Князь Московский

Начало...

25 апреля 1891 г.

Российская империя.

Где-то между Санкт-Петербургом и Москвой.

В стакане с остывшим чаем дребезжала серебряная ложечка. Этот звук мурашками распространялся по пальцам, перебегал на предплечья, плечи и холодной изморозью страха окутывал затылок.

Сергей чувствовал, что скоро, буквально вот-вот, всё закончится...

Ощущение дамоклова меча, нависающего над ним, стало почти осязаемым, и удары колёсных пар о стыки рельсов только усиливали это чувство.

Острая боль проткнула висок. Сергей прикрыл глаза, переживая приступ: частая мигрень недавно стала его спутницей, добавляя пряные ощущения в его и так непростую жизнь. Но сейчас он был рад ей...

Открыв глаза, ясно осознал: до Москвы он не доедет. И это отчётливое понимания неминуемой смерти, а другого Сергей и не ждал, неожиданно принесло успокоение его утомившейся душе.

Тихо, облегчённо и даже как-то радостно перекрестившись, прошептал:

«Да будет воля Твоя...»

А тем временем за окном поезда простиралась империя.

Холодная и малоснежная зима этого года уступила место ранней весне, но та, казалось, не решалась проявить себя, придерживала до временя своё тепло, оставляя поля за окном чёрно-серыми и пустыми.

Мелькали невысокие крестьянские избы, торчавшие из земли невыкорчеванными мокрыми пнями. Худые коровы, грязная ребятня, мелкие речушки и просторные болота. Унылый пейзаж разбавлялся серо-зелёными ельниками и голыми березняками. И над всем этим простиралась глубокое синее небо.

Сергей вынул ложечку из стакана. Терпеть не мог дребезжащего звона посуды, да и железные дороги с их лязгом, дымом, суетой и однолинейным движением слишком тяготили его.

Другое дело Море.

Шум прибоя, запах свежести, лёгкий привкус соли на губах. Ощущение стихии и свободы! Но здоровье, послушание семье и долг перед державой не давали возможности часто там бывать.

А теперь это новое назначение снова гнало его туда, где он быть не желал.

Но скоро это закончится...

Сергей никому не рассказывал о своей тревожности, о своём предчувствии беды. Семья бы не поняла, а супруга ещё слишком немка: для неё тоже явилось бы неприятным открытием, что её и так не очень здоровый телом супруг ещё и разумом занемог.

Нет, нет! Он лучше сам справится...

Тяжело поднявшись из-за стола, он поморщился: спина опять ныла. Проклятая спина. Двадцать лет прошло после падения, а боль от травмы так и не уменьшилась...

Он перебрался на кушетку и закрыл глаза.

Может, Элли была права и не следовало спешить, принимать должность так скоро? Не стоило ехать за неделю до Пасхи, когда ещё ничего толком не готово? Тем более и брат особо не гнал.

Но в Петербурге он больше не мог оставаться. Интриги вокруг назначения, шёпотки, просьбы, смущённые вопросы сослуживцев, родня с её лицемерным недоумением...

Саша, когда хотел, умел быть убедительным. А раз Государь сказал: надо — значит, Сергею остаётся только подчиниться.

И вот он мчится в Москву...

Он любил Первопрестольную. В детстве она чудилась ему спящим богатырём, который после ратных подвигов прилёг отдохнуть, прикрылся плащом и крепко заснул. А на могучем теле великана люди выстроили стены, башни, храмы, дворцы, лавки, трущобы. И в детстве Сергей мечтал пробраться в кремлёвские катакомбы и разбудить этого исполина.

Потом понял: не проснётся.

Спит древний воин. Крепко спит. И нет ему дела до мелкой суеты.

Сергей вообще часто уходил в мечты. Друзей-сверстников почти не имел, со старшими братьями не очень ладил, в шумной весёлой толпе родни терялся и замыкался. Верных и тихих друзей находил в церкви: среди горящих свечей, благолепных икон и церковного хора.

Из друзей у него была только матушка. Мамочка. Сердечный друг. Единственный человек, знавший, что Серёженька не гордец и не чудак, а просто любит тишину и одиночество.

А после смерти маменьки место единственного друга заняла Элли.

Его маленькая немка так искренне пыталась стать идеальной русской женой. Она так трепетно хранила каждую мелочь и каждое воспоминание. Как-то раз он сочинил ей стихи, но, попробовав их прочитать, понял, что получилась глупость, смял листок и бросил его в холодный камин.

А позже застал её за переписыванием этого стихотворения в свой альбом, и на свой вопрос, мол, зачем, это же глупость, услышал:

«Потому что это частичка тебя».

Мысль о супруге согрела. Отчётливо вспомнился лёгкий аромат её тела, тонкие пальцы, внимательный взгляд, трогательная нежность и решимость стать самой лучшей для него.

Поезд качнуло.

Боль прострелила поясницу так резко, что Сергей сжал зубы до скрипа. Тёплое воспоминание рассыпалось, оставив только серость за окном и тянущую боль.

«Только бы с ней всё было хорошо... Господи, только её сбереги, прошу Тебя! Я грешен, но она же святая! Она-то точно ни в чём не виновата!..»

Сергей шептал сухими губами молитву, стараясь спрятать за мольбой свою вину за то, что не смог отговорить супругу сейчас ехать с ним в Москву. Они даже немного поссорились из-за этого, чего раньше никогда не бывало в их семье. Хотя в их семье много чего отсутствовало...

Капля влаги скатилась по виску.

Тихий стук в дверь купе прервал мольбу.

— Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович, может, что нужно?

— Нет, Гаврила... Хотя постой. Поди сюда, помоги подняться.

Гаврила Гаврилыч, открыв дверь, быстро и аккуратно подошёл к кушетке и, просунув одну руку Сергею под плечи, а вторую протянув так, чтобы тот мог за неё взяться, помог господину сесть на кушетку, а потом и встать на ноги.

***

Гаврила был из гренадёров. Высокий, сильный, с простецким рязанским лицом, с умными и плутоватыми глубоко посаженными глазами, и с густой пшеничной шевелюрой.

Они встретились в 1878 году под Плевной после победного штурма. Ставку переносили ближе к городу, и Сергей с братьями прибыл туда же. Старый денщик Сергея заболел тифом, а новый ему не нравился. Травма спины уже тогда сильно донимала молодого великого князя, и когда очередной приступ скрутил Сергея и он, пошатнувшись, стал буквально выпадать из седла, его подхватили сильные и заботливые руки незнамо откуда взявшегося гренадёра.

Так они и познакомились. А позже, когда Сергей узнал имя своего спасителя, то настоял, чтобы денщиком у него стал именно он — Гаврилин Гаврила Гаврилыч.

***

Укрепившись на ногах, Сергей, не глядя на слугу, спросил:

— Сколько до Бологого ещё, не знаешь?

— Часа два ещё, Ваше Императорское Высочество.

Сергей подошёл к окну. Пейзаж за окном не изменился: те же поля, избы, перелески, чёрные полосы талой грязи. Всё сливалось в один бесконечный серый путь.

— Благодарю, Гаврила. Иди пока.

Камердинер неглубоко поклонился и ушёл, а Сергей взял старенькую Псалтырь, подарок покойной матушки. Раскрыв её на семнадцатой кафизме и, не глядя в текст, он стал вдумчиво проговаривать давно заученные слова:

«Блажени непорочнии в путь, ходящии в законе Господни...»

Эта песнь всегда была созвучна его душе. Он знал слова почти наизусть и всё же сегодня не мог за них ухватиться.

Сейчас молитва не шла.

Мысли метались, возвращаясь то к Элли, то к брату, то к Москве, то к тому тяжёлому разговору перед отъездом.

Он отринул от себя преследующее его предчувствие, но печаль о несделанном нет-нет, да и всплывала в его мыслях.

Он мечтал, что в старости уйдёт в монастырь. Даже место присмотрел в Иерусалиме: выкупил и отремонтировал старое поместье, отдав его пока под странноприимный дом. Но, когда рассказал об этом жене, Элли поразилась: как можно добровольно жить в пустыне, среди арабов и наглых англичан?

Тогда он ничего не стал объяснять. Потом Елизавета покрестилась, началась суета с назначением, и они почти не виделись. А перед отъездом вышла ссора.

Дочитав кафизму и помянув на третью славу почивших родных, Сергей с трудом стянул надоевший корсет и, перекрестившись, лёг на кушетку.

Стучали колёса поезда, иногда раздавался гудок паровоза, хлопали дверцы соседних купе. Великий князь смежил веки и спокойно улыбнулся.

Это было последнее, что совершил на этом свете Сергей Александрович Романов, пятый сын императора Александра Второго.

16-й день цветения 3424 года от закладки Светлого Дворца.

Сарматское Предгорье.

Где-то глубоко под землёй...

Тёмные, почти чёрные капли крови падали с моих пальцев на постамент круга возрождения, оставляя после себя лужицы жидкой тьмы.

«Кап, кап, кап...»

Обожаю этот звук, он моя песнь, моя симфония! Я узнаю его среди любого шума: среди капель воды, падающих с потолка пещеры, среди скрипа камней и шёпота сквозняков.

За пять сотен ритуалов, проведённых с жертвами и без, я стал настоящим гурманом, улавливающим в этой мелодии тончайшие ноты несоответствия и диссонанса.

Не подумайте ничего такого! Мне всегда претила излишняя жестокость, но наука требует жертв! И я никогда не творил убийства ради удовлетворения своей похоти или ради пошлого удовольствия (хоть в этом меня постоянно обвиняют). Но красота ритуала меня всегда завораживала и приводила в восхищение! Чёткие линии, строжайший расчёт и контролируемое буйство энергии...

А теперь ещё и эти, как они себя называют, Светлые Маги! Вы только вдумайтесь: Светлые Маги?!

Какая пошлость! Магия всегда одного цвета, есть только дополнительные эманации, которые придают ей окраску. И избавиться от этих эманаций проще простого. Особенно, если прочесть мои труды.

Составив три энциклопедии по правильному извлечению жизненной праны и магической составляющей из разумных, я был очень неприятно удивлён, когда моя родная академия сначала с благодарностью приняла мой труд, а потом меня же объявила врагом всего живого! Хотя я вёл свои исследования на дотации, кстати, очень скудные, самой альма-матер.

Конечно же, мне приходилось переступать через многие законы и моральные устои, но как по-другому двигать науку?! Ведь мир стареет, и магия уходит, а уподобляться оркам и гномам, которые развивают свою грубую и грязную машинерию, отравляющую своим вонючим дымом воздух и эфир...

Нет!

Я не собираюсь терпеть такое развитие мира. Пусть меня будут проклинать очевидцы и современники моих деяний, но меня поймут потомки. Единственное, чего мне всегда не хватало, так это времени: моё тело угасает, и разум стареет.

И чтобы выполнить свою миссию, я и сочинил этот ритуал.

Ритуал обновления жизни, ритуал омоложения — мой любимый ритуал; он как моя симфония мира или, если угодно, симфония смерти: вечный круговорот увядания и возрождения, вечного баланса между временем и вечностью. Я провожу его каждые восемьдесят лет. Хороший срок: тело ещё молодо и полно сил, и имеется некоторый запас времени, если что-то пойдёт не так.

Три раза проводил своё восстановление и каждый раз не нарадуюсь своему гению!

Единственное, что меня постоянно огорчало, — это дороговизна накопителей маны. К моему сожалению, после завершения ритуала они разрушаются бесповоротно...

А эти надменные снобы из Совета Магов не понимают, что Наука не может стоять на месте. Оковы законов и рамки морали, в которые они пытаются заключить её, просто не в состоянии удержать прогресс! И если я пользуюсь её плодами, значит, я на верном пути!

Да, мне пришлось принести в жертву много разумных, чтобы продлить свою молодость, но это всё ради науки!

Быть может, если бы я поделился этим ритуалом со снобами из Совета Академии, меня не стали бы травить и посылать за мной наёмные отряды. Но эти глупцы слишком многого желают! Они и так получили мои труды почти бесплатно...

Что мне те гроши, что кинули они мне высокомерно! Их не хватает даже на наложниц! Сами же пребывают в роскоши, сидя в своих дворцах, а научную работу забросили. Лечат аристократические геморрои и отбеливают анусы любовницам императора — вот и вся их деятельность. Ещё иногда преподают на своих кафедрах. И то это происходит только после того, как студиозусы в очередной раз разнесут половину академ-городка, хе-хе...

Торг с ними, я их всех переживу. И вот тогда, во главе со мной, расцветёт магическая наука!

Размышляя подобным образом, я наносил ритуальным ножом заключительные знаки на тела жертв, разложенных в строгом порядке по периметру ритуального круга.

В огромном зале звучали только мои шаги, треск разрезаемой плоти и звук капающей крови. Ничего лишнего. Идеальная гармония.

Запалив ритуальную лампаду и скинув с себя мантию в угол, я встал в центр октагона, полностью нагой, оставив на шее только пару важных артефактов, что висели на простых кожаных шнурках.

Стройный всплеск энергии, негромкий речитатив...

Магическая сила отзывалась прекрасно и гармонично. Вот подключились накопители, тихо вспыхнули красным светом рунические узоры на телах жертв. Ритуал вступил в первую фазу, стал сам себя поддерживать, и вся пещера наполнилась тихим потусторонним гулом.

В этот момент, когда торжественная симфония магической науки заполнила пространство, внезапно раздался посторонний звук. Подняв взгляд к своду пещеры и прислушавшись, я понял, что кто-то стремительно спускается ко мне, грохоча сапогами по лестнице, ведущей из верхних помещений. Дверь в заклинательный зал с оглушительным грохотом распахнулась, и из неё появился мой нерасторопный слуга.

Я подобрал его ещё маленьким орчонком. В одном из своих путешествий моя охрана вырезала стойбище его единоплеменников, а он спрятался в канаве и поэтому выжил. Мне тогда показалось интересным, получится ли из него вырастить грамотного и умного слугу, но, как показало время, грамоте обучить можно, а вот добавить интеллекта в эту тупую голову — нет. Давно бы пустил его на подпитку какого-нибудь ритуала, но привык к нему как-то, да и в некоторых вопросах он незаменим.

Предан, опять же, м-да.

— Господи-ин, бяда-а-а! Бежать надо-о-о! Напали на нас, они уже в башне! — пропищал с ходу мой слуга.

Я поморщился:

«Сейчас ещё и в круг наступит, мерзкое отродье».

И точно, наступил. И тут же упал навзничь, раскинув по сторонам лапы.

Я даже бровью не повёл. Без сомнения, этот дурень помер. Собственно, любой, кто наступил на рунный круг или просто коснулся его во время активной фазы, тут же становится дополнительной подпиткой этого круга. Правила безопасности надо знать!

В этот момент зал был освещён только мерцанием рун и тусклым светом лампады, и я не сразу заметил оперение арбалетного болта, торчащее из спины слуги.

«Скорее всего, ещё магически усиленный, раз пробил через все защиты, что я навешал на этого болвана. Надо было дверь запереть за собой...», — мелькнула у меня запоздалая мысль.

И только через несколько секунд ко мне пришло понимание, что эта бестолочь принесла мне в ритуал какую-то зачарованную дрянь в виде подарка в спине!

Но было уже поздно.

Огромная и невидимая тяжесть навалилась на меня, и я, упав на колени, старательно пытался своей волей удержать рассинхронизацию потоков энергии. Не получалось!

Вся магия, собираемая мною десяток лет в накопители, начала пульсировать и хаотично биться в диссонансе с общей схемой ритуала.

«Рванёт, точно рванёт. И останется вместо башни хо-о-о-роший такой кратер», — прозвучал у меня в голове холодный голос.

Осознание необратимого подстегнуло меня решиться на «последний шанс». Так называется амулет-пробойник, или амулет вселения. Препоганая штука, если честно: может перетащить душу носителя в любое подходящее тело, находящееся в радиусе десяти лиг.

В любое!

Ты мог попасть в тело младенца, старика, калеки, орка или гоблина!

Присутствовало только одно обязательное условие: у нового тела должна быть искра магии. И само собой, душа владельца служит кормом для твоей души, а если реципиент сильнее, то может, и наоборот. В общем, риск серьёзный, но всё же это шанс на выживание.

Биение пульса ритуала нарастало, и страх разлететься на кровавую взвесь перевесил все риски использования амулета. И, бросив управляющие нити ритуала, я схватился обеими руками за амулет, висящий у меня на шее, посылая в него код активации. И с запозданием подумал, что энергии-то будет многовато, и унести меня может дальше, чем на десять лиг, гораздо дальше.

Сознание затопила боль; меня скрутило, сжало в комок и вытолкнуло из этой реальности.

Глава первая

— Но все-таки, представьте себе, что вы бог... Будах засмеялся. — Если бы я мог представить себя богом, я бы стал им! — Ну а если бы вы имели возможность посоветовать богу?

"Трудно быть Богом" А.Б. Стругацкие

25 апреля 1891 г.

Российская империя.

Станция железной дороги Бологое. Императорский поезд, вагоны императорской семьи.

Сознание возвращалось медленно, мучительно…

Усилием воли стал воздвигать ментальный щит. Сейчас меня должен почувствовать хозяин этого тела, в которое я был перенесён пробойником…

И с ужасом осознал, что магии нет. Совсем нет. Только пугающая, всепоглощающая пустота и какой-то фоновый энергетический шум…

Тоска, холодная и тяжёлая, стала накатывать волной, грозя захлестнуть паникой и отчаянием. Отстранился от неё с огромным трудом. Внутренне «осмотрелся». Рядом крошечная искорка магического таланта прежнего хозяина, теплившаяся где-то в глубине души — жалкий огонёк в бездонной ледяной тьме этого мира.

«Ладно, сначала надо избавиться от соседа, а после займёмся обстановкой», — размышлял я, приступая к поглощению чужой души. Она была слаба и испугана, почти не трепыхалась, только молилась какому-то безымянному богу.

Разорвал её на части и поглотил, выпустив только основу – пусть летит на перерождение, мне она бесполезна. Всё же я не демон.

А новое тело было почти идеально! Брат императора, молод, не калека. Правда, со здоровьем некоторые проблемы, но это мы легко поправим. Если, конечно, найдём для этого энергию…

И когда я полностью слился с ментальным телом этого Сергея, понял, что меня закинуло слишком далеко. Куда-то на периферию миров, в отсталый и не магический мир.

Здесь есть только одна раса разумных — хумансы, или люди, как они сами себя называют. Самые ленивые и бесполезные, на мой взгляд, разумные. Но плодовитые — этого не отнять...

От души реципиента мне досталось немного праны, искра магического дара, его память и его надежды.

Знания и воспоминания хлынули в меня, и я лихорадочно перебирал их, пытаясь выяснить лишь одно: где магические источники?! Где узлы силы?! Где священные источники?!

Но нет!.. Нет!.. Ни одного стоящего упоминания! А то, что есть, кажется придумками суеверных людишек.

В этом мире нет магии! Совсем нет, только слухи о ней. И венчает всё это безобразие монотеистическая вера в Творца! А-а-а, дырка Торга! Где мне теперь брать ману?!

Моего слуха стали касаться разные звуки; они складывались в слова, слова — в фразы, у фраз начал стал появляться смысл...

— Ваше Императорское Высочество, что с вами?! Сергей Александрович, вам плохо? Позвать доктора? Он не просыпается! Доктора, срочно позовите доктора! — раздались крики, и послышался топот ног.

Что-то гадостно воняющее сунули под нос, и я решил взглянуть на незнакомый мир своими новыми глазами. С трудом подняв веки, попытался оглядеться. Вокруг толпились какие-то хумансы; они что-то спрашивали и теребили меня вопросами.

«…Наверное, их надо называть людьми, ведь я тоже теперь принадлежу этой расе», — промелькнула у меня грустная мысль.

Кто-то из окружающих меня существ казался знакомым по памяти прежнего хозяина тела, кого-то я не узнавал. Голоса сливались в какой-то непонятный и раздражающий гул. У меня пытались что-то узнать, и я, решив, что достаточно показал свою сознательность, провалился обратно во внутренний мир.

«Будем подводить итоги, — мысленно проговорил я. — Реципиент мне достался отличный, память я его почти усвоил, но осталась куча вопросов и проблем. Первый и самый главный: где брать магию? Богов нет, магический фон на нуле, везде развивают эти проклятые механизмы!

Второй вопрос: будут ли работать ритуалы? И где их проводить, если мест выходов природной силы нет или они неизвестны?

И третий вопрос: что делать с поручением царственного брата, который назначил Сергея править огромным, почти миллионным городом со странным названием «Москва»?

И для чего мне эта должность?! Я бежал от подобных проблем, когда меня пытались поставить ректором родной академии!

В конце концов, я всё же учёный, а не управленец!

И последний, но не менее важный вопрос. Даже не столько вопрос, сколько проблема: я никогда не любил человеческих женщин, они слишком быстро стареют! Только привык, только наладил жизнь в гареме, проходит каких-то тридцать лет — и они старухи! А пока тебя не было, они расплодились, совратив охрану и обслугу! Ещё тебя же и виноватым выставляют: «Слишком длинные у тебя, господин, эксперименты»! Выгнал всех тогда в Торгов зад!

Ну, конечно, только тех, кто живой остался после моей вспышки гнева...

А теперь я женат уже семь лет на какой-то принцессе, и у нас нет потомства. Слухи уже поползли о моём мужеложстве! И главный «подарок» нового тела: детская травма, падение с лошади и полная эректильная дисфункция. И вот с такой абсолютно неизлечимой для этого мира травмой он берёт и женится...

Сумасшествие какое-то!..

Вот надо было этим уродам нападать на мою башню?!»

Тем временем в поезде набирала обороты тихая паника. Утром не смогли разбудить Его Императорское Высочество Сергея Александровича, а когда всё же удалось это сделать, он поводил ничего не понимающим взглядом по лицам окружающих, не узнал свою супругу и опять провалился в забытьё. И это при отсутствии жара или других проявлений недуга. Он спал и не хотел пробуждаться.

«Ладно, надо приходить в себя. Версию болезни буду вырабатывать по обстановке, придётся всех мистифицировать, благо о магии они ничего не знают, а дальше — по ситуации», — думал я и, тихонечко приоткрыв глаза, подал голос:

— Воды...

Тут же моих губ коснулся носик поильника, и в рот потекла живительная влага. Сквозь чуть разомкнутые веки я лицезрел тонкие и ухоженные пальчики с ровными красивыми ногтями.

Раскрыв глаза, увидел супругу реципиента, то бишь теперь уже мою. Видимо, она всё это время сидела у моей кровати.

Образ её был мне одновременно и знаком, и чужд. Её большие серо-голубые глаза смотрели на меня с беспокойством, и в них присутствовала какая-то нежная, затаённая грусть. Лицо тонкое, нежно очерченное, дышало особой, почти неземной гармонией, спокойствием и умиротворением. Губы мягкие, женственные, желанные, кончики их чуть опущены, видимо, не привыкшие к радостным улыбкам... Мне отчего-то очень сильно захотелось к ним прикоснуться своими губами...

— Schatz, wie fühlst du dich? (Дорогой, как ты себя чувствуешь?) — услышал я красивый бархатистый голос, чуть с хрипотцой и явным волнением.

— Gut, Liebling, aber lass uns Russisch sprechen (Хорошо, дорогая, но давай всё же говорить по-русски), — ответил я с трудом.

Языки этого мира уже усвоились, но тем не менее в сознание окутал некий туман, и ответные слова подбирались с некоторым напряжением. А ещё, рассматривая теперь уже мою жену, я с удовлетворением понимал, что она мне приятна, и это мои собственные чувства.

— Где мы? Я не ощущаю движения поезда.

— Ты лежал, и тебя не могли разбудить врачи, а Герман Германович телеграфировал в Санкт-Петербург, и там сказали чуть обождать, а я просила...

Она ещё что-то говорила, а я смотрел на неё, вглядывался в её лучистые глаза и чувствовал, что губы у меня непроизвольно растягиваются в улыбке.

— И чему вы улыбаетесь, Ваше Высочество?! — с лёгким возмущением произнесла она, но тут же тоже чуть смущённо улыбнулась, как бы извиняясь за свою укоризну.

Я хотел как-нибудь пошутить, но со стороны выхода из купе раздался звук приближающихся шагов. Дверь распахнулась, и сразу стало тесно. В небольшое помещение буквально ввалилось человек десять.

Пока расспрашивали, пока мерили пульс, заглядывали в рот и сыпали десятками вопросов, я лежал и думал, что пора разгонять этих придворных лизоблюдов.

В прошлой жизни мне пришлось проходить практику во дворце Светлого Дома, и вот тогда я натерпелся от дворцовых жителей всяких разных подлостей...

— Хватит! — тихо и твёрдо произнёс я. — Если поезд готов, отправляемся. Герман Германович, распорядитесь. Из-за моей слабости мы выбиваемся из графика. Господа, прошу меня оставить и пройти к своим купе. Нас ждут в Москве! — с недовольством в голосе поторопил я этот многоголосый хор выйти и разойтись по своим местам.

— Елизавета Фёдоровна, надеюсь вас увидеть на обеде, — обратился я к, пожалуй, уже моей супруге, при этом пытаясь поймать её взгляд.

Но, видимо, она была смущена моим строгим тоном и смотрела куда угодно, только не на меня.

Все вышли, а я, оставшись один, с трудом принял сидячие положение — спина затекла и ныла. И, переждав лёгкое головокружение, встал, и на плохо гнущихся ногах отправился в уборную, что примыкала к моему купе...

Мысли метались, перескакивая с одного образа на другой, создавая в голове сумятицу и калейдоскоп воспоминаний. Мне всё здесь было знакомо и привычно, но при этом странно и непонятно.

Стараясь не думать и не размышлять, ментально выпихивал вперёд память тела своего реципиента, желая «усвоить» его рефлексы и поведение, дабы не зародить у окружающих подозрения о моём душевном здоровье.

В уборной, сотворив известные дела и убрав излишнюю напряжённость из организма, помыв руки, стал рассматривать своё новое лицо, отражавшееся в зеркале над раковиной. Оттуда на меня взирал аристократ.

Утончённое, но при этом мужественное лицо. Густые светло-русые волосы над высоким лбом, мохнатые брови, глубоко посаженные выразительные серо-стальные глаза, острые скулы и красивый прямой нос с нервными ноздрями, небольшая, но густая щёточка усов над поджатыми, как бы в лёгкой брезгливости, сухими губами. И всё это обрамляла аккуратно подстриженная окладистая бородка. Также мой реципиент был высок, почти шесть с половиной футов. Широкоплеч, но при этом изрядно худ, что, собственно, и понятно — с его-то болезненностью...

Если подытожить все мои впечатления, не могу не признать, что мне досталось удачное вместилище. Да, есть проблемы со здоровьем, окружением и магией. Но! Могло быть гораздо, гораздо хуже...

Вернувшись в купе, начал выполнять упражнения на гибкость, дабы проверить, как это тело приняло нового владельца. В общем-то, всё на удивление хорошо: тело стройное и достаточно гибкое. Некоторая слабость в мышцах, конечно, присутствовала, но это вполне нормально для столь знатной особы. Чувствовалась застарелая травма спины, но пока я ясно не определил, к каким нарушениям в организме она привела и как это исправить. Так что я мягко выполнял упражнения и одновременно пытался более чётко выстроить для себя картину этого мира.

Мне предстояло прожить неизвестно сколько в этом теле, а положение при императорском дворе стоило пока сохранить. Хотя опять-таки непонятно, зачем мне это нужно: интриги там иногда бывают гораздо смертельнее, чем яд или кинжал.

За гимнастикой и застал меня мой камердинер.

— Ваше Императорское... э-э... — начал мямлить он, наблюдая за моими попытками встать в поперечный шпагат.

— Что?! — недовольно рявкнул я на этого невежу.

"Распустились тут..." — ругнулся я про себя.

— Обратно в армию тебя отправлю, если ещё раз без стука дверь откроешь! — зашипел я на него, поднимаясь с пола.

— Как скажете, Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович! — по-солдафонски гаркнул он, вытянувшись во фрунт и выпучив глаза, в которых явно плескались недоумение и обида, а ещё от него несло потом и лёгким перегаром.

Мне решительно не хотелось реагировать на этого дурака, тем более он был личным слугой Сергея. Тяжело поднимаясь с пола вагона, я покряхтывал и охал. Увидев такую картину, камердинер дёрнулся, было, мне помогать, но, напоровшись на мой взгляд, застыл, а на его чуть одутловатом лице отчётливо проступили капли пота.

— Что ты хотел, братец? — уже более мягким тоном спросил я у слуги, приняв вертикальное положение и повернувшись к этой потной статуе.

— Обед накрыт, Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович, — браво и вместе с тем чуть смущённо проговорил он.

— Елизавету Фёдоровну оповестили?

— Конечно-с, Ваше...

— Всё, иди, — перебил я его, — буду через пятнадцать минут.

И, не дожидаясь ответа, отвернулся от него.

Как я ни старался себя ободрять, но тёмные мысли закручивались в голове, превращаясь в тихую панику, заставляя меня постоянно искать отклик магии... Но отклика не было...

Постаравшись отринуть негативные думы и, выдвинув «вперёд» память Сергея, я принялся облачаться в положенную по случаю обеда одежду: белую сорочку, лёгкий пиджак, брюки и мягкие туфли. Всё вокруг казалось одновременно знакомым и чужим, будто я пребывал в полусне.

Обстановка купе проста и незамысловата: тёмное дерево без вычурных элементов, ткани с серебряной вышивкой на стенах, массивные бронзовые светильники, простая кожаная обивка на сиденьях. В общем, обстановка добротная, но не богатая.

«А это ведь императорский поезд. Как же всё это грубо и неэстетично... — думал я, натягивая неудобные туфли. — Надо как-то налаживать быт до привычных условий, ведь самых элементарных вещей не хватает...»

Больше всего вызывало оторопь нижнее бельё: какие-то ужасные панталоны на завязках, носки на подвязках и нижняя рубашка с какими-то рюшечками. Рунной вышивки нет, а какая есть, очень грубая и незамысловатая. Обувь из кожи и с кожаной же подошвой. В какой-то момент облачения поймал себя на том, что пытаюсь активировать узоры на одежде, и это мне, конечно, не удаётся!

«Нет, я, разумеется, понимаю, что магии здесь нет, но комфорт — это очень важно! Первостепенно! Как заниматься важным и нужным, если приходится думать об элементарных удобствах?!»

Снаружи раздался паровозный гудок, и под звук лязгающих вагонов поезд наконец-то тронулся. В воздухе ясно запахло угольным дымом.

«Будь проклята вся эта машинерия! И так никакого комфорта, да ещё и эти Торговы машины! Наделали себе чайников на колёсах и радуются!» — ворчал и ругался я мысленно.

Паника и страх опять стали брать надо мной верх, но, чуть сосредоточившись, я постарался не обращать на это внимания. Хотя ощущение гулкой пустоты в магическом источнике неимоверно пугало. И очень хорошо, что первое время после переселения доминируют рефлексы реципиента! А то даже не знаю, что делал бы...

Вагоны покачивались, и передвигаться по ним было ещё тем удовольствием. На интерьер я особого внимания не обращал, так как тело, даже после лёгкой растяжки, всё ещё ощущалось деревянным и чужим.

В столовой поезда стоял тихий гул от голосов и перезвона столовых приборов. Поезд потряхивало на стыках рельсов, и хрустальные бокалы на столе мелодично позвякивали. Когда я вошёл, все встали в приветствии, Елизавета Фёдоровна с фрейлинами сделали книксен. Было тесновато и бедновато для царского поезда-то, и этот внутренний диссонанс позволял мне лучше себя контролировать.

На великокняжескую трапезу прибыли все теперь уже мои сопровождающие, так сказать, мой двор. Управляющим этим сборищем был назначен граф Стенбок Герман Германович, а моих адъютантов представлял сейчас только граф Шувалов Павел Павлович; остальные четверо застряли на старых местах службы — сдавали дела и вверенное имущество. Также на трапезе присутствовала графиня Шувалова Александра Илларионовна, супруга моего адъютанта, и фрейлины Елизаветы Фёдоровны: Екатерина Николаевна Струкова и княжна Мария Петровна Трубецкая. И, конечно же, Николай Андреевич Форбрихер, мой врач-целитель, который давал мне нюхательную соль и зачем-то заглядывал мне в рот.

Постаравшись расслабиться, проговорил:

— Довольно церемоний, давайте отобедаем, — и прошёл к своему месту за накрытым столом.

Беседа за самой трапезой не велась — не было принято, да оно и понятно: как можно кушать и разговаривать? На столе стояло много разных рыбных блюд и паштетов, какие-то салатики и заливные, подавали горячий и лёгкий суп. Ел я с удовольствием, пробуя и сравнивая свои новые и прошлые вкусовые ощущения.

«Ну что ж, присутствуют и в этом мире маленькие удовольствия, но с разнообразием надо что-то делать, м-да», — думалось мне во время трапезы.

Собравшиеся поглядывали на меня с некоторым любопытством: Сергей Александрович до этого явно не отличался аппетитом.

А я пытался поймать взгляд Елизаветы Фёдоровны, но она скромно кушала и лишь изредка стреляла глазами в мою сторону.

«Ладно, хватит наедаться, а то не поймут. Не смогли разбудить, потом двенадцать часов спал. Вскочил и, как ни в чём не бывало, пошёл обедать», — поразмыслив таким образом, я отложил приборы и принялся рассматривать пейзажи за окном поезда.

Подали чай, и я решил, что пора удовлетворить любопытство «ближних» и ответить на витающий в воздухе, но так и не озвученный вопрос.

— Павел Павлович, расскажите, какие слухи пошли из-за моей летаргии, — обратился я к графу Шувалову, которого мой реципиент с трудом сманил за собой в Москву. — Ведь вы всё слышите! — сказал и одобрительно улыбнулся ему.

Присутствующие внимательно, но аккуратно приготовились слушать графа, а тот засмущался и начал суетливо и чуть раздражённо вытирать салфеткой губы.

Шувалов слыл умным и наблюдательным, и чуть инфантильным человеком; подчас его можно обвинить в критиканстве, но свои принципы он применял и к себе, что выливалось порой в анекдотические ситуации. Так что при Большом дворе он слыл чудаком и не очень удобным собеседником.

— Ну что вы, Сергей Александрович, какие могут быть слухи в поезде? — попытался он набить себе цену, но, взглянув на меня, стушевался и всё же принялся отвечать вопрос. — Многим, особенно обслуге, показалось, что, когда вы после нюхательной соли открыли глаза, они у вас светились. И мне кажется, стоит уделить особое внимание вашему камердинеру: он любит распускать сплетни, — быстро закончил граф, поглядывая на моего слугу с некоторым укором.

Моё окружение принялось тут же рассматривать последнего. И тот явно был этому не рад — пытался слиться с интерьером, делая вид, что он абсолютно ни при чём, но красное лицо с капельками пота на лбу выдавало его с головой.

Меня позабавил совет графа, да и вид у лакея был красноречив. Пытаясь добавить каплю юмора этой ситуации, и с улыбкой обратившись к Гавриле, произнёс чуть шутливым тоном:

— Что же ты, братец, такие слухи неполные обо мне распускаешь? У меня же наверняка и нимб над головой был? Обычно я его перед сном-то и не снимаю...

Шутка вышла на грани приличия, но обществу понравилась. Мужчины рассмеялись, фрейлины захихикали, а вот на лице моей супруги появилась лишь смущённая улыбка. Её глаза цвета предрассветного неба смотрели на меня с явным недоумением и беспокойством. И, взглянув в них, я понял, что пора принимать серьёзный вид и озвучить свою версию событий.

— Ну, открою вам правду. Мне было видение о будущем нашей державы, и не знаю, кем или чем оно ниспослано, да и видение ли это. Может, это был просто глубокий сон, навеянный переживаниями. Но поделится им я не могу, так как оно касается только меня и моего брата, Александра Александровича.

В вагоне воцарилась тишина, все ошарашенно молчали. Такого рода признания не были приняты в светском обществе. Такие слова казались сродни «кликушеству». Но как мне по-другому объяснить, что со мной произошло, я пока не понимал.

Присутствующие недоумённо и чуть смущённо переглядывались, бросая при этом на меня неоднозначные взгляды.

Мне и самому была неприятна такая ситуация, и требовалось перевести разговор с себя на что-то другое. Для этого я обратился к управляющему моим Двором:

— Герман Германович, как скоро мы прибудем на Николаевский вокзал?

— Если Богу будет угодно, через десять часов. И к восьми после полудня должны быть на месте. Мы, как отъезжали, я сразу телеграфировал князю Долгорукому, Владимиру Андреевичу, — проговорил высоким голосом мой распорядитель.

«Бывший губернатор, наверное, в бешенстве: мало того, что сняли с поста, так ещё и пришлось почти сутки на вокзале проторчать», — думал я, двигаясь к себе в купе.

Единственное, что меня тревожило всё это время, это то, как без лишнего шума остаться наедине с Елизаветой Фёдоровной. Мне хотелось с ней объясниться, да и просто требовалось её видеть...

Я поймал себя на абсолютно мне несвойственных мыслях и чувствах.

«А вот и неучтённый фактор "пробойника": на моё сознание накладывается память нового тела и несвойственные мне рефлексии. Что мне эта женщина? Я прожил в десяток раз больше, чем она живёт, моргну — и её не будет... Но чем-то она меня зацепила, да... Или это память реципиента так на меня влияет? Надо срочно в этом разбираться».

Вернувшись после трапезы в своё купе, я лёг на кушетку и под стук колёс задремал, а моя душа продолжила усваивать память и тело Сергея Александровича Романова.

Глава вторая

25 апреля 1891г. Российская Империя.

Москва. Николаевский вокзал.

На вокзал мы прибыли шумно и дымно. Паровоз окутывал перрон клубами пара, создавая вокруг себя сюрреалистичную картину, состоящую из облаков белёсого дыма и толп встречающих.

Пение гимна, шум паровозных свистков, звон вагонных сцепок, и всё это под аккомпанемент оркестра неслось над перроном, создавая какофонию энтузиазма и сумятицы, увеличивая моё раздражение и неуверенность. Я был в шоке! Даже не так. Я был ошарашен и оглушён! Конечно, память Сергея мною изучена и, можно сказать, что большей частью усвоена, но всё равно такого не ожидал. Точно не такой бури людских эмоций…

Когда мы с супругой сошли с поезда, нас встречало сборище местных церковнослужителей, которые тут же начали совать в лицо большой золотой крест. Я, конечно же, знал, что надо делать и как поступать, но некое опасение все же присутствовало...

Перекрестившись и приложившись к кресту в руках церковнослужителей, почувствовал некоторое томление в груди.

Магия! Тонкий и еле слышный отголосок магии! Мой источник чуть наполнился ею! Совсем чуть-чуть, буквально на каплю, но главное, она есть, и она рядом! На миг я застыл у креста, очнулся только когда меня супруга дёрнула за рукав мундира. Ещё раз размашисто перекрестившись, двинулся дальше — требовалось соблюдать этикет мероприятия, так что я отложил на время свои волнения и продолжил принимать приветствие от местных глав города.

Первым шёл генерал от артиллерии Апостол Спиридонович Костанда, исполняющий на сей момент обязанности генерал-губернатора Москвы, седовласый и монументальный вояка, что своими богатырскими объёмами представительно возвышался над остальными встречающими. Хотя его почти полностью белая шевелюра и изрезанное глубокими морщинами лицо давало понять, что старость глубоко запустила в него свои костлявые пальцы, но в этом многое повидавшем на своём веку ветеране ещё чувствовалась некая внутренняя сила.

Рядом стоял его адъютант, что подал мне хлеб и соль, а второй держал на подносе две маленькие рюмочки водки. И мы с Элли по традиции отщипнули от мягкого каравая по кусочку и, макнув его в солонку, закусили им тут же выпитую нами водку. Я даже вкуса напитка не понял, а вот супруга чуть поморщилась, и, пожав руку Костанды, выслушав его приветственные протокольные слова, мы пошли дальше вдоль строя встречающих.

Следующим был Владимир Андреевич князь Долгорукий, что являлся прошлым генерал-губернатором. Он правил Москвой долгих двадцать шесть лет, и отставка сильно ударила по нему. На его лице была натянута благостная улыбка, и он произносил какую-то восторженную речь, но я особо не вслушивался. Мне сильно бросился в глаза его возраст, а ещё память услужливо подсказала, что именно его родственница причинила немало боли маме реципиента, когда стала сожительницей отца. Но мне было сейчас не до воспоминаний, и я постарался отгородиться от лишних мыслей.

Встречать нас прибыло много первых лиц города, и со всеми надо было поздороваться и каждому из представителей города пожать руку, и для меня они слились в один нескончаемый поток личностей, имена которых я даже и не старался запоминать.

Наконец, эта церемония подошла к концу, и мы двинулись к экипажам. Мне что-то говорили и спрашивали, я кивал и молчал. Елизавета Фёдоровна шла со мной и скромно улыбалась присутствующим.

Оглушённый шумной встречей, чувством радости и надеждой на получение столь желанной мною магии, двигаясь сквозь толпу приветствующих нас людей, я пытался сконцентрироваться на поиске так нужной мне силы.

Уже сидя в экипаже, почувствовал, как мои пальцы были сжаты тонкими пальчиками Елизаветы Фёдоровны. И, подняв на неё глаза, увидел её ободряющую улыбку.

«Вот что не так? В поезде она меня избегала, а сейчас мне улыбается?» — улыбнувшись в ответ, попробовал ментально задать ей этот же вопрос, но, конечно, это у меня это не получилось. А тем временем наш экипаж двинулся в сторону Московского Кремля.

Улица была замощена крупными камнями, и нас достаточно сильно трясло в коляске, что никак не добавляло мне хорошего настроения, а вот находящаяся рядом со мной супруга была спокойна и с благодушием разглядывала окружающие дома и людей, выстроившихся на обочинах дороги по пути всего нашего следования.

Полицейские почему-то стояли к нам лицом, видимо, это от нас они должны были защищать горожан, хе-хе.

А народ что-то кричал приветственное, снимал шапки и картузы, кланялся нашим экипажам.

По обеим сторонам дороги стояли фонарные столбы, и, по случаю вечернего времени, светились тёплым домашним светом, хотя особо ничего и не освещали, но выглядело это празднично.

В общем, на меня такая встреча произвела приятное впечатление: люди, как мне показалось, искренне радовались нашему приезду, и это несколько сглаживало моё общее раздражённое состояние.

Конечно, всё как-то очень шумно и архаично, но, наверное, для местных это было в порядке вещей.

Сергей часто бывал в Москве и некоторое время даже рос здесь, и недалеко, в Усово, у него, а теперь и у меня, своё имение, где с молодой супругой он проводил «медовый месяц». Но сейчас мы двигались в Николаевский дворец, что находился в Кремле и был подготовлен к нашему приезду.

Тряслись мы достаточно долго, так что я сполна обновил воспоминания реципиента об первопрестольной.

Сам город был невысок и пахуч. Дома редко, когда имели три этажа, чаще два, а то и один. Много палисадов и зелёных насаждений. Архитектура не поражала, да и в целом старинная столица была похожа на какой-нибудь уездный городишко, только растянутый на многие километры вширь. Улицы в основном были бледно-серого цвета, чистые, дома в побеленные, но хватало и с резными кирпичными фасадами. На домах – цветные вывески, на мой взгляд, аляповаты и неуместны.

Но самое главное это запах… В Москве проживает почти миллион человек, а централизованной канализации тут нет, есть только выгребные ямы, что находятся на задних дворах всех жилых построек. И запах что прорывался от некоторых жилых домов, особо тонко подчёркивал, ту клоаку в которую я попал.

Злость гнев и обида, на ситуацию, город и окружающих, стали накатывать на меня волнами, застилая разум кровавой пеленой!

…Глубокий вдох, досчитать до десяти, выдох. Ещё раз, и ещё…

Гнев немного отступил, и я попробовал мыслить позитивно, ведь могло закинуть и в какого-нибудь нищего калеку, так что слава Творцу…

«Но всё равно как?! Как, Торг его дери, этот город ещё не вымер от смертельных болезней!? Вот же подарочек от старшего братца! За что он так не любил Сергея? … Ещё эти революционеры… Нет, надо бежать отсюда, найду источник силы и переберусь в другой мир. А не найду, сложу «зиккурат» из этих вон горожан, правда, потери энергии будут катастрофические, но ничего, поставлю накопители по меридианам и главное, вывести правильный преобразователь из праны в магическую энергию и как следует перепроверить формулы, а то получится как в прошлый раз!»

Так и размышлял я весь оставшийся путь. Временами поглядывал на Елизавету Фёдоровну, та улыбалась, вид у неё был чуть мечтательный, хотя было видно, что поездка её утомила.

«Что же мне делать с тобою, а, Элла? Слишком ты близко ко мне находишься. Ведь заметила перемены в своём супруге. Кажется, тебе придётся скоро умереть», — и, видимо, она, почувствовав мой взгляд, повернулась ко мне и чуть ободряюще улыбнулась, лик её был в этот момент выхвачен светом фонаря, и сия картина получилась на диво как хороша.

«А может, и не придётся. Время покажет», — и я ласково улыбнулся ей в ответ. Наш кортеж продолжал свой путь.

Сергей Александрович выехал из Санкт-Петербурга в Москву раньше, чем это планировалось. Все основные торжества по встрече императорского брата и нового хозяина города планировались на месяц позже. Никто не собирался устраивать праздник в Великий Пост.

Но Сергею попала «вожжа под хвост», и вот он в Москве.

Где с огромным трудом смогли приготовить только минимум из того, что планировалось. Поэтому и лица встречающих его чиновников были скорее постными, чем радостными. Хотя все натужно и усердно улыбались.

Когда подъезжали к Кремлю, нас встречал колокольный звон, не могу сказать, что мне понравилось, но был впечатлён, да.

Мы въехали на Красную площадь, и тут я почувствовал, как у меня в груди заволновался магическое средостение, так, будто рядом присутствует мощный источник силы. Покрутив головой, понял - это «Лобное место». Оно было как бы окутано туманом, невидимым и неосязаемым, но хорошо ощущаемым в магическом спектре.

Это явно была аура смерти, очень нехорошей и гибельной. Она почти иссякла и была еле видна, уже почти не чувствовалась, но из-за того, что как такового магического фона не было, это место воспринималось как маяк в ночи. Только не дающий свет, а наоборот, забирающий. Как труп, глубоко не закопанный - ты его не видишь, но смрад разложения всё равно чувствуется.

Я смотрел на этот «некротический очаг» до тех пор, пока наш экипаж не въехал внутрь Кремля. Здесь горели большие масляные фонари, и нас встречали церковнослужители под пение и звон колоколов. Кортеж остановился, и мы, выйдя из него, прошли под своды храма Чуда Архангела Михаила, где начался очередной молебен. Люди что-то пели, дьяконы рычали какие-то здравицы, и я механически обмахивал себя крестным знаменьем в положенных местах богослужения и чувствовал, что мой источник, капелька за капелькой, наполняется. Ведь там, где-то под землёй, глубоко пульсирует маленький источник «первоначальной силы».

Я стоял на молебне и думал, что мне делать. Чувство магии было прекрасным, но тот резерв, что оставался у меня, говорил о том, что на серьёзные манипуляции с силой могу рассчитывать лет через триста. Да у нас с таким источником даже в слуги не берут!

Но не это самое главное. Я понимал, что отсюда никуда и никогда не выберусь, и дорога в другие, более прогрессивные миры, мне не светит. Магический фон этого мира таков, что какой бы «зиккурат» из жертв ни сложил, он не сможет дать нужную концентрацию энергии, так как фоновые потери будут просто катастрофические, а накопители не выдержат такого напряжения, так как вся сила, что в них будет закачана, уйдёт на поддержание аккумулирующих плетений!

Значит, у меня остались только небольшие вмешательства, маленькие ритуалы...

Ладно, сначала поправим здоровье, укрепим организм, чуть усовершенствуем это тело, и потом, со временем, что-нибудь придумаем.

В какой-то момент почувствовал, что по моей щеке бежит слеза. Священники, которые поглядывали на меня, видно, подумали, что я расчувствовался, и тут же запели ещё более торжественно и громко, затягивая в своём усердии и так уж изрядно надоевший молебен.

Усталость навалилась на меня тяжким грузом, ужасно хотелось снять корсет, что поддерживал мой позвоночник, и просто лечь. Наверное, ещё бы чуть-чуть, и я бы лёг прямо на скамейки, что стояли вдоль стен собора, но моё терпение было вскоре вознаграждено, и молебен закончился. Нас стали зазывать на трапезу с священнослужителями, но я поспешно отказался, сославшись на своё плохое самочувствие, и, подхватив под руку супругу, велел вести нас в наши покои.

И, перейдя через галерею, соединяющую церковь и Николаевский дворец, зайдя в него, поднялись на второй этаж и разошлись с Элли по своим опочивальням.

Я порядком устал, поэтому не рассматривал обстановку дворца, впечатлений и без того хватало…

Снимать мундир и сапоги мне помогал камердинер, был он тоже измотан сегодняшним днём, но похоже уже успел принять на грудь. Запах спиртного исходящий от него был такой силы что даже перебивал все остальные окружающие меня ароматы. Но это не мешало ему чётко и спокойно выполнять свои обязанности, и я решил не обращать внимания на этого прохвоста, потребовал приготовить ванну и чаю.

Уже лёжа в горячей ванне и прислушиваясь к пульсации своего магического источника, перечислял мысленно, какие ритуалы возможны, и где их могу выполнить. Больше всего сейчас хотелось избавиться от болей в спине, и я тихонько, буквально едва уловимым дуновением желания, направлял тепло своего источника на повреждённый участок спины.

Кажется, даже задремал, лёжа в ванне, так как очнулся от того, что из-за двери послышался голос слуги.

– Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович! Её Высочество, Елизавета Фёдоровна, спрашивает, будет ли вам угодно отужинать с нею у неё в будуаре?

Не могу сказать, что горел сейчас желанием, но мой опыт общения с женщинами говорил, что если сама зовёт, то лучше прийти.

– Да, буду, приготовь мой корсет и иди сюда, поможешь встать.

Пока я вытирался и надевал нижнее бельё, слуга подготовил, а после и помог мне надеть это тяжёлое пыточное обмундирование, именуемое корсетом.

И тут, когда я почти полностью был облачён, меня озарила мысль, что поступаю абсолютно неправильно, совершенно не так, как делал мой предшественник. Сергей был очень религиозен и вечером не ужинал, а читал молитвы, а его супруга всегда просила прийти и попить с нею чаю и по сложившемуся обычаю всегда получала отказ.

«Ладно, сейчас отличное время начать менять поведение, – думал я, запахивая халат, – Тем более, надо разобраться со своим отношением к Элле».

Будуар Елизаветы был обставлен мягкой мебелью с резными ножками и спинками. Деревянные панели на стенах, тяжёлые портьеры в тёмно-зелёных тонах и несколько канделябров с зажжёнными ароматными свечами создавали уютную и достаточно романтичную атмосферу.

Элла сидела в уютном мягком кресле, поджав ноги, и с лёгким удивлением посмотрела на меня. На ней было домашнее платье бордового оттенка с кружевной отделкой, а волосы аккуратно собраны и убраны под платок. Вероятно, она тоже только что вышла из ванной.

- Schatz, ich bin überrascht (Дорогой, я удивлена), – проговорила она, а я чуть наклонил голову и приподнял бровь в ответ.

- Прости, я просто не ожидала, что ты посетишь меня, – произнесла она уже по-русски своим журчащим голосом, а я опять замер, любуясь ею.

«Что со мной?! Что это за романтическая одурь, охватывает меня, когда остаюсь с ней один на один? Магии здесь нет, да и почувствовал бы вмешательство… Значит, это чувства Сергея Александровича проявляются так. Ну и ладно. Вообще, чего теряюсь? Сколько мне здесь находиться, я не знаю, так что буду расслабляться и получать удовольствие», - подумалось мне, и, решив чуть похулиганить, произнёс:

- Милая моя Элла, когда в последний раз я признавался тебе в любви? - произнёс я после того, как сел на соседнее с ней кресло.

- Сергей, ты меня смущаешь. Мне кажется, с тобой что-то случилось в поезде, — сказала она, глядя на меня с серьёзным выражением. — Раньше ты бы никогда не позволил себе такие шутки про священное, — добавила она с присущей ей немецкой настойчивостью стараясь понять, что происходит. Её строгий взгляд впивался в меня, словно пытаясь проникнуть в самую мою суть.

А я же сидел и просто любовался ею.

- И что ты опять на меня так смотришь?! – уже чуть возмущённо сказала она.

- Просто любуюсь тобой, ты очень домашняя и мила в этом платье.

Элла чуть смутилась, но не оставила свой немецкий прямолинейный напор.

- Вот! Я про это и говорю!..

Тут слуги начали заносить ужин, накрывая расположенный между нами столик, и Елизавета замолчала, показывая взглядом, что разговор ещё не окончен.

Нам подали свежие булочки, мёд, какие-то засахаренные фрукты, орешки и чай с разными маленькими сладостями.

Мы ужинали молча. Элла у меня ничего не спрашивала, а я украдкой любовался её отточенными движениями.

Разлив чай по чашечкам, я решил прервать наше молчание.

- Там, в вагоне, мне показалось, что я увидел наше будущее, - начал я мистифицировать, - И оно мне не понравилось. Более того, оно ужасно! Мне было указано, что нельзя разглашать это, но ты моя супруга, и с тобою я могу поделиться хотя бы намёками.

Елизавета смотрела на меня с широко раскрытыми глазами. В их глубине, освещенных мягким светом свечей, проступал небесно-голубой оттенок. Казалось, что свет рождается прямо внутри этих глаз.

И я отчётливо понял, что не хочу её обманывать, но и рассказать правду было бы опрометчивым поступком.

- А ещё в тот момент мне стало понятно, что очень мало уделяю тебе времени. И что Творцу не требуются мои молитвы, ему нужны мои дела, и если рядом будет несчастлива моя супруга, то и дела мои так и останутся песком, который унесёт ветер времени. - я нёс эту чушь вдохновенно и с придыханием. Но глубоко внутри у меня рождалось понимание, что ответственен за эту, по сути своей, девочку, которая ничего в этом мире и не успела повидать.

Мы ещё поговорили о всяких пустяках, касающихся нашего переезда в этот дворец, порассуждали о том, что из мебели стоит докупить, а что стоит убрать из своих спален, и, нежно поцеловав Элли в щёчку, пошёл спать.

Глава третья

Мне снилось, будто я, словно птица, парю над Москвой.

И видел это почти как наяву. Летел среди ночных облаков и с высоты наблюдал за городом. Все вокруг казалось чистой и незамутнённой сказкой. Люди виделись мне крохотными муравьями, а лошадки и тележки были маленькие и смешные.

На такой высоте город представлялся идеальным местом - ни грязных улиц и потрескавшихся фасадов, не нищих и пропойц, вонючих рынков и смрадных переулков.

Всё было маленькое, словно кукольное, а сам город напоминал муравейник, который жил своей муравьиной жизнью и подчинялся своим муравьиным законам.

Но присмотревшись пристальней, я увидел крошечные огоньки, что ползли по «венам» этого города, а некоторые не двигались, но я откуда-то знал, что все огоньки живые.

И это не просто огоньки, это маленькие искорки магического дара, что находится в людях.

Меня тянуло к этим огонькам, мне хотелось их всех забрать себе, сберечь, не дать пропасть во всё пожирающей пустоте этого мира. Мира жадного, холодного и пустого, что сам хочет обогреться за счёт тепла этих огоньков.

А меня бросал ветер из стороны в сторону, не давал спуститься вниз к огонькам. И я всё больше и больше замерзал в этой борьбе. И чувствовал, как этот жадный до тепла мир пытается поглотить меня…

Когда странный сон отпустил меня, ночь за окном всё ещё не сменилась рассветом. Она дышала своими звуками, прохладой и сочными ароматами. Явственно слышались перестук колес, цоканье подкованных копыт, выбивающих по брусчатке сонную чечётку. Шарканье метлы дворника по мостовой, и где-то далеко лаяли и завывали собаки.

Вчера сон одолел меня моментально, оглушив усталостью и огромным количеством впечатлений.

Вернувшись после общения с Элли, умылся, снял этот Торгов корсет и, забравшись под балдахин, провалился в глубокий сон. А утром после положенного молитвенного правила, стал выполнять разминочный комплекс Светлого Двора, конечно же, не весь, а только то, что не нагружало травмированную спину.

«Странно, почему мы не делим ложе с супругой?» - размышлял я, плавно поднимая руки и пуская по телу «волну». - «Понимаю, травма спины и всякие сопутствующие душевные метания, но, может быть, жар молодого тела законной жены мог бы и разжечь огонь в чреслах, и сделать жизнь супругов более счастливой...», - размышляя таким образом, медленно выполнял упражнения на растяжку спины.

«Ну и ладно, травма эта поправимая, просто надо восстановить деформированную ветку нервов, и мы ещё поборемся за продолжение нашего рода», – перетекая из одной стойки упражнений в другую, ободрял себя и, при этом старательно раздувая свой внутренний источник и направляя лёгкие блики магии в тёмные пятна своей покорёженной ауры.

«Конечно, очень смущает наше кровное родство с Елизаветой, но мне известен интересный ритуальчик, который нам поможет этот момент упразднить!» – с такими оптимистичными мыслями и проводил я свой утренний моцион.

26 апреля 1891 года.

Москва. Кремль. Чудов монастырь. Храм в честь Чуда Архангела Михаила.

Утро у Его Императорского Высочества, Великого князя Сергея Александровича, начиналось в шесть тридцать утра. Он вставал, выполнял гигиенические процедуры и шёл слушать молитвенное правило в домовую церковь, а если здоровье не позволяло, то читал молитвы, сидя в своей опочивальне.

После приёма духовной пищи шёл принимать пищу телесную, то есть завтракать, и, конечно, кушал только то, что дозволял церковный устав этого дня.

На этих завтраках он общался со своей супругой, которая иногда, если позволяло здоровье, присоединялась к его трапезе.

А если была важная дата или значимый церковный праздник, то вместо завтрака шёл в церковь и молился на литургии, а после неё пил лёгкий чай и отдыхал до обеда, так как покалеченная в детстве спина начинала его сильно беспокоить.

Отдохнув и пообедав, устраивал себе небольшой моцион в виде прогулки. И только после приступал к делам службы, ему порученной государем.

Всё прекрасно и очень правильно...

Но!

«Когда, скажите мне! Когда всерьёз заниматься делами?! Я во дворцах своего родного мира не мог находиться только потому, что они вообще никуда не спешат и ничего делать не хотят! И здесь опять попал в эту паутину!» — разорялся я мысленно, находясь в церкви, на праздничной литургии.

Сегодня был большой праздник, и все стояли с какими-то ветками в руках (кажется, верба), мне тоже торжественно сунули в руку этот религиозный символ. В голове мелькало название этого праздника, но я ни видел смысла размышлять об этих вещах, и поэтому отмёл их как несущественные. Раз нет реальных божеств, то все ритуалы в их честь становятся бессмысленными, тем более я не чувствовал магических эманаций, что должны были исходить из храмового алтаря, и значит всё, что здесь происходит, — это просто социальный ритуал. Творцу ведь эти потуги с подобными «действиями» вовсе не нужны.

Но и покинуть это представление не мог — положение обязывало.

Людей в соборе набилось множество, буквально яблоку не куда было упасть. И хоть окна и двери, по случаю жары, были распахнуты, но от духоты, это совершенно не спасало. Единственное, что меня утешало, так это магические эманации, исходящие из подземного источника силы, которые наполняли мой крошечный резерв чистой энергией Творца.

«Интересно, а кто додумался здесь построить этот храм, ведь это точно не спроста. Надо будет покопаться в документах и попытаться понять, намеренно ли тут сооружена эта церковь или же это случайность? Но как мне подсказывает интуиция, строители знали, где строят…»

В общем-то, мне было не в тягость стоять и слушать церковную службу, она была красива и достаточно торжественна, единственное, что меня раздражало, так это количество дыма из кадил, что постоянно выпускали дьяконы в мою сторону.

После всех церемоний и плотного обеда решил предложить Элли прогуляться по Москве. Но чтобы это действие не отягощалось излишними церемониями, надо совершить прогулку как бы инкогнито - минимум охраны ну и полузакрытая коляска.

Елизавета Фёдоровна была удивлена и обрадована этому ouvertures. Хоть она и чувствовала себя не до конца отдохнувшей после поезда, да и большое церковное богослужение не прибавило ей сил, такие инициативы, исходящие от супруга, являлись для неё большой редкостью. Поэтому его предложение было принято с радостью и воодушевлением.

Через час мы, сев в скромное ландо без гербов и украшений, с четырьмя казаками охраны, что двигались за нами верхом, и проехав через Спасскую башню, двинулись на прогулку.

После всех церемоний и трапезы, после толчеи и каких-то приветствий с явным контекстом, который мне было лень считывать, после угодливых улыбочек и поклонов, катиться по вымощенной набережной было хорошо.

Солнце светило ярко и по-весеннему пригревало. Мягкий ветерок освежал и приносил запахи весны. Мы сидели с Элли, тесно прижавшись друг к другу, и мне было приятно и комфортно с ней, и иногда я тихонько ей на ушко шептал различные благоглупости, а она смущённо улыбалась в ответ и не отстранялась от меня.

Народ, прогуливающийся по набережной, вид имел довольный и умиротворённый. С набережной мы повернули к Храму Христа Спасителя и, полюбовавшись его громадой, поехали к Арбатской площади через Пречистенский бульвар.

В какой-то момент я понял, что мы уже достаточно давно не двигаемся. Приподнялся с сиденья и увидел впереди затор из телег и различных повозок. Решил, что это хороший вариант размяться и пройтись и, весело улыбнувшись, обратился к своей спутнице:

- Eure Hoheit würde gerne einen kleinen Spaziergang machen? (Ваше Высочество не хотело бы немного прогуляться?)

Wenn Sie es wünschen, Eure Hoheit. (Если вы так желаете, Ваше Высочество), - ответила она с улыбкой.

Сойдя с экипажа, подозвал охрану. Сегодня нас охраняли казачки из местных.

- Так, мы хотим прогуляться по бульвару. Двое идут с нами. Как только этот затор рассосётся, нас догоняете. Понятно?

- Так точно, Ваш... – громогласно начал, отвечать старший из конвойных казаков, но, увидев мой кулак перед своим носом, уже тихо добавил: - Понятно, Сергей Александрович.

Был он плечист, усат и с заметным шрамом на лице. Его карие глаза смотрели на меня весело и умно.

«Хороший такой экземпляр, надо его запомнить», - подумал я, по-новому разглядывая своего охранника. Тот, тут же поняв, что его оценивают, вытянулся передо мной во фрунт.

Повернувшись к ландо, подал руку супруге. Та смотрела на разыгранную рядом с ней пантомиму спокойно, но с некоторой растерянностью. С небольшой задержкой она все же взяла мою руку, и мы пошли прогулочным шагом по бульвару.

Елизавета Фёдоровна, подхватив меня под локоть, что-то щебетала о церковной службе и нарядах, как надо переставить мебель, и что нас куда-то пригласили, но идёт строгий пост, поэтому мы не пойдём сейчас, а пойдём в другое время, и это надо сделать обязательно. Слушая её, старался поддакивать в нужных моментах и иногда вставлял глубокомысленные замечания, но, кажется, не совсем попадал в поток её мыслей, за это меня одаривали чуть насмешливыми взглядами.

Бульвар был люден и звеняще светел, весна уже входила в свои владения, и в воздухе витали нотки терпкой, набирающей жизни зелени.

Здесь прогуливалась только чистая публика, и нас с Елизаветой никто не донимал своим вниманием, хотя я чувствовал скользящие по нам взгляды, но тут уж ничего не поделать мы для них буквально небожители. Встречающие пары нас приветствовали краткими и почтительными поклонами, но было это ненавязчиво и нам не мешало.

Ещё были всякого рода лотошники со сладостями, квасом и какими-то мелочами.

То ли весенний воздух так на меня подействовал, то ли близость красивой женщины, что одаривала меня лукавым и чуть насмешливым взором, но та пружина из страха перед будущим и злости на себя, на ситуацию, в которую попал по большому счёту из-за своей небрежности, на почти полное магическое бессилие, на окружающий отсталый мир.

Все эти негативные, будто скрученные в комок эмоции, стали потихоньку отпускать меня, и на краю моего сознания начала зарождаться мысль, что вообще-то всё и неплохо, и что всё могло быть гораздо хуже и печальнее. И хоть мир мне попался с около нулевым магическим полем, сама магия всё же присутствует, а значит, что-нибудь придумаю.

Я всё чаще и чаще ловил себя на мысли, что сливаюсь с этим миром, с этим телом, с этой жизнью. Ведь теперь у меня память и тело Сергея, а мы с ним абсолютно разные личности, и эта моя раздвоенность вызывала порой сильное недоумение. Например, мне никогда не нравились религиозные обряды, а теперь будто бы и жить без них не могу. Всегда бегал от любых семейных отношений, а сейчас почему-то для меня очень важно мнение супруги реципиента.

Да мне в голову не могла прийти мысль связать себя узами брака с одной женщиной, да ещё на всю жизнь! А теперь вот – женат! И чувствую себя полностью удовлетворённым этим обстоятельством…

Меня не мучает память о моих наложницах и о той сибаритской жизни, что проводил между своей научной и исследовательской деятельностью.

Теперь же, смотря на окружающих меня людей, я начинал оценивать и взвешивать их поступки через призму памяти и желаний своего предшественника, тем самым как бы полностью уподобляясь ему.

«М-да, кажется, личности начинают соединяться, и какая будет доминировать, неизвестно», - подумав, поглядел на спокойное и чуть мечтательное личико Эллы.

«Первое, к чему я должен приступить, конечно, помимо исцеления своего тела, это постараться перенести на бумагу все свои прошлые труды. Задача, безусловно, колоссальная. И хотя многому здесь не найдётся применения, но даже такие знания ценны. Да и основные события прошлой жизни тоже стоит записать, как некие мемуары», – размышляя таким образом, не заметил, как дошли с Эллой почти до самой Арбатской площади.

А на площади было откровенно неспокойно, в окружающей атмосфере ощущались тревога и напряжённость. И в какой-то момент отчётливо услышал, как с противоположной от нас стороны раздался истеричный женский плач, где-то закричал ребёнок, а в ответ кто-то проорал матерную тираду.

Я остановился и жестом подозвал охрану и, обратившись к тому, что со шрамом, произнёс:

- А ну-ка, голубчик, сбегай и уточни, что происходит, а мы здесь постоим. Только поживее, пожалуйста, Её Императорское Высочество уже озябла. Понял? – посмотрел я на него строго.

- Не извольте сумлеваться, Ваш-Императское-Высочество! - на едином дыхании негромко ответствовал тот, прибавляя к словам терпкий запах табака, резко развернулся на месте и нырнул в переплетение людей, лошадей и телег.

- Die Art, wie er dich mit Augen voller Hingabe ansah! (Как он смотрел на тебя глазами, полными преданности!) – восхищённо проворковала моя супруга, а в прекрасных её очах блестели лукавые искорки. Решил не реагировать на её шпильку - женщины народ загадочный. Но зарубку себе на память поставил о том, что, наверное, надо приблизить к себе этого усатого прощелыгу.

Взмахнул рукой, давая знать второму охраннику, чтобы подошел поближе.

Мне всё больше и больше не нравилась обстановка, творящаяся вокруг. Элли, скорее всего, почувствовала моё настроение и, заглянув мне в глаза, спросила:

- Тебя что-то беспокоит, Серёжа?

В этот момент солнце осветило её чуть выбившиеся из-под шляпки локоны, и лик моей супруги приобрёл совершенно ангельские черты.

- Когда ты со мною, у меня всё хорошо! – сказав это, взял её руки и поднёс к своим губам, согревая их дыханием.

- Die Leute sehen uns an. (Люди смотрят на нас), – проговорила она чуть с хрипотцой.

- Пусть завидуют мне! – произнёс с улыбкой ей в ответ.

- Ты изменился, Серёжа... – сказала серьёзно она, всё так же вглядываясь своими голубыми глазами, как мне казалось, в самую душу.

- Ваше Императорское Высочество, - выдохнул знакомый прокуренный голос рядом с нами, - Там жидов конвоировали, а другие жиды мешают этому делу.

И тут у меня в памяти всплыла информация, относящаяся к этому делу.

«Вот это проблемы мне братец подкинул, удружил так удружил!» - от гнева на свалившуюся ситуацию я заскрипел зубами.

- Кто там старший? Бегом его ко мне, а этих, что остались с нашей повозкой, сюда же зови, пригодятся!

Казачки моего охранения засуетились.

Нашелся городовой, нашлись дворники, которые вмиг разобрались с затором из телег на бульваре.

А я стоял и думал, что мне с этой проблемой делать.

Дело в том, что мой царственный брат решил выгнать из городов одну из самых деятельных национальностей этого мира, а так как они ещё и достаточно сплочённые, то проблемы назревают катастрофические. И основные проблемы я вижу в том, что в их руках сосредоточены большие финансовые потоки, а как известно, финансы правят миром, и эта истина применима ко всем реальностям разумных.

И теперь сталкиваются две силы: финансовая и политическая, и какая из них одолеет какую абсолютно неизвестно.

В мои размышления ворвался хриплый баритон.

- Разрешите представиться! Околоточный надзиратель Васильков!

И, повернувшись в сторону крикуна, я узрел представителя полицейского управления.

Он был здоров, морщинист и бодр. Облачённый в шинель мышиного цвета, полицейскую фуражку на голове и с саблей-селёдкой на боку, вызывал впечатление бравого, но слегка туповатого служаки. Только глаза подкачали – слишком умные.

- Вы узнали Нас, сударь? – спросил я у этого здоровяка. Мне очень не хотелось, чтоб вокруг началась лишняя суета.

- Да, Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович! – выдохнул он негромко, но очень восторженно.

- Объясни мне, почему нормально не организовано охранение сопровождаемых, и по какой причине вы это мероприятие проводите в Великий Праздник?

- По распоряжению Его Светлости, Евгения Корниловича, удаляем всех жидов, не имеющих разрешение на жительство в городе! А что до праздника, так эти прохвосты только по воскресеньям вылазят из своих нор, вот и приняли решение сейчас их брать, а то растворятся, как снег, и не найдёшь их потом!

Он докладывал о своих действиях спокойно и обстоятельно, и мне нравился такой подход к делу.

- Хочу сам взглянуть на этих жидов, организуй! – приказал я ему и, повернувшись к Елизавете Фёдоровне, спросил: – Ты со мной, дорогая, или побудешь в экипаже? С этими личностями лучше разбираться мужчинам.

- Мне показалось, что я слышала там детский плач, хочу пойти с тобой, – произнесла она тихо.

- Веди, – сказал я околоточному, и мы двинулись в сторону основного скопления людей.

Глава четвертая

Мы подошли к месту, где полицейские сгоняли в толпу жидов и их семейства. Зачем выполнялось в таком виде это поручение, я не понимал. Из близлежащего трёхэтажного дома выходил городовой и выгонял очередного еврея, а тот был явно испуган и ошарашен.

– Васильков, – обратился я к околоточному, – Насколько я помню указ моего брата-самодержца, там есть сроки после уведомления, в которые надо было собраться и покинуть город. И если мне не изменяет память, составляют от двадцати дней. Покажи мне, пожалуйста, уведомление или расписку о его получении, которая должна быть вон у той семьи, – я указал ему на еврейку, что сидела на земле и держала двух маленьких детей на руках, а третий стоял за мамой и обнимал её за плечи.

– Ваше Императорское Высочество! Да откуда они будут-то, эти уведомления, если только вчера вечером приказ поступил очистить этот дом от жидов?! – удивлённо он начал разводить руками. – Мы ж люди маленькие, нам приказали, мы и сделали! – оправдывался он. А вот эта оговорка про конкретный дом мне не понравилась.

Всё-таки мы достаточно громко разговаривали, и народ стал обращать на нас внимание. Прекратила голосить какая-то здоровая бабища, подобрались городовые, и начал подтягиваться любопытный народ.

В этот момент рядом с нами остановился дорогой экипаж, и из него вышел сам обер-полицмейстер Юрковский Евгений Корнилович, одетый в форменный мундир с накинутой поверх шинелью, а за ним из коляски буквально вывалился какой-то полный мужчина в штатском костюме, который чуть ли не лопался на его безразмерном пузе. Они о чём-то переговаривались и не особо интересовались происходящим.

Тут из толпы вынырнул какой-то нижний полицейский чин и, подскочив к вновь приехавшим господам, начал что-то им нашёптывать, указывая кивком головы в нашу с Елизаветой Фёдоровной сторону. Штатский и обер-полицмейстер всполошились и, разглядев нас, ускоренным темпом двинулись в нашу сторону.

- Здравия желаю, Ваши Императорские Высочества! - с напускной радостью в голосе начал приветствовать нас с Элли генерал. - С праздником великим вас! – трепеща от волнения зачастил он. - Как мы рады вас видеть! Разрешите вам представить, – указал он на толстяка, - Залихватов Семён Васильевич, купец первой гильдии, видный деятель и меценат нашего города, а также владелец многих жилых домов в Москве.

- Безмерно рад видеть вас, Ваши Императорские Высочества... - пролепетал невнятным голосом этот пузан и присел, изображая то ли поклон, то ли книксен. Был он пузат и потлив, на дрябло-обрюзгшем лице, пробивалась жидкая бородка, которая не смогла скрыть многочисленные подбородки. Костюм на нем был дорогой и явной иностранной кройки, по обшлагам вилась вышивка серебром, а пуговицы отливали золотом. Я рассматривал этот образец пошлости, и во мне с каждой секундой разрасталось чувство брезгливости.

- Здравствуйте, господа. Евгений Корнилович, объясните мне, пожалуйста, что тут происходит. И почему наша доблестная полиция в Великий Праздник выгоняет из домов наших граждан?

Так получилось, что все окружающие прислушивались к нам, и мои слова прозвучали очень ясно и громко, хотя я и не повышал голоса.

- Эм… Видите ли, Ваше Императорское Высочество, к нам в полицию поступало много жалоб из этого домовладения. Жаловались на евреев и на запахи из их квартир. На то, что они собираются в большие компании и ведут нарушающие порядок разговоры... - оправдывался полицейский, а я смотрел на толстяка и видел, что дело тут вовсе не в жалобах.

- Жалобы - это, конечно, важно, но что-то я здесь не вижу мундиров охранного отделения, - перебил я его, - И ещё, по какой причине это выполняется так грубо и с нарушением устава полицейской службы? - и, не дожидаясь ответа, обратился к своему охраннику: - Приведи ко мне вон того старика с пейсами, только аккуратно, - сказал я и отвернулся от этой парочки.

«Да, собственно, и так всё ясно. Воспользовавшись указом императора, решили быстро получить выгоду», – так размышляя, наблюдал, как ведут ко мне пожилого еврея. Тот имел вид чуть помятый и какой-то затрапезный. Старые опорки, потёртые штопаные шаровары, тужурка с чужого плеча, ну и чёрного бархата кипа, венчавшая полностью седую голову.

А из-под очков на меня посверкивала живыми карими глазами вся «грусть» жидовского народа. И на фоне казачка из моей охраны, что аккуратно сопровождал старика ко мне, был жидовин подобен старому ослику, которого поставили рядом с богатырским конём. Такой же маленький, щуплый и невзрачный.

– Скажи мне, уважаемый, у всех ли ваших есть разрешение жить в Москве? – обратился я к старому еврею, которого привели ко мне.

- У всех есть нужные бумаги, ваше Императорское Высочество, – произнёс старик тихим голосом, – Нам разрешили здесь снять квартиры с оплатой на год вперёд, мы всё заплатили, а через неделю нас выгоняют! – запричитал он.

– Вас ознакомили с указом императора о выселении иудеев в места компактного проживания? – спрашивая у него, следил за его мимикой, понимая, что этот старый пройдоха всё знает, но, видно, решили деньгами смазать чиновников, а те, в свою очередь, решили забрать всё - и деньги, и квартиры на них снятые.

Старик-еврей молчал и только судорожно перебирал артритными пальцами края тужурки.

И не дождавшись от него ответа, я обратился к обер-полицмейстеру.

– Евгений Корнилович, вам требуется подтверждение моих полномочий? – и, увидев отрицание на его лице, продолжил: - Перед этими людьми извиниться и водворить их обратно в квартиры. Выдать им предписание, чтобы через полгода покинули Москву. Деньги, у них взятые, в должной мере вернуть. А Семёна Васильевича оштрафовать за нарушение общественного спокойствия на пять тысяч рублей. Деньги передать в канцелярию Её Высочества Елизаветы Фёдоровны, они пойдут на дела милосердия и странноприимства.

Вынося этот вердикт, я смотрел на разодетого толстяка и ждал его возмущения. Тот надулся, ещё больше покраснел и пошёл пятнами, но, заметив мой взгляд, сдулся и поник. Видимо почуял, что если откроет пасть, то у меня будет повод закрыть его в тюремные застенки.

Попрощавшись с Юрковским, сел с супругой в экипаж, и мы двинулись обратно в Кремль.

- Я тебя совсем не узнаю, Серёжа... - произнесла Елизавета Фёдоровна, - То ты робеешь перед тем, что было раньше тебе привычно, то ты смелый и быстрый, как с этим Залихватовым. И что ты мне прикажешь делать с этими деньгами, и где моя канцелярия? - уже возмущённо произнесла она, чуть нахмурившись, - И чему ты опять улыбаешься?!

- Когда я в последний раз признавался тебе в любви? – глядя в её прекрасные глаза, произнёс я.

На её лице промелькнула довольная улыбка, но тут же пропала.

- Вот! Опять ты увиливаешь от ответа! - возмущённо проговорила она. Элли совсем не обращала внимания на возничего, будто его и нет, а вот мне не понравилась его поза. Он выглядел как дикий кот, который прислушивается к движениям добычи.

- Душа моя, мне непонятно, что тебя возмущает или расстраивает, но я готов перед тобою объясниться, когда сниму этот корсет. В данный момент меня очень сильно мучает боль, и если честно, то довольно тяжело сейчас даже думать, - решил я сыграть на чувстве жалости Елизаветы Фёдоровны. И благодаря этому нехитрому манёвру цель была достигнута — она вмиг изменилась в лице, на нём промелькнула гамма чувств состоящая из осознания, понимания, сожаления и нежности.

- Прости меня, Серёжа, я забылась, мне так было хорошо сегодня, - и, взяв меня за руку, заглянула в глаза.

А я улыбнулся и, прикрыв веки, задумался.

Ведь все эти чиновники, люди, евреи – это такие мелочи, по сравнению с тем, что… я увидел одарённого!

Это был годовалый ребёнок на руках еврейки. Его крошечный магический дар был для меня словно блеск золотого самородка на дне ручья, словно аромат свежей сдобной выпечки для умирающего от голода человека!..

И я знал прекрасный ритуал, который сможет помочь извлечь искру его дара и прибавить к моей, делая меня на капельку сильнее.

Меня не терзали сомнения или какие-то моральные терзания, свойственные моему предшественнику. Я твёрдо знал, что моя рука не дрогнет, когда буду вскрывать ножом грудную клетку этому ребёнку.

Мои сомнения заключались лишь в том, что мне пока не приходило в голову, как заполучить его себе и где реализовать этот ритуал.

«Ну и ладно, у меня есть ещё минимум два месяца. Скорее всего, они раньше не уедут из Москвы. Надо только обязательно назначить человека, чтобы приглядывал за ними, - думал я. - И надо узнать имя этого казачка со шрамом, что-то в нём есть. Может, и на самом деле приближу его к себе. Наложу на него печать верности - резерва моего должно хватить. А сделаю её над источником, в церкви. Должно получится, вроде».

Так мы и въехали в Кремль.

Во дворце, в холле на диванчиках, меня ждал Стенбок, Герман Германович. Увидев нас входящих, он вскочил и сдержанно поклонился. Вид у него был озабоченный и слегка смущённый.

- Здравствуйте, Герман Германович, - поприветствовал его я первым. - Что-то срочное?

- Здравствуйте, Сергей Александрович, нет, ничего особо срочного нет… – замялся он.

- Тогда приглашаю вас на ужин. Через час, я думаю, он должен состояться, там и обсудим.

И, обернувшись к Елизавете Фёдоровне, попросил:

- Дорогая, распорядись насчёт ужина, пожалуйста, - и, поцеловав её в щёчку, двинулся наверх в свои покои.

Раздевшись с помощью лакея и лёжа в ванне с солью, заранее меня ожидавшей, размышлял о предстоящих проблемах в виде управления этим городом.

Ведь что ни говори, а примеров смычки чиновничьей, военной и деловой братии наверняка полно, и влезать в этот клубок змей я не желаю от слова совсем, да мне по сути и незачем – должность и так даёт полную свободу действий, но накладывает на меня полную ответственность за всех.

Значит, мне нужно стать неким третейским судьёй или арбитражным главой. Для того, чтобы максимально разгрузить себя от обязанностей и решения проблем, при этом оставшись чистым перед всеми. Ну и обязательно требуется сформировать свою команду управленцев – с нынешними я вряд ли смогу что-то приемлемое сотворить. Хотя…

Если найти в должном количестве энергию, то можно на всех чиновников надеть магический ошейник…

Ладно, оставим эти мысли и мечтания на потом, а пока я не вступил в обязанности и не погряз в решениях проблем, надо попытаться разобраться с источником маны под Кремлём.

Размышляя таким образом, спустился на ужин. Обеденный стол был заставлен разными тарелочками и плошками, преобладали постные блюда, разные соления и морсы. Прочитав молитвы перед принятием пищи, сели за стол.

Сегодня день был насыщенный на события и действия, и к тому же у меня тихонько реконструировался и восстанавливался организм, так что с аппетитом у меня было всё в порядке, в отличие от моего предшественника, который постоянно постился.

Ужинали спокойно и по-семейному, с нами за столом присутствовал только Герман Германович. Слуги тихонько меняли блюда, было тихо и уютно, почти по-семейному. Герман рассказывал, как устроился в снятых им заранее меблированных комнатах в Газетном переулке, и что очень удобно будет добираться до присутствия.

Подали чай, и я, одобрительно посмотрев на Германа, предложил ему рассказать, что его привело к нам в праздничный день.

- Дело, в общем, не такое уж срочное, но и затягивать с его решением не хотелось бы. Я подготовил ряд предложений по размещению Вашего присутствия, и мне прислали несколько визиток от московских газет, дабы Вы, если будет угодно, дали им интервью.

- Хорошо, – согласился я. – Думаю, после Страстной Седмицы выберем газету, в которой разместим обращение, а по поводу присутствия я рассмотрю бумаги. И вот ещё: меня заинтересовали катакомбы Кремля, и я бы пообщался со знающим человеком. Ну и карты, конечно, если есть. К тому же хотелось бы узнать, что с нашей охраной, сегодня с нами были совсем не знакомые мне казачки.

Так мы и общались.

Я давал задания, Герман записывал или же сразу давал мне ответ. Разобрались с канцелярией жены, решили там же, на Тверской, в общем присутствии, выделить несколько кабинетов, а после присмотреть здание отдельно под службу благотворительности. В итоге ужин превратился в рабочую встречу.

Разошлись поздно, загруженные мыслями и планами. Граф Стенбок явно был растерян от того количества задач, что на него свалились, особенно от не столь расторопного и застенчивого в прошлом меня.

Поднявшись наверх, к апартаментам, нежно привлёк к себе Элли и поцеловал в губы. Поцелуй был тихий и нежный. И в глазах её горело необъяснимое.

Глава пятая

27 апреля 1891 года

Москва. Кремль. Никольский дворец.

Это утро для меня наступило опять слишком рано. Даже дворники ещё не скребли брусчатку. А проснулся я от того, у меня что появилось какое-то странное и при этом знакомое чувство. И, глянув на низ живота, увидел естественную реакцию мужчин на утро и, конечно же, порадовался - выздоровление проходит успешно, и ничего критично важного не атрофировалось.

Сходив в уборную, решил больше не ложиться в кровать, а накинув на себя тёплый халат и сверху плед, взял подсвечник со свечой и спустился в холл дворца.

На стуле при главном входе сидел казак, опираясь на ружьё, и при этом он явно спал. Подумав о том, что не стоит одному бродить в темноте, решил прихватить этого засоню с собой. Поудобнее перехватил канделябр и несильно стукнул им по перилам лестницы. Охранник вздрогнул, но просыпаться и не подумал. Я подошёл вплотную и прокашлялся. Тот встрепенулся и подскочил, глядя на меня осоловелыми глазами.

— Спим на посту? — раздражённо глядя на казачка, задал я риторический вопрос этому нарушителю караульного устава.

— Чуть-чуть задремал, Ваше Императорское Высочество! — прогудел он хриплым от сна голосом.

— Ладно, на первый раз прощу, но после не взыщи. И не ори - люди спят, понял? — глядя ему в глаза, проговорил я.

— Так точно, понял, — облегчённо пробасил он.

— Дверь открывай, пойдешь со мной, прогуляемся.

Тот молча кивнул и начал судорожно отпирать засов.

Выйдя на крыльцо дворца, почувствовал прохладу на коже и вздрогнул. На самом деле мне гулять вовсе не хотелось, но именно сейчас, когда все спят и здания представляют собой лишь темные силуэты, была возможность побродить спокойно по Кремлю и хотя бы в общих чертах понять, где находится Источник Силы.

Мы шли меж кремлевских строений, вдоль монастырских стен, и наши шаги отдавались затейливым эхом, что быстро гасло, завязнув в ночной без лунной тьме. Мой сопровождающий громыхал своими сапожищами и душераздирающе зевал, нелепо при этом топорща бороду. Никто не окликал нас и не останавливал. А я вглядывался в незнакомое и одновременно известное мне звездное небо и думал, что именно надо сделать в ближайшее время. В общем, строил планы на будущее и заодно пытался отвлечься от тоски по своему прошлому. Всё же почти полное отсутствие магии серьёзно меня угнетало.

Источник энергии, что я ощутил в церкви, как оказалось, был не так глубоко под землей, и находился он скорее где-то на уровне фундамента, со стороны левого апсида церкви. А ещё мне стало совершенно ясно, он не естественного происхождения, и это явно какой-то артефакт.

«…А может, всё же, сильный маг здесь похоронен? Но тогда как не рассеялся сам источник?» – подумалось мне. Дойдя до Сенатской башни, повернули обратно. С местом раскопок определился, теперь требуются карты и знающий человек.

Вернувшись, поблагодарил казака и поднялся к себе в покои.

«Что же там лежит и так фонит? Вчера на службе явственно чувствовал, будто это естественный природный источник, а сегодня, пройдясь вдоль стен монастыря, проанализировал свои ощущения и понял, что всё же искусственного происхождения… Но как он смог сохранить свою силу при такой разрежённости магического поля?..» – размышлял я, выполняя при этом оздоровительный разминочный комплекс.

«Теперь надо как-то до него добраться. После службы утренней пройдусь с другой стороны стен и определюсь точно с местонахождением. В эту неделю разобраться с этой задачей не получится точно. Идут службы Страстной седмицы, и на следующей, скорее всего, тоже не выйдет — наступит Светлая седмица. А с ней и светские приёмы и рауты. Мне всё же нужно поддерживать привычный образ жизни Сергея… Но когда делами-то заниматься, а?!»

В общем всё так и получилось.

Утром большая и тяжёлая служба, днём скудный обед, краткие прогулки с Элли, а вечером опять служба.

Очень надоедало однообразие действий и монотонные богослужения в церкви, это было таким медитативным и неспешным, что мне уже казалось, что эта тягомотина никогда не закончится.

А ещё мне сильно не хватало движения и нормальной исследовательской деятельности, у меня буквально новый мир под боком, а я сижу тут на одном месте и занимаюсь медитацией и тоскливым созерцанием. Конечно, и это нужно. Позвоночник почти излечился. Правда, из-за этого я отощал ужасно, ведь строительный материал организму нужно было откуда-то брать, вот он и сожрал немногочисленный мышцы. А похудел настолько сильно, что местный архимандрит, начальник монастырский, упитанный и пышущий здоровьем, подошёл ко мне после утренней службы и попросил меня ослабить пост, и он благословляет это, так как всё же царскому роду надо бы иметь силы для правления. Нёс эту чушь минут двадцать, а я смотрел на него и с удивлением наблюдал за маленькой искоркой магического дара в его груди.

«Интересно, а что будет, если этот долгогривый монах исчезнет?» - вяло размышлял я, представляя, как аккуратно вырезаю жертвенным ножом (которого у меня нет, и надо его срочно создать!) руны поглощения и стабилизации на жирной груди архимандрита. Конечно, делать этого не собирался, но в качестве мысленного эксперимента посчитать ритуал, затраты на него, выход итоговой силы. И видимо, взгляд мой не очень понравился Его Высокопреподобию, поэтому он как-то закашлялся, смутился и, быстренько смяв свою речь, попрощавшись, покинул мой кабинет. Ну и, конечно, я с радостью и удовольствием начал есть яйца и творог на зависть моему окружению – им-то никто не разрешал кушать вкусненькое.

Наша с Элли первая поездка по городу обернулась странными слухами и сплетнями. Услышав этот бред из уст своего адъютанта, графа Стенбока, я сказал, чтобы он не приносил мне глупых слухов, мне для развлечения хватает церковных служб. А тот не расслышал сарказма в моем голосе и как-то уважительно восхищённо посмотрел на меня.

В субботу мне привели какого-то старого иеромонаха, представили его как отца Досифея, управляющего канцелярией Чудова монастыря.

Был этот монах сгорблен и стар, с жиденькой бородкой грязно-белого цвета, да и сам он вид имел затрапезный в своей старой потёртой мантии, у которой вид был такой, будто и не стирали её ни разу. Ну и голосок был у старика под стать своему одеянию - блёклым и уставшим, видно, и ему тоже строгий пост давался тяжело.

Выполнив обязательный ритуал приветствия и благословения, предложил присесть за гостевой столик, на котором стараниями прислуги возникли чайные приборы.

И после обязательных обсуждений погоды и богослужения я начал узнавать, кто может быть похоронен в той стене, где чувствовался источник магии.

— Мне уже несколько раз снился сон, - вещал я, решив всё мистифицировать и тем самым легализовать свои знания, - В этом сне я ходил по Кремлю и видел, как из той стены, про которую мы говорили ранее, изливался Божественный Свет, и когда касаешься его, то будто Ангелы в душе начинают петь! Я даже потом там ходил, но ничего не увидел, а вот сегодня, после службы, когда прилёг отдохнуть, ко мне пришёл этот сон!

Иеромонах слушал меня внимательно, и вид у него был при этом слегка отрешённый. Его старческие пальцы с распухшими суставами тихо перебирали замасленные волосяные чётки.

Он сидел с прикрытыми глазами, его чуть сгорбленная и очень худая фигура была полностью неподвижна, только пальцы его будто бы жили отдельной жизнью.

В кабинете повисла тишина.

Было очень интересно, о чём сейчас думает монашек, но прерывать его раздумья мне не хотелось, и я ждал, когда же он соизволит что-то сказать или всё же окончательно заснёт.

Через несколько минут тишины он что-то пробормотал себя под нос и, встав, молча глубоко мне поклонился, перекрестился и, произнеся что-то вроде «всё тайное когда-нибудь станет явным», пригласил меня пройти с ним и показать, где это место.

Почему-то на меня нахлынуло не свойственное мне смущение, но, задавив в себе это странное чувство, попросил своего гостя подождать в холле, и сам пошёл переодеваться в подобающий случаю наряд. Спустившись через пару минут к ждавшему меня отцу Досифею, предупредил слуг, и взяв со входа двух казачков из охраны, мы с иеромонахом двинулись на улицу.

Сначала я показал ему с внешней стороны, где, по моему мнению, находится источник света из моего сна, а после мы спустились через жилой комплекс, где проживали сами монахи, в обширнейшее помещение под монастырём. Прошли через какие-то амфитеатры, что находятся почти под самый храм «Чуда Архангела Михаила в Хонех» и дошли до того самого места, из которого шли живительные эманации. Чем ближе мы подходили, тем сильнее я ощущал этот чудесный источник силы.

«Да, если бы в моём мире такой был, то думаю, что за него дрались бы государства! Хотя, может, и нет. Это здесь, в мире где почти нет магии, он ТАК ощущается, а как это выглядело бы в мире, где магии относительно много?» — размышлял я, выводя ногтем и силой, на одной ладони руну поглощения, а на другой – отрицания. Так, на всякий случай.

Когда мы оказались на месте, стало ясно — да, это ОНО. Все своды здесь были арочными, и вдоль всех стен находились ниши, образованные арками из тёсанного камня, спускающимися до самого пола, и одна из таких ниш была заложена плохо обтёсанными валунами и укреплена известковым раствором. Отец Досифей прошелся вдоль нужной мне ниши, потрогал преграду старческими сухими пальцами, и тут же вынес вердикт.

- Мы не можем вскрывать эту стену без благословения настоятеля монастыря, — произнес иеромонах бесцветным равнодушным голосом. — Я предлагаю Вашему Императорскому Высочеству вернуться к этому вопросу после Светлой седмицы. Мы как следует подготовимся и тогда сможем всё устроить с благословениями и молитвословиями.

Всё моё существо возмутилось от подобного исхода событий. Опять задержка и растягивание дела?!

- Нет! Я чувствую сердцем, что открыть надо до Пасхи, мне уже почти месяц снится одно и то же, потому надо делать сейчас, до праздничной службы! — решил я поторопить этих жрецов, зная еще из своего мира, насколько они бывают двуличны. Собственно, для этого и взял казачков: народ они не особо религиозный, а выслужиться перед начальством всегда рады.

- Но надо же Высокопреподобие архимандрита Корнилия поставить в известность! — заволновался этот хитрец.

- Конечно, поставь в известность, а пока ребятки организуют инструмент и людишек, что со стенкой справятся. Точно, казачки?!

- Так точно, Ваше Императорское Величество! — выдохнули они стройно и как-то одухотворённо. И, переглянувшись между собой, один, что помоложе, рванул бегом наверх. За ним быстренько просеменил отец Досифей, подобрав в руку подол своей старенькой рясы.

Мы остались вдвоём у замурованной стены. Из неё буквально исходили волны энергии, и почему окружающие этого не чувствовали, мне было абсолютно неясно. Меня же они влекли к себе с огромной силой! Мне буквально до дрожи в руках хотелось начать ломать эту стену и добраться до этого артефакта, что манил меня к себе с непреодолимой силой!

Подойдя к стене, что преграждала мне путь, аккуратно коснулся пальцами неровно сложенные камни кладки и сразу же почувствовал прилив эйфории от того напора магической силы, что скрывалась за этой преградой. Повернувшись к казачку, попросил дать мне кинжал, что висел у него в ножнах на поясном ремне . Тот тут же и без раздумий выдернул его из ножен и протянул в мою сторону рукояткой вперёд. И я, став спиной так, чтобы охранник меня не видел моих монипуляций, в одно движение кончиком кинжала процарапал на камне стены руну времени и тут же запитал её магией, благо недостатка в ней здесь не было. А пока руна незаметно старила и разрушала раствор между камнями, вернул оружие казачку. Так как мой сопровождающий держал в поднятой руке масляный фонарь, что на входе в катакомбы вручил ему иеромонах, свет его чуть слепил, и он не видел, как из кладки стал буквально сыпаться раствор, что до этого скреплял каменную кладку. Я же, повернулся к нему вполоборота, громко возгласил: «Дивен Бог во Святых Своих!», и широко перекрестившись, сделал шаг к стене, начал пальцами вытаскивать камни из так раздражающей меня преграды. Видя это, казак бухнулся на колени и начал креститься и кланяться.

— Отставить! Мне помощник нужен, а не молитвенник. А надо будет, сам за тебя помолюсь! – буркнул я последние слова сквозь зубы.

Казак моментально поднялся с колен и бросился ко мне на помощь, начав вдохновенно выдирать камни из кладки стены. Вид он имел одухотворённый и благоговейный, по пыльным щекам его текли слёзы, оставляя после себя грязные полосы. От его восторженного вида я даже немного протрезвел.

«Ого, надо быть поосторожнее с этими фанатиками. Они как вознесут, так и затопчут - пример Христа наглядно это показывает», — думал я, с некой оторопью следя, как казак с остервенением разбирает стену. И, увидев, как в ней образовалась дыра достаточных размеров, чтоб можно было просунуть во внутрь голову и руку с фонарём, я скомандовал:

— Довольно! Отойди, будь любезен, дай мне взглянуть во внутрь.

Казачок отпрянул, я же, спотыкаясь о камни, разбросанные по полу склепа, подошёл к лазу, который проделал мой помощник, сунул туда руку с фонарём. В склепе лежало тело человека в монашеской рясе, лежало на достаточно высоком постаменте, и в ладонях иссохших рук у него был простой четырёхконечный деревянный крест, и именно из этого креста разливалась та живительная сила, что и называется во всех мирах магией.

Я застыл в проёме. Мне казалось, что сила, исходящая от этого артефакта, буквально пронизывает меня насквозь, оставляя во мне частички себя, затуманивая и даря эйфорию мой и так не очень трезвый разум...

«Да, это, конечно, не наши методы, но, боюсь, более удобного случая не предвидится», — подумал я, пытаясь оправдать свою самонадеянность, и, перекинув фонарь в левую руку, на правой активировал руну поглощения и взялся ею за крест...

Pov 1

«…»

«Да-да. Я очень хорошо это запомнил. Он взял у меня кинжал поясной, поскрёб им по стенке этой, а после отдал мне его. Да, вот этот, именно. Он форменный. Да, я даже после его и не точил. Вы што?! Это ж теперь память на жизнь мою всю!»

«…»

«Конешно. Значит, кинжалом он поскрёб, а потом отдаёт мне его и к-а-к закричит радостным таким голосом, значит. Я это на всю жизнь запомнил, да. И голос у него такой сильный! А слова такие были: «Дивен Бог во Святых Своих!»

Точно-точно! У меня, знаете, какая память! Я хоть раз что-то услышал, больше никогда не забываю. Если б вино так не любил, может и… эх…

«…»

«Да, помолился он крепко, а потом, значит, подходит к стенке и пальцами в камень, как будто в масло, а сам словно светится! Я на колени упал, крещусь, и слёзы из глаз льютися…

А Он мне говорит: «Встань, Афонасий, сейчас не время молиться, а время дела делать. А когда придёт время, Я сам за тебя перед Богом молится буду!»

«…»

«Да откуда я ж знаю, как Он моё имя узнал, может, Бог Ему открыл, а может, и сам где услышал!»

«…»

«Точно, точно, вот крест на том целую!»

«…»

«Да, конечно, ни одной живой душе! Никому не расскажу!»

«…»

«Ага, так Он меня позвал, а меня будто Ангелы подняли, и я сам в стену эту руками, да прям в камни! А они как сухари сухие, а не каменюки крепостные!»

«…»

«Ну, да, конечно, да из них, вон, всё основание Кремля сложено! Так вот, я их беру ласково и чувствую, будто не я это, а Ангелы моими руками действуют! Ведь острые те каменюки были, и боль настоящая. Я ж ногти содрал тогда, так они утром все новенькие! Да, вот, смотрите! Новые все!»

«…»

«Ну не все, да, но вот этот, и вот этот новые, видите? А?! За одну ночь выросли, разве не Чудо Божие?!»

«…»

«Конечно, конечно. Он говорит: «Отойди в сторону, Афонасий, мне надобно первому взглянуть на Святыню!» Я, значит, отошел, а Он, будто по воздуху Ангел, полетел, и руку с фонарём туда. В эту, значит, дыру, которую сделали. А потом Он как-то ослаб и начал падать, а меня будто чем-то к земле приморозило. Я вижу, как Он падает, а сам и сойти с места не могу, будто держит меня что-то!»

«…»

«Ага, ну да, после-то отморозило меня от земли-то. Я, значит, кинулся к Нему, и тут вот братия прибежала, послушники, значит, и Петро вместе с ними. Он ведь младше меня на год один, потому и побежал, когда Его Высочество Императорское послало за людьми».

«…»

«Ну потом чего? Да вы ж всё знаете! Ну ладно, конешно».

«…»

«Взяли мы, значит, Его Высочество Императорское, на руки и понясли во Его дворец, с караула которого Он нас и забрал с Петькой. Ну, значица, отнесли, а там в палаты Его положили».

«…»

«Ну, да, тихий был, как-бы спавший, и крови ни капли совсем, будто спит Он».

«…»

«Не, не крючился. Лик у Него покойный, будто отдыхает. Да! Вспомнил! У меня же колено было повреждено! Я ж в туречине воевал, там и колено повредил, плохо оно сгибалося. А вот теперь смотрите, как могу!.. Вот так!.. И вот так тоже могу!! А раньше что?! Всё! Шалишь! Нельзя! Доктор списать хотел, да начальство не дало, и вот! А если б списал-б, я ж никогда такого чуда и не удостоился!»

«…»

«Да, конечно ж, я ж с пониманием! Нельзя за Него никому! Я ж могила! На том крест пред вами и целую!»

Записано дословно со слов казака Афанасия Чернышова.

Москва. Кремль. Чудов монастырь.

6 мая 1891 года.

Глава шестая

Мне было плохо, очень плохо...

Я будто бы плыл в облаке энергии и отчётливо понимал, что взял слишком много.

Мои энергетические каналы оказались не в состоянии усвоить эту прорву энергии! И самое странное в происходящем то, что я вообще взялся за этот Торгов крест! Ведь и самому тупому гоблину было ясно, что нельзя так делать! Но меня потянуло к нему!!!

И как я выжил-то!?? Ведь должен был умереть, просто-напросто сгореть от того количества силы, что принял в себя...

Скорее всего, на кресте стояло какое-то заклятие приманивания, ведь глупо же было даже приближаться к нему! Хотя, как оно могло дистанционно на меня подействовать, если тут такое разряжённое магическое поле?..

Ну и ладно, рефлексия — не мой конёк. Моё — это изучение и структурирование. Вот и займёмся этим.

Сейчас я находился в явном энергетическом переизбытке, моя новая сила корёжила и воссоздавала заново магическую структуру моего тела. А воссоздала она, если верить моей памяти, точную копию медианов Чистокровных! (Их много побывало у меня на алтаре, так что была возможность изучить их досконально.)

То есть, спокойно и методично превращая меня в Перворождённого Светлого Двора!!!

Не в полукровку, которым я был в своём мире, а в идеального, с идеальной вечной структурой, отёб"÷☆~го Торгом эльфа!!!

…как я переделывал на живую энергоканалы, отвечающие за внешность, отдельная история. И как-нибудь я напишу про это книгу. А эпиграфом у неё будет;

«Не трогай чужие артефакты без тройной проверки! А если тронул, значит ты ё@%<^&₽% и ещё ты б;%%^&#*]^₽!!!!»

Название придумаю чуть позже.

Не могу сказать, что раньше меня не беспокоило положение в котором я оказался в этом мире, тем более в этом теле не было вообще никакой чёткой энергоструктуры, и каждое утро выполняя разминочный комплекс, я выращивал свои магические медианы по той схеме к которой привык за многие десятилетия жизни в родном мире. Да она не совершенна и не совсем подходит для манипуляций с чистыми проявлениями магии. Но зато она универсальна!

А эльфы — это что? Это законченная и прекрасная магическая структура, которая идеально подходит к манипуляциям с жизнью и с разными разновидностями химерологии. Всё!

А я был полукровкой, и притом сильным полукровкой! Мог работать и с природными стихиями, и со смертью, и даже чуть-чуть тьмой мог оперировать!

И покуда я жил в своём мире, то не был совершенен и многие разделы с вышей магии мне были закрыты, но когда попал в этот мир, то даже немного обрадовался. Теперь же, здесь, я могу буквально всё! И никто мне не указ!

И вот теперь я Истинный Эльф!

…просто нет слов…

Структура моих медианов стала походить на красивейшее молодое дерево, а точнее, на милорн. Очень правильная, хоть пока и слабенькая, сеть энергоканалов с идеально сбалансированными узлами силы. И это было бы очень хорошо.

Там. В моём родном, прежнем мире. А теперь мне что делать?!!

Если раньше я мог усваивать любую энергию, то теперь только Жизнь! А её тут нет!

Вроде нет…

Пока не встречал. Может, всё же и найду. Ведь откуда-то был взят этот крест?

3 мая 1891года.

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

Проснулся я резко. Будто и не спал. Тело не болело абсолютно, хотелось пить и посетить уборную. В общем, чувствовал я себя хорошо. Судя по темноте за окном, сейчас явно ночь, а так как до моего слуха доносились отзвуки церковных песнопений Пасхального богослужение, а значит в беспамятстве я провалялся не так и много. С легкой паникой в душе потрогал лицо: борода с усами были на месте, уши не заострились, клыки во рту не увеличились, и это очень хорошо - быстрые и серьёзные изменения во внешности на моём уровне власти могли привести к нехорошим последствиям

- Серёжа? – послышался взволнованный голос Елизаветы, - Как ты себя чувствуешь?

Она появилась в поле моего зрения, видно, дремала в кресле, а, почувствовав моё движение, проснулась. И, увидев её прекрасный женственный силуэт, что появился в поле моего зрения, с удовлетворением подумал:

«Вот теперь мы можем и детей своих завести, будут они красивые и по-царски утончённые, с длинными ушками...» Но сказал, конечно, вслух совсем другое.

- Христос Воскресе! Родная моя Элла! – проговорил я и радостно улыбнулся.

- Воистину Воскресе, Сереженька! Как мы все волновались за тебя! Что с тобой случилось? Куда вы ходили? Тебя принесли всего в пыли… - она ещё что-то говорила и говорила, а я улыбался и, взяв её за руку, пытался подстроиться под пульсацию её энергоканалов. Дело в том, что изучение вот именно Жизни мне в своё время было неинтересно. Я был полукровкой, и становиться одним из тысяч посредственных магов Жизни мне не хотелось. Тем более, не смог бы добиться тех высот в Искусстве, каких добивались чистокровные. Не с моими каналами.

Другое дело – Смерть. Манипуляции с этой стихией мне довались, скажем так менее трудозатратно чем с остальными, и я достиг в них определённого успеха, но сейчас мне нужно подлечить организм Елизаветы, а не сгубить его. Вот в этом и была проблема.

- Ну что ты опять молчишь? Ты себя плохо чувствуешь? – заволновалась она и замолчала. А я, наконец, почувствовал ауру Жизни в её теле. Это было словно держишь ладонь над тёплой водой – жара нет, но ощущение присутствия имеется.

- Ты очень красивая, и можно я ещё раз на тебе женюсь? – произнеся эти слова, поднёс её руку к своим губам и прикоснулся ими к кончикам её изящных пальчиков. И даже в почти полной темноте спальни мне было видно, как её щёчки вспыхнули нежным румянцем, и она чуть смущённо отвернулась.

- Серёжа, сейчас отец Корнилий должен прийти. Тебя причащать будут… – пробормотала она и забрала свою руку, чуть нервно поправила свои юбки и, встав с моей постели, пересела в кресло.

«Бедненькая, с таким мужем иметь настолько сильное либидо. Надо быть святой, чтоб постоянно терпеть и сдерживать свои желания». - задумчиво разглядывая её наполненную жизнью и влечением ауру. Да, теперь я могу видеть течение жизненных сил в живом существе и интерпретировать их на уровне собственных ощущений, подспудно понимая, что есть что. Вообще-то я об этом читал и много интересовался, но так как мне это не давалось, сильно в эти вопросы не углублялся. А теперь вот могу.

Элла сидела в кресле, сложив руки на коленях и смущённо молчала, а я же размышлял о своём положении.

«Ведь по большому счёту, мне эта должность или место рядом с имперским троном не нужно абсолютно. Особенно сейчас, когда здоровье поправлено и появились ясные перспективы с развития магического дара. Нужно только время для медитаций, минимальные условия для магической практики, какая-то еда, кров над головой, ну и писчие принадлежности для записей своих мемуаров и знаний моего родного мира…»

В коридоре дворца послышался шум, что прервал мои размышления, раздались многочисленные шаги, и после короткого стука и разрешения войти от Елизаветы Фёдоровны, моя спальня наполнилась священнослужителями. Они распевали праздничные стихиры, и под «Христос Воскресе из мёртвых…» меня причастили. Прочитав наизусть положенные по случаю молитвы, отец Корнилий решил провести лёгкий и вежливый допрос, но я перебил его, поблагодарил за молитвы, сославшись на своё здоровье, и перенёс наше общение на завтра. Тот сначала был явно этим недоволен, но перечить не посмел. Все ушли, и мы с Елизаветой остались одни в спальне.

— Серёжа, — тихо проговорила она. - Мне страшно, я не узнаю тебя... — сказала она и закрыв лицо ладонями.

«Ох, женщины! Ладно, будем успокаивать», — пронеслись мои мысли, и я скинув с себя одеяло, начал вставать с кровати.

— Ты что! Тебе нельзя!.. — бросилась ко мне Элли, начав укладывать меня обратно. И закономерно попала в мои объятия. На мне были только эти странные панталоны, так что она, прижавшись к моей голой груди, затихла. Я чувствовал, как она прислушивается к ударам моего сердца, а так как я был в одних панталонах, то она сразу поняла, что я к ней чувствую. И, подняв свои удивлённые небесно-голубые глаза ко мне, произнесла:

— Серёженька... — начала опять она в чём-то сомневаться, но, решив покончить с этими эмоциональными метаниями, накрыл её губы своими…

Она была мягка и податлива, а я нежен и внимателен к ней. Видя, как переливается её аура, старался следовать её желаниям. Нам было хорошо с ней, и, глядя на неё, понимал, что сегодня мы, скорее всего, зародили ещё одну жизнь.

Через некоторое время, лёжа в кровати, размышлял:

«Ну, конечно, есть некоторые плюсы бытия в эльфийском теле - никогда так не чувствовал своих партнёрш по любовным играм», - довольно вытянувшись на прохладных простынях, лениво думал я, чувствуя на своей коже дыхание мирно спящей Элли.

«Но вот вопрос, который мне не даёт покоя, это что за загадочный артефакт был, и почему он меня так звал?! А иначе это не назвать, ведь если бы он излучал напрямую энергию, тут за один год бы вырос дремучий лес, и людей бы тут не было бы, а прыгали бы по веткам ушастые эльфы! Торг дери их в хвост!» - вскочив с кровати, стал в раздумьях мерить шагами спальню.

Моё тело звенело от переполнявшей его физической силы, и близость молодой и красивой женщины добавляло нотки возбуждения и желания, но Лиза явно была не готова продолжать наши постельные «танцы». Поэтому я шагал по комнате и, разделив сознание на два потока, где первый поток пытался понять причины, приведшие меня в это состояние, а вторым старался решить, как теперь буду практиковать магическое искусство той ветки направления, что никогда нормально не изучал!

«Ведь он меня, Торгов выпердыш, подманивал!! Зачем?! И что теперь делать с этой энергоструктурой здесь!? В мире, где фоновое излучение магии находится в почти нулевом состоянии?»

«Ладно, прочь эмоции, будем учёными и для начала подытожим факты. Первое. Мы имеем мир, который находится на серьёзном удалении от центра Вселенной - делаем этот вывод из малого количества звёзд на ночном небе и почти полному отсутствию магического фона в окружающем пространстве.

Второе. Хоть энергетический фон ненасыщен и свободные манипуляции с силой будут дико трудозатратны, но главное, что они возможны! Да, и одарённые магически тут рождаются, и притом достаточно много (что странно), но у всех людей, что мне встречались, внутренний источник не развит. Да и мал он. Так, просто магическая искра.

Третье. Тут единобожие превалирует над многобожием, и тоже по первой причине: нет магии, нет возможности духам сформироваться в серьёзные сущности, и вуаля! Вера в Творца и Его деятельное участие становится доминирующей! Конечно, это хорошо, это я поддерживаю — долой паразитов и посредников! Но тут вместо радости и исследования Его законов и Путей какой-то махровый фанатизм! Взять хотя бы моего реципиента, это же сплошной клубок неуверенности, сомнений и страха. Да он даже нужду тела справлял с брезгливостью к самому себе! А его ещё в мужеложстве обвиняли!»

Так размышляя и одновременно мучительно наслаждаясь присутствием рядом с собой красивой женщины, я лёг обратно в постель и чуть задремал.

Проснулся от тихого поцелуя и нежной тяжести женского тела, тут же схватил пискнувшую супругу, притянув её к себе. Она чуть напряглась, а потом расслабилась, изогнулась призывно, и посмотрела мне в глаза. В этих голубых омутах я увидел себя и опять нырнул в поток её любви.

К нам тихонько скреблись, но мы проигнорировали их.

Уже был день, когда я проснулся и вылез из-под одеяла. Элли куда-то исчезла. Видимо, ускользнула из моей спальни утром и не стала меня будить. Сходив в уборную и выполнив гигиенические процедуры, я встал посреди спальни и взялся за разминочный комплекс, но через несколько минут бросил.

Бессмысленная трата времени.

Поглотив Торгову кучу энергии Жизни, моё тело просто звенело от переполнявшей его силы…. И это было неплохо. Крикнув камердинера, начал облачаться на праздничную Пасхальную трапезу.

Глава седьмая

Если всю прошлую неделю я жаловался на монотонность и скуку, то на этой все как с цепи сорвались.

Пасхальные балы, торжественные приёмы, куча каких-то подарков и невнятных посетителей - благо, что на Пасху можно и так, по-простому заходить.

Мне многие традиции не нравились и сильно раздражали. Вот, например, «христосование» — ты должен поцеловаться трижды со своим оппонентом. Да, в общем-то, я и не против, особенно если это симпатичный противоположный пол. Но именно с противоположным полом-то и нельзя! А требовалось целоваться с потливым грязноватым мужиком, пусть хоть он и граф!

И с охраной тоже требовалось целоваться! И со всей прислугой, и с градоначальниками, и со всякими разными высокородными, что были допущены охраной к моему телу….

Трижды с каждым!

Но, ладно. Это просто накипело, здесь так принято, и, конечно, буду следовать этим традициям.

Однако присутствовали и любопытные моменты в этом религиозном пароксизме радости.

Меня опять не вовремя охватил исследовательский зуд, и я поддался ему.

И каждого, кто обменивался со мною «христосованьем», пытался просканировать на предмет общего понимания функционирования организма.

Собственно, из-за этих экспериментов мои «лобзания» и выглядели со стороны, наверно, слишком сердечно….

Но самое интересное случилось при посещении лечебниц, а именно Первой градской больницы и Голицынской больницы.

Собственно, больше нигде я старался так не рисковать, да и сил после них не осталось совсем.

В четверг, седьмого мая, после утренней литургии и крестного хода, на трапезе меня поставили в известность, что сегодня у меня, оказывается, посещение медицинских учреждений. В ответ на мой удивленный взгляд Герман Германович заявил, что, дескать, запланировано всё заранее и мною визировано, и люди нас ждут. Мне было «жалко» людей, и я, чтоб не мне одному отдуваться, велел всему моему двору сопровождать меня.

Вот честно, почему начальник работает, а они будут радоваться жизни?

Узнав, что мы будем раздавать в больницах освященные яйца и куличи, дал распоряжение, чтобы купили ещё столько же, сколько есть сейчас. Так как у меня имелся опыт нахождения в бюджетных лечебницах, и не понаслышке знаю об их постоянной нужде. Хотя управляющий моего двора попробовал, было засомневаться, но, встретившись со мною взглядом, понял, что лучше не перечить в этом вопросе.

Елизавета Фёдоровна напросилась с нами. И я решил не отговаривать её, надеясь в будущем все попечения о социальных нуждах города спихнуть на её красивые плечи, конечно, в том случае, если материнство её сильно не изменит. Ей и самой ещё было невдомёк о своей беременности. Она ночью приходила ко мне в спальню и покидала её под утро. Для неё наши постельные отношения были подобны постыдному секрету - увлечению, которое дарило ей то, что ранее было, только тайной мечтой, а сейчас стало небольшим супружеским счастьем. Я же, со своей стороны, старался её не разочаровывать, быть всегда нежным, ласковым и понимающим.

В общем, в лечебницы мы направились большим кортежем, состоявшим из охраны, экипажей адъютантов, фрейлин и нашего с Элли гербового ландо.

Первой, на нашем пути, была Голицынская больница: очень красивый фасад, храм, напоминающий столичные соборы, и очень плохое состояние больных.

Нельзя не заметить, что больных, там находившихся, перед нашим приездом, пытались максимально освежить. Сменить бинты на чистые, проветрить помещения, всё кругом отмыть и почистить. Но, несмотря на всю проделанную работу, дух там стоял очень сильный и смрадный. И если в Голицынской Елизавета ещё терпела, и ходила вместе со мной, раздавая угощение и тёплые ободряющие слова, то в Первой градской запах стоял настолько удушающе зловонный, что я попросил её остаться в экипаже, на что был награждён благодарным и чуть смущённым взглядом.

Мы, с моими адъютантами, ходили по больнице, и раздавали крашеные яйца и куски куличей. Впереди шёл главный врач и какой-то персонал, мне рассказывали о лечебнице, её достижениях и, конечно, нуждах. А я шёл вдоль рядов и, одаривая освящёнными лакомствами недужных, каждого из них, немного насыщал энергией «жизни». Это было интересно и очень увлекательно. И чтобы мои задержки у кроватей «подопытных» не вызывали смущения, начинал с ними заговаривать, задавал различные вопросы, на предмет их самочувствия, ну и жизни в целом. А сам смотрел, как моя магия напитывает их повреждённые части организма и ауры. На каждого старался потратить не более капли, дабы сберечь резерв. Но больных было слишком много….

Конечно, у меня было понимание, что после всех моих манипуляций могут поползти слухи, но мне на тот момент казалось, что это не важно, а если они возникнут, то послужат в пользу моего авторитета.

И всё же я увлёкся…

Когда и в какой момент закончились подарки, я не заметил. Просто продолжал ходить меж больными и расспрашивать про их жизнь, чем болеют, откуда они, как попали сюда.

Люди смотрели на меня по-разному, в основном, это были настороженно-пугливые взгляды, иногда восторженные и благолепные, а в некоторых случаях — злые и ненавидящие. Первым из таких был старик, и его я даже трогать не стал — явный раскольник-старообрядец, а второй был юноша с обожжёнными руками и лицом, что смотрел на меня зло, с ненавистью и каким-то даже отвращением.

Мне стало любопытно от чего у него такие чувства ко мне, и я, подойдя к нему, стал задавать стандартные вопросы, кто он и как попал сюда. Задавал автоматически, даже не слушая ответы, при этом смотрел на него и думал, что мне с ним делать? Ведь это явный революционер-террорист, наверняка варил какую-нибудь взрывчатку (здесь для этого используют много едкой кислоты), и вот итог — серьёзные ожоги на лице и руках.

Подойдя к нему поближе, сел на краешек его койки, положив ему левую руку на плечо, чему он крайне был удивлён, и, глядя ему в глаза, спросил:

— Почему вы так меня ненавидите, сударь? Что я вам сделал?

Его взгляд заметался, и множество эмоций пробежало по его перебинтованному и грязному лицу за долю мгновения, потом его, в сущности, очень молодое лицо озарила решимость.

— Вы и весь ваш род — убийцы и палачи! – хрипло, с чувством, проговорил он, глядя мне в глаза.

От удивления я даже немного отстранился от него и убрал руку с плеча.

— Вы держите в рабстве миллионы людей. Вы гоните их на бессмысленные войны! Вы запрещаете учиться одарённым детям и не даёте им жить, как они хотят! Вы сгоняете людей с мест их жительства только потому, что они другой национальности и веры! — Он говорил громким шёпотом, но его слышали все окружающие. Через грязные бинты, что покрывали его лоб и один глаз, просочилась капля крови, но юноша не замечал этого. Он прерывисто дышал, лицо его было искажено гневом, а в его эмоциях чувствовалась жгучая ненависть и безоглядная уверенность в своей правоте.

«А вот и ещё один фанатик, ну что ж, тем лучше…»

— Как вас зовут, сударь? Представьтесь, пожалуйста, — попросил я его.

— Андрей Семёнович Терехов, студент третьего курса московского Императорского университета, к вашим услугам! — этот борец с режимом так чеканил слова, что создавалось ощущение, что сейчас он шёл на свою собственную Голгофу, и у меня даже возникло чувство одобрения и уважения к этому, по сути, ещё мальчишке.

— Андрей, ты веришь, что Христос умер и Воскрес в третий день ради всех людей? Ради нас с тобой? — спросил я, взяв его за плечо.

Он ошарашенно смотрел на меня, так как ожидал чего угодно, но явно не вероучительной проповеди.

— Просто ответь. Веришь ли ты Ему или нет?!

Он пристально смотрел на меня несколько секунд, и за это время гнев в его глазах уступил место растерянности, а затем — печали. Его лицо смягчилось, взгляд поблёк, и сухие потрескавшиеся губы едва заметно дрогнули.

— В... верю… — прошептал он и закрыл единственный целый глаз, из которого тут же скатилась прозрачная и чистая слеза, а я смотрел на этого юношу и понимал, что сейчас сделаю необратимый шаг.

— Да будет тебе по вере твоей… — негромко произнёс я и положил ладонь ему на перебинтованную голову, при этом зачерпнув почти до донышка остаток своего магического резерва, и направил энергию в повреждённые места ауры и тела. Тут же появился не учтённый мною фактор в виде слабого свечения, исходящего от моей руки, но отвлекаться на такую мелочь не стал.

Со стороны моих сопровождающих раздался вскрик, громкие голоса и удивлённые возгласы. Не обращая внимания на суету вокруг, направлял исцеляющий ток магии по телу этого бунтаря.

Конечно, полностью я его не излечил, удалось восстановить глаз, нервы в перебитых пальцах, чуть подправил смещение костей кисти, убрал все лишние и поражённые ткани, ну и заодно исцелил ожоги на лице.

Для меня эти действия длились очень долго, я буквально из ничего создавал его глаз, удаляя из глазницы все омертвевшие и повреждённые ткани, перерабатывая их в строительный материал для кожного покрова, при этом старательно складывая кости раздробленных взрывом пальцев. Ну как создавал – скорее просто заставлял организм юноши восстановить то что было повреждено. Я стимулировал и ускорял процессы, давал энергию и строительный материал, а тело студента самостоятельно, по памяти крови, воссоздавало утерянное.

Меня так захватил этот процесс, что буквально силком заставил бросить исцеление неоконченным. У парня оставались дырки в зубах, несколько чуть защемлённых нервов у позвоночника, множество гематом на теле и внутренних органов, но энергии у меня больше не было, так что всё оставил как есть. Организм у студента молодой – дальше сам справится.

Всё это время я держал руку на лице юноши и наизусть читал молитвы, благо мой предшественник знал их великое множество.

Убрав руку от лица юноши, крепко спавшем в лечебном сне, поднялся с его кровати, и повернулся к стоящим за спиной моим сопровождающим. За мной, пока я занимался целительством, столпились люди. Они стояли в проходах меж кроватей, в коридоре. Многие были на коленях, крестились с благоговением и обожанием глядя на меня. Это вызывало оторопь и некоторое недоумение. Решив, что разберусь с этим позже, перекрестился и, обратившись к главврачу, произнёс:

— Николай Иванович, государственные дела требуют моего внимания, прошу простить, но нам требуется покинуть вас.

— Да, конечно, Ваше Императорское Высочество, спасибо вам огромное, что посетили нас и поздравили!..

Не дожидаясь, когда этот чиновник от медицины прекратит свои словоизлияния, кивнул своим адъютантам, и мы направились к выходу.

Мы шли обратно к экипажам, и я чувствовал, что мой источник, так мною напрасно вычерпанный почти до дна, начинает наполняться. Будто вся сила, что я потратил, возвращается ко мне тоненькими ниточками, но только ощущение от этой силы были просто мерзопакостные. Если из себя я отдавал чистую прозрачную родниковую воду, то обратно я получал болотную дрянь с яркими нотками черноты и тухлятины!

«А вот и обратная сторона эльфийской чистоты, к ней липнет вся грязь. Как к магниту, что притягивается только противоположной полярностью».

Уже когда садился в экипаж, меня посетила мысль, что все эльфы должны быть отличными некромантами. Но почему в моём мире это было не так? Или просто это очень хорошо скрывалось, ведь мне же сама некромантия давалась очень легко?

Pov 2

7 мая 1891 года.

Москва.

1-я Московская центральная больница мест заключения.

Андрей Семёнович Терехов сидел, сгорбившись, на лавке в одиночной камере и сжимал руками своё лицо. Его раздирали противоречия, буквально разбивая весь его устоявшийся мир на мелкие осколки, и он не понимал, где он сам, а где чужое-лживое, и как теперь всё это собрать в единое целое.

Когда его друг и однокашник, Валерка Семёнов, пригласил в кружок политических диспутов, это было интересно и очень увлекательно, казалось, что он узнает огромную тайну, научится творить добро и будет помогать людям и своей стране. Он сделает этот мир лучше! Это вдохновляло, это давало стимул к жизни. Андрей надеялся поменять жизнь своей семьи и жизнь своей страны, повернуть её на путь прогресса и гуманизма.

Видя ту дикую несправедливость, что творилась кругом, когда человеческое достоинство втаптывается в моральную и физическую грязь, когда ты знаешь, что тысяча человек мучается от голода ради какого-то мерзавца, который даже порой и не ведает о существовании этой тысячи страждущих!

Когда правители страны спускают её богатства на балерин и заграничные виллы!

Когда помещики легко могут запороть недовольных крестьян, а любой бунт заканчивается расстрелом.

Тогда и приходит понимание, что жизни даже тысячи человек – это ничто по сравнению с теми десятками миллионов, что страдают под пятой самодержавия.

Он знал, что если сбросить это иго, то потом, конечно, проблемы не заставят себя долго ждать! Но он верил в то, что всё устроится и люди сами создадут или изберут правильное правительство. И глубоко в душе сознавал, что хотел бы войти в такое правительство и быть, например, законотворцем или председателем, или ещё кем-нибудь. Всё равно, лишь бы это случилось! Лишь бы свобода восторжествовала!

И он начал помогать своим новым товарищам. Они просили динамит и Андрей прекрасно знал, какие последствия ждут при попытке синтезировать его в подвальной лаборатории. Всё-таки третий, курс как-никак. Но опыты и эксперименты он не прекращал, и вот итог: взрыв в лаборатории, потеря глаза и изломанные пальцы рук. Он от боли потерял сознание, и товарищи отвезли его к ближайшей больнице и положили к воротам.

Он помнил их отчаянный шёпот.

«…Аккуратно, за ноги... Ох, пусть его хоть полечат немного... Хотя бы сразу не вызвали жандармов! …И лучше вовсе его добить, да!... Наш соратник, но он стал инвалидом, мы все знали, на что идём!..»

Андрей тогда словно провалился в туман от боли и страха, но прекрасно помнил эти слова, и ему было невыносимо горько тогда, особенно в тот момент, когда очнувшись в больничке и увидел родного брата Царя, который шел по проходу меж коек с такими же, как и он, страдальцами и глумливо раздавал пасхальные яйца и куски куличей.

Эта представшая перед ним картина показалась ему настолько вызывающе мерзкой, что он хотел, было, уже закричать на это страшное существо или просто обличить это отродье пиявок и драконов, что убивают и уничижают всех вокруг….

Но не было сил.

Лишь боль и беспомощность, и ещё липкий противный страх...

Он лежал и хотел, чтоб это зло не подходило к нему. Андрея мучили гнев и бессилие, а внутри тлела смрадным дымом жалость к себе, к калеке, к хоть и небогатому, но всё же дворянину и теперь уж точно бывшему студенту.

Но вот Оно подошло.

И начало что-то спрашивать, а потом взяло и село на его, Андреева, кровать, и тогда он собрал весь гнев, всю боль и всю ярость и выплеснул всё это ему в лицо. Да так, что не было стыдно за слова, говорил так, чтобы загорелись сердца слышащих его, чтоб Небо видело его гнев!

И чудовище ответило. Ответило безумно и нелепо, и абсолютно не так, как должен отвечать равнодушный убийца. Проникая словами прямо в сердце, так что укололо Андрея в самую душу.

«…Верю!» — ответил он. Не этой пиявке ответил, а тому, что внутри, в самой сокровенной глубине Андреева души, что горело свечой и звучало эхом в мареве ладана. Ответил, как чувствовал. И приготовился умереть.

А потом наступило Это.

Он до сих пор стыдится своего чувства и не мог, и не хотел себе признаваться, но то состояние было настолько приятным, что Андрей отказывался верить в то, что всё это происходит с ним. Он просто решил, что умер и попал в Рай!

Но нет, не умер, а, наоборот, проснулся. Пришли жандармы, забрали его из больницы и привезли сюда, в камеру. Ну и начались допросы. Андрей никого не сдал и не стал ничего подписывать. К нему не применяли пытки, как, по слухам, применяли к другим. Его вообще старались меньше трогать. Один раз ему показали его отражение в зеркале, спросив, были ли его глаза такими до… излечения…

Один глаз был у него карий, как у мамы, а другой теперь был голубой, да такого небесного цвета, будто сама синева льётся оттуда.

И теперь он не знал, что делать. Он всею душой ненавидел Романовых и всею душой благоговел перед чудом Божиим.

Он сидел в камере один и слушал, как рвутся его волосы под его ладонями. Терехов чувствовал, как вырываются клочья его некогда богатой, а сейчас наполовину сожжённой шевелюры. Но он хотел и жаждал этой боли!

Ведь она давалась гораздо легче, чем те сомнения, что раздирали его на части!..

Ведь только Святой мог сотворить это чудо! И только дьявол может творить такое в этой стране!..

За стеной послышался звук лязга ключей, раздался визг засова. Со скрипом и скрежетом отворилась дверь в его камеру.

- Терехов, на выход! – громыхнуло прокуренным басом от открывшейся двери. Андрей вздрогнул, но не поднялся. Он буквально чувствовал, что сходит с ума, и ему было всё равно, что и как с ним будет.

- Эй, студент! Вставай! А то я сейчас зайду в камеру, и ни тебе, ни мне не понравятся последствия, а ты всё равно пойдёшь, только болеть всё будет, но уж не вылечит тебя Его Императорское Высочество, нету его здеся!

И тут же раздался хриплый смех из нескольких глоток.

- А-ха! Да уж, точно! Нету-ти!!! - хохотали эти сатрапы, прислужники деспота, а Андрей, поняв, что от него всё равно не отстанут, встал, оправился, как мог, и с гордо вскинутой головой двинулся на выход.

«Нет! — думал Андрей, выходя из камеры. — Никогда я не буду перед вами унижаться, царские псы!» — и гордо шагнул через порог камеры. Но жгучая боль тут же прострелила его, она белой вспышкой пробила низ груди и, зажав горло, заставляя хрипеть и не разрешая дышать, согнула студента пополам.

- Чито, ваше благородия, пониже носик опустили, да? Ну тогда пойдёмти, вас ждут, гы-гы-гы, — хрюкал жандарм, волоча за шиворот Андрея, а тот, еле переставляя ноги, семенил за ним.

Глава восьмая

7 мая 1891 года.

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

В спальне плавал мягкий полумрак, и только перед иконами, в углу, теплилась лампада, бросая дрожащий отсвет на серебряные оклады. Тяжёлые портьеры были не полностью задёрнуты, и сквозь них чуть пробивалось терпкое дыхание московской ночи. Воздух, напитанный ароматом цветов и амбры, хранил отзвуки недавно утихшей любовной борьбы. На широкой кровати под балдахином, смяв простыни тонкого голландского полотна, лежали мы с супругой.

- Что случилось в Первой градской больнице, Серёжа?

- А что там случилось, милая?.. – невозмутимо ответил я ей вопросом на вопрос.

Элли промолчала, но в глазах у неё светилось ожидание моего ответа на свой вопрос.

Мы лежали на моей кровати, чуть запыхавшиеся и довольные друг другом. Её прелестная головка с разметавшимися по подушке золотисто-русыми прядями покоилась совсем рядом, и была моя супруга в этот миг очаровательно беспомощна. Ночная сорочка из тончайшего батиста сползла, обнажая фарфоровое плечо. Я же, по обыкновению, любовался ею…

Всё в ней вызывало у меня щемящее чувство нежности и одновременно бурлящую, почти юношескую жажду обладания. Сам толком не могу понять, что меня так притягивает… Женственность, красота? Если рассудить здраво, бывали в моей постели и красивее, и фигуристее, и много страстнее. Пожалуй, в Элли женские черты сочетались в той самой редкой пропорции, какую называют совершенством: красота и грация, ум и воспитание, мягкий характер и решительность. А ко всему этому — любовь и доверие, изливаемые на меня. И последнее больше всего окутывало сладкой истомой моё сердце.

Рядом с ней забываю про свой возраст и ощущаю себя влюблённым мальчишкой. Вот вроде только что утихла наша любовная борьба, пришло ощущение блаженной опустошённости, но я смотрю на неё и опять завожусь…

Странное состояние… Нет, я не беспокоился по этому поводу, и моя интуиция молчала, а ей я доверял. Всё объяснимо: Сергей и Элли любили друг друга, а когда я вселился в это тело, все привычки Сергея, память и чувства передались мне в наследство. Вот и имею то, что имею. Да и надо признаться себе: мне нравится испытывать подобные эмоции и получать такие же в ответ.

Элли смотрела на меня выжидающе, и я всем существом понимал, что её распирает любопытство, но ради моего спокойствия она удерживается от расспросов.

«Ну, думаю, капельку правды можно ей выдать», - решил я, и как бы в задумчивости переведя свой взгляд на лампаду, чей огонёк теплился перед иконами.

- А, ты, наверное, про исцеление того студента? Не знаю, как это назвать… Просто понял, как и что делать. Меня будто само провидение потянуло сделать именно так – положить свою ладонь на его голову и помолиться о нём. Да и не заметил я тогда ничего особенного. Пожалуй, только радость о правильном поступке, да ещё спина стала поменьше болеть. Вот и всё.

Я повернулся к Элли. На её лице, словно на миниатюре, застыло удивление вперемешку с восхищением, и мне сразу стало понятно, что сейчас меня засыплют градом вопросов. Чтобы этого избежать, я притянул её к себе и жадно впился в её губы. Она слегка посопротивлялась, но, поддавшись на ласки и уговоры, уступила моему напору, и мы отложили вопросы на потом.

Елизавета очень долго сдерживала своё любопытство: её тактичность и терпение служили серьёзным подспорьем в нашей семейной жизни. В то время, как всё моё окружение уже по нескольку раз пыталось так или иначе задать тот самый вопрос.

А Шувалов чуть ли не за пуговицу начал меня хватать сразу после того, как мы остались одни в моём кабинете.

— Сергей Александрович, простите меня за дерзость, объясните мне! Там, в Первой градской больнице, чему мы стали свидетелями? Мистического действа или чего-то другого?.. Я видел свет, исходящий из ваших рук!.. Скажите, что я видел?.. — Шувалов говорил прерывисто, скомкано, что абсолютно не вязалось с его обычной флегматичной выдержкой. Граф, чьё скуластое лицо обычно напоминало античную маску, сейчас явно пребывал в растерянности.

Сам он не был сильно набожным человеком. Посты соблюдал, ибо положение обязывало, но никогда не высказывал сомнений в существовании Бога, попросту оставаясь к вере равнодушен.

А тут — чудо!

«М-да, вот и аукнулось мне мистификаторство. А ведь это ещё цветочки; вот дойдёт история до Петербурга, тогда и ягодки пойдут». — Что вы хотите от меня, Павел Павлович? — решил я уточнить и обозначить границы его интереса. — Я не знаю!.. Боюсь вашего ответа… Но жажду его. Ведь это... чудо?!

Шувалов сделал шаг назад, его строгое лицо перекосилось.

- Ведь это невероятно!.. И как?.. И чем?! Божия это ли сила или… или она… Ваша? — проговорил он чуть слышно, с благоговением и страхом глядя на меня.

«А ведь это вариант, — подумал я, заинтересовавшись таким поворотом его мысли. — Но его мы отыграем позже».

- Под этим солнцем всё Божие, граф. И не может быть по-другому. Запомните это, Павел Павлович. Даже дьявол бессилен перед пожеланием Господа. — вбивал я свои слова в Шувалова. — А то, что произошло в больнице, это просто произволение Творца. Иногда так случается, не всегда люди хотят видеть чудеса, хотя всё, что нас окружает, есть ни что иное, как творимое Им чудо.

И, подойдя к своему адъютанту, положил руку ему на плечо, и он явно был поражён таким дружеским жестом — недоверчиво посмотрел сначала на неё, а потом перевёл взгляд на меня. Его патрон раньше не позволял себе таких вольностей и никогда не переходил личные границы, но вот я не могу позволить себе его прежнюю отстранённость.

- И в вашей жизни, Павел, полно чудес Божьих. Просто вы к ним привыкли, и от них уже не замирает ваше сердце в благоговейном страхе. Они стали для вас банальностью. А это плохо. Ведь если не научишься видеть чудеса в малом, то и в большем они тебя не тронут - так и останешься равнодушным слепцом...

Произнеся этот спич, я сжал его плечо и, отпустив, повернулся к столу. Бумаги, что горой возвышались на нём удручали меня гораздо больше, чем предстоящая разборка с императором. Я ещё не вступил полностью в должность, а дел уже тьма-тьмущая!

Торг дери этих бюрократов!

8 мая 1891 года.

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

Утреннюю литургию отстояли в Благовещенской церкви. Братия пела скромно и тихо, клубы ладана слоились вокруг молящихся туманом, а пламя свечей дробилось на золоте окладов. Елизавета, в скромном светло-синем платье и ажурной мантилье, молилась глубоко и сосредоточенно, а я больше размышлял о бренных делах, чем внимал песнопениям и самой службе.

Вернувшись во дворец, мы застали в приёмной фельдъегеря — вытянувшегося в струнку офицера. Он протянул мне телеграмму из Гатчины.

«Сергей, ожидаю твоего скорейшего приезда. Александр», - гласил её текст.

Элли подошла ближе.

- Что там, Серёжа?

Голос её был спокоен, но глаза её наполнились искрами страха.

- Вызывают в Гатчину, – спокойно проговорил я и протянул телеграмму Элле.

Она мельком посмотрела на неё, а после с растерянностью взглянула на меня.

- Не волнуйся, думаю, за неделю, а то и раньше обернусь, – попробовал её успокоить, но, кажется, вышло только хуже.

- Я с тобой поеду. Пожалуйста, не оставляй меня одну… – прошептала она, глядя мне в глаза и нервно сминая в тонких пальцах батистовый платочек.

«Ну, может, и к лучшему. Будет свидетель, а то мало ли что там наговорили про меня... Хотя, как тут выражаются, муж и жена — одна сатана. Вряд ли мне её присутствие чем-нибудь поможет, но и оставлять её одну всё же не следует», — промелькнуло у меня в голове.

- Конечно, не оставлю, радость моя! Поехали вместе, но надо поспешить, брат явно торопится, — проговорил я вслух и тут же уточнил: — Так что отправимся завтра утренним поездом.

Наскоро написав ответ, я вручил его фельдъегерю.

После трапезы Елизавета развела кипучую деятельность, а я же, укрывшись от суеты и хлопот, связанных с подготовкой к предстоящей дороге, пошёл в кабинет, предварительно вызвав к себе Стенбока. Граф явился незамедлительно, лощёный и подтянутый, с пробором волосок к волоску, что немного комично выглядело на его округлом лице. Герман Германович застыл у карты Москвы, которую я недавно велел повесить на стену. Озадачив его нашими планами и поручением императора, я, прищурясь, поинтересовался ходившими в народе слухами. Ведь с чего-то так всполошились в столице…

— Сергей Александрович, помилуйте, какие слухи?! Да там, у стен Кремля, толпа огромная собралась! Калеки, нищие, зеваки — полиция не знает, что с ними делать! — эмоционально, теряя обычную сдержанность, проговорил он. — К воротам не пройти из-за столпотворения!

«Дааа, а вот и моя несдержанность. Мучило меня безделье! Вот теперь иди и не скучай!» — думал я, подперев голову руками.

- Вызови мне начальника охраны и отца Корнилия. И, кстати, а где Павел Павлович? Когда он нужен, его никогда нет на месте… — проворчал я.

- Если честно, Ваше Императорское Высочество, то сегодня очень трудно попасть к вам. Вполне возможно, что он стоит за воротами и просто не может пройти через толпу.

Так и вышло. Когда Шувалов всё же появился, вид он имел взбудораженный и раздражённый, за что принялся многословно извиняться. Я прервал его излияния и озадачил предстоящей поездкой. Императорский поезд за нами не прислали — явный знак монаршего недовольства, — и придётся добираться до Гатчины обычным порядком. А значит, езжай, дорогой граф, обратно за кремлёвские стены и купи нам билеты. И про себя не забудь.

Решив, что на роль дорожного попутчика лучшей кандидатуры, чем Павел, из адъютантов мне не найти, я обрадовал его этим известием. Неудовольствия он не высказал, но вид у него был растерянный.

Умчался Шувалов. Не успел я приступить к разбору корреспонденции, как явился архимандрит Корнилий. Его массивная фигура в чёрной рясе заслонила собой почти весь дверной проём, и двинувшись на меня, почти с порога начал в мягкой, елейной форме пенять на неосторожность и беспечность: мол, сатана не дремлет и всегда готов извратить добрые поступки, тем более врачевать тело — прерогатива врачей, исцелять и творить чудеса — дело Божие, а представители Небесной канцелярии здесь — Матерь Церковь, и это их обязанность!..

Я перебил его, уточнив, не знает ли он, требуются ли священники в Дальневосточный край? Я слышал, что на Камчатке очень нужны миссионеры. Намёк был понят мгновенно, и проповедь тут же окончилась. — Отец Корнилий, а где сейчас мощи того святого, что я нашёл в склепе под Чудовой церковью? — перевёл я разговор в интересующее русло.

- Дык, ваше императорское высочество, на прежнем месте и лежат. Там же прах один! Мы решили его опять замуровать. Ведь не знаем же, кто там покоится. Вот как узнаем, так с молитвою и откроем, — зачастил он, разводя пухлыми руками, а в глазах зажглась такая честность, а на лице засветилась такая искренность, что я сразу понял: не отдадут.

Ну и не стал настаивать. Если мои замыслы воплотятся, церковники сами принесут, ещё и умолять будут. А нет — так нет. Я попросил его организовать Крестный ход вокруг Кремля с выносом икон и мощей: пусть народ пройдётся и немного успокоится. Корнилий радостно меня уверил, что и сам собирался, но только денег на певчих нету, а то бы он…

Не став его дослушивать, вручил ему ассигнацию в сто рублей, и, не вникая в его радостные речи, вышел из кабинета. Архимандрит же, окрылённый финансовой поддержкой, вперёд меня умчался организовывать шествие. А я, спустившись в холл, заметил у входных дверей какую-то подозрительную суету, мне стало любопытно и захотелось посмотреть на происходящее лично.

Снаружи у подъезда двое моих казачков из охраны, придерживая шашки, напряжённо переговаривались с невысоким, но крепким и очень голосистым мужичонкой. Тот же, не обращая внимания на каменные лица караульных, что-то им усердно доказывал и объяснял. — Отставить! — гаркнул я. — Урядник, ко мне! Объясните, будьте любезны, что тут происходит.

Крикуны вытянулись во фрунт, и старший, промаршировав по лестнице, доложился: неустановленная личность прорывается на приём к Его Императорскому Высочеству и называет себя журналистом из «Российских ведомостей».

- Подойдите, сударь, — сухо обратился я к этому господину. Тот приблизился, нимало не тушуясь. Невысокого роста, но крепко сбитый, точно изваяние, в неновой, и по случаю жаркой погоды, распахнутой, тёмно-синей шинели с барашковым воротником и каракулевой шапке-пирожке. На ногах — видавшие виды сапоги, покрытые майской пылью. Лицо чётко очерченное, но не злое, скорее по доброму упрямое: высокий лоб, русые волосы, длинные казачьи усы над мясистыми губами, крестьянский нос и пронзительные, чуть насмешливые глаза под мохнатыми бровями. — Владимир Алексеевич Гиляровский, из мещан, журналист. Представляю здесь «Российские ведомости». Если у вас, Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович, найдётся несколько свободных минут, чтобы разъяснить нашим многочисленным читателям некоторые моменты вашего посещения больниц Москвы, был бы премного благодарен! — выпалил он на одном дыхании.

«М-да. Редкостный наглец. Требовать разъяснения у члена правящего дома о его действиях — для этого надо обладать либо недюжей смелостью, либо быть редкостным дураком», — размышлял я, разглядывая его. Шинель изрядно скрадывала фигуру, но в движениях чувствовалась очень знакомая мне пластика. И я решил прояснить этот момент: — Вы воевали, Владимир Алексеевич?

Гиляровский от удивления вскинул брови, но быстро взял себя в руки и, выпрямившись в подобии стойки «смирно», молодцевато ответил: — Так точно! Воевал турку, Ваше Императорское Высочество, вольноопределяющимся в 161-м Александропольском полку! — пробасил он громко и чётко. — Ну что ж, хорошо, Владимир Алексеевич, пройдёмте со мной, побеседуем в более приватной обстановке, — сказал я и, не оглядываясь, пошёл наверх, слыша за спиной его уверенные шаги.

В кабинете я сел в кресло за журнальный столик, куда лакей уже выставил серебряный поднос с чайным прибором — тонким фарфором с золочёным гербом. Гиляровскому указал место напротив. Гость выглядел рассеянно и взволнованно: карандаш и блокнот возникли в его руках, точно по волшебству, но сам он, кажется, не ожидал, такого приёма от генерал-губернатора, и скорее всего думал, что его взашей выставят.

— И давайте здесь без чинов, – предложил я, видя его замешательство. – Так что же интересует ваших читателей?

— Наших читателей интересует очень много чего, – тихо и немного невпопад начал он, но, собравшись, продолжил: – Конечно, в первую очередь самый нашумевший вопрос, что всполошил буквально всю Москву: было Чудо или нет?

«Ого, какой дерзец, но харизматичный, не отнять», — подумал я, наблюдая за тем, как тот ловко чиркает карандашом. — В этом мире всё Чудо. Что вы имеете в виду под этим понятием, Владимир Алексеевич?

— Мне и нашим читателям хотелось бы узнать, что же произошло в отделении травматологии при Первой градской больнице, — настойчиво повторил он. — Наверное, вы имеете в виду момент, когда я решил помолиться об Андрее-студенте? — Да, совершенно верно, Сергей Александрович, именно это я и имел в виду! — Если честно, не понимаю, в чём вопрос. Я увидел, что юноша страдает, подошёл, сел на его кровать. Он начал с сильной болью о чём-то говорить, к сожалению, не помню о чём. Мне стало понятно, что надо о нём помолиться, и я положил руку ему на голову и прочёл на память несколько молитв... Потом встал и мы поехали в другие больницы, — проговорил я, чуть разведя руками.

Гиляровский быстро чиркал в блокноте. На минуту повисла тишина, и я отхлебнул чаю, наслаждаясь его ароматом. — Я вас понял, Сергей Александрович, — сказал он наконец. — Но многие очевидцы видели свет, исходящий из ваших рук, что лежали на голове Андрея, и врачи, позже освидетельствовавшие его, утверждали, что он не только выздоровел, но и не остался калекой. И всё это благодаря вашим молитвам.

Повисло напряжённое молчание. Меня, по правде, нимало не заботило, что подумают эти людишки. Чернь! Голытьба!.. Но я отчётливо осознал: если не смогу вести нормальный диалог с читателями даже этой газетёнки, ну и других подобных изданий, то лучше сбежать из этой страны. За границу, а ещё лучше, на другой континент. Поселиться где-нибудь инкогнито, благо сменить внешность - не проблема, и полностью посветить себя магии...

Эх! Оставлю пока эту мысль как запасной вариант, а сейчас нужно пробовать работать с тем, что есть. Например, с этой газетой, чей представитель сидит сейчас напротив и без стеснения прихлёбывает мой чай.

- Владимир Алексеевич, как вы думаете, что есть чудо? Если рассуждать отстранённо, конечно? Давайте я вам опишу свой взгляд на это понятие, - решил я подтолкнуть эту беседу в нужную мне сторону. И, чуть развернувшись к окну, принялся рассуждать вслух:

— В этом мире чудесно всё! Вот вы, как человек повоевавший, знаете, что смерть всегда ходит рядом. Вы и сами множество раз видели, как солдат остаётся целым там, где многие получили ранение или вовсе погибли. Но смерть — не самое главное в жизни, хоть и является её кульминацией. Мы существуем не ради неё, а ради самой жизни. Но жизнь без цели глупа. И Творец дал нам эту цель, когда сотворил нас по образу своему и подобию, при этом давая ясные наставления... — я прервался, сделал глоток чая и продолжил: — Но не будем цитировать сейчас Священное Писание, я полагаю ваши читатели и так его хорошо знают. Но сейчас бурно развивается научная мысль, у многих молодых образованных юношей на уме учение Дарвина, который утверждает, что люди произошли от обезьян. Да, сходство есть. Мы живём в одном мире: дышим, питаемся, умираем и превращаемся в ту же траву, какую едят скоты и звери. А значит, имеем сходство и с травой, и с камнем, и с водой. Но сказать, что овечка — родственник волку, можно, хотя это, как мне кажется, будет сильным преувеличением. Не правда ли?

Гиляровский чуть улыбнулся в усы и кивнул, не отвлекаясь от записей. Я же тем временем продолжил:

— И тем не менее, многие вещи схожи и у волков, и у овец, и у лошадей. Так что, в некоторой степени, можно признать, что и мы, люди, похожи на обезьян. Но кто от кого происходит — огромная загадка и тайна. А строить таблицы и утверждать, что всем миром правит не Бог, а эволюция, — явно опрометчиво. Вот, например, как вы думаете, от кого произошли дятлы? — спросил я, краем глаза наблюдая за тем, как летал по бумаге карандаш моего собеседника.

Гиляровский дописал и с лёгким недоумением посмотрел на меня.

— Сергей Александрович, а что с ними не так? Птичка как птичка.

— Да, верно. Птица. Обычная. Но вы знаете, что язык дятла оборачивается вокруг головы, проходит через ноздри и выходит изо рта?! Что это за "эволюция"? Как это возможно?! И таких Чудес Божьих очень много. Просто мы с вами не хотим их замечать. Устали от них, они нам приелись, они стали для нас обыденны и скучны… А когда Великий Князь над бунтовщиком помолился, это у нас теперь велечаю Чудом, — я устало откинулся в кресле, давая понять, что беседа меня утомила.

— Да, вы совершенно правы, Сергей Александрович, мы стали очень равнодушны и меркантильны, но какой лично вы предлагаете рецепт от равнодушия к Божьему Чуду? — немедленно спросил этот хитрец.

— Самое большое чудо Творца — это жизнь. В общем её понимании, конечно. Я предлагаю подданным моего брата, подумать о том, как её можно облегчить своим ближним. Например, как генерал-губернатор хочу первым делом наладить отвод канализационных стоков в Москве. И предлагаю всем желающим поучаствовать в этом начинании. Сначала выберем инженерный проект, согласуем и после очистим наш город от зловонных выгребных ям. Так же построим доступные общественные туалеты. А потом займёмся централизованным водоснабжением.

Карандаш в руках журналиста мелькал с устрашающей скоростью. Я же думал о том, что надо обязательно взять статью на правку перед печатью, и о том, что сперва следует вернуться из Гатчины. А то братец может и не погладить по головке за мои исследовательские выкрутасы и прожекты.

Дальше Гиляровский задавал вопросы тактично и аккуратно, будто помогал мне приоткрывать покровы памяти ненастойчивыми, но очень правильными уточнениями. Мы пили чай, закусывая сдобной мелочью, обсуждали кулинарию и начинку пирожков. Беседовали минут сорок и договорились о том, что он обязательно пришлёт статью на редактирование перед публикацией.

Когда я выпроводил журналиста, в кабинете ещё витал его запах, с привкусом хорошего табака, одеколона и уличной пыли. Минут пять сидел, размышляя, куда можно определить такого человека. Он бесспорно талантлив и умён, в нём чувствуются недюжинная сила и острый ум. Хотя должного воспитания, конечно, не хватает. Гиляровский определённо пришёлся мне по нраву, а, стало быть, надо будет приставить его к какому-нибудь полезному делу.

Глава девятая

10 мая 1891 года

Гатчина. Гатчинский дворец.

Император орал. Делал он это обстоятельно и со вкусом. Не верещал, как инфантильный юноша или глупая женщина. Не брызгал слюной и не вращал глазами, как безумец. Нет. Он стоял у своего рабочего стола — массивного, заваленного бумагами так, что из-под них едва виднелась бронзовая лампа под зелёным абажуром, — опершись на него огромными, словно кузнечные молоты, кулаками, и, глядя на меня сверху вниз, орал.

Говоря точнее — рычал. Если бы мне было чуть меньше лет, я, пожалуй, мог бы и обмочиться от страха. Было в Александре Третьем что-то от медведя, вставшего на задние лапы. Огромный, грузный, в тёмно-зелёном мундирном сюртуке без эполет, который всё равно казался тесным на его плечах, он нависал надо мной, оглушительно взрыкивая и почти не плюясь:

- ... Тебе и этого мало! Так ты ещё и жидов жалеешь! Ты совсем «в прелесть впал» со своими молитвами! Святым себя почувствовал!!! – и, ощутив, что в порыве чувств его занесло, решил сгладить эмоциональный накал.

- Я же тебя просил, помоги! Москва — место тяжёлое, сложное. Долгорукий там развёл рассадник жидовский. А ты начал… чудотворствовать!

Последнее слово он будто выплюнул, и это было понятно. Не смотря на весь свой образ благочестивого и благоверного Императора, Александр Александрович истово верующим никогда не был. Церковь для него была больше как ещё один инструмент власти, и именно поэтому он чуть пренебрежительно относился к своему младшему брату, Серёже, который не только был внешне религиозным, но и в семейном кругу слыл глубоко верующим человеком.

В императорском кабинете повисла густая тишина — лишь птичьи голоса из близкого парка да мерное тиканье напольных часов в углу разбавляли гнетущую атмосферу. Пахло пылью, сургучом, чернилами и едва уловимым запахом сырости — дворец, хоть и любимый, прогревался плохо.

— Что за видéние у тебя было в поезде на Москву? Что за странная летаргия? Ты же вроде не увлекался раньше опиумом? — сухо произнёс Александр Третий и опустил своё седалище обратно на стул, жалобно скрипнувший под его немалым весом.

«Здоровый, как орк. И зачем мне этот хуманс нужен? Убить его, и всё, и поставить на это место племянника Никсу. Вот уж кто-кто, а он точно не будет на меня голос повышать».

Такие холодные и спокойные мысли проносились у меня в голове, пока на меня выплёскивал своё раздражение этот когда-то огромный, а сейчас обрюзгший, мужиковатого вида Властелин одной шестой части суши - этого захолустного мирка.

***

Мы прибыли в Гатчину вчера вечером, но у Саши было совещание, и мы не увиделись. А утром, после лёгкого завтрака в малой столовой, поднялись в его кабинет — небольшую и светлую комнату с небольшими окнами выходящими на Гатчинский парк, со стеллажами полными различными бумагами — где он и решил сделать мне выволочку на правах старшего брата и моего Императора.

«Видно, кто-то в моём окружении пишет очень подробные доклады, и, кажется, эти записки имеют явно негативный окрас. И этот кто-то не очень близок ко мне, или он специально меня так очерняет. Ну и хорошо, мне давно стоило взяться за свою дворню, а то после переселения я слишком сильно погрузился в местную жизнь и порядком размяк».

Голос Александра вывел меня из задумчивости.

- Что молчишь? Думаешь, мне легко с этими свиньями общаться? — произнёс он и чуть оттолкнул от себя бумаги, что стопкой лежали перед ним.

- Ты, Сергей, даже не представляешь, сколько дерьма несёт в себе эта дипломатическая работа! Немцы душат наших торгашей и поднимают тарифы! Лягушатники лезут со своими кредитами! Родственнички ещё на себя одеяла тянут! И вдобавок ко всему ещё и ты вздумал врачеванием заниматься!?

Весь кабинет был буквально завален перепиской, документами, какими-то подшивками, разными книгами и географическими картами.

«Царь-труженик, Торг тебя дери. Безопасность на нулевом уровне, вот и некому делегировать эту бумажную работу. Закопался тут, в Гатчине, спрятался, как черепаха в панцирь. Ждёт, когда его на угли положат, костёр-то, судя по всему, уже разожжён… Ладно, нужно сбивать его с пьедестала и осаживать, да и по экспериментировать хочется. Когда ещё попадётся такой удобный случай остаться наедине с императором, хе-хе…»

- Саша, а у тебя давно в левом боку колит и тянет болью? — проговорил я, спокойно глядя в маленькие глаза этого оплывшего жиром медведя.

Я смотрел в его глаза и ждал реакции, а тот просто моргнул, и всё.

«Кремень Торгов! Ну ничего, и не таких в стойло ставили!» - промелькнула у меня недовольная мысль, но сдержав своё раздражение, продолжил:

— Давай помогу, будет не больно. Я же вижу, что у тебя с почками не порядок, да работаешь ты очень много. Давай свою ладонь.

Затем встав с плетёного стула, что находился перед рабочим столом императора и протянул тому руку.

Он смотрел на меня, и во взгляде его сквозило недоумение - ему проще было поверить в брата-наркомана, чем в существование чего-то мистического. Но вот братские чувства всё же перевесили, и он, с сомнением на лице и некой опаской, протянул мне свою огромную, почти медвежью лапу.

8 мая 1891 года

Москва.

Мы выехали из Кремля инкогнито. Самые простые ландо, почти без охраны, и через разные ворота. То есть я и Элли — Никольскими, а охрана и двор — Спасскими. До вокзала мы добрались почти без происшествий. Ну, почти, без происшествий. Один раз мы попали в затор из ломовых телег, и ещё почти у вокзала на нас вышел Крестный ход с иконами, хоругвями и толпой народу. Но поскольку нас это не касалось, мы просто перекрестились, постояли чуть, их пропуская, и двинулись на вокзал. Там спокойно загрузились в поезд и двинулись в Петербург.

Купе первого класса, конечно, выглядело, на мой взгляд, довольно странно. Нам добираться до конечной станции почти сутки, а спальных мест нет — какие-то кресла, обитые тёмно-вишнёвым плюшем, столик красного дерева между ними, газовый рожок под потолком, и всё. Соблюдая местные приличия, мы с Элли разделились: она заняла отдельное купе с Александрой Илларионовной, графиней Шуваловой, супругой моего адъютанта, — обе в дорожных нарядах, с кружевными накидками, — а мы с Павлом Павловичем, конспирации ради, облачённые в штатское платье, расположились в соседнем. Сначала я желал всех в одно купе посадить, а потом понял, что устал от женского общества, мне страстно хотелось чего-то более простого и откровенного, чтобы без экивоков и правил.

Когда мы собирались в поездку, моя благоверная несколько раз пыталась устроить мне crise de nerfs, тем самым накручивая и без того взвинченные нервы. И поэтому, едва мы расселись по своим местам и паровоз потянул наши вагоны от перрона Николаевского вокзала, я предложил:

— А давайте коньяку немножечко, граф? Употребим праздника ради, а? Как вы на это смотрите, Павел Павлович?

Шувалов был растерян. Его начальник почти никогда не употреблял спиртное, кроме вина в большие праздники, а тут — коньяк предлагает. И на досуге, непременно всерьёз задался бы вопросом о причине столь резкого пристрастия к алкоголю. Но поскольку в данный момент он был занят своими тяжёлыми мыслями, то был согласен почти на всё. И, как только появился официант, я попросил коньяку, шоколада и лимон.

Мы с графом изрядно напились, точнее, он напился, а я больше имитировал опьянение: в нынешнем теле мне, чтобы опьянеть, надо было, наверное, в бочку с коньяком нырнуть.

- Вот, Сергей Александрович, скажи. Вы святой или нет? Не, подождите немного, я ж сейчас... Я же сам видел! Свет!.. — заплетающимся языком обратился ко мне мой адъютант.

В какой-то момент я понял, что довольно откровенностей и разговоров, и коснувшись плеча Шувалова, усыпил адъютанта. Он обмяк в кресле и стал тихонько посапывать, а я же созерцая однообразные пейзажи за окном, размышлял о том, что пора заводить свой ближний круг. Чтоб каждый из ближников был под клятвой верности и служения, а то у моего нынешнего окружения, всё больше и больше появляется вопросов, на которые я совершенно не имею желания отвечать.

К нам заглядывала фрейлина, но густой коньячный дух и два неподвижных тела в креслах напротив друг друга говорили всё сами за себя.

Вскоре меня стала одолевать дремота и я умиротворённо поддался на её уговоры…

24 день увядания 3673 года от закладки Светлого Дворца.

«где-то у подножия Сароматских гор»

…Смрадный дым сражения, окутывал ядовитыми клубами нашу панцирную пехоту, что держала строй перед нами. Многие из латников были уже посечены, и многие были обмотаны грязными тряпками, что заменяли им бинты. Да и в общем было понятно, что уже слишком давно они находятся и на этой войне, и в этом бою.

А так как лекари и обоз отстали от нас ещё неделю назад, то раненых было проще добить и поднять умертвиями, чем дождаться магов жизни. Которые, собственно, были ещё вчерашними студентами, впрочем, как и все маги на этой войне. Её после так и назвали – «Студенческая Заварушка».

Разумеется, так о ней говорили только меж магами, а в хрониках её величественно обзывали Третей Имперской…

-…Левый фланг! Торг вас дери, проваливается левый фланг! Сомкнуть строй! Сомкнуть строй, ублюдки!!! Кто хоть на шаг сдаст, того я сам выпотрошу! Душу выпью, уроды! Маги!!! Сдохните, но щит держать, студентки херовы! – орал наш капитан. Был он орком-полукровкой, и в роду у него имелись и шаманы, так что про душу он не шутил. Выпить всю прану и магическую составляющую мог.

Вообще мне, конечно, повезло тогда – я попал в очень сильный и удачливый отряд. А самое главное, всем было насрать, что увлекаюсь некромантией и могу после смерти поставить воина обратно в строй. Мои соотрядники отчётливо понимали, что души это не коснётся: всё-таки некромант не шаман, что мог запросто заключить её с помощью какой-нибудь сущности в магический накопитель почти навечно.

А смерть… Смерть — не самое страшное, что на войне может случиться.

И вот я стоял по щиколотку в грязи и крови. В груди щипало от переизбытка некроэнергии, но сбросить её было некуда – кругом свои, и надо было терпеть, так как маны другой нет, а есть только эта мерзость из эманаций боли и смерти напополам со страхом и отчаянием.

Мой магический источник аритмично пульсировал у меня в груди, посылая по временам вспышки боли, сбивая касты заклинаний, и мне хотелось только одного. Дико хотелось вцепиться ногтями и зубами в глотку того ублюдка, что развязал эту мясорубку, а теперь кричит на весь просвещённый мир, что он несчастная жертва агрессии!

Вот и аукнулись мне мои внеклассные занятия: первая война, и всё – вперед под звуки марша. Ибо магов жизни только в обоз, а всех остальных – «держать щиты, Торговы студентики!», – как выражался наш капитан.

Так я и оказался в этой грязи, состоящей из крови и кишок разумных существ, что слагали свои и чужие жизни на алтарь непонятных, но очень важных целей. А теперь я остался один. Моя боевая тройка превратилась в боевую единичку, так как мои соратнички-маги не владели даже основами некромантии, чтоб хотя бы уметь конвертировать для себя удобоваримую энергию из эманаций смерти. И теперь та магия, что была вокруг разлита, для них как отравленный источник. Напиться из него они могли, но только один раз… И в последние секунды своей жизни, когда начали вычерпывать уже не свою ману, так как накопители уже давно опустели, а прану или, если угодно, энергию жизни, как ещё её называют. Тогда они и хлебнули сполна некроэнергии, чтоб разразиться своим последним и самым мощным заклятием. Но потом, конечно, сдохли. А чтоб личами не поднялись – им наша охрана сразу и головы отрубила. Взмах, и головка моей белокурой подружки летит под ноги строю щитоносцев, что под весёлый мат отпинывают её в сторону врага. Ещё взмах, и голова того, с кем мы спали в одной палатке и делили хлеб, летит туда же, куда и головка моей бывшей любовницы…

А я что? – мне нормально. Ну, если не считать жжения в грудине от грязной энергии. И ещё постоянного зуда от укусов вшей, и клопов, постоянная грязь с невозможностью нормально помыться, плесневелые сухари и гнилая вода, вечно мокрая палатка и спальник, ну конечно, вечно вонючие соседи. И как же можно забыть о постоянно мокрой обуви?..

Голова закружилась и слякоть под ногами приняла меня в свои прохладные и мягкие объятия…

Очнулся на земле, надо мной стоял капитан и орал, с его клыков срывалась пена, и красноватые глаза собирались вылезти от его крика.

- Хер ли ты тут разлёгся, тварь?! Кто щит будет ставить, пока ты, Торгов выпердыш, решил полежать на мягком!? Мои броненосцы гибнут! Встать и держать щит!!!

Он орал, а мои конечности сами собой подтягивались и пытались поднять обессиленное тело. Что-то схватило меня за шиворот, буквально с чавканьем выдернуло из той вонючей жижи, в которую я упал. И тут же мне в рот и пищевод потекла река огня. Закашлялся и понял, что это была гномья «Грибная настойка» или, как мы её называли, «Грибнуха» - дико крепкая и крышесносная вещь.

- Очнулся?! Вперёд, ставь щит на левый край! Быстрее, а то глаз высосу, понял?! — клацнул он своими клыками у меня перед носом и тут же отпустил меня, отчего я опять чуть не упал. А капитан вновь повернулся к посечённому строю, хрипло и зло заорал:

- Шаг вперёд, Торговы копыта, шаг вперёд!!!

А я сосредоточился и сконцентрировал у себя внутри всю боль, ненависть и грязь, что копилась у меня внутри с начала этой войны! Застывший взгляд моей любовницы и боль от несбывшейся мечты… Всё это собрал и выплеснул паутиной заклинания щита перед левофланговыми копейщиками, что уже почти закончились, так как их добивали арбалетчики противника. Щит взметнулся огромной мутно-грязной кляксой, и вместо того, чтобы застыть и ограждать левый фланг, он быстро двинулся вперёд серым маревом и накрыл строй противника, откуда пару раз блеснули защитные амулеты. И когда марево рассеялось, то на месте врагов осталась только груда полуразложившихся тел в латах и доспехах. Все кругом застыли: и мы, и противники. Ведь таких заклинаний ещё никто не видел, а некромантов на ту войну не позвали из-за каких-то предрассудков. О чём, впрочем, быстро пожалели.

- Что ты опять замер, студент?! – заорал капитан у меня над ухом: – Теперь также на правый край! Быстрее сопли подобрал и вперед, вперёд, действуй, магичь!!!

Он ещё что-то рычал и кричал, а я, собирая всю некроэнергию вокруг, просто радовался тому, что у меня хоть что-то получилось отлично.

С того самого боя у меня появилось прозвище «Студент», и мне не было за него стыдно, я даже гордился некоторое время, ведь прозвище в нашем отряде попробуй заслужи, а мне дали в первый крупный бой. А ещё мне тогда позволили пускать в ход некромантию, и я вдоволь напрактиковался на той войне…

На следующее утро, когда лагеря противника не обнаружили, так как он бежал, подсчитали мною убитых. Шестьсот двадцать три разумных. А моё тело валялось в санитарном обозе с перегоревшими каналами и без сознания. И мне было всё равно, сколько сдохнет этих ублюдков, лишь бы война побыстрее закончилась…

***

…Меня разбудил Шувалов, зашевелившийся в соседнем кресле.

«М-да, давно мне не снилась та война, да ещё так подробно. Надо срочно находить себе правильных заместителей и заняться составлением мемуаров, рунных справочников и написанием гремуара, ну и нормальной научной работой. А то так можно и оскотиниться совсем. Конечно, иметь под рукой такой город и такой административный ресурс – это превосходно, но себя не изменишь. Мне нужна магия, и только магия!»

Мы доехали относительно быстро и спокойно. Утром в купе нам подали плотный завтрак, Шувалов был смущён и задумчив, что, собственно, не помешало ему одолеть яйца пашот и берлинские колбаски с каким-то гарниром. Я же ограничился крепким чёрным чаем и бисквитами.

Наше путешествие окончилось как раз после завтрака.

Санкт-Петербург нас встретил мерзкой погодой и грязными улицами. Всюду было мокро, холодно, и пахло несвежим трупом.

Этот запах был настолько устойчив, что я, всё ещё находясь под впечатлением вдруг проснувшейся памяти о давних событиях, сложил и одним усилием воли пустил поисковую волну на обнаружение нежити. И, конечно же, никакой нежити не обнаружилось.

И тут, наконец, меня осенило.

«Да весь город – это большой могильник! Вот почему у меня так энергии много! Вот только она для меня сейчас настоящий яд, а я и так в больницах набрал грязной маны. Теперь не понятно, куда влить, чтобы не заподозрили чего-нибудь. От всего мира я не отобьюсь».

На вокзале нас встречали, и, к счастью, обошлось без торжеств. Скромно и тихо усадили в ландо, и мы отправились на другой поезд, теперь уже в Гатчину.

Всё было быстро и как-то нервно, что меня и моё окружение настраивало на сумрачное настроение.

Pov 3

10 мая 1891 года

Гатчина. Гатчинский дворец.

Император и Самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, Александр Третий сидел за столом и держался за голову обеими руками.

Нет, голова не болела, да и всё остальное теперь тоже не болело.

Ни спина, что тянула постоянно от длительного сидения, ни почки. Даже дырка в зубе, которая его до этого всё время раздражала, исчезла. Более того, он чувствовал, что и пояс халата, что раньше давил на самодержавное пузо, и тот ослаб!

- Давай помогу, – сказал брат. – Я же вижу, что у тебя с почками не порядок, да и работаешь ты очень много. Давай руку, это будет не больно и недолго.

И Александр протянул руку Сергею. На один миг сознание словно помутилось, зрение померкло, и он почувствовал, будто множество иголочек, приятных до наслаждения, пробили кожу и впились в его сердце. А в это время Император осозновал, что брат смотрит ему в глаза, и будто из них льётся неведомый Небесный свет.

Когда Александр пришёл в себя, Сергея не было.

«Господи, что это?! Что с моим братом? Это вообще он? Нет, это он, точно он. Но что он сделал со мной? Вылечил?! А почему ушел?» - размышлял Александр и судорожно ощупывал себя.

И тут его взгляд упал на часы. Стрелки показывали без пяти четыре, то есть прошло почти три часа…

В семье у будущего Императора, Александра Третьего, было очень нелицеприятное прозвище. Его дразнили «Бульдожка», что ему, конечно, не нравилось, он множество раз указывал братьям на это, иногда даже силой, но им было весело и нестрашно. Тем более и папа, и мама на это смотрели спокойно и потворствовали становлению иерархии среди своих детей.

Александр рано понял своё предназначение в жизни. Он решил стать «тенью» старшего брата. А «тени» разве надо быть точной копией? Конечно, нет. Ей достаточно стать гротескным, не уродливым – нет, а просто подобным оригиналу, чёрно-белым отпечатком свершений и чаяний брата. Тем более, оригинал был красив, умён и успешен.

Всех первенцев дома Романовых тогда называли Николаями, в честь их великого деда Николая Первого. И, конечно же, наследник должен во всём уподобится деду!

Да он, в сущности, он был таков: умён, образован, прекрасен телом и душой. Без особого труда овладевал науками и столь же легко обучился строевой подготовке. Ему всё давалось играючи!

С самого своего рождения пользовался всеобщей любовью. Потому как любить такого — одно удовольствие. Даже младший брат, огромный, как медведь, вставший на задние лапы. Имевший такую же недюжинную силу, отдал ему всего себя. Он буквально боготворил своего, как он думал, будущего Императора.

И тут случается страшное, непоправимое: старший брат-наследник умирает, и ему, увальню и свободолюбцу, приходится брать на себя это Державное ярмо и становиться Государем Наследником. А когда ему объявили, что именно он и станет в будущем Императором этого «Ноева ковчега» под названием Российская Империя, Саша попытался бунтовать и сбросить ответственность за страну на своих младших братьев, апеллируя к тому, что, дескать, глуп и не сможет править, и вообще, он на Марии Мещерской женится.

И тут же был опущен с небес на землю царственным отцом.

Тогда у них состоялся тяжёлый разговор, где убитого горем и исчерпавшего все аргументы отца сменил Император самой огромной страны в мире. И он ему объяснил, что у Романовых нет прав быть свободными, у них есть только обязанность быть лучшими для своей Империи. И он, Саша, рождён быть для неё лучшим.

А эти свои глупости про свою неспособность и медлительность он может другим рассказывать.

И вот, жизнь Александра Александровича пошла кувырком; он смирился и полюбил Дагмар, бывшую невесту старшего брата, и теперь ставшую Саше женой. У них родились прекрасные дети, что радовали своих родителей умом и послушанием. И когда Александра Второго подорвали бомбисты, «Бульдожка» понял, что страна, что в своём безумстве убивает тех, кто несёт ей добро и свободу, и не жалея себя, трудится ради её благосостояния, эта страна ещё не готова к тем новшествам, что получила от покойного Императора. И из-за страха за свою семью Александр Третий спрятался сам и спрятал свою семью в Гатчинском, дворце окружив его тройным кольцом охраны. И уже оттуда, стал наводить порядок в своей вотчине.

И этот огромный и неповоротливый медведь в человеческом обличии, получивший настоящую власть в свои руки, стал железной рукой выкорчёвывать все террористические ячейки и собрания, прижимать студенческие кружки и вольнодумные печатные издания.

А так как ему очень не нравились «амурные» похождения своего отца, Александра Второго, что отличался своей «любвеобилием», и свою любовницу с бастардами от неё, поселил в одном дворце с законной семьёй. То Александр Третий перенёс свою обиду на начинания своего предшественника на Престоле Всероссийском.

То есть вся та либеральная политика, коей его отец положил начало, казалась ему всё тем же блудом, только не от семейных ценностей, а от патриархально-евангельских.

И все достижения Александра Второго стали последовательно затаптываться славянофильством и православной идеологией.

А теперь его родной брат, тихий Серёжка, которого меж братьями звали «херувимчиком», предпоследний ребёнок в семье, от которого не ждали ничего доброго, тот стал творить чудеса! Исцелять больных, защищать жидов и запросто общаться с чернью!..

И как это понимать, Саша не знал…

Но сейчас он решил отложить эти мысли и пока плыть по течению.

«А там увидим, что впереди…» – решил Император.

- Котов, едрить твою налево! – заорал Александр, злясь на всю эту ситуацию с излечением и родственничком-целителем.

- Я здесь, Александр Александрович! - послышался крик из-за двери. Буквально через секунду дверь распахнулась, и в кабинет ввалился бессменный императорский лакей:

- Что изволите?..

И тут же был перебит Императором:

- Быстро ко мне портного Марии Фёдоровны, не помню, как его величать. Заодно и Петра Александровича зови. И коньяка штоф! Бегом давай! И фельдъегеря дежурного сюда. Всё! Давай бегом!

И как только лакей стал поворачиваться к двери, ему вновь прилетел новый приказ:

- Но вперед всех, позови брата моего, Сергея Александровича!

Александр Александрович встал и вышел из-за своего письменного стола. Ему приходилось одной рукой поддерживать свои домашние брюки, и сей, довольно-таки странный манёвр, пришёлся ему по душе. Всё же он тяготился своем обрюзгшим телом, теперь же император ощущал в себе прекрасную лёгкость, а ещё, он никому и никогда не признавался, но больше всего его всегда воодушевляли эти новые и совсем не изученные задачи.

Даже на войне с турками было интересней, чем рядом с этими придворными лизоблюдами, которые всегда норовили постелить перед ним «мягкую» дорожку из красивых рапортов и докладов.

А теперь он понял, что у него и его вотчины появились проблески новой надежды. Александр ещё не мог даже себе чётко сформулировать, что его воодушевило так, но ему это было и не надо. Главное, он знал, у него появился свой «святой», а это открывало много интересных перспектив…

Глава десятая

Спустя час после того, как я покинул императора, в выделенные мне с Элли покои постучался Сашин лакей, и оповестил, что меня желает видеть Его Величество.

«Ну вот и поговорим нормально, а то вздумал орать на меня, Торгов начальник», — подумал я, глядя на суетящегося лакея.

Если не придавать значения некоторым нюансам, в целом Гатчинский дворец мне понравился. Конечно, он ни в какое сравнение не шёл со Светлым Дворцом, но было в нем что-то по-домашнему уютное. Единственное что шло вразрез с моими представлениями о дворце, так это захламленность его разными произведениями искусства. Картины, статуи, чучела животных, старинные доспехи, какие-то ширмочки и странного вида пуфики...

Если снаружи это величественное здание напоминало облагороженный замок, строгий и гармоничный, то внутри он походил на музейный склад. Или логово эстетствующего бандита, что стаскивает награбленное в своё разбойничье гнездо и расставляет добычу в одном ему известном порядке.

«Опять меня занесло, - с раздражением размышлял я, следуя за лакеем. - Наверное, не стоило так поступать с Александром. Но что делать?! У меня совершенно нет времени на опыты! А тут такой удобный случай и императора в норму привести, и запасы жира с него чуть убрать, и своё положение укрепить. Тем более, было ужасно интересно заниматься новым телом не отвлекаясь на окружающих. Сейчас он, конечно, что-нибудь будет опять вымогать, а если учитывать его скупость, ничего предлагать взамен не станет. Ну, лекарство от жадности мне ещё неизвестно, но способы урезонить его я найду».

С такими мыслями подошёл к кабинету своего венценосного брата. Лакей меня попросил подождать, а сам пошёл докладывать обо мне. В приёмной стоял странный запах, и через некоторое время я с удивлением понял, что отчётливо пахнет уборной.

«А вот и последствия ускоренного лечения. Может, еще и вырвало его, хотя я старался пищевод не трогать, да и здоров он был».

— Его Величество готов вас принять, — произнёс лакей, вышедший из дверей кабинета, сопровождая свои слова неглубоким поклоном. Здесь вообще лакеи отличались каким-то особым высокомерием. Они ж тут, видите ли, императорской семье служат, без сотни слуг же они не смогут и ложечку ко рту поднести.

Собственно, как я предполагал, так и случилось.

Александр восседал за своим столом, облачённый в уже знакомый мне домашний стёганый халат тёмно-бордового бархата с золотыми шнурами, который теперь сидел на нём заметно свободнее. Сначала он исподволь начал выпытывать у меня о том, что с ним произошло. А когда наткнулся на моё притворное непонимание, стал уже напрямую давить на меня, утверждая, что дар Небес — это хорошо, но он должен быть использован с умом, и он-де, Император-самодержец, знает, когда, кому и сколько.

— Саша, ты что, совсем Бога не боишься? — с удивлением произнёс я, глядя на этого неблагодарного. — Ты был милостью Его удостоен, а ведёшь себя, как будто Он тебе чем-то обязан, — продолжал я, не повышая голос и не меняя тональность, воспитывать этого великовозрастного наглеца:

— Вот тебе, как твой брат и подданный, готов помогать во всём, о чём пожелаешь. Но ты начал требовать Чуда! Ты вот мне, как брату, скажи: Саша, ты дурак? – проговорил я, выплеснув толику своего раздражения на этого парфирородного наглеца.

Я смотрел на этого здоровенного хуманса и размышлял, что, кажется, зря его не убил. Хотя, наверное, ещё и не поздно это сделать.

По всему видать, давно или вообще никогда с Александром Третим так не разговаривали. Он сидел и молчал, буравя меня своими равнодушными глазками. На его бородатом лице не отражалось никакой эмоции, он просто сидел и молчал. Вдруг словно лёгкая тень пробежал по его лицу, подняв руки он с усилием потёр лицо ладонями.

— Прости. Был не прав и позволил себе лишнее, когда начал требовать у тебя чудес. Мне на миг показалось, что это ты сам управляешь этим… эм… чудотворством, — произнёс он ровным голосом, продолжая рассматривать меня.

— Это не так, Саша. Я, если честно, сам не понимаю, что совершаю в этот момент. Просто молюсь Господу, и приходит понимание, когда и что делать. Вот как с тобой, — решил окончательно запутать Александра я. — Вот как с тем покалеченным студентом. Кстати, ты не знаешь, где он?

В этот момент Александр отвёл взгляд. Я даже немного растерялся от этого.

«Ого! Да ему стыдно стало! Давайте послушаем, от чего стало стыдно человеку, который без зазрения совести до этого орал на брата и даже глазом не моргнул!»

— Понимаешь, какая незадача случилась… — проговорил Александр чуть смущённо. — Как мне докладывал Дурново, когда этого Терехова перевозили из полицейского участка в тюрьму, на конвой было совершено дерзкое нападение, полицейских убили и покалечили, а студента того с собой забрали. Посадили в экипаж и увезли в неизвестном направлении. Конечно, его ищут с усердием, но, если честно, мне думается, что вряд ли найдут, — сказал он и посмотрел мне в глаза.

«Ах, какие Торговы концы! А мне, значит, ни одна тварь не доложила! Ну, я вам устрою!» — возмутился я молча.

Повисло молчание, я перебирал в голове ритуалы рабского служения, выбирая, какой будет более удобен в этом лишенном магии мире, ведь пора наводить порядок в своём окружении. А Император просто молчал. Видно, всё же ему, не очень удобно передо мной за свои крики.

Решив, что почти дожал тишиной этого увальня, проговорил:

- Александр, ты же помнишь наш разговор, когда ты меня назначал генерал-губернатором в Москве? Я тогда сказал, что согласен, но только с одним условием. Мне надо осмотреться, и после, если возникнет что-то важное по городу, то эти решения я буду принимать самостоятельно, – сказал и вопросительно посмотрел на него.

Император неохотно кивнул в ответ. Ему явно не нравилась смена направления нашего разговора.

- Я внимательно изучил и осмотрел город и пришёл к выводу, что готов принять на себя этот крест. Но есть у меня одно условие: мне нужно от тебя получить Москву в полное владение. В этом городе должен быть свой хозяин. Многие законы и уложения должны там работать не так, как в остальных городах твоей империи.

И, видя, как император начал наливаться краснотой, решил чуть сбить с него спесь придуманной специально для этого случая историей:

- А знаешь, брат, что я видел, когда валялся в беспамятстве там, в Бологом? – и, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Я видел трупы царской семьи, сваленные в кучу, а их обливали керосином и поджигали солдаты в императорской форме! Трупы нашей семьи, Саша! Солдаты в нашей форме! Солдаты говорили на русском языке! А знаешь, что была за семья, которую они убили и собирались сжечь, как больную скотину?! – с каждым словом я эмоционально распалялся, видя, как протекают жизненные токи в Александре, старательно, с каждым словом, раскачивал его внутреннее состояние и тщательно впечатывал свои слова в него:

– Это была семья Ники, Саша! Его жена, дочери и сыновья! И он сам смотрел на своих палачей удивлёнными и мёртвыми глазами. Среди трупов были ещё верные слуги, но немного, буквально несколько человек. И было Николаю чуть больше сорока лет!

Замолчал на пару секунд и продолжил «пророчествовать»:

– То есть, это событие должно произойти приблизительно через двадцать с небольшим лет. Там было ещё множество подробностей, но сейчас я не хочу заострять на них внимание. Сейчас мне требуется, чтобы ты меня услышал и понял, – продолжал говорить уже более спокойным тоном:

– Мне не нужна эта власть, да и, в общем, ты же знаешь меня, я не честолюбив. Так что мне ни к чему эти должности и звания, тем более власть над Москвой – над вторым по значению городом нашей Державы. И это прекрасно известно. Но и не хочу, чтобы наш род сгорел в керосиновом огне.

Закончив свой «театральный» монолог, замолчал. На самом деле я и так предполагал, что чем-то подобным и должно закончиться время правления Николая. Или народным бунтом, или родственнички скинут.

Ники – очень хороший и добрый юноша, но самодержец из него, что называется «как из какашки копьё». Он слишком неконфликтен и податлив для чужого влияния, а общество кипит и бурлит. И пусть оно сейчас не делает резких движений, так как схвачено за загривок властительной пятернёй моего брата, но вольнодумные мысли и слова никуда не делись. И как только почувствуют, что рука самодержца ослабла, то из всех щелей полезут разного рода анархисты, террористы и бомбисты.

А так как цесаревич служил под началом моего реципиента, и у того было множество воспоминаний, где Наследник проявлял аморфность в поведении, стало быть, он пойдёт на попятную, а значит, прольётся много-много крови…

А настроения в обществе, да и в мире в целом, сейчас подобны гнойнику: или ты его вскроешь, без жалости рассекая, отрезая больной заражённый член, или погибнешь от антонова огня.

А он, Николай, не сможет сам, ибо в нём нет нужной жестокости, и другим не даст, ведь он так воспитан – властитель должен быть один.

Император сидел и держался за голову — в общем-то, это у него «паразитный» жест. Так-то он непробиваемый, как скала, но, видимо, и его можно расшатать, если правильно приложить усилия.

Повисла тягостная минута, мне не хотелось перегибать палку; я чувствовал, что и так хожу по краю. Кликушествующих не любят. Особенно те, что привыкли сами творить свою судьбу, а брат этого тела из таковых.

- Как ты себе это представляешь? - наконец после продолжительного молчания проговорил Александр. - Город, миллионный город, под единоличное управление? Как это будет выглядеть юридически и фактически?

Он смотрел на меня исподлобья. В этом взгляде плескался дикий коктейль из эмоций и переживаний, и единственное, чего там не было - это малейшей толики слабости или неуверенности. Он просто всё взвешивал и продумывал, и, судя по всему, всё же, больше соглашался с моим мнением и виденьем. Просто теперь нам надо было договориться о дальнейших шагах.

- А никак не будет выглядеть, просто ты в случае возникновения вопросов относительно моих поступков и приказов скажешь, что полностью мне доверяешь в этом, вот и всё. А я, в свою очередь, обязуюсь предоставлять доклады о своих действиях.

- Что-то я не могу уловить твою мысль. В чём разница с нынешней твоей должностью? Ты и так, можно сказать, вице-король Москвы, и обладаешь, там полной властью. - проговорил Александр слегка удивленным голосом: — Какая-то мешанина получается.

— Не спеши с выводами. Я хочу для Москвы отменить несколько твоих указаний и сколько-то внести новых. У нас получится как бы вольный город. Подожди, подожди! Не перебивай, дослушай меня, пожалуйста! — вскинул я руку в останавливающем жесте, когда увидел, как Александр хотел мне что-то возразить. — Мы создадим с тобой некий эксперимент на отдельно взятой агломерации, притом очень обширной. Хочу, с одной стороны, улучшить социальные взаимоотношения и немного ослабить сословные ограничения, а с другой – укрепить полицейский режим, да и в общем увиличить их штат. И к этому всему я жажду огнём выжечь этих бомбистов и всех бунтовщиков. Калёным железом вытравить эти язвы человечества! Хочу создать на территории Москвы и её области своих бомбистов и убийц. Хочу всем в твоей империи показать, что это оружие обоюдоострое, и, если ты взялся творить бунт, то будь готов погибнуть, как чумное животное. Чтобы жизнь тех, кто не ценит чужие, заканчивалась абсолютно бесславно и неизвестно. Ибо Господь наш сказал: «Азъ воздам по делам!» А нам, Его ученикам, требуется творить по Его словам и учению. А то некоторые стали забывать, что Бог наш не только есть Бог любви, но и Бог отмщения!

Саша смотрел на меня широко открытыми глазами и молчал. Судя по всему, я своим поведением очень сильно выбивался за границы образа его брата, и он был в глубоком недоумении и от меня, и от моих слов.

Опять мы сидели молча. Он обдумывал моё предложение, а я пытался придумать, как мне сконструировать из подручных средств ритуал очищения, так как магии жизни здесь взяться неоткуда, а вот эманации смерти и мучений можно конвертировать в магию, но нужно выстраивать фильтр, а для меня это сейчас большая проблема. Ведь мой магический источник почти пуст, и сейчас он медленно, буквально по капле, наполняется эмонациями боли и смерти, что совершенно мне не нужны.

Но как это усвоить и при этом не сдохнуть?

- В общем, мне нравится твое предложение, Сергей. Конечно, много неясностей, вдобавок, мне хотелось бы получить от тебя более полный рассказ о твоем видении. Но думаю, что после поправки моего здоровья времени у нас стало чуть больше, - подводя итог, он вопросительно посмотрел на меня.

Я чуть пожал плечами, так как еще не придумал подробности к своему «видению».

- Вот только мне не совсем ясно, что с тобой, Сергей, стряслось? Почему ты так яростно решил заняться тем, от чего раньше бегал? Ты же всегда ратовал за милосердие и упование на милость Божию? Чуть ли не «толстовство» нам проповедовал?! А теперь, вон, грозишь всех бомбистов к ногтю прижать, и раздавить как клопов? – с легкой иронией, проговорил самодержец.

«Вот же Торгов умник! А всегда притворялся тугодумом», - с досадой подумал я.

- Елизавета Фёдоровна в не праздности. Правда, сама пока об этом не знает, я это просто чувствую своим... эмм... пусть будет даром. Знаешь ли, брат, потомство мотивирует, - сказал и, вроде как смущённо, отвёл свой взгляд от него. Решая, как бы бросить ему «кость», завёрнутую в намёк и полуправду. А то, боюсь, он мне ни капли не поверит и начнёт по множеству раз проверять. Хотя понятно, что и так будет это делать, но ему, по крайней мере, будет понятен один из моих мотивов.

— Ого! Вот, значит, как! — притворно оживился этот хитрец. — Значит, ты и себя... смог вылечить? Замечательно! — произнёс он радостно и потёр руки. — А вот за это мы выпьем коньячку! И не отнекивайся, я знаю, что ты не употребляешь. Но повод! И какой! Меня подлечил, себя... вылечил! Наследника сделал, ведь мальчишку же, а?! Не знаешь? Ну и ладно! — он в воодушевлении встал и всячески стал показывать, что доволен и радостен - такой, знаете ли, прекраснодушный гигант в дорогом домашнем халате.

Вот только взгляд подкачал, холодный и оценивающий. Но я не стал ломать ему игру и, конечно, согласился, перед этим чуть поломавшись для порядка.

— Котов! — заорал этот человек-гора. — Котов, солдатская вошь! Где мой коньяк?! — орал он со вкусом и душевно. У Александра был глубокий бас, и его голос отдавался, кажется, даже в позвоночник.

- Уже несу! - раздался угодливый голос из-за двери. - Несу, несу, Ваше Императорское Величество!

Дверь в императорский кабинет открылась, и в неё задом проскользнул лакей с подносом. Он ловко принялся сооружать на столе натюрморт: хрустальный графин с янтарным коньяком, два пузатых бокала, лимон, нарезанный тонкими кружками, и вазочку с шоколадными конфетами.

«И что местных постоянно так тянет на крепкое спиртное? Шувалов пьёт, этот, вон тоже… Или он желает меня подпоить? Ну-ну».

Pov 4

Мария Фёдоровна сидела у кровати Императора и слушала.

Она слушала Его. Прислушиваясь к самому биению жизни своего супруга. Этого недотёпы и грубияна, огромного русского медведя, который рядом с ней становился почти человеком.

А сейчас он – её супруг и её Император, тот, которому она посвятила всю себя, которому она родила и воспитала прекрасных царевичей и царевен, спал беспробудным пьяным сном.

Она любила его и, что бы кто ни говорил, никогда даже подумать не могла об адюльтере, хотя, конечно, были и очень красивые, и соблазнительные варианты… Но нет. Она всегда хранила себя для этого громадного и очень доброго к ней русского медведя. Всегда восторгалась и одновременно боялась их совместных постельных переживаний.

И вот сейчас, слушая дыхание мужа, на неё нахлынули воспоминания…

Детство её проходило скромно и сдержано, а когда их семья стала вдруг королевской, в их жизни, её братьев и сестёр, да и самой Дагмар, особо ничего не изменилось. Только прибавилось учёбы. Да и когда это произошло – сама юная принцесса не заметила в силу своего малого возраста.

Отец её, король Дании, Кристиан Девятый того имени, был человек простой и с семьёй особо не занимался. Так что круг общения его детей обходился без его внимания.

Воспитанием, да и вообще всем, что касалось семьи, занималась Королева Луиза Вильгельми́на Фредери́ка Кароли́на Авгу́ста Ю́лия Ге́ссен-Кассе́ль-Румпенхайм. Красивая и при этом нелюдима, холодная и чопорная. А ещё очень строгая к своим детям и мужу, может, именно поэтому он и старался поменьше бывать дома – кто знает…

Ещё королева Луиза отличалась тем, что торжественные выезды и праздничные балы не доставляли её удовольствия.

Но близкие знали, дело было не в торжествах или прочих общественных увеселениях. Просто, несмотря на монаршее положение, средств в казне было очень и очень мало, а брать кредиты на модные туалеты, чтоб одеть их один раз, на её взгляд, было безумно.

И королева Луиза вся отдалась своей семье. При этом она всячески способствовала образованию своих детей. Приглашая профессоров и музыкантов, балетмейстеров и гимнастов, известных писателей и журналистов. Тем самым способствуя разностороннему развитию своих деток.

Будущая Мария Фёдоровна, а до принятия православия – Дагмара, была четвёртым ребёнком, и росла она очень весёлой и подвижной девочкой, именно для неё мама и выписала учителя гимнастики. Обязательные уроки танцев никак не могли удовлетворить и насытить движеньями маленькую принцессу. И, по словам старшего брата Карла, именно гимнастика стала «спасением от разрушения нашего Дворца».

А юная принцесса с радостью отдавалась новому приключению! Мастер Джуль, как он просил себя называть, был известным гимнастом французского цирка, был вынужден оставить арену из-за сильной травмы. Но он не только помогал физическому развитию принцев и принцесс, но и ещё был неисчерпаемым источником многочисленных увлекательнейших историй!

Но самое большое впечатление на мир фантазий Дагмары произвёл Ганс Христиа́н А́ндерсен. Его приглашали читать свои истории детям монарха Дании. Что это были за вечера! Андерсен читал так прочувственно, что нельзя было и представить!

На эти чтения собиралось всё семейство, и, рассевшись по диванчикам и креслам, и при горящем камине, слушали с замиранием сердца о страшном и прекрасном волшебстве, которые рождал в своих рассказах автор.

Память об этих вечерах Минни, так домашние звали маленькую Дагмар, пронесла через всю свою долгую жизнь.

После этих волшебных историй она стала ждать, когда к ней придёт её Принц. Она стала ещё более усердно изучать иностранные языки и остальные науки. Она даже упросила маму, чтоб ей разрешили научиться готовить пищу.

И вот Он пришёл.

Он был высок, строен, умён и обладал тонким чувством юмора. Его манеры были безупречными.

А ещё Он был богат. Богат настолько, что чувствовал себя везде хозяином, но без вызывающего высокомерия или чопорной снисходительности. Просто от него исходила аура такой власти, что перед ним волей-неволей склоняли головы.

Наверное, Он был ещё и красив, но Дагмар этого не знала. Она не могла оторваться от его глаз…

Его звали Николаем Александровичем, Его Императорским Высочеством, Государем Наследником, Цесаревичем и Великим Князем.

Знакомство с Николаем разделило всю её жизнь на две части: “до” и “после”. Он был для неё как глоток свободы, как безумно вкусный запах другого мира. Она влюбилась даже не в него самого. Она влюбилась в тот мир, откуда явился этот волшебный принц, ну и конечно в те безумные возможности, что открывало это замужество. Хотя всё это она поняла позже, гораздо позже.

А тогда её, маленькую Датскую принцессу, мысли о их союзе буквально убивали и одновременно воскрешали. Ей хотелось кричать от счастья и забиться в самый дальний уголок, и никому не рассказывать и не показывать эту радость.

Их встречи, их переписка, их нежные слова!

А потом его смерть…

То, что она пережила тогда, это был будто сам ад на земле, она умирала вместе с ним, и умерла…

А ещё она не верила в его естественную смерть.

Живя бок о бок с европейскими аристократами и имея прекрасное домашнее образование, и помня рассказы своей бабушки Вики, королевы Англии, Элли считала, что её жениха убили. Ведь никому в Европе не нужен был сильный, умный и хитрый монарх на Российском престоле. Да и будущий тесть её, как только она попробовала об этом заикнуться, тут же оборвал её и сказал, чтобы она даже не думала об этом.

За что она всю его оставшуюся жизнь не простила и думала, что страшная смерть Александра Второго — это возмездие за своего неотмщённого первенца.

И вот, у гроба своего жениха, она и познакомилась с этим медвежонком, Александром Александровичем. Увидев и почувствовав в один миг его прямую, скромную, но очень цельную натуру, она вцепилась в него как утопающий котёнок, всеми своими маленькими силами, всеми чувствами. А он, поняв, что нужен ей, этой маленькой несчастной, но очень милой принцессе, принял её в свои огромные сильные объятия.

Они тогда первый раз поцеловались, и он утонул в её глазах, а она нашла в нём того защитника и покровителя, с которым не будет страшно больше никогда.

И не будет больше холодных зимних сквозняков «желтого королевского дворца», ни ледяных оценивающих взглядов родственников, что жаждут выдать замуж (продать) по выгоднее.

Конечно, новый жених не был так прекрасно образован, как его брат, он не был столь начитан, и у него не было столько искромётного юмора. Он не был столь умён и тактичен, да и по внешнему виду он был кривоватой копией Николая.

Но была в нем непередаваемая харизма.

Когда он что-либо желал, то небо могло упасть на землю, но он своего добивался. Александр Александрович не был жесток, отнюдь. С ней он по-прежнему оставался тем же застенчивым и чуть нескладным юношей. Но как только дело касалось чего-то, кроме семьи, он становился непреодолимой скалой, на которую можно взирать только с трепетом.

Россия встретила Дагмару ласково и приветливо. Был сентябрь, и, садясь на корабль, она загадала про себя, что если по прибытию в Кронштадт будет солнце, то её замужество будет удачным.

Всё их плаванье из Копенгагена шёл нескончаемый серый балтийский мелкий дождь, вызывая страх и трепет перед будущим.

Их корабль причалил к острову-крепости десятого сентября одна тысяча восемьсот шестьдесят шестом году, в очень солнечный и тёплый день. Сходя с корабля и согреваемая российским осенним небом, будущая императрица всем сердцем поверила, что всё у неё будет хорошо.

И дни завертелись и закружились в радостном вальсе! Знакомство с новой семьёй, со странными обычаями и странной пищей. Всё поражало и удивляло Дагмару, ей было всё бесконечно интересно. И конечно, более всего её поражала та роскошь, что стала её окружать. И то безумное расточительство всего и вся!

Ей, привыкшей к благородной нищете аристократической Европы, это было куда более дико, чем русская схизматическая вера. Но к хорошему быстро привыкаешь, и датская принцесса, ставшая женой наследнику престола огромной Российской Империи, а после страшной смерти Царственного тестя ставшей императрицей этой бескрайней державы, привыкла.

Единственное, к чему она не могла привыкнуть, так это к страху. Это страх за мужа, детей и себя. Страх перед этими безумными бомбистами, что пропитывал и отравлял всю их жизнь.

Даже тогда, на коронации, она боялась, что кто-нибудь бросит этот адский механизм им под ноги, и их разорвёт на части.

Они заперлись в Гатчине и сидели здесь, как кроты, трясясь от страха. Она множество раз исподволь намекала мужу, что это неправильно, что требуются совсем другие меры, и что надо более жёстко подходить к этим убийцам. Но кто послушает слабую женщину?!

Мария Фёдоровна стала больше молчать, молиться и гулять с детьми, а Александр стал тоже меньше общаться со своей императрицей, и стал больше пить...

И вот теперь она сидит у постели своего пьяного мужа и не понимает, что с ним не так. Вроде всё так, но что-то ей не даёт покоя…

Яркой молнией в сознании Минни промелькнула догадка!

Вскочив на ноги, она подошла к кровати супруга и сбросила одним движением с него одеяло, которым до этого его заботливо накрыла.

Перед ней на кровати лежал её муж, огромный как медведь, и, судя по его причмокиванию и спокойному дыханию, ему было хорошо.

Да. С ним было всё нормально, даже слишком.

Её благоверный супруг выглядел хорошо, слишком хорошо для человека, что последние годы не мог даже сапоги снять самостоятельно, так как пузо у императора было очень приличных размеров. А теперь пуза не было, а был аккуратный мужской животик. И было это настолько странно, что Мария Фёдоровна даже перевернула с огромным трудом своего тяжелого супруга набок и начала его ощупывать и осматривать. На всякий случай даже в панталоны заглянула, а то мало ли что ещё пропало? Но там было всё нормально, и царица в недоумении села обратно в своё кресло.

И через некоторое время поспешно встала и вышла из покоев Императора. Она поняла, к кому надо идти с вопросами, ведь две красивые женщины всегда найдут общие темы для милых сплетен, не то что эти грубые мужланы, не правда ли?

Глава одиннадцатая

После попойки у Александра я вернулся в комнаты, куда нас с Элли поселили в Гатчине. Елизаветы Фёдоровны ещё не было, она, вероятно, гуляла с императрицей, а я, чувствуя себя неважно, в одежде рухнул на кровать.

А дело было так. Император, под предлогом того, что его исцеление нужно отпраздновать, пытался меня напоить коньяком и вызнать, как творю чудеса и можно ли поставить их на пользу Отчизне. Поэтому, наливал в наши бокалы от души, и постоянно произнося здравницы, побуждал меня заливать в себя это пойло. Сам царственный братец тоже не стеснялся — как следует прикладывался к своему бокалу, при этом стараясь вывести меня на откровенный разговор о чудесах и мистических проявлениях.

Но какими бы габаритами ни обладал бы царь, а мага ему все-таки не перепить. В итоге Сашу буквально на руках отнесли двое слуг, а меня просто сопроводили в мои покои, чтоб не запутался в местных коридорах.

И вот, лёжа в кровати, я чувствовал, что с каждой секундой мне становится всё хуже, и хуже, и это точно было не алкогольное опьянение…

Волны боли всё глубже и глубже захватывали моё сознание, и в какой-то момент этого мучительного испытания разум окончательно помутился. Последней мыслью было осознание, что меня отравили эманации боли и смерти, которые заполнили мой магический источник, что был приспособлен только для энергии жизни и света. Торг их всех дери!..

…Казалось, что моё тело носит на тёмных волнах, что состояли их невесомого пуха и острых осколков стекла. Меня то сжигало, то я смертельно замерзал, и кажется это продолжалось бесконечность… Эманации боли и смерти, что до поры скрывались в моём сосредоточении силы, проникли в магические каналы, обжигая их изнутри. Ведь почти всю чистую энергию жизни я потратил на излечения того студента, а когда лечил брата, то в творческом порыве, зачерпнул и выжал всё, до чего мог добраться, конечно кроме некротической энергии…

И вот теперь этот некро-яд проник в мои магические каналы, обжигая их изнутри. Он словно разрывал моё существо на части, но при этом не уничтожал его, а, напротив, словно сшивал заново, буквально на живую, соединяя и сращивая то, что не могло быть никогда одним целым…

Мысли исчезли, оставив только ощущение, что я превратился в клубок боли, нашпигованный острыми жгучими иглами, который сначала сжимали, а потом растягивали, замораживая и сжигая одновременно. В какой-то момент, не выдержав этой пытки, я полностью растворился в этой агонии, потеряв себя в бесконечном мареве страдания…

***

Реальность встречала меня не ласково. Я словно всплывал на поверхность реальности из какого-то тяжкого сновидения. При этом совсем не мог понять, где нахожусь, и кто я такой, и почему у меня болит буквально всё - даже волосы на бороде и кончики ногтей.

Но прошла секунда-другая, и привычка взяла своё: натренированный разум начал структурировать информацию, которая была мне сейчас доступна. Вспомнились последние дни, восстановились ассоциативные цепочки, и вот моя память полностью распахнула мне свои чертоги. А вместе с этим пришло ощущение сильной жажды.

- Воды... – тихо прошептал я.

Тут же моих губ коснулся прохладный поильник. Открыв глаза, я увидел прекрасный лик своей супруги, склонившейся надо мной. Её золотисто-русые волосы были убраны в простую причёску, в голубых глазах стояли слёзы.

-…Серёжа! Как ты нас всех напугал! Что с тобой случилось? Ты двое суток лежал и бредил, и у тебя был сильный жар... – Она меня ещё о чём-то спрашивала, неосознанно переходя на немецкий язык.

- Мария Фёдоровна сказала, что вы праздновали излечение Императора, – продолжала она осыпать меня вопросами. – Но чем он был болен?..

А я вместо того, чтобы задуматься над ответом, смотрел на неё и думал, что если у нас родится девочка, то будет изумительно красива.

- …Ты опять глупо улыбаешься! – прервала мои мечтания возмущённая Элли. – Вы с Императором напиваетесь, а я сижу тут и не знаю, что с тобой происходит!

Из её глаз покатились слёзы, и она торопливо промокнула их батистовым платочком, вынутым из рукава.

- Милая моя Елизавета Фёдоровна, – проговорил я слабым голосом. – Прости меня, но смотря на тебя, думаю, что у нас будут изумительной красоты дети!

Элли чуть улыбнулась, и щёк её коснулся нежный румянец.

- Серёжа, не уходи от ответа и прекрати меня смущать! Зачем ты столько пил?!...

Меня ещё долго ругали, жалели и расспрашивали, а я всячески избегал прямых ответов, увиливая то во флирт, то переводя всё в несерьёзные шутки.

Пока мы с супругой разговаривали, приходил Сашин лакей, что справлялся о моём самочувствии, потом появилась горничная, посланная Марией Фёдоровной, ради того, чтобы узнать о моём самочувствии. В какой-то момент Элли поняла, что меня стоит оставить в покое, и, поднявшись со стула, нежно коснулась своими губами моего лба и тихо удалилась, шурша шлейфом платья.

А я лежал с закрытыми глазами и вяло размышлял о своём источнике. Он явно присутствовал, и даже каналы остались относительно целы, конечно, их изрядно прижгло, и они болели, вспыхивая по временам фантомной болью. Но главное, они были!

К обеду я не стал вставать - ещё чувствовал в себе слабость после пережитого отравления. Элли сказала, что это коньяк, и напрасно я его столько пил, разве можно сравниться в этом с Императором?

После обеда пришёл Саша. Выглядел он бодро, настроение у него было явно отличное, и энергия била из него ключом. Но, увидев меня, он чуть растерялся и стал более сосредоточенным. Мы чуть пообщались втроём, а потом он очень тактично попросил Элли оставить нас наедине.

- Что с тобой, Сергей? - без всяких обиняков спросил он у меня.

- Ты неуч, Саша, - проговорил я тихо и чуть вымученно улыбнулся. - Плохо учил естествознание, брат. Если что-то откуда-то убыло, то обязательно куда-то прибыло... Стой! Не придумывай себе ничего! Это мой выбор. Просто таковы законы Творца.

Я встретился с ним взглядом, и тут же, как бы устало прикрыл веки, исподволь наблюдая за императором.

А Александр тем временем всё больше и больше мрачнел от понимания того, что мои страдания из-за него.

«Давай, братец, накручивай себя. Ты мне должен, и должен много», - думал я и мысленно строил планы на своего простодушного родственника.

***

Александр Третий сидел на резном стуле рядом с кроватью своего младшего брата, и в нём боролись противоречивые чувства: он и радовался своему отличному самочувствию, и огорчался состоянию Сергея, который ясно дал понять, что эта болезненность из-за него. И явно отнекивался от награды за свои страдания, хотя, дело ясное, Император понимал, что тот просто желает получить больше, чем сейчас готов предложить ему его царствующий брат. Но это не отменяло того факта, что услуга, им нежданно оказанная, была воистину божественная!

Императору было тяжело это признать, но за время своего правления он растерял всех друзей и приятелей беззаботного детства. Они оказались ниже него по положению, и он не мог поделиться с ними своими заботами, а их хлопоты стали отныне для Императора слишком ничтожны.

И в этот нелёгкий момент жизни он узнал своего младшего брата с совершенно другой стороны.

И у, по сути своей, очень одинокого Властителя огромной территории затеплилась надежда, что он нашёл в брате не только вынужденного единомышленника, но и настоящего друга. Да и, что греха таить, несмотря на всю самодержавную политику, что насаждали его правящие предки и он сам, в глубине своей души понимал, что это направление устарело, и требовалось разделить власть. Но как добиться этого и вместе с тем не ввергнуть всю державу в пучину революционного хаоса? Ведь пример его отца стоял у него перед глазами. Тот желал только хорошего, и старался облегчить жизнь своим подданным, и что получил в ответ?! Двенадцать смертельных покушений и волну народного безумия. И эту волну безумного террора, которая захлестнула его Отечество, и унесла с собой множество жизней верных сыновей Родины, он и его семья едва смогли пережить.

И вот сейчас, он ясно увидел, что есть рядом с ним человек, чьё желание помочь своему Императору доминирует над личными интересами.

Ведь ничего его так не тяготило в его высоком положении, как холод одиночества и отсутствие стремления у кого-либо из близких ему людей хоть немного разделить с ним ответственность за судьбу страны. Ведь даже жена, его Минни, его любовь, всё же, была иностранкой и просто не могла почувствовать весь спектр нюансов, что сопровождали жизнь в Российской Империи.

А министры его правительства хоть и являлись по большей части патриотами своей страны, были слишком низкого положения для того, чтобы стать рядом с ним...

***

- Я могу тебе чем-то помочь? - негромко и чуть хрипло спросил у меня Александр.

- Конечно, брат. Позови для меня священника, пусть помолится со мной.

И увидев его чуть растерянный вид, я легко улыбнулся и пояснил:

- Да не хороню я себя, просто плохое самочувствие. А своё молитвенное правило не выполнял, вот священник и помолится со мной, - успокоил я брата.

Собственно, на этом наше общение с Императором и закончилось.

Через час явился священник – пухленький, бородатенький, в черной шёлковой рясе, с мягкими ухоженными пальчиками. Тут же начал благословлять меня и в итоге сорвался на чтение проповеди. Я его оборвал, на что тот чуть недоумённо вытаращил на меня свои небольшие глазки.

- Только Псалтырь, отче. Всё остальное потом, мне нездоровится.

Он молча и утвердительно качнул бородой. Достал потрёпанный молитвослов и начал тихонечко на распев читать псалмы. Я же погрузился в медитативное состояние и принялся рассматривать свой магический источник.

Что хочу сказать? Могло быть хуже. То, что я видел, походило на скрученный из двухцветной нитки клубок. Одна ниточка яркая, белая, с чуть зеленоватым отливом, а другая – чёрная, с серыми искрами.

«М-да, о таком даже и не слышал, - думал, разглядывая эту ахинею, - жизнь и смерть в одном флаконе. И теперь сильное стихийное воздействие меня убьёт из-за резонанса со своей противоположностью. И вообще, я живой тут лежу только потому, что здесь ничтожно малое насыщение магией общего мирового фона. Стихийной магии почти нет, вот она и смогла сплестись в такой клубок, что ещё раз доказывает мою теорию о разумности этой энергии. И, если не помру в ближайшие пять лет, то вполне возможно, мой источник переродится во что-то более приемлемое». С такими мыслями и под речитатив священника я и уснул.

20 мая 1891 года

Москва. Кремль. Чудов монастырь.

Церковь во имя Чуда св. Архистратига Михаила.

В храме было многолюдно и торжественно. Сквозь узкие, забранные решётками окна лился бледный свет, заставляя сиять золото иконостаса, и тяжёлый туман ладана смешивался с пламенем свечей. Я стоял у правого придела, сразу за колонной, и вспоминал свою вынужденную поездку в Гатчину.

Мы вернулись из неё вчера утром. Вагон первого класса меня порадовал в этот раз диванчиками, то есть можно было вытянуть ноги и поспать почти в нормальных условиях. Нас встретил на Николаевском вокзале только Стенбок с четырьмя казаками. Так что в Кремль мы вернулись достаточно спокойно, хотя народ, мимо которого мы проезжали, кланялся нам и что-то кричал радостно, и многие махали нам своими головными уборами.

- Герман Германович, - обратился я к сидящему рядом графу. - А что, собственно, происходит, откуда столько радости у окружающих и оживления при узнавании нашей персоны? Версия о ликовании народа при виде брата монарха не подойдёт! – сразу отмёл я возможность начать подхалимничать и лебезить, так как была у него такая привычка с этого начинать любую беседу со мной или с Елизаветой Фёдоровной.

Граф несколько растерялся от моего прямолинейного пассажа, но, как и подобает настоящему царедворцу, быстро собрался и стал докладывать по делу. А дело было в слухах, что вышли из больниц, которые мы посетили в Светлый Четверг со свитой. Там случилось аномальное количество выздоровлений, и, конечно, это начали приписывать моему посещению. А уж про студента-бомбиста какие только байки ни ходили!

- Кстати, граф, а где этот студент? – задал я очень неудобный вопрос своему управляющему. Тот даже не вздрогнул и равнодушно пожал плечами.

- Сергей Александрович, я специально не следил за его судьбой, много, знаете ли, забот. Но я уточню у полицмейстера.

«Ну, по крайней мере, этого можно убрать из списка подозреваемых, во всяком случае, из первых рядов. Перенесём со второго места на восьмое или на седьмое», - думал я, разглядывая Стенбока. Тот от моего задумчивого взгляда занервничал и начал суетливо отчитываться о работах по приведению в порядок присутствия градоначальника, что на Тверской.

Вообще поездка в Гатчину выдалась очень плодотворной.

Договорился о создании такого политического инструмента, как секретное подразделение полиции, которая будет подчиняться лично мне. Основная роль нового ведомства будет заключаться в уничтожении бомбистов и тех, кто будет им пособничать.

Мы с Александром спорили и ругались до хрипоты, он никак не хотел, чтобы в таком деле участвовал кто-то из царской фамилии. Так как, если, не дай Творец, кто-то что-то прознает, мы никогда не отмоемся. Я же возражал: даже, если узнают, будет лучше. Мы покажем себя не слабовольными правителями, что не могут порядок в своём доме навести, а решительными и сильными хозяевами, которые сами скажут, какие законы нужны их подданным.

Да и вообще, что за преклонение перед гуманитарными ценностями, пускай тот, кто их придумал, их и соблюдает. А то сначала нам навязывают свободу слова и демократические ценности, а сами такое в колониях своих творят, что кровь стынет в жилах. Ну и, конечно, мы будем придерживаться максимальной секретности. Чтобы можно было полегче вылавливать преступные элементы, хе-хе-хе.

Место размещения, финансирование, кадровые вопросы я полностью взял на себя. Также предупредил, что займусь созданием команды не ранее чем через полгода, так как подбор кадров, конспиративных квартир и оборудования займут много моего времени. Единственное, что попросил у него, это помочь с грамотным заместителем. А ещё лучше сделать так, чтоб можно было рассмотреть несколько кандидатов и выбрать более подходящего. На что Саша возмущённо навел на меня свой тяжёлый взгляд, и помолчав пару секунд, начал покрывать всё и вся площадной бранью, направляя её на министров-чиновников и всех этих административных чинуш, что сидят сиднем и делать ничего не хотят. Признаться, я в несколько опешил от этой экспрессии, что изливалась из самодержца, хотя и был к этому готов. И когда император немного поуспокоился, предложил присылать мне всех, кого не жалко, а я уж устрою им экзамен. Александр взмахнул рукой, мол, что хочешь, то и делай, и мы продолжили спорить о моих нововведениях.

За всё время, что мы общались с Императором, я для себя вывел один очень весомый аргумент в отношениях с Сашей. Он понимал и уважал только силу. Силу в любых ее проявлениях: физическую, силу эмоций, силу веры. Он на дух не переносил слабых и жеманных людей, тех, кто не в состоянии отстоять своё мнение. Для него, человека на самой верхушке социальной пирамиды, слабоволие выглядело чем-то мерзким, противным его сути, и поэтому все его окружение состояло из людей сильных и непростых.

Но со мной ему было еще более комфортно, у него, наконец-то, появился единомышленник, почти равный ему по положению, причём родственник (такой, что вроде и близкий к трону, но и притязать на него сможет), да к тому же и человек по-настоящему верующий и наделенный Силой свыше.

Словом, он не хотел меня отпускать обратно. Его интрига была проста и незатейлива, и когда до меня дошла информация, что он хочет перевезти наши дворы с Елизаветой Федоровной в Гатчину, и я ему незамедлительно высказал на этот счёт свое «фе!». Этот человек-гора чуть смущённо проворчал

-…Ну, конечно, это же для нашего удобства.

И я, заглянув ему в глаза тихо сказал:

- Саша. Богу это не угодно.

Он, конечно, ещё некоторое время побурчал, но «божьей» воле перечить не мог.

Елизавета Фёдоровна тем временем развлекала себя общением с младшими царскими детками и, конечно, с самой императрицей. Я всё ждал, когда эта «лиса» доберётся до меня, но, кажется, она уже всё выяснила и через супружеское ложе, и через слуг, которых здесь было какое-то абсолютно избыточное, на мой взгляд, количество. А ведь Александр был очень умерен в тратах на свой комфорт. Что же тогда творилось при нашем отце?! Ведь мой реципиент вообще никогда не обращал внимания на прислугу; для него, собственно, как и почти для любого члена императорской семьи, эти люди были не больше, чем ходячая мебель. И это при том, сколько покушений уже пережили!

Мария Фёдоровна явно готовила для меня ловушку. В отличие от своего супруга, она не спешила и не торопилась. Через слуг она знала о моём каждом шаге и, поняв, что мы не остаёмся, так как её дражайший супруг не смог меня переубедить, решила ловушку захлопнуть. Видя эти приготовления, я счёл нужным ей немного подыграть.

Выглядело это так. Я сидел в беседке у пруда и ждал. Беседка, увитая плющом, была выдержана в строгом античном стиле, и лёгкий ветер доносил с воды прохладу. Дорожки парка были аккуратно выметены, и издалека я заметил высокую женскую фигуру в тёмно-лиловом платье, с кружевной накидкой и маленькой шляпкой. Императрица приближалась.

— Сергей Александрович, как же тяжело вас застать одного, — произнесла она, опускаясь на скамью рядом со мной. Платье её зашуршало тяжёлым шёлком.

«М-да, грубовато, конечно, увы: все женщины во всех мирах начинают беседу с мужчинами одинаково, а именно с обвинения», — думал я, никак не реагируя ни на её небольшой выпад, ни на её появление.

Между нами повисла напряжённая тишина. Императрица не собиралась первой начинать разговор, а мне не хотелось сильно затягивать эту сцену, так что первый ход сделал я.

— Зачем вам это, Мария Фёдоровна?

Когда она подходила, я не встал и даже не повернул голову в её сторону, и когда она села ко мне на скамейку, а когда она села, и бровью не повёл, продолжая разглядывать изящную беседку на противоположном берегу.

— Мне кажется, что вы забываетесь, Сергей, — попыталась она восстановить свой статус.

— Отнюдь, ваше Императорское Величество. Вы ищите чуда. Вы пришли ко мне... – спокойно и даже как-то умиротворённо проговорил я. - Господь наш даровал вам хорошее здоровье и крепких детей, дал любящего мужа и огромное богатство. Вы будете жить долго и счастливо. Но всего этого вам мало - вы ещё хотите и красоту свою женскую поправить. — обернувшись к ней, я мягко спросил: — Зачем вам это, Мария Фёдоровна?

Императрица отвела от меня взгляд и чуть сжала губы.

Ей было уже почти сорок четыре года, и её женская красота увядала; их близость с супругом превратилась в привычную и скучную обязанность. Подходя к зеркалам в одной сорочке или вообще без неё, она вспоминала, какой соблазнительной была когда-то для своего мужа. Теперь же она не ловила на себе его жарких взглядов, и оттого становилось горько и безрадостно. А ещё Дагмар прекрасно помнила пример своего тестя, и от этого становилось ещё и страшно. Ведь молоденьких вертихвосток вокруг всегда много.

Видя всю ту бурю эмоций и переживаний, что за долю секунды пролетели по лицу царицы, я произнёс:

- Ваше Императорское Величество, конечно же, понимает, что все поступки в этом мире имеют последствия?

Она смотрела на меня с решимостью в глазах, в них я видел готовность идти почти на всё, чтобы вернуть былую красоту.

- Я бы очень хотел, Мария Фёдоровна, чтобы вы посетили нас с Элли в Москве и помогли ей организовать работу медицинских служб в городе. Государь очень меня просил на этот счёт, а Елизавета Фёдоровна пожелала мне в этом помочь. Но я боюсь, что будет много непонятного для неё в этом деле.

Императрица смотрела на меня, чуть прищурив свои красивые глазки. Потом, видимо, приняла какое-то для себя решение и, молча кивнув мне на прощание, встала со скамейки и, не оборачиваясь, ушла.

А я тоже решил пренебречь этикетом и не встал, прощаясь, да и промолчал, когда она собралась уходить, даже взглядом её не сопроводил, а просто продолжил разглядывать беседку на противоположном берегу.

Я чувствовал, что за нами наблюдали, и, скорее всего, по движению губ могли прочитать нашу беседу.

Император может казаться простаком, но казаться — вовсе не означает быть им.

Глава двенадцатая.

На следующий день по приезде в Москву я поручил Герману Германовичу организовать смотр основных полицейских сил. Пусть соберут всех старших и средних чинов в присутствии градоначальника на Тверской, и мы побеседуем. Хочу увидеть тех, кто охраняет покой моего города: возможно, получится приметить кого-нибудь из них для будущего отдела «антибомбистов».

Просмотрел текст интервью, которое давал перед отъездом Гиляровскому. Вышло неплохо: уважительно, но без чрезмерного подобострастия и, на мой взгляд, интересно для читателей. Гиляй представил меня как очень образованного и глубоко верующего человека, заботящегося о нуждах города и людей разных сословий. Однако весь текст сопровождался намёком: если я и моя семья такие прекрасные, то почему в России всё так неказисто? И почему мы, Романовы, это допускаем? Или во всём виноваты иудеи? А может, всё дело в «кухаркиных детях», которым император запретил получать высшее образование?

Вышло двусмысленно, с двойным или даже тройным дном. Разумеется, в таком виде я печатать не позволю: вычеркнул злободневные откровенности, подписал и отдал фельдъегерю для доставки в газету. Распорядился пригласить Гиляровского завтра к обеду: надобно поддерживать общение с прессой для улучшения взаимодействия с народом.

После этих бумаг последовали следующие и следующие. Словом, дела города навалились огромной лавиной и грозили погрести меня под собой. Даже Елизавета Фёдоровна выразила недовольство толчеёй служебного народа, постоянно скапливавшегося у нас в Николаевском дворце. Нужно было перебраться в собственное губернаторское присутствие, но мне очень не нравилась дорога к нему: длинный путь через вечно запруженные обозами улицы. Меня беспокоило ежедневное преодоление огромного потока телег и повозок. Интуиция шептала мне о чрезмерном риске: в такой толчее из повозок шанс получить чемодан со взрывчаткой под свой экипаж очень велик.

Организовывать плотную охрану тоже не выход, а перекрывать дороги при моём проезде не годилось: центральные торговые ряды находились буквально на пути, и такие поступки вызывали бы множество недовольства у обывателей. И не то чтобы мне было важно их мнение, вот только авторитет — важная составляющая власти, а мне пока хотелось оставаться в своём кресле.

Поэтому меня сильно заинтересовали тайные подземные ходы из Кремля, ведь наверняка они есть. Но архимандрит утверждал, будто это всё байки и слухи, и ему ничего неизвестно об их наличии, а если даже что-то и было, то давно засыпано или затоплено — река-то рядом. И глаза делает такие честные-честные, что сразу становится ясно: врёт.

И, пожалуй, именно этот разговор с Корнилием привёл меня к решению поэкспериментировать с наложением рабского ошейника именно на нём. У меня были мысли начать с собственной охраны, но этот черноризец раздражал постоянными попытками нравоучений, да и общей своей несговорчивостью, а значит, удостоится стать первым подопытным. Ещё у него есть магический источник, а это серьёзно повышает его шансы на выживание.

И нужно поспешить. Я просто кожей чувствую, как вокруг меня сгущается атмосфера подозрений и слухов. Слишком уж сильно моё поведение и слова выбиваются из всего того, к чему привыкли местные, и без полностью лояльных мне людей скоро меня опять вызовут в Гатчину, но наедине с императором вряд ли оставят…

***

Пару дней я разбирал дела, накопившиеся за время вынужденного гостевания у братца. По правде сказать, всё можно было бы бросить — ничего по-настоящему срочного не было, — но я не привык так работать. Пока дело не доделаю, даже спать спокойно не могу. Волнуюсь даже из-за того, что мне не по душе, но что вынужден исполнять по должности. Поэтому я вызвал Апостола Спиридоновича Костанду, временно замещавшего генерал-губернатора, то есть меня, и самого губернатора, князя Владимира Михайловича Голицына, который и являлся начальником города. Мне было решительно непонятно, по какой причине на меня перекладывают текучку городских управлений. Старики решили меня жизни поучить, что ли? Ну, если так, то это они зря.

Также пригласил Николая Александровича Алексеева, занимавшего должность городского головы Москвы. Следовало пообщаться с этим деятелем: мне на него уже трижды завуалированно жаловались — больно подвижный характер у этого купеческого сына. Ну и заодно позвал обер-полицмейстера Евгения Корнильевича Юрковского. С ним мы уже пару раз пересекались, и то, что я видел, мне совершенно не нравилось. И как-то само собой сложилась идея собрать их всех вместе, неформально, чтобы понять, кто чем дышит и как эти господа реагируют друг на друга.

Но первым в списке дел стоял отец Корнилий: мне нужен был полностью лояльный начальник в Чудовом монастыре.

Сам ритуал подчинения решил провести во дворце, в своём кабинете: пол там мраморный и относительно ровный.

Руны, что требовались для ритуала, были несложные, не требующие особой подготовки и ингредиентов. Будь мы в моём родном мире, я бы даже не рискнул заниматься такой ерундой, как накладывание ментальной вязи подобной конфигурации на разумного: такое воздействие считывается на раз и требует обязательного соглашения самого разумного с условиями подчинения. Но здесь, в этом мире, местные почти забыли, что каждое слово весомо и, даже если ты соглашаешься с чем-то, внутренне зная, что лжёшь, отпечаток согласия остаётся на тебе. Поэтому мне будет достаточно устного соглашения о намерениях, а сердечное согласие я получу после ритуала, хе-хе-хе.

Так что я выгнал всех из приёмной, наказав лакеям меня не беспокоить, запер изнутри кабинет, убрал ковёр и, встав на колени, начал чертить карандашом рунный круг, напитывая каждую чёрточку магической силой и попутно ругаясь на всех и на вся. Подобными примитивными действиями я не занимался, наверное, со дня выпуска из академии, но сейчас спроецировать рунный контур в пространство одним лишь желанием и силой воли у меня не выйдет. Просто магического резерва не хватит.

Так я ползал по полу почти два часа. Несколько раз исправлял ошибки, допущенные по неосторожности: стёр несколько линий, и из-за этого круг неправильно замыкался. Исправив и запитав руны, увидел, как рисунок ритуала подчинения отразился в пространстве. А после, положив ковёр на место, потянувшись и чуть размяв спину, пошёл переодеваться к ужину.

После трапезы, пригласил архимандрита в кабинет для приватного разговора. Тот явился, но был явно недоволен моим обхождением: всё-таки он представлял власть церковную, а я — светскую, и прямо указывать ему не мог. Однако все всё понимали, и, смирив норов, Корнилий всё же предстал пред мои ясны очи. Архимандрит был облачён в серую бархатную скуфейку и простую, сильно потёртую, но чистую русскую рясу, из-под которой выглядывали затрапезные портки и стоптанные войлочные тапки. Видно было, что монах уже собирался отходить ко сну, а его отвлекли от столь желанного покоя, и, чтобы показать своё неудовольствие, он даже не стал переоблачаться во что-то, приличествующее моменту. Словом, долгогривый фрондировал и возмущался моим поведением.

Я сидел за своим рабочим столом, и монах, пылающий недовольством и раздражением, подошёл к гостевому стулу, и встал почти по центру рунного круга, накрытого сейчас ковром

— Отец Корнилий, благодарю вас, что приняли моё приглашение посетить меня и выслушать в приватной обстановке мою просьбу, — начал я завлекательную речь. — Мой брат, император Александр Третий, поручил мне организовать строительство нескольких церквей в нашем славном городе. Он просил, чтобы построили хотя бы десять, но, если возведём пятнадцать или двадцать, будет только рад. И здесь, на этом поприще, мне бы хотелось, чтобы вы стали моим помощником. Ведь я знаю, что вы не обманете меня? — произнёс я ритуальный вопрос, и в тот же миг подав магический импульс на руны, что напитавшись манной, стали создавать сеть вокруг ауры Корнилия, побуждая того к нужному мне ответу.

— Верно, я не обману вас, Сергей Александрович, — медленно и немного не уверенно произнёс архимандрит.

— Вы же будете мне помогать… в этой просьбе?

— Да, я буду вам помогать, — ответил мой будущий слуга, а я смотрел, как петля за петлёй его опутывает вязь подчинения. Ритуал впивался в ауру Корнилия, становясь его ключевым желанием, всей сутью жизни. Но ни сам слуга, никто-либо иной никогда не поймёт, в чём тут дело, пока не проведёт элементарное сканирование ауры. Ведь даже сам подчинённый не в силах осознать своего положения: ритуал усердно следит за мыслями и желаниями носителя, и настраивает его на полную лояльность хозяину. Все стремления, желания и мысли слуги окрашиваются убеждением в правоте хозяина, а когда звучит его прямой приказ, магический ошейник заставляет своего носителя всем существом и всеми мыслями рваться его исполнить.

— Вы же меня не предадите, отец Корнилий? — задал я последний ключевой вопрос ритуала.

Разумные с высоким порогом ментальной устойчивости на этом этапе ещё могут почуять принуждение и попытаться сбросить магические оковы, но сейчас всё вышло, как и задумывалось.

— Я не предам вас, Сергей Александрович… — тихо ответил уже мой слуга и в бессилии уронил голову на грудь.

Руны подчинения образовав ярко красную паутину, обвязали собой поблекшую ауру отца Корнилия, проникали в неё, опутывая душу и сознание моего нового слуги, при этом вызвав сильный отток сил. И архимандрит, грузной сломанной куклой осел на заранее приготовленный мною стул.

Я ещё некоторое время наблюдал за закреплением магической вязи в ауре Корнилия, потом чуть подпитал черноризца своей маной, и когда он очнулся дал воды и отправил обратно в его келью.

«Ну, начало положено, ритуал прошёл штатно. Посмотрим завтра, каковы будут последствия и как будет реагировать его организм», — удовлетворённо думал я, укладываясь спать.

Глава тринадцатая.

25 мая 1891 года

Москва. Тверская. Дворец генерал – губернатора.

Стенбок сговорился с Елизаветой Фёдоровной. Как я это понял?!

После обеда, что по местному обычаю устраивали после пяти вечера, моя супруга с некой прохладой в голосе поинтересовалась, в каком, собственно, мундире я намерен явится на приём в губернаторское присутствие.

Надобно заметить, что последнее время моя Элли всем недовольна. Она гоняет прислугу по дворцу, переставляет мебель, составляет планы переустройства наших покоев. На меня стала посматривать как-то странно и, конечно, больше не приходит по ночам. Утром на днях подошла и с лёгким румянцем принялась то ли оправдываться, то ли жаловаться на нездоровье. Впрочем, мне и так было понятно, отчего с ней происходят подобные перемены. И чтобы с супругой не случилось непоправимого, я усилил её охрану, приставив к ней двух казачков из тех, что спускались со мною в склеп. Вызвал их через Павла Павловича, наказав, чтобы тот разыскал их и привёл пред мои светлые очи. После нашей беседы, объяснив им всю важность и ответственность поручения, я поставил их в охранение Елизаветы Фёдоровны. Отныне они сопровождали её с личным конвоем, куда бы она ни направлялась — разумеется, за пределами Николаевского дворца. Элли каталась по салонам и магазинам, обустраивала наш дом и немного развеивала скуку. Правда, больниц и странноприимных домов более не посещала: видно, чувствовала, что ей это теперь вредно, и безотчётно избегала этих, прямо скажем, зловонных мест. Так что, боюсь, в ближайшее время переложить на неё благотворительные мероприятия решительно не удастся.

И вот я смотрел на неё и нисколько не понимал, о чём она ведёт речь.

- Приём в губернаторском дворце! Ты совсем заработался, Серёжа. Ты поручил Герману Германовичу устроить приём в честь наших полицейских чинов, и он это исполнил в кратчайшие сроки. Так что не будь «букой» и иди переодеваться. О твоём мундире по такому случаю я побеспокоилась!

И, клюнув меня мягкими губами в щеку, упорхнула в свои покои.

«Так... Сейчас прольётся чья-то кровь!» - с раздражением подумал я и, завидев ближайшего слугу, гаркнул:

- Стенбок, ко мне в кабинет, бегом! – и, не дожидаясь ответа, зашагал в сторону своего рабочего места.

Поскольку мы только что отобедали вместе, ждать Германа Германовича пришлось недолго. Собственно, он и прискакал почти мгновенно, видимо, уловив мой зов ментально.

- Граф, мне кажется, у меня что-то с памятью, - негромко проговорил я, пытаясь сдержать раздражение. - Вы представляете, я решительно не помню, чтобы поручал вам организовывать приём в губернаторском присутствии!

Адъютант, явно не понимая, отчего его патрон в таком гневе, подобрался и, отдёрнув полы мундира, вежливо поинтересовался:

- А как же иначе, Сергей Александрович? Вы изволили выразить мне своё желание пообщаться с нашими полицейскими чинами в неформальном порядке. Утвердили список приглашённых, мною составленный. Елизавета Фёдоровна внесла небольшие поправки в регламент, который вы тоже утвердили. Я приносил на подпись бумаги, и вы, быстро проглядев их, завизировали.

На миг Стенбок замолчал и чуть нерешительно продолжил:

– Конечно, вы были задумчивы и явно загружены трудами. Вероятно, мне стоило акцентировать ваше внимание на этом приёме, но вроде всё как обычно? Или я чего-то не понимаю? — закончив свои объяснения, он вопросительно посмотрел на меня.

А я сидел за столом, заваленном бумагами, и тёр пальцами виски…

Какой приём?! Какие полицейские?!

Мне совершенно ни на что не хватало времени. К тому же у меня напрочь отсутствовали элементарные инструменты! Мне не на чем было рассчитать рунические основы! Самых простые магодетекторы, и тех нет, как нет! Мне приходилось вручную высчитывать мощность и структуру рунных усилителей! У меня не было даже ни одного справочника! Да я уже не спал трое суток. Сидел в кабинете, высчитывал и вычерчивал на бумаге возможность впихнуть самоподдерживающую структуру в небольшой амулет-накопитель, при этом пытался составить магическую схему таким образом, чтоб она извлекала крохи фоновой магии и напитывала сама себя. И чтобы успевала делать это быстрее, чем ритуал подчинения сжигал бы прану слуги. Ведь без нормального накопителя магический «ошейник» просто сожрёт своих носителей, и сделает это за пару недель. Хотя, наверное, те у кого есть магический источник, продержаться подольше — месяц, может два…

А ещё и дела города…

Меня не покидало ощущение, что все работы по благоустройству, администрированию и градоуправлению в этом городе выполнялись только по сугубой просьбе вышестоящего начальства или после получения «барашка в платочке». А те предприятия или прошения, что не удостаивались ни того, ни другого погребались под многочисленными отписками и бессмысленными резолюциями. И что самое скверное, все документы, что поступали мне на рассмотрение, достались мне в наследство от Долгорукого, и это тоже отнюдь не улучшало мне настроение…

Кажется, я чересчур глубоко ушёл в свои мысли, потому что только спустя некоторое время расслышал, что граф обращается ко мне:

— Сергей Александрович, как вы себя чувствуете? Вам нездоровится?

«Ещё бы мне здоровилось! Сижу тут на магическом допинге. Нагрузил меня братец проблемами, — ворчал я про себя. — Ну ничего, я устрою, этим чинушам похохотать, они у меня ещё забегают, пауки подземные! Главное сейчас придумать, как сберечь свою жизнь. Да и о супруге тоже стоит побеспокоится, тем более она ребёнка моего носит. Вот тоже забота на мою голову…»

Из-под полуопущенных век я чуть отстранённо рассматривал своего адъютанта. Граф Стенбок был не высок, сухощав, с одутловатым, но приятным лицом и аккуратно подстриженными усами. На нём, как всегда, безупречно сидел адъютантский мундир с серебряными аксельбантами, а в серых, чуть навыкате глазах читалась смесь почтительности и лёгкого недоумения.

У меня отпечаталось в памяти, что именно подписывал, но я решительно не представлял, во что выльется обычное, по сути, знакомство. Ладно, надо больше уделять внимание традициям этого мира.

— Хорошо, Герман Германович, приёму быть. Прошу прощения, что неподобающим образом обращался к вам. Устал, сами видите какое наследство нам оставил Долгорукий, — решил сгладить свою резкость.

Стенбок рассыпался ответными любезностями: дескать, всё понимает, сочувствует, готов служить и прислуживать. Я лишь отмахнулся и велел ему оставить меня и идти готовиться к приёму.

Выпроводив адъютанта и оставшись в одиночестве, я потянулся аж до хруста в суставах, убрал бумаги с магическими расчётами в стол, поднялся и налил себе в бокал воды из графина. Цедя сквозь зубы жидкую прохладу, размышлял, что совсем забросил супругу - вот она и удружила мне с этими развлечениями, превратив моё деловое знакомство с полицейскими чинами в раут с танцами, то есть в самый настоящий бал!

Полицейских бал... Абсурд! Хотя… Может это и к лучшему?

26 мая 1891 года

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

Густая, почти летняя ночь, тёмная и звёздная, готовилась под аккомпанемент городского хора пичуг уступить своё место раннему рассвету.

Хоть я и вымотался за последние дни, заснуть не мог. Смотрел в не зашторенное окно, наблюдал, как меняются краски небосвода и вспоминал прошедший приём.

***

К губернаторскому дворцу мы прибыли достаточно рано, к девяти вечера. Вся Тверская перед присутствием была запружена экипажами и повозками, но казачки нашей охраны быстро расчистили нам путь в этой толчее, и мы торжественно подкатили к парадному крыльцу.

После церемонных представлений и дежурного полонеза я оставил Елизавету Фёдоровну распоряжаться этим не запланированным мною балом, а сам же двинулся к фуршетным столам.

Элли было хорошо и радостно; она блистала. На ней было вечернее платье из светло-синего бархата, отделанное серебряным кружевом; в причёске сверкала бриллиантовая диадема, подаренная ещё покойным свёкром, а на шее — нитка жемчуга, мягко мерцавшая в свете канделябров. Её окружали жёны приглашённых мною чиновников и различные матроны с подопечными. Я же старался дистанцироваться от этого хоровода лизоблюдов и ненужных мне знакомств.

Когда официальная часть завершилась, я собрал всех потребных мне чиновников от полицейского департамента, в том числе и судейских, которые тоже были, оказывается, мною приглашены в большой зал совещаний.

Сам зал сей был обширным и светлым. Светлые стены с красной драпировкой, длинный столом, под зелёным сукном. Вдоль стен высились застеклённые шкафы с книгами, а с потолка нависала тяжёлая бронзовая люстра, отбрасывавшая неровные тени на лица собравшихся. Чиновники, облачённые в парадные мундиры с золотым шитьём и орденами, расселись по старшинству; молодые приставы и помощники заняли дальний конец стола.

Когда все уселись, я разразился речью на тему, что, дескать, Император с нами, и я — Его десница, которой Он даровал этот город и окружающие его земли в правление. Дабы мы могли, соответствуя бурным течениям этого времени, на примере нашей первопрестольной налаживать жизнь во всей нашей Великой Империи для улучшения благосостояния всех наших подданных...

Словом, нёс возвышенную и очень пафосную ахинею, которая так созвучна местному патриархальному духу. Меня слушали в полном молчании и тишине; в большом зале звучал только мой высокий, торжественный голос. И когда я почувствовал, что уже достаточно разжижил своими речами мозги этим чиновникам, перешёл к сути дела:

— Законы нашей Империи постоянно требуют поправок и дополнений, ибо мир развивается, и наука с прогрессом не стоят на месте! И мы сие понимаем и приемлем! Но никаких поблажек тем, кто пытается нанести вред нашей державе! Вы слышите меня?! Никаких поблажек! И главное зло, на которое требуется обратить особое внимание — это вольнодумство и критика нашего Самодержавия! Многие, особенно из так называемой интеллигенции задаются вопросом: в чём же состоит вред в высказывании собственного мнения, пусть и публичного его высказывания?! А вы, слуги государевы, должны им донести, что вред высказывания не в словах, а в личностях их произносящих! С какой стати вчерашний школяр или студент может знать, какие последствия повлекут его слова и поступки?! Мы учим свою молодёжь и даём ей возможность развиваться и умственно, и духовно! Но жизненный опыт и мудрость приходят лишь с годами! А кто сего не понимает, кому родители не сумели донести сию истину, или же, кто не удосужился спросить у старших о верности своих суждений - тот безумен, как безумна собака, кусающая кормящую её руку! Что ж до людей взрослых, поддерживающих этих террористов, хотя бы простым сочувствием – те суть предатели Империи и будут судимы скоро и жестоко! И, завершая своё слово, указываю вам: всякое дело с политическим окрасом в первую очередь должно ложиться на мой стол. И я, как наместник Его Императорского Величества, буду сам выносить по ним решение. Любое дело! Даже если это студенческий дебош или забастовка рабочих!

Я умолк и, окинув взором присутствующих, сделал глоток из поданного бокала с шампанским. Поморщившись от неприятного вкуса, попросил простой воды. Лакеи засуетились, и через мгновение мне подали сельтерской, которую я осушил уже с удовольствием.

Лица собравшихся представляли собой любопытное зрелище: молодые полицейские чины взирали на меня с откровенным воодушевлением, кое-кто даже порывался аплодировать; пожилые же советники и судейские сохраняли непроницаемое выражение, лишь едва заметно кивая в такт моим словам, — им явно хотелось показать, что они вполне поддерживают мои замыслы и стремления, но при этом рваться исполнять указания точно не будут.

— И вот ещё что, — продолжил я. — Мы с братом моим, Императором, посовещались, и Он пожелал на некоторое время заморозить решение о выселении жидов из Москвы. Обнаружились некие нюансы, которые надлежит предварительно рассмотреть. Также для поступающих в высшие московские учебные заведения будут введены известные послабления. Но коснутся они только несомненно выдающихся учеников, либо тех, кто сумеет представить не менее трёх рекомендаций от профессорского состава того заведения, куда намерен поступать. Кроме того, для всех казённокоштных стипендиатов вводится дополнительный коэффициент повышения месячного денежного довольствия в размере тридцати процентов от суммы получаемой стипендии. Деньги сии будут выделяться без обязательного возврата в казну. Помимо этого планируется увеличить штат средних и нижних чинов полицейского управления, а также повышение их оклада. В данный момент размер повышения не назову, но будет он не менее трети от нынешнего.

На том и закончил свою речь и, попрощавшись с собравшимися, вышел. Уже спускаясь в бальный зал, попросил Евгения Корниловича организовать мне встречу с главными московскими старообрядцами, а затем и с жидовским старшиной. Мне требовались деньги, много денег. И я знал, где мне их взять.

Но самое главное из того, что произошло на этом балу – я нашёл, из чего сделаю накопители магии для своих слуг.

Кровь мэллорнов — сок полуразумных деревьев. Тех самых, что позволили эльфам в моём мире подняться до высот истинного магического величия. Квинтэссенция жизни и магии как таковой. Сколько саг сложено об этих прекрасных растениях! Сколько войн вспыхнуло за обладание ими! И скольких врагов скормили этим монстрам, внешне похожим на изумительно красивые деревья, что конденсируют вокруг себя энергию жизни.

Существа, что не так зависели от магического фона, спокойно относились к мэллорнам. Разве что он, этот фон, был ценен для них как чуть ли не единственный инструмент влияния на эльфов, ведь те без этих деревьев начинали деградировать, и подчас весьма серьёзно.

И вот я увидел ожерелье из сконденсированного сока этих самых деревьев на шее какой-то девицы… Да за одну такую побрякушку в моём мире можно было купить целое графство! А на сдачу приобрести городок с населением в пару тысяч жителей.

Все мои размышления были прерваны острым локотком Елизаветы Фёдоровны, чувствительно вонзившимся мне под рёбра. Я с изумлением воззрился на неё и, встретив её возмущённый взгляд, тотчас понял, как моё поведение выглядело со стороны: муж, лишь недавно поправивший здоровье, откровенно пялится на молоденькую особу.

И, подняв её прелестную ручку, затянутую в тонкий шёлк перчатки, я поцеловал изящные пальчики.

— Прости, дорогая, — прошептал я ей на ушко. — Меня заинтересовало то колье. Я отчётливо представил, как изумительно оно могло бы подчеркнуть твою красоту.

Кажется, на тот момент меня простили, но женская месть – вещь неотвратимая.

Моё магическое зрение, прошедшее очередную перестройку в Гатчинском дворце, ясно показывало, что колье пустое, и запасы маны в нём отсутствовали, но это нисколько не уменьшало для меня его ценность.

В общем, мероприятие прошло хорошо и очень продуктивно.

И вот, под какофонию воспоминаний того вечера и планов на будущее, я умиротворённо погрузился в сон.

***

«…Шевелитесь, Торговы дети! Или давно не получали стрелу в затылок?! Ну так ушастые вам её подарят!» – подгонял нас наш капитан.

Мы уходили от Великого леса в полной темноте и под пологом тишины, поэтому не опасались, что нас услышат патрули эльфов. Но всё равно старались не шуметь, так как вибрации почвы магический полог не гасил. А эта орочья морда с капитанскими шевронами никогда и ничего не боялась, ей надо было только, чтобы мы выполняли команды быстро, чётко и, не задумываясь о последствиях.

Я шёл в середине походной колонны, нагруженный, как армейский мул. Конечно, мне, как магу, полагалось животное, которое должно тащить мой скарб, и слуга, в обязанности коего входило ухаживать за животным и обеспечивать мой быт, тоже должен быть приставлен. И мне предлагали такие удобства с указанием всех вышеперечисленных пунктов в контракте, но я выбрал возмещение деньгами. Ведь что такое гужевая скотина? Это дополнительное питание, это уменьшенная мобильность, ну и, конечно, приоритетная цель для лучников. Понятно, когда читал контракт, я этого не знал. Тогда меня впечатлила сумма, которая выделялась из моего довольствия на обслуживание тягловой скотины, а так как мне прежде всего требовались деньги, я со спокойной душой вычеркнул этот пункт. А раз отказался от животного, то и слуга мне не положен, ведь некомбатанта в отряде из-за меня держать не станут, а денщик мне не положен из-за низкого звания и малой выслуги.

За полгода, что я провёл в своём отряде, уже раз сто пожалел о своём решении. Но, когда впервые попал в мясорубку, в которой не продохнуть от стрел и болтов, а ты обязан держать щиты над строем воинов...

Весь гужевой транспорт тогда выбили в первые минуты боя, а после него, когда я заявил капитану, что могу «поднять» наш транспорт, услышал в свой адрес:

«Видно, ты, студент, родственник ослов и мулов, раз не понимаешь, какой энергетический след потянется за нами, особенно с такими проявлениями тупости»

Ну и добавил, что, видимо, у меня очень много свободной энергии, раз такой бред приходит в мою тупую башку.

«Тогда в следующий бой встанешь перед строем, чтобы лишнюю дурь сбрасывал в сторону противника!» — подвёл итог командир.

В общем, я безумно жалею, что у меня нет своего транспорта, и это чувство очень ярко проявлялось у меня на марше. И от души радуюсь, что у меня нет никакой излишней обузы, когда мы куда-нибудь бежим или когда нас очень хотят убить, что чаще всего происходит одновременно. И такие противоречия мучают меня особенно сильно, когда мы, вот как сейчас, уходим с вылазки, на которой ещё что-то намародёрили.

Я шёл вперёд, пот заливал глаза, и от тяжести ноши тряслись ноги. Весь отряд был нагружен сверх всякой меры: у каждого бойца над головой торчала маленькая крона молодого мэллорна, а у некоторых – даже две. Помимо саженцев, каждый нёс специальный состав жутко вонючей подкормки для них, налитый в кувшины, плотно закупоренные. И нести их в руках было ужасно неудобно.

Вообще с этими саженцами получилось глупо. Как, собственно, и всё, что на той войне происходило.

Мы выполняли плановую разведку. Шли как положено, под маскировочным пологом. А путь наш проходил вдоль эльфийского леса. И хоть капитан нам и накручивал хвосты, и грозился начистить наши расслабившиеся рожи, но мы не ожидали ничего необычного. И, конечно, в самый спокойный момент мы наткнулись на обоз контрабандистов. Видно, они засекли нас чуть раньше, поэтому и выпустить стрелы успели быстрее…

Я же, вопреки всем запретам командира, постоянно экспериментировал со щитом. Множество раз получалось опростоволоситься, но именно тогда нас это и спасло. Все стрелы, что были выпущены и выпускались, застывали в воздухе, а мне становилось всё хуже и хуже, ведь такая модификация защиты жрала магию с дикой скоростью. Но самое главное, именно это подарило нам те мгновения, за которые отряд встал в боевой порядок и смог произвести прицельный залп из арбалетов. Хотя это уже узнал постфактум, перерасход добил меня, и я провалился в забытьё.

Очнулся от «ласкового» пинка капитана, тот опять чего-то орал, но подняться я всё же смог и даже почти не качался.

В обозе контрабандистов оказались саженцы мэллорнов, и их насчитывалось немало. Ценность этой добычи мы даже представить себе не могли, так как сумма выходила колоссальная. И, нагрузив на себя, сколько смогли унести, мы всё остальное облили «серой гнилью», чтоб не осталось ни наших следов, ни следов обоза. А после свернули от нашего лагеря в сторону тракта, где капитан передал нашу добычу каким-то криминальным типам, пообещав, что те продадут её и нас не обманут.

Собственно, так и вышло. И когда капитан отдал нам выручку, многие захотели в тот момент бросить эту войну, ведь с такими деньгами бегать по грязи глупо. Но командир быстро и популярно нам пояснил, что так делать не след, и что на войне нам проще выжить, чем в мирное время, так как тех, кто забрал саженцы, точно разыскивают. И по одному нас поймать просто, а с боевым отрядом справиться тяжелее. Да и после войны не понятно, кто выживет, и кто за кем будет охотиться, а деньги сейчас отдадим в гномий банк - там будет надежней.

Он оказался прав, и по окончании той войны я стал очень хорошо обеспеченным магом.

Глава четырнадцатая.

26 мая 1891 года

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

Проснулись мы с Элли почти одновременно, но на мои попытки устроить некоторый момент супружеской нежности получил смущенный отказ. Меня, собственно, это даже не особо смутило: я отчётливо видел причины её состояния – у моей супруги начиналась тошнота и головокружение, что часто возникает у человеческих женщин в начале беременности.

Елизавета выбралась из моей кровати и, держась за живот, почти побежала в мою уборную. А я, встав и накинув домашний халат и сунув ноги в мягкие туфли, пошел звать горничную супруги. Сейчас Элли точно понадобится помощь.

Отдав распоряжение дежурному лакею, чуть постоял в раздумьях наблюдая за суетой слуг, двинулся в сторону кабинета, по дороге заглянув в уборную супруги, где и привёл себя в порядок.

В кабинете, на гостевом столике уже парил кофейник и одурманивающее пахло свежайшей сдобной выпечкой. Видимо, Гаврила Гаврилыч позаботился.

В груди разлилось мягкое тепло благодарности к слуге… Вот тоже мне проблема — что с ним делать?! Гаврила был одним из немногих, кто досконально знал бывшего хозяина этого тела, и, конечно же, не мог не заметить перемены. Но и притворяться у меня нет ни сил, ни желания.

«Эх, тяжела судьба моя!» - грустно вздохнул я про себя и плюхнулся в мягкое кресло.

Потягивая терпкий напиток и зажёвывая его мягонькими булочками с корицей, смотрел на свой рабочий стол, а точнее на гору неразобранной корреспонденции и различных докладов и потихоньку наливался тёмным и беспросветным унынием.

«Сколько бумаги… А я ещё брата осуждал, что он на себя всё взвалил. Нет, так не пойдёт. Я тут потону в этой канцелярщине! Нужен секретарь, а лучше два или три, нет, четыре. Главный секретарь и его суточные помощники. Чтоб постоянно со мною присутствовал кто-нибудь из них. Ведь вчера на собрании никто ничего не записывал. По крайней мере, я этого не видел. А значит обязательно переврут, напорют отсебятины и скажут, что так и было!»

В десятом часу утра явился Шувалов, выбритый до блеска, благоухающий одеколоном, в выглаженном мундире, на котором сверкал золотом адъютантский аксельбант.

- Доброго утра, Сергей Александрович! - начал он бодрым голосом меня приветствовать, и тут же замолк, остановленный взмахом моей руки.

Я же с усилием потёр виски, пытаясь унять раздражение, что вызвал у меня слишком бодрый голос порученца.

- Павел Павлович, - хрипло выдавил я из себя, - отправляйтесь в губернаторское присутствие и приведите мне четырёх тамошних секретарей. Выберете тех, что, на ваш взгляд, посообразительнее и помоложе. Ничего им не объясняйте, пусть недоумевают и волнуются. Буду из них выбирать себе канцелярских помощников. Иначе просто потону в этой бумажной волоките! – произнёс я, с омерзением отодвигая от себя доклад коломенского градоначальника, которыйое перечитывал уже как третий раз, пытаясь понять, что от меня хочет этот господин.

Павел Павлович с неким удивлением и даже с лёгкой обидой на лице, сухо произнёс:

- Разрешите исполнять?

И, получив подтверждающий взмах кистью, щёлкнул каблуками – удалился. Я же продолжил вчитываться в доклад, но поняв, что постичь его смысл выше моих сил, взял чистый лист и размашисто вывел:

«Сударь, научитесь выражать свои мысли на бумаге чётко, ёмко и исключительно по существу. У меня времени нет продираться через ваши эпистолярные эквелибрисы.»

Подпись, число. Лист присоединил к докладу от коломенского градоначальника и сунул в тот же конверт, в котором и пришло письмо. Капнув сургучом, приложил свою печать и поверх конверта вывел: «Отдать обратно отправителю».

В дверь осторожно постучались, и после моего одобрения она отворилась и зашёл Стенбок. И в отличии от того же Шувалова, был он неопрятен. Нет, конечно, не так, чтоб особо потаскан, но мундир помят, под глазами мешки, волосы уложены явно пятернёй. Да и лёгкий шлейф перегара точно давал знать, чем развлекался этой ночью мой адъютант.

М-да… Загулов я от него точно не ожидал…

После полагающихся приветствий, вот прямо с входа в кабинет, Герман принялся описывать свои и чужие впечатления о вчерашнем приёме. Испытывая большой душевный подъём, очень красочно и эмоционально он передал его атмосферу и те чувства, что посетили услышавших мою речь.

Я молча внимал этому бессознательному потоку слов, но через несколько минут понял, что граф может ещё так очень долго изливаться, и прервал его, стараясь при этом быть деликатным:

- Герман Германович, вы, я так понимаю, после приёма не отдыхали?

Граф чуть смутился моими словами, но заверил, что находился и сейчас пребывает в отличном состоянии духа, и он, видите ли, до сих пор под великим впечатлением от моего слова перед собранием.… В общем, на него снова нашло восхищение и благоговение.

Я встал из-за стола и, подойдя к нему вплотную, спросил:

- Вот вы, граф, потрудились записать мою речь?

Стенбок прервал свое словоизлияние и с удивлением, можно даже сказать, с неким испугом воззрился на своего патрона, то есть на меня.

- Речь? А зачем? Нет, нет, что вы! Конечно, понимаю, для чего нужно вести запись. Но я, мм… Дело в том, что я наизусть всё запомнил! И более того, даже часть записал в своём дневнике, и готов перенести вашу речь на бумагу, если это требуется… – волнительно и чуть шепеляво тараторил он, а я в эти минуты размышлял о том, что мне нужен более строгий управляющий моим двором. Этому восторженному гуляке чин гофмаршала явно не по плечу, хотя иного кандидата пока взять неоткуда, а значит работать будем с тем, что есть.

Встав из-за стола и подойдя к адъютанту, я широко перекрестился, и положил свои пальцы на виски Стенбока, направив лёгкий поток исцеляющей магии в тело Германа.

Он вздрогнул, глаза его широко распахнулись и остекленели. Я же лёгкими касаньями исцелял его тело. Сильно не усердствовал — немного подстегнул организм к самообновлению, раздробил в мелкую дисперсию камень в почках, исцелил, заодно, и воспалившуюся десну, из-за которой, видимо, он и шепелявил…

С неким сожалением убрал руки от его головы — всё же очень интересно и увлекательно наблюдать за процессом исцеления. Но усердствовать не стоит, хотя очень хочется…

Отойдя от адъютанта на шаг, спросил:

– Так лучше?

Стенбок не ответил, глаза его стали закатываться, а тело расслабилось и постепенно начало оседать на ковер. С чертыханиями подхватив своего обмякшего адъютанта, отволок к гостевому креслу. Усадив, расстегнул ему китель и налив воды в бокал, поставил на столик, рядом с окончательно сомлевшим Германом.

«Не, так дело не пойдёт. Что меня постоянно тянет на эксперименты?! Что за импульсивность во мне неожиданно проснулась?.. Это сознание Сергея на меня так влияет или при переходе в другой мир у меня повредилась ментальная оболочка, вот меня и побуждает всё время творить какие-то безумные поступки ?..» - анализировал я, садясь обратно за рабочий стол.

***

Очнулся Стенбок сидящим в кресле, тело ощущалась лёгким и полным энергии, а сознание застилал некий туман. И стоило только на это обратить внимание, как в голову хлынул поток мыслей.

Вокруг императорской семьи всегда витал шлейф некоего мистицизма и таинственности. Но такого он никак не ожидал…

Нет, конечно, Герман и раньше замечал перемены, произошедшие с его патроном. У него стал жёстче характер, взгляд, резче движения тела. И даже работоспособность! Сергей Александрович никогда столь долго не засиживался за документами - ему попросту здоровье не позволяло долго находиться в сидячем положении. А теперь же он всё время работает…

И вот домыслы и слухи, которые в последнее время окружили ореолом мистики его высочество, стали для него фантастической реальностью.

Граф чуть тряхнул головой и прогнал от себя непрошенные мысли – сейчас не время и не место размышлять и придаваться фантазиям. Застегнул пуговицы, оправился и сел с прямой спиной. На столике стоял бокал с водой, явно приготовленный для него, и граф с некоторым стеснением взял его и, поднеся к своим губам, сделал жадный глоток.

— Как вы себя чувствуете, Герман? — произнес я, видя, как граф пришёл в себя.

— Хорошо, Ваше Императорское Величество... Я себя чувствую превосходно, — чуть помедлив, ответил мне Стенбок.

Он восторженно и немного испугано смотрел на меня, а я же думал, что как только разберусь с накопителями, в срочном порядке стоило бы заняться своими придворными. Восторг и страх — это хорошо, но лучше магической клятвы ещё ничего не придумали. Только «ошейник» подчинения обеспечит полную лояльность хозяину и сохранит его тайны.

— Не хотите ли сегодня отдохнуть, граф? – с сочувствием в голосе обратился я к Герману. — Мне кажется, вам нездоровится? Только попрошу вас переписать мою речь, что я произнёс на приёме, на бумагу и предоставить мне, а то мало ли я запамятую то, что обещал нашим доблестным полицейским.

Стенбок встал и заверил, что здоров и бодр, и готов приступить к своим обязанностям. А мою речь тут же перепишет и мне предоставит. Ну и ещё раз уверил меня в готовности служить мне верой и правдой.

Поблагодарив его за рвение и выгнав заниматься своими делами, заодно напомнив ему об обеде с главами города. А то сейчас, пребывая в эйфории, может и запамятовать.

***

Как-то в молодости, будучи ещё совсем юным магом, что только что окончил академию, я провел множество экспериментов по магическому перекраиванию личности. Одно время было очень модно иметь в гареме нежных орчанок или томных гномок, но мне претило такое отношение к разумным. Хотя подобные эксперименты и не вызывали во мне ни жалости, ни сочувствия к подопытным. Вот только не выходило из этого ничего хорошего. Получались некие кадавры, что через непродолжительный временной отрезок теряли окончательно свой, и так не очень великий, разум.

Бытие формирует сознание, и изменить существующее можно, но получаются в основном, грубые и глупые подделки. Так что, по мне так делать не стоит. Можно дополнять существующие качества, и то очень умеренно и осторожно, чтобы твоё творение выглядело красивым и элегантным, гармонично соответствовало окружающему миру.

Это я к чему? Наблюдая за управляющим своим двором, графом Стенбоком, прихожу к выводу, что изменить я его не смогу, и нужно подобрать кого-нибудь другого на эту должность.

***

Чуть скрипнула дверь, и из приоткрывшийся створки послышался голос моего камердинера Гаврилы:

- Ваше Императорское сиятельство, не желаете ли чаю или кофе?

Я взглянул на стоящие в углу часы и, посчитав, что до обеда ещё уйма времени, а утренние булочки уже переварились, решился на кофе.

- А давай, любезный, кофе. И, пожалуй, к нему чего-нибудь ещё.

Из-за двери деланно радостный голос произнёс:

«Слушаюсь, ваш императрское сиясь!» И створка прикрылась.

«М-да. Надо срочно что-то с Гаврилой делать. Но не сейчас …», - подумал я и с тоской посмотрел на не до конца разобранные отчёты. Плюнул в сердцах и отодвинул их от себя. И, выбросив все посторонние мысли из головы, наконец-то, занялся накопителями из крови мэллорна.

Здесь, в этом мире, у него имелось своё название – амбер. Или, если взять русский аналог– янтарь.

Этот чудесный магический материал просто собирали на берегу моря. И использовали только лишь для декоративных поделок и всяких инкрустаций. Всё.

И он стоил настолько дёшево, что его можно было приобретать бочками.

Магическая структура этого материала позволяла служить ему почти идеальным накопителем магической энергии очень большой ёмкости. Но мне ни разу в жизни не попадались накопители из крови мэллорнов, только слухи и несколько упоминаний в древних трактатах. И так как принципиально работа с ним не должна отличаться от других накопителей, то и схема рунного круга поглощения будет стандартной. Только ключевые узлы потребуется продублировать… И я с остервенением погрузился в проектирование.

Несколько раз меня попробовали отвлечь, но я кидался перьями и сквернословил, и помехи исчезали.

Конечно, всю предварительную работу в дневное время суток провести у меня не удастся – слишком много народу сейчас шляется по дворцу. Но вот ночью, с помощью архимандрита, вполне возможно.

Я так завёлся, что тут же прочитал отчёты по городу и даже сообразил, о чем мне в них намекали.

***

Через пару часов пришла Элли. Она вошла без стука, с раздражением подошла к моему столу. Встав напротив, скрестив руки на груди, она вонзила свой строгий взгляд в мою макушку. А я же сидел с сосредоточенным видом, явно давая понять, что ничего не замечаю вокруг.

- Сергей! – голос моей супруги вырвал меня из размышлений, кажется, я увлёкся, и она достаточно долго простояла у моего стола, и это явно не прибавило ей оптимизма.

-Да, дорогая? Прости меня, милая, что-то совсем заработался. Ты зашла, а я даже не обратил на тебя внимания, – я вскочил из-за стола и обнял супругу, произнося ей в макушку свои извинения. Она, не привыкшая к таким проявлением чувств, замерла у меня в объятиях.И пока я говорил и говорил, тихонечко, но настойчиво отвёл её к столику, где стоял так и не выпитый мной кофе и лежали на блюдце какие-то маленькие пирожочки. Элли была усажена в кресло, накрыта пледом, и в руках у неё оказалась чашечка кофе.

- Серёжа… - тихо проговорила она и, сделав машинальный глоток, чуть скривилась и поставила чашку на стол. – Серёжа, ты знаешь, почему мне так дурно? Уже почти всё утро меня тошнит и раздражает всё на свете… - испытующе смотрела на меня Елизавета Фёдоровна.

Некоторое время я молчал, взвешивая разные варианты. И решил что незачем плодить сущности, а значит говорим правду.

- Думаю всё просто. Ты в положении и ждёшь нашего ребёнка, поэтому у тебя и недомогание. Но не беспокойся, это скоро пройдёт, - спокойно произнёс я и отхлебнул из той же чашки, что отставила Элли. И тут же сморщился.

«Хм, и, правда, дрянь, надо просить другие горячие напитки», - подумал, разглядывая тёмную бурду в чашке.

На лице Элли разом промелькнули самые разные чувства — удивление, понимание и возмущение.

- Что?! И ты так спокойно об этом говоришь?!

Её аристократичное личико скривилось, и она как-то совсем по-детски зарыдала, прикрыв ладонями лицо. Я же встал со своего кресла, подошёл к ней и под её непонимающий «ой! » подхватил её на руки. Сел обратно в кресло и крепко прижал к себе плачущую Элли.

Так мы и сидели. Элли всхлипывала на моей груди, я же нежно обнимал её и придумывал вслух имя для нашего ребёнка. Мне покуда не было отчётливо ясно видно, какой пол у него, поэтому просто нёс чепуху для успокоения Елизаветы.

Всласть проплакавшись и успокоившись, будущая мама, взяв с меня чёткое подтверждение, что, да, она беременна, и всё будет точно хорошо, начала разводить бурную деятельность. Сначала она построила кучу планов - это выглядело как монолог, и моя роль сводилась только к молчаливым кивкам, а после, чмокнув меня в губы, она умчалась по своим очень важным делам.

Было уже почти два пополудни, когда в кабинет постучались, и из приоткрывшейся двери высунулась голова Шувалова. На меня мой адъютант производил странное впечатление. Граф — уже взрослый и состоявшийся мужчина, имел боевые награды, но иногда в нём проскальзывало что-то непосредственное, будто сидел в нём безусый юнец, чья суть — постоянное правдорубство и пренебрежение этикетом, вот как сейчас.

- ВашИмператрскВысочество, Сергей Александрович, секретари в приёмной сидят. Какие дальнейшие действия? Изволите просить их, или, может, пусть ещё потомятся?! – проговорил он спешно и громко, делая это явно напоказ.

«А не плохо он притворяется дурачком. Вполне возможно, он и есть императорский соглядатай… Хотя вряд ли, но проверить стоит», – думал я в то время, как молча рассматривал этого артиста. Тот заволновался, у него забегали глаза и, что-то решив для себя, зашёл в кабинет.

- Павел Павлович... – произнёс я тихим и спокойным голосом, – объяснитесь. Что это за выступление на публику?

Шувалов застеснялся и стал отнекиваться, что, мол, вы хотели, чтоб они испугались, вот я и помогаю вашей задумке.

Я почувствовал, как в груди заворочался сгусток гнева, и, потерев пальцами виски, как можно более спокойно произнёс:

- Хорошо, граф, довольно слов. Попросите их зайти.

Общение с губернаторскими секретарями произошло быстро и безуспешно: эти господа были опытными чернильными душами, на них явно не подействовала наша с Шуваловым инсценировка. Прожжённые в своём лицемерии и фальши, они не внушали доверия, и ни один из них меня не устроил. И, дав им задание написать по одному пространному эссе на тему монаршей власти, - вдруг кто-то из них обладает великим литературным талантом? - отправил восвояси.

«Ну что ж, отрицательный результат – тоже результат, а относительно моего секретариата надо придумать что-нибудь другое».

- Так. Павел Павлович, мне требуется нормальный секретариат, а не эти пиявки. Кстати, мы не назначили этим чернильницам сроки испытания. Пусть будет к завтрашнему утру, да, к завтраку буду ждать их сочинения, – задумчиво проговорил я. - И подайте объявления в газеты о том, что мне требуются секретари. Устроить конкурс на должность главного секретаря и его четырёх помощников — кажется, неплохая затея, а? Допустим, экзамен будет проходить в три этапа. Первый этап – это предоставление характеристик и рекомендаций, ну и, конечно, диплом с отличными оценками. Сословия не учитываем, поиграем в демократию, – задумавшись на минуту, заметил, что граф не записывает. – А почему вы не фиксируете на бумаге, граф?

- Так, мне и не надо, память у меня идеальная, позже слово в слово запишу.

Да, точно, что-то такое припоминалось. Подобные случаи, в самом деле, имели место — Шувалов поражал своей памятью, может, поэтому и некая эксцентричность присутствует.

- Ладно. Тогда продолжим. Второй экзамен организуем, как в гимназии: парты, душная атмосфера, пристальный взгляд преподавателя и диктант на скорость, красоту и разборчивость почерка.

Встав из-за стола и, пройдя несколько шагов вперёд, продолжил:

– Мне требуются физически крепкие и выносливые секретари, так что кандидат должен обязательно уметь хорошо держаться на лошади и желательно быть обученному танцам. Но последний пункт не обязателен, – я почесал в затылке для улучшения кровообращения головы.

- И последний этап - собеседование с нами. Надо придумать ещё бальную систему оценки качеств кандидатов и обязательно всестороннюю проверку полицией каждого претендента, прошедшего в третий тур. Прошедшим, но не подошедшим мне по какой-то причине, положим приз, ну, скажем, одну тысячу рублей. И вот ещё: если есть награды за ранения или какие-либо другие, этим кандидатам приоритет, – и, немного подумав, подвел итог:

- Когда напишете объявление, принесите мне на проверку, может, ещё что-нибудь вспомнится.

На этом прогнал Шувалова работать, а сам позвал лакея, позвонив в электрический звонок - у меня разыгрался аппетит.

Через несколько секунд в дверь постучали, и, предварительно подав голос, вошёл мой камергер.

-Гаврила, что там с обедом? – обратился к этому прохвосту.

«Есть некая странность в моём окружении, - размышлял и слушал в пол-уха его подобострастный доклад. - Мой предшественник специально выбирал ближний круг по имени-отчеству. Ведь сам до такого не додумаешься, это кто-то должен на мысль навести! Это же надо такого чудика найти в камердинеры — Гаврила Гаврилович Гаврилин…. М-даа».

- Так! – сказал я и хлопнул руками по подлокотникам кресла. - Сходи, посмотри, ежели приглашённые в сборе, то распорядись о мундире для меня и узнай, будет ли с нами Елизавета Фёдоровна. Если нет, то водочки поставь на стол, ну и, наверное, коньяку тоже. Да, вот ещё: там должен был прийти журналист, Гиляровский. Если здесь, зови его сюда, приму его сейчас.

Камердинер умчался с озабоченным видом, а я вышел из-за стола и подошёл к окну, откинул тяжёлую штору и, оперевшись руками в подоконник, коснулся лбом прохладного и чуть мутноватого стекла.

«Сколько я здесь? Мне кажется, вечность. Времени прошло всего ничего, а количество дел с каждым днём растёт. А прошлые так и остаются нерешёнными… М-да, пожалуй, нужно с начала разобраться с накопителем».

В дверь постучали и доложили, что Гиляровский здесь.

- Зайдите! – крикнул я, не оборачиваясь.

Сзади послышались шаги, и бодрый низкий голос доложился:

- Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович, здравия желаю!

- Владимир Алексеевич, а вот вы деньги любите? – произнёс я, не поворачиваясь к вошедшему.

Глава пятнадцатая.

Журналист молчал, и повисшая тишина являлась лучшим ответом на мой вопрос. Но затягивать паузу не стоит, и, повернувшись к вошедшему, я, предварительно надев на лицо добродушную улыбку, стал рассматривать Гиляя.

В этот раз он был одет в костюм темно-зелёного сукна с высоким воротником, а на ногах красовались чёрные лаковые туфли.

- Прошу прощения, Сергей Александрович, но я не понимаю вашего вопроса, - тактично решил уточнить Гиляровский.

- Дело в том, Владимир Алексеевич, что вся наша жизнь ежеминутно требует финансового обеспечения. В буквальном смысле. Мы с вами вдыхаем и выдыхаем материю, то есть воздух, газ невидимый. Но ценность его настолько велика, что, если мы останемся без него, тотчас умрём. Так можно провести аналогию ко всему, что нас окружает. И для удобства определений человечество изобрело деньги, как универсальную меру измерения материи. И тот, у кого они есть, обладает большими возможностями. Конечно, мы все знаем, что сребролюбие есть грех, и деньги, как таковые, не приносят счастья. Но сколько можно решить проблем, когда у тебя есть этот низменные инструмент – деньги!

Я замолчал и как только уловил желание собеседника что-то мне ответить, продолжил:

– Совсем недавно мой отец отменил возможность за деньги купить чужую жизнь и поплатился за это своей. Да-да! Я считаю, что убили его именно за это! Причём те, кто стоял за мерзавцами-исполнителями, так и остались в тени неизвестности. Но думаю, мы их достанем. Так вот, о деньгах… Я имею в виду не просто монеты или бумажки. Я говорю вам о возможностях менять - не просто увеличивать благосостояние, а именно менять своё состояние, менять при помощи денег само пространство, окружающее человека… — на мгновение я взглянул в глаза Гиляровскому, проверяя, слушает ли он меня. Тот был собран и напряжён и, несмотря на мой домашний вид, воспринимал мои слова с полной серьёзностью.

– Без сомнения, пока мысли человека не будут устремлены к возвышенному и великому, он так и останется потребителем, подобно животному. Но нам такой человек ни к чему, он бесполезен и для общества, и для Божественного промысла. Нам же требуется человек-созидатель, человек-мыслитель, тот, кто будет стремиться к пониманию Божественных законов. А откуда им взяться, этим Человекам, если мы не можем обеспечить им нормальное существование!? Сейчас мы имеем огромную, но очень бедную страну, которая живёт только тем, что выкачивает своё богатство из себя и продаёт в другие страны. Мы страна-колония. Именно так и есть. У нас всё чужое! У нас люди слышат о заграничном и сразу дают кредит доверия этому продукту. И всё равно им, что наше и лучше, и дешевле! Да вот хоть вас в пример возьму, Владимир Алексеевич. Сукно на вашем красивом костюме, оно же английское, верно? Верно! И так во всём! Просто замкнутый круг: нет денег – нет производства. Нет производства – нет комфорта. Нет комфорта – нет людей, которые могут быть творцами. Нет таких людей?! Значит, нет и нового, нет развития, и опять-таки денег. И так по кругу! Мы в плане техническом, социальном и финансовом отстаём от ведущих мировых стран на десятилетия!..

На лице Гиляровского отчётливо проступило удивлённое выражение. Он явно не ожидал такого, когда шёл к брату императора: что угодно, но только не лекцию о геополитике и проблемах в Империи слушать. Я же, внешне кипя эмоциями, внутри оставался полностью спокоен. Мне по большому счёту было сейчас плевать и на политику, и на эту страну, и на тех, кто убил отца этого тела. Пожалуй, только к Элли я испытывал какие-то чувства. И вот, я до сих пор не могу понять: моё ли это, или память Сергея шалит. Но без нормальной команды мне попросту не выжить в этом мире, а Гиляровский подходит мне по всем статьям.

Я медленно прошёл к иконам, что занимали большой участок стены слева от окна, и встал так, чтобы краем глаза следить за реакцией журналиста.

— Социализм, - продолжил я уже менее экспрессивно, - и прочие политические философствования, хороши только как зарядка для ума! Это легко проверяется на любом производстве, на любой мануфактуре. Ведь завод, если его брать как некий социум — это не только рабочие, это ещё и штат высокообразованных инженеров и управленцев. Которых надо где-то вырастить, выучить, привить им этику взаимодействия с миром, с рынком и другими производствами. Дать знание языков и искусств. Им требуется нормально питаться и всесторонне развиваться! А вспомнить об управляющих, о дело производителях?! А купечество?.. Ни одна теория социализма, сталкиваясь с практикой, не выживет. Социализм возможен только в крестьянской лачуге, когда все одинаково нищие и голодные! Но выйдите из неё и поймёте, что всё общество, весь мир и вся космогония центростремительны! Всё крутится вокруг какой-либо силы, будь то физической, духовной или социальной…

Я перекрестился и подошёл к своему рабочему месту и, присев на край стола, и встретился взглядом с журналистом. Впрочем, наш зрительный контакт он быстро оборвал, пряча от меня своё раздражение.

На Гиляровского было приятно смотреть — он походил на дворового кота, застигнутого врасплох, но не запаниковавшего и готового к бою. Видно, своими рассуждениями я разбередил его маленькие «секретики».

— Владимир Алексеевич, своими мыслями о мироустройстве я хочу донести до вас одну единственную мысль. В этом мире всё очень сложно и запутанно... Но при этом ужасно интересно, как вы считаете? — сказал я и примиряюще улыбнулся этому невысокому, но очень деятельному человеку, что стоял почти по центру моего кабинета, с прямой спиной и с маской спокойной вежливости на лице. Хорошо и со вкусом одетый, пахнущий одеколоном и городской пылью, Гиляй просто пылал от противоречивых эмоций, что иногда прорывались через его спокойную личину.

— Вы, без сомнения, правы, Сергей Александрович. Только сейчас вы сказали очень много важных и сложных для восприятия вещей. Но я так и не смог уловить, чем такой человек, как я, смог заинтересовать ваше императорское высочество?

Вдруг несильная и мимолётная боль прострелила мне веки, и я, зажмурившись, с усилием потёр глаза. Но почти сразу всё прошло, и, взглянув ещё раз на журналиста, проговорил:

- Мне понравилась ваша статья, и я попросил полицейское управление проверить вас на благонадёжность. Они не выявили ничего предосудительного, хотя могу сказать, что мне импонируют ваши политические взгляды, но, пока они не переходят границы законов нашей империи, это не имеет значения.

Отойдя от стола, налил себе воды и с удовольствием выпил. Молча предложил журналисту, но тот чуть поклонился и, вежливо поблагодарив, отказался.

— В мои планы входит создать новый орган управления, - пройдя к столу, продолжил я говорить. - Некий секретариат, в который предполагается собирать информацию из печатных изданий и слухов со всего генерал-губернаторства. Там её будут дополнять, свёрстывать и предоставлять мне в виде ежедневных сводок. Исходя из этих данных, мы сможем вовремя и правильно реагировать на происшествия, что не записываются в полицейских сводках. Это даст возможность предотвращать и купировать в зародыше многие проблемы. Ну и заодно у нас появится возможность почти прямой связи с жителями из всех слоёв общества. А для этого организуем новую газету, назовём её, к примеру, «Голос Москвы» или как-нибудь по-другому, не важно.

Я смотрел на Гиляровского, по сути своей, очень молодого и ещё не до конца утратившего «души прекрасные порывы» человека. В нём ещё не иссяк свойственный юности пыл — помесь любопытства, праведного гнева и предвкушения. Нет, умом он мне до конца не верил, но что-то из моих слов смогло его зацепить, и в сердце проснулась надежда, ещё не ясная, не оформленная, но очень желанная.

И тут я понял, что улавливаю его эмоции, его чувства.

«Ого, а вот и новая способность, проклюнувшаяся после контакта с Торговым крестом. Эмпатия — это хорошо, но теперь её надо учиться контролировать. Мне, прям, совсем заняться нечем!» — с раздражением поморщился, и, по всему видать, моё недовольство Гиляровский перенёс на себя, так как на лице его отразилась некоторая растерянность.

— Извините, просто в спину вступило. Засиделся. Так вот. Я хочу попросить помочь мне в этом деле, - отойдя от своего рабочего места, сел в кресло у чайного столика и жестом пригласил журналиста занять соседнее:

— Присаживайтесь, Владимир Алексеевич.

Тот рассеянно подошёл и чуть скованно присел на краешек кресла и рефлекторно достал блокнот и карандаш.

— Нет-нет, записывать не надо — то, о чём пойдёт речь, строго конфиденциально и касается только нас с вами.

Гиляровский убрал блокнот обратно во внутренний карман, и, устроившись в кресле поудобнее, всем своим видом показал, что он меня внимательно слушает.

— Я предлагаю вам особую должность. Стать моими глазами и ушами, — и, пока он переваривал мои слова, продолжил:

— Мы, императорская семья, видим и понимаем, как должна развиваться наша империя. Но у нас очень мало людей, которые желали бы помогать нам не за страх, а за совесть. Катастрофически мало тех, что трезво мыслят и готовы отдать для этого дела всего себя, не испытывая притом жажды власти и обогащения. Я предлагаю вам должность губернаторского контролёра, секретного контролёра.

Сказать, что Гиляровский удивлён в данной ситуации не сказать ничего. Для него, человека, что всю жизнь ценил больше всего свободу, чиновничий сюртук напоминал кандалы. Но и журналистом он стал только потому, что жаждал справедливости, а тут такая должность! Будто его ожившая мечта…

От меня не укрылись его метания, и я понимал его. Но приманка уж больно хороша, и, сочтя благоразумным не настаивать, дабы не спугнуть, хлопнув ладонью по подлокотнику кресла, произнёс:

— Дело это важное и в высшей степени сложное, и нам нужны люди, которые полностью осознают доверие, оказанное им, и трезво понимают, чего они хотят. Сейчас идите, подождите нас в столовой – пообедаем, и завтра, скажем, к одиннадцати до полудня вы придёте и объявите о своём решении. И, если оно будет положительным, то мы с вами обсудим дальнейшие шаги для улучшения жизни подданных нашей империи.

Гиляровский встал и, раскланявшись со мной, вышел из кабинета.

Я позвонил в звонок и у появившегося на зов лакея попросил принести мой мундир.

Через некоторое время, спустившись в столовую, поздоровался с гостями. Элли передала через горничную, что она плохо себя чувствует, и к нам спускаться не будет. Собственно, этого я и ожидал.

В целом обед прошёл плодотворно — главы ведомств пообщались, хоть и в известной степени стесняясь меня, но всё же достаточно неформально. Конечно, все чуть дичились Гиляровского. Ещё бы! Журналист-мещанин сидит за одним столом с такими персонами, как они! А журналист не робел и постоянно пытался что-то накарябать, пусть не на бумаге, а на салфетке, ведь блокнот доставать за столом не комильфо, а карандаш сам так и просился в руку. Тем более тут и обер-полицейский, Юрковский Евгений Корнильевич, и Апостол Спиридонович Костанда, бывший исполняющий обязанности генерал-губернатора, и губернатор Москвы, князь Голицын Владимир Михайлович, и голова московской Думы, Алексеев Николай Александрович. Ну и, конечно, сам Великий Светлейший Князь, то бишь я, собственной персоной.

После третьей рюмки присутствующие чуть расслабились и в мягкой форме, робко и завуалированно, но достаточно дружно принялись жаловаться мне на жизнь и друг на друга. Они делали это очень воспитанно и тактично, но мне только того и нужно. Ведь мне хотелось их соединить без сословий и «бархатной» книги, чтобы они не кичились друг перед другом богатством и положением. Чтобы начали, наконец, работать. А не мне голову забивать всякими глупостями. Но, конечно, до этого ещё не так близко. Сейчас мне требовалось этих чиновников столкнуть лбами так, чтобы они даже не пытались друг с другом меряться положением и связями. И при этом не плели интриги друг у друга за спиной. Чтоб больше всего боялись ударить лицом в грязь своим несоответствием и незнанием дела. Одним словом, я хотел создать среди них здоровую конкуренцию.

Из всех присутствующих больше всех мне пришёлся по душе Алексеев. Происходил он из раскольников, из богатой семьи, и должность московского головы была ему нужна не для набивания мошны. Чувствовалось, что ему хотелось жить в счастливом городе, и для этого старался - это подкупало.

Конечно, Николай Александрович сначала смущался и опасался ляпнуть чего-нибудь не то, но водка и ему развязала язык. И у нас потекла беседа о том, каким он видит будущее нашего города. Голицын тоже принял участие в беседе; он, по большей части, ограничился дельными, но, всё же, едкими замечания. Видно было, что грызла его обида, и он старался её скрыть, но временами эта желчь выплескивалась и на городского голову, и на обер-полицейского. А вот Костанду старался не трогать, видимо, были у них общие дела.

На пятой рюмке я решил прекратить это сближение управляющего коллектива. Мне понравилось то, что́ я услышал, и как вели себя гости. По сути, только Апостол Спиридонович был лишним в нашей компании; дела он передал. Да, если честно, и дел он никаких не вёл, его поставили на этот пост ради того, чтобы Голицыну власти не дать. Политика-с.

Проводил гостей до их экипажей, а Гиляровскому предложил свой, который попроще, чтоб почувствовал, как его ценят. В конце нашего заседания всем пожал на прощание руки и, чуть омывая их магией жизни, снимал последствие алкоголя. А вот Владимира Алексеевича подержал за руку чуть дольше положенного и, глядя ему в глаза, произнес:

- Жду вас завтра с положительным ответом, – во время произнесения этих слов я полностью у

брал алкоголь из его крови, добавив ему чуть бодрости и приведя его в состояние лёгкой эйфории.

Это моё небольшое действие произвело на Гиляровского ошеломительный эффект. Он пошатнулся и удержался на ногах лишь потому, что я его придержал за плечо. Потребовался короткий миг для того, чтобы он опомнился и взял себя в руки. Изумлённо глядя на меня, молча кивнул и сел в предложенный ему экипаж.

Проводив гостей, послал за отцом Корнелием. Я посылал ему записку с поручением, и нужно проверить, как у него успехи. Да и пора было проверить как прижился «ошейник» в его ауре.

Pov 5

Голову заполняла звенящая тишина. Мысли окружали её, толпились и толкались где-то на периферии, но прорваться сквозь эту тишину не могли.

К ощущению покоя примешивалась радость, и оба эти чувства заполонили всё существо Гиляровского. Он катился в великокняжеском экипаже и слушал эту чарующую тишину.

Колёса стучали по мостовой, и Владимир Алексеевич, а некогда просто Вовка, жадно прислушивался к этому дробному звуку, старательно отгоняя свои шебутные мысли от светлой тишины, что поселилась в нём после общения с Его Императорским Высочеством.

Но чем дальше экипаж увозил его от Кремля, тем меньше оставалось внутреннего света, и тем отчётливее вставали вопросы и терзали сомнения…

Как садился в экипаж, Гиляй помнил с трудом. Для человека непередаваемой живости характера и жгучего любопытства ко всему сущему было и жутко, и восхитительно то, что он испытал при расставании с Сергеем Александровичем. Взгляд Великого Князя словно бы осветил в нём нечто давно забытое, потерянное и заброшенное в самый пыльный угол души. Словно это нечто было ветхой, ненужной вещицей.

Когда началась русско-турецкая война, Володя сам пошёл в призывной пункт, где его записали в вольноопределяющиеся и приписали к охотничьей команде. И там, на туретчине, он множество раз убеждался в том, что Бог его бережёт, и ангел-хранитель прикрывает от пуль и осколков. Сколько раз он видел, как гаснут глаза однополчан, как кричат покалеченные, и просят воды раненые с распоротыми животами. А он как заговорённый, шел в штыковую и смело прыгал во вражеские окопы, не получив при этом ни одной серьёзной царапины…

Да, там нелегко. Но всегда в нём жила Вера в Бога, в Его Справедливость и в Его Любовь. И после войны, когда он был на гастролях в Пензе, он нашёл свою любовь, свою Машеньку - Марию Ивановну Мурзину. Они обвенчались в 1886 году, и в её альбоме он написал эти строки:

«Поручаю тебе, дорогая, мою жизнь и суровую долю. И мечты, и надежды, и силы, и мою непокорную волю... Все отдам я тебе, не жалея. Что дано мне судьбою на долю. Не отдам только воли я даром - заплати мне любовью за волю.»

Но волю она у него так и не забрала...

Она стала для него тихой гаванью. Солнцем, к которому он тянулся. Той, к которой он стремился всегда, где бы ни был...

Мария Ивановна подарила ему прекрасных детей - дочь и сына. Умных, красивых и сильных!

Но сын в возрасте полутора лет заболел скарлатиной, и его не стало…

Наверное, именно тогда Гиляй задвинул веру в Чудо в самый дальний угол своей души. Он метался по Москве, по империи… и больше не верил в чудеса. Он видел, как живут бедняки и богатеи, и насколько большая разница между одними и другими. Конечно, это не было для него новостью, он много чем занимался и видел, что предприимчивый человек нигде не пропадёт. И многих знал, кто смог из нищеты выбиться в люди, и, напротив, тех, кто, обладая достатком и образованием, опускались на самое дно общества.

Но здесь, в древней столице, в сердце русской земли, боль нищеты сделалась для него особенно понятной. Он начал знакомиться с социалистами, порой даже заглядывал в их кружки, беседовал. Гиляю казалось, что учение их чересчур оторвано от жизни, но он всё равно сочувствовал этим мечтателям, грезившим о грядущем рае на земле, который можно будто бы пододвинуть к себе поближе.

И сегодня, в кабинете Великого Князя, когда тот коснулся политических воззрений, ему показалось, что князь именно про это и решил расспросить. Однако Сергей Александрович ушёл от обсуждения взглядов и сделал предложение, от которого Гиляровский не хотел отказываться. Ему предложили исполнить его мечту — потаённую, ту, что и лучшему другу не выложишь, и с женой не разделишь.

А потом его пригласили на обед, да какой обед! Конечно, на столе всё было изысканно и вкусно, и восхитительно свежо. Но главные блюда этого натюрморта вовсе не яства – изюминка стола, конечно же, гости, и он, простой журналист, с ними наравне. Самые главные люди города. И он, Гиляровский, с ними чокается рюмочкой, да водочкой их потчует Сам Его Высочество Императорское. Просто песня какая-то!

Но более всего поразило Гиляя, то, что общался Сергей Александрович со всеми запросто, без кичливости, не через губу, как высший с нижними. С тем же Алексеевым Николаем Александровичем, а тот хоть и был из купцов, но всё же общался с ним Великий Князь уважительно, и вещи, что обсуждали, были серьёзными, для города и его жителей нужными. Оно и понятно, что эта трапеза для знакомства требовалась. А водочку Его Императорское Высочество подливал ради лёгкости общения, чтоб расслабились и прекратили из себя строить Вавилоны…

— Приехали, ваш-благородие, Владимир Лексеевич! — ворвался в мысли Гиляя хриплый голос кучера. И точно: Столешников переулок. За окном экипажа знакомый флигель с облупившейся штукатуркой.

- Ай, спаси тебя Бог, добрый человек, так меня отвёз, будто на руках отнёс! – крикнул Гиляй, выпрыгивая из княжеского ландо. – Держи мою благодарность этой драгоценной монетой! – крикнул и бросил медный пятачок кучеру.

Тот, легко поймав пятак и прохрипев благодарность, стегнув лошадей, двинулся дальше.

Владимир Алексеевич Гиляровский обладал натурою на редкость подвижной: скучать и хандрить он вовсе не умел. Решения принимал мгновенно и с такою же быстротою воплощал их в жизнь. Едва соскочив с подножки, он уже знал, что делать.

Пролетев по скрипучей лестнице и ворвавшись в свою квартиру, он начал стаскивать с себя лаковые штиблеты и, сообразив, что оставил в Николаевском дворце галоши, засмеялся в голос и от смеха запутался в рукавах плаща.

Из кухни, навстречу шуму, что устроил Гиляровский, вышла, вытирая руки о передник, его Кормила – домработница и большой друг, Екатерина Яковлевна.

- Ой, ты ж напился, Владимир Ляксеич! Ты ж, вроде, в Кремль собирались? Где ж вас так-то угораздило?! – сетовала громко Кормила и ловкими движеньями принялась выпутывать хозяина из верхней одежды. Из комнат послышался перестук детских ножек, и в коридор вбежала его принцесса, его доченька. Ну, и, конечно, по женскому нраву сунула руки в боки и начала пилить Гиляя:

- Папа, папочка! Ты пил водку, да? А играть со мною кто будет? – возмущалась эта егоза.

А Гиляровский сидел на пуфике и улыбался про себя:

«Конечно, да, Сергей Александрович, конечно, я тебе помогу!»

Глава шестнадцатая.

29 мая 1891 года.

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

Я расхаживал вокруг вытянувшегося во фрунт Корнилия и рассматривал его ауру. Архимандрит, облачённый в клобук и простую чёрную рясу, стоял, не шелохнувшись, и спокойно терпел мой исследовательский интерес.

Представив, как эта картина выглядит со стороны, невольно хмыкнул.

Когда разрабатывал ритуал подчинения, то старался сделать его таким, чтобы носитель «ошейника» не мог понять, по какой причине он столь усердно служит своему господину. Для этого основным условием привязки к ментальному телу установил закрепление магического конструкта на самых сильных желаниях и стремлениях того, на кого он налагается. Если же у разумного все стремления и чувства находятся в относительном равновесии, ментальный поводок попросту соскользнёт и растворится в его ауре.

У Корнилия доминировали религиозный фанатизм и жадность. В них-то моя магическая петля и впилась, подменяя собой устремления своей жертвы.

Магическим зрением отчётливо просматривалось, что конструкт уже начал разрушать ауру монаха: она чуть побледнела и истончилась. Рунная вязь убьет его довольно скоро — недели через две он станет полностью недееспособен. А значит следовало торопиться с созданием накопителя. Сам же эксперимент с клятвой, я счёл удачным — подспудное опасение, что этот мир «растворит» магический конструкт или носитель попросту умрёт в первые часы, к счастью, не оправдалось.

Корнилий выполнил порученное хорошо. Две заготовки под жертвенные кинжалы матово поблёскивали в бархатной лакированной шкатулке. Ну, это для меня заготовки, а для всех остальных — своеобразные ножи для бумаг, хе-хе.

— Так-так-так… Ну что ж, я доволен. Теперь пойдём осматривать катакомбы.

— Ваше Императорское…

— Наедине можешь обращаться ко мне «господин», — перебил я его.

— Господин! Там опасно! Своды могут обрушиться!..

— Всё! Хватит разговоров! Веди давай! — скомандовал я.

Мне хотелось устроить ритуальный зал на территории Кремля с таким расчётом, чтобы иметь несколько путей отхода. На первый взгляд кремлёвские катакомбы казались почти идеальным местом. Тем более с помощью архимандрита удалось отыскать подходящую залу, некогда бывшую особой часовней.

Самое большое скопление подземных помещений и ходов находилось под Чудовым монастырём. Там располагались многоярусные каменные галереи переходов и множество различных пещер. Сюда свозили и прятали самые ценные сокровища московских царей. Здесь укрывали казну при нашествии хана Тохтамыша, при поляках и при Наполеоне. Тут держали узников и замуровывали в стены неугодных. И, конечно, отсюда вело множество тайных ходов, из которых можно было попасть и в терема ближников, и в дома предателей…

Здесь были старые церкви и ещё более древние алтари, которые, казалось, и вовсе не имели отношения к христианству.

Сейчас часть проходов завалена, часть пребывает в аварийном состоянии. А когда Наполеон захватил и сжёг Москву, множество выходов из катакомб оказалось утрачено: их засыпали или затопили. Но главной находкой для меня явился большой коридор, что вёл прямиком до дома генерал-губернатора. Его, разумеется, надлежало обследовать самым тщательным образом, почистить и укрепить, ибо, по уверениям Корнилия, последний раз им пользовались ещё при нашествии Наполеона.

Имелись и другие ходы. Несколько из них были обжиты местными лихими людьми, некоторые заложены, завалены или засыпаны. И я буду не я, если не расчищу туннели от мусора.

Побродив с Корнилием по безопасным, на его взгляд, проходам — в подземелье пахло плесенью и вековой сыростью, а свет единственного фонаря выхватывал из мрака неровные своды, покрытые копотью и трещинами, — я подобрал для себя хорошую сводчатую залу. Именно тут раньше прятали тайную царскую казну, ту что должна была остаться в неприкосновенности при любой напасти: хоть огонь пожарища или моровое поветрие. До ценностей всегда надлежало добраться хозяевам или, если им не хватило удачи, то их наследникам.

Вот один из таких наследников и добрался до тайной царской захоронки и, разумеется, выгреб её подчистую. А после пришёл с дружками своими беспутными и вынес старинную царскую библиотеку. Правда, всё утащить не смог: и книг было много, и монахи, увидев, что «наследничек» добрался до ценностей, решили перепрятать собрание. Да только не успели. Главные рукописи, представлявшие, по их мнению, основную ценность, они всё же укрыли в надёжном месте, а всё прочее новый царь забрал к себе, в новую столицу.

А звали того царя Пётр Алексеевич Романов.

Куда делись книги, что он увёз, никто не ведает. Может, и сгорели — тогда много где и много чего горело. А может, обменял в Европе на что-нибудь. Относился новый государь ко многим вещам весьма вольно, и не нужны ему были ни тайны собственной семьи, ни секреты прежней династии. Даже загадочное наследие константинопольской принцессы, ставшей женой Ивана Третьего, его, судя по всему, занимало не слишком сильно. И, разглядывая своего слугу - понял: именно эти документы монахи и успели перепрятать.

Но с этим стану разбираться позже, мне сейчас не до преданий старины глубокой…

Для первого серьёзного ритуала я выбрал место подальше от своего дворца. И трупы проще утилизировать, и подозрений не возникнет.

Существовал один ход, ведущий на край Охотных рядов, там находился каретный сарай, принадлежавший почившему дальнему родственнику архимандрита. Сарай стоял в неудобном закутке и пустовал, а недавно Корнилий самолично проверял его на предмет продажи, но никому об этом не говорил. Так что именно там я и вознамерился провести первый ритуал извлечения праны.

Требовалось поторопится. Магическим зрением было видно, как «ошейник» разрушает ауру архимандрита, а здешний мир, словно губка, вытягивает остатки магии.

Вечером, того же дня, я находился в своих покоях и переодевался для путешествия по катакомбам и последующего ритуала. В мою спальню ворвалась Элли. На ней было простое домашнее платье, волосы растрепались, глаза покраснели и припухли.

— Sergei, wir sind enge Verwandte! Wird unser Kind Gott gefallen?! — тихо и горячо спросила она — очевидно данная мысль изводила её долгое время. (Серёжа, но мы же близкие родственники! Разве наш ребёнок будет угоден Богу?!)

В её голосе, выдававшем тревожные чувства, звенело столько противоречивых эмоций, что я не стал отвечать словами, а просто нежно и крепко обнял. Мы стояли так несколько минут.

— Дорогой? — вопросительно произнесла Элли, с удивлением оглядев мой наряд: скромный сюртук военного кроя, высокие сапоги.

— Я хочу поучаствовать в ночном богослужении. Отец Корнилий будет вести службу в подземной церкви, что под Чудовым храмом.

Елизавета смотрела на меня с недоумением и некоторой настороженностью. Я её понимал: такое религиозное рвение мало походило на здоровые взаимоотношения с Богом, но иных оправданий у меня не имелось. Решив внести ясность и как-то оправдать своё поведение, добавил:

— Мне тоже тревожно за нашего ребёнка…

В глазах Элли промелькнули облегчение и радость, и она снова прильнула ко мне. Я усадил её на кровать и, ласково поцеловав в губы, одновременно наложил на неё лёгкий магический сон. Веки супруги сомкнулись, тело обмякло. Подхватив под голову и плечи, я устроил супругу поудобнее. А после немного посидел рядом с ней, любуясь её умиротворением.

Лицо Элли расслабилось, морщинки растаяли, а на губах проступила едва заметная улыбка — мягкая, почти незаметная, но в ней было что-то сокровенное, словно предчувствие грядущего счастья, которое она пока не готова открыть даже себе. Поймал себя на том, что неосознанно взял её ладонь в свою и нежно поглаживаю.

«М-да… такого я от себя, конечно, не ожидал», — хмыкнул я про себя и аккуратно опустил ладонь супруги на постель.

Потёр лицо, дабы прогнать розовую муть из головы, но через полминуты понял, что проигрываю своим эмоциям, решил заняться делом. Сформировав диагностические руны, активировал их на супруге.

Кстати, я заметил, что всё легче и легче оперирую магической энергией. Конечно, насыщенность контуров у меня минимальная, но она достаточная, чтобы они работали. А это означает, что мой разум берёт верх над метрикой этого мира! Что, конечно, не может не радовать, хе-хе.

Диагностические чары показывали, что плод развивается правильно и явно обладает магическим даром.

«И что мне с этим делать? — думал я, рассматривая маленькую звёздочку новой жизни. — А ведь дар-то не слабенький, и нужно будет как-то развивать способности, м-да… Но для начала требуется укрепить собственное положение при императоре и его наследнике».

Сопровождаемый этими мыслями, я вышел из спальни. Провожатый от Корнилия уже дожидался в холле. Мы прошли к подземному храму, где и в самом деле шло богослужение: звучали молитвы, мерцали свечи, несколько человек в монашеских рясах стояли на коленях и, казалось, ничего не замечали. Меня завели в алтарь, и архимандрит, что уже там присутствовал, неглубоко поклонившись, пригласил меня следовать за ним. Мы зашли в небольшую нишу с неприметной дверью, дальше ещё комнатка со священническим облачением, и из неё в ещё одну, и ещё. И в какой-то момент оказались перед протяжённым сырым коридором, перегороженным массивной ржавой решёткой, что сейчас была приоткрыта.

— Господин, всё готово. Люди верные, проверенные, — торопливо докладывал архимандрит о проделанной работе. — Вас никто не увидит, там очень тихо…

Он уверял меня с волнением и некоторой опаской. Ведь как бы ни были сильны магическая преданность и навязанное послушание, критическую сторону разума они не отключали. Корнилий понимал, что мои действия выходят за границы морали и законности этого общества, но ритуал служения полностью подменял понятия добра и зла, применимые ко мне. Все мои приказы являлись для него добром и правдой в высшей инстанции, единственной приемлемой истиной.

Москва. Окрестности Кремля.

Телега скрипела безжалостно. Звук её колёс многократно отражался эхом от кремлёвских стен и близлежащих построек и, хуже того, создавал такую мерзкую какофонию, что редкие прохожие, завидя эту подводу, старательно крестились и отворачивались.

В одном из проулков телега остановилась.

— Пр-р-ру, мёртвая… — проскрипел тихий старческий голос. — Куда их выгружать, ваше степенство?

— Чичас разберёмся… — ответил ему другой, более молодой, но не менее противный.

Я стоял в тени и наблюдал за выполнением поручения, данного Корнилию. Откуда приехала эта вонючая телега, мне было невдомёк, зато я точно знал, что́ в ней должно находиться. И хотел проконтролировать исполнителей лично: ошибиться в первый раз означало бы поставить крест на всех моих планах.

От здания, подле которого замерла подвода, отделилась ещё одна тень.

— Тихо, черти! — раздался сиплый голос. — Все спят?

— Спят, как младенцы, хе-хе…

— Тогда по одному берите их, сюда несите. Да аккуратно, тут спуск вниз. К-хе, к-хе… — прокашлял сиплый и отступил обратно в сумрак строения.

Пока бессознательные тела сгружали с подводы и переносили внутрь, мимо не прошло ни одного разумного. В Москве стояла глубокая ночная тишина, и наши действия её совсем не тревожили.

Закончив свою работу, «грузчики» спокойно уселись на телегу и под скрипучий аккомпанемент, растворилась в ночи. Я же стал растаскивать спящих по заранее приготовленным местам.

Площадку под проведение ритуала я подготавливал до этого момента почти час: ползал на коленях по утоптанному до каменной прочности земляному полу, чертил руны и просеивал сквозь пальцы грязь и пыль, чтобы ни один ржавый гвоздь или какой другой металл не внёс диссонанса в магический конструкт.

Разложив жертвы по местам, предварительно освободив их от всего лишнего, я вытер руки об чистую тряпицу, приготовленную для меня заботливым Корнилием, и развернул свёрток, что принёс с собой, достал свой главный инструмент — кинжал некроманта.

Клинок был почти идеальным: нефритовая рукоять, неширокое клиновидное лезвие из тёмного стекла длиною в полфута и тончайшая паутина рун, опутывающая весь инструмент. Ничего лишнего, лаконичность и красота — только инертные материалы, только строгая функциональность. Нож получился почти таким же, как тот, что прослужил мне без малого сто лет. Почти таким же…

Я ощущал некую отчуждённость, исходящую от вырезанных на лезвии знаков. Вроде и перепроверял несколько раз, и для точности начертил их карандашом на бумаге и, лишь тщательно сверив, алмазом с одного из перстней нанёс узор на запасное лезвие. Убедившись, что ошибок нет, и магический отклик при насыщении маной правильный, я перенёс всю вязь на стекло жертвенного клинка.

Конечно, стекло — материал хрупкий, а камень рукояти — скользкий и холодный, но этот инструмент предназначен лишь для магических манипуляций. Когда руны активированы, клинок способен рассекать и кости жертв, и камень. Собственно, именно поэтому жертвенники и страдают: плохо обученные некроманты, не привыкшие к смертям и мучениям, слишком часто поддаются эмоциям и с излишней силой вонзают нож. Тот глубоко уходит в камень алтаря, и, не будь рун укрепления и остроты, лезвие неизбежно бы ломалось. А так остаётся лишь неизбежная зарубка…

У жертвенных кинжалов, зачарованных тем некромантом, что будет ими пользоваться, есть ещё одно занятное свойство: они становятся невидимы для всех материальных существ, кроме хозяина. Клинок словно привязывается к ауре создателя, делаясь его частью. Но, увы, полностью нематериальным он не становится, и, как бы ни было укреплено лезвие, для боя оно всё равно чересчур хрупко. Одно неловкое движение способно уничтожить превосходный инструмент, так что применять его лучше строго по назначению.

Зато, если кинжал лежит у меня на столе, никто не только не увидит его, но даже случайно не наткнётся — для других живых существ он неосязаем.

Парадокс! Материальный инструмент переходит на духовный план, не теряя своих свойств.

Единственная трудность, с которой я столкнулся впервые — клинок непрерывно тянет ману из хозяина. Пусть тоненькой струйкой, ничтожную толику, но когда внутренний источник и без того почти не пополняется фоновой магией, страх остаться «пустым» начинает весьма усердно скрести сердце…

Встряхнув головой, я отогнал лишние мысли и сосредоточился на ритуале.

Так. Октаграмма начерчена, жертвы на меридианах, накопитель по центру, руны на телах вырезаны, продублированы и синхронизированы. Сами жертвы, конечно, не ахти — обыкновенные босяки и пьяницы, но выбор, к сожалению, невелик. Да и помещение под им стать…

Глубокий вдох, выдох. Лёгкий волевой импульс, и магическая энергия сцепляет руны в единую паутину, что начинает закручиваться незримым торнадо, где центром служит маленькая горошинка драгоценного накопителя.

Через минут двадцать буйство заклинания сошло на нет. В центре рунного круга лежала крохотная, чуть светящаяся янтарная бусина, а вместо тел жертв – восемь кучек праха.

Люди превратились в пепел столь стремительно, что я едва успевал отслеживать стадии поглощения энергии. Накопитель на основе амбера попросту выпил до самого донышка прану из жертв, а заодно и всю энергетическую составляющую их плоти и костей, оставив на земляном полу лишь серый холодный пепел...

«М-да… Такого эффекта я точно не ожидал», — размышлял я, разглядывая получившуюся композицию.

Признаться, мне стало немного не по себе. Бросив несколько диагностирующих чар в накопитель и не обнаружив ничего подозрительного, поднял его с пола и положил на ладонь.

Бусина переливалась неяркими золотистыми отсветами и мягко грела руку. Заглянув в неё и присмотревшись, заметил крохотные искорки, мерцавшие внутри. Возникло стойкое ощущение, что в неё попали не только жизненные силы жертв, но и сами их души. Не сказать, чтобы это сильно меня смущало, однако за более чем столетнюю практику подобного мне добиваться ещё не приходилось. Да и накопители из такого материала я прежде не использовал. Ценность же этой застывшей магической эссенции трудно переоценить: даже сейчас, после полного цикла поглощения, он был заполнен всего на пятую часть! Мне не терпелось продолжить опыты — открывались поистине головокружительные горизонты познания мира!

«Но не будем спешить, — одёрнул я себя, перекатывая в пальцах драгоценный шарик. — Самое главное: теперь не нужно возиться с трупами. Затрём рунный круг, выбросим лохмотья этих бедолаг, и дело с концом!»

31 мая 1891 года.

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

После воскресной службы мы с Элли завтракали. Я наспех просматривал почту и газеты, моя благоверная занималась тем же. Наше мирное молчание нарушил дворецкий, принесший телеграмму, в коей сообщалось, что очередной мой адъютант выехал из столицы и вскорости будет готов приступить к прямым обязанностям. Не могу сказать, что это известие меня обрадовало.

При назначении генерал-губернатором ко мне были прикреплены пять адъютантов: граф Герман Германович Стенбок, занимающий должность управителя двора; Владимир Сергеевич Гадон, которому надлежало ведать всем делопроизводством; князь Феликс Феликсович Юсупов, представляющий мою свиту; Алексей Александрович Стахович, отвечающий за общие вопросы управления и присутствия, и, разумеется, граф Павел Павлович Шувалов, которого я оставил порученцем при своей особе.

Так вот, в телеграмме уведомлялось, что ко мне мчится Гадон, и он, признаться, мне уже не нравился. Можно ли вершить серьёзные дела с человеком, который отправляется к новому месту службы спустя месяц после назначения?! Я понимал, что подобная неспешность — обычная практика в Российской империи, но, всё же, она меня раздражала. Ведь он был нужен здесь позарез: делопроизводство — важнейшая деталь любого современного управления!

— Серёжа, что-то случилось? — прервал мои сумрачные размышления голос Елизаветы Фёдоровны. Почувствовав перемену в моём настроении, она, видимо, решила проявить сочувствие.

— Ничего особенного, дорогая. Владимир Сергеевич Гадон изволил прислать телеграмму: наконец-то выехал к нам и обещает приступить к делам в ближайшее время, — не сдержав раздражения, ответил я.

— Но ты же помнишь, дорогой, он отпрашивался у тебя на несколько недель — там что-то с племянниками, да и наследственные дела требовали улаживания, — попыталась она выступить заочным адвокатом неторопливого адъютанта.

— Да, точно, немного запамятовал. Но в любом случае это не опровергает тот факт, что он явно не горит желанием служить, — продолжал ворчать я. — Впрочем, и Феликс Феликсович не спешит явиться и начать исполнять свои обязанности. И Стахович задерживается в полку, хотя с ним понятно: он сдаёт полковые дела…

На несколько минут повисло молчание. Я размышлял о ритуале подчинения и о накопителе, что сотворил прошлой ночью. Ведь одной бусиной не обойтись: мне требуется всё моё окружение провести через обряд, а для этого нужны новые накопители с праной. Пропажу такого количества народа, какое уйдёт на амулеты поддержки, могут и заметить. Да и, честно говоря, лень мне заниматься подобной рутиной.

Однако лень никогда не относилась к числу моих любимых пороков. Я решительно пресёк внутренние жалобы на нелёгкую жизнь и, закончив завтрак, велел закладывать экипаж. Сегодня у меня в планах посетить одно из самых злачных мест города, что расположено почти в плотную к Кремлю. Хитровская площадь или попросту Хитровка.

Дело в том, что один из хорошо сохранившихся подземных туннелей Кремля вёл как раз в ту сторону. Меня, правда, всячески отговаривали соваться туда, утверждая, что ход занят ворами и отребьем. Но этот туннель был сух и обладал крепким сводом. Ну, а тамошним обитателям мы найдём применение, хе-хе-хе…

Когда я спускался в холл, меня перехватила Элли.

— Серёжа, — обратилась она, и её чуть картавящее «р», как всегда, вызвало у меня умиление. — Ты же помнишь, что мы сегодня приглашены в дворянское собрание? Ершов, Владимир Иванович, очень просил нас присутствовать там. Его супруга, Елена Михайловна, обещала устроить нам incroyable surprise. Мне бы хотелось потанцевать, пока есть такая возможность… — смущённо закончила она.

Я приобнял её и заверил в том, что к пяти пополудни буду непременно, всенепременно, и вообще сделаю всё, что она пожелает.

Хитровка меня впечатлило чрезвычайно, но исключительно в отрицательном смысле.

Моему взору предстали наспех сколоченные развалы и открытые прилавки, а по случаю сегодняшнего воскресного дня площадь была битком набита народом. Эдакое шумное и зловонное место. В центре стихийного рынка стояло громоздкое одноэтажное деревянное строение с навесом, под которым толпилось множество разномастного люда. Многие выглядели откровенными оборванцами: без сапог, в тряпках, намотанных на босые ноги. Некоторые просто валялись прямо на мостовой, благо погода стояла ясная, и солнышко изрядно припекало. В основном попадались мужчины, но хватало и женщин. Сама же площадь, хоть и мощённая, давно не зналаметлы и лопаты. А воздухе стоял густой, почти осязаемый смрад — смесь гниющих отбросов, дешёвого табачного дыма и давно немытых человеческих тел. Откуда-то неслось разноголосое пение, частушки, матерные выкрики.

Меня интересовало состояние местного населения и возможность удалить эту вольницу из центра города. Маргинальная «республика» под боком у Кремля была подобна бельму на глазу.

Разумеется, мой кортеж заметили, оценили и мгновенно опознали — иного я и не ожидал. Со мной находилось восемь верховых казаков охраны и Шувалов, попавшийся под горячую руку, когда я уже садился в экипаж. Он выскочил из подъехавшего ландо с папкой для бумаг и опрометью бросился к парадной лестнице. Пришлось и ему составить компанию.

Стоило нам въехать в Подколокольный переулок и замедлить ход, как вокруг начала образовываться толпа полуголых мальчишек и всякого рода оборванцев. Они бежали впереди экипажа и выкрикивали просительные кричалки. Моя охрана сжалась, а казачки вытащили нагайки и принялись недвусмысленно ими помахивать.

На самой площади я велел остановиться у небольшого кирпичного здания, стоявшего примерно в центре этого странного места. Вокруг нас мгновенно сомкнулось многоголосое кольцо толпы — кричащей, смеющейся и, кажется, ничуть не испуганной моими людьми.

Запах здесь стоял такой силы, что, чудилось, его можно потрогать руками. Охранники злобно щерились и поигрывали плетьми. Я крикнул двоим ближайшим казачкам, чтобы привели местного городового: его будку я заметил на углу. Двоих послал нарочно — одного могли попросту ограбить, а то и, судя по окружающим рожам, целый эскадрон мог бы бесследно исчезнуть в ночи.

Пока мои люди бегали за представителем закона, я перебирал бумаги, принесённые Шуваловым. Там обнаружилось несколько прошений и, как водится, разные прожекты. Их вообще в здешнем документообороте всегда хватало с избытком: то ли это часть национального склада ума, то ли подчинённые вновь пытаются меня проверить на прочность.

От работы меня оторвал хриплый, но весьма громкий бас.

— Здравия желаю, Ваше Императорское Высочество! — проорал городовой, доставленный моими охранниками.

Он стоял навытяжку, с сильно выпученными глазами. Лицо его украшали огромные усы, сам он был крепкого телосложения, в форменном кителе с медными пуговицами, в фуражке, а на боку висела сабля-селёдка. В общем, производил он скорее приятное впечатление, хоть и явно строил из себя этакого дурака-служаку.

— И тебе здравствовать, братец. Представься, будь любезен, — решил я чуть сбить с него спесь.

— Руднев, Михаил Фёдорович, Ваше Императорское Высочество! — уже не столь громогласно прорычал полицейский.

— Вот что, Михаил Фёдорович, предоставь мне для разговора старшего из этого общества. Понимаешь меня? — сказал я и кивнул в сторону явных каторжников, стоявших чуть поодаль и без стеснения разглядывавших нас с охраной.

Тут городовой выпучил глаза на меня уже по-настоящему.

Глава семнадцатая.

Городовой на миг застыл в замешательстве, а после, гаркнув на одном дыхании: «Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество!», юрко скользнул в толпу оборванцев. Он, словно хищная рыба в грязном омуте, прорезал своим телом скопище зевак. Всё вокруг разом притихло; на площади изумлённо перешёптывались и переглядывались. То, что я сейчас затеял, никто из облечённых властью, равной моей, никогда прежде не делал, во всяком случае, прилюдно и гласно.

Не прошло и пары минут с тех пор, как служитель закона исчез выполнять поручение, когда прямо предо мной возник благообразного вида мужичок. Одет он был как купчишка средней руки: косоворотка, жилетка и, разумеется, цепочка от часов на небольшом пузике. Венчала же голову этого, можно сказать, откуда ни возьмись взявшегося персонажа чёрная фуражка с лаковым козырьком. Лицо его выглядело приветливым и благодушным, его обрамляли небольшая бородка и коротко подстриженные усики. Вот только глаза подкачали: почти бесцветные, застывшие, точно у трёхсуточного трупа, — равнодушные и бесчувственные, всё равно, что мёртвые.

И самое интересное: появился этот субъект в опасной близости от моей коляски — между мной и казачками.

— Вы хотели пообщаться с нами, Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович? — произнёс купчишка с глазами душегуба.

— С вами? Нет, разумеется! — спокойно ответил я и поднял руку, успокаивая охрану, которая всполошилась, увидев чужого передо мной. — Мне нужен представитель «ночного общества», который донесёт мои слова до остальных и сможет назвать основную проблему местных… э-э… обывателей. Да, и как к тебе можно обращаться?

— Не надо к нам обращаться, — с усмешкой отозвался этот «убивец». — А звать меня Окунём.

— Хм. Тебе подходит это имя, — вернул я усмешку дерзецу.

Окунь промолчал. Он продолжал неподвижно стоять и пялиться на меня своими водянистыми, ничего не выражающими глазами.

— Ты в состоянии сказать, чем город сможет помочь… обществу? — спросил я.

В воздухе повисла пауза. То, что сейчас происходило, считалось абсолютно неправильным по меркам этого мира. Сильные не спрашивают у слабых, что́ им надобно. Эта беднота и голытьба, воры и попрошайки, нищие и калеки, эта пьянь подзаборная — все они были fugientes, отверженными.

— Нам всего хватает… — со странной интонацией проговорил Окунь и после короткой заминки добавил: — Но хорошо бы, чтоб для людей появилась мыльня с баней.

— Баня… Ладно, я пришлю инженеров, пусть просчитают возможность. Но чтоб навели чистоту на площади! А то живёте будто не люди, а свиньи какие-то! — и, отвернувшись от него, я крикнул вознице: — Трогай!

Толпа перед нами почтительно раздвигалась; уже не слышалось ни хохмочек, ни матерных частушек.

Я отчётливо понимал, что сейчас подошёл к Рубикону и своими действиями противопоставляю себя самодержавной политике брата. Теперь каждое моё слово, движение и взгляд будут всячески анализированы и интерпретированы. К какому выводу придёт Александр, пока не ясно. Главное сейчас — вычислить, кто является ушами и глазами моего брата в моём окружении.

Проезжая мимо будки городового, я приказал остановиться. Руднев стоял навытяжку и отдавал нам честь, приставив правую руку к фуражке. Вид он имел восхищённый, и чувствовалось, что он не притворяется и не играет на публику.

Я велел охране подозвать его. Тот, видимо, догадавшись о моих намерениях, сам подлетел к коляске и застыл подле меня в молчании.

— Я очень рад, что у моего брата есть такие подданные, как вы, Михаил Фёдорович. Примите от меня этот скромный презент на память о нашем общении, — сказал я, протягивая перстень, заранее снятый с пальца.

Городовой, ошарашенно глядя на меня, протянул руку, чтобы взять подарок, но я сам схватил его ладонь и, глядя ему в глаза, произнёс:

— Ещё дарую тебе, Михаил Фёдорович, однократное обращение ко мне с личной просьбой. Не обещаю, что исполню, но выслушаю непременно, — и, отвернувшись, приказал кучеру трогаться. Краем глаза я заметил, как городовой упал на колени и принялся истово креститься.

«Фанатики, Торгово племя, на всё готовы, лишь бы самим не брать на себя ответственность за свою жизнь», — с неудовольствием подумал я.

Шувалов, который к тому времени вышел из оцепенения, решил, по-видимому, что именно сейчас настала пора поделиться со мной своими переживаниями.

— Сергей Александрович, я восхищён! Я поражён! Какая у вас широта мыслей и знаний! — вырвалось из него с экспрессией. — Как вы свободно и легко общаетесь с такими личностями, как тот варнак! Да мне теперь, кажется, глаза его «мёртвые» сниться будут! — и тут же, осознав, как его тирада прозвучала со стороны, добавил уже более сдержанно: — Прошу прощения за свою эмоциональность, Сергей Александрович.

Я, ни слова не говоря, положил руку ему на плечо и чуть ободряюще сжал, после чего так же молча отвернулся. Впечатлений на сегодня достаточно, а мне ещё предстояло отбывать повинность в дворянском собрании.

По возвращении в Кремль я отпустил Шувалова с условием, что он будет на вечернем мероприятии. Поднявшись в кабинет, немного поработал с бумагами и заодно просмотрел, что насочиняли губернаторские писари. Труд их оказался блёклым и однообразным; я прошёлся взглядом по диагонали и сбросил эти весьма посредственные опусы в мусорную корзину. Лишь один из них — черновик статьи, объявляющей конкурс на должность секретарей, составленный графом Стенбоком, можно было применить к делу. Этот конкурс, прямо скажем, лишним не будет. Местом проведения я решил назначить Тверскую площадь. Сделаю из заурядного, по сути, события зрелище: и народ порадуется, и будущим секретарям выйдет дополнительная проверка. Только надо с кем-нибудь из местных посоветоваться — с Голицыным, например; ему такое обращение будет наверняка лестно.

Потом появилась Элли и вытащила меня из-за письменного стола, буквально вырвав из пальцев перо и недописанный проект. Погнала переодеваться и по дороге всовывала в рот канапе с икрой, ведь завтрак я пропустил, а в собрании особенно не потрапезничаешь.

Приём прошёл стандартно: банкет, речь, тосты в мою честь. Когда столы и стулья унесли, начались танцы. А после, когда стемнело, гостей попросили выйти на площадь, где в ночное московское небо запустили красочный салют.

В общем, как по мне, времяпрепровождение абсолютно бессмысленное. А вот Елизавета Фёдоровна осталась довольна. В перерывах между танцами она общалась с другими дамами и, едва заслышав звуки музыки, выдёргивала меня на очередной тур, а иногда, с моего позволения, разрешала ангажировать себя другим мужчинам; вели они себя пристойно, и я не чувствовал особой ревности… Ну, разве что самую малость.

Местные дворяне и титулованные особы, приглашённые на сие действо, не отличались ни глубокими мыслями, ни оригинальностью суждений. У всех на языке вертелись три вещи: как они счастливы меня лицезреть, как хорошо, что у Москвы, наконец, появится настоящий хозяин, и все исподволь пытались выяснить, святой ли я, владею ли «магнетизмом» и могу ли исцелять по собственной воле. Я откровенно скучал на этом празднике тщеславия, ленился отвечать на завуалированные намёки и потому либо переводил разговор, либо делал вид, что увлечён чем-то посторонним.

Единственный, кто меня развлёк и развеял унылую дремоту — это князь Голицын. Он предложил выпить коньяку и посетить курительную комнату, а по пути пригласил зайти в некий кабинет. Моя эмпатия подсказывала, что в чувствах его преобладали настороженность и смятение, а к ним примешивались раздражение и недовольство.

Мы вошли в кабинет, обставленный с тем благородным достоинством, какое располагает к частным деловым переговорам. Пол устилал толстый ковёр, вдоль стены выстроились застеклённые шкафы с книгами в кожаных переплётах; массивный письменный стол покоился на гнутых ножках, а по бокам его стояли два глубоких кресла, обитых тёмно-зелёным сафьяном. В углу, подле камина, приютился небольшой бар с батареей разнокалиберных бутылок и отполированной сигарной коробкой.

Мы молча расселись с бокалами коньяка в руках. Выдержав короткую паузу, Голицын заговорил:

— Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович, мне доложили, что вы сегодня лично посетили Хитровку и имели беседу с представителями тамошнего общества.

— Давайте без чинов, и так уже поперёк горла стоит, - пренебрежительно взмахнул я рукой. И, отпив коньяка, продолжил:

— А ещё вы удивительно осведомлены, Владимир Михайлович. И мне это весьма импонирует, — ответил я, благожелательно улыбнувшись.

Кажется, моя покровительственная улыбка его задела: он никак не выказал эмоций, но я-то видел, как внутри у него полыхнуло раздражение.

— Вы могли пострадать, Сергей Александрович, там водятся очень опасные люди. Мы постоянно боремся с ними, но полиция не всесильна, — он явно желал показать, что тревожится за меня, а заодно и за город.

— Ну что вы, князь, со мной была превосходная охрана. Да и чего бояться средь бела дня? — я решил показать Голицыну, что у меня есть собственная голова на плечах. — И вот что ещё. Я пообещал устроить для местных баню с мыльней. Оплачу все работы из своих средств. Потрудитесь, пожалуйста, направить туда инженеров для расчётов и замеров. Подрядчика я подыщу сам, а поскольку место там неблагополучное, охрану людям и строителям выделю из своих казачков. И, если возможно, надобно всё исполнить в ближайшее время, чтобы к холодам люди уже могли пользоваться благами цивилизации.

Сказать, что князь Голицын был поражён, значило бы никак не описать его состояние. Для него молодой Романов представлялся некой беззаботной птичкой в небесах, а тут вдруг тот взял да поехал в трущобы, да в самые что ни на есть криминальные! И теперь требует баню для местных маргиналов.

— Вы, наверное, слышали выражение «munditia clavis est ad salutem»? — и, выдержав короткую паузу, я продолжил: — Гигиена есть ключ к здоровью. На Хитровке нет элементарных вещей, Владимир Михайлович. Чтобы требовать с людей исполнения закона, надо дать им хоть какую-то альтернативу. Хитровка — очень показательный портрет нашего общества. Тамошние недостатки отражают беды и чаяния большинства наших подданных. Разумеется, надобно бороться с криминогенной обстановкой, но этот момент я обсужу с Евгением Корнильевичем.

Губернатор взирал на меня, точно на говорящую куклу. Он не верил собственным ушам: для него мои слова не содержали прямого смысла, а подтекст уловить ему не удавалось. Как профессиональный чиновник и политик, он ожидал намёка для истинной расшифровки моих намерений. А я тем временем раздумывал о том, что неплохо бы и его провести через ритуал подчинения, а не растрачивать драгоценное время на пустую болтовню.

— Мы с братом часто думали, как сделать империю сильнее и благополучнее. Ведь что есть благополучие государства, как не благополучие народа? А подданные моего брата прозябают в нищете и безграмотности, которая тащит их в ещё более скотское состояние, и, дабы вырваться из него, они начинают совершать безумные поступки. Поэтому Император разрешил мне ослабить в Москве наиболее суровые пункты некоторых его указов и частично продолжить реформы нашего отца. Всё ради того, чтобы понять, какой путь избрать для процветания страны. Ведь все понимают, что прогресс не остановить, и он не только в машинах и науке — он ещё и в головах людей. Понимаете меня, Владимир Михайлович?

— Да, Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович! Я вас превосходно понимаю и всемерно поддерживаю. Это поистине прекрасное известие! — он великолепно изображал восхищение и воодушевление, но внутри, за всей этой радушной миной, прятались недоверие и опаска, и я это чувствовал.

Мы ещё немного побеседовали о преобразованиях и о том, как провести их безболезненно. Голицын не снимал «маски воодушевления», а я, в свою очередь, делал вид, что вижу в его лице ближайшего сторонника и всецело ему доверяю.

Правда, под конец разговора губернатор, явно стесняясь, пригласил меня в свой особняк на Пречистенке и с потаённой надеждой в голосе пожаловался на болезнь младшей дочери: дескать, быть может, я сумею помолиться о её здравии, а то она вся в жару, и кашель душит который день.

Я не стал кочевряжиться и пообещал, что завтра же, после обедни, непременно буду у него. Рассыпавшись в любезностях, мы возвратились к остальному обществу. Там ещё потанцевали, посмотрели на салют — посредственный, надо сказать, и отправились домой, во дворец.

---

Елизавета Фёдоровна выглядела довольной, хоть и утомлённой: для неё приём прошёл прекрасно. Она блистала среди местных дам, как небесная звезда меж тусклых углей ночного костра. Конечно, она не тщеславилась — ей просто было хорошо оттого, что она красива и молода, любима, а муж её решительно не обращает внимания на вертихвосток, что вьются вокруг него. Иной раз ей, правда, делалось неловко за Сергея Александровича; ей казалось, что с благородным обществом стоило бы держаться чуть повежливей. Но это было скорее жалостью к тем, кто, не имея чувства такта, задавал глупые и никчёмные вопросы. Их-то супруг и не жаловал: то посмотрит немигающим взором, то буквально повернётся спиной к задающему нелепый вопрос об исцелениях. Чаще всего подобное любопытство исходило от дам, и оттого ей становилось особенно неловко. Однако она всячески старалась оправдывать мужа и ни словом, ни видом не выказывала огорчения. Когда же они сели в экипаж, она просто обняла его руку и положила голову на его крепкое плечо.

— Тебя что-то тревожит, любимая моя? — произнёс я, чувствуя, как внутри неё происходит смятение.

В экипаже повисло молчание. Наконец Элли прошептала:

— Мне страшно за тебя, Серёжа. Твой дар исцеления — это слишком тяжёлая ноша. Мне кажется, некоторые захотят навредить тебе. Я опасаюсь за будущее нашего ребёнка. Последнее время мне снятся очень странные и живые сны — всё как будто происходит наяву. И кажется, что в этих снах — фрагменты нашего будущего.

Она произнесла это шёпотом, и за грохотом колёс и стуком копыт по мостовой почти ничего нельзя было разобрать. Но для меня её слова прозвучали подобно раскату грома в чистом небе. Будущее! Стало быть, дар ребёнка — предвидение; он воздействует на мать, и та начала ощущать потоки времени, хотя магии в местном астрале почти нет. Впрочем, от меня всё же исходят некоторые флюиды — вот она и уловила токи событий! Это, несомненно, добрая новость. А вот то, что она скрывает от меня свои переживания…

— Не тревожься, любимая, Бог нас сбережёт.

Так мы и въехали в Кремль.

---

2 июня 1891 года.

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

Утром заявился Гиляровский. Он был слегка взъерошен, неопрятен, и от него явственно разило перегаром. Попросив аудиенции, он, разумеется, был немедленно принят. Я пил утренний кофе в кабинете, и когда вошёл «дядя Гиляй», я, поднявшись из-за стола, пожал ему руку. Задержав его широкую ладонь в своей, я заглянул в чуть оторопевшие глаза журналиста и пустил по его организму живительную волну магии.

Гиляровский вздрогнул от неожиданности, но, мгновенно сообразив, что ничего дурного с ним не происходит, чуть обмяк, шумно выдохнул и прикрыл глаза. Я же отпустил его руку и отодвинулся на шаг, рассматривая его ауру. Он с неким восторгом перекрестился, а через мгновение с чувством и негромко выматерился. Теперь оторопел уже я — такого эффекта мне наблюдать ещё не доводилось.

— Прошу прощения, Сергей Александрович, — я ещё при первой встрече разрешил ему наедине обходиться без чинов, — но это же невозможно удержать в себе! Как же так, а?! Я ведь вторые сутки на ногах, всё бегал, общался с очень нужными людьми, устал зверски, прямо вымотался весь. Думал, сейчас отчитаюсь — и домой, мыться и спать! А теперь во мне силы и бодрости столько, что и неделю могу без сна! И мощи в руках будто прибавилось… — он стоял, ошеломлённый и восхищённый, сжимая и разжимая непропорционально большие кулаки.

Я чуть приобнял его и усадил в кресло подле журнального столика. Гиляровский покосился на меня уже совсем дико — столь явной фамильярности от Великого князя он никак не ожидал. Нервно поёрзав в кресле, он машинально достал блокнот и карандаш, но тотчас спохватился и покосился на меня: одобрю ли? Я кивнул ему — оставь. А затем, глядя на его очумелый вид, решил пошалить: налил кофе из кофейника в чашку и поставил перед ним. Глаза журналиста расширились ещё больше — когда за тобой ухаживает брат императора, это, право, выглядит весьма странно. Теперь Гиляровский казался уже совсем потешным в своей растерянности, и я, не выдержав, улыбнулся.

Моё весёлое выражение лица его чуть отрезвило. Он с хитринкой взглянул на меня и принял несколько вальяжную позу. И до того это вышло артистично, естественно и смешно, что я рассмеялся в голос. Гиляй же, не меняя высокомерного выражения, столь же картинно взял чашку в свою здоровенную ладонь, манерно отставив мизинец, и шумно прихлебнул. Затем, не дрогнув лицом, поставил чашку обратно и мерзейшим голосом изрёк:

— Ну и дрянь!

Тут уж и я не выдержал: в ответ на эту театральную сценку засмеялся и наградил журналиста аплодисментами, хлопнув пару раз в ладони.

Гиляровский расплылся в довольной улыбке и тоже весело захохотал — гулко, от души.

В этот миг дверь в кабинет отворилась, и вошла Елизавета Фёдоровна. Она была в домашнем платье из светло-серого шёлка с кружевными манжетами и в мягких туфельках; её прелестную головку венчала высокая причёска, открывавшая изумительную, лебединую шею. Высокая грудь, тонкая талия и мягко очерченные бёдра — Элли вплыла в кабинет, олицетворяя собой величие, скромность и женственность. Мы с Гиляем немедленно поднялись. Журналист на мгновение замер, явно сражённый её красотой, но воспитание взяло верх, и он склонился в глубоком поклоне. Я же, не устояв перед таким напором нежности и чувственности, подошёл к супруге и, бережно взяв её ладонь, поднёс к губам тонкие, почти воздушные пальчики и легко прикоснулся к бархатной коже запястья.

Елизавета Фёдоровна чуть порозовела и, стрельнув глазами в сторону Гиляя, вопросительно посмотрела на меня. Я же, всё ещё заворожённый её красотой, тихо тонул в лазурном омуте её волшебных глаз. Видимо, осознав, что переборщила с произведённым эффектом, Элли произнесла своим чарующим голосом:

— Sergei, stell mich deinem Gesprächspartner vor. (Сергей, представь меня своему собеседнику.)

Очнувшись от наваждения, я представил Гиляровского. Тот, хоть и находился в довольно затрапезном виде, старался держаться скромно и учтиво, но без излишнего подобострастия. Слуги принесли дополнительные приборы, и мы, рассевшись за столом, продолжили совместный завтрак. Я рассказал Элли о своём желании учредить газету — такую, чтобы она стала своего рода гражданским рупором, чей голос будет услышан властью, прямой связью с нижними и средними слоями общества, и о том, что в этом предприятии мне вызвался помогать Владимир Алексеевич Гиляровский, известный московский журналист и литератор.

— А почему одну газету? — скромно робко задала вопрос Элли, обращаясь к Гиляровскому, который тихо и чуть смущённо сидел в кресле, сжимая в ладонях кружечку с кофе. — Мне думается, если создавать новый печатный орган власти, то надобно выпускать несколько изданий. Как вы полагаете, Владимир Алексеевич?

Видно, моя супруга произвела на него слишком сильное впечатление. Однако вопрос прозвучал умно, и очевидно попал в самую точку, и потому розовый туман в голове журналиста немного рассеялся, и чуть нахмурившись, он произнёс:

— Это очень интересное предложение, но какое направление будет у этих изданий?

Элли с Гиляровским вопросительно воззрились на меня. Соображение супруги было и впрямь интересным — да что там, своевременным.

— Если поразмыслить, для чего мы намерены создавать газетное издание, надобно подумать и о тех сословиях, что станут его читать. Основную часть московского общества составляют люди не слишком просвещённые; для них и подача надобна попроще — с юмором, с сатирой, — я проговаривал мысли вслух. — Но есть и ещё одна часть общества, почти не охваченная нашими журналистами: женщины! Вот, собственно, и всё. Подводя итог, можно говорить о трёх изданиях. Первое — о политике и обществе; назовём его, к примеру, «Голос Москвы». Второе — для купцов и разночинцев; пусть именуется «Серебряный Звон». Ну а третье посвятим нашим прелестным дамам. Из него станут узнавать о веяниях моды; поместим рецепты косметики и, конечно, домашнюю кулинарию — куда без неё! Название дадим простое и незатейливое: «Мода» или, на французский манер, «Vogue».

Глава восемнадцатая.

— Газету для женщин? — Владимир Алексеевич смотрел на меня чуть смущённо и с удивлением.

— Да, да, для них, — поспешил заверить его я.— Но только не газету, пожалуй, а полноценный журнал. С качественной иллюстрацией и печатью. Но тут всё гораздо сложней, чем может показаться на первый взгляд. Под видом невинного чтива мы сможем легко продвигать свои мысли. Конечно, не надо его политизировать, но намёки и акценты расставить нужно. Ведь, как известно, ночная кукушка дневную перекукует, — я замолчал и отхлебнул уже остывший кофе и чуть поморщился.

«Ну что за мир такой корявый?! Даже у брата Императора нет нормальных тонизирующих напитков, везде эту гадость, пережжённую суют. Не-е-ет, срочно надо придумывать нормальное меню для себя. Весь настрой творческий пропадает, когда хлебнёшь такую дрянь остывшую», — так размышляя, разглядывал гущу на дне фарфоровой чашки.

Элли поставила свою чашку на блюдце, даже не сделав глотка. Смущённо кашлянув и бросив мимолётный взгляд на такого же смущённого Гиляя, решила вставить в наши рассуждения своё слово.

— Дорогой, но не слишком ли это вызывающе? Мне кажется, что общество может и не принять тот факт, что Великий Князь занимается подобным делом, — произнесла Елизавета Фёдоровна.

Мои разглагольствования вызвали ней в бурю эмоций, что отразилось на её прелестном лице лишь лёгким румянцем. Все эти проекты вызывали жгучий интерес, особенно веяния моды и красоты, но она прекрасно понимала, что с нынешним политическим курсом, который ведёт Александр Третий, организация таких печатных изданий связана с большими рисками, прежде всего, для издателей, ведь там, где есть печатный станок, начинается политика.

Но как же ей это было интересно! Наблюдая за тем, как её благоверный собирается сделать что-то революционное (одно это запретное слово бросало в дрожь и жар), она и пугалась, и в то же время была очень заинтригована — ей не терпелось узнать, что же выйдет из этой новой, несколько странной затеи.

Я чуть нахмурился, и уже более серьёзным тоном произнёс:

— Общество примет то, что будет угождать его желаниям. Ещё в древнем Риме родился известный лозунг: «Хлеба и зрелищ!» Мы дадим им и то, и другое! И они будут на руках нас носить! А мы под шумок станем потихоньку раздвигать сословные рамки. А то не ровен час, народ сам начнёт их ломать. И тогда мы попросту захлебнёмся в крови…

В кабинете повисло напряжённое молчание, все притихли. И в этой тишине отчётливо звучало тиканье напольных часов, стоявших в углу моего кабинета.

Я молча обдумывал всё то, о чём мы тут говорили, оставив своих собеседников в полном недоумении. Да что там! Судя по их внешнему виду, они пребывали в шоке. Их можно понять: такой подход к делу, исходивший не от кого-нибудь, а от брата правящего монарха был для них необъясним, немного пугал и настораживал.

— Прошу прощения, Сергей Александрович, — чуть слышно проговорил Гиляровский . — Но не слишком ли новаторский подход к такому делу? Ведь вас могут поставить в оппозицию Его Величеству?..

— Ну, полно вам, Владимир Алексеевич, не извиняйтесь, - он был абсолютно прав, и я это понимал, - Одним скандалом больше, одним меньше, — в сущности, разницы никакой. В данном случае, если и просочатся подобные слухи в общество, то пустим параллельный слух, что я это сделал в угоду своим низменном желаниям. Плебс это любит… Тем более, обо мне ходят слухи и похлеще. А относительно политики, прежде чем затевать подобное, я получил у Него, Александра Александровича, одобрение, — усмехнулся я в ответ на сомнения Гиляровского. С полной уверенностью, что если брат спросит о этих газетах, то смогу объяснить их важность.

Конечно, он прав, и подставляться под обструкцию общества не стоит. Да и брат может попробовать учинить скандал, что-то же лишняя головная боль. Но если не брать это направление в свои руки, то его возьмёт другой. И намерения «другого» могут нам и не понравиться.

Мы ещё пообщались немного на отвлечённые темы и стали подниматься из-за стола.

Нажал на кнопку электрического звонка, подав сигнал лакеям убирать посуду.

Вообще отношение к прислуге здесь странное: к ней относятся как к неодушевлённым предметам. Они делают свою работу, и на них никто не обращает внимания. Кажется, идиллия, да?

Нет! Здесь же нет магии, а, следовательно и магических клятв. Значит, верность этих людей всегда под вопросом! Всё сотрудничество с ними основано только на доверии, и если кто-нибудь захочет сотворить что-нибудь плохое, к примеру, принести вместо дров динамит, то узнаем об этом только после взрыва! Прецеденты уже были. И мне кажется, что выводы, к которым пришёл правящий Дом, слишком поверхностны. Меня до сих пор поражало, до чего легкомысленно в этом мире относятся к собственной жизни. Взять хотя бы род Гольштейн-Готторп-Романовых — собственно, тот, к коему я ныне принадлежу. Ведь любое оружие, существующее здесь, способно меня убить. Вся местная власть держится лишь на договорённостях и финансах. Достаточно одного физического противодействия — и не станет ни власти, ни денег! Мне кажется, здешние правители этого решительно не понимают. Они продолжают заигрывать с бунтовщиками и смутьянами, тогда как давно следовало душить крамолу на корню, вплоть до седьмого колена уничтожать. И не уличных крикунов, плюющих в портрет государя, а тех, кто способен распространять своё мнение через печать и заражать им общество.

Так что лично я прислугу рядом с собой стараюсь не держать и всегда отсылаю из помещения, в котором работаю или провожу совещание.

Вот и сейчас только после звонка явился лакей и, получив прямое распоряжение, начал действовать.

Гиляровский хотел, было, откланяться, но я попросил его подождать меня в приёмной.

Когда за ним закрылись двери кабинета, я шагнул к Элли и притянул её к себе, крепко, но нежно обняв.

— Ох, сколько я терпел, — начал шептать ей на ушко. — Ты меня специально дразнишь, а потом не приходишь ко мне? — горячо я шептал и целовал в её бархатную кожу шеи, вдыхая нежный аромат своей женщины с нотами амбры и цитруса. Я чувствовал всем своим существом, что так же желанен ею, и это сводило меня буквально с ума…

— Серёжа, прекрати, — тихо проговорила она, впрочем, не делая никаких попыток вырваться, — ты сам виноват. К Владимиру Михайловичу вчера после службы, не позавтракав, уехал и мне ничего не сказал. А ведь обещал, что будешь не только посвящать меня в свои дела, но и позволишь мне помогать тебе в них, — укоряюще взглянула она мне в глаза, одновременно обвивая руками мою шею.

А я, конечно, сразу почувствовал себя виноватым, хотя и не до конца понимал, в чём заключается моя вина, но лучше повиниться, чем пытаться объяснить свои мотивы и резоны.

— Ох, милая моя, если бы за дверью не было Гиляровского, я б тебе устроил супружеские «извинения», — сказал я и прильнул к её губам. Буквально миг (или вечность?) продолжался наш поцелуй, но она выскользнула из моих рук и, стрельнув в меня лукавой улыбкой, обворожительно покачивая бёдрами, вышла из моего кабинета.

Я постоял несколько секунд, не двигаясь, пытаясь стряхнуть с себя туманную одурь желания и, тихо ругнувшись, пробормотал: «les femmes vont me tuer». Сел за письменный стол, позвонил в звонок, дав сигнал слуге пригласить Гиляровского. Конечно, Гиляй – счастливая находка для меня, в нём столько деятельного ума и энергии, что хватило бы и на десятерых. Ведь он исключительный энтузиаст и бессребреник, до сих пор ни разу не заикнулся и даже не подал намёка о своём жаловании и оплате своего труда. Проработали с ним мы пару часов, обсудили проект газеты и журнала. Наметили, что надо сделать к конкурсу секретарей. Вчера Голицын одобрил мою идею. Хотя он одобрил бы, наверное, и массовые казни, особенно после того, как на его глазах младшая дочь, что лежала бледная и задыхалась от кашля, после моих «молитв» порозовела и явно пошла на поправку.

А ещё наказал Гиляровскому присутствовать открытии работ по строительству бани, что будет на Хитровской площади. Требовалось осветить это события в прессе, и, конечно же, объяснить жителям нашего города мои мотивы.

И, заканчивая наше совещание, выписал чек на три тысячи рублей в виде своеобразного аванса на нахождение и обустройство помещения под нужный мне новый орган градоуправления и, отдав его Владимиру Алексеевичу, попрощался с ним.

Потом явился Шувалов, за ним прибыл обер-полицмейстер Юрковский, затем Стенбок. В итоге я отвлёкся от бумажной работы только на обед, да и то превратил его в совещание. Решив, что ничто так не объединяет разумных, как совместное решение трудностей, озадачил заранее приглашённых на обед Голицына и Алексеева вопросом, какой они видят Москву через сто лет, и что надо сделать сейчас, чтобы эти мечты сбылись.

«Обожаю чиновников: если что-то выходит за рамки инструкций и уложений, вид у них становится крайне глупый, будто рыбку вынули из воды и бросили на берег», — думал я, с умилением разглядывая губернатора и городского голову. Вид у них был ошеломлённый и смущённый; они начали переглядываться между собой, ища друг у друга ответ на вопрос, что ли. Видно, у них был развит некий чиновнический телепатический канал, хе-хе.

Надо отдать должное, они быстро очнулись от моих слов.

— Сергей Александрович, я так понимаю, что вы нам предлагаете некий мысленный эксперимент?.. — неуверенно проговорил Николай Александрович, на что Голицын сверкнул гневно на него глазами. Ещё бы — младший полез вперёд старшего. А с Алексеева как с гуся вода, даже глазом не моргнул на недовольство прямого начальства.

Московский голова был человеком странным и нестандартным во всех отношениях, слепленным из противоречий. Одутловатое лицо с мясистым носом и крупными губами вызывало раздражение, но его высокий и приятный голос, наоборот, притягивал. Ярко-карие глаза ясно давали понять, что племени он не славянского, но светло-русая шевелюра говорила об обратном. Каким-то неясным и непонятным образом он стал важным человеком для Москвы, хотя все понимали, что он купец, а, стало быть, всех купит, и всё продаст. Но! Все положительные изменения в городе связывают с его именем.… Хотя, конечно, был Алексеев достаточно беспардонным человеком. Нет, он вёл себя культурно и тактично, да и был прекрасно образован. Однако, как только касалось дела, всякий формализм с субординацией и чинопочитанием у него отходил на второй план, и он становился очень неудобным человеком в общении. Но эту черту его характера компенсировал тот факт, что Алексеев погружался в дело полностью, с головой. И к тому же был до щепетильности честен. Собственно, именно из-за несвойственной купцу чрезмерной честности его и не любили. Но город от этого только выигрывал.

- Конечно же, нет! Зачем нам фантазировать? Мы с вами исключительные практики, и от нас зависит, как будет жить город. Ведь сейчас закладывается будущее, и ошибки, совершённые сегодня, завтра могут привести к трагедиям. Его Величество, Александр Александрович, понимая это, поручил мне устроить жизнь его подданных здесь, в Москве, как в старинной столице нашей Империи. Сейчас мне надо понимать, кто будет мне помогать и станет приспешником в этом деле. Надеюсь, я могу на вас положиться?

Я обвёл всех присутствующих вопросительным взглядом, и они заверили меня в своей благонадёжности и преданности общему делу.

- Поймите меня правильно, господа. Прогресс ускоряется, и впереди нас ждёт большая война, — при этих моих словах сотрапезники напряглись, и по их лицам пробежала тень беспокойства. – Пусть не сейчас, и, надеюсь, не в следующем году. Но то, что она разразится — это абсолютно точно. И в нашей власти подготовить к ней общество, а для этого требуется хотя бы минимальный комфорт! А у нас как весна, так по улицам нечистоты рекой текут! – взяв со стола бокал с водой, сделал глоток.

- А что уж говорить о безопасности? - продолжил я. - На всю Москву шестнадцать пожарных каланчей! А у нас миллионный город! Ни о каком спасении от огня сооружений даже речи не идёт! Главная работа пожарных состоит в спасении жизни людей и сдерживании огня, чтоб на другие здания не перекинулся. Всё! А как они оборудованы?!

Я встал из-за стола и, пребывая в расстроенных чувствах, продолжил, прохаживаясь и жестикулируя.

- На днях инкогнито заглянул в Тверскую пожарную часть. Вонь, грязь и непотребство! Вот моё мнение о центральной части. А что говорить об отдалённых от губернаторского присутствия ?!

Мои гости стояли чуть ли не навытяжку передо мной, и я даже не заметил, когда они вскочили — так был погружён в свои эмоции и мысли.

- Садитесь, пожалуйста. Мне, право, неудобно, что в таком ключе рассказываю вам о своих переживаниях. Но уж больно ярко бросаются они в глаза, – чуть смущённо произнёс я и сел обратно за стол. Мои гости так же уселись на свои места и я, решив, что можно и продолжить, стал опять нагнетать атмосферу:

- Ведь так во всём. Полиция не успевает. Пожарные не могут. Больницы не справляются, – тихо проговорил я. – А случись какой-нибудь катаклизм, мы с вами просто захлебнёмся в проблемах… Нам требуются основательные изменения в нашей службе. И здесь необходимо понимание о том, каким мы видим будущее нашего города.

Мои гости молчали и старательно делали вид, что обдумывают задачу, мною поставленную. Но, если у Алексеева в эмоциях чувствовались предвкушение и радость, что вот-вот начнётся интересное дело, то Голицын, как показывал мой дар, прямо на глазах покрывался унынием и скукой, будто его облили чем-то тёмным и холодным.

— Владимир Михайлович, мне кажется, что мои слова вас смутили?! – решил я не пускать на самотёк такое настроение своего прямого подчинённого. - Не поделитесь опасениями? Вы среди нас самый старший по возрасту, да и на должности губернатора находитесь не первый год. Вам есть чем поделиться с нами, — решил я потрафить тщеславию губернатора.

Голицын лишь на миг потерял свою безэмоциональную маску. Он бросил торжествующий взгляд на городского голову, и столько сил, столько эмоций было в этом мимолётном взгляде, что если бы магическая энергия царила и в этом мире, то я бы не сомневался, почему в ближайшее время умрёт Алексеев. Такая надменность и злоба сквозила в этом мимолётном взгляде! Буквально доля секунды пролетела, и вот опять перед нами серьёзный управленец, что не разменивается на мелочные эмоции.

— Сергей Александрович, вы, как и всегда, правы. Одно-единственное обстоятельство гнетёт наш город, не даёт как следует развернуться — и, создав драматическую паузу, продолжил: — У нас нет денег. Совсем! Бюджет Москвы покрывает расходы только на восемьдесят процентов. А двадцать процентов берут на себя разные меценаты и доброхоты. В иной год становится ещё тяжелее, общий дефицит доходит до сорока процентов! И это лишь малая часть проблемы! Ведь у нас отсутствует главное! У нас нет специалистов, нет инженеров! Но даже это полбеды. Весь город поделён на сферы влияния богатейших представителей купечества, и они — основные наши проблемы!..

А пока он держал свою речь, Алексеев со скептицизмом рассматривал пирожное в своей тарелке. И я прекрасно чувствовал, что его эмоции направлены не на кулинарное изделие.

«Понятно. Кто-то серьёзно запустил руку в бюджет, но мы справимся и с этим. Хотя я нахожу здесь что-то странное. Вчера же был у князя дома и совсем не почувствовал роскоши и излишеств. Ладно, разберёмся».

— Я вас понял, Владимир Михайлович. Предлагаю сделать так: вы и Николай Александрович возьмёте на себя труд и напишете небольшое эссе, где опишете все ваши мысли о развитии нашего города, сравните его со столицами других держав, потом мы ещё раз встретимся и обсудим, что сможем реализовать в ближайшее время, а что требует серьёзной подготовки.

На этом наш обед и закончился.

Время было уже позднее, и, оставив записку Элли, которая поехала в какой-то дамский салон, приказал заложить экипаж. Мне захотелось развлечься, а так как вариантов в это вечернее время немного, решил направиться в Английский клуб, в котором я, как генерал-губернатор, был почётным председателем.

Решил взять минимум охраны, и так получилось, что мне опять под руку попался Павел Павлович. Он сидел в холле дворца и баловался пирожными с кофе. Ну что ж, значит, это судьба, и она благоволит ему поехать со мной.

Вообще последнее время Шувалов всё чаще и чаще находился рядом со мной в смущенном или недовольном состоянии, хотя мотивы или причины такого настроения моего порученца могли быть самые разные. Но, как говорили тёмные отродья дроу, — если вы не видите слежки, это не значит, что за вами не следят.

Так что мне надо было вывести Павлушу на откровенный разговор, ибо терпеть вечно недовольного человека в своей команде я не желал.

Попросил его надеть партикулярное платье, которое выделили ему из моего гардероба; благо, мы были почти одного роста. Камердинер Гаврилыч хорошо знал своё дело, да и вообще слыл умным человеком, хотя и хитрованом, каких поискать, и принёс нужное быстро. Пока Гаврила бегал за нужным облачением, мой адъютант докладывал о проделанной работе. Он принёс мне ответы от старообрядческого общества и купцов первой гильдии. Все приняли приглашение, и теперь требовалось оборудовать помещение под нужный ритуал, который смог бы воздействовать на всех присутствующих.

Хотя, наверное, пока нет смысла в магическом воздействии, для начала прощупаем «почву».

Полчаса спустя мы выехали из Никольских ворот Кремля в сторону Тверской.

Pov 6

Минни было хорошо. Тусклый свет убывающей луны пробивался сквозь маленькое окошко верхнего этажа Гатчинского дворца. Кровать чуть скрипнула, и могучая фигура её избранника обозначилась в свете ночного светила. Он был полностью наг, только на его могучей груди покоился повязанный на простом кожаном ремешке золотой крест и ладанка. «Господи, какое же чудо! — думала она, разглядывая стати своего любимого. — А ведь Сергей даже не сознаёт цену того, что совершил. Но он точно сделает так же и со мной, что бы мне этого ни стоило!» Сейчас, конечно же, не видно, в спальне царила темнота, да и сорочка была накинута на тело, когда её супруг встал с супружеского ложа, но она чувствовала, где у неё некрасиво и старо. Ведь каждые роды будто забирали из неё часть молодости и здоровья. Надо признаться, что и возраст не шёл ей на пользу.

Мария Фёдоровна очень любила своих детей, но никак не могла смириться с видом своего тела, и каждую свою беременность она сопровождала радостью и печалью. Её муж был слеплен из другого теста, обычно спокоен и уравновешен, его уверенности и упрямости хватало на всю необъятную Россию. И он совсем не обращал внимания на то количество сил, что его супруга вкладывала в поддержание своей увядающей красоты! Ему будто совсем нет дела до её мучений! А сейчас она отчётливо понимала, что готова на всё, чтобы вернулась её красота…

Окно загородила огромная фигура, раздался скрип открываемой форточки, чирканье спичек, и по спальне Императрицы поплыл запах ароматного табака.

- Скоро Георгий будет в Москве, – раздался в тишине голос Императора. Этот голос всегда вгонял в трепет маленькую Минни, ей казалось, что именно такой голос был у великанов сказочного прошлого. И сейчас, когда прошло двадцать пять лет их союза, у неё от звучания голоса супруга в низу живота пробегали мурашки.

- Я уверена, что он ему поможет. Ты же помнишь донесения, он исцеляет людей и от более серьёзных болезней и ран! – приподнявшись на локте, произнесла она. И это были слова любящей мамы. Да, именно, любящей. Ей было всегда стыдно это признавать, но она больше любила Джорджи, чем Ники. Её второй сын был для неё квинтэссенцией качеств, что она так любила в близких. И ещё он был очень похож на её первую любовь, Николая Александровича, что так скоропостижно скончался, заставив её, в итоге, стать женой другого.

- Я тоже на это надеюсь, дорогая, но боюсь в этом себе признаться. Всё-таки он будет наследником Николая, если со мной что-то случится, – послышался звук глубокой затяжки, - Мне очень не нравится аморфность Ники, понимаешь? Он славный сын, но каким будет правителем? Не знаю...

Минни увидела росчерк падающей папиросы в окне.

Саша всегда был такой, он выбирал людей для нежности и для грубости, и никогда не смешивал их. Конечно, он переводил из одной категории в другую, но это всегда были исключительные случаи. Вот как с Сижиком. Он был пятым по старшинству в семье императора, и никто в семействе и не воспринимал всерьёз тихого и набожного Сергея Александровича. Конечно, Серёжу все любили, да и образование было у него серьёзным, как почти у всех Романовых, преподаватели были именитые. И в основном, всё те же, что преподавали остальным сыновьям Александра Второго.

Но в своей религиозности Сижик переплюнул всех! Из-за этого его не воспринимали как действующее политическое лицо. И когда Саше взбрело в голову назначить Сергея на Москву, в салонах восприняли это как некий анекдот, так как ходило множество пошлых слухов о его "платонических" увлечениях. Слухи были полностью необоснованные и это все понимали, но, как говорится, «на каждый роток не накинешь платок».

— Я опасался соперничества братьев... — прозвучал голос монарха. Он стоял огромной тенью у окна и сейчас в свете лунной ночи выглядел как-то особенно гротескно.

Николай и Георгий, его сыновья, его гордость и надежда. Конечно, как отец, он радовался их талантам, но как императора его удручало, что первенец был «слабоват в коленках», а младший брат — слишком силён характером и честолюбив. Он надеялся, что со временем их противоборство сойдёт на нет, но с каждым годом становилось только хуже. И когда он получил известие о чахотке Георгия, у него было очень двойственное состояние: одну часть души покрывало чёрное уныние, а другая получила успокоение и надежду, что трон империи не будет подвергнут братоубийственной сваре. Тогда в нём боролись два соперника: отец и император. Но сейчас, после нападения японца на Николая, соперники объединились, больше не раздирали императора на части.

— А теперь мне стало понятно, что Бог нас не оставил...

Опять в спальне повисла тишина. Она не была напряжённой или интимной; между этими людьми, такими разными и такими близкими, даже тишина становилась диалогом. Эта супружеская жизнь была как пример совместимости несовместимых вещей. Он был огромен и громогласен, груб и прямолинеен. Она же — маленькая и нежная, тактичная и изворотливая. Их союз был идеален до невозможности. Но бремя Власти и обстановка смуты в России, трагическая смерть тестя и это затворничество в Гатчинском дворце всё сильнее и сильнее расшатывали их брак.

И тут появляется тот, на которого и не возлагали никаких надежд, но в итоге именно он её и подарил.

Глава девятнадцатая.

Вечерняя мгла прорезалась бликами редких и тусклых уличных фонарей. Граф молчал, на его красивом аскетичном лице застыло сосредоточенное выражение. Экипаж, хоть и был княжеский, никак не располагал к общению — трясло немилосердно, да и дробный стук колёс с громким цоканьем подкованных копыт о мостовую перекрывал любую беседу.

Подъехав к Камергерскому переулку, чуть не доезжая до генерал-губернаторского присутствия, велел кучеру остановиться, чтобы мы смогли покинуть ландо, а ему дал указание ждать нас у клуба.

— Павел Павлович, давайте прогуляемся, мне в последнее время приходится только сидеть за документами, а на обычные радости жизни времени совсем не остаётся.

— Как скажете, Сергей Александрович, но мне кажется, что сейчас будет не очень удобно…

— Ах, оставьте, граф! Эти условности не делают нам чести, тем более, считаю, что мы будем неузнаваемы. Вперёд! Уподобимся древним философам, – и, ободрительно улыбнувшись Шувалову, пошёл в сторону Столешниковского переулка. Граф шёл рядом, его строгий лик был чуть нахмурен. На меня он не смотрел, да и вообще, имел вид человека, что-то сосредоточенно обдумывающего.

— Павел Павлович, не поделитесь своими размышлениями? — решил я немного растормошить своего адъютанта.

Тот чуть вздрогнул и посмотрел на меня отрешённо.

— Я не настаиваю, но мне кажется, что иногда лучше поделиться своими сомнениями, чем пытаться подгонять факты под свои измышления, — я говорил то, что думал. Тем более, мне были отчётливо видны его внутренние метания.

Шагая по тротуару и рассматривая прохожих, мы в молчании вышли на Тверскую площадь. Большое пространство открывало вид на присутствие губернатора и на соседние постройки. Некоторые фасады были подсвечены; по самой Тверской двигались разные конные упряжки, у всех имелись маленькие фонарики, что помогали им ориентироваться в темноте. Общий вид был сюрреалистичен: темнота, блики фонарей, которые почти ничего не освещали, и большое пустое пространство самой площади, мощённой крупными булыжниками – всё это лишь увеличивало не реалистичность общей картины.

Днём этот вид, что представлялся мне из ландо, не зарождал во мне столько противоречивых эмоций.

Пока я стоял и набирался впечатлений, на пожарной каланче зазвонил колокол, началась суматоха — крики, шум. Буквально через пару минут выскочил наездник и под противный звук трубы, в которую он самолично дул, поскакал на здоровенном коне в сторону Ямской заставы. За ним загромыхала подвода с бочками и насосом и отдельная подвода с пожарными в касках.

— М-да… — протянул я, впечатлённый этим действом, и, оборачиваясь к Шувалову, спросил:

— Павел Павлович, выскажите своё мнение о работе наших доблестных борцов с огнём.

Граф ответил мне не сразу, видно, пытался понять, что мне от него нужно.

— Не знаю, что вам и сказать, Сергей Александрович… Есть в этих действиях что-то суматошное, нервное. Но как иначе, они же спешат на пожар? Возможно, сейчас там гибнут люди? — вопросительно произнёс он, ожидая моей реакции на свои слова.

— Вы правы, граф. Однако, мне совершенно не нравится, что подача сигнала идёт только после визуального проявления очага возгорания. Скоро начнётся двадцатый век и прогресс дал возможность человечеству передавать послания через телеграф или телефонную связь, а мы всё на случай надеемся, что пожар покажет себя быстро.

Шувалов промолчал. Он в последнее время стал молчалив в моём присутствии. И меня это начинало раздражать.

Так мы и дошли до бывшего дворца Разумовских, в котором сейчас находился английский клуб.

Моё настроение окончательно сошло на нет, и очень хотелось кого-нибудь убить. Шувалов весь наш путь молчал или отвечал односложно, и мне это окончательно надоело. Решив, что клуб я не готов посещать, ибо это может плохо кончиться, подозвал взмахом руки свой экипаж, который уже нас ожидал. Велев своему адъютанту быть утром у меня и, не прощаясь с ним, сел в ландо, приказав ехать в Кремль.

Этой ночью должны были подвезти очередных жертв. Собственно, для этого я и отправился в клуб; мне всё же требовалось алиби.

Я хотел сегодня поэкспериментировать с потоками «праны» от жертв, да и хотелось разобраться, почему жертвы рассыпаются в прах. Это, конечно, полезный эффект, но возможно ли его избежать? Ведь иногда требовалось оставить тела целыми...

3 июня 1891 года

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

Шувалов прибыл к девяти утра в полном параде с орденами и медалями. Я принял его в кабинете. Он зашёл с прямой спиной, чуть ли не строевым шагом, и доложился по форме, застыв по стойке смирно.

Выглядел этот демарш понятным, хоть и попахивал театральщиной.

А у меня дико болела голова. Вчера или сегодня ночью, смотря как считать, мне всё же удалось выяснить, куда девается душа жертвы после ритуала поглощения «праны» с накопителем в виде янтаря. И это знание так впечатлило, что я решил попробовать провести обратную диффузию силы из накопителя. Мне захотелось понять, могу ли я таким образом переместить сознание одного разумного в тело другого. То есть, сделать заготовку под «пробойник»!

Вот от экспериментов со своим ментальным телом я и получил жуткую головную боль. Да и вид у меня был помятый, то есть выглядел как человек, что всю ночь пил спиртное, и теперь мучается от похмелья.

— Потише, граф, вы же не на плацу, и расскажите, к чему этот ваш вид?

— Ваше Императорское Высочество! Я, граф Шувалов, прошу у Вас принять мою отставку! — громко и чётко проговорил он.

«Явно же — репетировал. И зачем так орать?» — думал я, болезненно морщась от вспышек боли в голове, что возникали при громких звуках его высокого голоса.

— Сядьте же, Павел Павлович. Вы что, не видите, что мне совсем не понятно, чем вызвано ваше желание бросить службу у меня?

До Шувалова, видимо, только дошло, что его шеф не блещет здоровьем, и он несколько стушевался.

Подошёл к креслу, что стояло у моего письменного стола, и сел, продолжая держать прямо спину и пытаясь всем своим видом показать, насколько он оскорблён. При этом продолжал молчать.

— Так, Павел. Прекратите строить из себя уязвлённую невинность и объяснитесь же наконец! — повысил голос на этого театрала.

— А что мне вам объяснять?! Я даже не знаю, как к вам обращаться?! — выпалил явно раздражённый моими словами Шувалов, — Ваше поведение настолько изменилось за эти полтора месяца, что я даже не знаю, что мне думать! Изменились привычки, вкусы и сила характера! Да вы даже речь свою строите по-другому. А Гаврила?! Вы же раньше не могли без него ничего, ценили его и постоянно подарки дарили! Теперь же он как обычный лакей — прислуга, хотя с вами почти двадцать лет!.. — на мгновение он замолчал и, посерьёзневши лицом, спокойным тоном продолжил: — Скажите, кто вы? Или что вы?..

«Вот и нашёлся осведомитель брата. М-да, а ведь было всё на поверхности», — размышлял я, разглядывая этого уникума.

С любопытством рассматривая моего наблюдательного адъютанта, думал о том, что у меня пропадает на «посылках» талантливый человек, и надо придумать, притом срочно, ему нормальное дело. А то сам себе что ни будь сочинит…

— Вы, граф, в своих измышлениях совершили только одну ошибку… — проговорил я негромко, не меняя позы и продолжая тереть пальцами виски. Продолжать не стал: мне надо было понять, готов он вести диалог или полностью уверился в своих мыслях и будет упорен в своих убеждениях.

Шувалов ждал от меня продолжения недолго, он немного заёрзал на кресле и всё же спросил:

— Какую ошибку я допустил?.. — произнёс он тихо, в его голосе уже не было того надрыва эмоций и театральности.

Опустив руки от висков и выпрямившись в кресле, взглянул ему в глаза:

— Там, в поезде, когда вы не смогли меня разбудить, Господь показал будущее, где мне буквально пришлось прожить двадцать лет. День в день. Долгие двадцать лет. Я видел, как умирает наша страна, как умирают ближние, весь правящий род. Ты умер у меня на руках, Павел. Студент-революционер вогнал две пули тебе в живот… Наше время, в котором мы сейчас живём, — это начало конца, ещё можно что-то изменить, сдвинуть с колеи, ведущей к катастрофе, иначе она неизбежна... А привычки – да, поменялись. За это время во мне многое изменилось. Да и не могло не измениться… – Конечно, этот спич был мною заготовлен заранее, ведь было ясно, что кто-то из ближних всё же начнёт недоумевать по поводу перемен во мне и будет подсчитывать количество изменений, что во мне произошли, – Так что я на самом деле немного старше, чем выгляжу, — грустно усмехнулся, глядя в глаза Павлу.

Эффект от моей речи получился правильный. Шувалов был шокирован, в его чувствах мелькали калейдоскопом эмоции, но мне было ясно видно, что он склоняется к тому, чтобы поверить моим словам.

- Мне было указано свыше, чтобы я хранил втайне эти знания. Но сами видите, это почти бесполезно. Все близкие видят и чувствуют перемены во мне. Теперь, надеюсь, вы понимаете, какую ошибку допустили в своих рассуждениях? — решил подвести к ответу своего адъютанта. Пусть сам выдумывает себе свою вину.

А граф тем временем накручивал себя: чувство стыда и растерянности, и… жалости? Ага, точно! Жалости ко мне?!

Он вскочил на ноги и, встав передо мной на вытяжку, произнёс тихо и торжественно:

— Прошу прощения, Сергей Александрович, за недостойную настоящего дворянина истерику. Я поступил нечестно перед вами, не поделился своими сомнениями и стал бестактно требовать с Вас ответа. Готов понести любое наказание!

Я встал из-за стола и, подойдя к нему вплотную, положил руку ему на плечо.

— Павел Павлович, мне не нужны слуги и рабы, мне требуются друзья и соратники… – конечно же, это был идеальный момент для наложения магического ошейника.

_____________________________________________________________________________________________________

Ритуал прошёл отлично.

Руны влились в ауру моего порученца, как будто именно их и не хватало до полной гармонии.

Вот что значит правильно подготовленный разумный.

Когда Шувалов очнулся, вручил ему амулет из янтаря в виде бусинки на верёвочке. Велел надеть на шею и снимать только по моему прямому приказу. Тот безропотно подчинился и, получив от меня поручения на сегодня отдыхать, вышел из кабинета.

После проведённых магических манипуляций головная боль сошла на нет, и, почувствовав себя хорошо, я решил позавтракать.

В столовой встретился с супругой, которая радовала себя каким-то суфле и вела беседу со своей фрейлиной, княжной Марией Петровной Трубецкой. Они были чем-то воодушевлены и весело смеялись. Когда увидели меня, входящего в столовую, привстали и поприветствовали книксеном.

После взаимных любезностей и расшаркиваний вернулись за стол.

Тут дверь в зал отворилась и вошёл лакей, а за ним широкими шагами шёл фельдъегерь, неся в руке телеграмму.

Глава двадцатая.

-Schatz, was steht im telegramm? (Дорогой, что в телеграмме?) - произнесла Элли чуть взволнованно.

У неё была особенность: когда она волновалась и нервничала, вот как сейчас, то неосознанно переходила на родной немецкий. Повернувшись к ней лицом, передал ей телеграмму. «Дорогой дядюшка! Я буду в Москве четвертого июня. Ты же не будешь против, если погощу у тебя? Папá сказал, что ты стал чудотворцем. А мне, наверное, поможет лишь чудо. Твой Георгий», – прочла вслух Мария Петровна, которой, не глядя, протянула послание Елизавета Фёдоровна. В столовой воцарилась гробовая тишина. Все окружающие смотрели на меня, будто чего-то ждали. Взмахнул рукой, отпустив фельдъегеря с ответом, что, конечно, ждём его и будем рады. Ну и всё, что по случаю требуется, будет готово. И сел обратно завтракать, хотя аппетит пропал напрочь. «Ну, вот и последствия моих экспериментов. Сейчас Джорджа, потом Никсу с раной от нихонского самурая. В итоге стану царским лекарем. Конечно, это лучше, чем управлять огромным генерал-губернаторством, но статус и возможности не соизмеримы. Это требуется как следует обдумать», - с такими мыслями машинально завтракал и вёл необременительную беседу с дамами.

По окончанию завтрака, попросил супругу распорядиться о покоях для Георгия, ну и свиты его, если, конечно, она будет. В целом, новость о приезде племянника была положительной. Хоть Элли, когда увидела фельдъегеря, испугалась и сильно побледнела, из-за этого и не смогла прочесть самостоятельно телеграмму. Но это было нормально, такие эмоциональные вспышки обычны у беременных, тем более она мужественно справилась со своей слабостью и продолжила завтракать, правда, без особого желания.

После обязательного кофе в кабинете, собрался в генерал-губернаторское присутствие. У меня сегодня встреча с купцами-миллионщиками-старообрядцами, а после них буду общаться с еврейским старшиной. Этих толстосумов организовал для меня Юрковский Евгений Корнилович. Точнее не он, а кто-то из его подчинённых, но меня этот момент пока не занимал, так как глава полицейского департамента меня вполне устраивал. Основным моим интересом сейчас стали деньги, а точнее их отсутствие. Оказалось, что моего содержания как родного брата Императора, выделяемого Империей, катастрофически мне не хватает. И генерал-губернаторство, что на меня повесили, тоже особого дохода мне не приносит. Оказалось, что мы бедны!

Тех денег, что получаю, мне едва хватает на те прожекты, которые уже затеял. А впереди ещё такие "авгиевы конюшни", при взгляде на кои оторопь берёт. Так что будем трясти купцов и прочих местных богатеев. И жидов надо брать в оборот, чтоб, если конечно всё сладится, сами мне деньги несли. А ещё голод на юге Империи грядёт! В общем, дел и задач очень много, а на их выполнение средств с паучий хер!

Из Кремля до присутствия решил прогуляться пешком. Солнышко светило, было достаточно тепло, и мне совсем не хотелось трястись по булыжной мостовой в местном «тарантасе», а хотелось мне в лес или на море. Так что, взяв с собой двух казачков охраны, двинулся в сторону Тверской.

Кремль покинул через Никольские ворота. Сегодня меня посетило хорошее настроение, и я взял с собой денег разными монетами – решил пошалить, ну и конечно, познакомиться с москвичами поближе.

Из ворот вышли просто. Так как на мне было партикулярное платье, то меня, кажется, и не узнали. Мои сопровождающие тоже внимания не привлекали, обычная ситуация – штатскому в помощь выделены помощники.

Подошли к спуску у Иверской часовни, там была очередь из разномастного люда, человек в двадцать: тут были крестьяне в лаптях и с котомками, купчишки и разные мастеровые, стояли в очереди дамы в шляпах, мальчишка-разносчик. На мне был сюртук первого чина, но без знаков различия, поэтому его можно было принять и за гражданский мундир. Мимо проезжали экипажи, стоял грохот колес, а из арки Воскресенских ворот он возвращался наружу многократно умноженным эхом.

Когда я подошёл в конец очереди, люд отхлынул от меня и с опаской покосился. Меня конечно же не узнали! Но важность чина почувствовали и попытались расползтись в стороны, на что я нахмурил брови и слегка мотнул головой, мол, стойте, где стоите, меня здесь нет. В итоге получилась какая-то комедия; слух о «чиновнике» дополз до часовни и внутрь её нырнул. Поп, что служил молебен, выглянул из-за створок дверей, но тоже не увидел во мне человека достойного сугубой суеты, продолжил голосить песнопения.

Наконец подошла и моя очередь. Зашёл в часовню, там было тоже людно, и пришлось потерпеть еще чуть-чуть. Пара черноризцев допевали молебен, видно было, что делают они это не впервой, и особо старались не надрываться.

Я всё ждал, когда же почувствую хоть маленькое магическое эхо, но нет. Вся часовня была пропитана эмоциями, но не было и крупицы маны. Не могу сказать, что был разочарован, ведь, в отличие от обывателей, я чувствовал пустоту магического фона буквально кожей.

Но чуда хотелось, да...

Приложился по обычаю к иконе, мои сопровождающие – тоже. Священник общался в уголке с каким-то мастеровым и, увидев, что я отошёл от образа, взялся нас помазать елеем. Видно, он всё же разглядел, кого помазывает, так как глаза его распахнулись, и с губ его сорвалось невнятное мычание.

- Молчание – золото, батюшка, – с этими словами сунул ему в руку пятирублёвую монету. Тот закрыл рот, поджал губы, а так как он был уж сильно бородат, то получилось, будто рот его прямо провалился в бороду. А мне с трудом пришлось сдерживать улыбку - больно вид у попа был нелеп.

Выйдя из часовни, непроизвольно вздохнул. Казачки вместе со мной перекрестились, и мы двинулись через площадь к часовне Александра Невского.

Мои охранники мне не мешали, двигались на шаг позади меня, а самое главное, что молчали, и это было очень приятное обстоятельство.

Я заглянул на Охотные ряды, прошёлся вдоль прилавков и лавок. Зашёл в Обжорный ряд, но долго там находиться не стал, больно дух там стоял премерзкий. И, выйдя на Тверскую, стал не спеша дефилировать в сторону генерал-губернаторского дворца. По пути заходил в магазинчики и пекарни. В общем, гулял.

Так прогулочным шагом и добрался до присутствия.

_________________________________________________________________________

Свет электрических ламп был необычен для моего глаза. Не то, чтоб резал глаза или был слишком ярок, нет, просто непривычен – видно, волновое излучение другое. Не знаю, есть ли в этом мире исследования на эту тему, надо дать указания, чтоб проверили.

Повернул голову к Шувалову, и когда тот наклонился ко мне, тихо произнёс:

- Надо узнать, есть ли научные работы на тему, как влияет свет от электрических ламп на зрение обывателей. И узнай, сколько стоило электрифицировать это здания, ну и тонкости разные тоже уточни.

На встречу со старообрядцами я явился раньше, чем планировал. И, чтобы не терять время, решил заняться бумагами, скопившимися за моё отсутствие. А поскольку секретариат работал плохо, разной писанины накопилось много.

Собрал всех «чернильных душ» и стал устраивать им учения, как надо и как не надо, что должно задерживаться на столе у секретаря, а какие бумаги следует нести ко мне немедленно. “Построил” их вдоль и поперёк; не могу сказать, что это поможет общему процессу бумагооборота, но душу отвёл – это да.

После выволочки секретариату взял Шувалова, бумаги, которые хотел прочитать вдумчиво, ну и пару проектов — для развлечения.

Так и сидел. Огромный зал красных тонов, большие хрустальные люстры, оборудованные электрическими лампочками, колонны, пилястры, лепнина, и в центре стол для совещаний на двадцать персон. Стулья с красивыми, но абсолютно неудобными спинками, поэтому, как сел я на него, поёрзал и приказал привезти из своего кабинета нормальное седалище.

Так и работал, пока лакей не известил меня, что все купчины в сборе, и по взмаху моей руки разрешил их звать ко мне на правёж.

Поднявшись из-за стола, пошёл пожимать руки богатеям. Список из имен, фамилий и кто как выглядит, был мне предоставлен ранее. Все купцы были не столько торговцами, сколько фабрикантами. Ну и, конечно, все были раскольниками-старообрядцами, и все они принадлежали к Рогожской общине.

Первым, кому подал руку для приветствия, был Морозов Викула Елисеевич, имевший несколько фабрик по производству различных тканей. Круглый и явно добродушный старик, с мягкими руками и добрыми глазами, которые меня вовсе не ввели в заблуждение, так как все его чувства были спокойны, с налётом обречённости, но глубоко внутри него сидела чёрная ненависть, направленная, по какой-то причине, на меня.

Следующим, кому я пожал руку, был Рябушинский Павел Михайлович, фабрикант и банкир. Рослый и могучий старик, с седой гривой волос и цепкими ясными глазами. Ему уже было семьдесят лет, но его рука была как деревянная лопата, такая же твёрдая и сухая. Он был деловит и спокоен, с нотками злого любопытства в чувствах.

Третьим был Солдатенков Козьма Терентьевич. Был он низок, упитан и с живым добродушным лицом, эмоции его были подобны предрассветному озеру. И он соответствовал почти идеальному примеру того человека, на которого не лёг бы магический ошейник.

Это были самые сильные и богатые раскольники, их суммарный капитал составлял больше двенадцати миллионов рублей.

Моё поведение было явно неправильным, положение брата императора на порядок выше в иерархии, чем старообрядцев. Грубо говоря, мне достаточно пожелать, и все их финансы станут моими.

Но мне нужны были эти люди сами. Ведь что такое раскольник в Российской Империи? Это человек, что де-юре не может иметь свою собственность! А?! Каково! Эти люди создали миллионные капиталы в той стране, где они формально не могут ничем владеть! Вот поэтому я приветствовал их стоя и жал им руки.

Сев обратно на своё место и указав им, где сесть, махнул Шувалову, чтобы организовал чаю.

- Я пригласил Вас, господа, для того чтобы предложить одно дело. Это нужно для России, для Москвы, для вас и для меня, - произнеся эти слова, отхлебнул чая, - Мы с вами сейчас находимся на стыке веков, и следующие сто лет будут ещё более технологичными, чем предыдущие. И кто будет управлять нововведениями, тот и будет играть ведущую партию в мировом ансамбле. Мне кажется, что вы понимаете, что наше отставание в промышленном плане катастрофическое. Я специально узнавал, сколько российских станков стоит на ваших производствах. Ноль. Ни одного...

Я замолчал, купцы тоже молчали. Для них мои слова были пусты, ведь предложение не было озвучено.

- Вы всё это и так знаете. А также понимаете, по какой причине это происходит... – и, сделав секундную паузу, продолжил: – Раскол, вот основная первопричина того безумства, что творится в нашем отечестве. Мы погрязли в пьянстве и разврате, собственный народ толкаем в латинянство и безбожие. Церковь Божия превратилась в чиновничий аппарат, с бюрократами в рясах.

Мои слова были подобны тому, будто волк кается овцам, что недавно драл их и жрал.

И у моих собеседников было тоже очень смешанное эмоциональное состояние: с одной стороны, мои слова полностью совпадали с их мнением, а с другой стороны, слышать их от меня было неприятно.

Ведь это именно Романовы были теми, кто совершил действия, приведшие к расколу.

— Только не подумайте, что я насмехаюсь над вами или, наоборот, пытаюсь выпросить прощение. Что было, то было, и быльём поросло — нам нужно стремиться вперёд и возделывать ту землю, что поручил нам Господь наш, — на этих словах я перекрестился, и старообрядцы тоже, только они сделали это двумя перстами.

Повисла тишина. Я взял чашку и отпил из неё.

— Вернусь к своим первым словам. Дело, ради которого я вас сюда собрал. Москве нужен свой банк. Город задыхается без денег, при этом капитала на руках у обывателей так много, что они буквально купюрами устилают полы в различных ресторациях. Нужны кредиты на ремонт и обновление коммуникаций города. Требуется нормальный инструмент расчёта и подсчёта доходов, страхования. И вас пригласил, чтобы вы стали пайщиками этого банка. У вас будет половина долей, остальные будут мои, вы зайдёте в это дело деньгами, я же – городским имуществом и своим покровительством. Мне нужно, чтобы был создан прецедент успешной работы государства и старообрядцев.

Купцы морщили лбы и переглядывались. Ни один из них не притронулся к угощению, хотя всё было по канону, без пирожных и восточных сладостей – только сдобные баранки, мёд и орехи. Ну и чай, конечно же, чёрный с какими-то травами.

Молчание затягивалось. За прошедшее время эти раскольники не проронили ни слова, только при входе в зал проговорили несколько положенных слов. И меня это начало раздражать.

Нет, конечно, я понимал резоны такого их поведения: мне слишком мало лет, да и у власти нахожусь без году неделя. Но уважение-то надо иметь!

Видно, самый старый из этой компании понял, что они зарываются, решил сгладить их дерзость.

– Сергей Александрович, ты уж не серчай на нас, мы старые и пожившие жизнь люди. Не прими за дерзость мои слова, но в священном писании сказано, что всяк человек ложь, а от Романовых мы добра не видели. Были нам иногда послабления, да и то внешние, - проговорил Солдатёнков Козьма Терентьевич, - А ты здесь произнёс очень сильные слова, за это тебе честь наша. Но это только слова, а денежки ты хочешь всамделишные. Да, дело, что предлагаешь, стоящее, но, заключая с тобой ряд, мы должны просто поверить тебе! А ведь мы и верой разные, да и веса разного.

Пока этот пройдоха речь свою толкал, я рассматривал эмоции остальных своих молчаливых собеседников.

Морозов был подобен изваянию: за всё то время, что сидел в моём присутствии, только один раз голову чуть повёл в мою сторону. Кремень старик. Да и в эмоциях он был спокоен, даже когда я признал вину Романовых, ничего не поменялось в нём.

Только пожар ненависти стал ещё более чёрным, этот тёмный огонь будто вытягивал все краски жизни из этого раскольника.

«Хм, а вот и враг. Натуральный такой, всамделишный. Ну что ж, будет на ком проводить опыты», - думал я, разглядывая Викулу Елисеевича. Тот даже и не поморщился от моего интереса к нему. Так и сидел застывшим идолом.

А рядом с ним сидел Рябушинский. И его эмоции мне нравились. Он был весел. Нет, он не насмехался и не радовался, его смешила вся эта ситуация. Я в его глазах был подобен уличному мальчишке, что побил стёкла конкуренту, да ещё и остроумно обругал незадачливого владельца. Смешно, куражно, и прибыток есть.

Павел Михайлович тоже не был мне другом, но и врагом смертельным его было не назвать. Просто конкурент, и это давало возможность на сотрудничество.

И, решив прервать речь Козьмы Терентьевича, хлопнул ладонью по столу.

- Ладно, купцы! - сказал я, - За то, что обиду мне нанесли своим недоверием, положу на вас виру, сослужите мне службу малую. А за то, что своего держитесь, хвалю. А сейчас довольно разговоры разговаривать. У всех нас дел много, а угощенье моё вам не по нутру.

И, обращаясь к адъютанту, произнёс:

- Павел Павлович, проводите наших дорогих гостей, – а сам демонстративно пододвинул к себе бумаги и стал их рассматривать.

_________________________________________________________________________

- Скажите мне, зачем русским жидовины в Москве?

Передо мной стоял Соломон Алексеевич Минор, главный раввин Москвы. Был он крепок телом, хоть и притворно сутулился, лицо его украшал большой нос, и венчали его нестриженые седые волосы с кустистой бородой.

После того как я выгнал купцов-раскольников, выслушал пространный спич от Шувалова: дескать, «они свиньи и плюют в руку, что их кормит, а вы, Сергей Александрович, зря перед ними распинаетесь», - на этой мысли я его прервал и послал за обедом.

По окончании легкой трапезы велел пригласить этого Минора.

И вот он передо мной, с грустными глазами и весь такой несчастный.

— Так зачем христианам, нужны те, кто полностью противопоставляет себя им? Ответьте мне, Соломон Алексеевич!

Глава двадцать первая.

4 июня 1891 года

Москва. Ямская застава. Брестский вокзал.

Встреча с племянником была шумной и взбалмошной, ибо Великие князья были пьяны вдрабадан.

Из вагона поезда их буквально вынимали.

Да, ко мне явились погостить сразу двое Высочеств: одно императорское, Георгий Александрович, а второе просто высочество – Георгий Михайлович. Ну и, собственно, их адъютанты, что и выносили этих высокородных выпивох из вагона.

При том, они ещё сопротивлялись и ругались, смешивая в своей речи французские, немецкие, русские и грузинские ругательства.

Я был зол.

Даже не так – я был в ярости! Ради выказывания уважения брату и императорской семье, чтобы встретить сына Императора, бросил дела, организовал встречу, всю Тверскую перекрыл!

А в итоге шум, стыд и позор!

Подойдя к двум Георгиям, погрузил их в сон, Александровича велел грузить в мой экипаж, а Михайловича с остальной свитой — в оставшиеся.

«Как хорошо, что отговорил Элли встречать этих на вокзале. Inconfortable!» — думал я, трясясь в экипаже.

У Тверской площади велел остановить кортеж. Подбежавшему Герману Германовичу дал распоряжение поселить всех гостей в гостинице «Дрезден», с которой ранее была оговорена такая возможность.

А мы двинулись в Кремль.

Из записей дневника Георгия Александровича, второго сына Александра Александровича Романова, Императора и Самодержца Всероссийского.

4 июня 1891 год

... Я очнулся от тряски, передо мной открывался вид на Воскресенские ворота, а рядом со мной сидел дядя Серж.

— Приведите себя в порядок, Георгий, — голос его был сух и строг, — Мы сейчас остановимся и зайдем поклониться в Иверскую часовню.

Дядя был всегда поборник церкви, за что его тихонько меж родни называли Херувимчиком.

Самое главное, что я себя чувствовал отлично, слегка сонно, и чувствовалась небольшая усталость, но меня не лихорадило, не мучило похмелье, и главное – мою грудь не разрывал кашель!

Конечно, сразу это всё я не осознал, но когда мы вышли из часовни, и я, забывшись, втянул воздух полной грудью и не закашлялся...

А дядя говорит:

— Что, хорош воздух московский? Целебен! — и пошёл в коляску садиться как ни в чём не бывало. Мы уселись, только теперь я сел в ландо на противоположной стороне от Сергея Александровича.

Нас встретили в Кремле молебном и колокольным звоном. Было благостно и благочинно.

Тетушка Элли была изумительно женственна и прекрасна, дяде, конечно, очень повезло.

Трапеза прошла семейно, у меня было постоянно чувство эйфории на душе.

И не было проклятого кашля.

Оказалось, что Гоги и моих адъютантов оставили в гостинице, а покои, что мне определили, были скромны и унылы. Мне очень хотелось помчаться к своим homme à soi, но не хотелось обижать дядю своим liberté. А ещё не было папирос, совсем!

Я позвал лакея, и оказалось, что ни Сергей, ни его окружение совсем не курят табак.

Cela m'étonne!

И когда всё же решился выйти, случилось это...

Я метался по своим покоям, как по клетке мечется тигр, не было не только папирос, но даже нюхательного табаку, и послать за ними было некого. Тогда решился выйти из комнат и спросить табаку у охраны, что стояла на карауле при входе во дворец. И, находясь в задумчивом состоянии, открыл дверь и быстро вышел в коридор.

И столкнулся с ней…

Она несла какие-то письма и в полумраке коридора не смогла увернуться. Мы столкнулись, и бумаги разлетелись веером, а сама она начала падать, но я подхватил её за талию и прижал к себе...

Это было наваждение и очарование. Я тонул в её глазах и не мог оторваться, не мог выпустить из своих рук тонкий стан, не мог надышаться её ароматом, и единственное, что сейчас желал, это никогда её не отпускать.

Не знаю, сколько я так стоял и держал на руках свою мечту, но, в конце концов, её голос достучался до моего разума.

– ...Ваше Императорское Высочество, Вы меня компрометируете… – тихой весенней капелью прозвучал её голос.

Мне казалось, что якорную цепь проще разорвать, чем мне разомкнуть свои объятья и выпустить из них Её.

Но она просит, и я подчиняюсь:

– Прошу прощения за мое поведение, Мария Петровна.

Да, это была наша первая встреча наедине. Мы были представлены друг другу, но тогда наш возраст был мал, и все, как, собственно, и всегда, прыгали вокруг Ники.

Впрочем, надо заметить, что юная княжна Трубецкая обычно не участвовала в этих хороводах.

А когда помогал ей собирать бумаги, которые из-за меня были рассыпаны, мы соприкоснулись пальцами, и словно огонь вспыхнул у меня перед глазами.

Мы распрощались в смущении, и я зашёл обратно в покои, забыв о папиросах и табаке.

Я забыл обо всем, в моих мыслях была только Она.

5 июня 1891 года

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

Завтрак я принимал в кабинете. Почти всю ночь записывал и систематизировал информацию, что помнил из своего мира. Конечно, одной ночи не хватило бы мне, чтобы всё записать, даже, думаю, и месяца не хватит. Но, если ничего серьёзного не произойдёт, то должен справиться достаточно быстро.

Кофе и булочки в кабинет мне принесла Элли, пожурив меня за постоянную работу.

Чуть позже появился Джорджи, вид он имел возбуждённый и слегка суетливый. Стесняясь, вошёл в кабинет и стал молча топтаться у двери. Поймав его взгляд, приподнял вопросительно бровь.

- Дядя, помоги! - с этими словами Георгий уселся в кресло напротив стола, - Я влюбился! Не хочу спать, хотя за всю ночь не сомкнул глаз! Нет аппетита, жажду только Её! Я даже курить не хочу, хотя до встречи с Ней меня мучило это желание!

- Влюбился? А когда ты успел? И в кого? - мне стало ужасно любопытно, где этот «моряк» успел познакомиться с дамой, а главное, влюбиться в неё, - И тебе не кажется, Георгий, что, пока ты болен чахоткой, тебе не стоит заниматься матримониальными планами?

Мой племянник молча смотрел на меня своими очами, цвета северного моря, губы его были сжаты в тонкую линию, и в какой-то момент он всё же не выдержал прямого взгляда и чуть потупил глаза:

– Мне показалось, что я исцелился. Кашель не мучит с тех пор, как мы с Гоги... хм... – Георгий окончательно смутился, и уши его заалели.

– Давай так поступим. О твоих чувствах и состоянии здоровья мы умолчим перед обществом, и оставим эти вести пока под вуалью, – у меня созрел план, как одним выстрелом поразить двух зайцев, – Завтра приглашу врача, и мы проведём обследование, а сейчас всё же сходи, отдохни, а вечером тебя ждёт дворянское собрание, – решив закругляться с наставленьями, я поднялся из-за стола.

- Пойдём, покажешь покои, что тебе отвели. Как видишь, дворец маленький, перестроенный нашим дедом из митрополичьих палат. Поэтому он и несёт в себе отпечаток монастырских келий. Всё жду, когда меня Элли заставит отсюда съехать, – произносил я с улыбкой, пока вёл племянника до комнат, что ему выделили.

Там наложил на него магический сон и провёл диагностику его состояния.

«Ну, что же, племянничек, болезнь мы тебе чуть купировали, кашель пока уберём, да и лёгкие почистим», - так размышляя, проводил медицинские вмешательства, – «Конечно, надо что-то делать с его курением. Да и, в общем, тут все или нюхают, или курят табак. И влюблённость эта ещё, но вариантов немного, так что, думаю, и это мы на пользу общему делу определим».

Вернувшись в свой кабинет, написал записку Гиляровскому и отправил её с курьером.

У Гиляя есть друг врач, и, по совместительству, достаточно известный писатель. Мне захотелось как-нибудь осветить ситуацию выздоровления Джорджи. Но просто давать интервью показалось неправильным. Для этого случая требовалось что-то неординарное.

Сегодня ночью я собирался встретиться с Окунём, тем представителем «ночного общества», с которым общался на Хитровке. Для этой встречи моему архимандриту пришлось крепко перетряхнуть свои связи и возможности.

А так как магии нормальной нет, то по совету специалиста заказал себе пару Смит-Вессонов укороченных, для скрытого ношения. Ведь встреча всё-таки будет с бандитом, и что тому взбредёт в голову, лишь Творец ведает. Единственное, что меня смущало в этой паре стреляющих игрушек, так это то, что для орудия убийства они были слишком вычурны. Давая задание Герману, я упустил момент того, что он может понять меня превратно. А посылать его, чтоб поменял, времени уже не было. Да и понравились мне эти малышки.

Футляр с ними лежал передо мной. Я почистил и смазал барабаны и спусковые системы револьверов, пощёлкал в своё удовольствие. Не могу сказать, что люблю механизмы, но эти малыши меня порадовали своим хищным поведением, они были самовзводными и очень приятно лежали в руке. Стоило бы их обстрелять, но где и когда? Да, если честно, жалко было тратить время на развлечения, даже такие мужские.

Зарядил, и, убрав в стол эти стреляющие игрушки, продолжил заниматься проработкой устава будущего Банка. Мне требовался инструмент полностью подвластный мне, и каких-либо неожиданностей хотелось бы избежать.

Параллельно обдумывал, что мне делать с евреями. Как иудеев органично вписать в Российское общество?

__________________________________________________________________

— Так зачем православным христианам, из которых и состоит титульная нация Империи, нужны те, кто полностью противопоставляет себя - им, а? Ответьте мне, Соломон Алексеевич!

Соломон Алексеевич слегка прищурился, но не утратил своего спокойного и грустного вида. Эмоции его заискрились тонкой смесью обиды и сдержанной ярости, но голос по-прежнему оставался ровным и взвешенным.

— Слухи, — протянул он, делая многозначительную паузу, — Слухи, Сергей Александрович, штука скользкая. Каждый из них — как снежный ком: когда он только формируется, может показаться маленьким и безобидным, но к чему он приведёт — уже другой вопрос. Не мне Вам объяснять. Вы человек военный, значит, знаете, что слово иногда смертоноснее пули. И вот вопрос: кому выгодны эти слухи?

Я смотрел на него молча, создавая вид человека, которому совершенно всё равно на патетические речевые приёмы. Он сам задал риторический вопрос, и я ему даже не собирался отвечать. Ждал, что он продолжит, как добропорядочный оратор, доказывать свою невиновность и пригодность в лидеры.

— Что я пытаюсь сказать вам, Ваше Императорское Высочество… — продолжил Соломон Алексеевич, чуть смягчив тон и приложив руку к сердцу, — Наш народ всегда был удобным «козлом отпущения». Во времена нелёгкой годины, когда что-то идёт не так, всегда легко указать на нас. «Это они!» — кричат. От хлебных бунтов до обвинений в ростовщичестве. Но разве хоть раз кто-то задумался, почему мы выбираем такие ремесла? Почему нас толкают в эти узкие щели, оставляя все лестницы мира для других? Мы выживаем. Вы слышите меня, Сергей Александрович? Мы. Просто. Выживаем.

Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Конечно, я видел и его страх, и злость, и гнев, и тихую надежу на то, что всё обойдётся, что возникала из-за моего emploi.

— А теперь слухи, да? — он усмехнулся, переходя на более резкий тон, — Лихва? Кровавые заговоры? Но это точно, кто угодно, только не мы! Вы ведь прекрасно знаете, что слухами легче всего управляет тот, кто хочет разобщить. Разделяй и властвуй. Как говорил ваш любимый Макиавелли, верно? Или это был кто-то из римлян? У вас обычно цитируют наизусть, а вы уж сами адаптируете.

— Довольно! — глухо оборвал его я. Меня резала его дерзость, и терпеть её не собирался, – Ваши речи красивы, Соломон Алексеевич. Но я не привык просеивать пыль через сито из благих намерений. Мы говорим не про философию, а про факты. Ну, допустим, слухи ложны. Хорошо! Но вот скажите-ка мне, как тогда объяснить те отчёты, что попадают ко мне на стол? Это документы! Личные письма, и отчёты, заверенные печатями. Никаких «слухов» там и близко нет! Люди теряют сбережения, идут к вам, в ваши лавки, а в итоге их семьи оказываются на пороге нищеты. Разве это ли не факт вашей «честности»?!

Соломон Алексеевич прикусил губу и сдвинул брови. Секунда напряжения висела в воздухе так остро, что скрип кожи перчаток Шувалова, сжавший кулаки с такой силой, что кажется, вот-вот они порвутся, прозвучал как скрежет засова в закрываемой камере.

— Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович, — сказал он негромко, почти шёпотом, но в его словах слышна была уверенность умудренного годами человека, — Вы правда хотите разговаривать на уровне эмоций? Это не подозрения, это распутанная нить. Да, ваш стол видит многое, но всегда ли вы уверены, что за столом не выстраиваются цепочки из ваших собственных противников? Лавочник обманул вдову? Портной обсчитал ученика гимназии? Это недостойно и мерзко, и я первый осужу таких людей. Но прошу вас, не судите сорок тысяч душ по грехам десяти негодяев. Мы не безупречны, как и любые другие люди. Или в вашем народе, среди христиан, все безупречны? Никто никогда не спотыкался?!

Я смотрел на этого раввина и волей-неволей проникался к нему симпатией. Мне импонировал его подход к своим обязанностям и самоотверженному желанию защитить свою гонимую нацию.

Тишина висела в воздухе, и я всё ждал, когда же жид начнёт нервничать, но он всё так же стоял, спокойно ждал моего решения. Только мой адъютант с каждым мигом наполнялся нетерпением.

- Мой брат, Император, решил покончить с доминированием иудеев в некоторых областях жизни нашей страны. И мне он дал право в Москве решать самому, как поступать с вашей общиной, - задумчиво проговорил я, - Но у меня забот и так хватает. Поэтому слушайте, что вам надо выполнить. Вы составите мне несколько докладов с решением данного вопроса. Пусть будет три проекта. Поручу вашим противникам, русофилам тоже три проекта, а позже соберу комиссию, на которой решу, какой из представленных документов будет всех полезней для Москвы и для Империи. Сроку вам – две недели! – сказал и ласково улыбнулся этому раввину, чуть надавив на него ментально, чтобы он явственно понял: мне всё равно, как они будут умирать, лишь бы это пошло на пользу моей державе.

На том и закончился вчерашний приём.

__________________________________________________________________

Ночь сегодня была «воровская». Небо заволокло низкими тучами, и вот-вот собирался упасть дождь на дорожную брусчатку, дабы смыть пыль, грязь и нечистоты с ладоней - площадей Москвы.

В этой темноте мне было очень комфортно и приятно. Моё тело после ритуала стало двигаться точнее и быстрее, сильнее. И даже в этой непроглядной темноте подворотен и крыш домов, я чувствовал тени и мог раствориться внутри них.

Мне давно не было так легко и свободно, и эта предгрозовая темнота дарила некое чувство эйфории. Я, позволив себе немного подурачиться, запрыгнул на крышу каретного сарая, в котором должен был встретиться с Окунем.

Вид отсюда открывался не ахти, но меня устраивал и он.

Пробежавшись по коньку крыши, вскочил на печную трубу. Встал на самый краешек и, балансируя на одной ноге, окончательно от восторга потерял связь с реальностью.

– …Чему ты радуешься, Студент? – задавал мне один и тот же вопрос капитан, вот уже как год подряд который мы с ним общались, пока я служил в его отряде.

– Я радуюсь жизни, командир! – всё так же отвечал я ему.

Из задумчивости меня вырвал тонкий укол чувства опасности. На крышу кто-то взбирался. И, на мой взгляд, делал это шумно и неуклюже. В общем, явно лез человек, и скорее всего босяк из Хитровских.

Я соскользнул со своего постамента в тень и стал ждать своего гостя. А тот шлёпал босыми ступнями по черепице, тяжело и грубо, как самый обычный человечек. Он совсем не понимал, куда надо ставить ногу, и как её требуется отрывать от поверхности, на которую до этого опирался. Ему было чуждо понятие баланса, и, он конечно же, не чувствовал плотность воздуха.

Но это было не самое главное.

Главным был запах! Как можно так противно вонять?! Как можно столько не мыться?!

Но в его движениях меня кое-что зацепило, и это было что-то очень знакомое. Точно!

К трубе, в тени которой я ждал хитроваца, крался подросток женского пола.

И именно это её и спасло. Ну, ещё, конечно, моя бережливость. Мне очень нужны были нормальные «кадры», а их, как известно, во всех мирах надо подбирать самому.

Глава двадцать вторая.

Наденька очень не любила зеркала. А точнее то, что они отражали, когда она к ним подходила.

Купеческая доченька Надюша не была ни уродиной, ни особой красавицей.

В детстве у неё были красивые выразительные глаза, аккуратный носик с маленькой горбинкой и чуть припухлые алые губки; правильный овал лица обрамляли прекрасные тёмно-русые локоны.

Но сначала исчезли локоны – их пришлось состричь из-за болезни. Потом умерла мама.

Несколько месяцев назад она была весёлой красавицей, женой состоятельного купца и любящей мамой, на которую многие засматривались. А теперь она, бледная тень той, чей образ просили написать знаменитые художники...

После же, когда она осталась с безутешным отцом, который души не чаял в своей Надежде, и не хотел искать замену своей любимой, фигура доченьки совсем стала походить на папину, а он был очень широкоплечим и с узкими бёдрами мужчиной. И Наденька стала слишком похожа на мальчишку. Так похожа, что купец стал обучать её разным ухваткам, которым учил его старшина, потомственный казак, когда он воевал как вольноопределяющийся, на туретчине.

И вот, угловатая фигурка, широкие плечи, почти полное отсутствие женских прелестей… От мальчика Надюшу отличало только то, что у тех висит что-то между ног, а у неё ничего такого нет.

И это удручало ещё сильнее. Ведь всё, что её окружало, говорило ей: «Этот мир мужской, всё самое интересное для них, и только они могут владеть этой вселенной». Хотя в своей массе они были менее умны, чем знакомые ей женщины. А иногда и явно глупы.

Её любимая мамочка, так рано умершая, много рассказывала, как надо общаться с мужчинами, чтобы достичь желаемого. А единственная причина, почему именно так надо делать, был аргумент силы.

Просто они сильнее. Всё.

И если у тебя есть «висюлька» между ногами, то перед тобой открыты почти все двери. Ты можешь стать кем угодно.

У Нади была широкая папина фигура, и её мамочка, когда пыталась ободрить кровиночку, приводила в пример Российских императриц, которые вовсе не были миниатюрными.

А после занятий с отцом она удивительно становилась похожа на мальчишку, что только-только сбежал с уроков.

Но именно такое телосложение и поведение её спасло.

После пожара на складах, из-за которого и погиб её отец, всё имущество досталось местным богатеям, у которых вдруг нашлись долговые записки Надиного папы. Её же, как сироту, отправили к родственникам в Москву, к троюродному брату мамы. «Можешь просто называть меня дядюшка», – так он представился Наденьке.

То, что она пережила в доме своего родственничка, Надя никому и никогда не расскажет. Самое страшное, противное и унизительное, что только могло произойти с ней, осталось там, среди обоев старого московского маленького особняка. Она потом сожгла эту память – в том же огне, что сжёг «дядюшку», его жену и их сына – мелкого мерзавца, что глумился и издевался над ней не меньше, чем его отвратительный отец.

Дом этот был, оказывается, известным местом: в нем обучали маленьких «племянниц» для других «дядюшек». А приходили туда и полицейские, и клирики, и разные, но достаточно известные представители московского общества...

Но Надежда была слишком похожа на своего отца не только внешне, но и твёрдым упрямым характером.

Взяв старую одежду сыночка «дядюшки», выбралась на осенние московские улицы, попутно расплескав канистру керосина по всему первому этажу.

И ушла, освещая себе путь огнём горящего прошлого.

Но один момент она упустила, да и не могла знать, ведь она была из хорошей и обеспеченной семьи.

А на Хитровке знают все, если девка на улице хочет жить, значит, путь у неё только один – проституция. И не важно, сколько тебе лет. На всякий возраст найдутся охочие людишки, и, если малышка, так «это» ещё и дороже.

Но ей повезло – мальчишка, что ей встретился на Сухаревке и привёл на Хитровку, был деревенский и «босячую» жизнь не любил, да и воспитан был с уважением к женщинам. Претило ему такое гнилое и собственническое отношение к людям. И когда понял, что передним девчонка, решил не сдавать её.

Она тогда назвалась Назаром, ну или Назарием, а если по-простому, то Назей.

Но местный «воробей» (старший среди беспризорников) назвал её Рыбой.

Она только через год узнала, что это не было позорным прозвищем. А до этого пришлось биться с мальцами и каждый раз сдерживать слёзы боли и обиды, что пытались вытечь через её красивые глазки.

Она попала к «форточным» мастерам. Женская гибкость и ловкость помогала справиться с самыми сложными наводками и давала возможность пробраться даже через очень маленькие окошечки. А друг Тихон прикрывал её, когда она начинала «кровить» по-женски.

И вот её попросили присмотреть за «шухером». И кто попросил?! Сам Окунь! А все знают, что он из «Иванов». И с ним даже Великий князь речи вёл, не побрезговал.

Вот каретный сарай, что должен быть её «фишкой», а точнее крыша его. Она тенью скользнула по выступам и выщерблинам стены. Даже собаки не проснулись и не услышали её. Да и ночь была хорошей — безлунной.

Встав на черепицу крыши, она почувствовала некоторое волнение, ей не было страшно — нет! Но чувство опасности говорило, что сейчас надо приготовиться…

Она не поняла, откуда взялась эта рука, что взяла её за горло и подняла в воздух. В темноте возникли красные огоньки глаз, и тихий, чуть шипящий голос произнёс:

— Так, так, та-а-ак… Смотрите, какая кошечка бродит по нашей крыше… — голос огнём впивался в сознание Нади, — Кошечка, наверное, сейчас хочет вздохнуть? Ведь воздух так нужен бедненькой малышке?

Надя пыталась разжать пальцы, что сжимали стальной хваткой её горло, царапала чужую руку, пыталась ногтями выдрать себе хоть капельку жизни. Размахивала ногами, стараясь пнуть и причинить хоть какую-нибудь боль этому существу. А огни страшных красных глаз смотрели на неё насмешливо и иронично.

В острые моменты жизни Наденька умела быстро соображать, и, поняв, что сопротивляться этой силе бессмысленно, а ещё, что, кажется, убивать её сию секунду не собираются, спокойно опустила руки, смотря в эти ужасные буркалы.

— Вижу, что ты разумная девочка. Теперь, когда ты осознала своё положение, я позволю тебе вздохнуть. Но только разочек… — Надя чувствовала в голосе этого существа весёлую злую усмешку. Голос его был настолько тих, что ей казалось, будто он возникает у неё прямо в голове.

Она не поняла, в какой момент обрела опору, почувствовала только живительный воздух, ворвавшийся в лёгкие. Но тут же этот напор прекратился, перекрытый стальной хваткой на её шее.

— Тише, тише, Кошечка! Ты же ведь не против, конечно, если я тебя так буду называть?

Она была не против чего угодно, лишь бы дали воздуха. А он просачивался в её тело слишком маленькими порциями, чтобы можно было задуматься о сопротивлении этому злу. Ведь только у настоящего зла могут быть такие глаза…

— Ты же с Окунем пришла, верно? Кивни, если так. Вот! Умничка! А сколько он людей с собой привёл? А-а-а... Тебе же неудобно отвечать? Ну и ладно! Можешь помолчать... хе-хе-хе... — его шелестящий смех обволок всю вселенную девочки. Ей сейчас хотелось только одного — воздуха…

В какой-то момент она поняла, что сидит, прислонившись к печной трубе, и дышится ей совершенно спокойно.

И нету стальной хватки на шее, только что-то мешает потрогать горло. Она взглянула на руки и поняла, что в руках держит небольшой лист бумаги.

После, уже вернувшись к себе в чуланчик, под огнём масленной лампады, она смогла прочесть записку, что оставил ей этот страшный незнакомец из тени.

Слова на листе гласили: «Хочешь стать лучше и сильнее, приходи послезавтра в это время, к этой же трубе, а если нет... То все твои приятели узнают, почему ты раз в месяц течёшь кровью».

__________________________________________________________

Спустившись с крыши, начал скольжение меж теней и сквозь них. Упиваясь силой и свободой, что наконец-то вернулась ко мне, и именно сейчас я мог делать все, что было угодно моей душе, истерзанной долгими годами жизни.

Как давно мне не было так хорошо!

Это было очень странно и захватывающе, меня будто качало на волнах тьмы и теней. Во мне звучала симфония единения. Я чувствовал, как свет далёких звёзд пульсирует в такт моего магическому источнику.

И плотный слой облаков не являлся помехой этой ночной серенаде.

____________________________________________________

А всё началось с понимания того, что начинаю поступать, как человек, думать, как человек, и планировать, как человек; эта реальность буквально выдавливала из меня память о моём прошлом мире.

Но привычка всё анализировать вовремя дала (ну, почти вовремя) понять, что я ещё пока не совсем “очеловечился” и надо срочно сесть за записи своих трудов. Да, в общем, стоило записывать всё, что помню о своём мире.

Нашёл нужного формата журнал, в виде книги с чистыми листами, вставил маленький накопитель, положил руны «отвлечения» и «невнимания». Они делали мой будущий гримуар для остальных просто невидимым, а если бы его и нашли, то он был бы для них абсолютно неинтересен. И начал с черновика плана, а после вносил записи в рукопись.

Записывал на двух языках: русском и итэллите. На первом записывал даты, события и генеалогию. А на втором записывал все, что касалось магии, науки и ритуалов.

Пока одна часть моего сознания скрупулёзно воссоздавала на бумаге мою жизнь и мои знания, другая часть обдумывала возможности их применения в этом мире. Ведь магия, по сути, универсальна и может применяться в любом месте и моменте жизни разумных.

Очень многое, что, казалось бы, проблематичным со стороны местных, элементарно решалось магическим путём. Единственное, что меня смущало, это аномальное количество янтаря в этом мире. В мире, где почти полный магический вакуум, мэллорнов не могло быть по определению! Но вот же их кровь – янтарь, лежит под ногами у местных, и это вызывает череду очень серьёзных вопросов.

Ещё меня смущает и наталкивает на размышления аномальная сила рун магического алфавита, а точнее то, что он здесь, в этом мире, вообще работает.

Да, законы Творца распространяются на весь космос, и основополагающие константы везде одинаковы. Но!

Чем дальше мы от ядра Вселенной, тем меньше возможности у планеты, населённой разумными существами, аккумулировать магическую энергию.

Пока записывал, вспомнил хороший, а главное почти не затратный ритуал – «Единение с тенью», он давал возможность бесшумно передвигаться ночью, давал усиление тела и небольшую защиту от физических повреждений, а ещё этот ритуал увеличивал скорость и ловкость. Конечно, время его действия было небольшое, около шести часов.

Но была одна большая ложка дёгтя в этой Тóрговой бочке мёда.

Этот ритуал был только для чистокровных эльфов. И именно поэтому я его никогда не использовал.

Но после того «креста-амулета» моя энергетическая структура стала полностью сходна с чистокровными!

В общем, я рискнул.

А после носился, как Тóргом пнутый, по крышам Москвы.

Сила, скрытность и ещё беспричинная радость пополам с весельем.

Чуть не забыл о цели, ради чего экспериментировал на себе. Хорошо, что всё-таки так мало фоновой энергии, и магия ритуала быстро выдыхалась. И стоя на крыше каретного сарая, я был уже в норме. Ну, почти в норме.

С бандитами Окуня всё получилось и просто, и сложно одновременно.

Пистолеты использовать не стал, всё-таки моё оружие – это магия, хотя и резерв мизерный, да и с накопителями дела обстоят плохо. Но того, что есть, хватило на шестерых хумансов с запасом.

Зайдя по теням к каждому из представителей «ночных хозяев» города, прикосновениями погрузил их в глубокий сон, а самого Окуня просто чуть придушил, чтоб впечатление беспомощности предо мной печаталось в его сознании.

«М-да, надо быть поосторожней с «тьмой», этот ритуал, «единение с тенью», явно с какой-то нехорошей подоплёкой. А шуточки у Ллос всегда с тройным или даже с четверным дном, и последствия этих шуток могут проявиться непонятно где. Ведь проверял же его по-всякому! Но видно, что-то пропустил…

А ведь давно уже мелькает на задворках разума мыслишка, что в этом мире не хватает присутствия Великой Паучихи. И хороший зиккурат только украсит местный пейзаж», - так размышляя, стаскивал бесчувственные тела татей в центр пентаграммы, что до этого быстро начертил на полу.

– А тебя, моя рыбка, оставим в живых, ты нам пригодишься, – тихо проговорил я, проходя мимо связанного Окуня, ласково похлопал того по щеке. Бандит был в сознании, и от него исходили отчётливые волны страха.

Конечно, я понимал, когда собирался на эту встречу, что тать может устроить провокацию, но пытаться взять в заложники Великого Князя?! Это уже за гранью обычной глупости…

Нет, будь на моём месте обычный хуманс, всё бы у них получилось, но ночью пытаться схватить эльфа, стоящего в полушаге от “сумеречной” стороны...

Так, насмехаясь над человеческой тупостью, расчертил на земляном полу ритуальный круг. Разложив тела неудачливых разбойников по меридианам, положил в центр накопитель из янтаря, активировал руны. Но в последний миг, перед началом ритуала, что-то меня буквально дёрнуло под руку, и в руне поглощения появилась чёрточка, что расширяла смысл действия руны. Она не только поглощает всю доступную энергию этого плана бытия, что находится в границах пентаграммы, но и стала засасывать силу из соседнего плана.

Я глупо стоял и хлопал глазами. Такой поворот событий был мною абсолютно не спрогнозирован, и это меня не только вводило в ступор, но и пугало. Буквально до дрожи.

Сам ритуал прошёл штатно, тела разбойников превратились в прах, лишь одежда и обувь от них осталась. Вот только поднеся к глазам янтарную бусинку, что служила накопителем в этом ритуале, я увидел там не пять светящихся пылинок, а шесть. И шестая была явно ярче остальных. И накопитель был почти полон.

«Ах, ты, Паучиха! Тóрг тебя дери! Поставила мне всё же ментальную закладку?! Но как, и где?! Я же проверялся регулярно!»

И в полной тишине послышался женский смех, очень красивый, буквально... божественный

Глава двадцать третья.

Капля холодного пота пробежал у меня меж лопаток.

Страх перед этой тёмной богиней был у меня с детства, страх сильный и безусловный…

Ллос, пусть имя её сгинет во мраке пещер, была ужасом моего мира. И этот ужас был гораздо более осязаем, чем местный Ад. Ведь если здесь никто не видел явных доказательств его существования, то Чертогами Паучихи “награждались” самые злейшие враги тёмных-эльфов, этих отступников – тех, кто отказался от солнца, чтобы быть во тьме, быть рядом со своей страшной богиней.

А то, что оставалось от жертв тёмной богини, было милосерднее убить сразу. И если после всех тех пыток оставалась хоть искра разума, то смерть они принимали с радостью и ликованием.

Было одно только затруднение у Паучихи — это магическая активность днём. Мой мир буквально расцветал жизнью под нашим дневным светилом, ведь магия преобразовывалась фактически, в прану, что было неприятно богине «не жизни».

По крайней мере, так было лет пятьсот назад, а сейчас всё стало намного хуже…

Именно попавшие ко мне в руки манускрипты «тёмных» дали мне возможность сделать первые и самые важные шаги в некромантии…

Я встряхнул головой, отгоняя наваждения; у меня ещё остались незаконченные дела.

И первым был Окунь. Бандит сидел у дальней стены сарая, тихо пытался перетереть об камень, что торчал из стены, верёвки, связывающие руки за спиной.

Не обращая внимания на его возню, я быстро, но аккуратно начертил октагон и заключил в него руны рабского ошейника, а затем внимательно всё перепроверил. И ещё разок, на всякий случай.

«Хватит параноить!» — отдёрнул я себя с раздражением…

А потом ещё разок перепроверил.

Когда я подошёл к Окуню, тот уже справился с верёвками и с притворным ужасом смотрел на меня, а сам приготовил в руке острый тонкий нож. И, когда я наклонился, он нанёс удар сильный и быстрый, ну, для человека, конечно. Удар был правильный, в почку, чтобы от боли парализовало, но было время задать вопросы.

Это выражение лица Окуня запомню надолго: столько в нём было детской обиды и изумления, когда я выхватил у него из рук орудие убийства прямо за лезвие. И, как ни в чём не бывало, перерезал верёвку кляпа и путы, связывающие его ноги.

Поднял несостоявшегося убийцу и повёл к рунному конструкту, начерченному на полу, параллельно показывая, куда наступать не надо.

Он остался в рунном круге, не дёргался и не произносил лишнего.

Видно, понял, что сейчас последует предложение, и у него будет выбор. Мою физическую силу он на себе почувствовал, магическую силу видел, так что стоял и не шевелился.

— Окунь, Окунь, рыбка ты дурная… Вот и зачем ты устроил весь этот перформанс? Люди погибли по твоей вине, между прочим, — и, не делая больших пауз между вопросами, продолжил, — А кто же тебя надоумил меня в заложники взять? А? Молчишь, значит. Ну и ладно, сейчас это не важно… У тебя, Окунь, выбор есть, он простой и незамысловатый. Ты сейчас же даёшь клятву верности мне или пойдёшь на подпитку накопителя.

Прошло несколько секунд, и тишину разорвал каркающий хриплый голос бандита.

— Клятву… я дам тебе клятву…

— И это правильный выбор, мой будущий верный слуга! — с этими словами я активировал рунный круг.

______________________________

— Времени мало, Окунь. Кстати, какое имя тебе было дано при крещении? — обратился я к своему новому слуге.

Тот сидел на каких-то ящиках и смотрел в пустоту; руническая вязь ошейника тихо осваивалась в ауре своего носителя. Через небольшой промежуток времени Окунь собрался и произнёс:

— Фаминцын, Сергей Сергеевич, из дворян…

«Отлично, коллекция пополняется, и тут полное совпадение имени и отчества», — думал я, разглядывая своё новое приобретение. И тут меня посетила интересная мысль.

— А Фаминцын Александр Сергеевич случаем не родственник?

Несколько замешкавшись, Окунь ответил:

— Родной брат, старший…

Это признание было чем-то очень важным для бандита. На его обычно абсолютно безэмоциональном лице промелькнуло выражение боли и какой-то скорби.

А так как аура Сергея была перекручена поводком и ещё не успокоилась, мне было непонятно его эмоциональное состояние, поэтому я решил его не расспрашивать.

— Значит так, Окунь, послезавтра возьми людей, любых, которых не жалко, и приведи с собой. Получится усыпить их — хорошо. Нет — не страшно. Думаю, человек шесть хватит… — чуть подумав, добавил, — И организуй слежку за Морозовым Викулой Елисеевичем. Мне нужно знать, где он бывает, что любит, его пристрастия. В общем, всё, что возможно выяснить за это время. Понял? Запомнил? — Я испытующе глянул на слугу.

Тот кивнул и тихо, с еле уловимыми нотками интереса, произнёс:

— Это глава Морозовых, верно?

— Да. Если всё понял, то иди. Мне есть еще, чем заняться.

Выпроводив Окуня, начертил на полу диагностирующий рунный круг. Надо было разобраться, чью сущность засосало в янтарный накопитель.

Тихо и мерно засветились в магическом зрении руны, и я стал аккуратно раскручивать информационную паутину данных, что стала плестись из составных частей рунного алфавита, складывающихся в знаки, отвечающие за те или иные признаки разумных существ.

«Опять творится какая-то непонятная муть… Ллос, паучиха мохноногая! Вечно из тьмы тумана напускает… сети плетёт… тварь подземная…» — так ругаясь, я, тем не менее, не переставал анализировать показания данных, поступающих от магического конструкта. «То ли наводка от соседних душ, что вместе с этим в накопитель попали, то ли я что-то неправильно делаю. Но данные, тем не менее, абсурдные! Как может душа хуманса, самца, восьмидесяти семи лет от роду, быть младше нынешнего состояния временного потока на тридцать семь циклов?! Это явная ошибка. Что за путешественник во времени? И как это вообще возможно?! Это пространство линейно, а время-то нет! В пространстве перемещаться можно, а во времени как, если процессы с Вселенной неотвратимы, и раз запущенные остановятся только после распада всего Космоса?! Глупость несусветная, но перепроверю позже ещё раз… Да и давно я не занимался нормальной научной работой. Как же меня достали эти тараканьи бега, Тóрг дери их всех, с этой политикой и управленчеством… Дайте заняться любимым делом! … Вот впущу в этот гадюшник Ллос, а сам через «пробойник» рвану в другой мир … Нет, с Паучихой перебор, даже злейшим врагам не желаю...»

Я развеял конструкт, стёр символы, отвечающие за стабилизацию диагностирующего рунного круга, и взял в руки накопитель. А в янтарной бусинке уже плавало не шесть звёздочек, а пять. Видимо, этот пришелец сожрал одну душу.

«Ну и ладно. Пожелаю ему приятного аппетита. В этом, собственно, как и в других мирах Универсума, сильные жрут слабых, и это всегда было и всегда будет, ἀμήν.

На сегодня можно заканчивать. Этот накопитель буду использовать сам, слугам его отдавать чревато непрогнозируемыми последствиями. Тем более сегодня я опять перенапрягся, да так, что каналы вибрируют от усталости, будто на первом курсе Академии отработку на тренировочном полигоне получил… Да… Хорошее было время, безмятежное». — С такими мыслями я уничтожал следы своего присутствия в этом сооружении, похожем на кирпичный ящик.

Ночь ещё не уступила свои права рассвету, но облачный покров над городом уже освещался первыми бликами дневного светила. Было тихо и как-то умиротворённо. Мне захотелось расслабиться, погулять, хотя бы просто пешком дойти до Никольских ворот. Но плодить лишние слухи не хотелось, и я, крадучись, направился к входу в туннель.

5 июня 1891 года.

Москва. Кремль. Никольский дворец.

После ранней обедни, сидя в своём кабинете и попивая отвар из каких-то трав, я разглядывал своего камердинера. Тот стоял и потел как-то даже болезненно что ли. От него несло страхом с нотками отчаяния и обиды.

— Гаврила Гаврилыч, что с тобой? Ты прихворал? — участливо спросил я у этого любителя писать кляузы в имперскую канцелярию. И, видимо, это были не те слова, что хотел бы услышать от меня мой слуга, так как он вздрогнул и, кажется, даже потеть стал сильнее, хотя казалось куда уж больше.

— Никак нет! Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович! Здоров и бодр… — прохрипел он начало ответа, но, почувствовав неуместность такого ответа, стал снижать голос и в итоге дал «петуха», что окончательно вывело его из душевного равновесия, и его чуть одутловатое лицо с лихими усищами стало наливаться багряным светом.

«Если он сейчас умрёт, и я его подниму, как высшего зомби, это быстро обнаружат или нет?» — с интересом некроманта разглядывал этого лакея, чья карьера могла сделать головокружительный виток… Ведь мёртвые не предадут и не ослушаются, да и денег им платить не надо, а самое главное, он не будет никому больше подчиняться, окромя меня. И не будет докладывать о моих действиях ни Императору, ни его канцелярии…

«Пожалуй, такой эксперимент отложим на потом, хотя мысль дельная, и её надо записать».

Встав с кресла, я подошёл к своему камердинеру и положил обе руки на плечи Гаврилы, одетого в форменный сюртук с галунами.

— Братец, не волнуйся, я не собираюсь ругать тебя и не буду тебя винить, — произнёс я вкрадчивым голосом.

Поймав его взгляд, который был как у затравленного зайца, пустил живительную волну магии, одновременно вручную снижая уровень стрессовых гормонов, добавляя спокойствия и радости в его эмоциональное состояние.

Увидев, что мой слуга начал приходить в нормальное душевное и телесное расположение, я отошёл от него и встал у окна, открывающего вид на внутренний двор монастыря и Чудову церковь.

А в окне было утро и раннее лето. Раннее и очень сухое лето.

И этот нюанс был очень плох для аграрной страны, какой и являлась наша держава. И слова о том, что это плохо, никак не передавали того, что будет твориться в стране, а точнее в южных областях империи.

А будет голод. И уже вовсю поступают известия об этом.

Земства бьют в «набат». Губернаторы волнуются. Дворянство, что посознательнее, тоже интересуется о планах и замыслах канцелярии Императора, кои должны помочь предотвратить последствия неурожая.

Из-за спины послышалось лёгкое покашливание.

Видимо, достаточно долго я стоял у окна в своих размышлениях, и Гаврила решил напомнить о себе.

«Всё же пока не буду накладывать на него ошейник, проявлю к нему уважение, пусть это будет как дань памяти моему предшественнику», — решил я для себя. Обратившись к камердинеру, произнёс:

— Скажи мне, Гаврила Гаврилович, — сказал я, не поворачиваясь к нему лицом, — Георгий Александрович проснулся?

— Не могу… знать, Сергей Александрович, — поспешно и чуть сбиваясь, проговорил он, — Его Императорское Высочество вчера вернулись поздно и были серьёзны и сосредоточены. До самого рассвета горел у них свет в покоях, а под утро они позвали дежурного лакея и стали расспрашивать о жизни в Николаевском дворце, но быстро ему прискучило общение, и он попросил подать кофе и выпечку.

Я развернулся к нему и, подойдя к столу, отхлебнул уже чуть остывшего отвара. «Ну вот, уже гораздо приличнее напиток, надо познакомиться с составителем сего чая», — подумал я. И, сев в кресло у чайного столика, жестом указал Гавриле присесть рядом.

Тот спокойно и как-то привычно для себя, даже с некоторой радостью примостился, молча стал ждать, когда же его начальник решит продолжить.

«А ведь он волнуется за меня», — с некоторым удивлением понял я.

Мой предшественник был дружен со своим комнатным слугой. До панибратства дело, конечно, не доходило, но некая семейная интимность была. А связано это было прежде всего с болезнью Сергея Александровича; он из-за неё иногда даже был не в силах встать с туалетного кресла, так его донимали боли в спине. Ему, брату Императора, приходилось звать Гаврилу, чтобы тот помог в этой ситуации. А Гаврила помогал, делал это ласково, тактично и сочувственно.

А сейчас, когда его господин неизвестным образом излечился, камердинер стал заброшен и будто бы отдалён от близкого человека, с которым, надо признать, много пережил. Одно путешествие на Святую Землю чего стоило.

И конечно, он отчитывался перед императорской канцелярией о том, что говорил и делал его начальник, но всегда старался не слишком усердствовать.

Однако после того происшествия в поезде из Санкт-Петербурга в Москву Сергея Александровича будто подменили.

А сегодня утром, когда ему подали им так любимый кофе, он посмотрел так, что всё естество Гаврилы покрылось изморозью страха.

«Убери эту дрянь и больше не приноси её в мой кабинет», — сказал он. А после секунды задумчивости приказал подать травяной чай — любой.

И это стало последней каплей. Гаврила понял, что это абсолютно другой человек (человек ли?). Его господин не переносил травяные чаи. Его в детстве ими только и поили. Поили много, ведь рос он хлипким и болезненным, в отличие от своих братьев. После смерти матери, Марии Александровны, он приказал, чтобы никаких травяных чаёв больше не было рядом с ним.

И когда сегодня Сергей Александрович попросил то, чего раньше на дух не переносил, Гаврила всё понял и испугался не на шутку. А потом, когда Господин (а про себя именно так думал камердинер про Сергея Александровича), обнял его за плечи, такое облегчение коснулось старого слуги, что будто сам Господь откликнулся на его молитвы.

Пожилой камердинер понял: его хозяин попросту повзрослел.

— Гаврила Гаврилович, мне хочется тебя как-то утешить. А то раньше, пока меня мучила моя слабость, ты был всегда подле меня, да и помогал в немощи моей, бескорыстно неся своё служение, — сказал я.

И когда буквально на секунду взял паузу, тут же слуга открыл было рот, чтобы возразить, но был остановлен моим жестом.

— Не спеши. Тогда я одаривал тебя безделушками, и ты принимал. А сейчас хочу сделать по-другому, и одарить тебя как полагается.

_______________________________________________________________________________________________________

Дорогие мои читатели! Мне очень требуется обратная связь, напишите какой-нибудь отзыв, хоть смайлик – даже такой мизер очень важен.

А если жамкните по «сердечку», то это будет просто праздник!

Pov 7

-Убили! Убили!! — голосила здоровая мещанского вида бабища.

Кричала на одной ноте, монотонно, и чувствовалось, что дело для неё привычное и любимое. Рядом сидели какие-то сморщенные старички, одетые в явно старые, но достаточно чистые лохмотья. А в углу этой же приёмной, на какой-то дерюге, лежал мужик с перевязанной кровавой тряпкой головой. Был он в ямщицком тулупе, на ногах огромные сапожищи, и было непонятно, живой ли он или уже отошёл.

А тётка продолжала голосить, и её совсем не смущало, что никто ни обращает на неё внимания и не прибегает на её крики.

В частной приёмной у городского врача и не такое бывает.

Когда в приёмной появился доктор, было неясно, он возник как тень – тихо и скромно. Всё же голос этой крикливой бабищи рассеивал внимание и начал ввинчиваться в голову, словно зубная боль.

У доктора был в руках стакан с водой, из которого он спокойно набрал в рот жидкость, и, подойдя к голосящей бабище, выплюнул мелкой дисперсией ей в лицо.

Эффект был моментальный, женщина замолчала на полуслове, и в полном изумлении глядя на виновника внезапной сырости на лице.

— Милочка, что вы так кричите? — спокойно проговорил доктор, — Вы мешаете мне принимать больных. С вашим Захаром всё хорошо. Отлежится денёк, попьёт микстуру и побежит дальше сеять разумное, доброе, вечное... ну или чем он у вас занимался?

— Захарка-то? Так золотарём, значицца, у Никитских трудился...

— Вот и хорошо, — перебил её доктор, - Будет дальше улучшать эээ… быт граждан.

И, допив воду из стакана, который продолжал держать в руке, пошёл к себе в кабинет.

Зайдя, прикрыл за собою дверь и, поставив посудину, сполоснул руки в рукомойнике, что находился с правой стороны у самой двери.

— Ещё раз прошу прощения, истерия у каждого человека проявляется по-разному.

— Ничего-ничего, Антон Павлович, всё понимаю, ваш труд сопровождается постоянными затруднениями... — вещал франтоватый молодой мужчина с лихо закрученными усами. Он был с оголённым торсом, и было видно, что гимнастические упражнения ему не чужды.

— Прошу прощения, Семён Петрович, но сейчас мне требуется продолжить приём, одевайтесь, а я пока выпишу вам рецепт, — мягко перебил его доктор, проходя к своему рабочему столу, что был уставлен различными письменными и медицинскими принадлежностями.

- И, будьте любезны, если вас не затруднит, будете проходить через приёмную, скажите, чтоб заходил следующий пациент. А то видите, я сегодня без помощников, – Антон Павлович виновато развел руками.

— Конечно-конечно, обязательно объявлю! Но я очень прошу вас выступить у нас сегодня на вечере! Будет Немирович! Должен быть Козловский! Вы поведаете нам о своих планах!.. — он продолжал говорить, и всё в восхитительных тонах, но, наткнувшись на строгий взгляд Антона Павловича, достаточно скоро оделся, откланялся, и покинул врачебный кабинет.

Дверь закрылась, и на мучительно короткий момент в кабинете возникла Тишина, доктор, что сидел на стуле с высокой спинкой, пытался хоть за это короткое время насытится Ею…

Не было и дня в жизни Антона, когда бы он ни мечтал бы о тишине. Казалось бы, что такое? Иди в поле, в монастырь, ну или куда-нибудь на пустынный берег моря. Но он не мог.

Он привык жить в большой шумной семье.

Семья была единственным место для него, где он был самим собой.

Да, если положить руку на сердце, и не хотел бросать свою семью. Взбалмошную, шумную, иногда излишне религиозную, но всё же любимую семью.

Он слишком рано взял на себя ответственность за неё.

С начала ему казалось, что он облагодетельствовал их тем, что стал главным источником благосостояния. Но прошло время и к нему пришло понимание, груз семьи слишком сильно давит на его молодые плечи, и захотелось до зубного скрежета столкнуть его с себя. Есть же старшие! Пусть они несут эту тяжесть!

А они и не сопротивлялись, им самим было ужасно стыдно от того положения, в какое они попали.

Отец его, Павел Егорович, купец второй гильдии, очень религиозный и глубоко верующий человек, старался все добрые и нужные качества, прививать своим сыновьям через полное и строгое послушание родителям и вообще старшим. С начало, конечно, увещеваниями, а когда это не помогало, то брал в руки розги.

И брал он их часто, ведь пять сыновей, без строгости, могли по кусочку разнести и лавку, что принадлежала отцу, и дом, в котором они жили.

Антоша был третьим, он был любимчиком мамочки, и, пожалуй, среди всех шестерых детей, самым большим выдумщиком на проказы. За что и был не раз порот розгами.

Братьям, конечно, тоже доставалось, но не так.

И за эту свою боль, Антошка, больше всех получал любви и от мамы, и от сестрёнки, которая тоже выделяла его среди братьев.

И вот он стал кормильцем.

Он не хотел этой ноши…

И в этой экспедиции, на Сахалин, к арестантам, он ждал, что получит тишину, вдоволь напьётся ею, будет радоваться и наслаждаться молчанием и дорогой.

Но нет.

Его постоянно мучили мысли о них, эта ответственность: за маму, сестру, старого отца, братьев. Ему и не хотелось думать, а мысли за них тихонько скреблись в его сердце и не давали прийти тишине…

За дверью послышались шум и возня, раздался знакомый бас.

– …Посторонись, православные! Меня ждут!.. Да подожди ты, со своей мозолью-то!

Дверь в кабинет распахнулась, под возмущённые крики из приёмной буквально вкатился, почти квадратный, в распахнутой пиджачной паре, сам Гиляровский.

«Вот чёрт лохматый, как нашёл?! Ведь никому не сказал, что сегодня кабинет на приём открою», – чуть с досадой, но тем не менее радостно подумал доктор, вставая в приветствии из-за стола.

- Антон Павлович! Дорогой! – воскликнул этот шумный и очень энергичный человек.

- Владимир Алексеевич, здравствуй-здравствуй!

Они по-доброму обнялись, и, похлопывая дружески по плечам и спинам, стали радостно с улыбкой вглядываться в друг друга. Будто проверяя, как на товарище отразилась долгая разлука.

Через некоторое время, выразив вербально и невербально всю радость встречи, доктор отстранился от товарища, и, выглянув в приёмную, цепким взглядом стал оценивая людей в приёмной, взвешивая и ставя краткий диагноз их состоянию, проговорил:

- На сегодня приём закончен. Если кому невтерпёж, то в пол-квартала вниз ведёт приём доктор Офсиников, Пётр Никодимыч, – и, не слушая возражений, закрыл дверь и запер её на засов.

- Пойдём, Володя, в дом, – проговорил он, и умывая руки, стал разглядывать Гиляя, – А ты всё такой же шумный и радостный, а?

- Конечно, такой же… - проговорил Владимир Алексеевич, который уже схватил бесцеремонно какие-то бумаги со стола и начал их читать.

- Ну ты посмотри на него, расхозяйничался тут! – шутливо ругаясь, Антон Палыч выхватил исписанные листы из рук журналиста, и стал подталкивать того к двери, что вела в жилую часть дома.

Там они покушали и пообщались. Антон Павлович рассказал о путешествии на Сахалин, а Гиляровский слушал, и иногда задавал наводящие вопросы. В его глазах, в глазах профессионала, путешествие было находкой и замечательным открытием сезона! Что тут же и озвучил, сразу же построив планы, как, что и где надо напечатать.

На что получил прямой отказ, и была обещана большая обида, если где-нибудь, возникнет хоть маленькая строчка о том. Доктор сам собирался писать об этом событии.

И ещё некоторое время они шутливо переругивались и, попивая наливочку, обсуждая московские новости и сплетни, подошли к тому, чего ради Гиляй и ворвался без зазрения совести к доктору прямо на приём.

- Я принёс тебе записку от Его Императорского Высочества, Сергея Александровича, – проговорил смущённый журналист, и протянул сложенный пополам небольшой лист бумаги Антону Павловичу.

Тот же, молча и изумлённо глядя на Гиляровского, принял записку. И не открывая её, взглядом передал своему другу, все те эмоции и мысли, что возникли у него от этой новости.

И буквально через несколько секунд, прекратив сверлить своим молчаливым упрёком этого невольного почтальона, открыл послание.

«Уважаемый Антон Павлович, прошу вас посетить нас в пятницу, пятого июня, в Николаевском дворце. Дабы вы могли исполнить свои врачебные обязанности, и обследовали бы нашего племянника Георгия Александровича. Прошу соблюсти в тайне нашу просьбу.

С наилучшими пожеланиями, Сергей Александрович Романов.»

- Володя, ты не ошибся? Это точно мне? Ты меня не разыгрываешь?

- Точно-точно. Так и сказал, Чехову, литератору, лично в руки.

Глава двадцать четвёртая.

5 июня 1891 года.

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

Чехова я принял после того, как тот обследовал Георгия.

Решил чуть изменить атмосферу встречи, перевести её в более неформальный вид, поэтому велел привести Антона Павловича в курительную комнату, что соседствовала с моим кабинетом.

Я продолжал работать над гримуаром, и, когда ко мне в кабинет зашёл лакей начав мне тихим голосом что-то докладывать, сразу его не понял, так как ещё был мыслями погружён в работу.

- Антон Павлович в курительной комнате, Ваше Императорское Высочество, - до моего сознания наконец-то добрались слова слуги.

«Ага, так... Опять оторвали от работы...» - я подумал с раздражением.

А тем временем лакей подавал мне мундир и готов был принять домашний халат, который я так полюбил и сделал для себя повседневным нарядом, но сейчас хотелось чуть эпатировать своего гостя, так что переоблачаться не стал.

Вообще, несмотря на достаточно жаркую весну и сухое тёплое начало лета, во дворце было всегда чуть прохладно. Меня эта атмосфера приводила в лёгкую сентиментальность, очень уж напоминала мою башню, что у была в прошлом мире и служила мне и как лаборатория, и как дом, и как дворец. Там хватало места для всего... Здесь же приходится постоянно бегать и скрывать свои занятия! Будто не у себя во дворце нахожусь!

Так, ворча и злясь на всех вокруг, отмахнулся от смены гардероба, в мягких туфлях и стёганном длинном халате ворвался в курительную.

По своей задумке комната не использовалась, так как я жёсткий противник этой глупейшей привычки, но само помещение решил оставить.

Оно было небольшим, в отделке стен и мебели преобладали спокойные зелёные тона. Три мягких кресла, небольшой стол, пара диванов вдоль стен и неизменные ковры на полу. В свободных нишах стояли стеллажи с книгами, и когда я вошёл, возле одного стеллажа стоял Чехов, что увлечённо перелистывал какой-то «талмуд».

Он с явным трудом оторвался от книги и, повернувшись ко мне, с удивлением уставился на мой домашний вид. Опомнившись, вытянулся, а затем коротко поклонился.

- Без чинов, Антон Павлович, без чинов. Видите, я совсем не готов слушать и видеть формализмы, - проговорил я и, подойдя к одному из кресел, сел и махнул рукой, приглашая доктора присаживаться напротив меня в соседнее кресло.

Чехов чуть скованно присел и, посмотрев на меня, попытался принять более непринуждённую позу, что у него не вышло, тогда он смущённо положил руки на колени.

Был он одет в пиджак, брюки и лаковые туфли. Сорочка, что аккуратно выглядывала из-под пиджака, сияла белизной. На шее повязан тёмно-синий, почти чёрный платок, что отлично гармонировал с его темно-зеленым тоном пиджака и брюк.

И видимо, что в создании его образа поучаствовала чья-то красивая женственная ручка.

Я же на его фоне выглядел абсолютной противоположностью: домашний пёстрый халат, домашние же туфли, слегка растрёпанные волосы и чуть всклокоченная борода.

- Пожалуйста, Антон Павлович, расскажите, как дела у Георгия?

Мой гость чуть помолчал, потом характерным движением поправил очки и, видимо собрался, всё-таки вид брата Императора в столь домашнем виде, несколько выбил из колеи.

- Я так понимаю, что о болезни Его Императорского Высочества, Георгия Александровича, Вам известно? – и, увидев мой утвердительный кивок, Чехов продолжил: - Сейчас явных признаков чахотки я не увидел. Скорее всего, началась ремиссия. На мой взгляд, болезнь перешла в латентную стадию, хотя совсем недавно был острый период, когда присутствовало и кровохаркание...

- Вы же, насколько мне известно, тоже болеете чахоткой? - чуть резковато перебил я его, - Мне докладывали, что, несмотря на своё заболевание, вы совершили путешествие на Сахалин и там помогали каторжанам в их нелёгкой участи?

В эмпатическом плане Чехов был удивительной личностью. Я впервые видел человека, полного эмоций и чувств, мелькающих, как разноцветные языки буйного костра, но ядро этого костра будто прохладное синие озеро; спокойное и сосредоточенное.

Ему было неприятно, что его перебили, но это явно не главное, и не основное чувство, что сейчас довлело над ним. Он с интересом и волнением ждал когда-же ему расскажут, зачем же на самом деле его позвали? Но самое большое, что меня поразило, — он совсем не испытывал страха, вот совсем!

Меня это настолько заинтриговало, что я решил раскачать этого докторишку в эмоциональном плане. И, не слушая ответ, разлил коньяк по бокалам, один из которых протянул доктору.

— Выпейте со мной, Антон Павлович, я же вижу, ваше волнение. Я вам говорю, как почти ваш коллега, вам сейчас это нужно, — и, видя, что врач колеблется, решил его додавить универсальным приёмом, — Неужели обидеть меня хотите?!

И доктор со вздохом смирился с моим капризом.

Мы выпили. Под внимательным взглядом Великого Князя, Чехов был вынужден выпить всё, что было налито в его бокал. После этого чуть закашлялся. Было видно, что подобные дозы алкоголя были ему непривычны и не сказать, чтобы приятны.

Закусили лимоном и горьким шоколадом, доктор порозовел и чуть расслабился, немного распустил шейный платок и принял более раскованную позу.

Я налил ещё в бокалы и, подняв свой, предложил тост.

— Хочу с Вами выпить за Истину, какой бы она ни была. Пусть она, как звезда путеводная, ведёт нас к цели, нами намеченной!

И врач, что только вернулся из поездки по огромной стране, который три месяца жил среди каторжан и лечил их, переживший путешествие по морям и океанам, он был солидарен со мной. Однако слышать подобные тосты от Великого Князя ему было, мягко выражаясь, странно.

Отказаться от моего предложения Чехов не мог, и мы опять выпили. Единственное, что я уже не гнал, и, сделав небольшой глоток, отставил бокал. Антон Павлович с явным облегчением повторил этот жест.

— Давайте, я развею ваше недоумение и отвечу на незаданный вами вопрос. А именно для какой цели вас пригласили, и почему мы с вами общаемся в столь экстравагантной атмосфере, - я окончательно развалился в кресле, давая понять собеседнику, что полностью расслаблен и нынешнее общение не несёт для него каких-то проблем и последствий, хе-хе.

Повисла продолжительная пауза, во время которой, держа в руках бокал с коньяком, покачивал его и наблюдал, как масляный напиток перекатывается по прозрачным стенкам.

Мне было интересно, насколько у Антона Павловича хватит выдержки ждать моего ответа. Но доктор сидел спокойно и расслабленно, сквозь очки наблюдая за моими движениями.

«Какой интересный экземпляр! Всё же, этот мир меня иногда поражает!» — думал я, согревая в ладони ароматный напиток.

Прошло несколько минут. Поняв, что с прелюдиями можно закончить, отправив напиток в рот. Показал глазами Чехову, что ему тоже надо допить, и проследив за тем чтобы доктор выпил всё, что оставалось у него в бокале, встал и приглашающим жестом показал гостю следовать за мной.

- Прошу прощения, но это помещение настраивает на нерабочий лад. А, как известно, l'environnement nous aide, – проговорил я, обратившись к своему гостю, и, пока шли до кабинета, велел дежурному лакею, принести травяного чаю.

— Если возможно, то я бы не отказался от крепкого кофе, — проговорил доктор, было видно: коньяк произвел сильное действие, и у него чуть заплетался язык.

На что я отрицательно качнул лакею головой, не хотел даже запаха чувствовать этих зёрен.

— О, не беспокойтесь! Мой чай вас вполне удовлетворит, – успокоил я Чехова.

Зайдя в кабинет, направился к креслам, что стояли в углу у чайного столика

Придвинув кресло, сел сам и предложил доктору.

Принесли чай и несколько розеток с различным вареньем и мёдом. Лакей разлил напиток по чашечкам. Сегодня заварили липовый цвет, и над столом поплыл медовый аромат травяного отвара.

Взяв чашку и сделав глоток, проговорил:

— Мне понравилось, как вы отнеслись к людям на Сахалине, и то, что вы совмещаете в себе и врачебный цинизм, и литературную чувственность, — решил начать свою речь с похвал, — Но неужели вы так и собираетесь пытаться усидеть на двух стульях?

Чехов несколько удивился моим претензиям. Ведь, по сути, мы не имеем с ним никаких точек соприкосновения.

— Не совсем понимаю, Сергей Александрович, к чему Вы ведёте? — осторожно произнёс доктор.

— Вы же врач, дорогой Антон Павлович! Вы знаете среднюю продолжительность жизни больных чахоткой? Да, да, знаете! Вы умрёте через пятнадцать, семнадцать лет, — проговорил я, — А так, как нашей державе нужны личности с подобными талантами и устремлениями, я хочу, чтоб годы, что отведены вам Творцом, послужили людям не как литератор, которого вполне могут читать потомки. И не как лекарь, что будет спасать от мозолей и головных болей. Хоть это и очень нужно, но, согласитесь, всё же достаточно мелко, — моя речь была высокомерной и покровительственной, но, несмотря на это, всё же уместной, – Вы способны на большее, и я готов помочь в том.

А Чехов был смущён и раздражён, наконец-то у меня получилось взбаламутить его внутреннее спокойствие.

Разговор о собственной смерти никого не оставляет равнодушным.

Через пару секунд он всё же мне ответил, и вовсе не так, как его подталкивало уязвлённое самолюбие.

— Сергей Александрович, я уверен, что проживу именно столько, сколько мне отведёт Господь. И нисколько не очаровываюсь своим творчеством или врачебным талантом, у меня достаточно знакомых, что во многом лучше делают и то, и другое. Поэтому я до сих пор в недоумении, почему Вы, Ваше Императорское Высочество, обратили внимание на меня? —всё же доктор не смог сдержать своё раздрожение и проявил характер.

Вообще, Чехов считал, что разбирается в людях. Он с малолетства знал, какой внутри из себя человек, какие его основополагающие качества души. Это было странно, но он ни разу в жизни не ошибся в этих определениях.

Множество раз происходило с ним, когда глаза и уши говорят, что человек хороший, а внутри, было впечатление, будто-то у него всё сгнило: только мерзость и труха наполняет его.

Или похоть с жадностью, или злоба и страх, или лёд равнодушия с холодом высокомерия.

И сколько раз Антоша не верил своему чувству, столько же раз ошибался.

А в Великом Князе была темнота.

Темнота цвета ночного грозового неба без блеска звёзд или света луны, только предгрозовая чернота с ожиданием, что вот-вот ударит молния. И не было в этой черноте проблеска чувств или эмоций. Только было ясно – она живая, и она наблюдала за ним.

Будто профессор медицины в анатомическом театре, который видел много, живёт долго, и всё ему привычно, и обыденно. Но всё же он любит свою профессию и иногда радуется, когда ему попадает на прозекторский стол что-то интересное.

И Чехов чувствовал, что «профессор» заинтересовался им...

Антон не испугался, нет. В какой-то степени ему самому было интересно узнать, что будет дальше. Тем более он не увидел какой-либо серьёзной реакции на свою дерзость.

За ним наблюдали.

_______________________________________________________________

«Чего-то я слишком давлю на него», — подумалось мне, — «Вон как напрягся».

— Ладно, оставим мои предположения и выводы. Конечно же, мы проживём столько, сколько нам выделил Творец. Но всё же, посмотрите план и докладную записку на эту тему, – сказав это, я встал, и, взяв со своего рабочего стола документы, приготовленные на этот случай, передал их Антону Павловичу.

— А пока смотрите, я, с вашего позволения, подготовлюсь к завтраку. Если явлюсь в халате, то Елизавета Федоровна душу из меня вынет!

_________________________________________________________________

В столовой нас уже ждали.

Елизавета Федоровна с Марией Петровной, что были в каких-то воздушных платьях, при этом смотревшихся очень уместно и гармонично в окружающей обстановке, хотя, было сразу ясно, кто из них Великая Княжна, а кто фрейлина при ней.

Георгий Александрович, был облачён в морской мундир и вид имел строгий. Но, по юности своей, не мог долго находиться в одном образе, и временами бросал взгляды на дам, тут же смущённо отводя глаза, так как дамы изволили улыбаться и что-то тихо обсуждать. Притом обстреливая взглядами всех мужчин, присутствующих в зале. Но, кажется, особенно доставалось моему племяннику, ведь было видно его неравнодушное отношение к юной княжне Трубецкой. От этих “залпов” наш “моряк” иногда расцветал румянцем и совсем не знал, куда себя девать.

Здесь же присутствовали мои адъютанты - Стенбок и Шувалов. Оба были в повседневных мундирах. Они пытались, наверное, из-за мужской солидарности, оградить Джорджи от «обстрела» и отвлечь принца. Но тот отвлекаться не хотел и мужественно продолжал стоять, терпеть и краснеть.

В общем, все развлекались, как могли.

Когда в зал вошли мы с Чеховым, в эмоциональном фоне окружающих пронеслась волна лёгкого любопытства.

«М-да, а эмпатическая чувствительность растёт, скоро это может стать проблемой», — с неудовольствием подумал я.

Видимо, окружающие заметили моё лёгкое недовольство и приняли, некоей растерянностью, на свой счёт.

Извинившись за опоздание, представил Антона Павловича присутствующим, а так как являлся достаточно известным писателем рассказами, то собрание его восприняло благодушно.

Доктор был явно ошарашен таким обществом, тем более он был единственный, кто не имел хоть маломальского титула, да и вообще был мещанского происхождения. Костюм его был гражданский, а сам он был чуть растрёпан и капельку неряшливо оправлен. Да и коньяка всё же было многовато выпито.

Чехов всё это понимал, поэтому чувствовал себя просто ужасно неудобно и растерянно. Собственно, именно этого эффекта я и добивался, накачивая его коньяком. Мне он нужен был в податливом состоянии, а то знаю я этих творческих личностей, чуть что не так они закукливаются в собственное эго.

Во время трапезы мы перекидывались ничего не значащими фразами и любопытными взглядами.

А когда подали чай, я решил всё же раскрыть свою интригу, а именно для какой цели я привёл к нам доктора-писателя. Но для начала попросил его поведать нам о его путешествии по империи.

После лёгкой беседы, с рассказами о командировке на Сахалин в исполнении Чехова, и вставлением ремарок от Георгия Александровича, что тоже недавно вернулся из путешествия, я подхватил нить разговора и проговорил.

— Дорогая, — обратился я к Элли, — Ты же помнишь наш проект о создании нескольких газет и журнала? Вот, теперь хочу представить нашего главного редактора в лице Антона Павловича. Как ты думаешь, он справится? — произнося эти слова, я чуть улыбнулся так, чтоб было понятно, что всё уже решение уже принято, но мне нужна её поддержка.

Елизавета Фёдоровна очень серьёзно посмотрела на моего protégé. Тот был растерян и ошарашен таким известием. Ведь те записки, что были ему представлены, являлись только лишь сумбурными набросками плана, и какой из них требовалось сделать вывод, было не ясно. А сейчас, когда ему объявили о его нежданном назначении, у него от удивления даже пенсне с носа упало, хотя весь завтрак мужественно там держалось.

Ко мне пришло понимание, для чего мне нужен этот докторишка, только тогда, когда его увидел. До этого мне просто хотелось взглянуть на талантливого человека чьи рассказы меня позабавили.

У Чехова был очень любопытный магический источник. Конечно, размер его был мал и очень скромен. Да, и был почти неразвитый, но главное, что мне было понятно – Чехов им как-то пользовался. И только усадив его завтракать с нами, я понял, каков дар Антона Павловича

Он — эмпат, притом не как я, а более глубинный, что ли. Он «видел» не поверхностные эмоции, а саму суть человека.

А такой экземпляр было бы обидно упускать.

Елизавета Федоровна чуть удивлённо взглянула на меня, на Антона Павловича. Ей было непривычно рассуждать прилюдно о таких вещах, но легко справившись со смущением, она подключилась к моей игре:

— Мне кажется... Нет, я уверена, что наш дорогой друг не подведёт нас! Ведь правда, вы же не подведёте меня, Антон Павлович?

Она смотрела прямо в его лучистые серые глаза, спрятанные за стёклами пенсне, что было ранее водружено на законное место, и мне было ясно видно, что от былого сопротивления не останется и следа.

Когда такая красивая женщина просит тебя о чем-то, то отказаться невозможно. Тем более после такого количества коньяка, хе-хе.

И в просьбе нет ничего предосудительного. Да и просит тебя не какая-то мещанка, а член Правящего Дома, Великая Княгиня. А сословные правила пока никто не отменял.

Я с удивлением почувствовал слабенький укол ревности. Ну, а Чехов выбросил белый флаг и согласился быть и участвовать. У меня создалось впечатление, что он был сейчас готов на всё, чтобы ни попросила бы его моя супруга.

Ведь со мной он мог пойти на конфронтацию, ну а с такой изумительно прекрасной женщиной не повоюешь. У сидящих за столом тут же возникло множество вопросов на эту тему. Какие газеты, какой журнал? Конечно, дам больше всего интересовало именно второе.

Антон Павлович стушевался от такого количества вопросов, и я подхватил падающее «знамя», начав кратко объяснять свою задумку и цели, что хотелось бы достигнуть.