Сергей Свой

Князь Никитин-Крымский из Афгана - 2

Глава 1

Глава 20. Дорога к славе

Май 1855 года. Севастополь. Графская пристань.

Весна вступила в свои права стремительно и неудержимо. Дожди, моросившие весь апрель, сменились настоящим теплом, и город, ещё недавно затянутый военной дымкой, вдруг наполнился запахами цветущих садов, морской соли и свежевыкрашенной краски — корабли Черноморского флота, уцелевшие в Кинбурнском сражении, приводили в порядок после долгой зимы. На рейде покачивались на волнах захваченные трофеи — французские и английские фрегаты с перебитыми мачтами, чьи борта ещё хранили следы от пуль и снарядов. Их готовили к отправке в Николаев, на капитальный ремонт.

Никитин стоял на Графской пристани, глядя на море, и думал о том, как странно всё складывается. Ещё год назад он сидел в Кабуле, готовясь к очередному выходу на дорогу. А теперь — князь Российской империи, герой войны, человек, которого император вызывает в столицу для парада Победы. Мысль о параде была одновременно приятной и тревожной. Приятной — потому что означала конец войны. Тревожной — потому что предстояло проделать путь, который даже по меркам двадцатого века был серьёзным испытанием, а уж для техники девятнадцатого века — почти безумным.

— Командир, — раздался сзади голос Тучкова. Историк подошёл неслышно, как всегда, и встал рядом, опираясь на перила. — Опять о дороге думаешь?

— О ней, — не оборачиваясь, ответил Никитин. — Четыреста километров от Севастополя до Петербурга? Нет, гораздо больше. Через Перекоп, Херсон, Киев, Москву. Почти две тысячи вёрст. По дорогам, которые в лучшем случае можно назвать грунтовыми. А в худшем — болото.

— В мае уже подсохнет, — неуверенно сказал Тучков.

— Подсохнет, — согласился Никитин. — Но ямы, выбоины, брёвна, уложенные поперёк грязи — это называется гать. Наши Камазы с их рессорами и шинами такое выдержат? Выдержат. Танки на гусеницах — тем более. Но что делать с мостами? С переправами через реки, которые ещё не вошли в берега? С болотами, которые тянутся на десятки вёрст? Наши машины тяжёлые. Очень тяжёлые. Они провалятся. Застрянут. И тогда вместо триумфального марша будет позорное сидение посреди степи.

— Что будем делать? — спросил Тучков.

— Выход есть, — ответил Никитин. — Мы сделаем тралы. Как в Афганистане, когда дороги минировали. Только там тралы нужны были для разминирования, а здесь — для того, чтобы не утонуть в грязи и перебраться через реки.

— Тралы? — переспросил Тучков. — Из чего? У нас нет металла.

— У нас есть то, чего нет ни у кого в этом мире, — усмехнулся Никитин. — Камазы. Их колёса. Запасные шины, ступицы, диски. Их не так много, но для тралов хватит. А основу сделаем из дерева. Дуба. Корабельного дуба, который гнётся, но не ломается. Который выдержит любую нагрузку. И главное — ни одной машины мы разбирать не будем. Ни одной. Техника остаётся в полной боевой готовности.

— А колёса от Камазов? — удивился Тучков. — Их же на машинах оставлять надо.

— Оставим. У нас есть запасные колёса. Каждый Камаз пришёл с полным комплектом запаски — по два-три колеса на борт. Плюс те, что были в грузовиках с запчастями. Мы их не трогали, берегли на случай боя. Теперь этот случай настал — только не бой, а дорога.

Тучков задумался:

— А что скажет Меншиков?

— Меншиков уже дал добро, — ответил Никитин. — Я говорил с ним вчера. Он выделил нам адмирала Истомина в помощь. Тот будет курировать работы с моряками.

— Истомин? — удивился Тучков. — Сам?

— Сам. Он, говорит, за десять лет на флоте научился делать из ничего всё. А у нас и есть ничего. У нас есть запасные колёса, есть дуб, есть смола, есть цепи. И есть люди, которые умеют работать с деревом.

— Значит, будем строить, — кивнул Тучков.

— Будем, — твёрдо сказал Никитин. — Пошли в штаб. Время не ждёт.

---

Штаб Черноморского флота размещался в просторном особняке на Екатерининской улице, том самом, где проходили знаменитые совещания с адмиралами. Теперь здесь было тихо — Меншиков с Корниловым и Нахимовым уехали в Петербург готовить встречу, оставив Истомина за главного.

Владимир Иванович Истомин, молодой адмирал с горячими глазами и быстрыми движениями, встретил Никитина в дверях своего кабинета. Он был в рабочей форме, с засученными рукавами, и пахло от него не духами, а деревом и смолой.

— Князь, — он пожал руку Никитину, и в голосе его не было ни тени подобострастия, только деловая хватка. — Я получил вашу записку. Говорите, что нужно. Людей дам. Мастерские дам. Материалы — всё, что есть. Только скажите, что делать.

— Владимир Иванович, — Никитин развернул на столе чертёж, который набросал ночью, — смотрите. Это трал. В основе — рама из дубовых брусьев, скреплённых металлическими скобами и болтами. У нас есть запасной крепёж из Камазов — хомуты, шпильки, гайки. Этого добра много, Гмыря уже пересчитал. По углам рамы — колёса от Камазов. Запасные. Шины на них мы слегка спустим, чтобы увеличить пятно контакта с грунтом. На раму укладывается настил из досок. Длина трала — десять метров, ширина — четыре. Достаточно, чтобы пропустить танк или БМП.

Истомин склонился над чертежом, прищурился. Он был не только адмиралом, но и инженером — строил бастионы, проектировал корабли, знал толк в механике.

— Хорошо, — сказал он, водя пальцем по линиям. — Дубовые брусья сечением восемь на восемь вершков — это крепко. Металлические скобы и болты — у вас есть такие? Я видел ваши Камазы, там много железа.

— Есть, — кивнул Никитин. — И не только скобы. Есть цепи, тросы, лебёдки. Мы ничего не будем разбирать, только используем запасные части и крепёж.

— А колёса? Вы говорите, от Камазов. Их хватит?

— На двадцать тралов нужно восемьдесят колёс. У нас есть запасные — по два-три на каждую машину. Плюс те, что лежали в грузовиках с запчастями. Гмыря насчитал девяносто штук. Хватит с запасом.

— Хорошо. — Истомин распрямился. — А настил? Доски нужны крепкие.

— Доски сделаем из дуба. Ваши плотники, я знаю, умеют делать доски, которые не ломаются под любым весом.

— Сделаем, — кивнул адмирал. — А теперь скажите мне, князь, зачем нам двадцать тралов? Мы же не всю дорогу будем по ним ехать.

— Не всю, — согласился Никитин. — Тралы нужны для самых плохих участков. Грязь, болото, речные переправы, где мосты не выдержат веса танка. Мы будем укладывать тралы этапами: Камаз-тягач заезжает на трал, берёт на буксир следующий, и так — пока не минуем опасное место. Потом тралы переставляем вперёд.

— А если река? — спросил Истомин.

— Для рек — волокуши. — Никитин развернул второй чертёж. — Это та же рама, но без колёс. На неё заезжает Камаз, спускает шины наполовину, чтобы увеличить площадь опоры, и лебёдкой, закреплённой на берегу, протаскивает себя через реку. Волокуша скользит по дну, не давая машине увязнуть.

— Лебёдка? — удивился Истомин. — У вас есть лебёдки?

— На каждом Камазе есть штатная лебёдка самовытаскивания. А на трёхосниках — две. Этого хватит, чтобы вытащить любую машину.

Истомин долго рассматривал чертежи, потом кивнул:

— Это умно, князь. Очень умно. Такое я видел только на верфях, когда корабли стаскивают на воду. А вы приспособили для суши.

— В Афганистане так делали, — усмехнулся Никитин. — Только там тралы были против мин. А здесь — против грязи.

— Значит, будем делать, — решил адмирал. — Сколько времени вам нужно?

— Десять дней, Владимир Иванович. Не больше.

— Сделаем за десять, — твёрдо сказал Истомин. — У меня триста плотников, сто кузнецов, полсотни корабельных инженеров. Если они за месяц строят фрегат, то двадцать тралов за десять дней — это не проблема.

Он подошёл к двери, крикнул:

— Адъютанта!

Молодой мичман появился мгновенно.

— Передай на флот: всем мастеровым, плотникам, кузнецам, корабельным инженерам — явиться в адмиралтейство к полудню. И скажи, чтобы приготовили дуб. Лучший. Весь, что есть в запасе. И смолу, и цепи, и якорные канаты. Всё, что может пригодиться. И ещё — пусть принесут все запасные цепи, какие есть на кораблях. Для волокуш понадобятся.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Мичман выбежал. Истомин повернулся к Никитину:

— Через час будем на месте. А пока — давайте ещё раз посмотрим ваши чертежи. Я хочу понять, как это будет работать.

Они склонились над столом, и следующие два часа пролетели незаметно. Истомин задавал вопросы, предлагал изменения, спорил, соглашался, снова спорил. Никитин отвечал, объяснял, показывал на пальцах. К полудню чертежи были готовы, подписаны, утверждены.

— Теперь — дело за малым, — сказал адмирал, вставая. — Построить.

---

Адмиралтейство гудело как растревоженный улей.

Когда Никитин с Истоминым вошли в главный цех, там уже собрались сотни людей — корабельные плотники, кузнецы, мастера парусного дела, литейщики. Все они смотрели на вошедших с любопытством и уважением. Слухи о пришельцах из будущего давно облетели Севастополь, а после Кинбурна их имена произносили с особым почтением.

— Господа! — Истомин поднял руку, и шум стих. — Вы знаете, кто перед вами. Князь Никитин-Крымский. Герой Альмы, Евпатории, Керчи и Кинбурна. Ему и его людям предстоит идти в Петербург, к государю. Дорога туда долгая. И мы должны помочь им пройти.

Он развернул чертёж, и по цеху прошёлся одобрительный гул.

— Это трал. Дорога на колёсах. Двадцать таких тралов нужно сделать за десять дней. Времени мало, работы много. Но я знаю: вы справитесь. Потому что вы — черноморцы.

— Справимся, ваше превосходительство! — крикнул кто-то из плотников. — Мы для князя всё сделаем!

— Для России, — поправил Истомин. — Для победы. А теперь — за дело.

Люди разошлись по местам. Никитин стоял в стороне, наблюдая, как оживает цех. Это было похоже на хорошо отлаженный механизм — каждый знал своё место, свою задачу. Плотники выбирали доски, кузнецы раздували горны, литейщики плавили металл.

— Владимир Иванович, — сказал Никитин, когда шум стих до рабочего гула, — я хочу, чтобы мои люди работали с вашими. Они знают, как устроены наши машины, какую нагрузку они могут выдержать.

— Конечно, — кивнул адмирал. — Где они?

— Гмыря уже здесь. Он в кузнице, проверяет, смогут ли ваши мастера сделать то, что нужно. Костяев готовит связь — чтобы мы могли координировать работу на всех участках. Иванов и Тучков будут здесь, с людьми. Я — там, где понадоблюсь.

— Хорошо, — сказал Истомин. — Тогда не будем терять времени.

---

Кузница гудела огнём и звоном металла.

Гмыря стоял у горна, наблюдая, как старый корабельный кузнец куёт металлические скобы для крепления колёс к раме. Прапорщик был в своей стихии — он любил это дело больше всего на свете: видеть, как из куска железа рождается нужная деталь.

— Сильнее бей, — советовал он, — но не переусердствуй. Скоба должна быть ровной. От неё зависит, выдержит колесо или нет.

— Знаю, — проворчал кузнец, не отрываясь от работы. — Я тридцать лет якоря кую. Не учи.

— Я не учу, — усмехнулся Гмыря. — Я помогаю.

Он подошёл к наковальне, взял готовую скобу, повертел в руках, прикинул.

— Хорошо. Только края надо скруглить, чтобы шину не перетирало. Сделаешь?

— Сделаю, ты только говори что нужно — кивнул кузнец.

Рядом, у соседнего горна, молодые мастера ковали металлические оси для колёс. Гмыря переходил от одного к другому, проверял, подсказывал, помогал. Он был не просто инженером — он был художником, который видел готовое изделие ещё до того, как оно появлялось.

— Гмыря! — окликнул его Никитин, зашедший в кузницу. — Как дела?

— Нормально, командир, — ответил прапорщик, вытирая пот со лба. — Кузнецы — золото. Руки у них золотые. Если бы не они, мы бы месяц провозились. А так — через неделю все скобы будут готовы.

— А колёса?

— Колёса готовим отдельно, — сказал Гмыря, подходя к чертежу, разложенному на верстаке. — Запасные колёса от Камазов мы не трогаем, они в целости. Шины на них слегка спустим перед использованием — чтобы мягче шли. Ступицы штатные, диски штатные. Ничего переделывать не надо.

— А крепление к раме?

— Вот здесь нужны скобы. — Гмыря показал на чертеже. — Колесо ставится в специальное гнездо, обхватывается скобой и притягивается болтами. Болты у нас есть — запасные, из Камазов. Всё будет держаться мёртво.

— Добро. — Никитин хлопнул его по плечу. — Держись, прапорщик. Дорога в Петербург будет длинной.

— Не впервой, — усмехнулся Гмыря. — Мы и не такое выдерживали.

---

В столярном цехе работали плотники.

Десятки людей, вооружённых рубанками, пилами, долотами, превращали дубовые брёвна в ровные, гладкие доски. Запах свежего дерева смешивался с запахом смолы и воска, которым пропитывали готовые детали.

Иванов, замполит, работал здесь же — не за станком, конечно, но рядом. Он разговаривал с людьми, узнавал их имена, рассказывал о том, что они строят и зачем это нужно. Солдаты и матросы, которые ещё вчера видели в пришельцах нечто чуждое и непонятное, сегодня смотрели на него с доверием.

— Скажите, господин офицер, — спросил пожилой плотник, откладывая рубанок, — правда, что вы из будущего?

— Правда, — ответил Иванов.

— А что там, в будущем? Война ещё есть?

— Есть, — вздохнул Иванов. — Но мы надеемся, что когда-нибудь её не будет.

— Дай Бог, — перекрестился плотник. — А то сколько можно-то. Мы уж тридцать лет воюем. С турками, с французами, с англичанами. Устали.

— Мы тоже устали, — сказал Иванов. — Поэтому и хотим, чтобы эта война стала последней.

— Помоги вам Бог, — сказал плотник и снова взялся за рубанок.

---

На следующий день Никитин привёл в адмиралтейство Кравченко и его экипаж.

Танкисты осматривали готовые рамы тралов, проверяли, выдержат ли они вес машины. Кравченко, молодой, но уже опытный командир, подходил к каждой раме, стучал по дереву, пробовал на прочность.

— Вот здесь надо усилить, — сказал он, указывая на место, где рама крепилась к осям колёс. — Когда танк заедет, нагрузка пойдёт именно сюда.

— Сделаем, — кивнул Истомин, стоявший рядом. — А где у вас будет буксир?

— Камаз, — ответил Кравченко. — Трёхосный, полноприводный. Он потянет трал с танком. Но скорость будет небольшая — километров десять в час.

— Десять вёрст? — удивился адмирал. — Это же черепаший шаг.

— Зато надёжный, — усмехнулся Кравченко. — Лучше медленно, но верно, чем быстро, но в грязи. А для болот и речек у нас волокуши.

— Волокуши, — повторил Истомин. — Это те, которые лебёдками тянуть?

— Они самые. — Кравченко показал на чертёж. — Такая же рама, только без колёс. Камаз заезжает на неё, спускает шины наполовину, чтобы увеличить площадь опоры. Лебёдка на берегу тянет — и машина переползает через любую трясину.

— А лебёдки выдержат?

— На каждом Камазе штатная лебёдка на пять тонн. На трёхосниках — по две. Если их закрепить на якорях или деревьях, вытащат любой груз.

Истомин задумался, потом кивнул:

— Разумно. Тогда давайте готовиться.

---

Через неделю первый трал был готов.

Никитин пришёл в адмиралтейство ранним утром. Трал стоял посреди цеха — огромное сооружение из дуба и металла, похожее на гигантские сани. Колеса от Камаза, надёжно закреплённые скобами, блестели свежей смазкой. Рама, скреплённая болтами, внушала уважение своей мощью.

— Ну что, — спросил Истомин, стоя рядом, — будем пробовать?

— Будем, — ответил Никитин. — Кравченко, заводи танк.

Танк Т-55, урча двигателем, выехал из ангара, где стоял всё это время. Люди расступились, давая дорогу. Кравченко, высунувшись из люка, повёл машину к тралу.

— Стоп! — скомандовал он. — Теперь потихоньку.

Танк заезжал на трал медленно, осторожно. Дерево скрипело, металл звенел, колёса трала просели под весом, но конструкция держалась. Когда машина полностью встала на трал, все замерли.

— Держит! — крикнул Кравченко, выглядывая из люка. — Держит, командир!

— Давай на буксир! — приказал Никитин.

Камаз, гружёный балластом, подъехал сзади, зацепил трал тросом. Водитель включил пониженную передачу и медленно тронулся. Трал с танком покатился по цеху, оставляя на деревянном полу глубокие следы.

— Останавливай! — скомандовал Никитин.

Машины замерли. Все бросились осматривать трал. Дерево не треснуло, скобы не погнулись, колёса стояли ровно, шины, слегка спущенные, равномерно распределяли нагрузку.

— Готово, — выдохнул Истомин. — Готово, князь!

— Готово, — согласился Никитин. — Теперь делаем остальные.

---

Следующие три дня в адмиралтействе работали круглосуточно.

Плотники и кузнецы сменяли друг друга, не выходя из цехов. Матросы подносили материал, обрезали доски, пропитывали смолой. Корабельные инженеры, вооружённые циркулями и линейками, проверяли каждый узел.

Гмыря почти не спал. Он переходил от одного трала к другому, проверял, подгонял, доводил до ума. Люди смотрели на него с уважением — этот человек знал, что делал, и умел делать так, что другие учились у него.

В отдельном цехе собирали волокуши. Это были те же рамы, но без колёс, обшитые снизу толстыми дубовыми досками, чтобы скользить по дну. К рамам крепили мощные рымы для лебёдочных тросов.

Иванов работал с людьми. Он разговаривал с каждым, кто участвовал в строительстве, записывал имена, благодарил. К вечеру третьего дня у него был список из трёхсот человек, которые работали на тралах и волокушах.

— Командир, — доложил он Никитину, — люди просят, чтобы мы передали их имена государю. Чтобы знал, кто строил дорогу в Петербург.

— Передадим, — кивнул Никитин. — Обязательно.

---

На десятый день двадцать тралов и десять волокуш стояли на плацу перед адмиралтейством.

Это было впечатляющее зрелище. Огромные деревянные конструкции, каждая размером с небольшой дом, выстроились в ровные ряды. Колёса от Камазов, надёжно закреплённые скобами и болтами, блестели на солнце, рамы, скреплённые болтами, внушали уверенность. Рядом стояли волокуши — мощные, обшитые дубом, с тяжёлыми рымами для тросов.

Никитин обходил тралы вместе с Истоминым, проверяя каждый.

— Дуб — это сила, — говорил адмирал, похлопывая по раме. — На таком и в Америку можно ехать.

— До Петербурга хватит, — усмехнулся Никитин.

— Хватит, — согласился Истомин. — А теперь, князь, я хочу, чтобы вы и ваши люди отдохнули. Завтра выступаете. Дорога будет долгой.

— Спасибо, Владимир Иванович. — Никитин пожал ему руку. — Без вас мы бы не справились.

— Без вас Россия бы не справилась, — ответил адмирал. — Так что мы квиты.

---

Вечером того же дня в Севастополе был устроен прощальный ужин.

На Графской пристани, где когда-то собирались адмиралы, чтобы обсуждать планы обороны, теперь стояли столы с простой солдатской едой. Пришли все: офицеры и солдаты гарнизона, матросы с кораблей, горожане, которые уже считали пришельцев своими.

Коханович приехал из Кинбурна специально, чтобы проститься. Он был спокоен, но в глазах его чувствовалась грусть.

— Князь, — сказал он, поднимая кружку, — я старый солдат. Я видел многое. Но таких людей, как вы и ваши бойцы, я не видел никогда. Спасибо вам за Кинбурн. Спасибо за Крым. Спасибо за победу.

— Спасибо, ваше превосходительство, — ответил Никитин. — Но победа — наша общая. Без вашего гарнизона, без ваших солдат, без моряков Истомина мы бы не справились.

— Это верно, — согласился Коханович. — Но вы были тем клином, который расколол врага. Без вас мы бы просто стояли и ждали смерти.

Они выпили. Потом подошёл Приходкин, командир Минского полка, тот самый, который в той истории должен был погибнуть, а теперь стоял живой и здоровый.

— Князь, — сказал он, — мои минцы просили передать вам вот это. — Он протянул свёрток. — Знамённый плат. Каждый солдат вышил на нём своё имя. Чтобы вы помнили нас, когда будете в Петербурге.

Никитин развернул плат. Это было полотнище из грубого солдатского сукна, на котором сотнями были вышиты имена. Имена тех, кто вместе с ними шёл в атаку под Альмой, кто рубился под Евпаторией, кто брал Керчь, кто стоял насмерть в Кинбурне.

— Я сохраню это, — сказал Никитин, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Навсегда.

---

На прощальном ужине были и адмиралы.

Корнилов, несмотря на занятость, приехал специально, чтобы проводить отряд. Нахимов тоже был здесь — он вообще редко покидал Севастополь, но для такого случая сделал исключение.

— Князь, — сказал Корнилов, когда они остались вдвоём на краю пристани, — я не умею говорить красивых слов. Но я хочу сказать вам спасибо. За Севастополь. За флот. За Россию.

— Владимир Алексеевич, — ответил Никитин, — вы — человек, который заслуживает большего, чем просто спасибо. Вы — душа обороны. Без вас Севастополь не выстоял бы.

— Теперь выстоит, — усмехнулся Корнилов. — Теперь у нас будет мир. Настоящий мир. Благодаря вам.

Они помолчали, глядя на море. Потом Нахимов подошёл, встал рядом.

— Князь, — сказал он, — я хочу попросить вас об одной вещи.

— Слушаю, Павел Степанович.

— Когда будете в Петербурге, передайте государю, что Черноморский флот ждёт его приказа. Мы готовы в любой момент выйти в море. И мы не подведём.

— Передам, — пообещал Никитин.

— И ещё, — Нахимов помолчал. — Знайте, что я горжусь тем, что служил с вами. Пусть это останется между нами.

— Останется, — кивнул Никитин.

---

Утро двадцатого мая выдалось солнечным и тёплым.

Колонна строилась на площади перед адмиралтейством. Танки, БМП, БТР, Камазы — вся техника, которая пришла в этот мир год назад, теперь готовилась к долгому пути в Петербург.

Никитин обходил строй, проверяя готовность. Люди были в парадной форме, техника блестела свежей краской, тралы и волокуши стояли наготове, прицепленные к Камазам.

— Гмыря, — спросил он, подходя к головной машине, — тралы и волокуши готовы?

— Готовы, командир, — ответил прапорщик. — Двадцать тралов, десять волокуш. Каждый проверен. Не подведут.

— Кравченко, танки?

— Танки в порядке, командир. — Лейтенант выглянул из люка. — Двигатели проверили, ходовую проверили. Можно хоть сейчас в бой.

— В бой не надо, — усмехнулся Никитин. — Надо в Петербург.

— Дойдём, — уверенно сказал Кравченко. — С тралами и волокушами — дойдём.

Никитин прошёл дальше. БМП, БТР, Камазы — всё было готово. Люди ждали только команды.

Он поднялся на Графскую пристань, откуда было видно весь строй. Рядом встали Тучков, Иванов, Костяев, Селезнев, Гордиевич. Истомин, Корнилов, Нахимов — все, кто пришёл прощаться.

— Господа, — сказал Никитин, обращаясь к тем, кто оставался. — Спасибо вам за всё. За помощь, за веру, за то, что вы были с нами в самые трудные дни.

— Спасибо вам, князь, — ответил Истомин. — И счастливого пути.

— Счастливого пути! — подхватили все.

Никитин спустился с пристани, подошёл к своей БМП, влез в люк.

— По машинам! — скомандовал он по рации. — Выступаем!

Колонна тронулась. Тралы заскрипели, машины загудели, люди закричали «ура». Севастополь провожал своих героев.

Никитин сидел в командирской БМП, глядя в задний смотровой прибор. Город, ставший для них домом, медленно таял в пыли. Адмиралы стояли на пристани, махали вслед. Моряки с кораблей кричали что-то, но слов уже не было слышно.

— Командир, — сказал Тучков, сидевший рядом, — мы вернёмся?

— Вернёмся, — ответил Никитин. — Обязательно вернёмся.

Колонна шла на север, к Перекопу, к Херсону, к Киеву, к Москве. Туда, где их ждал император. Туда, где их ждала слава.

Но впереди была ещё долгая дорога. И Никитин знал: дорога эта будет трудной. Но теперь у них были тралы и волокуши — дорога на колёсах, которую построили моряки Черноморского флота, чтобы русские герои дошли до столицы.

Глава 2

Глава 21. Решение штаба Хронорегулирования

Кабинет начальника штаба Хронорегулирования находился на сто сорок втором уровне главного корпуса, глубоко под землёй, где не ощущалось ни времени, ни пространства. Только ровный гул систем жизнеобеспечения и мягкий фосфоресцирующий свет панелей напоминали о том, что здесь, в этом герметичном мире, люди всё ещё остаются людьми — с их страхами, надеждами и тягой к исправлению ошибок прошлого.

Николай Петрович Степанов, начальник штаба, сидел за рабочим столом, изучая голографические проекции временных линий. Ему было шестьдесят семь лет — по меркам века сверхсветовых перелётов и квантовой биологии это был расцвет сил, но глаза его выглядели усталыми. Слишком много лет он следил за тем, как тонкая ткань истории рвётся, сшивается, расходится снова.

Перед ним разворачивалась схема одной из самых перспективных экспериментальных веток — той самой, куда в августе 1984 года провалилась рота майора Никитина. Степанов следил за этим проектом с самого начала, когда экспериментальный отдел случайно (как тогда казалось) создал разрыв в районе долины Мухамед-Ага. Случайность быстро перестала быть случайностью, когда выяснилось, что параметры разрыва можно регулировать, а точку выхода — задавать.

— Начальник штаба, — раздался голос из динамика, — к вам Игорь Дмитриевич.

— Пусть входит.

Дверь бесшумно скользнула в сторону, и в кабинет вошёл начальник экспериментального отдела Игорь Дмитриевич Кольцов. Мужчина лет пятидесяти, с быстрыми движениями и цепким взглядом, он выглядел так, будто только что выскочил из лаборатории, что, впрочем, было правдой. На его рабочем комбинезоне ещё виднелись следы какого-то синтезатора.

— Николай Петрович, — начал Кольцов без предисловий, — у меня есть предложение, которое, я уверен, поддержит весь отдел. Мы должны внести правку в действия группы Никитина.

Степанов откинулся в кресле, жестом приглашая коллегу сесть.

— Конкретнее.

Кольцов не сел. Он подошёл к голографической проекции, пальцем развернул ветку, на которой яркими точками были отмечены ключевые события. Вот Альма — зелёный маркер победы. Вот Евпатория — ещё один. Керчь, Кинбурн. И — отдельная, тёмно-красная точка в 1812 году, у Бородино.

— Эксперимент, как вы знаете, выдаёт стабильные показатели, — продолжал Кольцов. — Смещение ветки времени идёт под контролем. Параметры укладываются в расчётные значения. Никитин и его люди действуют эффективно, адаптация прошла успешно. Но у нас есть возможность улучшить результат.

— Улучшить? — Степанов поднял бровь. — Разгром французов в Крыму вас не устраивает?

— Устраивает, — Кольцов наконец опустился в кресло, напротив начальника штаба. — Но мы можем больше. Николай Петрович, я предлагаю внести поправки в ход Бородинского сражения и, соответственно, в итоги всей Отечественной войны 1812 года.

Степанов помолчал. Он знал, что рано или поздно этот разговор состоится. История Наполеоновских войн была одним из самых болезненных мест в хронологии России. Победа, оплаченная пожаром Москвы, отступление, гибель тысяч людей, которых можно было спасти. И главное — то сомнительное решение Кутузова оставить первопрестольную, решение, которое до сих пор вызывало споры.

— Вы хотите разбить армию Наполеона Первого? — спросил он, хотя ответ знал.

— Да, — твёрдо ответил Кольцов. — Тем более его победа при Бородино очень сомнительна. Историки спорят до сих пор: кто на самом деле выиграл сражение. Французы потеряли больше, русские отошли. Но главное — сомнителен здравый смысл приказа Кутузова оставить Москву. По итогам этого решения первой столице и оставшимся там жителям был нанесён колоссальный ущерб. Пожар, мародёрство, гибель тысяч мирных людей. Этого можно избежать.

Степанов встал, прошёлся по кабинету. Стены здесь были невидимы — вместо них панорама временных линий, десятки, сотни нитей, тянущихся в бесконечность. Ветка, где действовал Никитин, пульсировала золотистым светом.

— Что вы предлагаете конкретно? — спросил он остановившись возле этой ветки.

Кольцов активировал свой планшет, и перед ними развернулась подробная схема Бородинского сражения с уже нанесёнными данными о действиях группы Никитина.

— Необходима корректировка группировки, — сказал он. — Следует увеличить её ещё раза в два-три. Принцип пополнения — такой же. Ещё один отряд, попавший в тот же временной разрыв, с той же техникой, с теми же запасами. Мы можем синхронизировать их прибытие с моментом после Кинбурна, когда колонна Никитина двинется в Петербург. Они встретятся, объединятся, и тогда у них будет достаточно сил, чтобы изменить ход Бородинского сражения кардинально.

— Что именно мы хотим изменить?

Кольцов оживил схему. На ней засветились новые позиции — там, где должны были появиться дополнительные силы.

— Во-первых, уничтожение польского корпуса Понятовского. По историческим подтверждённым данным, поляки, находившиеся под его командованием, творили такие зверства, что поражали даже не очень щепетильных германских ландскнехтов. Грабежи, насилие, убийства мирных жителей — это не просто военные действия, это систематическое уничтожение. В захваченной Москве они превзошли всех. Поэтому мы должны сделать так, чтобы корпус Понятовского понёс максимально возможные потери в личном составе. В идеале — быть уничтоженным полностью.

Степанов кивнул, но не перебивал.

— Во-вторых, — продолжал Кольцов, — усиление правого фланга русской армии. В реальной истории рейд Платова и Уварова был отвлекающим манёвром, который, тем не менее, заставил Наполеона задержать атаку на батарею Раевского на два часа. Если мы добавим к этому удару бронетехнику и пулемёты, мы сможем не просто отвлечь, а разгромить левый фланг французов. Итальянская гвардия Евгения Богарне и корпус Груши будут остановлены, а их контратака — отбита с минимальными потерями для русских.

— А центр? — спросил Степанов. — Батарея Раевского?

— Центр мы не трогаем, — ответил Кольцов. — Там всё должно идти по реальной истории. Героическая оборона, подвиги Раевского, гибель генералов. Это те события, которые формируют национальный миф. Нам важно сохранить их, но изменить исход.

— То есть вы предлагаете выиграть сражение? Разбить Наполеона на Бородинском поле?

— Да. — Кольцов встал, подошёл к голограмме. — После разгрома левого фланга французов Наполеон будет вынужден бросить в бой гвардию раньше времени. У него просто не останется выбора. А гвардия, встреченная минами, «Градами» и пулемётами, понесёт такие потери, что о наступлении не может быть и речи. К вечеру французская армия будет разбита, а Наполеон — отступать по той же дороге, откуда пришёл.

— И Москву не придётся сдавать, — тихо сказал Степанов.

— Именно. Москва останется в руках русских, пожара не будет, мародёрства — тоже. Мы сохраним десятки тысяч жизней мирных жителей, сохраним культурные ценности, которые сгорели в 1812-м. И, что не менее важно, изменим восприятие самой войны. Победа под Бородино станет не моральной, а реальной, полной. Хоть в одной ветке.

Степанов долго молчал, глядя на пульсирующие нити временных линий. Потом спросил:

— А что Никитин? Вы сообщите ему о корректировке?

Кольцов покачал головой:

— Нет. Чем меньше он знает, тем естественнее будут его действия. Мы можем добавить технику и людей, но не должны вмешиваться в его решения. Он хороший командир, его чутьё работает безупречно. Пусть действует по обстановке. Единственное, что можно сделать — дать ему подсознательную подсказку, что на правом фланге нужна помощь. Но и это — только если он сам почувствует.

— А если он не почувствует?

— Он почувствует, — уверенно сказал Кольцов. — Мы за ним наблюдаем. У него интуиция уникальная, выработанная годами войны. Если что-то пойдёт не так, он сам примет решение.

Степанов вернулся к столу, сел.

— Хорошо. Допустим, я согласен. Но вы понимаете, что это не просто корректировка одного сражения? Это изменение всей последующей истории. Если Наполеон проиграет в 1812-м, не будет заграничных походов, не будет Венского конгресса, не будет Священного союза. Европа будет другой. А значит, и XIX век, и XX-й будут другими. Вы готовы к такой ответственности?

Кольцов выпрямился:

— Готов. Весь наш отдел готов. Мы просчитали все возможные варианты. Да, ветка разойдётся сильнее, чем мы предполагали изначально. Но у нас есть возможность наблюдать и корректировать. И главное — мы можем спасти миллионы жизней, которые были потеряны в реальной истории. Разве это не стоит риска?

Степанов усмехнулся:

— Вы, экспериментаторы, всегда так говорите. Риск — это ваше второе имя. Ладно, если вы на этом настаиваете и весь отдел поддерживает, я не против. Но я хочу, чтобы это обсудили все. Созывайте совещание. Через час в зале.

— Спасибо, Николай Петрович. — Кольцов направился к выходу, но на пороге остановился. — И ещё. У меня есть одна просьба.

— Слушаю.

— Николай Первый. В этой ветке он ещё жив, и он уже знает о пришельцах. Мы можем ему помочь? Во сне, видении, подсказке? Чтобы он действовал более решительно, когда речь пойдёт о будущем России?

Степанов задумался.

— Сделайте. Только аккуратно. Он человек верующий, вещим снам верит. Пусть увидит что-то, что направит его мысли в нужное русло. Но без конкретики. И без указаний на Никитина и его людей. Император должен принимать решения сам.

— Сделаем, — кивнул Кольцов и вышел.

Через час зал совещаний на сто сорок втором уровне был заполнен.

Здесь собрались ведущие сотрудники экспериментального отдела, отдела анализа временных веток, отдела моделирования последствий. Всего около сорока человек — не считая тех, кто подключился удалённо из других центров. В центре зала висела огромная голографическая карта, на которой были отмечены все ключевые события ветки с участием Никитина.

Степанов открыл совещание:

— Господа, вы знаете, зачем мы собрались. Игорь Дмитриевич, слово вам.

Кольцов вышел в центр, активировал карту.

— Коллеги, я предлагаю внести корректировку в ход событий на Бородинском поле. Цель — разгром армии Наполеона, предотвращение сдачи Москвы, минимизация жертв среди мирного населения. Для этого необходимо увеличить группировку Никитина в два-три раза, добавив технику и личный состав.

— Каким образом? — спросила женщина в очках, руководитель отдела анализа. — У нас остались резервы?

— Остались, — ответил Кольцов. — Принцип тот же: мы можем создать ещё один временной разрыв, синхронизированный с моментом после Кинбурна. Вторая рота, с аналогичной техникой, попадёт в ту же точку, что и первая. Они встретятся. Никитин с Мордвиновым объединятся. У нас есть подразделение, которое готово к отправке — рота . Тридцать два человека, шесть БМП-2, два БТР-70, один танк Т-55, двенадцать Камазов с боекомплектом и провизией. Плюс — то, что мы обсудили дополнительно.

— Что именно? — спросил кто-то из задних рядов.

— Четыре БРДМ с пулемётами КПВТ, — начал перечислять Кольцов. — Они уже были у Мордвинова, и хорошо себя показали. Плюс ещё три «Града» — чтобы можно было накрывать цели с большей плотностью. И отдельно — три Камаза с минами МОН и фугасами направленного действия. Мы видели, как эффективно они работали на флешах. Если использовать их на правом фланге, против кавалерии Груши и итальянской гвардии, эффект будет даже сильнее. Плюс - Камазы с топливом и боеприпасами. Общее число Камазов - сорок шесть.

— А люди? — спросила женщина-аналитик. — Подготовлены? Никитин же не знает, что к нему придёт подкрепление. Как он их примет?

— Примет, — уверенно сказал Кольцов. — Мы синхронизируем появление Мордвинова с моментом, когда колонна Никитина уже двинется от Кинбурна к Петербургу. Они встретятся на дороге . Никитин примет их как своих. Он уже знает, что такое возможно.

— А Мордвинов? — спросил кто-то. - у него это не вызовет вопросов?

— Не должно, — ответил Кольцов.

Степанов поднял руку:

— Давайте пройдёмся по деталям. Что мы делаем на правом фланге?

Кольцов активировал карту, увеличив участок между деревней Малой и Беззубово.

— Платов и Уваров атакуют французский левый фланг около полудня. В реальной истории их рейд заставил Наполеона задержать атаку на батарею Раевского на два часа. Мы добавим к этому удару две БРДМ и танк. Их задача — поддержать казаков, когда начнётся контратака итальянской гвардии и корпуса Груши. Они должны не дать окружить русскую кавалерию и обеспечить её отход.

— А мины? — спросил начальник отдела моделирования.

— Мины — по плану. Мы заложим их на путях подхода итальянцев и кирасиров. МОНки — направленного действия. С управляемым подрывом. Как только колонны войдут в зону поражения — взрыв. Это позволит нанести максимальные потери без риска для своих.

— И что после этого? — спросил Степанов.

— После этого — контратака. У нас будет преимущество. Итальянская гвардия понесёт такие потери, что не сможет продолжать наступление. Наполеон будет вынужден бросить в бой гвардию, но и она попадёт под огонь. Если мы добавим к этому залп «Градов» по скоплениям французов на левом фланге, то к вечеру французская армия будет разбита.

— А что с поляками? — спросил один из аналитиков. — Вы сказали, корпус Понятовского должен понести максимальные потери.

— Поляки идут по Старой Смоленской дороге, — Кольцов показал на карте. — В реальной истории они атаковали левый фланг русской армии, но были остановлены. В нашей версии они будут уничтожены. Мы закладываем мины по всей дороге, управляемые фугасы, ставим БМП в засаду. Как только колонна Понятовского войдёт в зону, мы её накроем огнём. В идеале — полное уничтожение личного состава.

— Это жестоко, — заметил кто-то.

— Это война, — жёстко сказал Кольцов. — Поляки в той истории творили такие зверства в Москве, что даже французы от них отворачивались. Грабежи, насилие, убийства мирных жителей — они превзошли всех. Я не хочу, чтобы эти люди остались в истории. И уж тем более не хочу, чтобы они получили шанс повторить свои подвиги в этой ветке.

— Хорошо, — сказал Степанов. — С поляками понятно. А что с остальными французскими частями? Мы планируем их полный разгром или просто отступление?

— Полный разгром, — ответил Кольцов. — Армия Наполеона должна перестать существовать как организованная сила. Тогда не будет необходимости в заграничных походах, не будет Венского конгресса, не будет Священного союза. Россия станет главной державой Европы на полвека раньше. И это изменит всё.

— Всё? — переспросил Степанов. — Вы отдаёте себе отчёт, что это значит?

— Отдаём, — твёрдо сказал Кольцов. — Мы просчитали двадцать семь вариантов. В шестнадцати из них Россия становится лидером европейской политики, предотвращает Крымскую войну (которой в этой ветке, кстати, уже нет), а в XIX веке проводит реформы, которые в реальной истории начались только после поражения. Крепостное право может быть отменено на двадцать лет раньше. Промышленный переворот — ускорен. И самое главное — не будет двух мировых войн в том виде, в котором мы их знаем.

— Звучит слишком оптимистично, — заметил один из аналитиков.

— Оптимистично, но возможно, — возразил Кольцов. — Мы не можем предсказать всё. Но мы можем дать России шанс. И этот шанс — в руках Никитина и его людей.

Совещание продолжалось ещё три часа.

Обсуждали детали: как синхронизировать прибытие колонны и встречу, как замаскировать технику, чтобы местные не заметили её раньше времени, как обеспечить связь между группами, как минимизировать потери среди русских солдат.

К концу совещания Степанов подвёл итог:

— Решение принято. Выход — через семьдесят два часа, точка синхронизации — двадцатое мая 1855 года, . Задача — найти колонну Никитина, объединиться, перед Москвой и следовать в Петербург. По пути — ожидать развития событий, которые приведут к перемещению в 1812 год. На Бородинском поле действовать по обстановке, в соответствии с планом, который мы сегодня обсудили.

Он обвёл взглядом присутствующих:

— И помните: Никитин и его люди не должны знать о нашем вмешательстве. Они должны считать, что всё происходит естественно. Их решения — их ответственность. Мы только создаём условия.

— А Николай Первый? — напомнил Кольцов. — Обещали ему подсказку.

— Сделаем, — кивнул Степанов. — Этой ночью он увидит сон. Что-то светлое, мирное. Что-то, что укрепит его веру в будущее России. А дальше он сам поймёт.

Совещание закончилось. Сотрудники разошлись по своим отделам. Степанов остался в зале, глядя на голографическую карту, где яркими точками были отмечены судьбы миллионов людей.

— Ну, Витя, — сказал он тихо, обращаясь к невидимому собеседнику, — теперь всё в твоих руках. Мы дали тебе шанс. Не подведи.

В кабинете начальника штаба Хронорегулирования на сто сорок втором уровне снова воцарилась тишина, нарушаемая только ровным гулом систем жизнеобеспечения. Временные линии на голограмме пульсировали, переплетались, расходились, и в одной из них, самой яркой, золотистой, уже начиналось то, что должно было изменить историю.

В ту же ночь, за тысячи километров и сотен лет от подземных уровней, в Зимнем дворце Санкт-Петербурга, император Николай Павлович спал беспокойно. Ему снился Крым — море, горы, белые скалы. Снился Севастополь, который он никогда не видел, но который был прекрасен. Снился князь Никитин, стоящий на Графской пристани и смотрящий на закат.

— Государь, — сказал Никитин во сне, — всё будет хорошо. Россия будет великой. Мы победим.

— Когда? — спросил император.

— Скоро, — ответил князь. — И не только в Крыму. И под Бородино - тоже!

Николай Павлович проснулся с чувством, что его коснулась благодать. Он подошёл к окну, посмотрел на залитую лунным светом Неву и перекрестился.

— Да будет воля Твоя, — прошептал он.

Он не знал, что за его спиной, в глубине дворца, кто-то уже готовил встречу героям, которые через несколько дней войдут в столицу. Не знал, что скоро его страна изменится навсегда. Но он чувствовал — что-то важное начинается. Что-то, что сделает Россию сильнее, чем она была.

Император улыбнулся и вернулся в спальню. Впереди был новый день. День, который мог изменить всё.

А на сто сорок втором уровне, в кабинете начальника штаба, Степанов выключил голографическую карту и вышел. Работа была сделана. Теперь оставалось только ждать.

И наблюдать.

Как история начинает свой новый путь.

Глава 3

Встреча на перекрёстке

Колонна князя Никитина-Крымского выступила из Севастополя двадцатого мая, когда весна уже вступила в свои права, а дороги, насколько это было возможно в Российской империи, подсохли и стали сносными.

Маршрут был продуман до мелочей. Никитин, Тучков и приставленный к колонне личный адъютант князя Меншикова поручик Ермилов — молодой, но уже обстрелянный офицер, геройски проявивший себя в Керченском десанте, — просидели над картами не одну ночь. Решили идти через Екатеринослав, по левому берегу Днепра. Такой путь позволял избежать переправ через могучую реку и её многочисленные притоки, которые в весеннее время могли стать серьёзным препятствием даже для техники из будущего.

— Левый берег — он надёжнее, — объяснял Ермилов, водя пальцем по карте. — Дороги там хоть и грунтовые, но накатанные. Я сам с отцом не раз ездил в Харьков по этой дороге. Дальше — на Харьков, потом на Орёл, потом на Тулу. А от Тулы до Москвы рукой подать.

— А Москву объезжать будем? — спросил Никитин.

— Непременно, ваше сиятельство, — ответил поручик. — Через Москву с такой техникой — только время терять. Улицы узкие, народ глазеет, пробки будут. Я посоветуюсь с тульским полицмейстером, он подскажет лучший объезд.

— Добро, — кивнул Никитин.

Сопровождать колонну вызвался сотник Забашта — тот самый, что ещё при первой встрече с казаками произвёл на Никитина впечатление толкового и надёжного командира. При Кинбурне Забашта со своими казаками отличился особо — именно он водил абордажные группы на захваченные корабли, именно его пластуны первыми взошли на палубы французских и английских судов. Меншиков лично вручил сотнику Георгиевский крест и произвёл в есаулы, но старый казак продолжал называть себя просто сотником, чем вызывал уважение и у своих, и у пришельцев.

— Сотник, — сказал Никитин перед выступлением, — возьмёшь с собой десяток лучших — тех, кто с тобой в Кинбурне был. Пусть идут в голове колонны, дорогу разведывают, с местными разговаривают. Если где заминка — сразу ко мне.

— Сделаем, ваше сиятельство, — козырнул Забашта. — Мои казаки глазастые, не подведут.

Поручик Ермилов, худощавый, жилистый, с умными серыми глазами и вечно настороженным взглядом, получил от Меншикова особую бумагу — своего рода пропуск для колонны, скреплённый личной печатью главнокомандующего. Такая бумага открывала любые ворота, ускоряла проезд на заставах, избавляла от лишних расспросов.

— Эта грамота, — говорил Меншиков, вручая её Никитину, — стоит больше, чем любой указ. Покажите её любому губернатору, любому военному начальнику — и вам откроют все дороги. А Ермилов мой человек, он проследит, чтобы никто не чинил препятствий.

С этими словами колонна и выступила.

Первые дни пути удивили Никитина.

Дороги, о которых он наслышался как о непролазной грязи, оказались вполне сносными. Весенние дожди уже сошли, солнце подсушило грунт, и тридцатитонные Камазы катились по накатанной колее без особых затруднений.

Гмыря, ехавший в голове колонны на своём Камазе, внимательно следил за дорогой, прикидывая, где могут понадобиться тралы, а где — волокуши.

— Командир, — докладывал он по рации, — пока всё пучком. Грунт держит. Но впереди, говорят, речушка есть — небольшая, но разлилась. Там, может, волокуши понадобятся.

— Будем на месте — посмотрим, — отвечал Никитин.

Переправы через мелкие речушки Гмыря организовал так, что даже бывалые казаки диву давались. Прапорщик выезжал вперёд, осматривал брод, прикидывал глубину, течение, дно. Потом, если глубина была небольшой, машины переходили реку своим ходом, на спущенных шинах, чтобы увеличить площадь опоры. Если же дно оказывалось вязким или течение сильным — в дело шли волокуши.

На первой же такой переправе, когда Камаз чуть не увяз в илистом дне, Гмыря развернул волокушу, закрепил трос на ближайшем дереве и за пару минут вытянул машину на другой берег.

— Хитрая штука, — уважительно сказал Забашта, наблюдавший за работой прапорщика. — Наши бы такую телегу на колёсах поставили — и никакой грязи не боялись бы.

— Ваши и так справляются, — усмехнулся Гмыря. — Мы без ваших казаков и коней вообще бы никуда не уехали.

Действительно, казаки были незаменимы. Забашта рассылал дозоры вперёд и по сторонам, и те сообщали о состоянии дорог, о бродах, о населённых пунктах, где можно было запастись провиантом и фуражом. Поручик Ермилов, предъявляя на заставах бумагу Меншикова, улаживал все вопросы с местными властями так быстро, что колонна даже не останавливалась.

— С такой грамотой, — говорил он, пряча бумагу во внутренний карман, — можно хоть в Зимний дворец въехать. Князь Меншиков своё слово держит.

Дорога на Екатеринослав, потом на Харьков, потом на Орёл тянулась однообразно, но спокойно. Степь сменилась лесостепью, лесостепь — полями и перелесками, характерными для средней полосы России. Местные жители, завидев невиданную технику, крестились и кланялись, но Ермилов и казаки успокаивали их, объясняя, что едут герои, государю на поклон.

— Наши, мол, — говорил Забашта, — крымские победители. Сам царь зовёт в Петербург.

После таких слов крестьяне сами выходили на дорогу, несли хлеб, молоко, яйца. Никитин приказывал принимать дары, но платить — рублями, оставшимися после войны.

— Мы не мародёры, — объяснял он. — Люди и так ободраны войной. Негоже их ещё и грабить.

В Туле колонна задержалась на полдня. Полицмейстер, узнав, кто едет, и увидев бумагу Меншикова, сам вышел встречать.

— Ваше сиятельство, — сказал он, кланяясь Никитину, — дорога на Москву прямая, но через город идти не советую. Улицы узкие, народу много, ваши машины застрянут. Я посоветую лучший путь: через Серпухов, потом на Малоярославец, оттуда на тракт до Твери, а уж от Твери до Петербурга дорога прямая, государева.

— Серпухов, Малоярославец, — повторил Никитин, глядя на карту. — Это же места двенадцатого года.

— Они самые, ваше сиятельство, — кивнул полицмейстер. — Под Малоярославцем французов били, Наполеона самого чуть в плен не взяли.

— Поедем через Малоярославец, — решил Никитин. — Историческое место. Наши солдаты должны его увидеть.

К вечеру третьего дня после выезда из Тулы колонна остановилась на ночлег в нескольких верстах от Малоярославца.

Место было красивое — холмистое, поросшее молодым лесом, с широкой поляной, на которой могли разместиться все машины. Казаки разбили лагерь, поставили палатки, развели костры. Гмыря с механиками обошёл технику, проверил двигатели, ходовую часть — всё было в порядке.

— Командир, — доложил прапорщик, — машины в норме. Шины подкачали, масло проверили. Завтра с утра можем идти дальше.

— Отдыхай, Гмыря, — кивнул Никитин. — Завтра тоже будет день.

После ужина, когда солнце уже село и сумерки начали сгущаться над поляной, Никитин сидел у костра с Тучковым, обсуждая планы на следующий день. К ним подошёл Ермилов — поручик, как и все, устал после долгого перехода, но держался бодро.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — позволите присесть?

— Садись, поручик. — Никитин подвинулся. — Ты, говорят, здешние места знаешь?

— Знаю, ваше сиятельство. — Ермилов сел на бревно, протянул руки к огню. — Я сам из этих мест. Отец мой под Малоярославцем воевал, в двенадцатом году.

— Воевал? — переспросил Тучков, оживляясь. — Это же знаменитое сражение! Под Малоярославцем русская армия преградила путь Наполеону, заставила его отступать по разорённой Смоленской дороге.

— Верно, — кивнул Ермилов. — Отец рассказывал. Я его, правда, плохо помню — рано ушёл, от ран, что под Севастополем получил, когда ещё турки воевали. Но рассказы его помню.

— Расскажите, поручик, — попросил Никитин. — Мои люди будут слушать.

К костру стали подходить другие — Иванов, Костяев, Кравченко, Забашта с казаками, солдаты из приданной пехоты. Все устали за день, но от рассказа отказаться не могли.

Ермилов помолчал, глядя на огонь, и начал:

— Было это в октябре двенадцатого года. Наполеон после Бородино стоял в Москве, ждал мира. Не дождался. Начал отступать. По старой Калужской дороге хотел уйти — там земли нетронутые, запасы есть. А Кутузов его опередил. Под Малоярославцем заслонил дорогу.

— Город тогда был маленький, — продолжал поручик. — Домишки, церковь, монастырь. Французы вошли в него рано утром, думали, что легко пройдут. А там уже стоял наш корпус Дохтурова. Завязался бой. Улица на улицу, дом на дом. Город восемь раз переходил из рук в руки.

— Восемь раз? — не поверил кто-то из солдат.

— Восемь, — подтвердил Ермилов. — Отец рассказывал: они в штыки ходили, французов из церкви выбивали, потом сами отступали, снова шли. К вечеру город был наш, но весь выгорел. Остались только головешки.

— А Наполеон? — спросил Кравченко.

— Наполеон стоял на высоте, смотрел. Понял, что Калуга ему закрыта. Развернул армию и повёл на Смоленск. По той самой дороге, которую сам же и разорил. С этого всё и началось — отступление, голод, морозы. Французская армия перестала существовать.

Тучков, слушавший с жадным вниманием, кивнул:

— Совершенно верно. Битва при Малоярославце — ключевое сражение кампании 1812 года. Наполеон здесь проиграл войну, хотя поля боя остались за ним. Кутузов перехватил инициативу, заставил противника отступать.

— А наш император тогда где был? — спросил кто-то.

— Николай Павлович? — уточнил Ермилов. — Он тогда ещё цесаревичем был, пятнадцати лет. Но уже в армии служил. Правда, под Малоярославцем не был — это южнее, там другие полки стояли.

— А вы, поручик, — спросил Иванов, — сами эти места знаете?

— Как свои пять пальцев, — усмехнулся Ермилов. — Я здесь родился, здесь вырос. Вон там, — он показал в темноту, — монастырь стоит. В нём французов били. А вон там, — повернул голову в другую сторону, — высота, где Наполеон стоял. Теперь там часовня.

— Завтра, если будет время, посмотрим, — сказал Никитин. — Историю надо знать.

Разговор затянулся. Ермилов рассказывал о сражении, о героях, о том, как русские солдаты бились с французами, как не уступали ни шагу. Тучков дополнял, приводил цифры, имена. Солдаты слушали, затаив дыхание.

— Вот так, — закончил поручик. — Здесь, на этой земле, мы французов остановили. И теперь, через сорок лет, снова остановили. Только уже в Крыму.

— И ещё остановим, если сунутся, — добавил Забашта. — Казаки своё дело знают.

Никитин посмотрел на часы:

— Поздно уже. Завтра рано вставать. Всем отдыхать.

Люди начали расходиться. Тучков задержался, глядя на звёзды.

— Знаете, командир, — сказал он, — а ведь мы с вами идём по той же дороге, по которой шли русские полки после победы. В Париж тогда не пошли, а сейчас в Петербург идём. С победой.

— С победой, — согласился Никитин. — Спи, историк. Завтра нам ещё в Тверь ехать.

Утро выдалось ясное, солнечное.

Колонна быстро собралась, позавтракала, проверила технику. Гмыря доложил, что всё в порядке, можно выступать.

— По машинам! — скомандовал Никитин.

Казаки дозора ушли вперёд, как обычно. Колонна потянулась по дороге, огибая Малоярославец с юга. Никитин сидел в командирском БТРе, глядя по сторонам. Места были красивые — холмы, перелески, церкви на пригорках. Всё здесь дышало историей.

Они проехали уже километров десять, когда впереди показалась пыль. Много пыли — такую поднимает не один всадник.

— Командир, — доложил Костяев по рации, — казаки возвращаются. Что-то случилось.

Никитин высунулся из люка. Навстречу колонне летели казаки из дозора. Летели так, будто за ними гналась сотня чертей. Глаза у них были выпучены, лица перекошены, и кричали они что-то нечленораздельное.

— Тормози! — приказал Никитин механику.

БТР остановился. Казаки подскакали, осадили коней. Старший из них, молодой урядник с Георгиевским крестом на груди, едва мог говорить.

— Ваше сиятельство! — выпалил он. — Там... там... опять... ваши... вроде...

— Какие ваши? — не понял Никитин.

— Ну... ваши, — урядник махнул рукой куда-то в сторону. — Машины. Как у вас. Много. Стоят.

— Где стоят?

— А вёрстах в двух, ваше сиятельство. На поляне. Техники — тьма-тьмущая. И люди там. С автоматами. Как у вас.

Никитин почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он обернулся к Тучкову:

— Оставайся здесь. Колонну не двигать. Выставить охранение. Если через час не вернусь — связывайся с Меншиковым.

— Командир, я с вами!

— Нет. Сиди здесь. Я возьму пятерых автоматчиков и одного казака — он покажет.

Никитин спрыгнул с БТРа, выбрал пятерых бойцов из десантной группы, приказал одному казаку садиться в машину. БТР взревел двигателем и покатил вперёд, поднимая клубы пыли.

Две версты пролетели быстро.

Когда БТР выскочил из-за пригорка, Никитин увидел то, отчего у него перехватило дыхание.

На большой поляне, окружённой молодым сосняком, стояла колонна. Техника. Современная техника из его времени.

Камазы — не меньше четырёх десятков, выстроенные в два ряда. БТРы. БМП-2. Танки. Два танка, Никитин насчитал два. И ещё — наливники, штук пять, с соляркой. А в глубине поляны, под брезентом, угадывались очертания трёх машин, которые он ни с чем не мог спутать.

— Грады, — выдохнул он. — Реактивные системы залпового огня.

— Командир? — переспросил механик-водитель.

— Стоять. Не подъезжать.

Никитин схватил бинокль, вгляделся. Люди у машин были свои — в советской форме, с автоматами. Некоторые курили, сидя на броне. Один возился с двигателем Камаза. Всё было так обыденно, так привычно, что на секунду ему показалось: он снова в Афгане, на базе, после удачного выхода.

— Господи, — прошептал он, — неужели выскочили? Домой?

Из колонны выскочили два бойца — один с «Мухой» за спиной, второй с Калашниковым наизготовку. Они махали руками, требуя остановиться.

— Подъезжай, — скомандовал Никитин механику. — Но медленно.

БТР покатился вперёд. Бойцы, увидев, что это не враг, опустили оружие. Один из них, молодой сержант, подошёл к борту:

— Эй, свои? Откуда?

— Свои, — ответил Никитин, спрыгивая на землю. — Командир отдельной роты майор Никитин. А вы чьи?

Сержант вытянулся:

— Товарищ майор! Рота капитана Мордвинова. 357-й полк, наша дивизия.. Мы...

— Мордвинов? — перебил Никитин. — Сашка Мордвинов?

— Так точно, товарищ майор. Он там, у командирской машины.

Никитин пошёл вперёд, и сердце его колотилось где-то у горла. Из-за Камаза вышли двое офицеров. Один — капитан, второй — лейтенант. Капитан был ему знаком.

— Витя? — раздался голос. — Витя, ты?!

— Саня, — выдохнул Никитин.

Они встретились на середине поляны, обнялись, хлопая друг друга по спинам. Капитан Александр Мордвинов, командир роты 357-го полка, стоял перед ним живой, настоящий, в обычной полевой форме, с орденом Красной Звезды на груди.

— Ты откуда? — спросили они одновременно и рассмеялись.

Никитин первым пришёл в себя:

— Саня, у меня колонна в двух километрах. Надо их подтянуть, иначе люди волноваться будут. Разреши?

— Конечно, давай. — Мордвинов махнул рукой. — У меня тут связист есть, рация мощная. Давай команду.

Никитин повернулся к своему БТРу:

— Связь с колонной! Немедленно!

Через час обе колонны стояли рядом, и на поляне творилось что-то невообразимое.

Солдаты из роты Никитина и солдаты из роты Мордвинова обнимались, хлопали друг друга по плечам, задавали вопросы, на которые никто не мог ответить. Казаки Забашты смотрели на новую технику с благоговейным ужасом, а экипажи «Градов» с не меньшим удивлением разглядывали казачьих лошадей и шашки.

— Да вы ж, батюшки мои, — бормотал Забашта, обходя «Град» по кругу, — эта штука что, тоже стреляет?

— Стреляет, отец, — усмехнулся молодой лейтенант. — Так стреляет, что мало не покажется.

— И далеко?

— Километров на двадцать. Сорок стволов. Один залп — и от полка ничего не останется.

Казак перекрестился и отошёл, бормоча что-то про «небесную рать».

Гордиевич, которого Никитин оставил в Керчи, но теперь догнал колонну, подошёл к костру, где сидели Никитин и Мордвинов, присел рядом. Он был бледен, глаза его лихорадочно блестели.

— Саша, — сказал он, — а как же... Как же вы здесь оказались? Мы же ту колонну на Гардез сопровождали. В последний раз. Я с Никитиным был. А потом — туман, и мы здесь. А вы... вы же...

Мордвинов посмотрел на него, потом на Никитина, потом снова на Гордиевича.

— Слушай, Сахар, — сказал он медленно, — я тебе сейчас расскажу то, от чего у меня самого голова идёт кругом.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Вы ту колонну на Гардез сопровождали. Это была последняя колонна вашего полка. Никитин, ты, все ваши. Вы ушли — и всё. Мы в полку ждали, когда вы вернётесь. Через неделю вы пришли. Все. Живые, здоровые, с техникой. Никитин лично докладывал командиру полка, что задание выполнено.

— Как? — выдохнул Гордиевич. — Как мы могли прийти, если мы здесь?

— Не знаю, — развёл руками Мордвинов. — Знаю только, что вы вернулись. И полгода после этого ваш полк сопровождал колонны как обычно. А потом наша очередь пришла. Мы вышли на маршрут, зашли в туман — и оказались здесь.

Никитин слушал, и холодок пробегал по спине. Он посмотрел на Гордиевича, потом на Мордвинова.

— То есть, — медленно сказал он, — мы, которые здесь, и мы, которые вернулись в полк... Мы существуем одновременно? Две версии одной роты?

— Выходит, что так, — кивнул Мордвинов. — Ещё один парадокс, как это называется.

— А про нас? — спросил Гордиевич. — В части что говорили?

— Что вы — герои, — усмехнулся Мордвинов. — Вашу роту представили к наградам, Никитина — к званию подполковника. Вы, Сахар, свой орден получили. Все получили.

— А похоронки? — тихо спросил Гордиевич.

— Какие похоронки? — удивился Мордвинов. — Вы же вернулись. Все живы.

Гордиевич закрыл лицо руками. Потом поднял голову, и в глазах его стояли слёзы.

— Значит, там, дома, всё нормально? — спросил он. — Нас не похоронили? Семьи не плакали?

— Всё нормально, — твёрдо сказал Мордвинов. — Вы вернулись, отдохнули, получили награды. А потом уже мы пошли.

Никитин слушал и не верил своим ушам. Они, которые здесь, и они, которые там, — две версии одной реальности. Как это возможно? Но разве то, что произошло с ними год назад, было возможно? Туман, перенос во времени, Крымская война, победы, царь — всё это было невозможно. И всё же случилось.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Хватит гадать. Мы здесь, мы живы, у нас есть дело. Пойдём в Петербург, к императору. А там — будь что будет.

Мордвинов тоже встал, посмотрел на Никитина.

— Витя, — сказал он, — ты старше званием. У тебя опыт, ты уже год здесь воюешь, знаешь местные порядки. Я предлагаю: возьми командование на себя. Объединим колонны и пойдём вместе. В Петербург. К государю. А я - в "замы".

Никитин удивился:

— Саша, ты же капитан. У тебя рота, «Грады», техники — вон сколько. Ты сам можешь командовать.

— Могу, — согласился Мордвинов. — Но не хочу. Я в этом мире ничего не знаю, а ты уже свой. И люди твои тебя знают, и местные тебя уважают. Так что давай, командир, бери командование. Я в подчинении.

— Ты уверен?

— Уверен. — Мордвинов усмехнулся. — Не впервой мне под твоим началом ходить. Помнишь Газнийскую дорогу?

— Помню, — улыбнулся Никитин.

— Тогда — командуй.

Никитин встал, пожал ему руку:

— Принимаю командование, капитан. Идём вместе.

— Куда прикажете?

— В Петербург, — ответил Никитин. — К императору. На парад Победы.

К вечеру на поляне кипела работа.

Казаки Забашты, познакомившись с новыми пришельцами, быстро нашли общий язык с солдатами Мордвинова. Те с интересом рассматривали шашки и нагайки, а казаки — автоматы и гранатомёты.

— Это из чего стреляет? — спрашивал урядник, разглядывая АКМ с глушителем.

— Из него, — усмехнулся молодой сержант. — Калашников. Сто патронов в минуту. На пятьсот метров — точно.

— Во даёт, — уважительно протянул казак. — Наша винтовка на триста бьёт, и то не всегда.

— А это что? — спросил другой казак, показывая на РПГ-7.

— Гранатомёт. Броню пробивает. Или дом разнести — раз плюнуть.

— Это мы видели, — кивнул казак. — Наши, княжеские, такие же возили. Под Кинбурном французам показали.

Гмыря с механиками Мордвинова осматривали технику. Прапорщик, увидев «Грады», аж засветился:

— Это ж сила! Реактивная артиллерия! С такими мы могли бы любую крепость в щепки разнести!

— Могли бы, — согласился старший ракетчик. — Но снарядов много, а цели нет. Война, говорят, кончилась?

— Кончилась, — кивнул Гмыря. — Теперь мы в Петербург едем. Парад Победы.

— А нас возьмут?

— Князь решит. Он теперь здесь главный.

Тучков, сидя у костра с блокнотом, записывал всё, что узнал от солдат Мордвинова. Историк был взволнован — ещё бы, вторая колонна из будущего, с такими мощностями!

— Командир, — сказал он Никитину, подойдя, — это же невероятно. «Грады» в девятнадцатом веке! С ними мы могли бы диктовать условия любой европейской державе!

— Не диктовать, — поправил Никитин. — Защищать. Война кончилась, историк. Пора мир строить.

— Но если Наполеон снова полезет?

— Не полезет. У него броненосцев больше нет, армии — тоже. А у нас есть «Грады». Но это — на крайний случай.

К ночи поляна превратилась в огромный военный лагерь.

Стояли машины, горели костры, пахло кашей и махоркой. Солдаты из двух рот, перемешавшись, сидели рядом, рассказывали друг другу о своей жизни.

— А у вас там правда тоже горы? — спрашивал молодой минский пехотинец.

— Горы, — кивал автоматчик. — Высокие, камни, пыль. Скалы. И духи по ущельям шастают.

— А мы, считай, в степи воевали, — говорил солдат. — Там, где Альма, где Евпатория. Просторно, ветер, море рядом. Красиво.

— И насмерть стояли?

— Стояли. А как иначе? Россия же.

Мордвинов и Никитин сидели у костра, пили чай из жестяных кружек. Рядом пристроились Тучков, Ермилов, Забашта.

— Витя, — спросил Мордвинов, — а что теперь будет? С нами?

— Не знаю, — честно ответил Никитин. — Пойдём в Петербург. Государю доложим. Думаю, он будет рад.

— А если он нас бояться начнёт?

— Не начнёт. — Никитин усмехнулся. — Он уже привык. У него сыновья у нас в лагере были, видели технику. Он теперь, кажется, всему верит.

— А война? — спросил Мордвинов.

— Война кончилась, — твёрдо сказал Никитин. — Наша работа — не воевать, а мир строить. Техника, знание, опыт — всё это пригодится.

— А домой мы не вернёмся? — тихо спросил кто-то из темноты.

Никитин помолчал. Потом ответил:

— Не знаю. Может, и вернёмся. А может, останемся. Но пока мы здесь, надо делать своё дело. Чтобы не стыдно было.

Забашта, слушавший этот разговор, поднял кружку:

— За то, чтобы не стыдно было! За Россию!

— За Россию! — подхватили все.

Костер горел ярко, освещая лица людей, которые пришли из разных веков, чтобы встретиться на одной поляне под Малоярославцем. И в этом, наверное, была своя правда — та самая, ради которой стоило жить.

Утром Никитин поднялся рано.

Лагерь ещё спал, только часовые ходили по периметру, да Гмыря возился с двигателем одного из Камазов Мордвинова.

— Командир, — сказал прапорщик, завидев Никитина, — у них техника в порядке. Всё на ходу. «Грады» проверил — готовы к бою. Боеприпасов — море.

— Добро, — кивнул Никитин. — Собирай совещание. Через час.

К десяти утра на поляне собрались все командиры. Никитин, Мордвинов, Гордиевич, Тучков, Ермилов, Забашта, Гмыря, Костяев, оба лейтенанта-танкисты.

— Итак, — начал Никитин, — решаем, что делать дальше.

— Мы с вами, — сказал Мордвинов. — Как прикажете, так и пойдём.

— Тогда так. — Никитин развернул карту. — Идём вместе. Дорога одна — на Тверь, потом на Петербург. Техники много, но у нас есть тралы, есть волокуши, есть казаки. Пройдём.

— А если спросят, кто мы? — спросил Мордвинов.

— Скажем правду. — Никитин усмехнулся. — Подкрепление из будущего. Государь уже привык.

— А нас не посадят?

— Не посадят, — заверил Тучков. — У нас есть указ императора, есть награды, есть слава. Вы — наши товарищи. Вас примут как героев.

— Хорошо, — кивнул Мордвинов. — Тогда — в Петербург.

— В Петербург! — подхватили все.

Колонна двинулась в путь, когда солнце уже поднялось высоко. Впереди шли казаки Забашты, за ними — техника Никитина, потом — огромная колонна Мордвинова. Сорок шесть Камазов, «Грады», танки, БМП, БТР, БРДМ — всё это растянулось на несколько километров, поднимая тучи пыли.

Никитин сидел в командирском БТРе, глядя на длинную вереницу машин. Рядом на броне сидел Тучков с блокнотом.

— Командир, — сказал он, — вы понимаете, что это меняет всё?

— Что именно?

— «Грады», — ответил Тучков. — Реактивная артиллерия. С такой мощью мы могли бы...

— Не могли бы, — перебил Никитин. — Война кончилась, историк. Теперь наша задача — мир.

— А если не захотят мира?

— Захотят, — уверенно сказал Никитин. — После Кинбурна — точно захотят.

Колонна шла на север, к Твери, к Петербургу. Впереди была встреча с императором, парад Победы, новая жизнь. И Никитин знал: они справятся. Теперь их стало бол

Глава 4

Колонна вытянулась по дороге от Малоярославца на север. Шли медленно, но уверенно. Казаки Забашты, как всегда, маячили впереди, поднимая пыль. Поручик Ермилов с бумагой Меншикова при них — на всякий случай, чтобы на заставах не задерживали.

Никитин сидел в командирском БТРе, глядя на однообразный пейзаж. Берёзовые перелески, поля, редкие деревни. Дорога шла ровно, но где-то внутри, в том месте, которое он называл «чуйкой», начало зарождаться беспокойство. Сначала лёгкое, потом всё сильнее. Он откинулся на сиденье, закрыл глаза, пытаясь понять, что не так.

— Командир, — спросил Тучков, сидевший рядом, — вы бледный. Что-то случилось?

— Не знаю, — ответил Никитин, не открывая глаз. — Чуйка беспокоит. Что-то не так.

— Дорога? Местность?

— Всё. Воздух какой-то другой. Слишком чисто, что ли. И тихо.

Он помолчал, прислушиваясь к себе. Потом резко открыл глаза:

— Команда всем: стоп. Колонне стоять. Охранение выставить.

— Есть! — Костяев нажал кнопку рации.

Машины остановились. Из головы колонны прискакал Забашта.

— Ваше сиятельство, — спросил он, осаживая коня, — чего встали? Дорога хорошая, до Можайска вёрст тридцать осталось.

— Сотник, — Никитин спрыгнул с БТРа, — возьми двух казаков и скачи вперёд. До Можайска. Посмотри, что там, и сразу назад. Если что не так — гоните коней.

— Понял, — козырнул Забашта и, свистнув, ускакал с двумя казаками.

Никитин закурил, глядя им вслед. Тучков подошёл, встал рядом.

— Думаете, опять?

— Не знаю, — честно ответил Никитин. — Но чуйка ревёт. А она никогда не обманывала.

Забашта вернулся через два часа.

Летел так, что конь едва дышал. Глаза у сотника были круглые, лицо белое.

— Ваше сиятельство! — выпалил он, спрыгивая на землю. — Там... там такое...

— Не кипятись, — осадил его Никитин. — Докладывай.

— Можайск, — Забашта перевёл дух, — стоит. Только не такой, как мы помним. Люди в мундирах старых, ружья кремнёвые. И говорят... говорят, что сейчас август 1812 года!

Никитин присвистнул. Тучков замер с открытым ртом.

— Ты уверен? — спросил Никитин.

— Там, ваше сиятельство, поручик на станции лошадь ждёт. Я с ним поговорил. Он говорит, двадцать первое августа, армия Наполеона на Москву прёт, все ждут Кутузова к Бородино. Я его, грешным делом, за рукав потряс — он не исчез, живой.

Никитин повернулся к Тучкову:

— Историк, как понимать?

Тучков был бледен:

— Похоже, командир... мы снова переместились. Только теперь не вперёд, а назад. В 1812 год. К Бородинскому сражению.

— Чёрт, — выдохнул Никитин. — И что теперь?

— Надо что-то решать, — ответил Тучков. — Если мы здесь, значит, можем повлиять. А если можем повлиять...

— То надо, — закончил Никитин. — Зови Мордвинова, Ермилова. И Гордиевича. Совещание через пять минут.

Совещались прямо у дороги, на разостланной карте.

Мордвинов слушал, хмурился, но не перебивал. Ермилов, поручик Меншикова, был в шоке — его время, его история, оказывается, могла измениться.

— Значит так, — начал Никитин. — Мы в 1812 году. Наполеон идёт на Москву. Скоро Бородино. У нас есть техника, есть «Грады», есть взрывчатка — три Камаза с минами и взрывчаткой, которые вёл Мордвинов. Четыре сапёра при них. Мы можем изменить ход сражения. Но надо действовать аккуратно.

— И как? — спросил Мордвинов.

— Надо встретиться с Кутузовым. — Никитин посмотрел на Ермилова. — Поручик, ты при офицере, у тебя бумага Меншикова. Но сейчас это не работает — Меншикова ещё нет. Придётся объяснять всё с нуля.

— А поверят? — усомнился Ермилов.

— Кутузов — умный мужик, — ответил Тучков. — Он поймёт, если увидит технику.

— Тогда так, — Никитин встал. — Поручик, ты со мной. Тучков — тоже. Возьмём один БТР, двух автоматчиков для охраны. И сапёров с собой — пусть сидят в машине, на всякий случай. А колонна пусть остаётся здесь, под командой Мордвинова. Выставить охранение, никуда не дёргаться.

— А если нас не пустят? — спросил Ермилов.

— Пустят, — усмехнулся Никитин. — Мы едем к главнокомандующему русской армией. Кто же откажется от помощи?

БТР рванул по дороге к Можайску, поднимая клубы пыли.

Никитин сидел в десантном отделении, рядом с Тучковым. Ермилов нервничал, то и дело выглядывая в люк.

— Спокойно, поручик, — сказал Никитин. — Мы не на войну едем, а на разговор.

— Знаю, — ответил тот. — Но Кутузов... он же легенда. Я о нём с детства слышал. А теперь вот...

— А теперь сам с ним поговоришь.

Можайск встретил их кремлёвскими стенами и старыми церквями. Город жил своей обычной жизнью — солдаты, обозы, крестьяне. Но при виде БТРа люди шарахались, крестились, падали на колени.

— Не надо, — поморщился Никитин. — Поручик, выйди первый. Объясни, что мы свои.

Ермилов выскочил, поднял руки:

— Не бойтесь! Мы русские! Едем к светлейшему князю Кутузову с важным донесением!

Кто-то из офицеров, стоявших у штаба, вышел навстречу.

— Кто такие? — спросил он, косясь на БТР.

— Поручик Ермилов, адъютант князя Меншикова! — выпалил Ермилов, показывая бумагу. — А это... это наши союзники из будущего. У них есть важные сведения для светлейшего.

Офицер помялся, но, увидев решительный взгляд Никитина, кивнул:

— Ждите. Я доложу.

Кутузов принял их через час.

Он сидел в избе, разбирая карты, и, когда Никитин с Ермиловым и Тучковым вошли, поднял голову. Взгляд у него был тяжёлый, но спокойный.

— Говорите, — сказал он негромко.

Никитин шагнул вперёд:

— Ваша светлость, я майор Никитин. Мы прибыли из будущего — из 1855 года. В нашем времени война с Наполеоном давно кончилась, и я знаю, как она шла. Знаю про Бородино, про Москву, про отступление. И я могу помочь.

Кутузов поднял бровь:

— Из будущего? Это не шутка?

— Не шутка, — ответил Никитин. — За дверью стоит моя машина — боевая бронированная. На ней мы сюда приехали. Я могу показать.

— Покажи, — велел Кутузов.

Они вышли на улицу. Кутузов, опираясь на палку, обошёл БТР, постучал по броне, заглянул внутрь.

— И как это работает?

— Двигатель, — объяснил Никитин. — Не на лошадях, на солярке. Броня держит пули, пушка бьёт на три версты. И у нас есть ещё техника: ракеты, которые летят на двадцать вёрст и разносят всё вокруг.

— Ракеты? — Кутузов усмехнулся. — У нас и обычных пушек мало.

— Поэтому я здесь, — сказал Никитин. — Я хочу предложить вам помощь. Но сначала надо поговорить с глазу на глаз. Господь нас, похоже, послал к нужде России.

Кутузов посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул:

— Пойдём.

В избе остались только Кутузов, Никитин и Тучков.

— Рассказывай, — приказал фельдмаршал.

Никитин начал. Говорил коротко, чётко, как на докладе. О Бородине, о том, что сражение будет тяжёлым, что русские потеряют много людей, но устоят. О том, что Москву придётся оставить. О том, что Наполеон будет ждать мира, не дождётся и начнёт отступать. О том, что потом будут голод, холод, гибель Великой армии.

Кутузов слушал, не перебивая. Потом спросил:

— И ты хочешь изменить эту историю?

— Хочу помочь вам победить с меньшими потерями, — ответил Никитин. — У меня есть реактивные установки «Град». Один залп — и от французского полка ничего не останется. У меня есть взрывчатка и сапёры, которые могут заминировать дороги, переправы, подорвать склады. Я могу ударить по флангам, по тылам. Но для этого мне нужны ваши люди, ваши разведчики, ваше знание местности. И ваша помощь в моих делах на поле боя.

Кутузов задумался.

— И что ты просишь взамен?

— Ничего, — твёрдо сказал Никитин. — Я русский офицер. Моя родина — Россия. Я хочу, чтобы она победила.

Кутузов долго молчал. Потом усмехнулся:

— А ты смел, майор. Или безумен. Но я верю тебе. Потому что если ты врёшь — твоя машина останется у меня, а ты пойдёшь под арест. А если не врёшь...

— Если не вру, — закончил Никитин, — то мы вместе разобьём Наполеона.

— Хорошо, — кивнул Кутузов. — Я дам тебе людей. Проводников, разведчиков, связных. Но ты будешь действовать с моего ведома. И без самовольства.

— Договорились, — ответил Никитин.

Через час Никитин вернулся в колонну.

Мордвинов ждал его у головного БТРа.

— Ну что, командир?

— Добро дал, — ответил Никитин. — Готовимся к Бородино. Сапёров — ко мне. «Град» — в боевую готовность. Остальная техника — в резерве.

— А как же Петербург? — спросил Тучков.

— Петербург подождёт, — ответил Никитин. — Сейчас мы нужны здесь.

Он посмотрел на запад, туда, где, по словам разведчиков, стояла армия Наполеона.

— Начинается, — сказал он тихо. — Вторая война.

Чуйка молчала. Значит, всё правильно.

Колонна двинулась от Можайска к Бородинскому полю на рассвете.

Дорога шла через перелески, мимо редких деревень, где крестьяне, завидев невиданную технику, падали на колени и крестились. Никитин приказал не останавливаться — времени было в обрез. Тучков, сидевший рядом, то и дело заглядывал в карту, сверяясь с историческими планами.

— Вот здесь, — сказал он, показывая на разворот, — Багратионовы флеши. А вон там — батарея Раевского. На Шевардинском редуте бой уже был или будет — в истории он случился 24 августа. Сегодня 22-е? Значит, завтра-послезавтра начнётся.

— Успеем? — спросил Никитин.

— Если будем работать без остановок — да. Времени до основного сражения — дня три. Уложимся.

Колонна шла по грунтовке, поднимая пыль. Впереди маячили казаки Забашты. Неожиданно один из них развернулся и поскакал навстречу.

— Ваше сиятельство! — крикнул он, поравнявшись с БТРом. — Впереди конные! Офицер с двумя казаками. Говорят, от самого Кутузова!

— Стой! — скомандовал Никитин.

БТР замер. Из пыли выехали трое всадников. Впереди — молодой офицер в гусарском доломане, при сабле, с аксельбантами. За ним — два казака с пиками.

— Кто такие? — спросил офицер, осаживая коня и окидывая взглядом БТР. Глаза его удивлённо расширились.

Никитин спрыгнул на землю:

— Майор Никитин. А вы?

— Ротмистр Чижов, адъютант его светлости, — ответил офицер, слезая с коня. — Князь Кутузов прислал встретить вас. Велел проводить к полю и помогать во всём. — Он помолчал, разглядывая технику. — Это и есть... те самые машины?

— Они самые, — усмехнулся Никитин.

— Знакомьтесь: капитан Мордвинов, старший лейтенант Гордиевич, прапорщик Гмыря, поручик Ермилов. А это мой историк, Тучков.

Чижов пожал руки, задержав взгляд на Тучкове:

— Историк? Чем же вы занимаетесь?

— Изучаю историю, — ответил тот. — В том числе и эту.

— И что вы о ней знаете?

— Знаю, что Бородинское сражение будет самым кровопролитным за всю войну, — серьёзно сказал Тучков. — И что без нашей помощи русская армия потеряет больше, чем могла бы.

Чижов нахмурился, но спорить не стал.

— Светлейший ждёт результатов. Говорите, что нужно.

— Нужны солдаты, — ответил Никитин. — Рабочие руки. Лопаты, кирки. Мы будем минировать подступы к флешам и батарее Раевского. Шевардинский редут трогать не будем — там бой уже начался или скоро начнётся, нечего мешать.

— Солдаты будут, — кивнул Чижов. — Московский добровольческий полк стоит в резерве. Я прикажу — выделят людей.

— Сколько?

— Да сколько скажете. Человек триста — четыреста.

— Хватит, — сказал Никитин. — По пятьдесят на каждого сапёра.

К Бородинскому полю подошли к полудню.

Место было для боя, с пологими холмами, перелесками и редкими деревнями ну и овраги тоже были.. Вдали виднелись земляные укрепления — свежие, только что отрытые. Солдаты копали, таскали брёвна, ставили пушки.

— Вот здесь, — Тучков развернул карту, — левый фланг. Багратионовы флеши. Три укрепления, соединённые траншеями. В истории французы штурмовали их восемь раз. Потеряли тысячи людей. Но и наши потеряли много.

— А здесь? — спросил Никитин, показывая на холм в центре.

— Курганная высота. Батарея Раевского. Ключевая позиция. Пока держится батарея — держится центр. В истории она пала к вечеру, после того как французские кирасиры прорвались.

— Значит, минируем оба направления, — решил Никитин. — Гмыря, сколько у нас взрывчатки?

Прапорщик подошёл, развернул блокнот:

— Три Камаза, командир. Мины — МОН-50, ПОМ-2, ПМН, ТМ-62. Взрывчатка — тротиловые шашки, детонаторы. Четыре сапёра, все с опытом. Если работать грамотно — перекроем все подходы.

— А люди?

— Люди — московские добровольцы, — сказал Чижов, который следовал рядом. — Мужики здоровые, многие из бывших плотников, землекопов. Лопатами работать умеют.

— Тогда не теряем времени, — Никитин повернулся к сапёрам. — Сержант Черепанов, ко мне.

Из группы сапёров вышел невысокий крепкий парняга с нашивками старшего сержанта. Лицо у него было спокойное, глаза внимательные.

— Слушай задачу, — сказал Никитин. — Ты со своей группой и пятьюдесятью солдатами идёшь на левый фланг, к Багратионовым флешам. Тучков покажет места. Минируешь подступы — не сами флеши, а перед ними. Ложные подходы, овраги, где французы будут скапливаться. Мины ставишь с дистанционным управлением — у нас есть кабель и пульты. Понял?

— Понял, командир, — кивнул Черепанов.

— Второй сапёр — старшина Ковалёв, — продолжал Никитин. — Ты идёшь с группой на батарею Раевского. Минируешь скаты кургана. Особое внимание — склону, откуда французы пойдут в атаку. И на случай, если прорвутся с тыла.

— Есть, — отозвался старшина.

— Остальные два сапёра — в резерве, — закончил Никитин. — Готовьтесь.

Работа началась немедленно.

Солдаты Московского добровольческого полка — триста человек, разбитые на четыре группы, — получили лопаты, кирки, ломы. Им объяснили задачу: копать траншеи и ямы для мин, маскировать их, не оставлять следов.

— Глубже копайте! — командовал сержант Черепанов, прохаживаясь по свежевзрыхленной земле. — На два штыка! Чтоб лошадь не провалилась, а человек — тем более!

Солдаты копали молча, сосредоточенно. Они не понимали, что за странные люди пришли к ним на помощь, но приказ есть приказ. К тому же офицеры говорили, что это секретное оружие, которое поможет разбить французов.

— А что мы здесь закапываем? — спросил молодой ратник, вытирая пот со лба.

— Смерть французам, — коротко ответил Черепанов. — Работай.

Тучков ходил от одной группы к другой, указывая места для минирования. Он помнил историю Бородинского сражения досконально — знал, где французские колонны вязли в огне, где залегали, где скапливались перед броском.

— Вот здесь, — сказал он, показывая на лощину между двумя флешами, — здесь они будут перегруппировываться. Три ямы, мины ПМН — противопехотные. Нажимного действия. Как только наступят — взрыв. И пару управляемых фугасов, кил на 50...100.

— Понял, — кивнул Черепанов.

— А здесь, — Тучков повёл дальше, — овраг. Французская пехота попытается обойти флеши с юга. Поставим ТМ-62 — противотранспортные. На случай, если пушки потащат.

— Там грунт мягкий, — заметил сапёр. — Мину нужно заглубить, чтобы не заметили.

— Заглубляй. И провода для управляемости кинь на всякий случай.

На батарее Раевского работали не менее интенсивно.

Старшина Ковалёв, коренастый, с мозолистыми руками, сам брался за лопату, показывая солдатам, как надо копать.

— Не борозду, а яму, — объяснял он. — Квадратную, чтоб мина легла ровно. Сверху — доска, на неё — земля. Чтоб конь копытом не наступил раньше времени.

— А как они взрываются? — спросил один из добровольцев.

— А вот так, — Ковалёв показал на катушку с проводом. — Кабель тянется к нам, к пульту. Как дадим ток — бабахнет.

— Далеко провод?

— Метров на триста. Успеем отойти.

Солдаты работали с утра до вечера, сменяя друг друга. К вечеру первого дня были готовы первые траншеи и заложены первые мины. Никитин объезжал позиции на БТРе, проверял, давал указания.

— Командир, — доложил Черепанов, — на левом фланге сделано. Двадцать мин ПМН, десять ТМ-62, МОНки, и управляемые поставили тоже. Все замаскированы, кабель проложен.

— На правом? — спросил Никитин.

— На правом поменьше — пятнадцать ПМН и пять ТМ-62. Грунт каменистый, тяжело копать.

— Ничего, справитесь. Завтра продолжим.

На второй день подъехал сам Кутузов.

Фельдмаршал был в простом сюртуке, без орденов, опирался на палку. С ним приехали Барклай-де-Толли, Багратион, другие генералы. Все они смотрели на технику пришельцев с удивлением и недоверием.

— Это и есть ваши чудеса, майор? — спросил Кутузов, обходя БТР.

— Часть их, ваша светлость, — ответил Никитин. — Основное — мины. Мы заложили их на подступах к флешам и батарее. Когда французы пойдут в атаку, мы подорвём их дистанционно.

— Подорвём? — переспросил Багратион, хмурясь. — Это как?

— Электричеством, ваше высокопревосходительство, — пояснил Тучков. — Ток по проводам. Нажал кнопку — взрыв.

— Колдовство какое-то, — буркнул Барклай.

— Не колдовство, — усмехнулся Никитин. — Техника.

Кутузов долго смотрел на поле, где копались солдаты. Потом спросил:

— И вы уверены, что это сработает?

— Уверен, ваша светлость. — Никитин показал на карту. — Здесь, в лощине, французы будут скапливаться перед атакой. Мы подорвём мину — и они потеряют сотни людей. Здесь, на склоне кургана, они пойдут в штыковую. Встретим их направленным огнём и осколками. Здесь, в овраге, попытаются обойти. А там — мина мощнейшая.

— А если ваши провода порвут? Ядрами, осколками?

— Для того и два сапёра в резерве, — ответил Никитин. — Если что — проложат новые.

Кутузов кивнул:

— Добро. Действуйте. Я доложу государю.

— Государю? — удивился Никитин. — Он здесь?

— Здесь, — коротко ответил Кутузов. — В свите. Но пока не будем его беспокоить. Сначала — дело.

К вечеру второго дня работы были закончены.

Сержант Черепанов доложил: на левом фланге установлено сорок мин ПМН, пятнадцать ТМ-62 и пятнадцать МОНок. Кабель проложен к командному пункту, замаскирован. Старшина Ковалёв доложил: на батарее Раевского — тридцать ПМН, десять ТМ-62, двадцать МОНок. Пульты управления вынесены в блиндажи, провода проверены.

— Молодцы, — сказал Никитин. — Теперь — отдыхать. Завтра, возможно, начнётся.

— А Шевардинский редут? — спросил Чижов.

— Трогать не будем, — ответил Никитин. — В истории бой там был 24 августа. Не хотим менять ход событий раньше времени. Пусть французы думают, что всё идёт по их плану.

Чижов кивнул, но спросил:

— А если они победят на Шевардине?

— Победят, — сказал Тучков. — Но это их ослабит. Они потратят силы, время, людей. А мы за это время подготовимся.

— Хитро, — усмехнулся адъютант. — По-кутузовски.

— Учитесь, — улыбнулся Никитин.

Ночь прошла спокойно.

Никитин не спал — сидел у костра с Тучковым, Чижовым и Ермиловым. Говорили о том, что будет, если они изменят историю. И о том, что будет, если не изменят.

— В той истории, — говорил Тучков, — Бородино стоило нам сорока тысяч убитыми и ранеными. Французы потеряли тридцать. Мы отступили, сдали Москву. А потом Наполеон замерзал в снегах. Но если мы сократим потери русской армии, если нанесём французам больший урон... Может, не придётся отдавать Москву. Которую, в той истории они разграбили и сожгли.

— А может, и придётся, — возразил Чижов. — Кутузов — умный полководец. Он не станет рисковать армией ради города.

— Это верно, — согласился Никитин. — Но если мы покажем, что можем бить врага без больших потерь, может, и сражение сложится иначе.

— Поживём — увидим, — вздохнул Ермилов.

Они замолчали, глядя на огонь. Где-то вдали слышались голоса французских дозорных — армия Наполеона стояла в нескольких верстах.

Утром 24 августа пришло известие: французы атаковали Шевардинский редут.

Никитин поднялся на курган, откуда было видно поле боя. Вдали дымились разрывы, доносились пушечные залпы.

— Началось, — сказал он. — Тучков, что в истории было дальше?

— Два дня боёв за редут, — ответил тот. — Французы потеряли около четырёх тысяч человек. Русские — примерно столько же. Редут пал, но французы не смогли развить успех.

— Значит, у нас есть ещё два дня.

Никитин спустился к позициям, проверил мины. Всё было на месте. Сапёры ждали команды. Солдаты добровольческого полка сидели в траншеях, готовые в любой момент выйти на помощь.

— Держитесь, — сказал им Никитин. — Скоро ваша работа покажет себя.

Он посмотрел на запад, туда, где шумела французская армия. Завтра или послезавтра начнётся главное сражение. И тогда мины, заложенные под Бородинским полем, скажут своё слово.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге