиятельство, — сказал он, спрыгивая с коня, — нашли! Князь Остей на стенах, с дружиной. Мы с ним говорили. Он сначала не поверил, потом я ему вашу «игрушку» показал, — Забашта похлопал по автомату, который взял с собой. — Он посмотрел, как стреляет, и поверил. Говорит, будут держаться. Ждут нас.

— А татары? — спросил Никитин.

— Татары ещё ночью снялись. Пошли к Москве. Сейчас уже, поди, под стенами.

— Успели, — сказал Никитин. — Тучков, сколько времени?

— Пять утра, командир. Скоро рассвет.

— Тогда — по местам. Ждём сигнала из Москвы.

Сигнал пришёл через час. Вдали, за холмами, раздались первые выстрелы — москвичи встретили татар «тюфяками». Потом — крики, ржание лошадей, гул тысячи голосов.

— Началось, — сказал Никитин. — Гмыря, огонь по лагерю! Весь боекомплект — беглым!

Четыре миномёта заговорили одновременно. Мины ушли в небо, описав крутые дуги, и обрушились на татарский лагерь. Взрывы подбросили в воздух землю, костры, людей. Орда, готовившаяся к штурму, замерла.

— «Грады»! — скомандовал Никитин. — По скоплениям у стен! Огонь!

Сорок реактивных снарядов ушли в небо, оставляя за собой огненные хвосты. Они обрушились на передовые отряды татар, выкашивая сотни всадников. Лошади падали, бесились, люди летели на землю, не успев даже выстрелить из луков.

— Танки! — продолжал командовать Никитин. — Осколочно-фугасными по флангам! БМП — вперёд!

Два танка, вырвавшись из укрытий, открыли огонь. Снаряды рвались в гуще ордынских отрядов, подбрасывая в воздух тела и обломки. Шесть БМП, ведомые Мордвиновым и Гордиевичем, вышли на фланги и начали косить татар из пушек и пулемётов.

В это же время на стенах Москвы развернулось настоящее побоище. Татарские отряды, отрезанные от основной орды, лезли на приступ с отчаянной злобой. Московские ратники, среди которых был и сам князь Остей, отбивались мечами, копьями, дубинами. Воевода Семён, седой, с перевязанной головой, орудовал тяжёлым бердышом, рубя татар, пытавшихся перелезть через стену.

— Крепче держитесь, братья! — кричал он. — Наши уже с тыла бьют!

— Бьют! — отвечали ему ратники. — Слышите, как палят? Не подступиться!

Из ворот высыпали горожане с чем попало — кто с топором, кто с рогатиной, кто просто с колом. Женщины носили камни на стену, дети подавали стрелы. Старики, которые ещё могли держать оружие, встали в строй.

А в лагере татар творилось нечто невообразимое. Пулемёты Палкина косили всё живое длинными очередями. Казаки Забашты, разделившись на три отряда, врубались в татарскую конницу, не давая ей построиться. Один отряд под командой самого сотника бил в центр, второй и третий заходили с флангов, отрезая пути к бегству.

— Руби, казаки! — орал Забашта, пробиваясь к ханской ставке. — За Москву! За Русь!

Его шашка сверкала в воздухе, находя цели. Справа от него молодой казак, которого все звали Степкой, отбивался пикой сразу от троих. Слева — старый урядник, весь в чужой крови, рубил татар, не глядя, на одном дыхании.

Из татарского тыла, со стороны леса, вырвался отряд москвичей, которых Забашта успел предупредить. Это были те, кто не успел укрыться в городе, — охотники, лесные сторожа, несколько монахов из ближнего монастыря. Увидев, что творится в лагере, они не выдержали, бросились в бой.

— Бей их! — кричал бородатый охотник с рогатиной. — Бей, пока Господь помощь послал!

Они ударили по татарским обозам, где держали награбленное добро и пленных русских людей. Пленные, заслышав шум, начали ломать оковы. Кто-то нашёл топор, кто-то подобрал татарскую саблю. Женщины с распущенными волосами, ещё вчера плакавшие в неволе, теперь бросались на охрану, выцарапывая глаза, кусая, душа голыми руками.

— Наших рабы бьют! — закричал татарский тысячник, пытаясь развернуть своих для отпора. — Стойте, стойте!

Но его никто не слышал. Паника уже охватила всё войско. Всадники бросали бившихся коней, пешие бежали, побросав оружие.

В ставке Тохтамыша царила паника. Хан, только что готовившийся к триумфальному въезду в Москву, теперь метался по шатру, не понимая, что происходит.

— Что это? — кричал он, хватаясь за саблю. — Что за огонь? Что за гром?

— Царь! — вбежал мурза с перекошенным лицом. — Сзади ударили! Русские! У них демоны железные, огонь мечут, стрелы не берут! Войско наше бежит!

— Не может быть! — заорал Тохтамыш. — Русские в Костроме! Дмитрий бежал!

— То не Дмитрий, царь! То другие! С железными повозками, с трубами огненными! Они наших рубят как траву!

Тохтамыш выбежал из шатра. Всё вокруг горело. Его войско, его гордость, его сила, — обращалось в бегство. Над лагерем свистели снаряды, рвались мины, пули косили людей. А вдали, у самого входа в лагерь, двигались железные чудовища, изрыгая огонь и смерть, давя всю немытую нечисть как грибы-поганки давят в лесу

— Сыновей! — закричал хан. — Сыновей ко мне! Бежим!

Сыновья — Джелал ад-Дин, Керимберды, Кепек — уже скакали к отцу. Их было трое, младшему едва исполнилось десять.

— За мной! — крикнул Тохтамыш, вскакивая на коня.

Но бежать было некуда. Танк Кравченко, выйдя на позицию прямо перед ставкой, навёл пушку на шатёр хана. Снаряд пробил шатёр насквозь и взорвался за ним, разметав охрану.

— Командир! — закричал наводчик. — Цель — группа всадников у шатра!

— Вижу! — ответил Кравченко. — Осколочно-фугасным!

Снаряд упал прямо перед группой. Тохтамыш, раненный осколками, упал с коня. Сыновья его, кто убит, кто ранен, лежали рядом.

— Добить! — скомандовал Кравченко.

Пулемёт ПКТ ударил длинной очередью. Тохтамыш и его сыновья были превращены в кровавые лохмотья.

В это же время другой отряд казаков настиг князя Олега Рязанского, который, узнав о разгроме, пытался укрыться в обозе. Рязанский князь, тот самый, что указал Тохтамышу броды через Оку, тот самый, что предал Русь, надеясь спасти свою землю, — теперь метался между телегами, не зная, куда бежать.

— Вяжи его! — крикнул Забашта, спрыгивая с коня.

Казаки окружили князя и его воевод. Олег, бледный, с трясущимися руками, упал на колени.

— Не убивайте! — закричал он. — Я не виноват! Меня заставили!

— Заставили? — Забашта усмехнулся, вытирая окровавленную шашку. — А кто тебя за язык тянул, когда ты татарам броды указывал? Кто тебя за руку водил, когда ты своих же русских людей продавал?

— Помилуйте! — взмолился князь.

— Нет тебе помилования, — сказал подъехавший Никитин. — За Москву, за кровь русскую, за полонянников, которых татары угнали бы в рабство, — нет.

Он повернулся к казакам:

— Взять его и воевод. Пусть народ судит.

Князя Олега и его воевод вывели на поле, где уже собрались освобождённые пленники, москвичи, вышедшие из города, раненые, старики, женщины с детьми. Увидев предателя, толпа загудела.

— Предатель! — закричали голоса. — Смерть ему!

— Казнить! — заорали другие.

Никитин поднял руку, призывая к тишине.

— Не нам судить, — сказал он. — Пусть Бог рассудит. А мы сделаем так, чтобы неповадно было другим.

Князя Олега и его воевод связали и отправили под конвоем в Москву, где их ждал князь Остей. Дальнейшая их участь была решена — их посадили в железную клетку и выставили на всеобщее обозрение, чтобы всякий знал, что ждёт предателей.

А на поле между тем разворачивалось братание. Освобождённые полонянники, которых татары гнали в Орду, — женщины, дети, старики, молодые парни, — плакали, обнимая своих спасителей. Казаки, ещё не остывшие после боя, отдавали им свой хлеб, поили водой, укутывали в плащи.

— Родные вы наши, — причитала женщина, целуя руки казаку. — Спасители вы наши.

— Будет, хватит — смущённо отвечал казак. — Живы вы — и слава Богу.

— А где мой сын? — кричала женщина, пробиваясь сквозь толпу. — Гришка! Гришка! Ты жив?

— Мамка! — раздался молодой голос. — Я здесь!

Они бросились друг к другу, обнялись, и зарыдали уже вместе.

Москвичи, высыпавшие из города, несли кто что мог — хлеб, квас, мёд, одежду. Кто-то тащил целую телегу с пирогами, кто-то — вёдра с молоком. Всё это раздавали освобождённым, раненым, казакам, солдатам.

— Ешьте, родные, — приговаривали женщины. — Вы нас спасли, мы вас не оставим.

Палкин, сидя на броне БТРа, чистил свой ПКМ и смотрел на это братание. Рядом с ним примостился молодой парень, лет пятнадцати, в разорванной рубахе — татары уже успели его приготовить для отправки в Орду.

— Дяденька, — спросил парень, — а это что за штука? Из чего вы стреляли?

— Пулемёт, — ответил Палкин. — Много татар положил.

— А можно мне его подержать?

— Нельзя, — усмехнулся Палкин. — Ещё не научился. А хочешь — приходи, когда вырастешь. Научу.

— А вы ещё здесь будете?

— Не знаю, — честно сказал Палкин. — Может, и будем.

Гмыря, который всё это время возился с миномётами, наконец выпрямился, вытер руки. К нему подошёл старик в порванной кольчуге, с окровавленной головой, но живой.

— Боярин, — сказал старик, — а что это за тюфяки у вас? Никогда таких не видывал.

— Миномёты, — ответил Гмыря. — По навесной траектории бьют. Из-за укрытия, чтобы враг не видел.

— Хитро, — покачал головой старик. — И где же вы такое взяли?

— Из будущего, — ответил Гмыря. — Из времени, где люди уже всё это умеют.

— Из будущего, — повторил старик. — Значит, не зря мы надеялись. Не зря.

К вечеру, когда солнце садилось за Москвой-рекой, Никитин собрал всех у стен Кремля. Князь Остей, несмотря на рану, пришёл. За ним — дружинники, попы, горожане. Все хотели видеть спасителей, пожать им руку, сказать слова благодарности.

— Князь, — сказал Остей, — мы не знаем, как вас благодарить. Вы спасли Москву. Вы спасли тысячи жизней. Что вы хотите взамен?

— Ничего, — ответил Никитин. — Мы русские. Мы защищаем свою землю.

Остей помолчал, потом спросил:

— А вы не можете остаться? С нами? Помочь отстроить город?

— Не можем, — ответил Никитин. — Нас ждут другие дела. Но мы вернёмся. Когда нужно будет.

Он повернулся к своим. К Тучкову, который записывал всё в блокнот. К Гмыре, который уже проверял технику. К Палкину, который сидел на броне БТРа, чистил свой ПКМ и улыбался.

— С победой, — сказал он. — С победой, ребята.

— Ура! — закричали солдаты.

И эхо разнеслось по Москве, по стенам, по реке, по полю, где была одержана самая важная победа после Куликова поля. Победа, которая спасла Москву. Победа, которая изменила всё.

Утром колонна двинулась в обратный путь. Москвичи провожали их хлебом-солью, иконами, цветами. Дети бежали за БТРами, женщины плакали, мужчины кланялись.

Никитин сидел в командирской машине, глядя на удаляющиеся стены Кремля. Рядом — Тучков.

— Командир, — спросил он, — вы верите, что мы изменили историю? Что теперь Москва не сгорит?

— Верю, — ответил Никитин. — Мы спасли её. Теперь всё будет по-другому.

— А что будет с князем Олегом? — спросил Тучков. — В истории, которую мы знаем, он ещё несколько лет правил Рязанью.

— В этой истории он ответит за предательство, — ответил Никитин. — И Орда будет слабеть. А Русь — крепнуть.

— И ига не будет?

— Не будет, — твёрдо сказал Никитин. — В этой ветке истории, не будет.

Колонна шла на север, к 1855 году, к заводам, к нефти, к императору. А позади оставалась Москва, спасённая от огня. Москва, которая теперь будет расти, строиться, становиться сердцем новой, сильной, свободной России.

Никитин знал: они сделали то, что должны были. И это было важно. Важнее всего.

Глава 4

Том третий. Глава четвертая. Жизнь и смерть

После возвращения из похода на Москву в казармах лейб-гвардии воцарилась та особая тишина, которая бывает только после большой победы. Солдаты отсыпались, чистили оружие, писали письма. Казаки Забашты, получив от императора щедрые дары, устроили себе настоящий отдых — мылись в бане, пили чай с мёдом, вспоминали, как рубили татар под стенами Кремля. Но двое людей в этом размеренном существовании не находили себе места.

Старшина Селезнев, ротный санинструктор, ходил по казармам мрачнее тучи. Он был в Крыму, он был на Бородино, он был под Рязанью и на Куликовом поле. Он видел смерть, он видел раны, он видел, как люди умирают от того, что в его времени лечится одной таблеткой. И это сводило его с ума.

— Командир, — сказал он Никитину, когда тот вернулся из Зимнего, — у нас заканчиваются антибиотики. Из того, что мы привезли с собой, мы использовали очень и очень много. Осталось на ... ну я думаю, не очень много тяжёлых случаев. А что потом?

Никитин сел на лавку, устало потёр лицо.

— Знаю, старшина. Думал об этом. Но что мы можем? У нас нет химических заводов, нет оборудования, нет даже нормальных лабораторий.

— А Шеремет? — спросил Селезнев. — Он же химик. Он может делать кислоты, порох, взрывчатку. Почему не может сделать пенициллин?

— Пенициллин — это не порох, — ответил Никитин. — Это биотехнология. Нужны плесневые грибы, питательные среды, стерильность. Шеремет — химик, а не микробиолог.

— Но мы же можем попробовать, — не сдавался Селезнев. — Я в гражданке фельдшером на скорой работал. Кое-что помню. И Морозова — она в реанимации медсестрой была. Да и в меде она три года вроде бы проучилась. Вместе мы что-нибудь сделаем.

Никитин посмотрел на него долгим взглядом.

— Хорошо, — сказал он. — Идите к императору. Докладывайте. Просите лабораторию, реактивы, посуду. Скажите, что это вопрос жизни и смерти. Я дам вам сопроводительное письмо.

Селезнев козырнул и вышел. На дворе его ждала Морозова — невысокая, крепкая, с короткой стрижкой и цепкими глазами.

— Ну что? — спросила она.

— Командир разрешил. Идём к царю.

— К царю? — усмехнулась Морозова. — Прямо так, в пилотках?

— В парадной форме, — ответил Селезнев. — И при орденах. И со шпорами на кедах.

Император принял их в своём рабочем кабинете. Николай Павлович был удивлён — к нему редко приходили фельдшеры, да ещё с такой просьбой.

— Старшина, — сказал он, — я слышал много про вас по Кинбурну. Вы спасли много жизней. Что вам нужно?

— Ваше величество, — начал Селезнев, стараясь говорить твёрдо, — у нас заканчиваются лекарства. Те, что мы привезли из будущего. Ими можно вылечить рану, которая без них стала бы смертельной. Но их мало. Мы хотим научиться делать такие лекарства здесь, в России.

— Какие лекарства? — спросил император.

— Антибиотики, ваше величество. Они убивают заразу, которая попадает в рану. Без них человек умирает от нагноения. В наше время это обычное дело. В ваше — это чудо.

Николай Павлович поднял бровь.

— Чудо, говорите? — Он переглянулся с Никитиным, который стоял у двери. — Князь, вы знаете об этом?

— Знаю, ваше величество, — ответил Никитин. — Старшина Селезнев — лучший медик, которого я встречал. Если он говорит, что может наладить производство, — значит, может. Ему нужны условия.

— Какие? — спросил император.

— Лаборатория, ваше величество, — сказала Морозова, шагнув вперёд. — Стеклянная посуда, спиртовки, химические реактивы. И сырьё. Плесневые грибы, которые растут на хлебе, на фруктах. И время. Много времени.

— Время у вас есть, — сказал Николай Павлович. — Лабораторию я дам. В Медико-хирургической академии есть хорошие помещения. Аппаратуру, посуду — что найдётся. Реактивы — спросите у вашего химика, Шеремета. Он вам поможет. А я прикажу, чтобы вам не чинили препятствий. Какое нужно будет финансирование для этого очень важного России производства - сообщайте через своего командира и вам его выделят в требуемых суммах.

Он встал, подошёл к окну.

— Знаете, старшина, — сказал он, — я разговаривал с человеком, мнению которого доверяю безоговорочно, он был на поле после Кинбурна. Видел, как ваши лекарства спасают людей. Я хочу, чтобы такие лекарства были для каждого русского солдата. Делайте. Я верю вам.

— Слушаюсь, ваше величество, — ответил Селезнев.

Лаборатория в Медико-хирургической академии оказалась просторной, светлой, но пустой. Стеклянная посуда — колбы, пробирки, реторты — стояла на полках, покрытых пылью. Спиртовки были, но фитили истлели. В углу валялся старый микроскоп — немецкий, с толстыми линзами, но ещё работающий.

— Богато, — сказала Морозова, оглядываясь. — В нашей больнице и такого не было.

— В нашей больнице не было, — согласился Селезнев. — Но мы и не такое видели.

Они принялись за работу. Первым делом — стерилизация. Всю посуду вымыли, выпарили, прокалили. Шеремет, пришедший на подмогу, принёс серную кислоту, селитру, медный купорос.

— Для питательной среды, — сказал он, выкладывая банки на стол. — Агар-агар? Я не знаю, где его взять.

— Сделаем на желатине, — ответил Селезнев. — Или на яичном белке. В наше время так и начинали.

Морозова в это время обходила окрестные пекарни, собирая заплесневелый хлеб. Нашла несколько буханок, покрытых зеленоватым налётом, аккуратно завернула в бумагу, принесла в лабораторию.

— Это оно? — спросил Шеремет, разглядывая плесень.

— Похоже, — сказал Селезнев, рассматривая образец в микроскоп. — Пенициллиум. Тот самый. Но нужно проверить.

Проверка заняла неделю. Селезнев и Морозова сменяли друг друга, не отходя от стола. Они сеяли плесень на питательную среду, ждали, пока вырастут колонии, отбирали лучшие, пересевали снова. Шеремет помогал с химическими анализами, подбирал буферные растворы.

— Получается, — сказал он однажды, глядя на пробирку с мутноватой жидкостью. — Что-то получается.

— Проверим на бактериях, — ответил Селезнев.

Бактерии добыли из старой, давно не мытой раны у больного бродяги из больницы. Морозова, не моргнув глазом, сделала посев, подождала, пока колонии разовьются. Потом добавила немного жидкости из пробирки.

На следующее утро все трое стояли у чашек Петри. Там, где была добавлена жидкость, бактерии не росли. Вокруг капли образовалось чистое, прозрачное пятно.

— Есть, — сказал Шеремет.

— Есть, — повторила Морозова.

Селезнев молчал. Он смотрел на чашку и чувствовал, как к глазам подступают слёзы.

— Теперь нужно делать лекарство, — сказал он наконец. — Много лекарства.

Производство наладили не сразу. Плесень росла медленно, выхода активного вещества было мало. Селезнев вспомнил, как в его время использовали глубокое ферментирование, но для этого нужны были огромные чаны, аэрация, постоянная температура.

— Будем делать по старинке, — сказал он. — На поверхности. Пока хватит.

Морозова организовала сбор заплесневелых корок с хлеба по всему Петербургу. Казаки Забашты, узнав, что это для лекарств, объехали все окрестные деревни. Шеремет придумал, как экстрагировать активное вещество спиртом, очищать, выпаривать.

К ноябрю у них было несколько литров жидкости, которая, как они надеялись, обладала антибиотическими свойствами. Но проверить её на людях было страшно.

Первый пациент пришёл сам. Это был молодой рабочий с Путиловского завода, распоровший руку стальным листом. Рана загноилась, рука распухла, началась лихорадка. Врачи в госпитале развели руками — в таких случаях они обычно ампутировали.

— Можно мы попробуем? — спросил Селезнев у главного врача.

— Попробуйте, — ответил тот. — Хуже уже не будет.

Селезнев обработал рану, наложил повязку, пропитанную жидкостью. Морозова дала больному выпить разведённый раствор. Потом они сидели у его койки и ждали.

К утру температура спала. Рука перестала краснеть. Через три дня рана очистилась, начала затягиваться.

— Готово, — сказал Селезнев, выходя из палаты. — Работает.

Морозова улыбнулась, но промолчала.

Слух о чудесном лекарстве разнёсся по Петербургу. В лабораторию потянулись люди — с ранами, с нарывами, с лихорадкой. Селезнев и Морозова работали сутками, не разгибая спин.

В декабре, когда Нева уже встала, а Петербург укутался в снега, Селезнева вызвали в Зимний дворец. Император ждал его в малой гостиной, рядом с ним стоял Никитин.

— Старшина, — сказал Николай Павлович, — я слышал, вы сделали чудо. Вы спасли людей, которых наши врачи обрекали на смерть или на ампутацию рук или ног.

— Не чудо, ваше величество, — ответил Селезнев. — Технология. В наше время это умеют все.

— В ваше время, — повторил император. — А в наше это чудо. Я хочу, чтобы это чудо было у каждого. Что вам нужно чтобы это и тут стало не чудом, а рядовым делом?

— Много рассказывать в мелких подробностях, ваше величество, — ответил Селезнев. — А в целом, завод. Небольшой, но завод. Стерильные цеха, автоклавы, ёмкости для ферментации. И обученные люди. Чтобы делать лекарство, когда мы уйдём.

— Когда вы уйдёте? — переспросил император.

— Когда-нибудь уйдём, ваше величество, — сказал Никитин. — Но не скоро. А завод строить нужно сейчас.

— Будет завод, — сказал Николай Павлович. — Я прикажу. И всё что нужно для него - вы получите. И, что очень важно - воспитайте себе помощником здесь и смену. Если вы всё же куда-то исчезните из нашего времени. Нужно чтобы мои подданные умели всё, ну или хотя бы многое из того что вы умеете и знаете.

Пока Селезнев и Морозова боролись за жизни людей, в других концах Петербурга кипела работа. Гмыря, получив из Баку новую баржу с нефтью, запустил четвёртый перегонный куб. Бензина и солярки стало хватать не только на технику отряда, но и на нужды флота. Адмирал Нахимов, приехавший в столицу, лично наблюдал за испытаниями нового топлива.

— Прапорщик, — спросил он, глядя, как пароход «Владимир» легко отходит от причала, — а на таком топливе наши корабли могут ходить?

— Могут, Павел Степанович, — ответил Гмыря. — Если двигатели переделать. Это работа на год-два.

— Делайте, — сказал Нахимов. — Я хочу, чтобы Черноморский флот ходил на русской нефти. И чтобы нашим кораблям было наплевать на наличие попутного ветра или тем более - противного. Чтобы они плавали в любую погоду и любой сезон года.

На Урале Демидовы, получив чертежи от Гмыри, начали отливку броневой стали для новых кораблей. Первые листы пошли на обшивку фрегатов, которые строились на Адмиралтейской верфи. Путилов, развернувший в своих мастерских производство паровых молотов и прокатных станов, клялся, что через год даст первую партию рельсов.

— Князь, — говорил он Никитину, — я сделаю дороги. Сделаю. Только дайте людей. И, про финансирование, которое обещал император тоже бы ему напомнить. Ибо с графом Клейнмихелем можно не только денег не получить, но еще и сам должным останешься. Любит он это дело - денежки ...

— Люди будут, — отвечал Никитин. — Император подписал указ о наборе вольных рабочих. Крестьяне могут уходить на заводы. А за финансирование я ему напомню. Этого графа даже и в наше время помнят как ..., ладно, промолчу.

— А крепостные? — спросил Путилов.

— А крепостные, — сказал Никитин, — пока ими и остаются. Но это ненадолго. Я буду настаивать аргументировано.

Шеремет, приезжавший в Петербург раз в месяц, привозил новые образцы. Бездымный порох уже пошёл в армию, ручные гранаты проходили испытания, а в Туле вовсю работали над первыми русскими нарезными орудиями.

— Товарищ майор, — докладывал он Никитину, — пушка готова. Калибр три дюйма, нарезной ствол, дальность — до двух вёрст, т. е. лупит свободно до пяти километров прицельно. Снаряд — осколочно-фугасный. Таких у французов нет.

— А производство? — спрашивал Никитин.

— Пока пять штук в месяц. Через год — двадцать. Если дадут станки.

— Станки будут, — обещал Никитин.

В Сестрорецке, на оружейном заводе, делали первые партии копий трофейных крымских штуцеров под бездымный патрон. Солдаты, получившие новые ружья, на стрельбищах били мишени с трёхсот шагов, оставляя французские образцы далеко позади.

— Вот это дело, — говорил старый унтер, пробуя штуцер. — Теперь мы французу с таким порохом покажем.

— Покажем, — смеялись солдаты. — Если сунется.

Зима в Петербурге тянулась долго, но в казармах и на заводах не затихала работа. Никитин, объезжая объекты, чувствовал, как потихоньку, исподволь, меняется жизнь. На Неве уже не было видно парусников — их сменили пароходы, работавшие на русской солярке. По улицам всё чаще ездили не кареты, а странные экипажи — их начали делать на Путиловском заводе по чертежам Гмыри. Правда, бензина для них пока не хватало, но Гмыря обещал, что через год будет вдоволь.

В Медико-хирургической академии вовсю строился новый корпус — под завод антибиотиков. Селезнев и Морозова, получив в помощь десяток студентов, учили их обращаться с плесенью, стерилизовать посуду, очищать экстракты.

— Запомните, — говорил Селезнев, — чистота — это жизнь. Одна муха в лаборатории, одна спора с улицы — и всё, что вы делали, пойдёт насмарку. Бактерии не дремлют.

Студенты слушали, кивали, старались.

Морозова, которая в гражданке была медсестрой реанимации, учила их ставить капельницы из игл, производимых у Демидова, делать уколы, накладывать швы. Учила тому, что в этом времени называлось колдовством, а в её — обычной медициной.

— Не бойтесь, — говорила она. — Руки мойте, инструменты стерилизуйте. И всё получится.

В конце февраля Селезнев и Морозова стояли у ворот нового корпуса. Над входом уже прибивали вывеску: «Лаборатория лекарственных средств».

— Получилось, — сказала Морозова.

— Получилось, — ответил Селезнев. — Теперь дело за малым — чтобы люди не боялись.

— Не будут, — уверенно сказала Морозова. — Когда увидят, что лекарство помогает, — не будут.

Весной 1856 года, когда Нева вскрылась и пошли первые пароходы, в Петербург пришла весть: англичане и французы, оправившись от поражения, начали демонстрировать суда новой постройки у датских проливов. Война могла начаться снова.

Никитин был вызван в Зимний дворец. В кабинете императора собрались военный министр, канцлер, адмиралы.

— Князь, — сказал Николай Павлович, — мы готовы? Мы можем воевать?

— Можем, ваше величество, — ответил Никитин. — У нас есть танки, БМП, «Грады». У нас есть новое оружие для армии. У нас есть лекарства, которые спасут раненых. И у нас есть люди, которые готовы защищать Россию.

— А нефть? — спросил канцлер.

— Нефти хватит, — сказал Гмыря, стоявший у двери. — Баку даёт столько, что мы можем снабжать и флот, и армию, и заводы.

— А порох? — спросил военный министр.

— Пороха хватит, — ответил Шеремет. — На год непрерывной войны.

— А лекарства? — спросил император, глядя на Селезнева.

— Лекарств хватит, — твёрдо сказал старшина. — Мы сделаем столько, сколько нужно.

Император кивнул.

— Тогда ждём, — сказал он. — Если полезут — встретим.

Никитин вышел на Дворцовую площадь, вдохнул весенний воздух. Рядом стоял Тучков.

— Ну что, историк, — сказал Никитин, — снова война?

— Скорее всего, — ответил Тучков. — Но теперь мы готовы.

— Готовы, — согласился Никитин. — У нас есть заводы, дороги, лекарства. У нас есть люди, которые умеют делать то, чего не умеет никто в мире.

— А главное, — сказал Тучков, — у нас есть будущее. Которое мы строим сами.

Никитин посмотрел на Неву, на пароходы, на дым заводских труб, на шпиль Петропавловского собора, сверкающий на солнце.

— Строим, — сказал он. — И построим.

Они пошли к своим. Впереди была весна, новые заводы, новые дороги, новые победы. И Никитин знал: они справятся. Потому что они — русские солдаты. Потому что они — те, кто меняет историю. И это важно. Важнее всего.

Глава 5

Том третий. Глава пятая. Балтийский щит

Известие пришло в Петербург в конце апреля, когда Нева уже вскрылась, а по улицам побежали весенние ручьи. Никитин сидел в своей комнате в казармах, разбирая отчёты Гмыри о запасах топлива и боеприпасов, когда в дверь постучали. Вошёл Тучков, бледный, с листом бумаги в руке.

— Командир, — сказал он, — из Зимнего. Срочный вызов. Всех командиров. Император собирает совет.

— Что случилось?

— Разведка донесла. Англичане и французы не успокоились. Они собрали новый флот. Идут на Петербург.

Никитин встал, на ходу застёгивая китель. Внутри всё сжалось — он знал, что рано или поздно это случится. Крым им простили? Нет. Кинбурн, Евпатория, Керчь — унижение, которое Лондон и Париж не могли забыть. И теперь они шли за реваншем. Не на юг, где их уже били, а на север, к самому сердцу империи. Он не сомневался что эта британская злопамятная ядовитая жаба не успокоится пока не разнесет Россию. Или Россия не разнесет этот проклятый Богом и миллионами людей Остров. Или, третий вариант - пока она сама не издохнет. Да и то, наверное будет в гробу дергаться, крутить и показывать фиги сгнившими пальцами в сторону России. Она и на том свете не успокоится - как же! Ей отказал какой-то туземный русский царек, которого ныне называют Николаем Первым, в руке своего сынка, который ей понравился и который позже прозывался Александр Второй.

В Зимнем дворце, в Малом тронном зале, уже собрались все. Император Николай Павлович сидел во главе стола, рядом с ним — цесаревич Александр, великие князья Николай и Михаил. Военный министр Долгоруков, канцлер Нессельроде, адмиралы Корнилов, Нахимов, Истомин, генералы Меншиков, Хрулев, Тотлебен. Все были в сборе, лица суровые, напряжённые.

Никитин занял своё место, рядом с ним сели Тучков, Мордвинов, Гмыря. Ермилов, как всегда, стоял у двери.

— Господа, — начал император, — я получил донесение от нашей агентуры в Лондоне и Париже. Королева Виктория и император Наполеон Третий, не смирившись с поражением в Крыму, готовят новое нападение. На этот раз — на Петербург.

По залу прошёл приглушённый гул. Никитин сидел неподвижно, но внутри всё кипело. Он знал, что союзники в той истории ограничились бомбардировкой Свеаборга и не решились на штурм Кронштадта, но в этой ветке, где их унизили в Крыму, они могли пойти ва-банк.

— Какие силы? — спросил Нахимов.

Нессельроде, канцлер, развернул карту Балтийского моря.

— По последним данным, Павел Степанович, объединённая эскадра насчитывает более ста вымпелов. Англичане вывели свои лучшие корабли, включая новопостроенные броненосные батареи — «Глэттон», «Траст», «Эребус». Французы прислали свои новые броненосцы — «Девастасьон», «Тоннант», «Лав». Так что, как мы видим - в примету называть новые корабли именами тех, которые были утоплены, они перестали верить. Кроме того, в составе эскадры — десятки винтовых линейных кораблей, фрегатов, корветов, канонерских лодок. Общее число десанта — до двадцати тысяч человек.

— Двадцать тысяч? — переспросил Меншиков. — Это серьёзно.

— Это ещё не всё, — продолжал канцлер. — К англичанам и французам присоединились турки. Они выделили эскадру из десяти кораблей и несколько тысяч отборных войск. Кроме того, из колоний — из Австралии, Канады, Капской земли — набраны рекруты. Из Алжира французы везут зуавов. Все они собираются у Киля. Сейчас там, по данным разведки, уже около восьмидесяти кораблей. Остальные на подходе. Датчане, через своего посла принесли извинения - они, при попытке заблокировать проливы будут с лёгкостью разгромлены. И мы это должны прекрасно понимать и не держать на них зла.

— Когда ждать этих негодяев, как думаете? — спросил император.

— В начале лета, ваше величество, — ответил Нессельроде. — Как только погода позволит. Они намерены прорваться в Финский залив, подавить наши береговые батареи, высадить десант в Кронштадте и затем — наступать на Петербург.

Николай Павлович повернулся к Никитину:

— Князь, вы слышали. В Крыму мы победили. Теперь враг идёт на столицу. Что вы можете предложить?

Никитин встал. Он думал об этом с того самого момента, как узнал, что союзники не успокоились. Балтика — это не Чёрное море. Здесь другие глубины, другие фарватеры, другая тактика. Но у него есть то, чего нет у врага.

— Ваше величество, — начал он, — в Крыму мы победили потому, что использовали врага, который наступал там, где мы его ждали. Здесь будет то же самое. Союзники пойдут в Финский залив. Их цель — Кронштадт, а затем Петербург. Но залив узок, фарватеры известны, береговые батареи сильны. Наша задача — не дать им пройти.

— Но у них броненосцы, — заметил Долгоруков. — Наши береговые батареи против них бессильны.

— Против броненосцев, ваше превосходительство, — сказал Никитин, — у нас есть танки. Они уже топили броненосцы под Кинбурном. Потопят и здесь. А для береговой обороны у нас будут новые нарезные орудия. Тотлебен уже получил чертежи для обустройства береговых укреплений батарей..

— Нарезные орудия? — оживился Тотлебен. — Это те самые, о которых вы говорили? Это для них мне нужно построить укрепления?

— Те самые, Эдуард Иванович. Шеремет и Путилов сделали первые образцы. Их уже установили на фортах. Дальность стрельбы — до трёх вёрст. Точность — в разы выше, чем у гладкоствольных пушек. Они пробьют любую броню, которую союзники смогут выставить.

Император слушал, не перебивая.

— Что ещё, князь?

— Мины, ваше величество, — ответил Никитин. — Мы поставим минные заграждения на Северном и Южном фарватерах. У нас есть опыт — под Кинбурном мы их уже применяли. Союзники, помня прошлый опыт, будут их бояться. Тем более что теперь мы будем начинять их не порохом, а взрывчаткой, изготовленной нашим химиком, которая в разы превосходит порох по мощности. А если они попытаются тралить фарватер - тем лучше, мы накроем их миномётным огнём.

— А флот? — спросил Нахимов. — Что делать флоту?

— Флоту, Павел Степанович, — ответил Никитин, — я бы посоветовал не рисковать в открытом бою с броненосцами. Наши парусные линкоры устарели. Их место — в шхерах, где броненосцы не пройдут. Но пароходо-фрегаты и канонерские лодки могут поддерживать береговые батареи. У них малая осадка, они могут маневрировать в шхерах, наносить удары по флангам.

— А если они всё-таки прорвутся? — спросил князь Меншиков.

— Не прорвутся, ваша светлость, — твёрдо сказал Никитин. — У нас есть всё, чтобы их остановить. Мины, нарезные орудия, танки - это все для "водоплавающих", а «Грады» и пулемёты - для сухопутных. И главное — у нас есть знание их тактики. Они будут действовать так же, как под Кинбурном. Сначала — бомбардировка, потом — попытка прорыва, потом — десант. Мы встретим их на каждом этапе.

Император кивнул:

— Хорошо, князь. Я утверждаю ваш план. Но вы должны понимать: Петербург — это не Севастополь. Если враг прорвётся, последствия будут катастрофическими. Мы не имеем права проиграть.

— Не проиграем, ваше величество, — ответил Никитин. — Клянусь.

После совещания Никитин задержался в зале вместе с Тучковым, Мордвиновым, Гмырей и Тотлебеном. Они склонились над картой Финского залива, уточняя детали обороны.

— Эдуард Иванович, — обратился Никитин к Тотлебену, — сколько новых нарезных орудий мы можем установить на фортах?

— Князь, — ответил инженер, — Путилов обещал к началу июня двадцать четыре орудия. Шеремет гарантировал поставку снарядов. Мы установим их на Северной батарее номер один, на батарее «Шанец» и на Южной батарее номер три. Эти позиции перекрывают оба фарватера.

— А старые орудия?

— Старые оставим для ближней обороны. Против десантных барж и канонерских лодок они сгодятся.

Никитин повернулся к Гмыре:

— Прапорщик, сколько у нас мин?

— Командир, — ответил Гмыря, — у нас осталось двести штук ПОМ-2 и пятьдесят ТМ-62. Плюс Шеремет в Туле сделал ещё сотню своих, нажимного действия, по образцу Якоби. Если поставить их на фарватерах, хватит. Мы с сапёрами уже промерили глубины — на Северном фарватере можно поставить три линии, на Южном — две.

— А тралить они их смогут?

— Тралить — смогут. У них есть специальные шесты и тралы. Но у нас есть миномёты. Как только начнут тралить — накроем. Не дадим.

— Сколько миномётов выставим?

— Четыре трубы на островах, прикрывающих Северный фарватер. Ещё две — у южных фортов. Если начнут тралить — накроем за десять секунд. Тут им, этим "тральщикам" и придет "северный пушной зверек". 120-ти миллиметровая мина провалит любой настил любого фрегата или линкора. А бронированных зверей - вон, Кравченко умеет классно в гроб укладывать.

— Добро.

Никитин подошёл к карте, где были отмечены позиции техники.

— Мордвинов, ты отвечаешь за оборону Кронштадта. Танки все четыре и БМП — под твоим началом. Кравченко отправь с двумя танками — на западной оконечности острова Котлин, в капонирах. Оттуда они простреливают весь фарватер. БМП — по флангам, в укрытиях за дамбой. Их задача — прикрывать десант, если союзники попытаются высадиться на остров.

— Понял, командир.

— Гмыря, ты со своими сапёрами и миномётами — на островах. Прикрываешь минные заграждения. Если начнут тралить — накрываешь. Если пойдут на прорыв — передаёшь координаты танкистам.

— Есть.

— Тучков, ты со мной. Будем на командном пункте, в Кронштадте, на форту «Константин». Оттуда видно всё поле боя.

— Есть, командир.

В следующие дни в Кронштадте и на островах Финского залива кипела работа.

Тотлебен, получивший от императора карт-бланш, развернул строительство новых батарей. На Северной батарее номер один, на искусственном острове, соединённом с Котлином узкой дамбой, солдаты устанавливали новые нарезные орудия. Путилов, лично приехавший из Петербурга, руководил монтажом.

— Эдуард Иванович, — говорил он Тотлебену, — эти пушки — чудо. Ствол нарезной, затвор клиновый, дальность — до трёх вёрст. Таких у англичан нет.

— Проверяли? — спрашивал Тотлебен.

— Проверяли. На Волковом поле. Снаряд пробивает дубовую стену в десять дюймов на две с половиной версты запросто. А если бронебойный сердечник — и железо пробьёт.

На Южной батарее номер три, которую впоследствии назовут «Милютин», устанавливали самые тяжёлые орудия. Их стволы смотрели на запад, перекрывая Южный фарватер. Рядом со старыми пушками складывали ядра — обычные, чугунные, и рядом устанавливали и новые пушки и новые, бронебойные снаряды к ним, с закалёнными сердечниками.

Тотлебен, объезжая позиции, проверял каждую батарею, каждое орудие. Он знал: от того, как они подготовятся, зависят жизни тысяч людей.

— Иван Иванович, — обратился он к командиру батареи, — вы главное помните: первые залпы — по броненосцам. Не по линейным кораблям, не по фрегатам — по броненосцам. Если мы их остановим или, дай Бог потопим, остальные побегут.

— Понял, ваше превосходительство, — отвечал старый артиллерист. — Встретим.

На острове Котлин, у западной оконечности, Кравченко с экипажами оборудовал позиции для танков.

Капониры отрыли в земле, обложили мешками с песком, замаскировали дёрном и ветками. С моря их было не разглядеть. Кравченко, стоя на броне, проверял видимость.

— Лейтенант, — спросил подъехавший Никитин, — как обзор?

— Отличный, товарищ майор, — ответил Кравченко. — Весь фарватер как на ладони. Как только покажутся — встретим.

— Броненосцев бей сразу бронебойными. Линкоры — осколочно-фугасными. Десантные баржи — пулемётами. Понял?

— Понял, командир.

— А запасные позиции?

— Есть две запасные. Если начнут пристреливаться — уйдём.

— Добро.

На берегу, у дамбы, Мордвинов устанавливал БМП. Их тоже замаскировали, засыпали песком, накрыли сетями. Экипажи проверяли вооружение, заряжали ленты, готовились к бою.

— Капитан, — спросил Никитин, подъезжая к позиции, — как люди?

— Готовы, командир, — ответил Мордвинов. — БМП все шесть на месте. БРДМ с КПВТ на флангах. Если пойдут баржи — встретим.

— А пулемётчики?

— Пулемётчики в траншеях, за бронёй. С ПКМ, с запасными стволами. Есть и снайперские пары — для офицеров.

— Добро.

Гмыря с сапёрами устанавливал минные заграждения на Северном и Южном фарватерах.

Работа была сложной и опасной. Мины на якорях опускали в воду, маскировали, соединяли кабелями с береговыми пультами. Гмыря, в мокрой робе, стоял по пояс в ледяной воде, проверяя каждую.

— Глубже опускай, — командовал он сапёрам. — Чтобы киль не задел. Проводник — смолить, изолировать. Чтобы в воде не перепрел.

— Прапорщик, — спросил молодой сапёр, — а если она сама взорвётся?

— Не взорвётся, — ответил Гмыря. — Мы её на предохранителе держим. Только когда корабль навалится или мы кнопку нажмём — тогда бабахнет.

— А если проводник порвётся?

— Тогда — вторая линия. И третья. Мы не одну поставим.

На берегу, в блиндажах, установили гальванические батареи. Их проверяли каждое утро, каждый вечер, каждую ночь. Гмыря, вспоминая опыт Якоби, требовал, чтобы ток был постоянным, чтобы искра была яркой, чтобы ни одна мина не осталась без присмотра.

— Помните, — говорил он, — от вашего внимания зависят жизни. Если упустите — враг прорвётся.

В Петербурге, на Путиловском заводе, днём и ночью ковали и точили снаряды, отливали корпуса мин, точили стволы для новых пушек. Шеремет, приехавший из Тулы, привёз ящики с тротилом и гранатами, с дымовыми шашками.

— Товарищ майор, — доложил он Никитину, — тут у меня двадцать «Шмелей». И сотня дымовых шашек. Для прикрытия десанта, если высадятся. Я тут смесь забабахал такую, что ментовская слезоточка из наших времен для них бальзамом для глаз покажется.

— Добро, — кивнул Никитин. — Грузи на Камазы. Всё пригодится.

— И ещё, — Шеремет замялся, — я сделал новый состав для миномётных мин. Фугасный, с большим поражающим действием. Если накроем скопление десантных барж — мало не покажется.

— Испытывали?

— Испытывали. На Волковом поле. Воронка — три сажени в диаметре. От баржи ничего не остаётся. И провалит даже укрепленное дно. Тоже проверили.

— Добро. Грузи.

В конце мая разведка донесла: союзная эскадра вышла из Киля. Всё же решили бандиты "отведать" наших угощений еще раз. Скорее всего, они решили что те орудия и приспособы, чем мы их топили в Крыму, там и остались. Более ста кораблей, растянувшись на десятки миль, двигались к Финскому заливу. Впереди — броненосцы, за ними — линкоры, фрегаты, корветы, транспорты. На палубах — солдаты в красных и синих мундирах, готовые к высадке.

Никитин стоял на форту «Константин», глядя в бинокль на запад. Море было спокойным, почти зеркальным. Но где-то там, за горизонтом, шла смерть.

— Командир, — подошёл Тучков, — сколько их?

— Больше ста, — ответил Никитин. — Броненосцы, линкоры, фрегаты. Транспортов не меньше пятидесяти. Десант — тысяч двадцать.

— Много.

— Много, — согласился Никитин. — Но мы их встретим.

Он спустился в командный бункер, где были развёрнуты рации. Костяев, сидевший у аппаратуры, доложил:

— Связь со всеми постами устойчивая. Кравченко на месте, Мордвинов — на флангах, Гмыря — на минах. Тотлебен на батареях.

— Добро. Ждём.

Император, получив донесение о выходе эскадры, приехал в Кронштадт. Он обошёл форты, поговорил с солдатами, осмотрел новые орудия. На батарее «Шанец» он остановился, глядя на запад.

— Князь, — спросил он Никитина, стоявшего рядом, — вы уверены, что мы их остановим?

— Уверен, ваше величество, — ответил Никитин. — У нас есть всё, чтобы победить. Мины, пушки, танки. И люди, которые готовы стоять до конца.

— А если они всё-таки прорвутся?

— Не прорвутся, ваше величество. Это для них здесь невозможно.

Император кивнул, сел в экипаж и уехал в Петербург.

В первых числах июня дозорные с форта «Константин» увидели дым на горизонте. Сначала тонкие полоски, потом — густые клубы, закрывшие полнеба. Союзная эскадра шла полным ходом, не таясь.

— Идут, — сказал Тучков.

— Идут, — ответил Никитин. — Гмыря, мины готовы?

— Готовы, командир, — ответил из динамика голос прапорщика. — Ждут.

— Тотлебен, пушки?

— Пушки готовы, князь. Нарезные — заряжены бронебойными. Старые — картечью.

— Мордвинов, танки?

— Танки на позициях, командир. Ждут. Первые заряды - бронебойные.

— Кравченко?

— Кравченко на месте, товарищ майор. Броненосцы не пройдут.

Никитин поднялся наверх, на башню форта. Ветер бил в лицо, пахло морем и тревогой. Где-то там, вдали, шли корабли. Шли, чтобы уничтожить Петербург. Шли, чтобы стереть с лица земли город, который они, пришельцы из будущего, сделали своей родиной.

— Не пройдёте, — сказал он тихо. — Не пройдёте.

И отдал приказ:

— Всем постам: готовность номер один. Ждём команды. С Богом.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге