Князь Мещерский

Глава 1

1.

Приходилось видеть разъяренного тигра? Он смотрит на вас желтыми глазами и угрожающе рычит. Из оскаленной пасти капает слюна, а хвост яростно молотит по бокам. От такой картины кровь леденеет в жилах, как любили писать классики, и хочется нестись прочь, сломя голову. Только бесполезно – даже устать не успеешь…

У императрицы, сидевшей передо мной в кресле, хвоста, оскаленной пасти и капающей слюны не наблюдалось, но вид ее в полной мере соответствовал разъяренному тигру, вернее, тигрицы. Что, впрочем, не меняло ситуации. Не все ли равно, кто свернет вам шею – тигр-самец или его подруга? Мне захотелось стать маленьким и тонким, чтобы забиться в щель – вон под тот диван, скажем, и замереть там у стены, пока тигр будет ходить кругом и пытаться достать меня лапой. Она у него толстая, под диван не пролезет… Мечты, мечты. Я принял виноватый вид и опустил очи долу. Может, повезет, и меня не будут терзать?

– Что вы позволяете себе, князь?! Я разрешила вам встречаться с дочерью не для того, чтобы она ночевала в вашем доме!

Интересно, чем плох мой дом? Там уютно и клопов нет. А вот за Кремль не поручусь…

– Мало того, что вы подвергли опасности наследницу престола, оставив ее без охраны, так еще в постель затащили. Отчего молчите? Отвечайте! Не медля!

– Вам вредно волноваться, государыня. Вы перенесли тяжелую операцию. Это я вам как врач говорю.

– Что-о?!

Ну, вот – хотел как лучше…

– Позвольте мне рассказать, как было дело?

– Сделайте одолжение!

Яда в голосе тещеньки столько, что можно во флаконы разливать, а потом натирать спину против радикулита. Хотя не стоит, пожалуй, – кожа слезет…

– Вчера вечером мы с Мишей… бароном Зассом отправились в дом ювелира Натана Соломоновича Полякова дабы поздравить его племянницу Елизавету Давидовну с высокой милостью, которую вы ей оказали, возведя в потомственное дворянство и наградив орденом Святой Софии.

– Я вас на это не уполномочивала!

– Мы решили сами. Во-первых, хотели поздравить замечательную девушку и хирургическую сестру, во-вторых, барон Засс испытывает к ней сердечное влечение. Поскольку он мой друг, я не мог отказать ему в просьбе сопроводить к Елизавете Давидовне. Сам он стеснялся.

– Мне нет дела до его чувств!

– Понимаю, государыня, но именно с этого началось. Мы прибыли в дом Полякова, вручили Елизавете Давыдовне цветы, а ее дядя пригласил нас за стол – они как раз собирались отобедать.

– И вы, конечно, согласились.

– Отказать было неудобно. После той новости, что мы принесли…

– Не врите!

– У Полякова замечательный повар – во Франции учился.

– Вот теперь похоже на правду. Рановато я даровала вам титул, князь! Бегать по домам евреев ради угощения… Вы б еще в трактир зашли![1]

– Позвольте я продолжу?

– Сделайте милость.

– Не успели мы сесть за стол, как прибыла ее императорское высочество Ольга Александровна с фрейлиной.

– Для чего?

– Вручить Елизавете Давидовне жалованную грамоту вашего императорского величества. Понимаю так, что по вашему поручению.

Молчание. Ага, угадал.

– Я продолжу. Застав меня с Ми… бароном у Поляковых, Ольга Александровна очень рассердилась.

– Отчего?

– До недавнего времени она считала Полякову своей соперницей. Когда я лежал в госпитале с дыркой в голове, эти две красавицы устроили скандал прямо у моей койки – да так, что мне пришлось разнимать. Ольга Александровна тогда пообещала Поляковой сослать ее в Сибирь.

– Возможно, стоило.

– Тогда кто бы помогал оперировать вас, государыня?

– Не пытайтесь разжалобить меня, князь! За оказанные услуги вы и ваши знакомые вознаграждены весьма щедро. Отвечайте по существу! Что сделала Ольга?

– Вручила Елизавете Давыдовне жалованную грамоту, после чего отвела меня в другую комнату, где нанесла легкие телесные повреждения, не приведшие, впрочем, к длительному расстройству здоровья.

– Что-о?!

– Схватила за ухо и стала его крутить. Было очень больно.

– Это еще не больно.

Звучит многообещающе…

– Ольга Александровна посчитала, что я приехал к Поляковым, чтобы повидаться с Лизой. Я сказал ей, что она заблуждается, и предложил убедиться лично. После чего Ольга Александровна приняла предложение Полякова разделить с ними трапезу.

– Боже! Моя дочь с евреем-ювелиром!

– У него замечательный повар. Графиня Адлерберг была в восторге. А Ольга Александровна сумела убедиться, что Полякова с благосклонностью принимает знаки внимания от барона Засса.

– А дальше?

– Я для нее пел.

– Князь – у еврея?

Какой сарказм в голосе! Из ее императорского величества вышел бы великолепный тролль. Выпустить бы ее на пространство Интернета…

– До танцев дело не дошло?

– Нет, государыня. После песен Ольга Александровна пожаловалась мне, что дом ее разрушен, ей негде преклонить голову, и попросила приютить. Как я мог отказать?

– Князь!!!

– Все было так, государыня! Клянусь!

Я перекрестился.

– А в постели вашей она как оказалась?

– Извините, государыня, но это личное дело.

– Все! Что касается наследницы трона Российской империи! Не является личным делом какого-то князя! Вам это понятно?

– Да, государыня! Но позвольте мне закончить?

– Говорите!

– В том мире у меня была дочь Даша, летами как Ольга Александровна. Когда однажды она привела в дом молодого человека и заявила, что будет с ним встречаться, мне захотелось убить этого наглеца. Как он смеет претендовать на мою девочку? Но потом я понял, что неправ. Дочь выросла и имеет право на любовь. Это грустно осознавать, но такова жизнь.

– Не заговаривайте мне зубы, князь! Ваша дочь не является наследницей престола Российской империи. Она может спать с кем угодно, тем более, насколько слышала, нравы в покинутом вами мире весьма свободные. Не пытайтесь перенести их сюда! Вы все сказали?

– Нет. Я люблю Ольгу, а она любит меня. Наши чувства выдержали испытание разлукой. Ваше императорское величество! Покорнейше прошу у вас руки вашей дочери. Обещаю быть ей любящим и верным мужем.

Задумалась. Может, с этого следовало начинать?

– Я подумаю о вашей просьбе. Но вы должны поклясться, что впредь Ольга никогда более, слышите? никогда не будет ночевать у вас, даже если сама этого попросит. Понятно?

– Клянусь!

– И я не хочу, чтобы она забеременела до свадьбы.

– Обещаю. Я врач, и знаю, как этого избежать.

– Я вас услышала.

Хм! Выходит, что в Кремлевском дворце с Ольгой можно? Странные у них здесь правила[2].

– А теперь расскажите, как у вас хватило ума ввязаться в дуэль?

– Мне бросили вызов.

– Вам не следовало его принимать. Лейб-хирург государыни, действительный статский советник, а ведете себя, как мальчишка.

– Я собирался извиниться.

– Только это вас оправдывает. Александр Иванович принял извинения?

– Нет. Пришлось стреляться.

– Что-о?! И?

– Гучков убит.

– Вы, поистине, исторический человек, князь! – Мария всплеснула руками. – Как Ноздрев у Гоголя. Постоянно ввязываетесь в какие-то истории. Отдаете себе отчет, чего натворили? Газеты станут писать, что я расправляюсь с политическими противниками руками придворных.

– Не станут.

– Отчего так уверены?

– На дуэли присутствовали репортеры – их пригласил покойный. Они стали свидетелями, как я предложил Гучкову извиниться, а тот отказался.

– Позер! – фыркнула Мария. – Даже умереть захотел красиво. Знаете, для чего он прибыл в Кремль после взрыва и не уходил, когда его попросили? Думал воспользоваться растерянностью должностных лиц и возглавить работы по спасению людей, тем самым доказав свою значимость и ничтожество монарха. Вы ему помешали. Покойный рвался к власти.

– В моем мире Александр Иванович Гучков был активным организатором февральского переворота и отречения царя от трона.

– Вот как? – в облике Марии на мгновение проглянул тигр. – Но это у вас. Здесь другой мир. Вам не стоило его убивать – хватило бы ранения.

– Я так и сделал – прострелил ему плечо. Он выронил пистолет, но затем нагнулся и поднял его здоровой рукой. Извините, государыня, но у меня есть любимая женщина, и я хочу жить.

– Потому и не следовало принимать вызов. Что стало бы с Ольгой, убей вас Гучков?

– Я ничем не рисковал.

– Покойный был отменным стрелком.

– Это вряд ли.

– Хотите сказать, что вы лучше?

– Вам известен результат.

– Гм! – Мария посмотрела на меня с интересом. – У вас врачей учат стрелять?

– Нет, государыня. Но у меня был друг – большой мастер этого дела, который обучил меня. Не хочу хвастаться, но на двадцати шагах, не целясь, попаду в любую часть тела противника.

– Это как?

– Вот!

Выхватываю из кармана шаровар «браунинг». Рука у бедра, ствол сморит в угол.

– Вы пришли на аудиенцию с оружием?!

Прячу пистолет в карман.

– Извините, государыня, но посыльный из дворца перенял меня после дуэли. Не успел выложить.

– Пистолет следовало оставить в приемной, – Мария покачала головой. – Мальчишка! Самовлюбленный, дерзкий и наглый. И что Ольга нашла в вас?

– Может, родственную душу? Ее императорское высочество отнюдь не кисейная барышня.

– Вы еще научите ее стрелять!

– Это поручение?

– Валериан Витольдович! Ведите себя прилично!

– Извините, государыня! Виноват.

– То-то. А поручение у меня к вам есть. Несколько не обычное и, возможно, неприятное. Московскому охранному отделению удалось задержать бомбиста, взорвавшего Кремлевский дворец. Это некто Савинков.

– Борис?

– Знаете его?!

На меня глянули глаза-дула.

– В моем мире человек с этим именем и фамилией был известным террористом, повинным в гибели многих людей. Он убивал их при царе, продолжил это делать в новой России. В последнем случае действовал из-за границы, посылая группы боевиков. Много зла принес. Чтобы нейтрализовать его организовали целую операцию. Савинкова выманили в Россию, где и арестовали.

– У нас проще. После разбора развалин жандармы установили, что заряд взрывчатки заложили в подвале, в котором хранились дрова. Сделать это мог только истопник. Проверили всех, и оказалось, что одного, принятого на службу недавно, нет среди мертвых и выживших. Описание его внешности насторожило полицейских. Людям, знавшим истопника, показали фото, и они опознали Савинкова. Полиция и жандармы перетряхнули Москву, и в одном из доходных домов обнаружили террориста. У служащих охранного отделения и жандармов хватило умения захватить его неожиданно, без стрельбы.

Мария помолчала.

– Знаете, что огорчило меня более всего? Савинкова устроил на службу в Кремль Сергей Витальевич Бельский, мой личный секретарь. Человек, которому я доверяла.

– Государыня...

– Знаю, что хотите сказать. Помню вашу записку о необходимости тщательной проверки служащих в моем окружении. Я не придала ей значения, за что и поплатилась. У Бельского были долги, которые он внезапно стал отдавать. Это должно было вызвать подозрения, но… Я наказана за легкомыслие, а теперь хочу наказать тех, кто организовал это подлое дело. Савинков действовал не один, это ясно, но имена его сообщников неизвестны – он упорно молчит. Терять ему нечего: на нем смертный приговор, вынесенный несколько лет назад. Его не смогли привести в исполнение из-за того, что Савинков смог сбежать. Вот я и вспомнила… Некогда вы советовали генералу Джунковскому пытать пленных немцев, чтобы они поведали все, что знают. Приходилось заниматься этим в вашем мире?

– Нет, государыня.

– Жаль.

– Но если нужно…

– Сможете?

– Попытаюсь.

– Беретесь?

– Да!

– Могу спросить, почему? Грязное дело. Оно не украсит вас.

– Есть причина. При разборе завала я находился на сортировке. То есть определял степень ранения пострадавших и помощь, которую им следует оказать. Видел много трупов. Среди ни них было двое детей – мальчик и девочка. Страшно изуродованные тела…

– Петя и Полина – дети княгини Болховской, моей давней подруги. Она пришла меня навестить, сидела в приемной. Погибли все… Как и многие другие, – голос Марии сух и безжизнен. – Мне до сих пор снится, что я под завалом. Трудно дышать, темнота, боль… Просыпаюсь в поту. Там я теряла сознание, и это было спасением. Приходя в себя, осознавала случившееся и молила Бога, чтобы он даровал мне быструю смерть. Находиться там было подобно аду. Этого я никогда и никому не прощу!

Она сжала кулаки. Я стоял молча.

– Завтра утром отправляйтесь к командиру Отдельного корпуса жандармов. Необходимые указания насчет вас Дмитрий Николаевич получит.

– Понял.

– Узнайте правду, Валериан Витольдович, и рука Ольги будет вашей. Обещаю.

– Благодарю, государыня…

***

От императрицы я отправился к Ольге – ну, раз можно… Разыскал в том же здании Арсенала – часть его помещений приспособили под временное пребывание царской семьи. Был принят, зацелован и затискан.

– День прошел, а уже соскучилась, – сообщила Ольга, устраиваясь у меня на коленях. – Что сказала тебе мать?

– Для начала отругала за тебя.

– Меня – еще утром! – фыркнула Ольга. – Я в ответ заявила, что достаточно взрослая, чтобы самой решать, где и с кем мне спать. И вообще пора объявлять нас женихом и невестой. Ты попросил у нее моей руки?

– Первым делом, – слегка соврал я. Хотел добавить: «Как и честный и порядочный человек», но решил, что это прозвучит двусмысленно.

– Что она сказала?

– Будет думать.

Незачем любимой знать, на что я подписался.

– Опять! – вздохнула Ольга. – Ладно, я об этом позабочусь. Со свадьбой до конца войны вряд ли выйдет, но помолвку можно провести уже сейчас.

– Помолвку?[3]

– Ты думал, что так просто жениться на наследнице престола? Указ о престолонаследии читал?

– Руки не дошли.

– И за что я тебя люблю? Как можно было не поинтересоваться? – фыркнула любимая.

– Мне интересна ты, а не какие-то указы.

– Но без них никак, – вздохнула Ольга. – Слушай! Указ о престолонаследии издала еще Софья Великая. Она определила, что российский престол наследует старший представитель рода Романовых независимо от пола. А еще супругом царицы может стать российский дворянин, чей род насчитывает не менее восьми поколений благородных предков. При этом близкие родственники будущего супруга – до троюродных включительно, лишаются права занимать должности при дворе и на государевой службе. А, буде имеют их, должны оставить.

– Почему?

– Чтобы избежать непотизма. Боярские роды грызлись за власть, для них подсунуть свою дочь или сына в супруги царю или царице было заманчивой целью. Своим указом Софья уняла их, хотя не конца. Привилегии можно получить и не занимая государственных постов. Со временем возникла традиция искать женихов и невест монаршим особам среди круглых сирот. Мой отец остался без родителей семилетним мальчиком. Его воспитывал двоюродный дядя. В двенадцать лет его отдали в кадетский корпус. Далее – военное училище, служба в гвардии… Он познакомился с мамой, будучи в охране дворца.

– Гм! – сказал я. – Поправь меня, если ошибаюсь. В рядах гвардии, охраняющей Кремль, немало перспективных сирот благородного происхождения?

– Ты догадлив. Их специально отбирают и ставят в окружение наследницы престола. Некоторых определяют ко двору. Поверь, это умные и достойные юноши. Прочих и быть не может – кандидатов утверждает государыня лично.

– Тем не менее, ты выбрала меня.

– Да, – сказала любимая и чмокнула меня в нос. – Они, конечно, хорошие, но скучные. Да, ваше императорское высочество! Непременно, ваше императорское высочество! – передразнила она. – Ты вот взял и сразу поцеловал.

– А перед этим трогал за всякие разные места.

– Пошляк! – фыркнула она. – Хотя было приятно. А этой ночью… Никогда не думала, что это так хорошо, – она прижалась ко мне сильнее. – Поцелуй меня!

Все, дальше занавес…

***

Бориса выдала кухарка. Домовладелец, которого нашел Евно, оказался надежным, и, когда к нему пришли с фотографией Бориса, заявил, что такого жильца у него нет. Но на беду Савинкова сотрудника охранки сопровождал городовой. Когда вышли от домовладельца, он сказал полицейскому:

– Не верю я этому Штрайбману, гнилой он человечишка. У него летось в доме грабители укрывались, а он сказал, что не знает их. Надо кухарку спросить, она баба правильная.

Кухарку спросили. Она опознала жильца по снимку, заявив, что тот сидит в своей квартире, не выходя, впуская только ее с едой. У полицейских хватило ума не пытаться задержать террориста самостоятельно. Они мирно ушли и доложили начальству о результатах. За домом установили наблюдение, а перед рассветом прибыла группа задержания из лучших скорохватов Отдельного корпуса жандармов. Одни из них тихо вошли внутрь, другие окружили здание. Мобилизованная жандармами кухарка постучала в дверь и сообщила жильцу, что принесла самовар. Время совпадало, и Борис открыл. Только вместо кухарки в комнату ворвались скорохваты. Они не оплошали – выстрелить Борис не успел.

А ведь как хорошо шло поначалу! Истопником в Кремль Бориса взяли сразу. Человек Евно (как узнал позже Борис – личный секретарь императрицы) отвел его какому-то чиновнику и сказал тому пару слов. Тот кивнул и, поклонившись, подозвал стоявшего в стороне Савинкова.

– Сергей Витальевич за тебя ручается, – сказал важно. – Не подведи его.

– Не извольте сомневаться! – заверил Борис. – Приложу все старания.

– Работу знаешь?

– Да, господин.

– Сегодня и приступишь. Сейчас тебя отведут к старшему над истопниками…

Насчет работы Борис не врал. Членам Боевой организации эсеров при подготовке терактов приходилось примерять разные личины: дворников, извозчиков, лавочников, истопников… Их этому специально обучали. Дело у эсеров было поставлено серьезно. Что личины! В Финляндии у них имелась динамитная мастерская, в которой трудились известные специалисты, снабжавшие эсеров бомбами для терактов.[4]

Старший истопник принял Бориса хмуро и, поспрашивав немного, определил носить дрова, чему Савинков только обрадовался. Топка печей его не привлекала: постоянно на глазах. Дров Кремль, несмотря на лето, потреблял много. Печи не топили, но имелись кухни с дровяными плитами, которые пылали от рассвета до заката. Топливо для них возили со складов ломовые извозчики[5] – их нанимали на специальной бирже, каждый раз заново. В Кремле дрова сгружали в специально выделенные для того сухие подвалы. Сараев в монаршей резиденции не имелось – оскорбляли августейший взор. Изучив эту систему, Борис понял, что нужно делать. Эсеры обычно метали в своих жертв бомбы, но для этого следовало подобраться к тем близко. С императрицей этот номер не проходил. Ее охраняли, подобраться к царице на нужное расстояние истопнику не светило. А еще при таких актах метатели обычно гибли – либо от взрыва, либо от рук охранников. И то, и другое Бориса не устраивало, поэтому он нашел выход.

Старший истопник постоянно ругал извозчиков: те нередко привозили топливо сырое или же не тех пород. В плитах дрова плохо горели, дымили или того хуже.

– Дубина! – возмущался старший истопник, проинспектировав очередную партию дров. – Как можно елку в плиту совать? Она же угольками стреляет! Угодит тот в кастрюлю, а после и в тарелку попадет.

– Уголек – не таракан, – лениво отбрехивался извозчик, которому такая господская привередливость мнилась чудной.

– Дозвольте мне ездить на склад, Тимофей Савич? – предложил Савинков, ставший свидетелем этого разговора. – От этих деревенских увальней толку не добьешься. Темнота-с.

– Займись, – согласился старший истопник. – Поглядим, как справишься.

Остальное было просто. Борис ревностно отнесся к поручению. Ездил с извозчиками на склад, дрова привозил сухие, лиственных пород. Старший истопник его хвалил, а потом и вовсе возложил на плечи новичка заготовку топлива. В руках Бориса оказались ключи от подвалов зданий, в том числе Кремлевского Дворца. Оставалось завезти взрывчатку. Борис сообщил это Азефу, и тот с присущим ему умением организовал дело. Приказчика дровяного склада Борис подкупил, попросив не присутствовать при погрузке. Тот решил, что истопник хочет прихватить лишку дров, а потом продать на стороне, с чем легко согласился – обычное дело. Товар-то хозяйский, чего жалеть? А вот самому лишняя копейка не помешает. Быть у воды и не напиться… В нужное время к складу подъезжала ломовая повозка с ящиками, укрытыми рядном, пристраивалась к другим телегам, и принимала поверх ящиков дрова. Грузчики и извозчик телеги были людьми Евно. Где их Азеф взял, Борис не знал и не задавал этих вопросов. Конспирация в Боевой организации соблюдалась сурово, каждый из ее членов знал только то, что ему следовало. Хотя организацию распустили, навыки остались. Возчиков, чтобы не спрашивали лишнего, при погрузке отправляли в трактир, предварительно снабдив деньгами. Те охотно соглашались, даже рады были. Хочет барин, чтобы они не застили ему глаза, ну, и Бог с ним! За полтину, которую Борис жалует, можно отменно посидеть в трактире – и не только чаю попить, но и водочки себе позволить.[6]

Гвардейцы на воротах Кремля на телеги с дровами внимания не обращали – обычное дело. Ломовых извозчиков они не знали, но сопровождавший их Борис показывал бумагу, выданную в канцелярии – и повозки пропускали. Скоро и бумагу спрашивать перестали – привыкли. Разгрузить какую-либо из телег, чтобы проверить, не ли чего снизу, гвардейцы даже не пытались – зачем? Не их работа. Успеху покушения способствовало и то, что дрова в Кремль привозили поздним вечером или вовсе ночью – дабы не оскорблять августейший взор подлой работой. Борис определял ломовым извозчикам места выгрузки, сам же отводил нужную телегу к неприметной двери с тыльной стороны Кремлевского дворца. Таким образом удалось буквально за неделю перетащить в подвал под царскими апартаментами несколько десятков пудов взрывчатки. Причем, это был не динамит. От последнего у Бориса болела голова[7], а тут такого не наблюдалось.

– Тринитротолуол, – подтвердил его догадку Азеф. – Германской выделки. Англичане раздобыли – не хотят, чтобы теракт связали с ними. Добрая взрывчатка, посильнее динамита будет.

Англичане посоветовали, и как лучше тринитротолуол использовать. Борис набросал план подвала, помещений над ним, и рыжий британец, говоривший по-русски с акцентом, указал место, где стоит установить бомбу.

– Взрыв снесет несущую стену, после чего обрушатся перекрытия, – объяснил террористам.

– Стена толстая, – заметил Борис, – может устоять.

– Не с таким количеством взрывчатки, – улыбнулся англичанин. – Хватит с запасом.

Все вышло, как он сказал. В нужный день и в нужное время Борис заскочил в подвал, разбросал дрова, закрывавшие ящики с взрывчаткой, открыл верхний и установил поверх завернутых в бумагу шашек химический запал. Передавил щипцами жестяную трубку с ампулой, и, положив ее на взрывчатку, торопливо выбежал наружу. Англичанин сказал, что у него будет четверть часа, не более. За это время кислота из ампулы проест металл и воспламенит инициирующий состав.

Никто Бориса не остановил. Он благополучно выбрался из Кремля, миновал Красную площадь, только потом за спиной грохнуло. Высокие стены приглушили звук, но он все равно впечатлил. Оглянувшись, Борис увидел столб пыли и дыма, поднявшийся выше колокольни Ивана Великого. Получилось!

На старую квартиру он не пошел. Остановив извозчика, велел тому ехать к Евно. Товарищ ждал.

– Дело сделано! – похвалился Борис, переступив порог квартиры.

– Молодец! – похвалил Евно и обнял Савинкова. Затем отступил и начал распоряжаться: – Переоденься! Я тебе кое-что приготовил. Надень парик и загримируйся. Вот саквояж, в нем деньги. Пятьдесят тысяч рублей, как и обещал. Как приведешь себя в порядок, поезжай по адресу… – он продиктовал название улицы и дома. – К домохозяину не заходи, ключи у него я взял, за квартиру заплатил. Из дому носу не кажи, еду кухарка будет носить. Отсидись, а когда все уляжется, сам приеду.

Сидеть в комнатах день-деньской было скучно, и Борис много читал. Газеты и журналы приносил ему Петька, сынок кухарки, который был на посылках у жильцов. Савинков щедро вознаграждал мальчика, и тот старался услужить. Из газет Борис узнал, что покушение не удалось – императрица выжила, и огорчился, впрочем, ненадолго. И без того взрыв дворца сделал его знаменитым. Газетчики строили догадки: кто стоял за терактом, называли организаторов покушения хитроумными и дерзкими – это льстило самолюбию Бориса. Он прочел все статьи – а их было много. Борис знал, что его ищут – об этом тоже писали, но был уверен, что не найдут. Филеров возле дома он не замечал (окна его комнат выходили на улицу), а чувство опасности молчало. Уверенность возросла, когда в день, предшествующий аресту, его посетил домовладелец.

– Приходили из полиции, показывали вашу карточку, – сообщил постояльцу. – Я сказал, что такой у меня не проживает. Ушли ни с чем.

– Благодарю, – сказал Борис и протянул домовладельцу сотенный билет. Тот сунул банкноту в карман в карман и откланялся. Борис решил сбросить напряжение. Отправил Петьку в винную лавку, тот принес бутылку дорогого коньяка, которую Борис приговорил вечером. Оттого встал утром с тяжелой головой и молчащим чувством опасности. Так вот и попался.

Борис к этому отнесся философски – не в первый раз. Жалко было пятьдесят тысяч рублей, попавших в руки полиции, но деньги – дело наживное. За себя Борис особо не волновался – Евно не даст пропасть. Выкупил из тюрьмы, выкупит и во второй[8]. Поэтому на допросах Савинков молчал. Его били, довольно сильно, но Борис терпел. Сдавать Евно было никак нельзя. Во-первых, подло, во-вторых, товарищ – его спасение. На допросах жандармы стращали Бориса виселицей, в ответ Савинков улыбался разбитыми губами. Он уже сидел в камере смертников…

В тот день его потащили на допрос поздним утром. Войдя в комнату, Борис кроме знакомого следователя и охраны увидел двух генералов в мундирах. Одного он узнал: Татищев, командир Отдельного корпуса жандармов. Тот присутствовал на первом допросе Бориса, орал на него, требуя сдать подельников, топал ногами. Борис в ответ плюнул, после чего жандармы отмутузили его до потери сознания. Второй генерал, вернее, действительный статский советник, был незнаком. Молодой, рыжий, с орденами на мундире. Еще Борис разглядел у него знак военного врача. Что за тип? Чего ему нужно?

– Разденьте его до пояса и привяжите к стулу, – велел незнакомец конвоирам Бориса.

Татищев кивнул, и жандармы споро сорвали с Бориса пиджак, верхнюю и нижнюю рубахи, после чего усадили на стул и связали ему руки за спинкой.

– Пытать будет, сатрапы? – усмехнулся Борис. – Все равно ничего не скажу!

– Завяжите ему рот! – приказал врач.

– Зачем? – удивился следователь.

– Орать громко будет, – пояснил действительный статский советник. – Слюни пускать. Когда готов будет говорить, рот освободим.

– Не дождешься, сатрап! – выкрикнул Борис.

Более он ничего не успел сказать. Жандарм ловко завязал ему рот какой-то тряпкой. Говорить более не получалось – только мычать.

Действительный статский советник тем временем подошел ближе и несколько секунд молча разглядывал Бориса. В его взоре не было злости и ненависти, как у следователя или Татищева, к чему Савинков уже привык. Незнакомец смотрел на него гадливо, как на тифозную вошь. Затем он пробежался пальцами по телу Бориса, легко нажимая подушечками в каких-то ему интересных местах. Было щекотно. Внезапно под одним из пальцев будто током ударило. Борису было знакомо это ощущение: в одной из своих личин он подвизался в роли монтера, тогда и познакомился с электричеством.

– Кажется, здесь, – пробормотал незнакомец, вытащил из-за обшлага мундира маленькое шильце с ручкой-шариком на конце, какие используют скорняки для мелких работ, после чего воткнул его острым кончиком в тело арестанта.

Судорога скрутила тело Бориса. Так больно ему не было никогда в жизни. Боль терзала его, разрывая на части – его словно пилили заживо, причем тупой деревянной пилой. Терпеть этого не было сил. Мочевой пузырь и кишечник арестанта избавились от своего содержимого, в комнате завоняло, но Борис этого не ощутил. «Господи, дай мне умереть! – билась в голове отчаянная мольба. – Скорей, господи!» В этот миг Борис забыл, что он атеист и страстно молился тому, чье существование ранее высокомерно отрицал.

Внезапно боль исчезла. Это было блаженством: великим, ни с чем не сравнимым – даже с близостью с женщиной. Радость охватила Бориса, он облегченно вздохнул и уже осмысленно посмотрел на своего мучителя. Тот выглядел невозмутимым.

– Будешь говорить? – спросил спокойно. – Если согласен, кивни.

В ответ Борис завертел головой. Не дождется, сатрап!

– Значит, повторим, – заключил сатрап и вновь воткнул в тело Бориса свое жуткое шильце…

[1] Офицерам и военным чиновникам запрещалось посещать трактиры, только рестораны, причем, не всякие, а высоких категорий. Но в реальной жизни это соблюдалось не строго.

[2] Главный герой – человек из нашего мира и не аристократ, поэтому не знает, что именно так обстоят дела у монархов. Во дворце с наследницей престола – можно, за его пределами – нет. За последнее могут и голову оторвать.

[3] В реальной истории помолвку (обручение) Святейший Синод в 1775 году предписал совершать одновременно с браком, но это АИ.

[4] Реальный факт. Мастерская работала в Териоках (ныне Зеленогорск), затем – в Або.

[5] Ломовые извозчики возили грузы, а не пассажиров.

[6] В реальной истории с началом войны в Российской империи действовал сухой закон, но это АИ.

[7] Реальный факт. Савинков испытывал головную боль, находясь в одном помещении с динамитом.

[8] См. роман «Лейб-хирург».

Глава 2

2.

Командир Отдельного корпуса жандармов встретил меня настороженно.

– Позвольте узнать, Валериан Витольдович, – сказал после того, как я представился и получил дозволение общаться без чинов, – чем вызван ваш визит? Я получил от государыни странное повеление: оказывать вам содействие в следствии о покушении на монаршую особу и никоим образом не препятствовать. Чем это вызвано? Государыня недовольна мной? Чем вы можете помочь? Вы спасли жизнь императрице, за что я, как верноподданный ее величества, всемерно благодарен, но причем тут следствие? Ведь у вас нет опыта в этих делах.

– В следствии – нет, – согласился я. – А вот помочь развязать язык задержанному террористу попытаюсь. Насколько знаю, он молчит.

– Бесполезно! – махнул рукой Татищев. – Это Савинков, хорошо известная личность. Кремень! Терять ему нечего: на нем неисполненный смертный приговор, второй на подходе. Нет у него резона выдавать сообщников. Для эсеров это не характерно. Надо отдать должное подлецам – умеют подбирать людей. Или вы думаете: мы не старались?

– Но я все же попробую.

– Воля ваша, – пожал плечами Татищев. – Что нужно от меня?

– Позвольте встретиться с подследственным и велите своим подчиненным выполнять мои указания.

– Сейчас же распоряжусь! – кивнул генерал и нажал кнопку вызова адъютанта…

Небольшое отступление. В 90-е годы прошлого века в России случился бум нетрадиционных методов лечения. Чего только ни практиковали заполнившие страну шарлатаны! Исправляли карму, заряжали через телевизор воду, рекомендовали сыроядение и употребление в качестве питья собственной мочи. Не устояли и медики – некоторые включились в эту вакханалию. Имелось в том мутном потоке и здоровое зерно – в страну пришли доказавшие свою эффективность методики, например, иглоукалывание оно же акупунктура. Для врачей, желавших обучиться ей, организовывали курсы, побывал на них и я. Иглоукалывание нам преподавал настоящий китаец, которого и звали соответствующе – Ляо. Специалистом Ляо оказался правильным: первым делам показал, куда иголки втыкать никак нельзя, и объяснил почему. Желающим (среди них оказался я) показал это на практике. Ощущения остались непередаваемые – в том смысле, что передать их было можно только матом. Указанные китайцем опасные места на теле человека я запомнил. С остальным не вышло: найти нужные для исцеления точки, используя специфические восточные методы, оказалось не под силу славянскому уму. Для этого нужно родиться китайцем, да еще учиться там энное количество лет, а не так, как мы – на курсах. Специалиста по акупунктуре из меня не вышло, как, впрочем, из коллег. Повозились немного с иголками, повтыкали их в тела друзей и знакомых (в больных было стремно), после чего плюнули и забыли. Только мой друг Жора, которого я с помощью акупунктуры брался излечить от пристрастия к табаку, долго вспоминал. Обычно после двух-трех стопок пшеничного самогона (Жора варил его изумительно), когда участникам застолья приходило желание закурить…

Надо отдать должное Савинкову: мужиком он оказался крепким. Не сломался, даже сходив под себя. Для врачей в акте непроизвольного мочеиспускания или дефекации нет ничего постыдного, но обычному человеку, да еще на людях – позор, особенно крутому террористу. Шильце, купленное у скорняка, подействовало. Однако понадобилось два сеанса «иглоукалывания», прежде чем я различил во взгляде, устремленном на меня, ужас. И тогда сам сорвал тряпку со рта арестанта.

– Кто твой сообщник? Говори!

– Азеф… – выдавил Савинков.

– Что?! – Татищев метнулся к нам и встал рядом. – Он в Москве?

– Да…

– Адрес?

– Большая Никитская, доходный дом Рутенберга, седьмой нумер. Живет под фамилией Ноймайера.

– Кто дал деньги и динамит?

– Англичанин.

– Имя?

– Не знаю. Высокий, рыжий, лицо лошадиное.

Кажется, я видел этого поца…

– Кто еще участвовал?

– Люди Евно, имен не знаю, у нас не принято спрашивать. Помогали возить взрывчатку. Это не динамит, а тринитротолуол германской выделки. Завезли несколько десятков ящиков. Где его брали англичане, не знаю.

– Может, это были немцы?

– Евно говорил, что англичане.

– Что еще знаешь?

– Ничего… – Савинков внезапно встрепенулся и посмотрел на нас с ненавистью. – Больше ничего не скажу. Будьте вы прокляты, палачи!

– Валериан Витольдович? – Татищев посмотрел на меня.

– Хватит! – покрутил я головой. – Не выдержит.

– Увести! – приказал генерал.

Конвойные подхватили арестанта под руки и, морщась – от Савинкова ощутимо воняло, вытащили из комнаты.

– Прикажите не спускать с него глаз, – попросил я.

– Почему? – удивился Татищев.

– Может покончить с собой. Для таких, как он, заговорить на допросе да еще нагадить под себя – великое потрясение. Нервический тип.

А еще я помню, как умер этот террорист в моем мире…[1]

– Не буду спорить, – согласился генерал. – Рощенков? Слышал?

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство! – отрапортовал следователь.

– Ну, а мы навестим господина Азефа, – потер руки Татищев. – Не медля.

– Может, не стоит спешить? – спросил я. – Проследить за домом, улучить удобный момент?

– Вы не знаете Азефа! – фыркнул генерал. – Осторожный, подлец, и хитер безмерно. Будем медлить – ускользнет. Надо спешить. Рощенков, собери срочно всех свободных. Выезжаем как можно скорей!

Всей кавалерией…

– Позвольте и мне с вами? – попросился я.

– Не смею препятствовать, – кивнул генерал. – После того как вы лихо заставили этого упыря говорить… Не знал, что умеете. Кстати, каким образом?

– Я врач, и знаю, где у человека нервные узлы.

– Хм! Всего лишь иголка… Не поделитесь опытом? Мне понадобятся такие специалисты.

– Если отыщите медиков, согласных на такую работу.

– Именно врачей?

– Нужно контролировать состояние подследственного. Может умереть от болевого шока.

– Найдем! – кивнул Татищев.

Группа захвата выехала на трех автомобилях, одним из которых оказался «Руссо-балт» Татищева. Меня он пригласил к себе.

– Давно желал повидаться с Азефом, – сказал в салоне. – Уникальная личность: слуга двух господ. Работал на Охранное отделение и одновременно возглавлял Боевую организацию эсеров. Преуспевал в обеих ипостасях: проводил теракты в отношении высокопоставленных чиновников и одновременно сдавал своих подельников полиции. Мерзавец! После восшествия на престол государыни скрылся за границей. Жил в Берлине. С чего, интересно, вернулся?

– Деньги.

– Вы так думаете?

– Что тут хитрого? У таких, как Азеф, нет убеждений и принципов. Только жажда наживы.

– Пожалуй, соглашусь, – кивнул Татищев. – При Савинкове нашли пятьдесят тысяч рублей – это много даже для террориста. Сомневаюсь, что их дали эсеры. Они отказались от террора, насколько знаю, и, похоже, что твердо.

– Это деньги англичан.

– Почему не немцев?

– Те не содержали наших революционеров, этим занимались англичане.

– Вы неплохо осведомлены, – хмыкнул Татищев. – Не буду спрашивать, откуда. Но зачем англичанам убивать императрицу?

– Потому что она против мира с немцами. Государыня настроена решительно – только капитуляция. В случае ее Германия подпадет под российское управление, а она брала у Британии кредиты на войну. Стоит ли говорить, что возвращать их не станут, а это сильнейший удар по интересам лондонских банкиров. То есть людям, которые правят Британией.

– Правят ей парламент и король.

– Король – больше церемониальная фигура, а в парламенте заседают выходцы из богатейших семей, сделавших состояние на ограблении колоний, морском разбое и уничтожении соотечественников. Слышали про огораживание? Однажды британские лендлорды решили, что выращивать овец на шерсть выгоднее, чем собирать арендную плату от крестьян. Они стали сгонять их с общинной земли, огораживая ее под пастбища. Тысячи людей остались без средств к существованию. Какая-то часть устроилась на мануфактуры, другая превратилась в бродяг. Чтобы они не оскорбляли взор лендлордов, парламент принял закон, и бродяг стали вешать. Причем, не только взрослых, но и детей. Ребенка, чтоб вы знали, непросто повесить – слишком легкий. Палачи получили подробные указания, какой груз нужно цеплять к ногам детей, чтобы те гарантировано умерли.[2]

– Какие ужасы вы рассказываете! – воскликнул генерал. – Неужели так было?

– Увы. И эти люди смеют называть русских царей жестокими. Иван Грозный по сравнению с Генрихом VIII – ангел Божий. Британец отправил на плаху людей в десяток раз больше русского царя. А его дочь Елизавета окончательно утвердила в Британии культ наживы. При ней были отброшены последние приличия. Человек с состоянием становился почтенным и уважаемым, при этом способ получения денег не имел значения. Сама королева охотно принимала подарки от пиратов. Время ее правления британцы назвали «Золотым веком». Как думаете, остановятся такие люди перед убийством монарха другой страны?

– Страшные вещи вы рассказываете, – Татищев перекрестился. – Теперь понимаю, почему государыня отрядила вас помогать нам. Вам бы не лейб-хирургом, а канцлером служить.

– Меня устраивает нынешняя должность.

– Не скажите, Валериан Витольдович! – заспорил генерал…

За разговорами мы не заметили, как подъехали к нужному дому. Тот представлял собой четырехэтажное кирпичное здание. Выскочившие из автомобилей жандармы оцепили его со стороны улицы. Трое замерли у дальнего подъезда.

– Пойду, – сказал Татищев. – Вы, Валериан Витольдович, оставайтесь здесь. Сейчас наша работа. Вам опасно: Азеф может стрелять. Понадобитесь – пришлю человека.

Я кивнул – с чего спорить? Разумно. Однако из автомобиля вышел и стал наблюдать за операцией, Дом, где обитал главный террорист России, имел два подъезда. Татищев и его жандармы вошли в дальний, стоявшие на улице жандармы подтянулись ближе. К ним присоединились, к моему удивлению, и водители машин. Шоферы здесь отдельная каста, считаются ценными специалистами и занимаются только своим делом, но жандармы, видимо, привлекают их в таких случаях. Водители достали из кобур револьверы, жандармы – пистолеты. Лица их выглядели напряженными. Я решил не подходить – еще пальнут с испугу, и встал у афишной тумбы. Реноме безбашенного террориста, которым обладал Азеф, очевидно, заставляло жандармов нервничать. Только стрелять он не станет – не тот человек. Но как объяснить это жандармам? Рассказать, что я читал о нем в своем мире? Это Савинков мог отстреливаться до последнего патрона, Азеф – никогда. Эсерка Валентина Попова вспоминала, что как-то к ним в поместье в Териоках, где эсеры производили бомбы, наведался Азеф. Среди прочих разговоров, кто-то вспомнил, что подвал в доме набит динамитом, и, если полиция их окружит, они взорвут его вместе с собой. Азеф тут же стал убеждать, что делать этого не нужно. Взрыв повредит соседние здания, могут погибнуть ни в чем не повинные финны, а ведь они приютили русских революционеров! Затем Азеф заявил, что ему нужно уходить, хотя перед этим собирался ночевать. И смылся, хотя его убеждали, что время позднее, поезда не ходят, а найти место в гостинице в Териоках – безнадежное дело…

К месту, где я стоял, здание выходило торцом, в нем имелись окна – надо понимать для освещения лестницы. Я хорошо видел их от своей тумбы. Окна выходили в узкий проулок, который вел к соседней улице. Поста здесь жандармы не оставили – второй подъезд. Квартира Азефа в первом…

Нижнее окно на торце здания внезапно распахнулось, и из него выглянула голова в котелке. Инстинктивно я шагнул за тумбу и стащил с головы фуражку, чтобы не торчала. Сам же наблюдал одним глазом. Человек в окне стал осматриваться, но я полностью укрылся за тумбой. Послышался шлепок – что-то тяжелое упало на землю. Я выглянул. Внизу у стены валялся пухлый саквояж, а неизвестный мне человек неуклюже лез в окно ногами вперед. Хотя какой он неизвестный! Знаем мы эту личность.

Я выскочил из-за тумбы и, извлекая из кармана пистолет, зашагал к дому. Пока дошел, Азеф, а это был он, успел спуститься и подхватить саквояж. Меня он по-прежнему не видел, поскольку стоял спиной.

– Не двигаться! Буду стрелять!

В доказательство своих намерений я передернул затвор «браунинга». Азеф замер, сгорбившись.

– Саквояж бросить и поднять руки вверх!

Он подчинился.

– А теперь повернулся ко мне! Медленно.

Через секунду я увидел жирное бородатое лицо. Этот Азеф мало походил на виденные мной фотографии в сети. Но его выдавали характерные толстые губы и покатый лоб.

– Надо же! – сказал он насмешливо. – Целый генерал с пистолетом. Чем обязан?

А в присутствии духа ему не откажешь. Ну, это ненадолго…

– Сейчас скажут, – пояснил я и вскинул «браунинг» к небу.

Банг!

В следующую секунду с улицы послышался топот сапог. Он приблизился, и в переулок ворвалось несколько жандармов.

– Вот! – сказал я им, указывая пистолетом на застывшего с поднятыми руками террориста. – Евно Фишелевич Азеф. Получите и распишитесь!

***

Квартира, в которой жил Азеф, имела выходы в оба подъезда. Такое в Москве не практиковалось, но домовладелец сделал перепланировку. По его указанию пробили стену между смежными квартирами, увеличив число комнат в роскошных апартаментах до семи. Эту особенность жилья Евно оценил и снял на длительный срок. Арендная плата оказалась высокой даже по столичным меркам, но на безопасности Азеф не экономил, тем более, что деньги были. Петли второй двери он смазал маслом, так же, как и оконных рам в подъезде. Сделал это незаметно – к чему привлекать лишнее внимание? Он добропорядочный коммерсант, а те в окна не лазят.

После покушения на императрицу Азеф жил как на пороховой бочке. Полиция и жандармы трясли столицу, как мальчишки яблоню. На вокзалах дежурили усиленные наряды, которые проверяли документы пассажиров и встречавших. Это Азеф наблюдал, подъехав к вокзалу на извозчике. Выходить из коляски он не стал, велев «лихачу»[3] ехать обратно – дескать, передумал. Покинуть Москву он не решился. У шпиков наверняка имелась его карточка, могли опознать. Одно дело, когда ты добропорядочный коммерсант и не привлекаешь к себе внимания в обычной жизни, другое – когда охранка стоит на ушах и шерстит всех подряд. Так и попасться немудрено.

Полиция приходила в дом, где обитал Азеф. Поговорила с домовладельцем, кухаркой и горничными. Евно узнал это от них самих. Коммерсант Ноймайер внимания полицейских не привлек, из чего Азеф сделал вывод: ищут не его. Скорее всего, охранка вышла на Бориса, что неудивительно: опознали по фото в деле. Арестовали товарища или нет, Азеф не знал – газеты об этом не писали, а другого источника сведений не имелось. Можно было отправить к Борису посыльного, но Азеф отверг эту мысль. Если товарища взяли, в квартире засада. Посыльного переймут и допросят, после чего нанесут визит нанимателю…

Жил Азеф сторожко. Из квартиры не выходил, еду ему приносили из ресторана – как и водку. Евно изображал ушедшего в запой коммерсанта – обычное дело в столице, прислуга к такому привыкла. Водку он выливал в ватерклозет, горничная по утрам выносила пустые бутылки. Перед приходом официанта Азеф придавал себе растрепанный вид, не забыв прополоскать рот спиртным. Играть он умел, поэтому подозрения не вызывал. Окна его квартиры выходили на улицу, и Евно всякий раз наблюдал, как официант несет еду. Это позволяло подготовиться к его появлению и заодно проследить, не увязался ли хвост. Большую часть времени Азеф проводил у окна. Таясь за тюлевой занавеской, следил: не подъедет ли к дому полиция. К этому он был готов. Под столом в гостиной стоял собранный саквояж. В нем пара белья, туалетные принадлежности, пистолет «браунинг лонг» с запасной обоймой и, конечно, деньги. Малый «браунинг» лежит в кармане пиджака. Стрелять Евно не любил, но ситуация могла потребовать. В случае ареста его ждала виселица. Товарищи не помогут – Боевая организация распущена, партия отказалась от террора. Азеф для них станет бельмом на глазу. Пенькового галстука ему не избежать. В минуты меланхолии Евно даже ощущал на шее ворс грубой веревки. В такие минуты позволял себе чуток выпить – не все ж лить водку в унитаз. Это приводило нервы в порядок.

В тот день Евно, как обычно, дежурил у окна, и своевременно заметил подъехавшие к дому автомобили. Из них посыпались жандармы, которые направились к первому подъезду. Возглавлял команду генерал, его погоны хорошо просматривались из окна второго этажа. Сомнений не оставалось – по его душу. Евно подхватил саквояж и побежал к двери, ведущей во второй подъезд. Осторожно открыл ее и глянул в щель. Площадка пустынна, пост жандармы не выставили. Это означало, что они знают точный адрес. «Борис проболтался, – догадался Азеф. – Более некому. Сумели, значит, разговорить».

Переживать по поводу предательства было некогда – со стороны другой двери донесся звонок. Евно выскользнул на площадку, тщательно запер за собой дверь, и спустился этажом ниже. Никто, к счастью, не встретился ему на пути. Жильцов в доме немного, но прислуги хватает. Та могла обратить внимание на странное поведение почтенного коммерсанта. Евно открыл окно, освещавшее площадку первого этажа, и выглянул наружу. Жандармов в проулке не наблюдалось, улица пустынна. У тротуара возле афишной тумбы застыл автомобиль, но водителя за рулем нет – Евно разглядел это хорошо. Пора! Накануне покушения Евно обзавелся «лежкой» – меблированной комнатой в доме у Хитрова рынка. Там, конечно, условия не те, что в покинутой им квартире, но зато безопасно – на Хитровке не выдадут. Сейчас Евно выберется на соседнюю улицу, найдет извозчика и, меняя их, прибудет на место.

Он выкинул в окно саквояж, затем полез сам. Получалось плохо. Мужчиной Азеф был в теле, в окна лазить не привык. Но справился. Спрыгнув на землю, Евно подобрал саквояж, выпрямился и услышал за спиной голос:

– Не двигаться! Буду стрелять!..

Оборотившись, Евно увидел перед собой чиновника с погонами действительного статского советника. В руках тот держал пистолет. На жандарма чиновник не походил, да и летами молод – похоже, случайный свидетель. Проходил мимо, заметил жандармов у подъезда и решил вмешаться. Евно решил заговорить ему зубы, но после выстрела вверх понял, что день сегодня не задался…

***

Жандармы сноровисто обыскали Азефа и надели ему наручники. Один из них осторожно отнес в сторонку отобранный у террориста саквояж.

– Там нет бомбы, – сказал я. – Он его на землю бросал, сам видел. Бомба взорвалась бы.

Не тот человек Азеф, чтобы ходить с бомбой…

– Все же покажем минеру, – не согласился жандарм. – Сейчас его позовут.

Дело ваше… Тем временем явился Татищев, за которым сбегал кто-то из жандармов.

– Кого я вижу! – улыбнулся он. – Господин Азеф! Рад встрече.

– Не скажу, что взаимно, – буркнул террорист.

– Вот что у него нашли, – один из жандармов показал карманный «браунинг», – а вот еще, – он протянул генералу белую книжицу с двуглавым орлом на обложке.

Татищев взял ее и раскрыл.

– Ноймайер Александр Фридрихович. Паспорт выдан министерством иностранных дел Российской империи. Разберемся, – он спрятал паспорт в карман. – Грузите его в машину!

Террориста увели.

– Как вышло, что Азефа задержал статский советник, а не вы? – Татищев хмуро глянул на жандармского ротмистра, стоявшего сбоку.

Ну, да. Жандармов пригнал генерал, не дав им подготовить захват, а виноват стрелочник.

– У него в квартире два выхода было, – смутился офицер. – Такого ранее не встречалось.

– А предусмотреть? Чуть не упустили. Изъявляю вам свое неудовольствие, господин ротмистр! Оставайтесь здесь, обыщите квартиру. Собранные улики отвезете в корпус. Я отправляюсь туда. Не терпится побеседовать с господином Азефом. Вы с нами? – повернулся он ко мне.

– Непременно! – кивнул я. – Без меня он не заговорит.

– Тогда прошу в автомобиль.

Дорогой мы молчали. Татищев, видимо, переживал оплошку своих людей, я думал о другом. Азеф непременно заговорит – даже без моей помощи, это не Савинков. Но я все равно заставлю его наложить в штаны. Пусть это будет маленькой местью. И не надо считать меня садистом! Вы видели раздавленные тела людей, которых доставали из завала? Нет? Ну, так молчите! Нет, и не может быть оправдания убийству невинных людей, какими бы высокими целями не прикрывались террористы. Стоит начать делить их на хороших и плохих, как они придут в твой дом. США на этом обожглись: сначала вырастили Аль-Каиду и ИГИЛ, а потом годами разгребали последствия. Это ошибку совершили большевики, возведя в ранг героев фанатичных убийц[4]. Их имена давали улицам, часть которых сохранили свое название и поныне. Задумайтесь! Россия, которая пострадала от терроризма и ведет с ним борьбу, бережно хранит память об убийцах. О них пишут книги и снимают фильмы. Это началось в царской России, продолжилось в СССР, а затем – после его распада. Нахрена, спрашивается? Что полезного принесли эти типы русскому народу? Боль, страдание и смерть? Пусть же будут прокляты и забыты.

В здании корпуса мы поднялись в кабинет генерала. Один из жандармов занес в него саквояж Азефа, проверенный минером, и разложил его содержимое на столе. Брезгливо глянув на белье, Татищев повертел в руках пистолет, отложил его в сторону и взял лист веленевой бумаги.

– Вы были правы, Валериан Витольдович! – сказал, обернувшись ко мне. – Чек на сто тысяч фунтов стерлингов, выдан лондонским банком. Это ж какие деньжищи! Мне за всю жизнь не заработать. Да еще рубли, – он посмотрел на пачки в банковских упаковках. – Сколько здесь, считали? – спросил у жандарма.

– Нет еще, ваше превосходительство. Но на первый взгляд – около пятидесяти тысяч.

Татищев покачал головой.

– Несите улики в допросную! – велел жандарму. – Привяжите Азефа к стулу, как перед этим Савинкова. Мы с Валерианом Витольдовичем сейчас подойдем.

Жандарм поклонился, сгреб вещи в саквояж и вышел.

– Говорить с Азефом буду сам, – сказал мне генерал, сделав непреклонный вид.

– Как скажете, – поклонился я. – Но у меня будет просьба. Я буду изображать злого следователя, а вы – доброго.

– Хм! – он посмотрел на меня с интересом. – Где вы этому учились?

Читали-с.

– Секрет, – развел я руками…

По сравнению с Савинковым, Азеф оказался жиже, что, впрочем, и ожидалось. Поплыл он сразу. Замычал, закрутил головой, показывая горячее желание говорить, но я все равно довел его до мокрых штанов. Подскочивший по моему знаку жандарм сорвал тряпку с лица террориста.

– Ваше превосходительство! – заголосил Азеф. – Не нужно более! Я все скажу.

– Валериан Витольдович? – подошел Татищев.

– Еще один укольчик! – я сделал зверскую рожу.

– Ваше превосходительство! – завопил Азеф. – Умоляю! Убери от меня этого маниака!

– Валериан Витольдович, отойдите! – велел Татищев, но глаза его смеялись.

Я с деланной неохотой отступил на пару шагов. Азеф заговорил, выплевывая слова, как пули. Следователь едва успевал записывать. Время от времени Азеф бросал на меня испуганные взгляды, в эти мгновения я скалил зубы и показывал ему шильце, которое продолжал вертеть в пальцах. Азеф вбирал голову в плечи и начинал говорить еще быстрее. Наконец, он выдохся и умолк.

– Вы можете вызвать этого Джеймса к себе в квартиру? – спросил генерал.

– Не придет, – покачал головой Азеф.

– Почему?

– Он очень осторожен, к тому же недоволен мной. Покушение не удалось, государыня выжила. Джеймс даже требовал вернуть деньги.

– Но вы, конечно, не согласились, – усмехнулся Татищев. – Плохо, господин Азеф, плохо.

– Укольчик? – предложил я.

– Не надо! – встрепенулся Азеф. – Я знаю, где его можно застать. Он обедает в ресторане «Лондон», приходит туда каждый день к восьми часам вечера. Берет отдельный кабинет.

– Уведите! – приказал генерал, – Что будем делать, Валериан Витольдович? – спросил меня уже в кабинете. – Арестовать подданного Британии да еще дипломата – скандал. Британцы возмутятся. Показания Азефа и Савинкова против слов Джеймса не потянут. В Лондоне скажут, что мы принудили подлецов это сказать. Чек… Его могли выписать те же немцы через лондонский банк.

– Давайте доложим государыне, – предложил я. – Покажем ей чек и показания террористов. Пусть решает.

– Хорошо, – согласился Татищев, как мне показалось, с облегчением. Еще бы! Есть на кого переложить ответственность. – Только у меня просьба. Не говорите государыне о нашей промашке. Я со своей стороны отзовусь о вас с лучшей стороны.

На том и порешили. Императрица приняла нас без промедления. Выслушала доклад генерала и посмотрела на меня. Я кивнул, подтверждая слова Татищева, и, незаметно для него, сделал жест, давая понять, что нужно поговорить наедине.

– Благодарю, Дмитрий Николаевич! – сказала Мария. – Я не забуду вашего усердия. Можете быть свободны. Валериан Витольдович, останьтесь.

Татищев встревожено глянул на меня. Я слегка кивнул, дескать, помню. Генерал поклонился и вышел.

– Слушаю, – сказала Мария.

– С англичанами мы попали в неловкое положение, – начал я. – Если обвинить их в покушении на вас, то это война. А она нам не с руки – тут бы с Германией справиться. Но и прощать им нельзя – уроним честь империи.

– Что предлагаете?

– Я поговорю с Джеймсом.

– Для чего?

– Попытаюсь сделать его нашим агентом.

– Предлагаете избавить его от ответственности за содеянное? После того, что он совершил?!

– Именно, государыня. Джеймс всего лишь пешка. Наказать его все равно, что отшлепать пол, о который ушибся ребенок, или поломать ружье, из которого застрелили человека. Ответить должен тот, кто отдал приказ.

– Каким образом?

– Око за око.

– Вы предлагаете убить короля Британии?!

– Король здесь не при чем. Думаю, даже не знает о причастности к делу своих подданных. Приказ исходил от премьер-министра.

– Уверены?

– Почти. Сомневаюсь, что это инициатива мелкого чиновника.

– Вы правы, – сказала она, подумав. – Но совершить покушение на премьер-министра не просто.

– Британцы сделали, значит, и мы сумеем.

– Как?

– Они нашли человека в вашем окружении и сумели пронести взрывчатку во дворец. Позаимствуем опыт. Для этого и нужен Джеймс.

– А если выплывет наружу? Как это случилось у них? Это война, которая нам не нужна.

– Британии – тоже. У нее противоречия с Францией из-за колоний. Франция давно ищет повод прищемить хвост британцам, чтобы расширить свои владения в Африке. Она встанет на нашу сторону. В покушении на вас мы обвиним немцев. Азеф приехал в Россию из Берлина, так что вполне мог быть агентом германского Генерального штаба, о чем и объявим. Как бы ни оправдывались немцы, им не поверят – им выгодна ваша смерть. После такого обвинения от них отвернутся даже те, кто поддерживал до сих пор.

– Для врача вы неплохо разбираетесь в политике, – усмехнулась Мария.

– Смотрю газеты.

– В них такого не пишут.

– Я читаю между строк. В моем мире это умеют.

– Сомневаюсь. Что ж, Валериан Витольдович, вы справились с поручением, и я сдержу обещание. На днях объявим о вашей помолвке с Ольгой. Но есть одно обстоятельство: мужем наследницы престола может стать исключительно православный человек. А вы католик, по крайней мере, формально.

– Мне принять крещение?

– Католику не обязательно, тем более что в своем мире вы были православным. Достаточно исповедоваться священнику, причаститься и делать это впредь.

– А как с тайной моего происхождения?

– Это не грех, поэтому раскрывать ее не нужно. Кайтесь в том, в чем действительно повинны. Я подберу духовника, который не станет задавать лишних вопросов.

Еще один соглядатай…

– Согласны?

– Да, государыня.

– Еще просьба. Не компрометируйте Ольгу. Что случилось, то случилось, но оставаться у нее на ночь запрещаю.

Недолго музыка играла. Я вздохнул.

– Потерпите. Война закончится, сыграем свадьбу. А пока можете навещать Ольгу, проводить с ней время наедине, но ночевать извольте отправляться домой. Понятно?

– Да, государыня.

– Можете быть свободным.

– А как с Джеймсом?

– Поговорите с ним. Исходя из результата, будем решать.

Ну, хоть что-то.

– До свиданья, государыня…

[1] Согласно официальной версии Савинков покончил с собой в тюрьме.

[2] Реальный факт.

[3] Прозвище извозчиков, управлявших лучшими экипажами. Те имели шины-дутики, то есть пневматические.

[4] Например, Халтурина и Каляева.

Глава 3

3.

На фронт Пров приехал без сапог.

Дело было так. Поезд, который вез маршевый батальон к фронту, остановился в каком-то городке – паровозу требовалось пополнить запасы воды. Солдаты сдвинули дверь теплушки, в которой ехали, и с любопытством уставились на станцию и окружавшие ее дома. Те утопали в цветущих садах. Их аромат плыл над городком, перебивая вонь угольного дыма и креозота, которым пропитали шпалы железной дороги.

– Из вагона не выходить! – приказал командовавший взводом унтер. – Стоять долго не будем. Кто отстанет – запишут в дезертиры.

После чего спрыгнул на землю и куда-то убежал. Пров сел на пол теплушки и свесил ноги наружу. Рядом пристроились товарищи – кто поместился. Остальные остались стоять за их спинами. Тут к ним и подошел этот мужичок. Одетый в серую косоворотку, в картузе и с большой холщовой сумой через плечо, он скокнул к вагону и хитро посмотрел на Прова из-под кустистых бровей.

– Добрые у тебя сапоги, служивый, – сказал елейно. – Продай!

– Ну, да! – усмехнулся Пров. – А ходить-то в чем?

– Лапоточки дам, – сказал мужичок, засунул руку в суму и достал пару лаптей. – Вот, как раз на твою ногу. Онучки у тебя есть, веревочкой обвяжешь – и ходи. Веревочку тоже дам.

– В лаптях много не навоюешь! – хмыкнул сидевший рядом с Провом Прохор.

– На фронте другие дадут, – успокоил мужичок. – Нешто можно солдату без сапог? А доехать и лаптей хватит. Я тебе рубль заплачу.

– Ты что, дядя?! – возмутился Пров. – Добрые сапоги пять рублей стоят, а то и шесть.

– Так то новые, – не смутился мужичок, – а твои ношенные. Не хочешь рубль, тогда – вот! – он достал из сумки штоф водки. – Выпьешь дорогой. На фронте не нальют.

– А давай! – махнул рукой Пров, подумав.

Его примеру последовал Прохор. Для него у мужичка нашелся второй штоф и пара лаптей. Набежали и другие покупатели. К возвращению унтера пятеро солдат поменяли сапоги на водку[1]. Унтер разогнал торговцев и запрыгнул в теплушку. Паровоз дал гудок, и поезд тронулся.

– Ну, архаровцы! – сказал унтер, разглядев лапотное войско. – Будет вам по приезду! Да и мне с вами.

– Не сердись, Корнеич! – сказал Пров. – На войну едем. Вместе в окопах гнить. Лучше выпей с нами, окажи уважение обчеству.

Корнеич оказал. Лапотники сели в рядок на нарах и под завистливые взгляды остальных солдат приступили к действу. Пили из котелка, слив в него водку и прикладываясь по очереди. Закусывали сухарями с консервами, благо еды хватало. Хорошо посидели! Поговорили, подымили цигарками – те, кто баловался этим делом. К концу застолья Пров повалился на нары и захрапел. Его примеру последовали и другие выпивохи.

Отрезвление наступило завтра. Поезд прибыл на полустанок, батальону дали команду покинуть вагоны и построиться у насыпи. Маршевый взвод Корнеича вытянулся в две шеренги. Вдоль длинного строя засновали офицеры, разглядывая пополнение. Хитрый унтер запихнул лапотников за спины первого ряда, но не преуспел. Чернявый подпоручик, подошедший к ним, оказался глазастым.

– Так! – сказал зловеще. – Опять лапотники. Друщиц! – повернулся к сопровождавшему его фельдфебелю. – Определяй их в сортирную команду.

– Понял, ваше благородие! – кивнул фельдфебель и скомандовал: – Те, которые без сапог, выйти из строя!

Пров с остальными подчинился.

– Орлы! – сплюнул подпоручик. – Рожи помятые, от самих винищем разит. Куда смотрел, унтер?! – глянул он на Корнеича.

– Виноват, ваше благородие! – опустил тот голову.

– Сам знаю, что виноват! – хмыкнул офицер. – Небось, сам с ними водку трескал. Чему вас там, в запасных полках, учат? Ладно, об этом позже. А теперь слушай меня! Сейчас отправляемся в расположение дивизии. По приходу проверю снаряжение. Если у кого-то чего не достает, стоимость пропажи вычтут из жалованья. И не дай бог, кто-то надумает штык пропить! А то нашлись умники. Нож хороший[2], его в деревне на самогон мигом сменяют. За утрату оружия виновного ждет трибунал и штрафная рота[3]. Ясно?

– Так точно, ваше благородие! – рявкнул взвод.

– Вольно! Вопросы есть?

– Дозвольте, ваше благородие? – спросил Пров и, получив кивок, продолжил: – Что такое сортирная команда?

– От французского слова «сортир», – усмехнулся офицер. – По простому – нужник. Будете выгребные ямы чистить.

– А сапоги дадут?

– Нет уж! – хмыкнул подпоручик. – Опять пропьете. Были прецеденты. Походите в лаптях, раз такие умные. Говно в них носить сподручней.

Солдаты за спиной Прова засмеялись.

– Командуй! – велел офицер фельдфебелю.

– Лапотники, стать в строй! – рыкнул тот. – Взвод, равняйсь! Смирно! Правое плечо вперед, шагом марш!

Так начались для Прова фронтовые будни. Впрочем, фронта он поначалу не увидел. Прибывших из запасного полка солдат поместили в отдельном лагере, где принялись обучать[4]. Показывали, как наступать, стрелять по мишеням, колоть штыками чучела. Заставляли повторять по многу раз. Командовали новобранцами унтеры-фронтовики и боевые офицеры. Учили не так, как в запасном полку. Не бежать на врага густой цепью, вопя «Ура!», а двигаться вперед перебежками. При этом одни бегут, а другие, лежа, стреляют по врагу – в первую голову по пулеметным гнездам.

– Попасть в пулеметчиков вряд ли удастся, – говорил командовавший учебной ротой поручик с орденом на груди. На левом рукаве его кителя имелась золотистая нашивка за ранение[5], – но бояться их заставите. Собьете им прицел, а это значит, что больше товарищей добежит до супостата.

Учили драться в траншеях, используя малую лопатку и штык-нож.

– С винтовкой несподручно, – объяснял унтер, – длинная она. В траншее не развернешься. Поэтому забросил ее за спину, в одну руку – нож, во вторую – лопату, и действуй! Сейчас покажу. Вот ты! – он указал на Прова. – Коли меня штыком!

– По-заправдошнему? – поинтересовался Пров, снимая с плеча «манлихер». – Или понарошку?

– Как учили, – хмыкнул унтер, – не боись!

Пров и ударил – сильно, со всей дури, однако в унтера не попал. Тот отбил лопаткой направленную в него винтовку, шагнул вперед, и его рука со штыком замерла у живота солдата. Пров от неожиданности сглотнул.

– Вот так! – усмехнулся унтер. – Кто тебя учил колоть, деревенщина? Так не только штык, но и ствол винтовки в тело вобьешь. Замучаешься после вытаскивать. А пока будешь мешкать, тебя заколют или пристрелят. Колоть нужно легко и метить в живот, а не в грудь. Он мягкий, штык не застрянет. Понял?

Пров кивнул.

– А теперь сняли штыки с винтовок, взяли их в одну руку, а лопату – в другую. Будем учиться…

Еще солдатам выдали противогазы и обучили ими пользоваться. Необходимо было плотно пригнать маску к лицу, а затем ходить в ней и даже бегать. Прову и другим солдатам не понравилось: тяжело дышать, окуляры запотевают, из-за чего плохо видно. Но унтера и офицеры следили, чтобы никто не вздумал ослабить в маске ремни. Стекла, чтобы не потели, велели мазать мылом. Еще им показали, что такое газы. Приехавший из расположения штаба дивизии офицер и сопровождавшие его солдаты поставили в поле палатку, чего-то намудрили в ней, и велели всем по очереди входить в противогазах. Пров не почувствовал ничего, а вот Прохор попался. Не затянул, как следует, ремни, поэтому и хлебнул газку. Из палатки выбрался на четвереньках, а затем, сорвав маску, мучительно кашлял. Лицо его налилось кровью, из глаз текли слезы.

– Поглядите на него! – сказал командовавший «химиками» поручик. – Решил схитрить. Только газ не обманешь. Убьет мигом, да еще мучиться будешь, легкие выхаркивая. Поняли?

Солдаты мрачно закивали. Вот же придумали, германцы! Чтоб их, на куски порвало, нечисть нерусскую!

Ходил Пров в лаптях, как и другие «умники». Его это не напрягало – привык в деревне, а вот городские мучились. Бурчали, а Пров только смеялся. Лапти – они легкие, а дождь… Что дождь? Вечером скинул лапти и онучки, за ночь просохнут. Это не сапоги. Одна беда – изнашиваются быстро. Но лес рядом, липа в нем растет, лыко есть. Плести лапти Пров умел. Сделал себе кочедык[6] из расплющенного на камне толстого гвоздя, вставил его в рукоять и орудовал, протаскивая лубяную ленту через основу. Плел лапти себе и неумелым горемыкам – не за так, конечно. Кто давал двадцать копеек из жалованья (солдату платили рубль в месяц), кто расплачивался махоркой. Пров не курил, поэтому махру менял на нужные вещи, например, кожу, которой подшивал лапти снизу. Так они носились дольше.

Ну, и нужники… Чистить их приходилось часто – гадили солдаты много. Ну, так кормили хорошо. Утром – чай с фунтом хлеба. Днем – щи с говядиной, каша с постным маслом, хлеб, чай. Вечером – каша, хлеб, чай. В постные дни давали рыбу, обычно, сушеных снетков, поэтому щи шли пустые. Мясо, сваренное в щах, доставали из котла и делили на порции. Те выходили большими: солдату полагался фунт мяса в день, правда, сырого, но все равно получалось от пуза. Деревенские так сытно ели впервые в жизни. Не то чтобы дома голодали, но четыре дня в неделю мясо, а в постные дни рыба – это праздник. В деревне мясо ели обычно зимой, когда с наступлением холодов били скот.

Нужники чистили так. Подгоняли к задней части телегу с погаными бочками, зачерпывали ковшами на палках содержимое выгребных ям и наполняли им бочки. Везли те за версту от лагеря, где вываливали в овраг. Грязь, вонь… Товарищи по несчастью морщились, Пров посмеивался. Ему, деревенскому парню, ходившему за скотом, таскать навоз и чистить хлев не в новинку. А грязь… Так помыться можно. Воды хватает, мыло выдают, не ленись – и будешь чистым. Над сортирной командой солдаты посмеивались, золотари становились объектами шуток. Прова они не цепляли. От своего положения он имел прибыток на лаптях. Начальство хвалило его за усердие – военному делу Пров учился добросовестно, поэтому числился в лучших. А все почему? С малых лет привык слушать старших и постигать ремесло. Стал добрым плотником, с наступлением холодов ходил в город на заработки. Умел пахать, косить, ходить за скотиной. В деревне считался завидным женихом, но окрутить его не успели – ушел жить в город. Земли у отца было мало, а вот ртов много, потому Пров, когда ему стукнуло шестнадцать, покинул родной дом. Работал в плотничьей артели, затем устроился на фабрику, где сколачивал из досок ящики. Ходил в вечернюю школу, где научился бойко писать и считать. В деревне на это не было времени – работы много. В городе жить легче. Отработал десять часов – и свободен. Работа не тяжелая – знай, колоти себе молотком. Это не косить и не землю пахать. Пров не пил – хотя по праздникам себе позволял, и не курил, чем выгодно отличался от других рабочих. Хозяин был им доволен и обещал сделать мастером. Но случилась война…

Обучать батальон должны были два месяца, но после шести недель в лагере солдат отправили на фронт. Перед этим «сортирной команде» выдали сапоги.

– Глядите! – упредил фельдфебель. – Пропьете снова – отправитесь в штрафники. На сей счет есть указание. А то взяли моду. Весь тыл в солдатских сапогах ходит[7], а на фронте солдаты босые. Казна для солдат ничего не жалеет: кормят от пуза, сроки носки обмундирования и сапог отменили, меняют по потребности[8]. Оружие есть у каждого, не то, что в начале войны, когда винтовок не хватало, и приходилось ждать, когда кого-то убьют или ранят, чтобы забрать. Только воюй!

К фронту шли пешим маршем. Прибыли к вечеру. Батальон раздергали по частям. Взвод Прова попал в третью роту, второго батальона Могилевского полка. Командовал ротой подпоручик, годами как бы не моложе Прова. Но на груди его красовалась медаль, на левом рукаве – нашивки за ранения. Из других офицеров в роте имелись два прапорщика. Командовать взводом определили Корнеича – унтеров в роте не хватало. А вот отделенными поставили опытных фронтовиков. Прову и Прохору достался ефрейтор Поздняков – степенный дядька годами за тридцать.

– Сейчас – на кухню ужинать, – сказал он пополнению. – После размещу.

Покормили их хорошо: кашей с мясом. Хлеба дали – не съесть, и Пров спрятал остатки в мешок.

– Правильно, – одобрил Поздняков. – С утра чаю не будет.

– Отчего? – удивился Пров.

– В наступление пойдем, – пояснил Поздняков. – Воевать лучше натощак. Ежели пуля или штык в брюхо, то с пустым, может, и выживешь. А вот с полным точно помрешь. Каждому дадут по банке консервов, чтобы после того, как германца выбьем, поесть. А сейчас – за мной!

Их отвели к землянке, куда солдат набилось, как сельдей в бочку.

– Некогда новую рыть, – сказал Поздняков, – да и незачем. Завтра нас здесь уже не будет.

Солдаты кое-как улеглись на нарах. Было так тесно, что ворочались по команде – по одному не получалось. Так вот и мучились ночь. На рассвете их подняли и вывели в траншею. Солнце поднималось за спиной, день обещал быть ясным и безветренным.

– Готовьтесь! – предупредил ефрейтор. – Проверьте оружие, снаряжение. Противогазы – особо.

– Их-то зачем? – спросил Прохор.

– Германцы газы готовят, нас об этом упредили. Так что подгоните ремни плотно. Ручные бомбы умеете кидать?

Солдаты промолчали.

– Ясно, – усмехнулся Поздняков. – Недоучили. Позже покажу – тем, кто выживет.

Солдаты занялись оружием. Пров загнал обойму в магазин «манлихера» и передернул затвор. Поставил оружие на предохранитель, примкнул штык. Привычные действия успокоили его. Ночью он плохо спал – не столько от тесноты, сколько от тяжких дум. Предстоящий бой страшил. Выживет он или сгинет? И как это выйдет у него – колоть штыком живого человека? Чай не свинья, а Божья душа. Мысли эти не давали покоя, и забылся он только к утру. Сон был жутким. Вот Пров бежит в атаку, а навстречу ему немец: огромный и здоровенный, как деревенский кузнец Кузьма. В руках у германца винтовка с блестящим штыком, и тот метит им Прову прямо в живот. «А я вечор брюхо набил», – с ужасом вспоминает Пров и пытается отбить своим штыком германский. Но руки почему-то не подчиняются, и острая сталь входит ему в живот. Пров пытается закричать, но голоса нет…

В траншею Пров выбрался хмурым.

– Ты чего такой? – спросил Прохор.

– Да снил всякое, – буркнул Пров. – Как германец меня штыком колол.

– Боисся? – вмешался подошедший ефрейтор.

– Боюсь, – признался Пров.

– Ничего, – сказал Поздняков, – все боятся по первости. Да и по другому разу – тоже. Тут главное до германца добежать, а там страха не будет. Только успевай поворачиваться!

– А где сейчас германец? – спросил Прохор. – Далеко?

– Там его окопы, – указал рукой ефрейтор. – Аршин триста будет. Мигом добежим.

В этот момент за спиной загрохотало, и говорить стало тяжело. Все умолкли. На германской стороне встали огромные черные кусты. Выброшенная взрывами земля опадала, оставляя облака дыма и пыли. Пров и Прохор заворожено смотрели на происходящее: подобного они еще не видели. Сколько это продолжалось, они не знали, но, казалось, что вечность. Внезапно грохот стих. Облако пыли, укрывавшее передний край немцев, внезапно окрасилось в желто-зеленый цвет.

– Внимание! – раздалось за спиной. – Всем слушать меня!

Пров оглянулся. Позади их траншеи стоял командир роты.

– Наши снаряды разбили баллоны с газом, – продолжил подпоручик. – Сейчас он накрывает германские траншеи. В них не лезть, а также в окопы и блиндажи. Живых там не будет, а вот газу хлебнуть можно. Так что перепрыгиваем и бежим дальше. Приготовить противогазы! Все из траншеи!

Поручик засвистел в свисток. Солдаты дружно выскочили на бруствер.

– Рота! Газы! Вперед!..

Бежать было тяжело. Пот градом катился с лица Прова и скоро захлюпал в маске. Желто-зеленое облако приближалось медленно – так казалось Прову, но, наконец, он нырнул в него. Видно было плохо, и Пров едва не свалился в траншею. Но вовремя заметил и перепрыгнул, а через десяток шагов и облако кончилось. Видно стало лучше, хотя через окуляры маски смотреть было несподручно. Внезапно перед Провом возник черт в темной одежде и с нечеловеческой рожей. Черт уставился на солдата и застыл. «Ах ты, нечисть!» – подумал Пров и ткнул черта штыком. Тот со скрипом вошел в тело нечистого и застрял. Пров изо всех сил рванул на себя «манлихер», и штык, окрашенный кровью, выскочил наружу. Черт прижал руки к груди и повалился на траву.

– Не бей так сильно! – сказали над ухом. – Чему вас учили?

Пров оглянулся: рядом стоял Поздняков. Маски на его лице не было.

– Сымай противогаз! – велел ефрейтор. – Газы кончились.

Пров с радостью стащил маску с лица и сунул ее в сумку.

– Не стой! – приказал Поздняков. – Одного германца заколол, молодец, но их еще много. Видишь? – он указал рукой.

Пров увидел спины убегавших от них немцев. Они были совсем близко.

– Вперед, братцы! – раздался в стороне голос командира роты. – За ними! Не отпускай!

И Пров побежал. «Это был не черт, а германец в маске, – сообразил на ходу. – И я его заколол. Надо же!»

Без противогаза бежать было легко. В несколько прыжков Пров настиг ближайшего немца и ткнул его штыком повыше крестца. Клинок вошел в тело германца на ладонь – в этот раз Пров бил легко. Немец осел на землю, и Пров разглядел на его лице маску. «Они не сняли противогазы, – понял солдат, – потому и бегут медленно. А мы – шибче!» От этой мысли ему стало весело, и он наддал. Догнал следующего, ткнул штыком, перепрыгнул упавшее тело, и устремился далее. Над головой засвистели пули, но он не обратил на это внимания. Траншея возникла внезапно. Пров увидел над бруствером лицо в каске, немец целился в него из винтовки. Грохнул выстрел, но пуля прошла мимо – второпях немец промахнулся. Пров на бегу развернул винтовку и ударил окованным затыльником приклада по каске. Голова немца мотнулась, он отлетел на шаг и упал на дно траншеи.

«Ага! – вспомнил Пров. – Тут с «манлихером» не развернуться». Он отомкнул от винтовки штык, и забросил ее за спину. Извлек из чехла лопатку, взял ее в левую руку, а рукоять штыка – в правую. Сделал это в считанные секунды – сказались тренировки. Спрыгнув в траншею, Пров побежал направо и через несколько шагов увидел немца. Тот стоял у бруствера и целился в кого-то из винтовки, Прова он не видел. Солдат подскочил и ударил немца клинком в бок.

– Ох, Шванцшлютшхер! – крикнул немец и сполз на дно траншеи. Пров побежал далее. По сторонам раздавались выстрелы, свистели пули, неподалеку затрещал пулемет, но Пров словно не слышал этого. Внезапно траншея вывела его в окоп. Там двое немцев возились у пулемета. Один откинул крышку ствольной коробки, второй заправлял в нее ленту. Прова они не видели. Солдат рванулся вперед. Ближнего к нему немца он ударил штыком в спину, и, оставив тот в теле врага, махнул лопаткой. Заточенная до бритвенной остроты боковая грань перерубила второму немцу горло и застряла в хребте. Германец, издал хрип, схватился руками за торчавший снаружи край лопатки и сполз на дно окопа. Потерявший оружие Пров, стащил «манлихер» и снял винтовку с предохранителя. «А ведь я сегодня не выстрелил ни разу», – вспомнил он и настороженно глянул в траншею, заходившую в окоп с другой стороны. Бежать далее расхотелось. Так и стоял, ожидая появления врага. Но тот не пришел. Зато совсем рядом раздалось «Ура!», топот ног, и в окоп спрыгнул командир роты.

– Молодец! – похвалил, разглядел трупы на дне. – Силен! Двоих зарезал. То-то, смотрю, пулемет замолчал. Прижал он нас… Как фамилия? – спросил Прова.

– Рядовой Курицын! – вытянулся Пров.

– Фамилия у тебя не геройская, – усмехнулся подпоручик, – но сам орел. Скольких германцев убил?

– Так это… – задумался Пров. – Всего шестеро наберется. Двоих в поле заколол, двоих в траншее прибил: одного – прикладом, другого – штыком, ну, и этих… – он кивнул на мертвых немцев.

– А еще захватил вражеский пулемет, благодаря чему рота смогла ворваться в траншею противника. А это, между прочим, вторая линия обороны, которой мы овладели с малыми потерями. Орден Славы тебе, солдат, и чин ефрейтора! Лично похлопочу.

– Рад стараться, ваше благородие! – гаркнул Пров.

– Старайся! – кивнул подпоручик. – Глядишь, и сам благородием станешь. За три Славы офицерский чин дают.

Командир роты убежал, а Пров остался стоять, не зная, что делать дальше. Таким его и нашел Позняков.

– Чего застыл? – спросил сурово.

– Да вот…

Пров рассказал про разговор с командиром.

– Везет тебе, деревенщина! – хмыкнул ефрейтор. – В первом же бою отличиться! Орден, да и чином меня догнал. Хотя заслужил. Видел я, как ты бежал. Шагов на полсотни других опередил, в траншею первым спрыгнул. Думал, скосит тебя германец, а оно вон как вышло. За пулемет спасибо. Коли б не ты, многих бы положил. И без того досталось. В моем отделении двое убитых и трое раненых. Тебя не зацепило? Кровь на гимнастерке.

– Это не моя, – сказал Пров.

– Добре, – кивнул ефрейтор. – Приводи себя в порядок и иди туда, – он указал в сторону, откуда пришел. – Скоро кухня подъедет. Чаю попьем, хлеба поедим.

– А германец? Воевать более не нужно?

– Экий ты ненасытный! – засмеялся Поздняков. – Куда более? Побили их всех. Мы сегодня две германские траншеи захватили, а такое редко бывает. Далее без нас разберутся. Вон, гляди! – он указал рукой в сторону, противоположной той, откуда рота наступала.

Пров выглянул. Траншея располагалась на гребне холма, и отсюда хорошо было видно, как по расстилавшему внизу лугу ползли вдаль зеленые стальные коробочки. Из их башен торчали прутики пушек.

– Что это? – спросил Пров.

– Наши броневики. Мы с тобой через газ шли, а они сбоку проскочили. Теперь погонят германца! Иди!

Поздняков убежал. Пров вытащил из убитых штыки и лопатку, очистил лезвия от крови, потыкав их в землю, а затем вытерев о мундиры покойников. Странно, но тот факт, что он убил их, Прова не взволновал. Они же в наших стреляли! И вообще черти в противогазах. Чего жалеть?

На убитых Пров нашел кобуры с пистолетами. Ранее он их не заметил: немцы упали на них, прикрыв телами. Подумав, Пров снял кобуры вместе с ремнями и сунул в вещевой мешок. Пригодятся. Пистолет носить солдату не позволят, а вот на подарок сгодятся. «Один командиру роты дам, – решил Пров, – чтоб про орден и чин не забыл. Второй – Корнеичу, мне с ним служить». Ободренный этой мыслью, он забросил мешок на плечи и затопал в указанном направлении.

Возле кухни толпились солдаты. Среди них Пров с радостью разглядел Прохора. Поздняков сказал, что в отделении убило двоих, среди них мог быть дружок. Прохор тоже обрадовался.

– Живой! – сказал, хлопнув Прова по плечу. – А я тревожился. Видел, как ты бежал, а потом в германскую траншею сиганул. Думал, что прибьет тебя германец.

– Это я их прибил – четверых в траншее зарезал, – похвалился Пров. – Их благородие сказал, что орден мне за это и чин ефрейтора.

– Да ну? – не поверил Прохор.

– Вот тебе крест! – Пров перекрестился. – Я пулеметчиков унистожил. Командир сказал, чтоб кабы не я, они бы многих положили.

– Это точно! – согласился Прохор. – Голову нельзя было поднять. В отделении Фрола и Акима убили. Увезли их. Похоронят в родной земельке.

– А это чья? – удивился Пров.

– Польская. А ты ерой! – Прохор снова хлопнул друга по плечу. – Причитается с тебя.

Стоявшие рядом солдаты загомонили, поддерживая.

– Так взять негде, – развел руками Пров.

– Отделенный сказал, что скоро дальше пойдем, – сообщил Прохор. – Будем деревней проходить, купим самогону.

– Так тут поляки, – засомневался Пров. – Они, поди, наших денег не берут.

– Найдем за что, – понизив голос, сказал Прохор. – Ты, это, чаю возьми и отойдем.

Пров так и поступил. Повар влил ему в котелок черпак чаю и дал ломоть хлеба. Пров отошел в сторону и присел на траву. Прохор пристроился рядом. Пров кусал хлеб и запивал его горячим чаем, а дружок тихо шептал на ухо.

– Ты, как бежал, немца заколол. Сам-то далее порскнул, а я приотстал. Тут пулемет начал стрелять. Я за этим немцем схоронился. Гляжу: унтер ихний, а не солдат, и в кармане что-то выпирает. Я залез рукой, а там… Глядь!

Прохор оглянулся и протянул кулак. Раскрыл его, и Пров увидел лежащие на грязной ладони часы.

– Серебро, – сказал Пров. – Идут, проверил. Ты немца убил, значит, твои. Хочешь – отдам, а скажешь – на самогон сменяем. Все по слову твоему будет.

Пров задумался. Часов у него никогда не было, и он мечтал их купить. Стоили часы дорого. Зарабатывал он неплохо, и мог себе позволить, но требовалось помогать родителям с младшими – жили они бедно, так что не сложилось. Несколько мгновений жадность в нем боролась с рассудком, и рассудок победил. Бог с ними, часами, другие будут.

– На обчество пустим, – сказал другу. – Сменяем на самогон и сало. Давно сала не ел.

– Держи! – Прохор протянул ему часы.

– Не, – помотал головой Пров. – Сам займись. У тебя это ловчей выйдет. Только сторожко: за мародерство могут и под суд отдать – Корнеич предупреждал.

Прохор кивнул и спрятал часы в карман. Пров доел хлеб и допил чай. Как раз вовремя. К кухне подошел Корнеич и велел поредевшему взводу строиться. Пров распустил горловину вещевого мешка, достал кобуру с ремнем и подошел к взводному.

– Вот, господин унтер, – сказал, протягивая кобуру. – Подарок вам. С убитого немца снял.

– Ух, ты! – воскликнул унтер, достал из кобуры пистолет и некоторое время рассматривал. Затем сунул обратно. – Красивый. Только зря ты мне его дал. Ротный увидит и заберет. Скажет: «Не по чину унтеру. Казенный «наган» носи!»

– У меня для него другой есть, – успокоил Пров.

– Ну, ты жох! – рассмеялся Корнеич. – А вообче молодец! Слыхал про твой подвиг, а еще – про орден и чин, которые тебе подпоручик обещал. Теперь точно получишь, не забудет.

Он отвернулся от Прова и скомандовал:

– Взвод! В колонну по два становись!

[1] Типичная ситуация в реальной истории. Некоторые ушлые солдаты, получив новые сапоги взамен пропитых, тут же снова их продавали.

[2] Напоминаю, что в этой реальности русские солдаты вооружены винтовками Манлихера с клинковым штыком.

[3] Вопреки утверждениям либералов, штрафные подразделения в армии придумали не большевики. В Российской императорской армии они появились в Первую Мировую войну, как и загрядотряды. По указу Николая II добровольно сдавшиеся в плен русские солдаты и офицеры подлежали суду и бессрочной высылке в Сибирь, а любой военачальник, увидев сдачу в плен своих войск, обязан был открыть по ним огонь: “орудийный, пулеметный и ружейный!” Вот такой хруст французской булки.

[4] Обычная практика в реальной истории.

[5] Красная армия позаимствовала это у императорской. Различие было в том, что в царской армии офицеры носили золотистые нашивки, а нижние чины – красные. В советской армии цвет нашивки стал обозначать степень ранения: легкое – красная нашивка, тяжелое – золотистая. И носили на груди, а не на рукаве.

[6] Инструмент для плетения лаптей и корзин.

[7] Так было и в реальной истории.

[8] Как и в реальной истории.

Глава 4

4.

Джеймс прожевал последний кусочек мяса, запил его темным элем и сыто рыгнул. А чего стесняться? В кабинете ресторана он один. Вызвав звонком официанта, Джеймс велел унести ему грязную посуду. Оставшись в одиночестве, извлек из кармана футляр с сигарами, достал одну и, срезав перочинным ножиком кончик, раскурил. Хорошо! Ростбиф, конечно, не такой, как в Британии, но мясо сочное и прожарено по-английски – с кровью. Эль тоже неплох. В этом русском «Лондоне» стараются. Официанты вышколены, говорят по-английски. Единственное место в дикой стране, где хоть на короткое время можно почувствовать себя родине. Как ему не хватает доброй старой Англии! Там можно чувствовать себя свободным, а не изображать любезность в отношении аборигенов, которым место на помойке. В Лондоне – настоящем, а не в ресторане, Джеймс русских чиновников на порог бы не пустил. И плевать ему на их ранги и мундиры! Мичман британского флота – и тот стоит выше русского адмирала, потому что за ним империя, над которой не заходит солнце. А что у русских? Огромные пространства, покрытые льдом и снегом, дикий народ, большая часть которого неграмотна. Какие из русских офицеры? Смех! Да британский томми[1] даст фору местному полковнику. Неудивительно, что русские до сих пор возятся с немцами. Британия, будь у нее желание, стерла б бошей в порошок. Только для этого пришлось бы потратить жизни британских солдат. Зачем, если есть русские?..

Джемс выпустил клуб дыма. Русские обезьяны! Даже покушение на свою императрицу не смогли толком организовать – она уцелела. Если б не этот придворный лекаришка, которого дьявол принес к месту взрыва, могло б получиться. Но тот прибыл, организовал спасательные работы, а затем вылечил императрицу.[2] Из-за этого у Джеймса неприятности. В Лондоне выразили неудовольствие. Потрачены огромные деньги, а результата нет. Джеймс пытался вернуть хотя бы фунты – бог с ними, рублями! – но эта жирная свинья Азеф даже разговаривать не стал. «Вы давали деньги на покушение, и я его совершил! – заявил нагло. – В том, что императрица осталась жива, моей вины нет. Взрывчатку дали вы, где и как ее заложить показали тоже. Так что до свидания!». Джеймсу пришлось уйти ни с чем. А что оставалось? Азеф опасен. Если русские узнают, что покушение на их императрицу организовала Британия… Джеймс даже головой затряс, отгоняя эту мысль. Азефа следовало ликвидировать, но как это сделать без шума? Осторожен, сволочь! Джеймса встретил с пистолетом в руке, и не выпускал его, пока британец не ушел. К тому же убивать самому… В Лондоне Джеймс легко отыскал бы головорезов, которые за сотню фунтов не только расправились бы с негодяем, но и вернули чек. Но где найти таких полезных людей в Москве? Варварская страна!

Проклятый русский лейб-хирург! Любой цивилизованный человек на его месте с удовольствием согласился бы работать на Британию. Это почетно и выгодно. Вместо этого дикарь избил Джеймса, а потом вовсе сорвал ему операцию. Убить бы! Джеймс не стал бы скупиться и заплатил сам. Но убить князя – это не бродягу в подворотне зарезать. Где найти нужных людей?..

Джеймс погрузился в размышления. В этот миг дверь распахнулась, и кабинет вошел в тот, кого британец приговорил к смерти. В руке он держал кожаную папку. От неожиданности Джеймс едва не подавился дымом. Русский закрыл за собой дверь и подошел ближе.

– Добрый вечер, мистер Джеймс! – сказал по-английски и улыбнулся, после чего продолжил на том же языке: – Рад видеть вас. Извините, что отвлек, но вы, как вижу, пообедали, так что аппетит не испорчу. Позвольте присесть?

Не дожидаясь согласия, он взял стул и устроился напротив. Принесенную с собой папку положил на столешницу.

– Чем обязан? – спросил пришедший в себя Джеймс.

– В прошлую встречу у нас произошел конфликт с неприятными последствиями, – сказал русский. – Я был несдержан. Приношу свои извинения.

Джеймс сглотнул. Он, что, издевается?

– Я подумал над вашим предложением и пришел к выводу, что мы могли бы плодотворно сотрудничать.

– Вы согласны работать на британское правительство? – изумился Джеймс.

Он окинул незваного гостя опытным взглядом. Одет в штатский костюм – из дорогой ткани, но неброский. На голове – котелок, надвинутый на глаза. Русский явно не хочет быть узнанным. Хм… Неужели?

– Не совсем так, – сказал гость. – Я пришел, чтобы предложить вам работать на русское правительство.

– Шутите?!

– Нисколько.

Русский взял папку, достал из нее какие-то листки и протянул Джеймсу.

– Вы ведь читаете по-русски?

Джеймс взял листки и впился в текст взглядом. По-русски он читал уверенно и понять, что держит в руках, навыка хватило. Это был протокол допроса Азефа. Не фальшивка. В тексте мелькали детали, которые могла знать только эта жаба, и никто более. В конце последней страницы красовалась надпись «копия верна» и печать.

Задрожавшей рукой Джеймс положил листки на стол. Русский их тут же прибрал и спрятал в папку.

– Есть еще протокол допроса Савинкова, – сообщил Джеймсу. – Но я его брать не стал – этот террорист знает меньше. Однако если захотите ознакомиться…

Джеймс поднял ладонь, показывая, что в этом нет необходимости.

– Приятно видеть такое понимание, – улыбнулся русский. – У Азефа мы нашли большую сумму в рублях и чек лондонского банка на его имя. Сто тысяч фунтов! Огромная сумма. Представляете заголовки в газетах? «Британия заплатила сто тысяч фунтов за смерть русской императрицы!» Какой будет скандал! Европа встанет на уши.

У Джеймса закружилась голова.

– И всему виной один англичанин, – продолжил гость. – Какой у вас чин, Говард?

– Лейтенант-коммандер,[3] – выдавил британец.

– До Бонда не дорос[4], – произнес лекарь непонятную фразу по-русски и продолжил на английском: – Но тоже неплохо. Хороший будет заголовок: «Британский лейтенант-коммандер организовал покушение на русскую императрицу!». Не завидую вам, Джеймс! Вашей карьере конец, и это меньшая из неприятностей. А вот крупная… Вы станете неудобной фигурой для вашего правительства. Вас немедленно отзовут в Лондон, и я полагаю, что до острова не доплывете – исчезнете по пути. Например, свалитесь за борт. Есть такая русская поговорка: концы в воду. Слышали?

Джемс оттянул пальцами ставший тугим воротник сорочки.

– Выше голову, лейтенант-коммандер! – улыбнулся русский. – Неприятностей можно избежать, более того, остаться в прибыли. Какое у вас жалованье?

– Двадцать четыре фунта в неделю[5].

– Что вы скажете насчет пятидесяти?

Джемс задумался. Это странный русский вел себя порядочно. Вместо того чтобы давить, угрожая разоблачением, как поступил бы сам Джеймс, предлагал сделку. И, похоже, выгодную. Деньги лишними не бывают. Русский прав: будущее Джеймса ждало незавидное. Его и без того могут отозвать в Лондон – источник информации в Кремле потерян, поручение по ликвидации императрицы не выполнено. В МИ-6 не любят неудачников. Джеймс потеряет доступ к суммам, которые выделяли для агентов. Немалая часть их оседала в кармане англичанина – обычное дело у резидентов. Это считалось их доходом – неофициально, конечно. По этой причине занять должность руководителя разведывательной сети за границей можно только по протекции. Связи есть, но в этой ситуации не помогут. Его ждет прозябание на заштатной должности со скромным жалованьем, а то и вовсе отставка. Ну, и чем заняться? Поступить на службу в Ройял Нэви[6], благо чин позволяет? Родственники похлопочут. Но у него нет опыта, начинать придется с низшей должности – в Ройял Нэви с этим строго. На ступени, которые офицеры в его чине проходят молодыми, он станет взбираться стариком. Можно, конечно, не служить – переводить книги, писать статьи в газеты, но это нужно уметь. Да и платят мало. Призвание Джеймса в другом – он рожден для разведки. Несколько лет снабжал Британию ценной информацией, покушение организовал блестяще. Не его вина, что императрица уцелела. Тем не менее, в Лондоне недовольны. Если русские помогут с информацией, да еще дадут денег... Почему бы нет? Шпион – профессия почетная, платят хорошо. Работать против своей страны? Не страшно. У короля много.[7] К тому же русские дикари вряд ли смогут воспользоваться полученными сведениями – для этого нужно родиться и вырасти в Британии. А вот денег с дикарей можно стребовать много.

– Цифра «сто» мне нравится больше, – сказал Джеймс.

– Настоящий британец! – хмыкнул гость. – Своего не упустите.

Джеймс оскалился, показав лошадиные зубы.

– Только торг вряд ли уместен, – сказал русский.

– Работа агента опасна, поэтому высоко ценится, – возразил Джеймс и бросил потухшую сигару в пепельницу. – Азеф обходился нам не дешево, а я не какой-то там террорист. Британский офицер стоит дорого.

– Логично, – кивнул русский. – Я доложу руководству. Но, чтобы убедить, нужны факты. Я должен знать ваши возможности. Расскажите о себе.

– Что конкретно? – поинтересовался Джеймс.

– Происхождение, учеба, служба. Как вы попали в Россию, и почему именно вы? Детство можно опустить, – русский улыбнулся.

– Это займет много времени, – сказал Джеймс.

– Я не спешу. С умным человеком приятно поговорить. Заказать выпить? Что вы предпочитаете: джин, скотч? Или коньяк?

– Джин, – сказал Джеймс. – Сухой.

– Хороший выбор, – кивнул русский. – Я оплачу заказ. Этот обед, – он указал на тарелки, – тоже. Как тут звать официанта?

Джеймс дернул за шнур на стене. В отдалении прозвучал звонок…

***

У моего друга Жоры в том мире имелся приятель из «гэбни». Боевой офицер, прошедший кавказские войны, получивший там два ордена, три ранения и аденому простаты, которую я благополучно удалил. Сергей, так звали офицера, мог лечиться в ведомственном госпитале – у ФСБ он есть, но у меня к тому времени сложилась репутация, так что небольшой финт ушами – и чекист лег к нам. Операция прошла штатно, то есть без побочных последствий. С Сергеем мы сдружились. Человеком он оказался порядочным – из тех офицеров, что служат Родине, а не начальству. По этой причине в запас вышел майором. Он не раз составлял нам с Жорой компанию на мужских посиделках. О чем говорят мужики, когда выпьют? О бабах? С возрастом эта тема отходит на второй план. Мы перемывали косточки начальству. Начинали с местного, затем переходили к федеральному. Закончив с начальством, принимались за литературу и кино. Вы думали, что отставники только рыбалкой интересуются? Нет, ею тоже, но в нашей компании любили читать книги и смотреть кино. Последнее большей частью советское – то, в котором актеры с каждым годом играют все лучше. О современных фильмах мои друзья отзывались так, что уши сворачивались. Материться они умели мастерски. Как-то зашла речь о нашумевшем сериале о Великой Отечественной войне, где главный герой против своей воли становился агентом НКВД в немецком тылу, заменив погибшего брата-близнеца.

– Пидарасы! – кипятился Сергей. – Козлы долбанные! Это ж надо такое придумать! Героя заставляют работать на НКВД, взяв в заложницы его жену, которую к тому же насилуют. Кровавую гэбню им захотелось показать, либерастам спидоносным! Хоть бы тему изучили! При Сталине всякое бывало, но чтобы так обращаться с ценным агентом? Да с них пылинки сдували, об их семьях заботились. Даже в то трудное время они не знали бед. А чтоб какая-то морда посмела обидеть жену агента… Ему бы свои шею свернули и сказали, что так было.

Сергей махнул рюмку и захрустел груздем. Жора солил их отменно.

– Это общее правило всех разведок: агента нужно любить. Обращаться с ним ласково, можно сказать, нежно. Завербовать можно и шантажом, ну, а после – другой подход. Плати деньги, потакай прихотям, льсти, водку с ними пей, по бабам ходи, если потребуется. Иначе взбрыкнет. Перестанет давать информацию – и что ты ему сделаешь? Сольешь местной контрразведке? Так он резидента спалит, а с ним – и всю сеть. Ликвидируешь? Такое только в кино бывает. Полиция начнет копать, выйдет на связи – и сеть накрылась, а ее порою десятилетиями выстраивают. Огромный труд насмарку из-за какого-то дебила? В СССР в сталинские времена сильнейшая разведка была. На нас английские лорды работали![8] Людей в разведку в то время подбирали по способностям, а не по анкетам и родственным связям. Как только изменили подход – все посыпалось…

Сергей много говорил, а мы слушали. Потом я это забыл. Однако память наша, как огромный чулан, куда складывают ненужные вещи. Приходит момент, и ты вспоминаешь: а вот это у тебя было! Начинаешь рыться в завалах и обретаешь искомое. К разговору с Джеймсом я готовился серьезно. Озаботился бумагами, мысленно выстроил разговор, переоделся в штатский костюм. Не в мундире же с орденами идти! Это все равно, что объявить громко: «Я князь Мещерский! Смотрите, к кому пришел!» В «Лондон» явился заблаговременно, сел в дальнем уголке, заказал бифштекс и кружку эля. Увидел, как пришел Джеймс и скрылся в кабинете. Подождал, когда он поест – сытый человек добрее. После того как официант вынес из кабинета грязную посуду, зашел.

Чего я не ожидал, так это быстрого согласия Джеймса. Думал, лайм станет упираться. Однако тот принялся набивать цену, и я подыграл. Предложите человеку рассказать о себе любимом, и он с радостью согласится. Любой из нас ощущает себя недооцененным, каждому хочется внимания и похвалы. А если за это, вдобавок, платят… Прихлебывая халявный джин, Джеймс болтал, а я слушал, изображая восхищение и поддакивая. Биография лайма не удивила – типичная для британского офицера. Сын лорда, но на титул и семейное состояние рассчитывать не мог – младший сын. В Британии все достается старшему. Младшие делают карьеру: поступают в военные училища, университеты, становятся офицерами, политиками, священниками. По негласной традиции им в этом помогают родственники и знакомые[9]. У Джейса в детском возрасте обнаружилась способность к языкам. Родители это заметили и определили сына в Кембридж. По окончанию университета помогли стать офицером разведки – это в Британии престижно. Начинал Джеймс в МИ-5, то есть в контрразведке. Был причастен к задержанию французского шпиона, за что получил повышение в чине и орден. Со временем родственники помогли перейти в МИ-6, то есть во внешнюю разведку. Служба за границей виделась более привлекательной в плане карьеры и денег. В Кембридже Джеймс изучал славянские языки. Присоветовал отец, сказав, что это перспективнее, чем хинди или арабский. В Индии и на Ближнем Востоке Британия давно, специалистов хватает, а вот Россия и прилегающие к ней страны освоены слабо. А это перспективный регион! Плодородные земли, полезные ископаемые – все это пригодится в Британии в нужное время. Так Джеймс оказался в Москве…

Меня не удивила его откровенность: лайм продавал товар. А то, что при этом сдавал Родину, так это бизнес и ничего личного. В рассказе меня зацепила одна деталь.

– Извините, Говард, – сказал, перебив разошедшегося и порядком поддатого лайма. – Вы сказали, что в МИ-5 занимались проверкой персонала, обслуживавшего членов правительства?

– Да, – важно кивнул Джеймс.

– В том числе премьер-министра?

– Именно!

Лайм приосанился.

– Помните людей, которых проверяли?

– У меня отличная память, князь!

– Можете составить меморандум, указав людей в окружении премьера поименно? Должность, возраст, пол, семейное положение, пристрастия и слабости – как можно подробнее.

– Зачем это вам? – удивился Джеймс.

– У вас был осведомитель в окружении русской императрицы, мы хотим иметь своего у британского премьера.

– Хотите, чтобы я его завербовал?

– Для этого нужно вернуться в Лондон. Это не так просто, как я понимаю – зависит от решения вашего руководства. К тому же опасно: вербовка может провалиться, и на вас донесут в МИ-5. Вы слишком ценный агент.

– Хм! – ухмыльнулся Джеймс. – А вы неплохо разбираетесь в наших делах, князь. Не ждал этого от доктора.

– Я военный врач, Говард, к тому же имел дело с разведкой. (Ага, германской. Застрелил немецкого резидента.) Можете обращаться ко мне по имени. Вы сын лорда, я князь, мы с вами аристократы, поэтому можем общаться накоротке.

Джеймс напыщенно кивнул. Аристократ, ёпть! Я хоть телом настоящий, а эти… "Нет ничего более фальшивого чем английская аристократия. Их лорды, как правило, вовсе не потомки крестоносцев и паладинов Карла Великого, а наследники тюдоровских торговцев шерстью, елизаветинских пиратов, а также колониальных торговцев и арматоров времен Реставрации", – писала мадам де Сталь[10].

– Предлагаю двадцать фунтов за каждое лицо в вашем меморандуме.

«Так ты даже уборщицу не пропустишь, – подумал я. – А она для нашего дела важнее секретаря. Но зачем, тебе знать не следует».

– Двадцать пять фунтов за человека, – сказал Джеймс. – Обещаю, что вспомню всех.

– Договорились! – кивнул я. – Теперь пара формальностей. Не смогу заплатить вам, не имея обязательства о сотрудничестве.

– Обосновано, – кивнул Джеймс. – У вас есть перо и бумага?

У меня были.

– На каком языке писать? – спросил Джеймс.

– На двух. Вы ведь владеете русским?

Англичанин кивнул и быстро набросал обязательство. Несмотря на выпитое, рука его выводила буквы твердо. Я взял листок, прочитал и спрятал в папку. Затем достал второй.

– А теперь напишите, по чьему приказу вы организовали покушение на русскую императрицу. По-английски.

– Зачем это, Валериан? – насторожился лайм.

– Чтобы не передумали. Обещаю, что эта бумага никогда не попадет в руки британских властей. Если вы, конечно, будете вести дела с нами честно. Слово джентльмена.

Джентльмен, как известно, хозяин своему слову. Как дал, так и забрал.

– Хорошо, – неохотно согласился Джеймс. – Все равно знаете о моей роли. Когда будут деньги?

– А когда – меморандум?

– Через день.

– Успеете?

– В окружении премьера не так много людей. Вам ведь интересны слуги, а не политическое окружение Ллойда-Джорджа[11]?

– Окружение тоже пригодится, но начнем со слуг. Встречаемся через день здесь в то же время. Сколько фунтов приготовить?

– Тысячи хватит.

– Будет.

Джеймс написал признание, я пробежал его глазами и спрятал бумагу в папку.

– Скажите, Валериан, – спросил лайм, – что будет с Азефом и Савинковым?

– Их ждет суд и суровый приговор.

– На суде они могут сказать, кто их нанял.

– Исключено. Во-первых, суд будет закрытым, репортеров в зал заседания не допустят. Мы объявим, что это из соображений безопасности – затронуты государственные секреты. Россия ведет войну… Репортерам вручат меморандум, – едва не сказал «пресс-релиз», – в котором сообщат: покушение на императрицу совершено террористами по указанию Германского генерального штаба. Азеф ведь приехал из Берлина. Вы, к слову, можете поставить это себе в заслугу. Дескать, так поработали с агентами, что они даже на суде не выдали нанимателя.

– Спасибо, Валериан! – Джеймс горячо пожал мне руку. – Я этого не забуду.

– До встречи, Говард! – ответил я и откланялся, перед этим заплатив официанту за ужин и выпивку. Англичанин принял это благосклонно – кто из нас не любит халяву?

Ехать к государыне было поздно, к тому же от меня разило спиртным – пришлось пить с этой сволочью, поэтому я отправился домой. Там составил подробный отчет о разговоре, изложил свои соображения и лег спать. Утром отправился во дворец. Императрица еще носила на ноге аппарат Илизарова, поэтому считалась больной. Канцелярия не перегружала ее делами, получить аудиенцию несложно. К тому же я врач. Этим мы маскировали причину частых визитов. Что может быть естественней посещением пациентки доктором?

Мария приняла меня незамедлительно.

– Докладывайте! – велела после взаимных приветствий.

Я протянул ей отчет и расписки англичанина. Она пробежала листки глазами и отложила их в сторону.

– Ловко! Сомневалась, что у вас получится – вы ведь не занимались вербовкой в своем мире. Или я чего-то не знаю?

– Не занимался, государыня. Но у меня были хорошие друзья, которые рассказали, как это делается.

А еще я читал мемуары разведчиков – советских и зарубежных. Интересно было.

– Ваше мнение о Джеймсе?

– Слизняк. Поплыл, как только понял, что может умереть. Жаден. Торговался за каждый фунт.

– Кстати, о деньгах. Вот тут, – она указала на отчет, – вы оперируете немалыми суммами. Фунт стерлингов – это почти десять рублей. Вы предлагаете платить англичанину тысячу рублей в неделю. У нас столько генерал-адъютанты не получают. Что генералы! У премьер-министра жалованье меньше. Не слишком ли расточительно?

– Оплата услуг Джеймса не будет стоить казне и копейки.

– Это как? – изумилась Мария.

– У Азефа при аресте изъята крупная сумма в рублях и чек на сто тысяч фунтов. С рублями ясно, а фунты можно получить в швейцарском банке. Ну, там доверенность от владельца чека или передаточная надпись – не знаю, как это делается здесь, но такая возможность, полагаю, существует. Специалисты подскажут. Таким образом, мы будем платить британцу британскими же деньгами. Хватит лет на двадцать.

– Ловко! – улыбнулась Мария. – Я вот не подумала. У меня есть личный вопрос: каково это – быть вербовщиком?

– Противно, государыня. Руки чесались – хотелось свернуть шею этой сволочи. Он повинен в смерти десятков людей, в том числе детей и женщин. Но пришлось загнать чувства далеко и улыбаться мерзавцу.

– Вы повзрослели, – сказала Мария. – Смешно это говорить немолодому человеку, каковым вы являетесь, но другого слова не подберу. Вы не просто врач, Валериан Витольдович, но еще и придворный, который входит в окружение российского монарха. Нам нередко приходится делать то, что обычному человеку мерзко. Таков крест, возложенный на нас Господом. Хорошо, что вы это осознали и выразили готовность взвалить, ношу на свои плечи. Такого человека я с охотой приму в семью. Надеюсь, вы будете добрым помощником дочери, когда придет время, и она встанет во главе Государства российского. Я могу на это рассчитывать?

– Да, государыня! Но я все же врач, а не политик, и желал бы, чтобы дела, подобные этому, – я указал на листки, – выпадали нечасто.

– Время покажет, – отмахнулась Мария. – Возможно, вам самому захочется проявить себя в иной ипостаси. Вы много знаете и умеете, причем, такого, что неведомо окружающим вам людям. Вы этого не замечаете, но со стороны очень видно. Генерал Татищев, командир Отдельного корпуса жандармов, в восторге от вашего содействия делу о взрыве Кремлевского дворца. Прислал мне письмо, в котором ходатайствует о награде. Полагает, что без вашего участия не удалось бы задержать Азефа и выйти на след англичан. Я так тоже считаю. Еще генерал просит, чтобы обучили его подчиненных вашим методам допроса подследственных. Не возражаете?

– Нет, государыня. Но я бы просил дать указание применять эти методы в исключительных случаях. Например, когда вина арестованного не вызывает сомнения, и требуется получить сведения о сообщниках. Иначе у следователей может возникнуть соблазн, применяя пытки, выбить признание у подозреваемых, когда вина их не очевидна. Такое было в моем мире. Многих людей осудили и казнили без вины. Это был страшный период в истории России, который получил название Большого Террора.

– Рада, что вы это понимаете, – кивнула Мария. – Пытки в России запрещены еще прапрабабушкой, и я не хочу возвращать их в общую практику. Подготовьте соответствующий указ, я его подпишу. Привлеките сотрудников моей канцелярии – они помогут с формулировками.

– Сделаю, государыня! – поклонился я.

– Нам нужно кое-что обсудить, Валериан Витольдович, – сказала императрица. – Дело, которое вы предлагаете в отношении англичан, небывалое для России. Никогда еще ни один русский монарх не отдавал повеления убить правителя другого государства. И пусть премьер-министр не монарх, но последствия могут быть тяжкими. Если это станет известно, от нас отвернутся даже дружественные страны.

– Нужно сделать так, чтобы не узнали. Как я успел убедиться, в русской разведке служат профессионалы своего дела[12]. Считаю, что им следует показать протоколы допросов террористов и признание англичанина – пусть знают, почему отдан такой приказ. Нам нельзя оставить покушение без последствий – англичане неизбежно попытаются его повторить. В моем мире за век с небольшим в России убили трех монархов. Одного – по прямому указанию англичан и при их активном содействии. Это известно достоверно. Павел I затронул интересы Британии, взяв под свою руку остров Мальта. Царь поступил так на законном основании, так как орден Святого Иоанна, владевший островом, избрал его великим магистром. Государь хотел сделать Мальту российской губернией. Случись так, Россия обрела бы форпост в Средиземном море, изрядно потеснив там англичан. После смерти Павла, его сын оказался от претензий на остров – пример отца был перед глазами. Александра II убили русские террористы. Явного английского следа здесь не просматривается, но Британия постоянно интриговала против России, привечая ее внутренних врагов. Она продолжала эту практику и к моменту моей гибели. В истории России нет и не было более давнего и последовательного врага. Выражение «англичанка гадит» родилось не на пустом месте. Последний император России, убитый большевиками, был плохим правителем и, возможно, заслужил смерть, но вместе с ними расстреляли его жену и детей, а также слуг, в том числе лейб-медика государя, сына великого врача Сергея Петровича Боткина. А ведь этого могло не случиться. После свержения монархии Временное правительство намеревалось выслать царскую семью в Британию, поскольку английский король Георг V приходился Николаю II двоюродным братом. Они и внешне походили как близнецы. Однако Британия под надуманным поводом отказалась принять русского царя с семьей и тем самым обрекла их на смерть.

– Вы не говорили этого прежде! – воскликнула Мария. – Об участии англичан в смерти Николая II.

– Повода не было, государыня. Британия здесь, как и в моем мире, гадит всем, кому может. Ее цель – стравить народы континента, и ловить рыбку в мутной воде. Война ослабляет конкурентов, воющие страны нуждаются в поставках оружия и материалов, которые растут в цене. Рай для британских промышленников и банкиров! Нужно преподать им урок – внятный и суровый. Не нужно держать британцев за дураков: они догадаются, кто организовал покушение. Что предпримут? Объявят войну? Для этого нужны улики, а мы их постараемся не оставить. Если сорвется, у нас есть протоколы допросов и признание Джеймса, – я указал на бумаги. – Британец прямо пишет, что исполнял приказ премьер-министра. Предъявим это миру. В Европе нас поймут – англичане достали всех. Не будет войны, государыня! Британия разорвет с нами отношения? Пусть. Они и без того никакие. Де-факто британцы объявили нам блокаду, запретив поставлять в Россию товары военного назначения. Мы получаем их из Франции, так же как станки, автомобили и другое оборудование для промышленности, поэтому не зависим от Британии. Франция заинтересована в наших заказах, ее экономика бурно растет, поэтому не позволит британцам предпринять враждебные действия в отношении России. К тому же французы и англичане не сильно дружат. Так что надо, государыня, надо! Пусть новый премьер-министр и его окружение знают: покушение на российского монарха не остается без последствий. Одно дело, когда отдаешь приказ, ничем не рискуя, и другое, когда получаешь зеркальный ответ.

– Я услышала вас, Валериан Витольдович! – кивнула Мария. – Поступим так. Вы встретитесь с этим Джеймсом, передадите ему деньги и заберете меморандум. Это будет последняя ваша встреча. Дальше этим займутся другие люди. Не хочу, чтоб жених моей дочери был замазан в шпионских делах. Понятно?

– Да, государыня!

– И озаботьтесь парадным мундиром. Через неделю помолвка. Нужно успеть до Петровского поста.

– А как же ваша нога, государыня?

– До Успенского собора как-нибудь дойду, – усмехнулась Мария, – и службу отстою. Помолвка пройдет в узком семейном кругу. Не время устраивать большие торжества. Я бы вовсе подождала окончания войны, но Ольге не терпится, – она вздохнула.

– Благодарю, государыня!

– Это мне нужно благодарить. Вы сделали для России и для меня больше, чем я рассчитывала. Ступайте, Валериан Витольдович и да поможет вам Господь…

[1] Прозвище английских солдат.

[2] Подробности в романе «Лейб-хирург».

[3] Равен капитану третьего ранга во флоте или майору в сухопутной армии.

[4] У знаменитого Джеймса Бонда был чин коммандера, то есть капитана второго ранга или подполковника. Такой чин носил автор Бондианы Ян Флеминг.

[5] Средний британский рабочий получал в то время 2 фунта в неделю. Так что 24 – это очень прилично.

[6] Королевский военно-морской флот Великобритании.

[7] Английская пословица. В оригинале: "King has a lot". По преданию этой фразой английский капитан провожал тонущий корабль.

[8] Желающие могут погуглить «кембриджская пятерка».

[9] Так, к примеру, было у Черчилля. Его успеху в карьере активно способствовала мать. Ну, и сам будущий премьер-министр был не промах.

[10] Баронесса Анна-Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн (1766–1817), французская писательница, теоретик литературы, публицист.

[11] Премьер-министр Великобритании в 1916 – 1922 годах. В этой реальности пришел к власти раньше.

[12] Это было и в реальной истории. Разведка у Российской империи была поставлена неплохоо, а вот контрразведка – так себе. Немецкие шпионы в России в период ПМВ чувствовали себя вольготно.

Глава 5

5.

Михаил взял ланцет и аккуратно вскрыл им конверт из дорогой веленевой бумаги. Извлек из него сложенные листки бумаги. Отложив ланцет, торопливо разложил их.

«Здравствуйте, Михаил Александрович! Привет Вам из далекой Москвы. Надеюсь, ваше сиятельство и высокородие не забыли о скромной курсистке, с которой познакомились в Кремле при столь не авантажных обстоятельствах и с которой провели вместе несколько приятных часов…»

Михаил покачал головой. Ну, Лизонька, ну, затейница! Написать такое! Предположить, что он мог забыть… Да он ложится и встает с ее именем на устах. Милый образ постоянно перед глазами. Михаил поднял взор и посмотрел на фотографию в паспарту из тисненого картона, прислоненную к книгам на столе. Лиза в шляпке, прихваченной под подбородком газовой лентой, смотрела на него, загадочно улыбаясь. Фотографию она подарила так: сунула при расставании конверт, наказав вскрыть его в вагоне. Михаил, сгорая от нетерпения, едва дождался отправления поезда. Из конверта на столик выпала фотография. Михаил взял ее, долго смотрел на милое лицо и только потом догадался перевернуть карточку. На обратной стороне округлым девичьим почерком было выведено: «Милому другу Мише от Лизы на долгую память». Михаил тогда едва не задохнулся от переполнившего его счастья. «Милый друг…» Так обращаются только к близкому человеку. И тут – на тебе! «Ваше сиятельство, высокородие…»

«Что это на нее нашло? – недоуменно подумал Михаил. – Шутит? «Троллит», как говорит Валериан? Почему? Ей неловко обращаться ко мне по имени и на «ты», как условились?» Он вздохнул и продолжил читать.

«Не обижайся на такое обращение. Я девушка, и мне неловко писать о чувствах. Знай, что я ничего не забыла. Ни наших встреч, ни твоих слов, ни твою руку, в которой ты сжимал мою ладошку. Воспоминания об этом переполняют меня радостью и помогают пережить горечь разлуки. Как скоро ты вернешься в Москву? Сколько мне ждать? Напиши!»

Михаил вздохнул во второй раз. Что ей ответить? Отправляясь на фронт, он ожидал, что это ненадолго. Обучит коллег методам лечения отравленных газами, передаст командование медсанбатом Загоруйко и отправится в Москву. Не тут-то было! Внезапно его вызвал к себе начальник дивизии, генерал-майор Беркалов.

– Что это вы затеяли, господин статский советник? – спросил хмуро. – Бросить медсанбат накануне наступления? Тыловая жизнь поманила? Не знай я вас прежде, то подумал бы, что празднуете труса.

– Извините, ваше превосходительство! – покраснел Михаил. – Начальник главного военного госпиталя Российской армии, тайный советник Елаго-Цехин Порфирий Свиридович предложил мне служить под его началом, а главный хирург фронта Бурденко Николай Нилович дал согласие на перевод.

– Почему не поставили в известность меня?

– Собирался – после передачи дел.

– Вы, вроде, не первый год в армии, Михаил Александрович, но субординации не научились, – покачал головой генерал. – О таких делах в первую голову докладывают непосредственному начальнику, то есть мне. Вы же затеяли возню за спиной. При всем уважении к начальнику госпиталя и главному хирургу, я своего согласия на ваш перевод не дам. И плевать мне на их недовольство! У дивизии наступление на носу, а у меня забирают лучшего хирурга и командира медсанбата. Я зря, что ли, хлопотал о вашей награде?

Беркалов перевел взгляд на мундир врача, и в его глазах полыхнуло недоумение.

– Позвольте… Святого Владимира я вручал вам лично, но откуда орден Святого Георгия?

– Пожалован государыней.

Орден Михаилу вручили в Минске, где он задержался на день, устраивая дела. Михаил не ждал награду так скоро: представление должна рассмотреть Георгиевская Дума, но, видимо, участие государыни помогло. Телеграмма о награде пришла в штаб фронта, Бурденко подсуетился и добыл для подчиненного коробочку со знаком, который и вручил. Михаил поблагодарил и спрятал награду в карман. Прицепить орден постеснялся. Он до сих пор считал, что осыпан милостями не по заслугам. Ничего особенного он не совершил, просто делал свою работу. Если б не пациентка-государыня… К тому же увидят орден, пойдут расспросы, придется рассказывать – неловко. Все сделал Валериан, Михаил только помогал. Повышение в чине, правда, скрыть не удалось – как можно, если погоны на плечах? но коллеги отнеслись к этому спокойно. Съездил человек в столицу на конференцию, попался начальству на глаза, понравился ему – вот и вырос в чине. Коробочка так и пребывала в кармане, однако, отправляясь к генералу, Михаил орден нацепил – предчувствовал, что разговор будет непростым.

– За что вас наградили? – изумился Беркалов. – Вы же были в тылу!

– Принимал участие в спасении государыни. Вы слышали о взрыве в Кремле?

– Разумеется! – кивнул генерал. – Газеты получаем, хоть и с опозданием. Так вы там отличились?

– Помогал оперировать государыню. Затем дежурил у ее постели.

– Почему вы?

– Лейб-хирург государыни, Валериан Витольдович Довнар-Подляский позвал. Помните его?

Беркалов кивнул.

– Мы с ним не одну операцию провели вместе, поэтому хорошо понимаем друг друга. На конференции вместе были, когда сообщение о взрыве пришло. Немедленно выехали в Кремль, а там… При тех обстоятельствах искать кого-либо другого не было времени.

– Почему по прибытию в дивизию не пришли ко мне и не рассказали?

Михаил пожал плечами. Он не знал, как ответить на этот вопрос.

– Позвольте! – задумался Беркалов. – В газетах я читал, что оперировать государыню Довнар-Подляскому, теперь уже князю Мещерскому, помогал барон Засс.

– Это я.

– Что?!

– Указом ее величества пожалован в баронское достоинство. Вот!

Михаил отстегнул клапан нагрудного кармана, извлек удостоверение личности, выданное ему в Минске, и протянул генералу. Тот взял книжицу, развернул и внимательно прочел текст. Затем взглянул на Михаила, словно сличая фотографию с оригиналом.

– Удивили, барон! – сказал, возвращая удостоверение. – Вы у нас, оказывается, герой, а я об этом ни слуху, ни духу. Нехорошо! – он погрозил Михаилу пальцем. – Вот что, Михаил Александрович! Сейчас я кликну офицеров штаба, велю подать коньяк и закусок, и вы нам обстоятельно расскажете. Сами понимаете, подробности из уст очевидца, более того, участника событий интересны всем. Подчиненные не поймут, если я их не приглашу. Не возражаете?

– Нет! – обреченно кивнул Михаил…

За коньяком с чаем они просидели часа два. Михаил более отвечал на вопросы, чем рассказывал. Офицеры восхищенно крутили головами и смотрели на Михаила одобрительно, некоторые – с завистью.

– Видите, господа, каких орлов мы взрастили? – сказал Беркалов в завершение разговора и подкрутил ус. – Два доктора из шестнадцатой дивизии спасли государыню. Не растерялись в сложных обстоятельствах, действовали решительно. А все потому, что не какие-то там тыловые штафирки, а фронтовые врачи. Служили у нас, пропитались духом части. Он у нас такой, что с другими поделиться можем. Дивизия боевая, командиры толковые, солдаты храбрые. Отличились в прошлом наступлении, когда одним махом прорвали оборону противника. У меня нет сомнений, что так будет и в предстоящих событиях. Согласны?

Офицеры закивали и загомонили, подтверждая слова генерала. Михаил удивился такой трактовке, но благоразумно промолчал.

– Вот что, Михаил Александрович! – обратился к нему генерал. – Теперь мне ясно, почему Главный военный госпиталь хочет забрать вас к себе. Иметь в кадрах хирурга, который оперировал саму императрицу… Даже генералам будет лестно лечь под ваш нож, что говорить об офицерах и нижних чинах? Но я попрошу вас повременить и остаться с нами до окончания наступления. Загоруйко и другие врачи могут растеряться. Слишком долго они были, как за каменной стеной – сначала за Валерианом Витольдовичем, а затем – за вами. Потихоньку вводите их в курс дела и приучайте к самостоятельности. Если будете трудиться, как при прошлом наступлении, наградой не обижу. Вы мое слово знаете.

– Это надолго? – тоскливо спросил Михаил.

– Недели две-три, самое большее – месяц, – успокоил Беркалов. – Москва от вас никуда не убежит. Она, считай, восемь веков стоит, и пока никуда не сдвинулась.

Офицеры засмеялись. Михаил вздохнул и согласился – а что оставалось делать? Этим не кончилось. В медсанбате его ждали коллеги, которые как-то прослышали про приключения командира и, в свою очередь, потребовали рассказать. Пришлось подчиниться.

– Что ж, Михаил Александрович! – сказал Загоруйко, когда Михаил смолк. – Приятно трудиться под началом отличного хирурга и душевного человека. А теперь, вдобавок, барона и Георгиевского кавалера. Для меня честь служить под началом спасителя государыни! Думаю, что и коллегам – тоже.

Врачи закивали.

– Это вышло случайно, – сказал Михаил.

– Случай приходит к тем, кто готов, – возразил Загоруйко. – Поверьте человеку, который много видел и пережил. Никто из нас не стоял столько за операционным столом, забывая о сне и отдыхе, как вы. Никто с такой смелостью и тщанием не внедрял передовые методы лечения. В короткий срок вы стали замечательным хирургом и руководителем, и я, сколько бы ни старался, не могу припомнить подобного примера, хотя врачебная практика у меня богатая. Валериан Витольдович не случайно позвал вас в помощники. Чин, орден и титул вы получили по заслугам. Кстати, это надо отметить! – он потер руки.

Коллеги поддержали его одобрительными возгласами.

– Извините, господа! – смутился Михаил. – Денег нет, поиздержался в Москве. Придется ждать жалованья.

– У вас же, вроде, имение есть? – удивился Загоруйко. – Дали б управляющему телеграмму, он бы выслал денег.

– Доверенность на получение доходов от имения я отправил матери, – повинился Михаил. – Им нужнее. У меня младшие сестры в возраст вошли, а женихов нет – бесприданницы. А так, может, найдут свое счастье.

– Знал я, что вы душевный человек, Михаил Александрович, – покачал головой Загоруйко, – но не представлял, насколько. Другой бы на вашем месте во все тяжкие бросился: шампанское, рестораны, певички, а вы все матери и сестрам. Похвально. Ну, что, господа? – посмотрел он коллег. – Поможем нашему командиру? Устроим складчину?

– Да! – заулыбались врачи.

– Неловко получается, – попытался возразить Михаил.

– Оставьте! – махнул рукой Загоруйко. – Видите это? – он ткнул пальцем в орден на своем кителе. – У них такие же, – он указал на врачей. – Не видать бы нам наград, если б не вы. И в чинах мы выросли. Вашими стараниями медсанбат стал лучшим на Белорусском фронте. Это не вы нам, а мы вам должны. Предлагаю по пять рублей, господа! Думаю, хватит.

Врачи закивали и полезли в карманы за бумажниками. Медсанбат стоял в пограничном городке, винные лавки здесь имелись, и отправленный с поручением санитар через полчаса принес господам врачам несколько бутылок и корзину снеди. Хорошо посидели. Выпили, поговорили, даже немножко спели.

Смерть не хочет щадить красоты

Ни веселых, ни злых, ни крылатых.

Но встают у нее на пути

Люди в белых халатах...

Сколько раненых в битвах крутой,

Сколько их в тесноте медсанбатов

Отнимали у смерти слепой

Люди в белых халатах!..[1]

Хорошую песню сочинил Валериан, душевную, на всем фронте распевают, да и на других, говорят, тоже. Правда, друг стесняется и утверждает, что песня не его, но все-то знают…

Михаил вздохнул и обратился к письму.

«На этой неделе Москва обсуждала два события, – писала Лиза, – помолвку наследницы престола и суд над террористами, организовавшими взрыв Кремлевского дворца. На последнем публику в зал заседаний не пустили, объяснив это государственными секретами, которые прозвучат в ходе процесса, поэтому она собралась у здания суда, ожидая вестей. Людей пришло так много, что толпа запрудила улицу. В середине дня к ней вышел секретарь суда и объявил, что обвиняемые террористы, члены партии эсеров Азеф и Савинков, действовали по наущению Германского генерального штаба, который заплатил им за покушение на русскую императрицу сто тысяч рублей и снабдил взрывчаткой. Оба подсудимых признали свою вину и раскаялись. Однако суд не нашел в их действиях смягчающих обстоятельств и приговорил обоих к смертной казни через повешение. Эту весть толпа встретила криками одобрения. Люди радовались, что подлые убийцы получили по заслугам. «Собакам – собачья смерть!» – кричали они. Я этого не слышала, поскольку находилась на курсах – рассказала горничная дяди, которая побывала у суда.

Обручение наследницы престола с князем Мещерским проходило в Успенском соборе Кремля. На церемонию позвали и меня – посыльный доставил красивое приглашение в специальном конверте. Я поначалу удивилась, но потом вспомнила, что теперь дворянка и кавалерственная дама. Дядя с тетей приняли эту весть близко к сердцу и приняли деятельное участие в моих сборах. Мне пошили новый наряд, заказали роскошную шляпку из шелка с цветами и лентами, а дядя самолично прикрепил к платью изготовленный в его мастерских орден Святой Софии. К Кремлю меня доставили в экипаже, в котором дядя с тетей остались ждать моего возвращения.

Народу на обручение пришло много – собор был полон. Дамы в роскошных нарядах, мужчины в мундирах… Помощник распорядителя провел меня вперед и определил место неподалеку от царской семьи, что меня изумило. Но потом я вспомнила, что принимала участие в спасении государыни, и та, видимо, решила выказать мне свое расположение подобным образом.

Государыня, несмотря на перенесенную операцию, присутствовала на церемонии. Выглядела она бодро, даже не хромала. Но в центре внимания, конечно, были наследница и ее жених. Поскольку обручение – это не венчание, цесаревна явилась на него в кремовом, а не в белом платье, и в такой же шляпке и башмачках. Не знаю, кто ей присоветовал фасон, но выглядела она нелепо. Женщинам малого роста нельзя носить столь пышную юбку, она превращает их в карлиц. Да и поля шляпки были слишком большие. А вот Валериан Витольдович смотрелся молодцом. Высокий, стройный, в отменно пошитом мундире с орденами на груди, он притягивал к себе женские взгляды. Полагаю, что многие из них пожалели, что такой красавец-генерал достался конопатой пигалице, а не достойной его женщине. По окончанию церемонии жених с невестой рука об руку пошли к выходу. Проходя мимо, цесаревна одарила меня торжествующим взглядом. Я только плечами пожала: что она хотела этим сказать?

На обед по случаю обручения меня не позвали, как почти всех, кто присутствовал в храме. Объявили, что тот пройдет в узком семейном кругу. Государыня решила по случаю войны не устраивать больших торжеств, и публика отнеслась к этому с пониманием. Я так и вовсе не огорчилась – повар дяди готовит лучше кремлевских, в чем мы с дядей и тетей уверились по возвращению домой. Родственники выспросили у меня каждую подробность обручения, хотя я многого не поняла, поскольку плохо разбираюсь в христианском богослужении. Назавтра меня одолели курсистки: прознали о моем участии в церемонии, что не удивительно – пришлось отпрашиваться с занятий. Рассказала. Они ахали и завидовали, впрочем, по-доброму. Ведь и они получили награды от государыни. Курсистки, трудившиеся в Кремле после покушения, пожалованы в дворянки, а наш руководитель Петрищев получил новый чин, став коллежским асессором. Государыня у нас мудрая и щедрая, это дочь у нее не такая…

Дорогой Михаил, напиши, как твои дела. Скучаешь ли по своему милому другу? По возможности пришли свою фотокарточку. Буду смотреть на нее, и вспоминать наши встречи и разговоры. Твоя Лиза».

Михаил отложил листки, и некоторое время сидел, уставившись невидящим взглядом в окно. По губам его блуждала рассеянная улыбка. Наконец он встрепенулся, достал из ящика стола стопку чистых листов бумаги и самописку. Свинтил с последней колпачок, но написать ничего не успел – в комнату ворвался санитар.

– Ваше высокородие! – закричал с порога. – Там это… Травленных привезли.

– Каких травленных? – не понял Михаил.

– Солдат, которые под немецкие газы попали. Лица красные, кашляют кровью, жуть смотреть.

– Черт! – Михаил швырнул самописку на стол и вскочил. – Собрать всех врачей! Санитаров – во двор! Пусть несут воду – и побольше. Еще соды и вазелинового масла. Будем делать содовые растворы и промывать пораженным носовые ходы и глаза. Затем закапывать в них вазелиновое масло. Живо!

Санитара будто ветром сдуло. Михаил бросил взгляд на лежащее на столе письмо, махнул рукой и побежал следом.

***

Младенец я в большой политике, грудничок. К императрице с советами лез, а она взяла и показала, как ловко и изящно можно расправиться с политическими противниками. Провела, так сказать, мастер-класс.

Казалось бы, что можно выжать из процесса террористов? Ну, поймали их – честь и хвала полиции и жандармам, охраняющим империю и ее богоспасаемый народ. Ну, обвинили в организации покушения Германский генеральный штаб и императора Вильгельма, в очередной раз макнув их в дерьмо, и повысив градус патриотических настроений в стране. Чего больше? А вот фиг вам!

Любой парламент – это сборище болтунов и демагогов. Они обожают покрасоваться на трибуне, замутить какую-нибудь хрень в пользу себя любимого или своей партии. Российская Дума в этом мире – не исключением. С момента своего появления, состоявшегося вследствие реформ Марии III, думцы рвались к власти, вставляя палки в колеса самодержавию. Толкали речи, проводили митинги и манифестации, организовывали забастовки. Не все, конечно, в основном левые фракции, но и этого хватало. Война хоть и приглушила политические страсти, но не настолько, чтобы наступила тишь да гладь с благорастворением воздухов. Думцы лезли даже в военные дела. Требовали отчета от Ставки, командующих фронтами и военного министра. Эти идиоты всерьез считали, что только они, такие умные и политически грамотные, знают, как следует воевать, поэтому в состоянии изменить ситуацию на фронтах в лучшую сторону. Разумеется, их посылали лесом. В ответ летели обвинения в некомпетентности царского правительства и его генералов. Все это вываливалось на страницы газет, электризуя общество. Легко, сидя в Москве, обвинить фронтового генерала в сдаче города и понесенных потерях. Перед тобой не стоит численно превосходящая армия противника, по тебе не бьют тяжелые пушки и не стреляют пулеметы. Ты не вжимаешься в землю от близкого разрыва снаряда, не слышишь над головой посвист пуль, не видишь, как умирают рядом товарищи. Не мерзнешь в землянке, не хлюпаешь сапогами в заливаемой дождями траншее, не грызешь плесневый сухарь на завтрак, обед и ужин, потому что полевую кухню разбило снарядом, а развести в окопе костер, чтобы вскипятить воду для чая, смертельно опасно: германцы заметят дым и обстреляют из траншейных бомбометов… А вот у думца жизнь веселая и сытная. Жалованье, как у министра, но без его обязанностей и ответственности, роскошная квартира, прислуга, обеды в дорогих ресторанах. Почему бы не бунтовать, не призывать к ответу «зажравшихся» чиновников, демонстрируя избирателям свою непримиримость в защите народа.

Особо рьяно гадили эсеры. Тут нужно сделать исторический экскурс. Как и в моем мире, эсеры здесь выступали выразителями интересов землепашцев. Их лозунг: «Землю – крестьянам!» (в 1917 году слямзенный у них большевиками) был чрезвычайно популярен в России с ее преимущественно сельским населением. Не случайно. В густонаселенных центральных губерниях пахотных земель катастрофически не хватало. Крестьянки рожали много и часто, население росло, а вот наделы – нет, и прокормиться с них становилось сложнее. Работала переселенческая программа: крестьянам предлагали перебраться в Сибирь или на берега Амура, где свободных и плодородных земель хватало, но желающих находилось немного, несмотря на существенные льготы. Переселенцев везли в Сибирь за казенный счет – вместе со скотом и инвентарем, им выделяли субсидии и на десять лет освобождали от налогов, однако большинство крестьян упорно цеплялись за свои тощие делянки. На их мировоззрение пропаганда эсеров ложилась, как масло на хлеб.

Формально под нее имелась основа: свободные земли в центральных губерниях имелись, но принадлежали они императорской фамилии. Как и в моем мире, Романовы являлись крупнейшими землевладельцами России. «Почему бы не раздать эти десятины крестьянам? – вопрошали эсеры. – Это будет справедливо! Романовы богаты, пусть поделятся с народом». Ага! Снова отнять и поделить. Императорские земли не пустовали, именно здесь производили основную массу товарного зерна – главного экспортного товара России. Крестьяне в лучшем случае кормили сами себя. Императорские имения в этом мире были чем-то вроде советских совхозов. Во главе их стояли образованные управляющие, назначавшиеся казной, здесь работали агрономы и зоотехники, внедрявшие в практику передовые методы обработки земли и выращивания скота. Урожаи на императорских землях получали втрое выше крестьянских, а упитанные коровы и бычки возвышались над крестьянским скотом, как «хаммер» над «жигулями». Для примера. Императорская корова весила в среднем 600 килограммов, крестьянская – 250. Соответствующими были и надои. При этом императорские имения активно помогали крестьянским хозяйствам. Снабжали их элитными семенами, выдавая их в виде товарного и беспроцентного (!) кредита, на таких же условиях предлагали молодняк скота. Агрономы и зоотехники безвозмездно учили крестьян хозяйствовать. В неурожайные годы имения ссужали крестьян хлебом, причем, эти ссуды частенько не возвращали – крестьяне об этом «забывали», а управляющие не слишком настаивали. Доходы от императорских имений шли в казну, а не на обогащение Романовых. Это в моем мире на содержание императорского двора уходила четверть государственного бюджета, здесь же деньги Романовых ее пополняли. Так решила императрица, и об этом знали.

Однако кто ценит добро? Твою семью спасли от голода в неурожайный год, ссужают зерном и молодняком скота, помогают получить на истощенной земле урожай больше – подумаешь! Это нам и так причитается. Зато у вас рожь родится сам-десять, а у меня – сам-три. Ваши коровы дают по два ведра молока в день, а моя – на донышке. Делитесь, буржуи! Такие мысли вбивали в головы селян пропагандисты эсеров. К чему это приводит, показала Октябрьская революция в моем мире. В результате ее крестьяне забрали земли у помещиков и поделили. Имения растащили; а что не смогли вынести, то поломали и изгадили. Многие и вовсе сожгли. Некогда процветавшие хозяйства превратились в руины. И что? Спустя десять лет в деревнях по-прежнему жили кулаки и беднота. Производство товарного зерна сократилось, да и получить его от крестьян стало проблемой – не хотели отдавать по закупочным ценам. В ответ Сталин и его клика объявили коллективизацию, которую провели с огромными жертвами. Фактически, а не на словах, страна вернулась к помещичьему землевладению, только с гораздо худшими условиями для работников. И какая радость, что поместье принадлежит государству, а не барину! От последнего хоть можно было уйти, а вот из колхоза – шалишь! Паспортов крестьянам не выдавали, а без них в городе делать нечего – на работу не возьмут. Беглецов отлавливала милиция и отправляла по прежнему месту проживания. Как говорится, за что боролись…

Государственные чиновники пытались объяснить думцам, что переход императорских земель в собственность крестьян приведет только к ухудшению их положения. Упадут урожаи, выродится племенной скот, а, случись голод, помочь будет некому. Те, кому не хватает земли, могут переселиться, прочие – уйти в города, там рабочих рук не хватает, особенно с началом войны. Эсеры слушать не хотели, твердя мантру о сеятелях и хранителях русской земли, которым негоже ломать устоявшийся веками уклад жизни. На самом деле плевать им было на крестьян и их нужды. В них эсеры видели лишь средство для захвата власти. Пропаганда привела к крестьянским бунтам, несколько имений сожгли. Иметь неспокойный тыл в воюющей стране смертельно опасно, терпение государыни лопнуло. И она сделала ход.

В газетах появились статьи, где открытым текстом писали о предательстве эсеров. В то время как страна напрягает силы для борьбы со злейшим врагом, эсеры за деньги немцев организуют покушение на государыню, – утверждали репортеры. И ведь не возразишь! На момент суда Азеф и Савинков состояли в партии социалистов-революционеров, а ранее и вовсе входили в ее руководство. Отсюда вывод: эсеры – предатели и враги народа. Руководство партии пыталось возражать, но оправдания звучали не убедительно. Народ не верил. Савинков с Азефом эсеры? Да. Деньги от немцев получили? На суде подтвердили. На государыню покушались? Сами признались. Сколько народу безвинного при этом погибло, помните? Немцам продались, иуды, Родину не любите? Н-на!..

Эсеров-депутатов стали бить – как рядовых, так и руководителей. Затеряться им не удавалось. Эсеры, выйдя из подполья, любили покрасоваться перед репортерами, их фотографии печатались в газетах. Лица примелькались, по ним и били. Депутатов перехватывали перед входом в здание Думы и вершили расправу. Что-то мне подсказывает, отнюдь не стихийно.

Эсеры возмутились и подняли хай. Потребовали вызвать в Думу министра внутренних дел. Тот пришел и, выступая перед депутатами, заявил, что полиции не хватает сил, чтобы выделить охрану каждому эсеру. Почему не хватает? Дума сократила запрошенные министерством ассигнования на полицию, а инициировала это сокращение партия эсеров. Так чего она теперь хочет?

Слова министра депутаты встретили аплодисментами, причем, бурными. Не аплодировали только эсеры, сидевшие с кислыми лицами. Они попробовали мобилизовать в охрану бывших боевиков. В результате бить стали и тех. Возле здания Думы закипели настоящие сражения. Полиция хватала смутьянов и тащила их в каталажки, почему-то большей частью боевиков. Тогда эсеры объявили, что прекращают ходить на заседания – до тех пор, пока полиция не наведет порядок. Наверное, ожидали, что, потеряв таких замечательных ораторов, Дума устыдится и будет умолять их вернуться. Счаз! Через десять дней бойкота, строго в соответствии с регламентом, Дума исключила депутатов-эсеров из своего состава за прогулы. Одна из крупнейших партий страны вмиг потеряла свою фракцию в законодательном собрании. Вместе с ней исчезла и депутатская неприкосновенность. Бывших думцев из эсеров стали сажать. За подстрекательства к бунтам и покушению на государственную собственность, за призывы к неповиновению властям в военное время. Ранее на них заводили дела, но реализовать их не могли – разрешение на привлечение депутата к уголовной ответственности давала Дума, а она на это не шла. Теперь же руки следователям развязали. В считанные дни практически все руководство партии эсеров оказалось за решеткой. Рядовые члены заметались, некоторые предложили перейти на нелегальное положение и вернуться к террору, но горячие головы остудило заявление министерства внутренних дел. Оно сообщило, что подпольщиков будет рассматривать как врагов государства, действующих в интересах Германии, со всеми вытекающими отсюда последствиями. То есть их ждет не ссылка в отдаленные места и безбедная жизнь за государственный кошт, как то бывало прежде, а пожизненная каторга или виселица – как кому повезет. Партию ведь не запретили; агитируйте, боритесь за голоса избирателей, но строго в рамках закона. Вздумаете идти против власти, то кирка в руки – и на остров Сахалин. Там каторжники в цене. Эсеры пошумели и спеклись. Десять лет мирной жизни отучили их от конспирации, да и желание жертвовать собой пропало.

В считанные дни крупнейшая, радикально настроенная партия России, будоражившая народ, оказалась обезглавленной и фактически разгромленной, причем, с полного одобрения общества. В защиту эсеров никто не вякнул. Молодец, тещенька! Голова! Аплодирую. Но это я забежал вперед…

На фоне этих событий обручение с Ольгой прошло практически незамеченным – к моей радости. Не люблю публичность. Хорошо, что статус жениха не предполагал моего дальнейшего участия в официальных церемониях. Наши с Ольгой безымянные пальцы украсили обручальные кольца, но отношения остались на прежнем уровне: ночевал я в своем доме. Разве что с любимой мог встречаться чаще – и то хлеб.

Контакт с Джеймсом я передал военной разведке Русской империи. В этом мире ее организовали лучше, чем в моем. Там армии и фронты засылали своих агентов за границу, не оповещая об этом высшие штабы и друг друга. В результатах в столицах иностранных государств скапливались русские шпионы, которые не только не помогали соотечественникам, но нередко интриговали против конкурентов. На пользу делу это не шло. Здесь же сделали выводы из русско-японской войны и создали разведывательное управление Генерального штаба – РУ ГШ. В период войны оно переходило в подчинение Ставки верховного командования. Меня свели с полковником Смирновым, знакомым по совещанию у государыни, где шла речь о возможном применении немцами отравляющих газов. Там Платон Андреевич представил убедительные свидетельства подготовки Германии к химической войне. На встречу с Джеймсом мы отправились вдвоем. Я познакомил разведчика с агентом, получил от англичанина меморандум и передал ему тысячу фунтов. Дотошный Смирнов стребовал с Джеймса расписку. Тот скривился, но написал. На том и распрощались. Мы с Платоном Андреевичем отправились к нему управление, где изучили меморандум. В английском Смирнов оказался не силен, я переводил ему с листа.

– Небогатые сведения, – вздохнул полковник по завершению чтения. – Заплатить за такое тысячу фунтов! Будь моя воля…

– Вы не правы, Платон Андреевич! – возразил я.

– Поясните! – нахмурился он.

– Обратите внимание на эту фигуру, – я обвел карандашом одну из фамилий в списке.

– Чем мы сможем ее привлечь?

– Вот! – я подчеркнул строчку в тексте после фамилии.

– И?

Я пояснил. Полковник посмотрел на меня удивленно. Пришлось продемонстрировать ему свечение рук и предложить навести справки в клинике для чахоточных детей.

– Не знал! – покачал головой Смирнов. – Даже предположить не мог. Удивили вы меня, Валериан Витольдович! Но я в затруднении. Есть указание государыни отстранить вас от участия в этом деле, однако в предлагаемых обстоятельствах без него не обойтись. Как быть?

– Я поговорю с государыней. Не вижу здесь особых проблем. Для реализации нашего замысла мне не нужно плыть в Британию и лично вербовать агента. Моя роль вспомогательная. Основное сделаете вы. Но к государыне я пойду лишь после того, когда согласие от агента будет получено.

– Договорились! – кивнул полковник. – Немедленно этим займусь. Благодарю за помощь.

– Не за что, – сказал я. – Для того, что вставить фитиль британцам, готов и не на такое. Редкостные мрази!

– Согласен, – кивнул Смирнов. – До встречи, Валериан Витольдович!

[1] Стихи Льва Ошанина.

Глава 6

6.

24 июня 1916 года началось летнее наступление русской армии. На штурм германских позиций пошли войска всех фронтов, но первым начал Белорусский. Брусилов и здесь перехитрил противника. Организовал эффективную воздушную разведку, дождался, когда немцы завезут на свои позиции баллоны с отравляющим газом, после чего накрыл их сосредоточенным огнем артиллерии. Снаряды разбили емкости, и газ потек в германские траншеи – ветер дул в их сторону. Не все немцы успели надеть противогазы, многие погибли от своей же отравы. И тут Алексей Алексеевич сделал блестящий ход – в наступление на желто-зеленые облака хлора пошли русские солдаты в противогазах. Они обрушились на не ожидавших такой подлянки немцев, махом прорвали первую линию обороны, а в ряде мест – и вторую. В пробитые в немецкой защите дыры хлынули подвижные соединения – броневики и кавалерия. Они стремительно продвигались вперед, захватывая населенные пункты, громя тылы противника и не ожидавшие нападения резервы.

Узнав об этом, я только головой покачал. Ну, Брусилов, ну, голова! Рисковал, конечно, но с умом. Полководец! В моем времени либерасты желчью изошли, упрекая Жукова за то, что маршал посылал солдат на пулеметы. Дескать, гнал вперед, не взирая на потери. Такой вот «мясник»… Что тут скажешь? Чем чудовищнее ложь, тем скорее в нее поверят. Это изречение Геббельса наши либералы приняли близко к сердцу и претворили в жизнь. Да, Жуков был не подарок. Матерщинник, грубиян, исполнения приказов требовал, не выбирая слов. Но чтобы попусту губить солдат… Были в Красной Армии командиры, которые гнали войска на пулеметы. Но таких Жуков снимал с должности, случалось, отдавал под трибунал. Солдат он берег и требовал того же от подчиненных. В операциях, которыми командовал маршал, потери были меньше, иногда в разы, чем у других военачальников. В 1941 году Жуков сломал немцам блицкриг. Беспрерывно атакуя наступавший Вермахт, сбивал ему темп наступления, выигрывая время, а оно работало на СССР. В результате немцы вошли в зиму совершенно неподготовленными. Мерзли сами, отказывала техника. А с востока тем временем шли составы с дивизиями сибиряков… Перелом в Великой Отечественной войне наступил в декабре 1941 года, когда Вермахт, впервые с 1939 года потерпел сокрушительное поражение, откатившись назад. Эта победа, автором которой стал Жуков, произвела неизгладимое впечатление на мировое сообщество. Япония с Турцией отказались от агрессивных планов в отношении СССР, на полную силу заработал ленд-лиз. Жуков спас Ленинград, стоял у истоков Сталинградской операции, ряда других сражений. Половину войны он служил палочкой-выручалочкой Сталина: вождь посылал его на самые трудные участки фронта. Чтобы не писали о Сталине те же либералы, но дураком тот не был, в людях разбирался. И еще факт, красной нитью, проходящей в воспоминаниях ветеранов: Жукова любили в войсках. Дуболома, заливающего кровью поля сражений, любить не станут. Это вам не Мехлис…

На Жукова Брусилов не походил, но действовал в духе маршала. Не отставали и другие фронты империи. Их штабы сделали выводы из неудачных действий в ходе весеннего наступления, поэтому в этот раз воевали с умом. Сосредоточили на участках прорыва артиллерию – кое-где по сотне стволов на километр, накрыли позиции противника плотным огнем и бросили пехоту в наступление следом за огневым валом. Та буквально свалилась на ошеломленного врага и мигом очистила от него траншеи. Занимались этим специально обученные подразделения в стальных кирасах, вооруженные ручными гранатами, револьверами и укороченными ружьями – тактику Брусилова Северный и Южный фронты успешно переняли. Помогло и то, что немцы не успели создать на новых рубежах глубоко эшелонированную долговременную оборону. Если в марте ее крепили многочисленные бетонные доты, то в этот раз их не успели построить, а деревоземляные огневые точки артиллерия разрушала легко. Да и армия противника стала другой. Лучшие части немцев выбили в ходе весеннего наступления, их сменили второстепенные и плохо обученные. Германская оборона рухнула на всем своем протяжении. Русская армия стремительно продвигалась вперед, к июлю ее кавалерия вышла к Висле и захватила предместье Варшавы Прагу. Мосты через реку немцы взорвать не успели, подошедшая русская пехота переправилась по ним и стала методично вытеснять из столицы Польши остатки гарнизона. Сопротивлялись немцы вяло. Во-первых, в городе их оказалось немного. Стремительное наступление русских не позволило германским дивизиям отойти к Варшаве – их громили и окружали на подходах. Во-вторых, Варшаву оборонял ландвер – второочередные части, укомплектованные солдатами и офицерами старших возрастов. Умирать за рейх они желанием не горели. После того, как просочившиеся по мостам на левый берег Вислы русские дивизии обошли Варшаву и взяли ее в кольцо, гарнизон капитулировал. В плен сдались две дивизии и несколько батальонов – свыше 30 тысяч человек. А всего в ходе летнего наступления русских немцы потеряли раненными, пленными и убитыми около миллиона солдат и офицеров. Русская армия несравнимо меньше – около 400 тысяч, причем, безвозвратные потери составили треть от этого числа. Никогда еще в истории русского государства ее армия не воевала так эффективно. Теперь даже самым упертым стало ясно: конец Германской империи не за горами.

По случаю вступлений русских войск на польские земли государыня издала манифест. В нем высочайше объявлялось, что Россия не ставит своей целью захват Польши и присоединение ее к империи целиком или частично. После окончательного и полного разгрома Германии русские войска уйдут с польских земель, предоставив это государство собственной судьбе. Русским солдатам и офицерам, сообщал манифест, под страхом сурового наказания запрещено чинить притеснения и обиды польскому населению. Ежели таковое случится, пострадавшим следует обратиться с жалобой к военному коменданту поселения, и тот примет меры. За продовольствие и иные материалы, которые понадобятся русской армии на территории Польши, она будет платить по честным и справедливым ценам в той валюте, какую пожелает продавец, а при ее отсутствии – золотом и серебром. Для таких нужд полковым кассам выделены соответствующие средства. Государыня призывала население Польши с пониманием отнестись к сложившейся ситуации и активно сотрудничать с временным военным руководством России на своих землях. В случае успешного взаимодействия военные коменданты будут передавать властные полномочия представителям местного населения. А вот те, кто станет препятствовать русской армии в ее справедливом желании разгромить агрессора, наносить ей вред или оказывать сопротивление с оружием в руках, будут предаваться суду и понесут наказание в соответствие с законами военного времени.

Манифесты на польском языке отпечатали заранее, и при вступлении русских войск в города и села клеили на видных местах. Позаботились, уважаю. Обо всем этом я узнавал из прессы. Фронтовые репортеры сопровождали русские войска, а поскольку высокий темп наступления позволял сохранить исправными телеграфные линии, их репортажи приходили в Москву оперативно и немедленно появлялись на страницах газет. Те расхватывали как горячие пирожки. Из-за этого ряд изданий делал по два-три выпуска в день. Отличился в этом смысле «Голос Москвы». На фронт он отправил целую бригаду репортеров, в том числе известного в моем времени Гиляровского. Владимир Алексеевич, несмотря на возраст (ему шел 61-й год), решил тряхнуть стариной и отбыл на фронт, где находился в первых цепях русской армии. Он так привык и по другому не умел. В захваченные города журналист врывался с передовыми частями и первым делом искал телеграф. Командир седьмой дивизии, в порядках которой передвигался Гиляровский и сопровождавший его фотограф, сообразил, какая удача ему выпала, и создал знаменитости все условия для работы. Выделил персональную бричку с кучером, а также умелого телеграфиста из вольноопределяющихся. Во взятом дивизией городе этот экипаж мчался к телеграфу, где вольноопределяющийся садился за аппарат, а Гиляровский диктовал ему очередной репортаж. Кириллицы в трофейной технике, ясное дело, не имелось, поэтому телеграммы уходили в Москву на латинице. Как с этим разбирались редакторы «Голоса Москвы», не знаю, но репортажи Гиляровского появлялись на страницах газеты чуть ли не ежедневно, причем, с иллюстрациями! Репортер и об этом позаботился. Фотографии самолетом везли в Гродно, оттуда курьерским поездом доставляли в Москву. Мне запомнился очерк Гиляровского о солдате-новобранце Прове Курицыне. При прорыве немецкой обороны тот преодолел облако хлора, первым ворвался в траншею врага и захватил пулемет, заколов при этом шестерых германцев. Со снимка, сопровождавшего репортаж, напряженно смотрел в камеру молоденький солдатик с простым, «рязанским» лицом. Его гимнастерку украшал орден Славы, погоны – лычки ефрейтора. Награду и повышение в чине солдат получил за свой подвиг, хотя это слово мало вязалось с его простоватой внешностью, незамысловатым именем и смешной фамилией. Меня это не удивило – на войне не редкость. Записные красавцы-богатыри празднуют труса, а такие вот Провы спокойно делают то, чему их обучили. Тем и сильна Россия.

Завершив шпионские дела, я вернулся к врачебным. Санитарные поезда везли в Москву отравленным хлором – главным образом из тыловых частей, попавших под обстрел химическими снарядами. У тыловиков не имелось противогазов, их не успели обучить приемам защиты от отравляющих веществ. Обычное дело. Можно сколько угодно обвинять в этом генералов, но истина состоит в том, что никогда, ни в одной стране планеты армия не готова должным образом к масштабной войне. Так было и в моем мире. Тонны книг написаны о просчетах СССР накануне войны с Германией, а французы были к ней готовы? Или англичане? Да немцы били их как детей! Даже США с их мощной экономикой два года терпели поражения от маленькой Японии, которая громила американцев и их союзников в воздухе, на суше и на море. Сама Германия просчиталась в оценке потенциала СССР и после двух лет войны катастрофически отставала от него по объемам производства оружия. Многое зависит от умения руководства страны мобилизовать ресурсы и найти нужных союзников. В моем мире это удалось СССР, здесь – Российской империи. Советскому Союзу помогали США, России – Франция. Понятно, что не бескорыстно. Но лучше платить золотом, чем жизнями. Драгоценного металла в российских недрах много, добыть его не проблема. Зато вот такой Пров вернется домой, заведет семью и детей. И кто знает, может со временем его сын или внук станет знаменитым ученым, который откроет землянам дорогу в космос, изобретет лазер или компьютер. Главная ценность государства – люди, а не недра. У Японии нет полезных ископаемых, но по размеру валового внутреннего продукта она занимает четвертое место в мире, далеко опережая Россию...

Что-то меня в философию потянуло… Устал. С момента прибытия санитарных поездов метался по госпиталям, показывая врачам, как лечить отравленных хлором. Проводил мастер-классы, как сказали бы в моем мире. Потихоньку наладилось – врачи перестали бояться и более не смотрели на отравленных, как баран на новые ворота. Санитарные поезда везли в Москву и обычных раненых. И хотя в этот раз они прибывали грамотно прооперированными и должным образом перевязанными, работы хватало. В отдельные дни я уставал так, что даже не ехал домой – спал на свободной койке или кушетке прямо в госпитале. А куда денешься? Хирург должен оперировать. Он, как пианист – теряет чувствительность пальцев без ежедневных экзерсисов за роялем.

Вельяминов и его рабочая группа из ученых-химиков и врачей[1] меня не беспокоили. Я подкинул им идею эффективного лекарства против туберкулеза – настоящего бича этого времени. Как сообщил мне Николай Александрович, изониазид[2] удалось синтезировать (ничего удивительного, так случилось в этом времени и в моем мире), сейчас шли его клинические испытания. Если пройдут успешно, Россия первой в мире победит туберкулез. А это – престиж страны и огромные деньги от продажи лекарства и лицензий на его производство. Указом Марии III создан специальный комитет, который этим занимается – и не без успеха. Стрептоцид и лидокаин уже приносят доход, желающие купить лицензии очереди стоят. Только не всем продают. Франции разрешили – союзники как-никак, а вот англичанам – фигушки! Пусть готовые лекарства у нас покупают – у французов лицензия для продаж на своей территории. Немцы пытались лицензии приобрести – через посредников, конечно, шведов и датчан подряжали. Обломались. России нужно выходить на рынок высокотехнологичных товаров – не все ж зерном и лесом торговать. Без этого и в XXI веке будем жить за счет нефти и газа, как какая-то третьеразрядная страна. Стыдно!..

– Мсье Мещерский?

Отрешаюсь от мыслей и поднимаю голову – Шарль. Стоит на пороге ординаторской и улыбается. Жизнерадостный галл! Шарль-Фредерик Дюваль, хирург-ортопед из Парижа, приехал изучать аппараты Илизарова. Статью о них в «Хирургическом вестнике» перепечатали в медицинских журналах Европы. Слух о том, что первой пациенткой, которой поставили аппарат, стала русская императрица, добавил интереса к устройству. Вот Шарль и прилетел. Если даст положительное заключение (а куда он денется?) – еще одна строчка в медицинском экспорте России.

– У нас сегодня будут операции?

Шарль неплохо говорит по-русски – его мать родом из России. Потому, видимо, его выбрало своим делегатом Французское медицинское общество. Но хирург он хороший – убедился.

– Да, Шарль. Вчера привезли несколько солдат с огнестрельными переломами. Есть сложные случаи. Вот им и поставим аппараты.

– Я буду ассистировать?

Киваю. Шарль, конечно, не Михаил, но друг завяз на фронте – начальство не отпускает. Это Лиза сказала. Я вытребовал ее с курсов медсестер как единственную в Москве, кто, кроме меня, конечно, имел дело аппаратом Илизарова. Вот обучу местный персонал, и отправлю обратно. Или нет. Моего влияния хватит, чтобы девочке выдали диплом досрочно. В госпитале она обучится лучше, чем на любых курсах.

– Идемте, Шарль!..

***

– Как это понимать, генерал-фельдмаршал?! Вы обещали мне успешное наступление летом. Заливались соловьем, расхваливая эту выдумку – отравляющий газ. И что вышло? Немецким газом отравились немецкие же солдаты! Русские успешно наступают. Причем, так быстро, что захватили Варшаву, и скорым маршем движутся к Одеру. Не сегодня-завтра сапог русского варвара ступит исконные на земли рейха!..

Изо рта Вильгельма II летела слюна, кулак здоровой правой руки колотил по столешнице. Гинденбург невольно втянул голову в плечи. Попасть под вспышку гнева императора Германии – удовольствие малое.

– Русские воюют неправильно… – начал было начальник Генерального штаба и главнокомандующий фронтом, но Вильгельм прервал его:

– Молчать! Я не давал разрешения говорить! Кто обещал мне устранить русскую императрицу и сделать это так, чтобы даже тень подозрения не упала на Германию? И что? Сегодня даже негры в Африке знают, что покушение на Марию организовал германский Генеральный штаб. От меня отвернулись все монархи мира, даже наша аристократия ропщет. Одно дело воевать на полях сражения, другое – подло убить женщину. Так они считают.

– Ваше императорское величество! – взмолился Гинденбург. – Покушение на русскую императрицу организовали британцы. Мы к этому не причастны.

– А русские утверждают обратное. Они притащили на суд этого Азефа, который много лет жил в Берлине, что невозможно отрицать. Поэтому им верят, а нам – нет. Мое терпение кончилось, генерал-фельдмаршал! Вы отправляетесь в отставку вместе с Людендорфом – без почета и пенсии. Будете сидеть в своих имениях безвылазно. Командовать фронтом и Генеральным штабом буду лично я. Ясно?

– Ваше императорское величество…

– Вон!

Гинденбург повернулся и вышел из кабинета императора. В приемной к нему метнулся Людендорф. К императору они прибыли вместе, но тот пожелал принять только Гиндербурга.

– Что там, экселенц? – спросил Людендорф. – На вас лица нет.

– Нас отправили в отставку, – выдохнул Гинденбург. – Без почета и пенсии. Приказали сидеть в своих имениях и не покидать их.

– Ого! – покачал головой Людендорф. – А кто будет командовать фронтом и Генеральным штабом?

– Император.

– Боже! – воскликнул Людендорф. – Спаси Германию!

– Бог забыл ее, – вздохнул Гиндербург. – Вот что, Эрих! Пока мы здесь и к нам не прислали адъютантов императора с приказом покинуть Берлин, предлагаю пообедать. Я знаю местечко, где неплохо кормят, и, вдобавок, никто не помешает двум отставникам откровенно поговорить. Согласен?

– Яволь, господин генерал-фельмаршал! – кивнул Людендорф.

– Тогда идем!

Генералы вышли из приемной императора и двинулись коридором. «А старик что-то задумал, – размышлял дорогой Людердорф. – Я даже догадываюсь, что. Император сошел с ума, нужно спасать Германию…»

***

– Извините, ваше превосходительство! – сказал адъютант, переступив порог кабинета командующего фронтом. – К вам генерал. Польский, – уточнил торопливо.

– Откуда он взялся? – удивился Брусилов и посмотрел на чиновника, сидевшего, напротив. Знаки различия на бархатных петлицах вицмундира гостя говорили, что тот носит чин действительного статского советника и служит по министерству иностранных дел. В ответ чиновник пожал плечами.

– Не могу знать, – сказал адъютант. – Пришел, представился и потребовал принять его немедленно.

– Даже так? – усмехнулся Брусилов. – Вы сказали ему, что я занят?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Но он настаивает.

– Не приказать ли нам спустить наглеца с лестницы? – усмехнулся Брусилов. – Как думаете, Изяслав Олегович? – он посмотрел на гостя.

– Не стоит Алексей Алексеевич, – отозвался чиновник. – Советую принять. Интересно будет послушать, – он улыбнулся. – Мне, знаете ли, любопытно.

– Зови! – согласился Брусилов.

Адъютант выскользнул за дверь. Спустя мгновение в кабинет вошел худощавый мужчина лет тридцати в не новом, но аккуратно отглаженном мундире и фуражке-конфедератке с четырехугольным верхом. На плечах его виднелись погоны с серебряным галуном по узкому краю и одной серебряной звездой посередине. Лицо гостя украшали лихо закрученные к верху усы. Сделав пару шагов от порога, он щелкнул каблуками начищенных сапог и приложил два пальца к козырьку.

– Честь панству! Генерал бригады польской армии Рыдз-Смиглы.

– Здравствуйте, генерал! – отозвался Алексей Алексеевич. – Я командующий Белорусским фронтом, генерал-адъютант Брусилов, а это – действительный статский советник Горчаков. Присаживайтесь!

Гость прошел к столу, взял стул и устроился напротив командующего. Фуражку он при этом снял и примостил на столе.

– Слушаю вас! – сказал Брусилов.

– Я пришел к вам, пан генерал, – начал гость, – чтобы поговорить о будущем моей многострадальной родины.

По-русски поляк говорил с акцентом, но уверенно.

– А что не так с вашей родиной? – удивился Брусилов. – Государыня высказалась по этому поводу определенно. Читали ее манифест?

– Так, пан генерал! – кивнул Рыдз-Смиглы. – Но я хотел бы подробностей.

– А именно?

– Русская императрица заявила, что не претендует на польские земли, как полностью, так и частично. Пшепрашем, но люди, которых я представляю, этому не верят. Был прецедент. Более века назад в ходе войны с Наполеоном Россия захватила существенную часть польских земель, провозгласив их своими.

– А с чего вы взяли, что те земли были польскими? – спросил Горчаков.

– Они входили в состав Ржечи Посполитой.

– Которая де-факто аннексировала их в нарушение договора с Великим княжеством Литовским. Эти земли населяли русские, белорусы и малороссы. У них было свое государство, язык, на котором велось делопроизводство, и которому их обучали в школах. Эти люди исповедовали православие. Вы же, подмяв по себя княжество, стали насаждать католичество, запретили русские школы и делопроизводство на родном языке. Несогласных всячески притесняли. Не удивительно, что население этих земель тяготело к России. Крестьяне, которых в Ржечи Посполитой считали «быдлом», тысячами уходили в русские земли, где отменили крепостное право. Активно переселялась и православная шляхта. Как-то не похоже на гармоничное государство, где все равны, хотя именно это вы провозглашали. Хочу напомнить вам, генерал, что польские дивизии добровольно и с большой охотой вошли в состав армии Наполеона, напавшей на Россию. Стоит ли в этой связи сетовать, что русский император решил прекратить безобразие и принял под свою руку земли, населенные православным народом, давно мечтавшем о таком воссоединении? Замечу, что территории, населенные поляками, остались за Ржечью Посполитой, хотя империи не составляло труда оставить их себе. Никто б в Европе и не пикнул.

Рыдз-Смиглы нахмурился.

– В этот раз мы не нападали на Россию! – сказал с вызовом.

– Потому что Вильгельм этого не хотел, – хмыкнул Горчаков. – Хотя Польша предлагала. Я не прав?

Поляк не ответил. Опустил голову и затеребил в пальцах шнур аксельбанта.

– Если вы, генерал, пришли за тем, чтобы узнать: претендует ли Россия на польские земли, то, как полномочный представитель государыни в Польше, могу заверить, что нет, – продолжил Горчаков. – Таких планов Российская империя не имеет и не вынашивает. Извините за откровенность, но вы нам не нужны. Мы также не планируем грабить Польшу. Скажу откровенно, вступив на ваши земли, мы рассчитывали на местный провиант, которые собирались закупать по справедливым ценам, а не отбирать, как то делали германцы. И что выяснилось? Закупать нечего – немцы обобрали Польшу до нитки. Что-то нашлось на складах, но этого недостаточно. Население Польши голодает. Государыня, узнав об этом, милостиво распорядилась раздать захваченное продовольствие полякам. Более того, прислать эшелоны с хлебом. В городах разворачивается сеть питательных пунктов, где кормят местных обывателей, в первую очередь детей. Задумайтесь, генерал! Когда это в истории было, чтобы армия, вступившая на территорию другого государства, заботится о пропитании его населения вместо того, чтобы его грабить?

– Это и вызвало подозрения у моих… друзей, – отозвался поляк. – Они решили, что России делает это, подготавливая почву для аннексии.

– А такие понятия, как жалость и христианское милосердие вашим друзьям знакомы?

Рыдз-Смиглы засопел.

– Если вы всерьез думаете о будущем Польши, включайтесь в полезное дело, – предложил Горчаков. – Нам не хватает толковых распорядителей из местных. Города и селения Польши требуют заботы, нужно налаживать в них мирную жизнь.

– Я генерал, а не войт[3], – скривился Рыдз-Смиглы. – Мое дело не золотарями командовать, а водить бригаду в бой.

– С кем вы собрались воевать? – заинтересовался Брусилов.

– С германом. Если русские помогут.

– А именно?

– Я и мои друзья можем собрать одну или две дивизии из польских солдат и офицеров. Возможно, три. Но их нужно вооружить и обмундировать.

– И взять на довольствие, – дополнил Горчаков.

– Так, пан! – кивнул Рыдз-Смиглы.

– Позвольте спросить, – подключился Брусилов. – А где ваше оружие, генерал? Которое было у вас перед нападением Германии?

– Оно хранится на складах, которые вы захватили у немцев, – не смутился Рыдз-Смиглы. Было видно, что он пришел с готовым предложением. – Дайте его нам, и польские дивизии станут сражаться бок о бок с русскими.

Брусилов задумался.

– Это оружие – трофей русской армии, – поспешил Горчаков. – Распорядиться им по своему усмотрению командующий фронтом не имеет права. Нужно разрешение государыни.

– Запросите его!

– Мы подумаем об этом, генерал. У вас все?

– Так, – поляк встал и надел фуражку. – Вы сообщите о принятом решении?

– Если оно последует, – сказал Горчаков. – До видзеня!

– Честь панству!

Поляк приложил пальцы к козырьку, повернулся и вышел из кабинета. Брусилов проводил его взглядом.

– Любопытная идея, – сказал, когда дверь закрылась. – От двух-трех дивизий я бы не отказался.

– Ни в коем случае! – замотал головой чиновник. – Никаких польских частей!

– Почему?

– Во-первых, замучаетесь командовать. Любой ваш приказ будет оспорен. Дисциплина никогда не была сильной стороной польской армии, особенно в среде высшего офицерства. Поверьте человеку, который возглавлял посольство России в Польше на протяжении десяти лет. Воевать будут русские, поляки – делать вид, что помогают. А вот после капитуляции Германии заявят, что это они брали Берлин и потребуют долю в добыче, причем, львиную. И, попробуй, откажи! Могут повернуть оружие, причем, стрелять в нас станут с большей охотой, чем в немцев. Рекомендую усилить охрану оружейных складов – могут случиться нападения. Такие, как этот, – он кивнул в сторону двери, – не остановятся ни перед чем. К России они настроены враждебно, вы это сами видели, а предложение военного союза с их стороны – не более чем тактический ход с целью захватить власть после того как русская армия уйдет. С вооруженными дивизиями это легко.

– А мы уйдем? – спросил Брусилов.

– Непременно. Зачем нам эта головная боль? Польша – это как кусок мыла в воде, как не старайся удержать его в руках, все равно выскользнет. Нашей целью является создание здесь если не дружественного, то хотя бы нейтрального по отношению к России правительства. Такова воля государыни.

– Получится ли?

– Приложу все силы. Я, знаете ли, неплохо разбираюсь в местном устроении, – Горчаков улыбнулся. – В два часа пополудни у меня встреча с примасом Польши, архиепископом Гнезненским, кардиналом Дальбором.

– Собираетесь привлечь костел?

– Именно так, Алексей Алексеевич.

– Но почему?

– Костел в Польше – это больше, чем православная церковь в России. Его влияние на государственные дела трудно переоценить. Ни один политик Польши, будучи в здравом уме, не смеет пойти против католической церкви. Сметут и затопчут.

– Примас согласится нам помогать?

– У меня есть, что ему предложить.

– Например?

– Мы не станем насаждать в польских землях православие.

– А собирались? – удивился Брусилов.

– Нет, конечно, – улыбнулся Горчаков, – но примас этого не знает и беспокоится. Я его успокою и предложу взять на себя продовольственную помощь полякам. Мы снабжаем, ксендзы раздают.

– Почему они?

– У костела это выйдет лучше. Он и без нас этим занимался. Есть люди, структура. Это раз. И второе: не раскрадут. Помощь пойдет тем, кто в ней нуждается.

– Уверены?

– Абсолютно. Ксендз не интендант, который набивает карманы. Он на виду у прихожан, которые знают о нем все. Вздумай ксендз продавать продовольствие на сторону, об этом мгновенно станет известно. Виновного отстранят от служения, а для него это катастрофа. Здесь ведь как устроено? Шляхтичи идут служить в армию, где составляют большую часть польского офицерства. Среди священнослужителей преобладают простолюдины. Для них стать ксендзом – шанс выбиться в люди. Священнослужитель в Польше чрезвычайно уважаемая фигура – такая же, как офицер или войт. Это возможность сделать карьеру, став епископом или кардиналом. Чрезвычайно привлекательная перспектива для небогатого селянина или мещанина.

– Примас согласится взять на себя обузу с продовольствием?

– Для него это не обуза, а возможность поднять репутацию костела на небывалую высоту, – вновь улыбнулся Горчаков. – В разоренной, голодающей стране он окажется тем, кто на деле помогал людям. Примас в своей должности недавно, занял ее после смерти предшественника и пока не имеет его авторитета. За возможность обрести его ухватится. Когда наступит время выбирать правителя, мнение костела может стать решающим, а примас обретет возможность непосредственно влиять на власть. Ради такого заключают договор даже с дьяволом.

– Вы на него не похожи, – засмеялся Брусилов.

– Разумеется, – согласился Горчаков. – Но кое-кто нас таковыми считает. Благодарю, что согласись принять и выслушать. Я могу рассчитывать на ваше содействие?

– Всенепременно, Изяслав Олегович!

Горчаков встал и пошел к двери. У порога он обернулся.

– Охраной складов все же озаботьтесь. Не нравится мне этот Рыдз-Смиглы…

***

Заметка в газете «Голос Москвы».

«Ранее мы сообщали о чрезвычайном происшествии в Варшаве, где группа бандитов совершила налет на склад трофейного оружия. Злоумышленники убили двух часовых, взломали двери в помещение и попытались вынести из него ящики с винтовками и патронами. Для этой цели они подогнали к складу ломовые телеги. Однако подоспевший караул из солдат седьмой дивизии пресек грабеж. В завязавшейся перестрелке семеро из десяти нападавших были убиты, двое ранены, а один сдался в плен целым и невредимым. Последним оказался бригадный генерал польской армии Э. Рыдз-Смиглы, который, как выяснилось позже, и руководил налетом. Остальных злоумышленников, как мертвых, так и живых, также определили солдатами и офицерами польской армии. Зачем им понадобилось оружие? Всяко, не воевать с немцами. В разоренной войной Польше появились банды разбойников, которые грабят и без того нищих поселян. Основу этих разбойничьих шаек составляют бывшие солдаты и офицеры польской армии. С этой напастью борются отряды русских жандармов – и не без успеха. Но желающие заняться воровским ремеслом не переводятся. Вот и генерал соблазнился.

15 августа сего года военный трибунал седьмого корпуса русской армии в открытом заседании рассмотрел дело о нападении на склад и приговорил бригадного генерала Э. Рыдз-Смиглого, поручика Я. Крушельницкого и капрала В. Лопату к смертной казни через повешение. Приговор был приведен в исполнение в тот же день на Замковой площади Варшавы.

Приговор вызвал одобрение у местных обывателей. Натерпевшись горя в германской оккупации, простые поляки устали от немецких и собственных грабителей. Не ждали они добра и от русской армии, однако ошиблись. Вступив в польские пределы, русские солдаты показали себя великодушными и милосердными людьми. Они не только не обижали обывателей, но и делились с ними своим немудреным пайком. Повелением государыни-императрицы в ограбленную немцами Польшу прибыли эшелоны с хлебом, которые помогли спасти от голодной смерти тысячи поляков. В настоящее время на полях этой страны созрел добрый урожай, что позволяет местному населению не бояться голода в будущем. Тем более что государыня распорядилась оставить выращенный хлеб самим землепашцам, а для нужд армии заготавливать исключительно излишки. Такое отношение не могло не склонить сердца поляков к воинам из российских земель. Примас Польши, кардинал Э. Дальбор выступил со специальным обращением к верующим, в котором призвал их не только не противиться русским солдатам, которые принесли на землю Польши свободу от жестокого врага, но и оказывать им всяческое содействие. Его слова нашли горячий отклик у поляков, которые на деле смогли убедиться в дружелюбии и христианском милосердии русских. Продовольствие, которое костелы раздают нуждающимся, прибыло из России, и здесь об этом знают. Поэтому подлое нападение на наших солдат и их убийство не могло вызвать у жителей Варшавы ничего, кроме гнева и презрения к преступникам.

«Яще Польска не сгинела, кеды мы жиемы» – так звучат первые слова гимна Польши. Остаться в живых и не сгинуть от рук жестокого захватчика полякам помогла русская армия. Слава ей!

В. Гиляровский».

[1] См. роман «Лейб-хирург».

[2] Он же тубазид.

[3] Войт – глава низшей административно-территориальной единицы в Польше, гмины.

Глава 7

7.

Мэгги вышла на улицу и торопливо застегнула воротник пальто. Бр-р! Сентябрь в этом году выдался ненастным: холодный ветер, мелкий, противный дождь, который сеется из нависших над Лондоном туч. Хотя, когда это осень в Британии была солнечной? Тучи над ней постоянно. Вот и сейчас они опустились над городом так низко, что цепляют Биг Бен. Впечатление такое, что они затянули небо навсегда.

Мэгги вздохнула и осторожно двинулась по мокрым камням мостовой. Не хватало поскользнуться и угодить в лошадиный навоз, кучки которого разбросаны здесь и там. Или того хуже – сломать руку или ногу. Ее непременно уволят, и кто тогда позаботится о малышке? Без того каждый пенни на счету. Все, что скопили при жизни мужа, потрачено на врачей, а Полли необходимо хорошее питание…

– Миссис Галлахер?

Мэгги встала и обернулась. В трех шагах от нее на пустынной в этот час улице стоял мужчина в макинтоше, котелке и со сложенным зонтом, на который он опирался, как на трость. Обычный прохожий, каких в Лондоне тысячи. Лицо невыразительное, неприметное – увидишь и забудешь.

– Мистер? – удивленно сказала Мэгги. – Мы знакомы?

– Нет, – ответил прохожий и слегка приподнял котелок левой рукой. – Но я не против познакомиться ближе.

– Я не разговариваю с незнакомыми мужчинами! – отрезала Мэгги. – Тем более, на улице.

Она повернулась, но не успела сделать шага, как позади тихо сказали:

– Речь о вашей дочери Полли.

– Что с ней? – Мэгги стремительно обернулась. – Что случилось?

– Ничего, – успокоил прохожий. – Если не считать того, что она тяжело больна.

– Вам, что за дело? – окрысилась Мэгги.

– Есть возможность ее излечить.

Безумная надежда на миг овладела Мэгги, но она задавила ее в зародыше. Чудес не бывает, и добрые феи помогают беднякам только в сказках. Тем более что прохожий на фею не походил. Мегги внимательно посмотрела на незнакомца. Одет на первый взгляд скромно, но одежда дорогая. Макинтош модного покроя с пелериной куплен явно в Burberry – Мэгги разбиралась в таких вещах. Ботинки сшиты на заказ, как и котелок. Зонт с ручкой из слоновой кости…

– Если вы из тех мошенников, которые тянут деньги из родственников больных, предлагая им чудодейственные средства для исцеления, то ошиблись адресом, – сказала Мэгги. – Денег у меня нет и взять их негде.

– Денег не потребуется, – успокоил господин. – Мы могли бы поговорить? Желательно не на улице – здесь сыро и холодно. Неподалеку есть неплохой паб. Я угощаю.

– Хорошо, – кивнула Мэгги. А чего ей терять? Этот тип решил ее соблазнить? Смешно. Мэгги за тридцать. Она и в молодости не славилась красотой, а теперь, когда горе и заботы иссушили тело и проложили морщины на лице… Интересно, что нужно от нее этому пройдохе? Откуда он знает о Полли?..

Паб и вправду оказался неплохим. Тяжелая мебель из потемневшего дуба, запах яичницы с беконом и крепкого пива, мягкий свет газовых рожков. Посетителей немного. А чему удивляться: будний день, разгар дня. К вечеру здесь будет не протолкнуться. Когда-то Мэгги посещала такие места, но это было, кажется, в другой жизни. Странный тип провел ее в дальний уголок, помог снять пальто, разделся сам, повесив макинтош и котелок на вбитые в стену фигурные гвозди. Мэгги осталась в шляпке – женщине без нее неприлично. Воспользовавшись ситуацией, она более тщательно рассмотрела незнакомца. Первое впечатление не обмануло: не из бедных. Костюм из тончайшей шерсти, пошит на заказ. И что нужно от Мэгги этому богачу?

– Пиво? – спросил тип, после того, как они сели. – Или эль?

– Эль, – сказала Мэгги, – темный. И пусть его подогреют. На улице сыро, я продрогла.

Незнакомец кивнул и подозвал официанта. Себе он заказал виски, выдержанный ирландский Бушмилс, что опять-таки подтвердило догадку Мэгги – точно не из бедных. Официант обернулся скоро. Некоторое время Мэгги, прикрыв глаза от удовольствия, потягивала теплый, горьковатый напиток. Замечательный эль! От него в желудке становилось тепло, а в голове будто поселялся туман. От этого на душе становилось спокойно и легко. Допив эль, она с сожалением поставила пустую кружку на дубовую столешницу.

– Еще? – предложил незнакомец. Мэгги заметила, что свой виски он только пригубил.

– Нет, – покачала она головой. – Давайте поговорим, раз вы этого желали. Кстати, как мне к вам обращаться?

– Зовите меня Майклом.

– И все? Просто Майкл?

– Этого достаточно. Итак, миссис Галлахер, есть возможность исцелить вашу дочь. Как уже сказал, совершенно бесплатно.

– Это невозможно, – покачала головой Мэгги. – Полли показывали лучшим лондонским врачам, – она сморщилась. Именно на «лучших» ушли семейные сбережения. – Они в один голос заявили, что туберкулез в настоящее время неизлечим. Можно отвезти девочку в санаторий в Швейцарию, но гарантий нет. К тому же санаторий мне не по карману. Или хотите сказать, что врачи ошибаются?

– Нет, – ответил Майкл. – Они правы, но частично. Никто в Британии, а также во Франции, в Швейцарии и других странах не лечит детский туберкулез. За исключением одного государства. Вот! – он достал из внутреннего кармана сложенную газету и положил ее перед Мэгги. Статья на рыхлом бумажном листе была обведена красным карандашом.

– Я не знаю этого языка, – сказала Мэгги, бросив взгляд на текст. – Буквы незнакомые.

– Это кириллица, газета русская. Вот перевод.

Майкл положил на стол листок с рукописным текстом. Мэгги взяла его и поднесла к свету рожка.

«…Вчера в клинике Бергера для чахоточных детей состоялось радостное событие: выписка полностью исцеленных маленьких пациентов. По такому случаю руководство клиники устроило небольшое торжество, на котором присутствовали родители и другие родственники детей. Они от всего сердца благодарили врачей и сестер милосердия, которые вернули им дорогих чад здоровыми. В ответной речи г-н Бергер заявил, что благодарить нужно не их, а лейб-хирурга Ея Императорского Величества князя Мещерского, который, применив необычные методы лечения, добился столь блестящего результата. Подробности этой методики оратор не раскрыл, сказав, что они уникальны и повторить их другим, к сожалению, невозможно. В то же время он обнадежил присутствующих, сообщив, что русским ученым удалось создать лекарство, которое, как показали испытания, благотворно воздействует на больных чахоткой и, вполне возможно, что этот бич, уносящий в могилу тысячи людей, будет окончательно побежден в скором времени.

Сам князь, к сожалению, на торжестве не присутствовал. Г-н Бергер объяснил это занятостью врача, который с утра до вечера оперирует раненых русских солдат и офицеров, которых везут с фронта. В то же время он успокоил присутствовавших заверением, что лечить детей в его клинике князь продолжит, добавив, что занимается тот этим бескорыстно, не требуя за исцеление даже малой платы. Единственным условием лейб-хирурга было помещение в клинику всех больных детей – как состоятельных, так и недостаточных родителей…»

Далее текст перевода обрывался, хотя статья, как заметила Мэгги, была больше. Она вопросительно посмотрела на Майкла.

– Дальше не интересно, – пояснил тот. – Автор славит князя, царствующий дом, лично императрицу. Что действительно важно, я перевел.

– Это князь сможет вылечить Полли?

– Как и других детей.

– Мне придется везти дочь в Россию?

– Нет, миссис Галлахер, этого не нужно. Более того, не желательно.

– Почему?

Вместо ответа Майкл пристально посмотрел на нее.

– Понимаю, – догадалась Мэгги. – За исцеление дочери мне придется заплатить. Только чем? От денег вы отказались, к тому же у меня их нет. Сомневаюсь, что я интересую вас, как женщина. Чего вы хотите?

– Услуги.

– Какой?

– Для начала я задам вам вопрос. На что вы готовы ради исцеления дочери?

– На все! – твердо сказала Мэгги.

– Даже на убийство?

– От меня потребуют кого-то убить?

– Возможно.

– Тогда нет.

– А говорили, что готовы на все, – укорил ее Майкл.

– Если я кого-то убью, меня повесят, – сказала Мэгги. – Кто тогда позаботится о Полли? Родственников, которые могли бы взять ее к себе, у нас нет. Малышку сдадут в приют, где все будут издеваться над ней, как над дочерью убийцы. Лучше смерть.

– Вас беспокоит только это? – спросил Майкл.

– Да! – сказала Мэгги.

– Тогда не о чем беспокоиться. Суд над вами не входит в наши планы. Ведь вы скажете, кто вас нанял, а это нежелательно. Не волнуйтесь, вам не придется стрелять, резать или подливать кому-то яд в суп. Все проще. После акции вас вывезут из Британии в другую страну. Там подарят дом и выделят ежегодную ренту в тысячу фунтов.

«Тысячу! – изумилась Мэгги. – Это почти в двадцать раз больше, чем я получаю на службе».

– Щедрое предложение, – сказала, покачав головой. – Слишком щедрое для бедной горничной. Дешевле убить.

– Понимаю ваши сомнения, – кивнул Майкл. – Поэтому постараюсь их развеять. Вы сможете взять недельный отпуск на службе?

– Да, – сказала Мэгги, подумав.

– Займитесь этим. На службе скажете, что повезете дочку к французским врачам, тем более что это правда. Вы отправитесь в Париж, где поселитесь в отеле «Шаванель» на Елисейских полях…

– Извините, сэр! – перебила его Мэгги. – Я слыхала об этом отеле. Вы знаете, сколько там стоит номер?

– Пусть это вас не беспокоит. Я дам вам пятьсот фунтов прямо сейчас, Майкл достал из кармана пухлый конверт и положил его на стол, – это на начальные расходы. Приоденьтесь сами, купите нарядную одежду дочери. Вы не должны вызвать недоумения в «Шаванель» своим видом. В отеле вас будут ждать. Полли обследуют в лучшей клинике Парижа, после чего ею займется князь. Результат лечения опять же подтвердит французский врач, причем, вы можете выбрать его сами. При желанию можно показать Полли и британскому врачу, но я бы не рекомендовал – привлечет излишнее внимание. Врач обязательно захочет узнать, как вам удалось исцелить дочь.

Мэгги задумалась. Предложение было невероятно щедрым. Да что там – просто сказочным. И хотя весь ее жизненный опыт прямо вопил, что соглашаться нельзя, все та же безумная надежда, которая полыхнула в ней на улице, заставила осторожность замолчать. Но она все же не удержалась.

– Кого мне придется убить?

– Узнаете в Париже.

– И все же?

– Это очень плохой человек, миссис Галлахер. По его вине погибли десятки невинных людей, в том числе женщины и дети, – лицо Майкла на миг исказила гримаса, и это дало Мэгги понять, что собеседник не врет. – Самому младшему из погибших детей было пять лет.

– Боже! – воскликнула Мэгги. – Но почему нельзя наказать его по суду?

– В Британии это невозможно. Ну, что миссис Галлахер? Возьмете деньги?

– Давайте! – сказала Мэгги…

Домой она шла, не обращая внимания на дождь и ветер. В голове царил хаос. На что она сегодня согласилась? И чем это кончится? Вряд ли чем-то хорошим. Но с другой стороны… “Ладно, – успокоила себя Мэгги. – Я пока ничего не обещала. Пусть сначала они вылечат Полли. А там посмотрим…” И хотя рассудок твердил, что это глупая отговорка, и она угодила в смертельно опасные тенета, Мэгги заставила его умолкнуть. Жизненные невзгоды научили ее справляться с такими вещами.

***

К государыне мы отправились с Смирновым. Полковник доложил о деталях предстоящей операции, Мария выслушала, и некоторое время задумчиво ходила по кабинету, заложив руки за спину. Двигалась она легко. Сломанная нога успешно зажила, даже шрамов почти не осталось. Я сам снимал с нее апарат Илизарова, так что знал. Мы с полковником терпеливо ждали. Наконец, Мария остановилась и повернулась к нам.

– Хорошо, – сказала твердо, – я согласна. Вы, князь, отправитесь в Париж по врачебным делам. Французы завалили меня просьбами прислать вас для рассказа о новейших методах лечения и проведения показательных операций. Отказывать не удобно, да и не нужно. Порядок пребывания в Париже согласуете в министерстве иностранных дел, я дам им распоряжение. Вас будут сопровождать: жених наследницы престола не последнее лицо в государстве. Кого из медиков взять с собой, решайте сами. Кроме них в свиту войдет чиновник МИДа и охрана – подберем кого-нибудь из жандармов. Визит определим, как частный. Это означает, что вас не станут принимать на официальном уровне. Ни к чему это. Ваших людей, – она посмотрела на полковника, – в свите князя быть не должно.

– Разумеется, – сказал Смирнов. – Они свяжутся с Валерианом Витольдовичем в Париже.

– Постарайтесь сделать так, чтобы истинная цель миссии осталась неизвестной для всех, в том числе и для сопровождающих князя лиц.

– Понял, ваше императорское величество!

– А теперь оставьте нас, Платон Андреевич! Мне нужно сказать князю пару слов.

Смирнов поклонился и вышел.

– В Париже посетите нашего военного агента, – сказала Мария. – У графа Игнатьева затруднения. Французы завалили его предложениями о поставках оружия. Несут всякого рода образцы, а граф, хоть и офицер, но оценить целесообратность закупок самостоятельно не может. Шлет письма военному министру[1], запрашивает его мнение. В министерстве разобраться не состоянии, отправляют запросы в Ставку, та спускает их командующим фронтами, а те, в свою очередь, – в армии и дивизии. Пока все ответят, уходит время. Разберитесь и дайте указания графу. Соответствующими полномочиями я вас наделю.

– Я врач, а не генерал, государыня! – удивился я.

– Не скромничайте! – усмехнулась Мария. – А кто подсказал Брусилову новейшие приемы прорыва обороны? Он их применил, в результате чего Белорусский фронт в ходе весеннего наступления отбросил немцев на линию границы. Этого никто не ожидал: по самым оптимистическим оценкам рассчитывали продвинуться на двадцать-тридцать километров. И потери оказались гораздо меньше ожидаемых. У меня хранится представление Брусилова на вас к Георгию третьей степени за это дело. Но вы получили орден за другое, – императрица бросила взгляд на мой мундир с наградами. – А кто упредил нас о предстоящем применении немцами газов и организовал защиту от них? Благодаря чему удалось легко прорвать фронт германцев и через пять дней выйти к Висле, на что опять-таки не рассчитывали. Потери не велики, благодаря чему армии сохранили ударную силу. Сегодня они стоят на берегу Одера, Брусилов готовится форсировать реку. Пишет мне, чтобы я приказала вам подсказать ему, как это лучше сделать, – она снова улыбнулась. – Если есть мысли по этому поводу, напишите генералу, он ждет. К Игнатьеву я отправляю вас не за тем, чтобы указывать, сколько пушек и винтовок, а также снарядов и патронов к ним приобрести. Он это и без вас знает. В военном министерстве собирают заявки фронтов, сводят в их вместе и дают указания военному агенту. От вас требуется другое. Французы предлагают новейшие разработки в области вооружений, однако ни мы здесь в Москве, ни они там в Париже не имеют представления о том, насколько это нужно и переспективно. Вы же человек из будущего, обладаете знаниями, коих здесь ни у кого нет. Так что смотрите и делайте выводы.

– Понял, государыня! – поклонился я.

– И будьте осторожны, Валериан Витольдович! Я до сих пор не уверена, что поступила верно, одобрив подготовленный вами план. Никто, понимаете, никто не должен связать дом Романовых с тем, что намечено в Лондоне. Оцените ситуацию на месте. Я даю вам право в любой момент отказаться от акции, если вы сочтете ее рискованной для репутации государства. Наказать британцев, конечно, необходимо, но не любой ценой. В конце концов можно найти другой способ.

Я пообещал и откланялся. Надо отдать должное чиновникам МИДа – поездку они организовали в считанные дни, хотя хлопот хватало. Следовало выправить заграничные паспорта всем членам делегации, включая меня. Паспорт у меня имелся, но, во-первых, на другую фамилию, во-вторых, жениху наследницы престола полагался дипломатический. Далее следовало получить визы во французском посольстве, что тоже не просто. Туристических фирм, которые в моем мире брали на себя эту задачу, здесь нет, каждый хлопочет самостоятельно. Меня и моих сопровождающих от этих забот избавили. Кстати, о спутниках. Не мудрствуя долго, я пригласил в поездку врача и медсестру, с которыми мотался по фронтам, пропагандируя переливание крови. Как мне сообщили, именно к нему проявляют главный интерес во Франции. Семен Акимович Бухвостов и Клавдия Николаевна Никитина с большим удовольствием согласились меня сопровождать, что не удивительно: съездить за казенный счет в Париж – это мечта! Они охотно взяли на себя хлопоты по подбору необходимого оборудования и материалов. Что до показательных операций, то, надеюсь, французские хирурги достаточно квалифицированные, чтобы ассистировать. Это предположение подтвердил Шарль.

– Не сомневайтесь, мсье Мещерский! – заверил меня. – Многие сочтут за честь встать рядом с вами к операционному столу. Вы не представляете, насколько популярны в медицинских кругах моей страны. Ваши статьи в русском “Хирургическом вестнике” у нас мгновенно переводят и издают, так же, как и публикации о применении разработанных вами методов. Их у нас опробовали и получили обнадеживающий результат. Однако пообщаться напрямую с автором методики, ассистировать ему при операции – это не в пример полезнее, чем читать о его достижениях. Позвольте узнать: как вы собираетесь добираться в Париж?

– Поездом – в Одессу, а там – пароходом до Марселя. Такой маршрут рекомендовали в министерстве иностранных дел.

– Долго, – скривился Шарль. – Лучше поездом в Котлин, далее пароходом до Гавра и по железной дороге в Париж. Выиграете три дня.

Тут нужно пояснить. С началом войны прямое железнодорожное сообщение между Россией и Францией перестало существовать. Маршрут через Румынию, Венгрию, Австрию и Швейцарию имелся, но требовал многочисленных пересадок, был утомителен и занимал много времени. К тому же он опасен: Австрия и Швейцария кишели германскими агентами.

– Балтийское море контролируется немцами.

– Они не посмеют остановить пароход под французским флагом, – хмыкнул Шарль. – Боши в нашу сторону даже дышать боятся. С тех пор, как вы начали их бить, они не рискуют даже приближаться к французским судам. Ведь мы можем обидеться и вступить в войну, – он засмеялся. – Знаете, князь, о чем я подумал? Не присоединиться ли мне к вам? Моя миссия, считайте, завершена. Я бы с удовольствием ассистировал вам далее, но вы уезжаете в Париж. Что мне делать в Москве? Поедем вместе! Дорога займет трое суток. Мы могли бы провести это время с пользой, обсуждая медицинские вопросы. И вам не скучно, и мне интересно.

Хитер галл! Его коллеги во Франции услышат лекцию, а он получит возможность выспросить подробности. К тому же Шарль как бы привезет меня в Париж, его акции в медицинской среде возрастут. Ну, и ладно. Во-первых, мужик он не вредный, да и врач хороший. Для моей истинной миссии прикрытие хорошее.

– Не возражаю, Шарль.

– Договорились! – он потер руки. – Я закажу себе каюту на пароходе по телеграфу. Кстати, мсье Мещерский, какие операции вы собираетесь проводить в Париже?

– Это зависит от принимающей стороны. Какие попросят.

– Вы сами можете предложить. Слышал, что удаляете простату каким-то новым и малотравматичным способом. Покажите это в Париже, и вам будут рукоплескать. У нас в стране это заболевание – проблема.

Как будто только у вас…

– Хочу напроситься к вам в ассисенты. Возьмете?

Все ясно. В Москве галл освоил апарат Илизарова, теперь переймет методику удаления простаты через промежность и получит массу пациентов. Разбогатеет. Французы умеют считать деньги – лучше, чем кто-либо в Европе. Гобсек, ставший символом жадного ростовщика, француз по происхождению[2], если кто не знает. Ладно, мне-то что?..

– Охотно, Шарль!

– Благодарю, князь! Поговорим об этом в пути. До свидания! Побежал заказывать билет!..

С новым маршрутом в МИДе согласились не сразу, но все же утвердили. В середине сентября делегация села в поезд и покатила в Котлин. Меня сопровождали пятеро человек (Шарль не в счет). Бухвостов и Никитина, чиновник МИДа со смешной фамилией Трусов (между прочим, столбовой дворянин) и два жандармских офицера: Водкин и Пьяных. Как будто специально подбирали! Хотя жандармы мне понравились: крепкие парни с острыми взглядами, немногословные и вежливые. Чиновник, наоборот, оличался словохотливостью и буквально грузил всех своими сентенциями. Похоже, его распирало от ощущения собственной значимости – назначен сопровождать будущего мужа наследницы! Все члены делегации, за исключением меня, свободно говорили по французски. Вот и славно! Будет кому переводить. Хотя Шарль заверил, что для общения с медиками лучше его не найти, поскольку обычные люди терминов не знают. Он будет рад предложить свои услуги, причем, бескорыстно, поскольку для него это честь. Так я поверил! Тереться возле знаменитости – дело прибыльное.

Наш багаж составил несколько кофров: Бухвостов с Никитиной постарались. Как всю клинику не вывезли!

– Понимаете, Валериан Витольдович, – убеждал меня Бухвостов, – в Париже нужных материалов и реактивов может не оказаться, инструментов – тоже. Вы вот операции на простате собираетесь проводить, а там упоры под ноги нужны. Где их в Париже найдешь?..

Бог с ними! Мне эти кофры не таскать. Грузчики их багажный вагон занесли, они же и вынесут. И не важно, что французские – профессия интернациональная. Денег у меня много – в Министерстве двора выдали. Есть наличные франки и чеки. Еще золотые рубли: во Франции их берут с охотой. Саквояж с деньгами получился тяжелый, но куда денешься? Зато остальное не носить. Все деньги в моем распоряжении, поскольку проездные и командировочные сопровождающим лицам выдал МИД – поездка по его линии. Причем, не поскупились: брать с собой колбасу и сало, чтобы втихую жрать в номере, не придется. Отчет о расходовании средств не требуют – нет здесь такой практики. Сколько в свое время этих отчетов написал! Каждый проверяли так, будто я решил разорить родное государство, заныкав рубль, отсутствие которого подорвет экономику страны. Чего-чего, а контролеров в России моего мира хватало. Наверное так боремся с безработицей?

Расставание с Ольгой вышло горячим. Меня расцеловали (и не только), наказав строго блюсти себя в развратном Париже. Дескать, знаем мы этих француженок! Глазом не успеешь моргнуть, как в постель затащат! “Ты их – в дверь, они – в окно!” – как пел незабвенный Владимир Семенович. “Нашла к кому ревновать, – хотел сказать я. – Да они тощие, как вобла!” Хорошо, что спохватился и промолчал. Не тощие француженки в этом мире. Откуда знаю? Так в Москве их полно! Гувернантки, модистки, актрисульки… Стандарт красоты здесь другой. Женщины должно быть широко с кормы и много с форштевня, если использовать морские термины, а вот между ними – как можно тоньше. Потому дамы затягиваются в корсеты – порою так, что оторопь берет: как они дышат? Сполошной бодипозитив вокруг. По здешним представлениям моя невеста красавицей не считается: маленькая, худенькая, с небольшой грудью. Да еще эти конопушки… Чтоб они понимали!

– Некогда мне там будет по женщинам бегать, – успокоил я любимую. – Программа насыщенная: лекции, операции, демонстрации новых методов лечения.

– Смотри! – погрозила мне пальцем Ольга. – Узнаю…

Я не дал ей договорить, закрыв рот поцелуем. Прощаться так прощаться…

Стук в дверь купе. У меня оно на одного – с роскошным диваном, умывальником и персональным сортиром – первым классом еду. Князья мы или где? Кого это принесло? Только мундир расстегнул…

– Войдите!

Дверь ползет в сторону, и на пороге возникает Шарль. В руках – пузатая бутылка. Через прозрачное стекло виден благородный, золостисто-коричневый цвет напитка.

– Вот! – Шарль водружает бутылку на столик. – Я подумал, мсье Мещерский, что это поможет нам сократить дорогу.

Принесло же этого лягушатника! Не люблю пьянок. Одно дело выпить в приятной компании, другое – надраться в купе. Но здесь пьют все: мужчины, женщины, подростки… Разумеется, из обеспеченных – бедным это не по карману. Считается, что алкоголь в умеренных дозах полезен для здоровья. Если бы... Ладно, не гнать же Шарля. Бросаю взгляд на этикетку: «Martell», элитный французский коньяк. Не поскупился галл! Инвестирует в будущее.

– Присаживайтесь, Шарль! – указываю на место, напротив. – Сейчас кликну проводника, и он сервирует закуску.

– Хороший коньяк не нужно закусывать, – возражает галл. – Он великолепен сам по себе.

– Не скажите, Шарль. Мы, русские пьем его по-другому.

Через пять минут проводник приносит нам бокалы, лимон, блюдечко спелых маслин и розетку с сахарной пудрой. Достаю перочинный ножик и тонко-тонко нарезаю лимон. Посыпаю ломтики сахарной пудрой. Один, не к ночи будь помянут самодержец, добавлял еще молотый кофе, но это для недорезанных большевиками аристократов. Мы – люди трудовые, работники скальпеля и клизмы, можно сказать, пролетарии. Шутка. Шарль смотрит на мои действия с любопытством. Открываю бутылку и разливаю коньяк по бокалам.

– За удачную поездку!

Чокаемся. Глоток мягкого ароматного напитка с явственным ореховым привкусом. Ломтик источающего сок лимона, следом – крупную, черную маслину. Шарль послушно повторяет за мной.

– Ну, как?

– Необычно, – трясет он головой. – У лимона резкий вкус, хотя сахар его смягчает. Маслина своей терпкостью смывает кислоту, оставляя легкий оттенок. Это накладывается на аромат напитка, создавая причудливый букет.

Француз! У них еда – религия. Повар – самый уважаемый человек в обществе. Так было в моем мире, есть и здесь.

– Повторим?

– Не откажусь, мсье Мещерский!

– Обращайтесь ко мне по имени, Шарль! Я простой фронтовой врач, волей судьбы ставший лейб-хирургом.

– Эту судьбу случайно не цесаревна зовут? – лукаво щурится галл.

Француз… Они своих аристократов еще в первую революцию душили, как могли, затем топтались по ним во времена второй и третьей республик. Демократические традиции в крови. Потому Шарль избегает называть меня князем, выбирая нейтральное «мсье». Но кое-что у них неизменно.

– Ошибаетесь, Шарль! В России не принято делать карьеру через постель, – это тебе не Франция! – Они, – указываю на ордена на мундире, – получены не в дамском будуаре. Вот это, – касаюсь шрама на лбу, – след не от дамского каблука. Карьеру я начал простым солдатом в окопах. Перенес клиническую смерть из-за перитонита, через несколько месяцев – нейрохирургическую операцию вследствие ранения осколком в голову. В последнем случае меня спасло мастерство нашего гениального хирурга Николая Ниловича Бурденко.

– Хм! Не знал, – глаза Шарля загораются любопытством. – Расскажешь? Валериан…

Почему бы и нет? Мне нужна приличная легенда. Одно дело, когда в Париж приедет царский фаворит, другое – фронтовой врач, оточивший хирургическое мастерство на полях сражений. Это оценят.

– Расскажу. Но сначала выпьем!..

[1] Военное министерство в Российской империи занималось обеспечением ее армии всем необходимым и не имело отношения к прямому руководству войсками в отличие от министерства обороны нашего времени. В АИ этот принцип сохранен.

[2] Вообще-то из Бельгии, но там тоже живут французы.

Глава 8

8.

Ну что вам рассказать про Париж? В своем мире мне удалось в нем побывать: съездили в туристическую поездку с женой. Эйфелева башня, собор Парижской Богоматери, Лувр… И масса смуглых лиц на улицах; если бы не европейская архитектура и христианские соборы, то подумаешь, что попал в арабский город. Париж начала двадцатого века мало походил на тот, что я видел. Исторические памятники, конечно, остались те же, даже верхушка Эйфелевой башни торчала над крышами, но атмосфера и люди радикально другие. Этот Париж пах угольным дымом, конским навозом и бензиновой гарью. Огромный по этому времени город – около трех миллионов жителей, и все куда-то спешат. Никакого сравнения со степенной Москвой с ее узкими улочками и лошадиными запряжками. Масса смешных, кургузых автомобильчиков с брезентовым верхом, которые, распугивая прохожих клаксонами, сплошным потоком катят по мостовым бульваров и авеню – гениальным творениям барона Османа[1]. Большие, похожие на сараи, к которым приделали колеса, такси. Во Франции автомобильный бум в отличие от России, где машин мало. Отстаем мы от союзников по промышленному производству, потому и оружие у них заказываем – своих предприятий не хватает, не успели построить до войны. Впрочем, как всегда. И почему у России судьба такая – вечно кого-то догонять? В начале двадцатого века это были Англия, Германия и Франция, затем их сменили США. Бежали вслед, бежали, но так и не настигли. А вот у японцев это вышло, за ними корейцы подтянулись, теперь Китай бал правит. И ведь тоже войну пережили, потери и разрушения претерпели, но смогли подняться и догнать. А вот мы – нет. В чем причина? Мозги другие? Не так думаем, делаем, планируем? Или всему виной наши природные богатства? Зачем упираться рогом, рвать жилы, если можно продать нефть, газ, лес или что там еще и на вырученные деньги купить необходимое? У японцев, корейцев и китайцев таких богатств нет, вот, они и стараются. Может нам, японцев да китайцев президентами и премьер-министрами ставить? Нельзя: тут же сплавят территории своим. С японцами без Курильских островов, Сахалина и Дальнего Востока останемся. С китайцами и того хуже – обрежут Россию по самый Урал. Их полтора миллиарда, аппетиты большие. И куда бедному русскому податься? Сарказм.

На вокзал Сен-Лазар в Париже поезд из Гавра прибыл в разгар дня. Мои спутники тут же разбежались, и первым умотал Трусов. Отправился выяснять, почему нас не встретили, и что делать. Предполагалось, что на перроне нас будет ждать представитель российского посольства в Париже, но тот почему-то не явился. (И почему я не удивлен?) Бухвостов с Никитиной ушли следить за разгрузкой багажа, оставив меня с жандармами в окружении саквояжей и чемоданов. Стояли мы посреди них, как три дуба в Лукоморье. Я, впрочем, не переживал. С любопытством смотрел на вокзальную суету, пока жандармы отгоняли шустрых французских грузчиков. Последние, впечатленные нашими мундирами, выдававшими состоятельных клиентов, норовили схватить вещи и погрузить в свои тележки. В этот момент к нам подошел высокий, стройный офицер в форме полковника русской армии. На вид ему было около сорока, красивое лицо, аккуратно подстриженные усы.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! – обратился полковник ко мне, приложив ладонь к козырьку фуражки, и продолжил, заметно грассируя: – Разрешите отрекомендоваться: военный агент России в Париже граф Игнатьев. Извещен о вашем приезде по радиотелеграфу, решил встретить лично.

Я с интересом посмотрел на графа. Любопытная личность, мне о нем отец рассказывал. В Первую Мировую войну Игнатьев был военным агентом в Париже (история повторяется), где руководил закупками оружия и снаряжения для русской армии. Единолично распоряжался огромными суммами. После Октябрьской революции на его счетах во французских банках оказались сотни миллионов франков, принадлежавших исчезнувшей Российской империи, то есть более никому. Понятно, что желающих прикарманить эти денежки нашлось много, и к Игнатьеву зачастили ходоки с соблазнительными предложениями. Граф всех послал, а в 1925 году вернул деньги Советской России, не взяв себе даже сантима. Русская эмиграция впала в шок, затем подвергла Игнатьева остракизму. Родной брат даже стрелял в него, но, к счастью, промахнулся. Граф же, чтоб прокормиться, выращивал с женой шампиньоны на продажу. В 1937 году Игнатьев вернулся в СССР, где курировал изучение иностранных языков в военных училищах и даже возглавлял кафедру в военно-медицинской академии.

– Здравствуйте, Алексей Алексеевич! – пожал я графу руку. – Рад познакомиться. Давайте без чинов. Здесь не строевой смотр, а я не генерал из Ставки.

– Понял, Валериан Витольдович! – улыбнулся полковник. – А почему стоите? Какие-то затруднения?

– Обычный русский бардак. Нас должны были встретить из посольства, но…

– Ах, эти! – Игнатьев пренебрежительно махнул рукой. – Забудьте! Наверняка чиновник, которому это поручили, накануне посетил ресторан или кабаре, и сейчас отходит после бурной ночи. В Париже веселая жизнь. Разрешите помочь?

– Буду благодарен.

– Вас трое?

– Шестеро. Двое ушли следить за выгрузкой багажа, Трусов из министерства иностранных дел убежал разбираться со встречавшими.

– Я мигом!

Граф исчез, как будто его и не было, но вернулся буквально через пару минут. Следом шли Бухвостов с Никитиной, за ними носильщики катили тележки с нашими кофрами. Подойдя к нам, граф отдал распоряжение, и грузчики взвалили на тележки остальной багаж.

– Сейчас – к стоянке такси! – сообщил Игнатьев. – Возьмем два авто. Парижские такси большие – в одно помещается пять человек. Второе повезет вещи.

– А Трусов? – спросил я.

– Он в первый раз в Париже? Никого здесь не знает?

– Отнюдь. Хвалился, что бывал много раз.

– Значит, не пропадет, – сказал Игнатьев, как мне показалось, со злорадством. Похоже, у него тут терки с посольскими. Ладно, выясним.

– Едем! – сказал я…

К «Шаванелю» нас доставили быстро. Дорогой я пригласил Игнатьева разделить с нами обед, на что граф с удовольствием согласился. Чувствую, не просто так он пришел на вокзал… В отеле служители в ливреях расхватали наши чемоданы и потащили в номера, Игнатьев направился в ресторан делать заказ, пообещав выбрать хорошие блюда, а не те, что впаривают неопытным приезжим, а я поднялся с портье на третий этаж. Номер, который мне выделили, оказался огромным. Высокие потолки с лепниной, необъятных размеров кровать, штучной работы мебель, паркетные полы, мрамор в ванной и клозете. Везде огромные зеркала. Начинаю привыкать к роскоши. Ну, и цена соответствующая: сто двадцать франков в сутки, сорок рублей! Буржуи! Сунул портье монету в пять франков (полтора рубля между прочим!), тот взял, недовольно скривившись, видимо, ждал, что русский осыплет его золотом. А вот хрен тебе! Я не олигарх, и деньги у меня казенные. От своих, небось, и франка не получишь. Наскоро умывшись, я спустился ресторан, где обнаружил Игнатьева за столом в глубине зала. Водкин и Пьяных сидели неподалеку, стараясь не отсвечивать – на службе парни. Когда я подошел к столу, граф встал.

– Бросьте это чинопочитание, Алексей Алексеевич! – сказал ему, присаживаясь. – Я всего лишь врач. Действительным статским советником и князем стал недавно. Пожалован государыней после покушения на нее.

– Наслышан, – кивнул Игнатьев. – Здесь об этом много писали. Как вы руководили спасательными работами, а затем оперировали государыню. Во Франции огромный интерес к происходящему в России. Многие газеты держат в Москве своих корреспондентов, а те освещают события на фронтах, пишут о подвигах русских солдат и офицеров. Вас вот неоднократно поминали.

– Надеюсь, не ругали?

– Что вы! Вы здесь почти легенда. Военный врач, который отстоял лазарет от нападения тевтонов, спас командующего фронтом от смертельного ранения, а потом и вовсе сбил германский аэроплан из пулемета. Кстати, как удалось?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Наверное, со злости.

– Это как? – удивился Игнатьев.

– Просто. Прилетел какой-то шлемазл и стал бомбить медсанбат. Я разозлился: раненых ведь побьет, гад, дай, думаю, врежу! У меня как раз «Мадсен» под нарами завалялся. Взял его, встал у землянки и начал пулять. Немец так удивился, что забыл управлять аэропланом и воткнул его в землю.

Игнатьев захохотал.

– Веселый вы человек, Валериан Витольдович! – сказав, вытерев слезы. – В первый раз слышу, чтобы человек так рассказывал о своем подвиге. У нас, знаете ли, любят похвалиться. Другого послушаешь, так он чуть ли не лично в плен германский полк взял, а то и дивизию. Ладно, пусть их, спустимся на землю. Я заказал суп прентаньер на говяжьем бульоне, как принято в России. Лучше бы борщу, но здесь его не сготовят. Еще тюрбо под соусом, попробуйте, отличная рыбка. Ростбиф. Блюдо английское, но здесь его наловчились готовить, так что рекомендую. К нему картофель, обжаренный во фритюре. Напитки не заказывал, поскольку не знаю ваших предпочтений. Какие вина выбираете?

– Ром.

Игнатьев засмеялся.

– Сразу видно фронтовика, – сказал, закончив. – Я, наверное, вас поддержу – давно не пил рому. Привык к винам, здесь без них не обедают. Сейчас кликну гарсона.

Кликнуть не получилось. В ресторан вошел Трусов с каким-то типом. Оглядев зал, он заметил нас и направил стопы, как писали классики, к нашему столику. Подойдя ближе, парочка встала и поклонилась. Причем, спутник Трусова небрежно кивнул. Я окинул его взглядом. Молодой, но держится надменно. Рожа небрита и помята, как и вицмундир с петлицами титулярного советника. Веселая ночка была у хлыща.

– Извините, что помешали, ваше превосходительство, – начал Трусов. – Позвольте представить: атташе русского посольства в Париже, князь Барятинский. Это он должен был встретить нас вокзале.

– Отчего же не встретил? – спросил я.

– Засиделся с друзьями за картами, – ухмыльнулся хлыщ. – Компания оказалась приятной, не заметил, как ночь пролетала. Лег вздремнуть на пару часов и проспал. Ну, вы понимаете, князь, – он подмигнул.

Ах, ты, сволочь!

– Для вас, титулярный советник, я ваше превосходительство. Извольте обращаться как должно к старшему чином!

Рожу типа перекосило.

– Князь прибыл, чтобы принести извинения, – поспешил Трусов.

– Пусть засунет их себе в задницу! Если чиновник посольства предпочитает карты исполнению своих обязанностей, то он явно не на своем месте. По возвращению в Москву попрошу государыню отозвать его из Парижа и направить на фронт. Там быстро объяснят, что такое долг и как его надлежит исполнять. Я вас не задерживаю более, титулярный советник!

– Да вы!.. – побагровел Барятинский.

– Вон пошел! Пока не взяли за шкирку и не выпроводили пинками.

Барятинский ожег меня ненавидящим взглядом, хотел что-то сказать, но, заметив подходивших к столику Водкина и Пьяных, повернулся и вышел. Жандармы проводили его взглядами и вернулись за свой столик.

– Зря вы так, ваше превосходительство! – набычился Трусов. – Князь – юноша из приличной семьи. Его отец – влиятельная фигура в России. Не советовал бы с ним ссориться.

– Насрать! Я понятно выразился?

Игнатьев рядом крякнул. Трусов сдулся.

– Извините, ваше превосходительство, – зачастил суетливо. – Понимаю ваш гнев, но, поверьте, это всего лишь досадная случайность. Российский посол в Париже раздосадован. Сегодня в семь часов вечера он устраивает прием в вашу честь, на котором принесет свои извинения.

– Я не буду присутствовать на приеме.

– Как? – изумился Трусов. – Почему?

– Вы, верно, забыли, Павел Семенович, я здесь с частным визитом. Поэтому никаких приемов! Передайте это послу. Идите! Дайте, наконец, поесть.

Трусов растерянно кивнул, повернулся и побрел к выходу.

– Эк, как вы их! – одобрил Игнатьев. – Надоели, бездельники! Вы не поверите – никакой помощи от посольства с начала войны не вижу[2]. Все сам.

Так вот в чем дело…

– Франция – дружественная нам держава, – продолжил граф. – Затруднений в отношениях никаких. Вот и шлют бездельников, от которых в прочих местах мало толку. Многие прибывают по протекции, как этот князек, – он кивнул в сторону выхода из зала. – Правильно вы его вместе с этим чинушей из МИДа осадили! Обнаглели. Кому грозить вздумали? Совсем страх потеряли. Вы вправду намерены сообщить императрице об этом инциденте?

– Непременно. Заодно слова ваши вспомню. Россия ведет тяжелейшую войну, а эти устроили себе красивую жизнь в Париже за казенный кошт. Вы обяжете меня, граф, если подготовите записку о ваших отношениях с посольскими.

– Писал! – махнул рукой граф. – Военному министру. Ни ответа, ни привета.

– Обещаю передать государыне лично в руки.

– Раз так – подготовлю, – кивнул полковник. – Терять мне нечего – и без того отношения плохие.

Появился официант, и мы, наконец, занялись обедом. Игнатьев не подвел: блюда оказались вкусными и сытными. Накатив по бокалу рома, мы с полковником задымили сигарами. В этот момент в зале появились мои спутники. Бухвостов, заметив нас, подошел к столику.

– У нас сегодня свободный день, – сказал торопливо. – Если у вас нет возражений, Валериан Витольдович, мы с Клавдией Николаевной после обеда погуляем по Парижу. Когда еще возможность представится!

– Гуляйте! – кивнул я. – Денег дать?

– Спасибо, но пока есть, – отказался Бухвостов и направился к своей спутнице.

– Врач и медицинская сестра, – ответил я на вопросительный взгляд Игнатьева. – Трудятся в московской клинике. Настоящие подвижники. Сопровождали меня в поездках по фронтам, где мы пропагандировали новые методы лечения. Не богаты, за границей впервые.

– Интересный вы человек, Валериан Витольдович, – покачал головой граф. – Не похожий на других визитеров из первопрестольный. Отказываетесь от приема в вашу честь, в заграничную поездку берете простых людей, а не важных лиц или чьих-то родственников.

– Это плохо? – спросил я.

– Отнюдь. Мне нравится. Уважаю людей дела.

– Тогда о нем. Поскольку день у нас сегодня свободный, предлагаю поехать к вам и посмотреть, что там предлагают французы. Есть у меня такое поручение от государыни. Не возражаете?

– Буду рад, – кивнул граф.

Я подозвал официанта и расплатился. Игнатьев пытался возражать и даже достал бумажник, но я эту попытку пресек. Во-первых, приглашал я, во-вторых, приятно угостить такого замечательного человека. Если, конечно, в этом мире граф такой, как в моем времени.

Мы вышли в холл отеля. Жандармы – тоже. Извинившись перед полковником, я попросил его подождать пять минут и поднялся к себе в номер. Охранники попытались увязаться следом, но я покачал головой, и они остались в холле. Почему так поступил? В холле ко мне подскочил бой и передал записку с коротким текстом на русском. Я сунул мальчишке монету и поднялся на лифте.

Автор записки ждал меня у двери номера. Мужчина лет сорока, с неприметным лицом в дорогом, но не броском костюме.

– Здесь продается славянский шкаф[3]? – спросил по-русски.

– Извините, продали, – ответил я на том же языке.

В Москве Смирнов озаботился паролем для встречи с агентом, и я, не подумав, предложил. Прикололся. Полковник пожал плечами и утвердил. М-да… Конспиратор из меня еще тот. Хорошо, что в коридоре пустынно, и никто не слышит этот идиотский диалог.

– Здравствуйте, Валериан Витольдович! – поклонился агент.

– И вам здравствовать, господин…

– Николай Николаевич.

Угу. Ты такой же Николаевич, как я Леопольдович. Я достал из кармана ключи от номера.

– Нет нужды, – остановил меня агент. – У меня короткое сообщение: интересующая нас особа прибывает вечером. Ее будут сопровождать. Дальнейший контакт через ее спутника, он скажет пароль. У меня все.

– Спасибо!

Агент поклонился и зашагал прочь. А я заглянул в номер – зря, что ли поднимался? – захватил там кое-что, и спустился вниз. Мы загрузились в такси – тот самый сарай с колесами. «Рено», мощность двигателя восемь лошадиных сил (умереть – не встать!), салон вмещает пять пассажиров, которых это повозка с мотором тащит с сумасшедшей скоростью в 40 километров в час. Больше не сможет, да и не нужно – в Париже действует ограничение скорости как раз до этого предела. Это мне сообщил Игнатьев, пока ехали. Было видно, что полковнику эта тема интересна.

– Для военных нужд авто использовать нельзя, – заключил рассказ граф.

– Отчего же? – возразил я.

– Каким образом? – удивился Игнатьев.

– Представьте, что к Парижу подступает неприятель. Нужно срочно перебросить солдат к линии фронта. Сколько такси в Париже?

– Тысячи две, – предположил граф.

– Мобилизуем их, в каждое сажаем по пять солдат с амуницией, и через два-три часа дивизия встает на пути противника[4].

– Гм! – сказал Игнатьев. – Никогда бы не додумался. Вы, Валериан Витольдович, мыслите, как офицер Генерального штаба. А говорили: врач…

– Военный врач, Алексей Алексеевич! Кстати, расскажите об идее союзникам. Возможно, пригодится. Вы ведь вхожи к французскому военному министру?

– Принимает сразу – здесь нас очень уважают. Мы делаем то, о чем французы мечтали – уничтожаем могущественную Германскую империю, – полковник горько усмехнулся. – Только министр не заинтересуется – Парижу никто не угрожает.

Ну, да, Франко-Прусской войны здесь не было, и у французов нет счета к немцам, как и опасений на их счет.

– Жаль в России этот прием не применишь, – вздохнул граф. – Нет у нас стольких авто. А пролетки извозчиков не годятся…

Квартира военного агента располагалась в красивом доме на Елисейских полях. Мы миновали строгого консьержа за застекленной перегородкой и поднялись на второй этаж. Жандармы остались в прихожей, а полковник повел меня в кабинет. И первое, что бросилось мне в глаза – листы бумаги на стенах. Их покрывали какие-то графики.

– Вот, – указал на них Игнатьев, – отслеживаю поставку в Россию вооружений. Здесь у меня – пушки, здесь – снаряды, там – патроны к винтовкам и гранаты. Для каждой позиции – свой график.

– Трудно приходится? – спросил я.

– Сейчас нет, – сказал граф. – Потихоньку наладил, а вот по первому времени… К началу войны на складах русской армии винтовок находилось в количестве, необходимом для вооружения призванных из запаса – и только. Патронов – по тысяче на ружье. Этого сочли достаточным. Запаса орудий практически не имелось, снарядов накопили по десять боекомплектов на ствол. А ведь могли больше произвести! Казенные оружейные заводы стояли без заказов, мастеровых увольняли[5]. Начало войны показало просчет военного министерства – оружие и боеприпасы начали катастрофически убывать. Мы ведь отступали, враг захватывал наши земли, а вместе с ними – и оставленное на местах сражений оружие. Я получил приказ восполнить потери любой ценой. Пришлось соглашаться на невыгодные предложения. Так закупили во французском арсенале полмиллиона винтовок Лебеля, причем, не новых, а устаревшей конструкции. Патроны к ним оказались дрянного качества – осечки случались по одной на десяток. Но брали – куда деваться? Французы к войне не готовились, запасов, как и мы, не накопили. Оружейные заводы у них имелись, но с ограниченными мощностями, не готовыми поглотить наши заказы. Помогло, что нашлись предприимчивые люди вроде Ситроена.

– Кого? – встрепенулся я.

– Инженера Андре Ситроена. Он пришел ко мне предложил за четыре месяца организовать производство шрапнельных снарядов – в них в ту пору огромная нужда имелась. Я, признаться, не поверил: ко мне много жуликов ходило. Заявляется такой и говорит, что у него в порту стоит пароход, груженный винтовками для Аргентины или, скажем, Парагвая. Что он готов уступить эти винтовки России по той же цене, если переведем на его счет в банке нужную сумму в течение двух дней. Начинаем проверять, и выясняется, что нет ни парохода, ни винтовок.[6] Так вот о Ситроене. Принес он тщательно разработанный план, показал мне пустырь, где планировал построить завод, рассказал, какие станки купит в Америке. Взамен попросил аванс в двадцать процентов от стоимости заказа. Я колебался, но решил рискнуть. И что вы думаете? Ровно через четыре месяца завод стоял на указанном месте и приступил к производству снарядов.[7] В скором времени наши потребности в них закрыли. Теперь сами производим, только трубки для снарядов из Франции везем. С теми тоже поначалу беда была. Сложное производство, специалистов не хватало – работа очень тонкая. И знаете, как Ситроен эту проблему решил? Выписал из Швейцарии пять сотен часовщиков и приставил их делу[8].

– Почем снаряды покупаем?

– Дешевле, чем своей выделки. Тридцать франков за шрапнель.

То есть десять рублей. Ничего в мире не меняется. Во времена моей курсантской юности говорили: «Танк выстрелил – хромовые сапоги полетели!» За десять рублей хорошие сапоги можно справить. Дорогое дело война…

Игнатьев еще долго говорил, я слушал, кивая в нужных местах. Сам же думал о другом. Вот есть же люди! Граф, аристократ, но никакого чванства и сибаритства, как у других. Пашет, как вол, не требуя награды. До болезненности честен: ни копейки казенных денег к рукам не прилипло. Более того, добился, что французы поставляют нам вооружение по ценам, как для своей армии, хотя имел полномочия поднять их на тридцать процентов. Это ж какие возможности для откатов! Миллионером мог стать, однако не пошел по скользкой дорожке. Таких бы людей – да в Россию моего времени!

– Теперь многое выделываем сами, – завершил рассказ Игнатьев. – Винтовок более не заказываем, как и пушек малых калибров – только крупных. Заказы на снаряды сокращаются, на патроны и вовсе последние подписал. Так что в скором времени останусь без работы, – он улыбнулся.

– Благодарю, Алексей Алексеевич! – сказал я. – Признаться, впечатлен. Да что я? Государыня знает о ваших трудах и высоко их ценит. На меня возложена приятная миссия. Указом ее императорского величества вы произведены в генеральский чин[9]. Кроме того, удостоены ордена Святого Владимира третьей степени. Извольте принять, – я протянул Игнатьеву папку, которую до этого держал в руках. Тот потрясенно взял ее. Я полез в карман шаровар, достал из него коробочку красного бархата, из нагрудного – пару погон. – Это знаки ордена и генеральского достоинства, – я положил все на папку. – Извините, что награждаю в приватной обстановке. Хотел сделать это в посольстве, но вы с ними не дружите, да и конфуз случился.

– Благодарю, – сказал Игнатьев и, спохватившись, вытянулся: – Служу престолу и Отечеству!

– Давайте помогу! – сказал я и взял погоны. Через пару минут передо мной стоял генерал-майор с рядом орденов на мундире. После русских, слева на красной колодочке висел французский Почетного легиона. Если не ошибаюсь – кавалерский[10]. Не слишком высоко оценили в Париже человека, который способствовал росту ее экономики.

– Это нужно отметить. С меня причитается, – сказал Игнатьев, когда процедура завершилась. – Приглашаю вас в «Максим»[11]. Не приходилось бывать?

– Я впервые в Париже, – улыбнулся я. – Приглашение принимаю, но давайте покончим с делами. Государыня попросила меня посмотреть на новейшие вооружения, которые предлагают союзники.

– Ах, это! – граф пренебрежительно рукой. – Увы, Валериан Витольдович, хлам. Я, конечно, сообщаю об этих предложениях в Москву – таково требование военного министерства. Но, поверьте, ничего дельного. Многие хотят нажиться на нашей войне, тащат всякую ерунду. Представляете, – он улыбнулся, – приходит недавно симпатичная мадмуазель. Ставит стол дамскую сумочку, а из нее вываливается граната. Я, признаться, струхнул – думал, что взорвется. Оказалось, мадмуазель пришла хлопотать о заказе, а граната – образец продукции. Когда отказал – расплакалась.[12] У меня подобным железом гостиная заставлена. Вынужден держать, пока из Москвы не отпишут.

– Уполномочен государыней разобраться на месте.

– Премного обяжете! – обрадовался Игнатьев. – Прошу!

Граф не преувеличил: гостиная в его квартире оказалась полна образцами оружия. И чего только люди не придумают для уничтожения себе подобных! Пулемет с кривым стволом для стрельбы из-за угла. Железный ящик, похожий на половинку гроба, открытый сзади, и на двух колесах. Залезает, значит, в него солдат и, отталкиваясь ногами, ползет к переднему краю противника. А по нему – из пушек… Приспособление для стрельбы из винтовки из окопа. Поднимаешь ее над бруствером и с помощью перископа целишься во врага. Попасть не попадешь, но напугаешь до мокрых штанов. Сарказм. Прав граф – хлам. Внезапно мой взгляд зацепился за торчавшую в углу трубу. Подошел ближе – миномет! Причем, вполне современный на вид: опорная плита, труба на двуноге, прицел. Это что?

– Траншейный бомбомет изобретения господина Брандта, – пояснил Игнатьев. – Калибр 60 миллиметров. Бомба чугунная, взрывается от удара о землю. Вот! – он поднял с пола и протянул мне мину. Надо же, вполне современный вид – даже оперение присутствует. – Очень дешевое оружие. За сам бомбомет просят семьсот франков, за бомбу – пять. Оно и понятно: что тут мудреного? Корпус отливается из дешевого чугуна, взрыватель простейший, вышибным зарядом служит охотничий патрон. Бросаешь бомбу в трубу, капсюль накалывает на боек внизу – и полетела.

– Заказали?

– Счел нецелесообразным. Калибр мелкий, заряд в бомбе слабый. Даже легкое перекрытие не разрушит.

– Разрушать укрепления врага – прерогатива артиллерии. А вот это – средство для поражения пехоты противника на открытой местности и в траншеях.

– Шрапнельный снаряд сделает это лучше.

– Не скажите! Пушка стоит дорого, снаряд к ней не дешев. Орудию требуется упряжка для перемещения, артиллеристов нужно долго учить. А вот это, – я указал на миномет, – освоит любой грамотный солдат. Система легкая, ее можно переносить вдвоем. К тому же против врага в окопах и траншеях шрапнель мало эффективна: она бьет вперед, бруствер задержит пули. А вот бомба падает почти вертикально и, угодив в окоп, выкашивает его защитников. На открытом месте и вовсе коса смерти даже для залегшего противника. Взрывается, едва коснувшись земли, осколки траву бреют. Представьте ситуацию: наша пехота идет в атаку. Заработали пулеметы противника. Пехота залегла, головы не поднять. Артиллерия подавит огневые точки противника, но вдруг ее нет? Не на каждый участок фронта пошлешь батарею. В результате атака сорвана, наши откатились, понеся потери. Но если есть бомбометы, пехота из своих порядков разобьет пулеметы противника. Можно продолжать атаку. К тому же бомба летит по крутой траектории и, в отличие от шрапнели, не угрожает своим до последнего. Пока ведут огонь, можно подобраться к линии обороны близко, а затем захватить ее одним броском.

– М-да! – покачал головой Игнатьев. – В очередной раз удивили, Валериан Витольдович. Откуда у вас такие познания?

– Войну я начал вольноопределяющимся в окопах.

– Значит, предлагаете купить?

– Предварительно испытав. Не доведенную до ума модель брать не стоит. Но если покажет себя с лучшей стороны, покупать непременно. Фронтовики спасибо скажут. По уму хорошо б и патент приобрести.

– Даже так?

– Уверен. За этим оружием будущее.

А что? Шестидесятимиллиметровые минометы в моем времени состояли на вооружении даже таких стран, как США.

– Займусь! – кивнул Игнатьев. – А теперь, если позволите, просьба. Из военного министерства поступило указание заказать во Франции миллион противогазов. Наши заводы не справляются выделывать их в нужном количестве. Заказ спешный. Выполнить его в назначенные сроки возможно только на фабриках баронессы Ротшильд, но она не хочет за него браться. Вернее, не против, но требует цену в полтора раза большую, чем установило военное министерство. Я могу прибавить в виду срочности заказа двадцать, самое большее – тридцать процентов, но никак не пятьдесят. На такие условия баронесса не соглашается. Не могли бы вы поговорить с ней? Вам не откажет.

Теперь ясно, почему Игнатьев выпасал меня на вокзале. Ну, что ж…

– Хорошо, Алексей Алексеевич! Если поможет.

– Будем надеяться. Баронесса – весьма экстравагантная особа. Покровительствует артистам, художникам, музыкантам. В ее загородный особняк съезжается парижская богема. Вот и сегодня у нее прием. Баронесса любит собирать у себя известных людей, а вы таковым являетесь. Герой войны, знаменитый врач, да еще жених наследницы российского престола. Теплый прием обеспечен.

– Согласен! – кивнул я. – Если ненадолго. Мне нужно вернуться в отель к вечеру.

– Спасибо! – граф горячо пожал мне руку. – А теперь – в «Максим»! Долги следует отдавать.

[1] Жорж Осман, префект департамента Сена, под руководством которого был радикально перестроен центр Парижа.

[2] В реальной истории было иначе, но это АИ.

[3] Пароль из культового советского фильма «Подвиг разведчика».

[4] Реальный эпизод в Первой Мировой войне, когда 1300 (по другим источникам – 600) парижских такси перебросили к Марне 6000 французских солдат, которые остановили продвижение германских войск. В той битве Франция одержала победу.

[5] Так было в реальной истории.

[6] Реальные истории периода Первой мировой войны. Надо отдать должное Игнатьеву и другим русским военным агентам того периода – никто на подобный развод не купился.

[7] Реальная история.

[8] Реальная история. Ситроен смог подняться и начать производить свои автомобили благодаря русским военным заказам.

[9] В реальной истории Игнатьев стал генералом при Временном правительстве. Не ценили таких людей при Николае II. Зато всякие придворные блюдолизы получали генеральские чины без проблем.

[10] Низшая ступень ордена Почетного легиона.

[11] Самый престижный парижский ресторан того времени.

[12] Реальный эпизод из деятельности А.А. Игнатьева.

Глава 9

9.

Дорогу Полли перенесла плохо. Еще на пароме ее начало знобить, и Мэгги увела девочку в каюту. Благо деньги имелись, и Мэгги взяла билеты в отдельную. Она уложила девочку на диван, укрыла одеялом и сидела рядом, пока паром не бросил якорь в порту Гавра. Аппетит у Полли пропал, Мэгги с трудом удалось уговорить ее съесть чашку куриного бульона с гренками, который по ее просьбе принес стюард. На пристань они сошли вдвоем, Мэгги вела дочь за руку, видя, что каждый шаг дается Поли с трудом.

Выручил Майкл. Он сопровождал их в этой поездке, но ехал отдельно, и на пароме к ним не приближался – об этом они договорились заранее. Но в порту, вопреки договоренности, Майкл подошел.

– Девочке плохо? – спросил тихо.

– Да, – кивнула Мэгги. – Боюсь, не дойдет до стоянки такси.

– Понятно, – кивнул Майкл и склонился к Полли. – Не возражаете, юная леди, если я понесу вас на руках?

Девочка кивнула. Майкл подхватил ее и пошел впереди. За ним шла Мэгги, следом носильщик тащил их багаж. Такси доставило их на вокзал. Оставив мать с дочерью в зале ожидания, Майкл ушел за билетами и скоро вернулся. Час они провели на вокзале. Мэгги держала Полли на коленях, дочка пригрелась и уснула. Когда подошел поезд, Майкл отнес ее в вагон. Там выяснилось, что он выкупил для них купе целиком. Мэгги подивилась такой расточительности, но потом поняла, что Майкл поступил правильно. В поезде Полли стала кашлять кровью, Мэгги вытирала ей рот платком, на котором оставались алые пятна. Можно представить, как отнеслись бы к такой картине соседи по купе. Майкл помогал, как мог. Приносил воду, где-то раздобыл теплого молока, и заставил Полли его выпить. Такого участия Мэгги не видела давно и невольно подумала, что Майкл – хороший человек. Понятно, что у него – своя цель, и он опекает их не бескорыстно, но его забота не выглядела наигранной.

– У вас есть дети? – спросила Мэгги, когда Полли уснула.

Майкл ответил не сразу.

– Двое, – сказал тихо. – Сын и дочь.

– Сколько им лет?

– Дочь почти взрослая, сыну – семь.

«Немногим моложе Полли», – подумала Мэгги.

– Где они живут? – спросила.

– Далеко, – вздохнул Майкл, – и я давно их не видел. Извините, миссис Галлахер, но мне нельзя рассказывать вам о себе. Я и так нарушил инструкцию, взяв для нас одно купе. Спросите о чем-нибудь другом.

– Этот ваш князь…

– Он уже в Париже.

– Я хотела, чтобы он занялся Полли как можно скорее. Вы сами видите, насколько ей плохо.

– Я передам ему ваше пожелание, – кивнул Майкл.

– И вот еще что, мистер, – продолжила Мэгги. – Не нужно показывать Полли французскому врачу. И так ясно, что она больна. Скажу честно: мне не нравится то, чем мне предстоит расплатиться, но, если вылечите малышку, сделаю все, что в моих силах. Клянусь!

– Отдохните! – сказал Майкл. – Вижу, что вы устали. Я выйду покурить.

– Курите здесь! – предложила Мэгги. Ей не хотелось остаться одной с дочерью. С Майклом она чувствовала себя спокойнее.

– Табачный дым вреден больным туберкулезом, – покачал головой Майкл. – Я ненадолго. Не волнуйтесь – все будет хорошо.

Сказав так, он вышел из купе. Мэгги откинулась на спинку дивана и не заметила, как уснула. Последние дни выдались для нее трудными. Хлопоты о недельном отпуске – его предоставили неохотно, пришлось пообещать, что, вернувшись, она будет работать без выходных. Покупка новой одежды – ей и Полли. Но более всего доставали тревожные мысли. На что она согласилась? Чем это кончится? Удастся ли излечить Полли? Ей, конечно, обещали, но обещать и сдержать слово – разные вещи. Мэгги знала это, поскольку много раз сталкивалась с необязательностью людей. Сомнения мучили ее и не давали спокойно спать по ночам, и вот теперь накопленная усталость дала себя знать.

…Майкл разбудил ее за час до прибытия поезда.

– Мне нельзя сопровождать вас в Париже. Сумеете сами взять такси и приехать в отель? Дальше легко. Номер оставлен на ваше имя.

– Постараюсь, мистер! – ответила Мэгги.

Майкл кивнул и ушел. Она разбудила Полли и стала ее собирать. Отдохнув, малышка почувствовала себя лучше. Выпила чашку горячего шоколада, который принес проводник, съела кусочек бисквита. Получивший щедрые чаевые проводник, вынес их вещи на перрон. Там их подхватил носильщик и доставил к стоянке такси. К «Шаванелю» они доехали быстро. Майкл не обманул: в отеле их ждали. Служитель, подхватив чемоданы, проводил их в номер. Мэгги, следуя полученным инструкциям, дала ему пять франков, мысленно ужаснувшись такой расточительности.

– Что-нибудь еще, миссис? – поклонился француз.

– Ужин в номер. Мне ростбиф с картошкой, девочке – бульон с гренками и омлет с беконом. Чай.

– Вино?

– Нет.

Служитель ушел, а Мэгги стала устраиваться. Уложив Полли на диван, достала из чемоданов одежду и развесила ее в шкаф. Затем разместила на полках белье и чулки. Места в шкафу осталось много. Он был огромным, как и сам номер; никогда прежде Мэгги не приходилось останавливаться в таких – даже в лучшие годы, когда был жив муж, и они не нуждались. Огромная кровать, диван, кресла, стол со стульями. За дверью в стене обнаружились ванна и унитаз. В другое время Мэгги порадовалась бы такой роскоши, но сейчас было не до того.

В дверь номера постучали – официант принес ужин. Мэгги здорово проголодалась, поэтому ела с аппетитом. А вот Полли едва поклевала омлет, отпила чаю и запросилась в постель. Мэгги раздела ее и уложила под одеяло. Пришел официант и унес грязную посуду. Мэгги расплатилась, в очередной раз ужаснувшись ценам и размеру чаевых, но не дала этого знать ни словом, ни выражением лица. Во-первых, деньги у нее были, во-вторых, Майкл заранее предупредил, как следует вести себя в отеле. Для всех она богатая англичанка, которая приехала показать дочери Париж. Только вот Мэгги с Полли не до того…

За окнами стемнело. Мэгги зажгла на прикроватной тумбе бронзовую лампу с абажуром персикового цвета. Освещение в отеле было новомодным, электрическим, но Мэгги умела с ним обращаться – такое же имелось в доме, где она служила.

– Почитай мне сказку! – попросила Полли.

Мэгги сходила к вещам и принесла книжку. Раскрыв ее, стала читать сказку о Джеке и бобовом стебле. К концу ее Полли задремала, и Мэгги прекратила чтение. Положив книгу на тумбочку, подошла к окну и долго смотрела на ночной Париж. На улице горели огни, ездили автомобили и экипажи, и никому не было дела до Мэгги и ее умирающей дочери. Щемящее чувство одиночества охватило женщину. Она отошла от окна, села в кресло и погрузилась в оцепенение. Думать не хотелось, жить – тоже. Если Полли умрет, то дальнейшее существование утратит для нее смысл. Кому нужна немолодая, некрасивая и нищая женщина? Этот мир жесток, он отторгает тех, кто не сумел занять в нем теплое место – Мэгги знала это хорошо.

Так, в думах, она просидела долго, время будто остановилось для нее. Проснулась и начала кашлять дочь, Мэгги вскочила, включила верхний свет и метнулась к кровати. Вытирая девочке рот платком, она увлеклась и не сразу услышала осторожный стук в дверь. Он повторился, и Мэгги, бросив платок на тумбочку, побежала к двери.

– Кто там? – спросила, встав у порога. Майкл просил ее не открывать посторонним.

– Это я, миссис Галлахер! – раздалось из-за двери.

Мэгги узнала голос Майкла и отодвинула засов. Поздний гость оказался не один. Следом в комнату вошел мужчина в мундире с орденами на груди.

– Это князь Мещерский! – представил его Майкл.

– Добрый вечер, миссис Галлахер! – сказал гость по-английски и улыбнулся.

Мгновение Мэгги растерянно смотрела на него. Князь оказался совершенно не таким, каким она его себе представляла. Почтенный возраст, пышные бакенбарды – так выглядели врачи, с которыми она имела дела. Этот же оказался молод, просто безобразно юн, даже усов нет. И еще щегольской мундир… От князя пахло дорогим одеколоном и вином – Мэгги отчетливо ощущала их ароматы. Разве такой сможет излечить ее дочь? Мэгги ощутила разочарование, но взяла себя в руки.

– Добрый вечер, сэр! – сказала, поклонившись.

– Где наша маленькая пациентка? – спросил князь, когда она подняла голову.

– Там, – Мэгги указала на кровать. – Только что кашляла кровью.

– Понятно, – кивнул князь. – Где тут можно помыть руки?

Говорил он по-прежнему по-английски – уверенно, но с небольшим акцентом. Мэгги проводила гостя в ванную. Там гость тщательно вымыл руки с мылом и вытер их полотенцем. Выйдя в комнату, направился к кровати. Майкл следом подтащил стул. Князь сел. Мэгги пристроилась за его спиной, Майкл остался в отдалении.

– Добрый вечер, красавица! – сказал князь девочке. – Тебя как зовут?

– Полли, – прошептала дочка.

– А меня – доктор Валериан. Сейчас мы осмотрим тебя, а потом будем лечить. Ты не возражаешь?

– Нет, – сказала девочка и с любопытством уставилась на ордена гостя. Тот извлек из кармана слуховую трубку и повернулся к Мэгги.

– Поднимите девочку рубашку до подбородка и усадите ее.

Мэгги подчинилась. Князь, прикладывая один раструб трубки к груди девочки, а другой – к своему уху, выслушал пациентку. Затем попросил повернуть ее спиной и повторил процедуру.

– Ну, что ж, – сказал, закончив обследование. – Болезнь запущена, но ситуация не безнадежна. Будем лечить. Ляг на спину и закрой глазки, – велел Полли.

Девочка подчинилась. Князь положил ей руки на грудь, почти полностью накрыв ее ладонями. «Что вы делаете?» – хотела спросить Мэгги, но внезапно руки князя засветились. Желто-зеленое сияние истекало из них, оно словно окутывало худенькое тело девочки. На миг Мэгги показалось, что она даже видит тоненькие ребра дочки, но это был обман зрения. Замерев, она не отводила глаз от представшей ее взору чудной картины. Та длилась недолго. Свечение внезапно исчезло, князь наклонился к девочке, всмотрелся в ее лицо, затем встал и повернулся к Мэгги.

– Спит, – сказал тихо. – Не беспокойте ее.

Мэгги заметила, что лицо его осунулось. Стоявший перед ней мужчина как будто много часов выполнял тяжелую работу.

– Утром она захочет есть, – продолжил князь. – Закажите ей в ресторане курицу, сыр, яйца. Французы привыкли завтракать кофе с круассаном, но это фешенебельный отель, здесь исполняют прихоти постояльцев. Денег не жалейте, если понадобятся, их дадут, – он посмотрел на Майкла и тот подтвердил слова гостя кивком. – После завтрака погуляйте с дочерью – ей нужно дышать свежим воздухом. Только не по улицам! Здесь много автомобилей, от них гарь – дышать ею вредно. Возьмите экипаж или такси, посетите Булонский лес, к примеру. Не утомляйте девочку – она еще слаба. Увидите, что устала, возвращайтесь в отель. Я приду вечером, и мы повторим сеанс.

– Благодарю вас, сэр! – поклонилась Мэгги. – Могу я спросить?

Князь кивнул.

– Что это было? У вас руки светились.

– Мой дар, обретенный после клинической смерти, – ответил князь. – Я несколько раз умирал в этом мире, но, как видите, выжил. Это свечение целебно. Не знаю, кто одарил меня им – Бог или некто другой, но я использую его в своей практике. Свечение лечит туберкулез. Полли поправится, вот увидите.

– Спасибо!

Мэгги не удержалась, схватила ладонь князя и приложилась к ней губами.

– А вот этого не нужно, – поморщился тот и забрал руку. – Я врач, а не вельможа. Увидимся завтра!

Князь с Майклом вышли из номера, Мэгги закрыла за ними дверь, разделась и прилегла рядом с дочерью. Некоторое время она прислушивалась к дыханию девочки. Полли спала тихо – не кашляла, не ворочалась. Успокоившись, Мэгги стала вспоминать случившееся этим вечером, и не заметила, как уснула. И сон ее был легок – впервые за последние дни.

***

В «Максим» мы не поехали. Граф вдруг сообразил, что от генеральского чина у него только погоны и, извинившись, попросил разрешения привести мундир в порядок. Я не возражал. Мне тоже следовало привести себя в порядок перед приемом у баронессы и слегка отдохнуть после дороги. В этом времени она утомительна. Не так как в моем мире: сел в самолет в Москве – и через четыре часа в Париже. Граф пообещал заехать за мной к семи часам.

В отеле я велел служителю отгладить мой парадный мундир (к Игнатьеву я ездил в повседневном) и начистить ботинки. Сам же принял ванну и побрился. Осваиваю местные традиции. В России бреются утром – для начальства и коллег по работе, французы вечером – для любимой женщины. Соблазнять баронессу я, конечно, не собирался, но произвести благоприятное впечатление следовало. Пока я занимался собой, принесли отглаженный парадный мундир и сияющие ботинки. Я расплатился, не пожалев чаевых, перецепил на мундир ордена, надел его и рассмотрел себя в зеркале. Сойдет.

Часы на камине пробили семь. Я сбрызнул щеки одеколоном и спустился в холл. Игнатьев и жандармы ждали там. Не знаю, как это удалось графу, но на нем красовался новенький генеральский мундир, брюки с широкими лампасами и погоны с эполетами. Париж… Все можно сделать, если знать места. Я хотел сделать Игнатьеву комплимент, но он опередил меня.

– Замечательно выглядите, Валериан Витольдович! – сказал, улыбнувшись. – Баронесса впечатлится.

– Мне следует ее соблазнить? – пошутил я.

– Сомневаюсь, что получится, – вздохнул Игнатьев. – У баронессы своеобразный вкус. Предпочитает женский пол.

Тьфу, гадость! И здесь эта зараза.

– Значит, зря старался?

– Отнюдь. Баронесса не терпит неряшливых мужчин. Причем, только их. Женщинам дозволяется небрежность в одежде.

И здесь дискриминация по полу! Кому жаловаться? Сарказм. Мы загрузились в такси и покатили по Елисейским полям. Стоял тихий, теплый вечер. Солнце еще не село, тротуары были полны парижан. Почтенные господа в пиджаках и котелках, женщины в платьях до щиколоток и шляпках, нарядно одетые дети. Мирная, спокойная жизнь. А на востоке Европы стреляют пушки и гибнут люди. Мои соотечественники…

Автомобиль миновал центр города, картина изменилась. Тротуары заполнили мужчины в просторных синих блузах с беретами на головах. Они текли вдоль улицы, сворачивали в переулки, многие заходили в кафе и бистро.

– Мастеровые, – пояснил Игнатьев. – Рабочий день на фабриках и заводах кончился, хотя для кого-то начался. Благодаря нашим заказам многие предприятия Парижа работают круглосуточно. Жалованье у мастеровых приличное, они довольны, как и их хозяева. Здесь любят русских.

Еще бы!

Особняк баронессы располагался неподалеку от Парижа. Наш автомобиль миновал пригороды и, прокатив по шоссе с десяток километров, свернул на проселок. Хотя назвать его таковым не поворачивался язык. Утрамбованное щебеночное полотно дороги шуршало под шинами «Рено», такси шло ровно, не раскачиваясь. Это вам не русские направления! Вдали показалась массивная кирпичная ограда, через несколько минут автомобиль въехал в ворота с распахнутыми створками из кованых прутьев и, обогнув огромную круглую клумбу в центре двора, подкатил к мраморному крыльцу с колоннами.

– Прибыли, – сообщил Игнатьев.

Мы вышли из автомобиля. Игнатьев сказал несколько слов водителю, тот кивнул и отъехал к стоянке, где разместился с десяток машин. Я окинул взглядом дом. Хотя называть так это здание было глупо. Дворец! Построен явно давно – архитектура выдает, но выглядит свежо. Три этажа, высокие, стрельчатые окна, лепнина на фронтоне. Не бедные люди живут! Хотя, о чем я? Достаточно вспомнить фамилию баронессы…

Мы поднялись по ступеням и через высокие массивные двери с бронзовыми ручками вошли огромный, отделанный мрамором холл. Там к нам немедленно подошел служитель в ливрее. Та представляла собой длиннополый синий сюртук с лацканами, такие же синие кюлоты до колен, белые чулки и башмаки с пряжками. Голову служителя украшала мягкая, бархатная шляпа или что-то вроде нее. Не специалист я в древних костюмах.

– Мьсе?

– Лейб-хирург императрицы России, князь Мещерский и русский военный агент в Париже граф Игнатьев к баронессе Ротшильд.

Французского я не знаю, но речь Игнатьева понял. Мажордом или как его там произнес что-то в ответ и повел рукой в сторону лестницы. Затем указал ею на жандармов и добавил несколько фраз.

– Охрану нужно оставить здесь, – перевел Игнатьев. – Они не будут скучать. Получат вина и закуски.

– Слышали? – подмигнул я жандармам. – Не скучайте, господа!

– Но… – попытался возразить Пьяных.

– Не думаю, что у баронессы мне грозит опасность. Это приказ, господа!

Жандармы кивнули и ушли за мажордомом. Мы с Игнатьевым поднялись по лестнице и направились дверям, из которых лилась музыка. Кто-то там рьяно колотил по клавишам рояля. Через мгновение мы вошли в зал и увидели этого «кого-то». Мужчина во фраке, с длинными волосами, которые ниспадали ему на плечи, вдохновенно исполнял фортепианную пьесу. На диванах и креслах, расставленных вдоль стен зала, сидела публика и внимала музыканту. Мы с графом замерли на пороге. На наше появление не обратили внимания, и, пользуясь случаев, я разглядел гостей баронессы. Мужчины, женщины – последних больше. Мужчины большей частью во фраках или строгих костюмах, пара офицеров в синих мундирах и красных штанах. Только французы носят такие. А вот женщины одеты весьма вольно: платья с высоким подолом, обнажающим голени в шелковых чулках; голые плечи, спины, прихотливые прически. Сидевшая неподалеку от нас молодая дама внезапно извлекла из сумочки что-то вроде маленькой табакерки, вытряхнула на тыльную сторону ладошки щепочку белого порошка и втянула его ноздрями. Кокаин, гадом буду! Никто из соседей наркоманки даже бровью не повел. Хотя, о чем это я? Кокаин в Европе – и не только в ней – считается лекарством и продается в аптеках. В России, правда, запретили. Ну, так мы варвары…

Музыкант закончил играть, встал и поклонился. Публика зааплодировала. Мы с графом присоединились. А что, старался человек, вон как по клавишам молотил. Тут нас, наконец, заметили. С ближнего к роялю дивана встала женщина и решительно направилась к нам. Пока шла, я ее хорошо разглядел. Лет сорока, крепкого сложения, высокая. Лицо… Я очень люблю лошадей: это милые и полезные животные. Но если лошадь нарядить в розовое платье, обуть в туфли на каблуках, и изобразить из гривы феерическую прическу… Впечатление усиливали большие, выпуклые глаза с фиолетовой радужкой.

– Баронесса! – шепнул мне Игнатьев и поклонился даме. Я повторил приветствие.

– Бонсуар, граф! – поприветствовала его хозяйка и замурлыкала по-французски. Голос у нее оказался на удивление мягким и приятным. Игнатьев ответил, и баронесса с удивлением посмотрела на меня.

– Рада приветствовать в моем доме такого высокого гостя, – произнесла по-английски. – Граф утверждает, что вы не говорите по-французски.

– Это так, мадам, – подтвердил я.

– Удивительно. Русские аристократы поголовно знают французский.

– Надеюсь, это единственный мой недостаток.

– Вы остроумный человек, князь! – улыбнулась баронесса и, повернувшись к смотревшим на нас гостям, что-то сказала. Похоже, представила. Я разобрал слово «prince» и «Mesersky». Гости похлопали. Баронесса еще что-то сказала, пианист сел за рояль, а хозяйка, взяв нас с Игнатьевым под руки, утащила в боковую дверь, которую я поначалу не заметил. Мы оказались в просторной комнате с большим столом в центре. Он был заставлен бутылками и блюдами с закусками. Двое официантов в белых куртках вытянулись при нашем появлении.

– Шампанского! – приказала баронесса.

Она сказала это по-французски, но я понял. Через пару секунд в наших руках оказались хрустальные бокалы с пузырящимся напитком соломенного цвета.

– За вас, князь! – провозгласила тост баронесса. – Мой салон посещало немало именитых гостей, в том числе особы королевской крови, но будущего мужа наследницы российского престола принимаю впервые.

Мы пригубили вино. М-да, кислятина.

– Не понравилось шампанское, князь? – спросила баронесса. Вот же глазастая! Заметила… – Какие вина вы предпочитаете в это время суток?

Прямо как у Булгакова…

– Ром, мадам.

– Хм! – она посмотрела на меня с интересом. – Довольно странный выбор для молодого князя.

– Я не всегда был им, мадам. Начинал простым солдатом в окопах.

– Вот как? – ее подрисованные черной тушью брови поползли вверх. – Расскажите!

И я рассказал – надо же уболтать фабрикантшу. В процессе разговора мы переместились к столу, где разговор прерывался дегустацией закусок, которые настойчиво предлагала хозяйка. В отличие от шампанского те оказались хороши. Ром тоже нашелся – мягкий, выдержанный. Он отлично оттенял вкус сочного мяса и рыбы.

– Как вы познакомились с принцессой? – спросила баронесса, когда я насытился.

– Великая княжна Ольга патронирует медицинские учреждения. Она приезжала в госпиталь, где я служил хирургом. Там и встретились.

– А дальше? – не унялась баронесса.

Вот прилипла! Похоже, не отстанет.

– Я пригласил ее в гости. Разумеется, не одну, а с фрейлиной. Мы пили чай, пели песни и, в конечном счете, понравились друг другу.

– Так это будет брак по любви?

– Да, мадам!

– Как романтично! – она захлопала в ладоши. – Врач и принцесса обрели друг друга в суровых вихрях войны.

– В службе военного хирурга мало романтики, – сказал я. Пора переходить к делу. Кажется, ситуация благоприятная. – Это кровь, грязь, стоны раненых… Перед отъездом в Париж мне довелось лечить солдат, отравленных немецкими газами. Ужасающая картина. Кашель, раздирающий легкие, некоторые из отравленных выплевывали их кусками. Чтобы уберечь солдат от подобного, нужны противогазы. Срочно. Мне сказали, что их можно произвести на вашей фабрике.

– Так вот зачем вы посетили меня! – улыбнулась баронесса, показав желтые лошадиные зубы. – Я-то недоумевала: с чего такая честь? Ваши происки, граф! – она погрозила Игнатьеву пальцем. – Вот что я скажу вам, князь! Я не впечатлительная мадмуазель, которую трогают рассказы об ужасах войны, а жадный капиталист, как пишут наши левые газеты, поэтому люблю деньги. Они дают мне возможность жить, как пожелаю. Хотите противогазы – платите! Дорого? Ищите другого фабриканта.

М-да. Облом…

– Впрочем… – баронесса улыбнулась. – Я готова уступить в цене, если вы, князь, развлечете моих гостей. Сегодня им скучно.

– Как именно?

– Спойте или станцуйте. Удивите.

Игнатьев рядом засопел, но промолчал. Ядовитая штучка, эта баронесса! Представляю заголовки парижских газет. «Русский князь, жених наследницы престола танцевал в салоне баронессы Ротшильд». Угу, медведь с балалайкой… И что ответить? Природный князь возмутился бы, но мы плебеи.

– Согласен, мадам, только уточним условия. Я удивляю ваших гостей, а что взамен?

– Подписываю договор с графом по цене, установленной русским военным министерством, плюс тридцать процентов. Вы будете танцевать? Казачья пляска?

Последнюю фразу она произнесла по-русски, смешно исковеркав слова. Значит, в теме, и ее гости – тоже. Здесь выступает русский балет, имеются русские рестораны с обычным для этого времени репертуаром. Русской экзотикой пресыщенную публику не удивить.

– Я спою песню – французскую, на французском языке, которую, однако, никто из присутствующих здесь людей никогда не слышал. Обещаю, что она приведет всех в восторг.

– Договорились! – кивнула баронесса. – Идем!

Мы вернулись в зал, где уже виденный нами пианист прекратил музицировать и сейчас, стоя у рояля, принимал комплименты от гостей. Баронесса похлопала в ладоши. Разговор в зале стих, все повернулись к нам.

– Мадам, месье… – начала баронесса.

Я слушал ее представление, внутренне настраиваясь. В последние десятилетия существования СССР в стране было популярно все французское. Фильмы, мода, косметика, музыка. Мирей Матье, Джо Дассен, Шарль Азнавур и Сальваторе Адамо. Дружили мы тогда с Францией. Поветрие не обошло стороной и моих родителей. Отец неплохо пел, и часто исполнял французские шлягеры для гостей или моей матери – любил он ее. Я, в ту пору ребенок, схватывал мелодию и слова на лету. Не понимал их, но запомнил. И здесь, в Москве, бывало наигрывал вечерами…

– Прошу, князь! – пригласила меня баронесса.

Я прошел к роялю, устроился на вращающемся табурете с сиденьем из лакированного дерева, положил руки на клавиши. Ну, с богом!

Tombe la neige.

Tu ne viendras pas ce soir

Tombe la neige.

Et mon coeur s’habille de noir…[1]

И припев:

“Tu ne viendras pas ce soir”,

Me crie mon désespoir

Mais tombe la neige,

Impassible manège …

Смолкаю. Мгновение в зале стоит тишина, а затем он взрывается овациями. Крики: «Браво! Брависсимо!» Встаю, кланяюсь. Замечаю злобный взгляд пианиста – ему так не кричали. Звиняй, мон ами, но мне нужнее. Подошла баронесса.

– Удивили, князь! Но вы обманули меня, сказав, что не говорите по-французски.

– Это правда, мадам. Слова песни я просто запомнил, как и мелодию.

– Кто ее написал?

– Сальваторе Адамо.

– Не знаю такого.

– Между тем, он есть. (Вернее, родится через тридцать лет. Надеюсь, будет не в обиде.) Я выполнил ваше условие, баронесса?

– Да, князь. Мои гости в восторге. Предлагаю сделку. Вы споете еще, а я снижу цену на противогазы на десять процентов.

– За каждую песню.

– У вас в роду, князь, случайно не было евреев? – прищурилась баронесса.

– Насколько знаю, нет.

– А похожи, – не согласилась она. – И внешностью и умением торговаться. Я принимаю ваши условия, князь! Десять процентов за песню, которую встретят криками «браво!», но не ниже установленной вашим военным министерством цены. Согласитесь, это щедро.

– Вы странный капиталист, мадам.

– Я женщина, князь, а у них бывают прихоти. Могу себе позволить.

– Договорились!

Я сел на табурет. Вам надобно песен – их есть у меня! Чтобы вам репертуар Дассена не понравился… Будете вы у меня кричать «браво!». Приступаем…

Et si tu n'existais pas

Et si tu n'existais pas,

Dis-moi pourquoi j'existerais…[2]

В Париж мы возвращались затемно, но не поздно. После моего выступления нас с графом настойчиво приглашали остаться, но я отговорился важным свиданием, при этом подмигнул баронессе. Она вновь показала лошадиные зубы и милостиво отпустила нас. Французы такие вещи понимают, даже лесбиянки. Тем более я не соврал – женщина меня ждала, даже две.

– Поразили вы меня, Валериан Витольдович, – сказал мне Игнатьев на прощание. – Когда баронесса выставила вам условие, ожидал, что возмутитесь. Такое унижение! А вы спокойно отправились к гостям, где стали петь. А когда она сравнила вас с евреем…

– Да хоть с негром! – пожал я плечами. – Если принять во внимание происхождение баронессы, то ее сравнение комплимент. Она сдержит слово?

– Вне сомнений. Мадам Ротшильд – особа экстравагантная, но обманывать и отказываться от обещания не станет. Репутация в деловом мире стоит дороже. Так что все замечательно. Я надеялся на контракт, но о таких условиях не мечтал.

– Это главное. А остальное… Честь, фамильная гордость… Если для спасения жизней русских солдат и офицеров мне скажут чечетку исполнить, я ее станцую – даже на пузе. Извините за мой французский.

– Благодарю, Валериан Витольдович! – Игнатьев горячо пожал мне руку. – Позвольте повиниться.Признаюсь, пожалование вас князем я принял без восторга. Дело в том, что моя матушка урожденная Мещерская[3], и переход этого титула неизвестному придворному мне не нравился. Теперь вижу, что государыня не ошиблась – вы достойный продолжатель рода.

– Выходит, мы родственники? – пошутил я.

– В какой-то мере, – улыбнулся граф. – До завтра, Валериан Витольдович! «Максим» за мной.

На том и расстались. Я отправил жандармов отдыхать, а сам с подошедшим ко мне Михаилом Михайловичем – хоть бы отчества изменили для разнообразия! – отправился делать то, для чего собственно прибыл в Париж. А вы думали: песни петь?

[1] «Падает снег. Ты не придешь этим вечером. Падает снег…»

[2] Если б не было тебя… Если б не было тебя, ответь мне, для чего мне жить…

[3] Соответствует реальной истории.

Глава 10

10.

«Необычным выдался суаре[1] баронессы Ротшильд в ее загородном дворце прошлым вечером. Хорошо известная в нашей стране покровительница искусств пригласила знаменитого пианиста Жака Боне, который старательно услаждал слух публики своей вдохновенной игрой. Гости баронессы внимали ему и награждали горячими аплодисментами. А потом случился сюрприз. На суаре к баронессе прибыл лейб-хирург русской императрицы и жених ее дочери князь Мещерский. Как уже сообщала наша газета, князь приехал в Париж, чтобы ознакомить французских врачей с новыми методами лечения, разработанными в России. Есть люди, которые называют их революционными, хотя знакомые вашему корреспонденту доктора относятся к подобным высказываниям скептически. Как бы то ни было, но Французское медицинское общество пригласило князя приехать, и он не отказал. Однако никто не ожидал, что в первый же день своего пребывания в Париже князь посетит салон мадам Ротшильд. Это говорит о том, что весть о ее суаре достигла заснеженных пространств России.

Сюрпризом стал не только приход князя. Поговорив с баронессой наедине, князь внезапно вызвался спеть для ее гостей. Как удалось узнать вашему корреспонденту, это стало следствием пари, заключенным русским с хозяйкой салона. Князь обязался приятно удивить ее гостей, а баронесса взамен пообещала выполнить в кратчайшие сроки заказ по производству противогазов для русской армии. Наша газета сообщала о коварстве бошей, которые применили на Восточном фронте отравляющие газы, вследствие чего русские войска понесли значительные потери. Избежать этих жертв возможно, снабдив солдат специальными защитными масками, которые спасают от воздействия газа. Изготовить их в нужном количестве Россия не в состоянии и попросила помощи у дружественной Франции.

Князю Мещерскому удалось удивить публику. Он пел на французском языке, хотя, как удалось выяснить вашему корреспонденту, сам его не знает и говорит только по-английски и по-немецки. Голос у князя оказался не сильным, но приятным. Он сам аккомпанировал себе на рояле. Но более всего изумили гостей песни. Мелодичные, непривычные по звучанию, с душевными словами они покорили публику, которая каждое исполнение встречала криками «Браво!». Особенно понравились присутствующим песни «Tombe la neige» и «Et si tu n'existais pas». Такие мог написать только француз, что князь и подтвердил публике. Он даже назвал имена сочинителей: это некие Адамо и Дассен. Однако никто из присутствующих никогда и нигде не слышал о них, хотя в салоне баронессы собрались сливки культуры нашей столицы. «Теперь будете знать», – улыбнулся князь в ответ на недоуменные вопросы.

К сожалению, расспросить его вашему корреспонденту не удалось: князь спешил на важное свидание. Интересно, с кем? Трудно предположить, что кто-то назначает важные деловые переговоры на столь позднее время. Скорее всего, князя ждала женщина. Почему он не взял ее с собой на суаре к баронессе? Догадаться не трудно: у князя есть невеста, и лишняя огласка ему не нужна. Кто же эта счастливая парижанка? Кому повезло поймать в свои сети русского князя, который так молод и хорош собой? Да еще так быстро? Кем бы она ни была, ей остается позавидовать – русские князья славятся своей щедростью. А что до невесты, то холодная принцесса из далекой, заснеженной страны не идет ни в какое сравнение с горячей француженкой. Возможно, скоро мы узнаем имя счастливицы. Наша газета будет освещать приключения русского князя в Париже.

Жан Дюран».

Посол отложил «Фигаро» в сторону и позвонил в колокольчик.

– Пригласите Барятинского! – велел заглянувшему в кабинет секретарю. Спустя несколько минут в дверь вошел молодой атташе.

– Проходите, князь, присаживайтесь! – сказал ему посол и, дождавшись, пока тот займет место за столом, придвинул газету: – Читали?

– Не успел, – повинился князь.

– Читайте! – велел посол, и пока посетитель знакомился публикацией, смотрел на него с улыбкой. – Как вам? – спросил, когда князь отложил газету.

– Не знал, что Мещерский поет, – ответил Барятинский.

– Разве дело в этом? – возмутился посол. – Я начинаю думать, Сергей Павлович, что вы не понимаете важности того, что произошло между вами и женихом наследницы в отеле. Или вы настроились отправиться на фронт?

– Что вы, ваше превосходительство! – побледнел Барятинский. – Никак нет.

– Тогда внимательно отнеситесь к заключительной части статьи. Поняли, о чем она?

– Мещерский не теряет времени зря, – сообщил князь. – Когда, интересно, успел? Найти подружку в первый же вечер в Париже!

– Нет никакой подружки! – хмыкнул посол. – Я заплатил этому Дюрану, чтобы он намекнул в статье о существовании французской любовницы у князя. Понимаете, зачем?

– Нет, ваше превосходительство! – сообщил подчиненный.

– Эх, Сергей Павлович! – вздохнул посол. – Молоды вы… Объясню. У Мещерского есть невеста – наследница русского престола. Как отнесутся царевна и ее мать к амурным похождениям жениха и будущего зятя в Париже? Нам нужно максимально скомпрометировать князя в их глазах, тогда его доклад о вашем проступке воспримут с недоверием. Теперь ясно?

– Точно так, ваше превосходительство!

– В таком случае передаю это дело вам. Сведите знакомство Дюраном. Вы найдете его в кафе напротив редакции – он там постоянно отирается. Не скупитесь. Дюран любит деньги, платите щедро – пусть не стесняет себя в фантазиях. Аккуратно соберите газеты с его статьями, затем принесите их мне. Отправим дипломатической почтой на имя императрицы – пусть озаботится похождениями будущего зятя. Возможно, что после этого место жениха цесаревны окажется вакантным. Помолвка не венчание, расторгнуть можно. Трудитесь, князь! И не забудьте сообщить батюшке о моих усилиях по спасению вас от отправки на фронт.

– Непременно! – воскликнул Барятинский, вскочив.

– Забирайте! – посол придвинул к нему «Фигаро». – Пусть станет первой в вашей коллекции.

Барятинский взял газету, поклонился и вышел. А посол удовлетворенно улыбнулся и откинулся на спинку кресла. «Вот так! – подумал довольно. – Одним выстрелом – двух зайцев. Во-первых, старый Барятинский оценит мои усилия по спасению его непутевого отпрыска от фронта. Во-вторых, окоротим этого выскочку Мещерского, который позволяет себе унижать природного князя на публике. А то он как-то резко задружился с Игнатьевым. Привез ему генеральские погоны и орден, помогает заключать контракты. Если так далее пойдет, граф обгонит меня в чинах и наградах. Нет, уж! – посол сжал пальцы в кулак и грохнул им по столу. – Жаловаться на меня вздумал? Письма военному министру слать? Не выйдет!»

***

Французы поменяли программу: попросили начать с операций, а лекции перенести на последующие дни. Об этом мне сообщил Шарль, прибывший в отель ни свет, ни заря. Я даже позавтракать не успел. Вот за утренним кофе с круассаном он и вывалил новость.

– Не обижайся, Валериан, – развел руками француз, – но коллеги хотят видеть тебя в деле. Многие не верят тому, что ты автор новых методик. Их смущает твой возраст, княжеский титул и положение жениха принцессы, – он обмакнул круассан в кофе и откусил пропитанную напитком часть. – Считают, что слава дутая, а статьи в медицинских журналах под твоим именем писали другие.

– Ладно, – кивнул я. – Хотят убедиться – пусть смотрят. С чего начнем?

– С простаты! – оживился он. – Она интересует более всего – уж больно революционный метод. Тебе представят на выбор несколько больных, а дальше сам решай, кого из них оперировать.

– Мне будут ассистировать Бухвостов и Никитина.

– А я? – обиделся Шарль.

– Ты тоже. Но у них есть опыт таких операций, а у тебя нет. Поэтому будешь смотреть и запоминать.

А то еще влезешь не туда… Перед французами опозориться нельзя. Семен Акимович и Клавдия Николаевна к изменению планов отнеслись философски – люди опытные, не такое видали. Плакаты о переливании крови отложили в сторону, из кофров извлекли нужное оборудование, погрузились в такси и поехали в госпиталь Парижского университета, он же Сорбонна. Там нас ждали: в небольшой аудитории собралось с десяток местных врачей. Все немолодые, важные, полные достоинства и собственной значимости. Я ловил на себе их снисходительные взгляды. Ладно, цыплят по осени считают…

– Не будем зря тратить время, месье! – сказал я после взаимных приветствий. – Хочу видеть пациентов.

Для меня подготовили троих. Немолодых – от сорока восьми до шестидесяти лет, что не удивительно – аденома дает себя знать на склоне лет. Все трое – рабочие из предместья Парижа. Выбор ясен: нашли тех, кого не жалко. Я обследовал и опросил пациентов. В этом мне помогал Бухвостов – по-французски Семен Акимович говорил отлично.

– Итак, месье, – сказал я, после того, как обследование завершилось, и последний пациент вышел из аудитории. – Первым кандидатом на операцию я выбираю Антуана Тома.

– Почему именно его? – спросил важный дяденька с бакенбардами, назвавшийся доктором Леру. – А, скажем, не Мореля?

– Его оперировать бесполезно: рак в терминальной стадии.

– Вы уверены?

– Об этом свидетельствуют данные анамнеза. При ректальном обследовании у пациента обнаружены многочисленные узлы в простате. Его мучат боли в крестце и в правом подреберье. Он сильно исхудал. Все это говорит о том, что опухоль в простате дала метастазы в позвоночник и печень – это типично для этого вида рака.

Французы удивленно закрутили головами и стали переглядываться.

– В клинике есть рентген? – спросил я.

– Да, мсье! – подтвердил высокий, худощавый француз в белом халате.

– Главный врач клиники, доктор Бернар, – напомнил мне Шарль шепотом.

– Обследуйте Мореля на рентгенологической установке, мсье Бернар, – предложил я. – На такой стадии метастазы должны быть видны.

– Я ненадолго оставлю вас, господа, – сказал Бернар и вышел. Я же воспользовался предоставленной паузой для рассказа о предстоящей операции. Бухвостов, умница, привез не только необходимое оборудование, но и несколько плакатов с рисунками. Вывешивая их поочередно на кафедре, я подробно рассказал о методике. Слушали внимательно. По лицам врачей было видно, что для них это откровение. Я заканчивал лекцию, когда в аудиторию вошел Бернар. Все дружно посмотрели на него.

– Коллега из России прав: у Мореля рак, причем, в последней стадии, – сообщил главный врач.

По аудитории пробежал шумок.

– Откровенно говоря, я поражен, – продолжил Бернар, повысив голос. – Поставить безошибочный диагноз после короткого обследования и опроса… У нас с этим были затруднения. Мсье Месчерски, – он произнес мою фамилию с ударением на последнем слоге, – выражаю вам свое восхищение.

А что вы думали? Опыт не пропьешь… Я кивнул.

– Надеюсь, вы позволите нам присутствовать на операции? – спросил Бернар.

– Если будете вести себя тихо и не пытаться отобрать у меня ланцет, – улыбнулся я.

Шутка понравилась. Врачи рассмеялись и стали вставать. Операция проходила в специальном демонстрационном зале клиники университета. Бухвостов и Никитина не теряли времени зря, и, когда бледного Тома в одной больничной рубашке ввели в зал, все было готово.

– Не бойтесь, Антуан! – сказал я пациенту (посредством Бухвостова, конечно). – Я сделал сотни таких операций, и все они завершились благополучно.

– Мерси, – ответил француз. – Мне сказали, что меня будет оперировать знаменитый русский хирург, даже князь, правда, я не ожидал, что вы так молоды. – Я верю вам, мсье! Делайте свое дело. Замучила меня болезнь.

Санитары помогли Тома взобраться на операционный стол, Шарль наложил ему на лицо марлевую маску и стал капать на нее эфир из специального сосуда. Через несколько минут пациент уснул, и мы приступили к операции. Я комментировал вслух свои действия, Бухвостов переводил мои слова на французский, не забывая при этом ловко ассистировать. Французы не усидели на скамьях и подошли ближе. Я не отгонял. Во-первых, все в белых халатах и марлевых масках, во-вторых, дело привычное: в Москве тоже приходили посмотреть. Аденома у Тома оказалась не слишком запущенной, и мы удалили ее быстро. Я вставил в мочеиспускательный канал пациента тонкую резиновую трубку, другой ее конец, пропущенный сквозь резиновую же пробку, опустил в стеклянную банку с узким горлышком и закрыл ее. Никитина ловко обхватила шнурком горлышко и прикрепила банку к узкому пояску из тесемки, который перед этим застегнула на талии пациента. Применять свечение я не стал. Лишние вопросы, к тому же медицина во Франции передовая по местным меркам. Антисептика и анестезия присутствуют в полном объеме, широко применяется и российский стрептоцид.

– В первые дни после операции пациент не сможет мочиться самостоятельно, – объяснил я свои действия врачам. – Моча и кровь будет стекать в банку. Их надо регулярно менять. Мы оставим здесь несколько штук, так же, как и эти упоры для ног, – я указал на стойки по сторонам операционного стола. – С этой банкой, когда рана затянется, пациент сможет ходить и опорожнять ее самостоятельно в ватерклозете.

– Благодарю! – сказал Бернар и дал знак санитарам. Те погрузили Тома на носилки и унесли. – Шарман, мсье Месчерски! Я восхищен вашим мастерством. Вы блестящий хирург. Специально засекал время: на такую сложную операцию у вас ушло менее двух часов. Сейчас я предлагаю всем пообедать. Затем мы вернемся в операционный зал: у нас остался еще один пациент.

Даже не спросили, хочу ли я его оперировать… Ладно. Взялся за гуж, не говори, что не дюж.

На следующий день мы ставили аппарат Илизарова. В этот раз мне активно помогал Шарль – наловчился в Москве. Выглядел он чрезвычайно довольным. Вчерашний бенефис произвел впечатление, посмотреть на работу русского хирурга пришло втрое больше врачей. В демонстрационной палате они заняли все скамьи, а после операции мы перешли в аудиторию, где меня засыпали вопросами. Я терпеливо отвечал, а когда французы выдохлись, вывалил фишку, которую приберег напоследок:

– С помощью этого аппарата можно удлинять конечности. Представьте, что у человека одна нога короче другой. Или рука, как у германского императора. (Упоминание Вильгельма вызвало в зале оживление и улыбки.) Мы можем без проблем удлинить любую конечность. Для этого разрезается кость вот в этих местах, – я ткнул указкой в рисунки на плакате, – затем ставим аппарат Илизарова и ежедневно раздвигаем его спицы на миллиметр. Кость растет примерно с такой скоростью. За месяц она удлинится на три сантиметра, за два – на шесть, и так далее. При этом пациенту не нужно лежать, он подвижен и вполне может работать, правда, не физически. Представляете, какие возможности появляются для исправления недостатков, полученных при рождении или вследствие травмы! Калеки станут полноценными людьми.

– Это правда, мсье? – вскочил немолодой, полный врач на передней скамье.

– Доказано практикой. (Правда, в моем мире, здесь такого пока не делали, но без разницы.) Можно при желании сделать человека выше ростом, если он печалится по этому поводу. Хотя считаю своим долгом предупредить: увлекаться нельзя. Это все же операция, после нее могут быть осложнения.

Последние мои слова потонули в шуме. Забыв о лекторе, французы стали горячо обсуждать новость. Многие встали и сбились в кружки, где живо тараторили и махали руками. Я смотрел на это с улыбкой. Если после такого сообщения Франция не станет покупать у нас аппараты Илизарова, считайте меня треплом. Пусть заказывают! Не все ж нам у них…

Главный врач университетского госпиталя с трудом успокоил возбужденную публику и поблагодарил меня за интересное сообщение. Его слова встретили овацией. Французы… Я вежливо поклонился.

– Завтра доктор Мешерски будет рассказывать о переливании крови, – сообщил Бернар. – Приглашаю всех желающих. Лекция пройдет в большом зале университета. Эта аудитория мала, а интерес к сообщениям князя велик.

Француз как в воду глядел. Большой зал университета оказался набитым до отказа. Люди стояли даже в проходах. Показательных переливаний мы проводить не стали: обстановка неподходящая. Зато Никитина блестяще определяла группу крови у желающих. Их набралось много, к ней выстроилась очередь. За прошедшие месяцы ученые под руководством Вельяминова далеко продвинулись в исследованиях крови. Получалось выявлять даже четвертую группу, правда, с резус-фактором был швах. Зато тест на совместимость крови отработали блестяще, вдобавок ее научились консервировать. Сообщения Никитиной об очередной выявленной паре донор-реципиент зал встречал аплодисментами, в адрес пар неслись шутки: «Гляди-ка: кровные братья (сестры), расспросите-ка вы, друзья, своих родителей!» Это мне Шарль переводил. Он прямо сиял в отсветах падающей на него славы.

– К переливанию крови следует подходить осторожно, – сказал я в заключении. – Донор должен быть полностью здоровым. Если у него имеется инфекционное заболевание, например, сифилис, известный также как люэс (зал оживился при этих словах), с большой долей вероятности заболеет и реципиент. Нельзя брать кровь у больных другими инфекциями. Их полный список мы передадим нашим французским коллегам.

Окончание лекции публика встретила овациями. Я принял их спокойно, а вот Бухвостов и Никитина выглядели счастливыми. А что? В Москве с чистой совестью скажут, что им рукоплескал Париж.

С таким же аншлагом проходили и последующие наши выступления. В этом шуме совершенно потерялась истинная цель моего приезда. Вечерами я посещал Мэгги и Полли, лечил девочку, с удовольствием наблюдая, как буквально на глазах улучшается ее состояние. В детской клинике в Москве столь быстрых результатов не было. Ну, так там пациентов много, и мне приходилось дозировать свечение, чтобы хватило всем. Здесь таких ограничений не имелось, а переборщить я не боялся. Практика использования свечения доказала, что вреда пациенту оно не наносит.

Игнатьев нашел возможность затащить меня в «Максим», где мы отведали лучших французских вин и блюд. Граф в роли принимающей стороны выглядел чрезвычайно довольным; рассказав о делах, стал посвящать меня в нравы Парижа и местной богемы – похоже, знал ее хорошо. Не одной службой жив человек.

– О вас, Валериан Витольдович, много пишут в местных газетах, – сообщил напоследок. – Почти все восторженно. Только вот «Фигаро», – он сморщился. – Не то, чтобы ругает, но там завелся один репортер, который постоянно упоминает каких-то ваших амурных похождениях в Париже. Сомневаюсь, что это правда.

– Правильно сомневаетесь, – подтвердил я.

– Хотите, я поговорю с этим писакой?

– Не нужно, – сказал я. – Сами разберемся.

У меня жандармы есть… Водкин с Пьяных разобрались. На следующий день после поручения принесли бумагу, исписанную по-французски. Внизу ее красовалась печать.

– Это что? – спросил я.

– Признание Жана Дюрана, репортера «Фигаро», написанное им собственноручно. Подпись заверена парижским нотариусом.

– В чем признается Дюран?

– Кается, что писать гадости о вас его надоумил русский посол во Франции, затем к этому подключился атташе посольства Барятинский. За каждую статью с враньем он получал по сто франков.

– Понятно, – кивнул я. – Дюран написал признание добровольно?

– Конечно! – ухмыльнулся Пьяных.

– Мы умеем убеждать, – подтвердил Водкин. В глазах его плясали бесенята.

Неплохих ребят мне выделили…

– Благодарю за службу, господа! – сказал я и прибрал бумагу. Пригодится…

***

Полли поправлялась на глазах. Она много ела, у нее округлились некогда впалые щеки, на них появился румянец. Не тот лихорадочный, что бывает у чахоточных больных, а здоровый, приятный глазу. Если ранее девочка большую часть времени проводила в постели, то теперь она рвалась на улицу. Мэгги ежедневно возила ее в Булонский лес. Там Полли бегала по аллеям, собирала из опавших листьев букеты и везла их в отель, где они ставили их в вазы. Желто-красные подарки осени радовали глаз и наполняли комнату свежим, едва уловимым запахом леса.

Изменения в состоянии дочки радовали Мэгги, но одновременно наполняли душу тревогой. Майкл выполнил обещание, теперь ей придется сдержать клятву. Чем это обернется? Думать об этом не хотелось. Однако тревожные мысли лезли в голову, прогнать их не получалось. На шестой день пребывания в Париже, Майкл подошел к ним после завтрака.

– Предлагаю посетить профессора Леруа, – сказал Мэгги. – Это самый авторитетный врач Франции в области легочных болезней. Нужно показать ему Полли. Едем?

Мэгги кивнула – а что оставалось делать? Они погрузились в такси и отправились. Профессор оказался мужчиной в возрасте. Седые пряди волос торчали из-под его белой шапочки, придавая доктору забавный вид. Но врачом он оказался дотошным: выслушал, обстукал Полли всю.

– Не нахожу у девочки туберкулеза, – сказал, завершив осмотр. – Никаких признаков.

– Я хочу убедиться наверняка, – сказала Мэгги.

– Чем вызвана ваша настойчивость, мадам? – удивился Леруа.

– Дело в том, что в Лондоне Полли поставили такой диагноз, – подключился Майкл. Перед посещением профессора они договорились с Мэгги изображать семейную пару. – Она была слаба, кашляла кровью. Мы отвезли дочку в Швейцарию, где она провела несколько месяцев в горном санатории. Местные врачи заверили, что Полли исцелилась, но мы хотим удостовериться.

– Ее проверяли рентгеном?

– Нет, – ответила Мэгги.

– Идемте! – предложил профессор.

Они прошли в небольшую комнату с занавешенными окнами, где с Полли сняли платье и рубашку, поставили перед каким-то непонятным устройством, велев не шевелиться. Профессор с Мэгги и Майклом встали с другой стороны устройства. Леруа погасил верхний свет, включил и через несколько секунд выключил аппарат. Помощник вытащил из него деревянную кассету и унес. Зажгли свет.

-- Подождем, -- сказал Леруа. – Одевайте девочку.

Спустя несколько минут помощник принес мокрую фотопластинку.

– Ага! – воскликнул профессор, поднеся ее к свету лампочки. – Видите эти белые точки, мадам? – он стал тыкать пальцем в стекло. – Другой врач не понял бы, что они означают, а вот я знаю, – добавил он самодовольно. -- У вашей дочки был туберкулез, причем, в тяжелой стадии. Но швейцарские коллеги правы: она полностью излечилась. Белые пятна на фото – каверны в легких, которые заизвестковались и более не представляют опасности. Редкий случай. Как называется санаторий, где лечили девочку?

Мэгги замялась. На помощь пришел Майкл.

– Le Clairmont, кантон Женева, – сказал торопливо.

– Слышал, – кивнул профессор. – Мадам, месье, можете быть спокойны за свою дочь – она здорова. Остается надеяться, что болезнь не вернется. Оревуар!

В отель Мэгги вернулась в смешанных чувствах. С одной стороны ее переполняла радость, с другой – мучила тревога. Последнюю усугубил Майкл.

– Вечером, как уложите дочку спать, приходите в пятый номер, – шепнул на прощание.

Мэгги кивнула, и они расстались. День прошел в терзаниях, но вечером она послушно постучалась в дверь с цифрой «5». В номере, кроме Майкла, оказался и князь.

– Присаживайтесь, миссис Галлахер, – он указал ей на кресло. Мэгги подчинилась. – Сейчас я вам кое-что расскажу. Мой помощник, – он кивнул на Майкла, – категорически возражал против моего участия в этом разговоре, но я настоял. За эти дни я немного узнал вас, миссис. Вы образованы и умны, использовать вас в роли слепого орудия не получится. Вы должны знать, почему мы проводим акцию. Для начала вопрос: вы любите своего короля?

– Да! – удивленно ответила женщина.

– А мы с Майклом любим свою императрицу. Она справедливая, и заботится о своем народе. Недавно ее попытались убить. Слышали?

– Читала в газетах, – кивнула Мэгги. – Это сделали боши.

– Увы, миссис, не они, – покачал головой князь. – Сейчас я покажу вам один документ. Его составил атташе посольства Британии в Москве Говард Джеймс. Читайте! – он протянул ей лист бумаги.

Мэгги взяла его и углубилась в чтение. Спустя минуту она потрясенно вернула лист князю. Тот взял его и спрятал в папку.

– Это правда, сэр? – спросила Мэгги осипшим голосом.

– К сожалению, – подтвердил князь. – Я руководил спасательными работами после взрыва. На моих глазах из-под обломков вытаскивали изувеченные тела, в том числе маленьких детей. Одному мальчику раздавило голову, девочке, ровеснице вашей Полли – грудь. Она умерла в мучениях.

– Пожалуйста, сэр!.. – попросила Мэгги, но князь не умолк.

– Погибли 56 человек, около двух десятков стали калеками. Эти люди ни в чем не провинились перед Британией и умерли лишь потому, что так решили в Сити. Правительству вашей страны не нужно поражение Германии. Если таковое случится, банкиры понесут существенные убытки: они кредитовали военные программы немцев. Жизни людей с их точки зрения ничего не значат по сравнению с прибылью. Мы хотим преподать им урок. Нужно, чтобы каждый из них знал: он тоже смертен, и ничто не убережет его от заслуженной мести.

Мэгги со страхом смотрела на князя. Лицо его, прежде такое приятное, стало другим. Черты заострились и дышали гневом. Перед ней стоял не добрый врач, а безжалостный мститель. Внезапно все изменилось. Маска гнева исчезла, и лицо князя стало прежним.

– Теперь ясно, чего мы хотим от вас? – спросил он.

– Да, – кивнула Мэгги.

– Вы можете отказаться. Обещаю, что никто вас не упрекнет. Вы вернетесь в Лондон и продолжите прежнюю жизнь. Единственное, о чем мы попросим, так это забыть о нашем разговоре. Но если согласитесь помочь, ваша жизнь изменится радикально. Вы и ваша дочь получите новые имена и станете подданными России. Вам подарят дом и назначат пожизненную ренту, которая сделает вас состоятельными людьми. Не придется работать; ренты хватит на содержание прислуги и безбедную жизнь. Полли получит образование по вашему выбору, причем учиться будет за государственный счет. Вы сможете выбрать место проживания. Я рекомендую Крым. Слышали о таком полуострове?

– Нет, сэр! – сказала Мэгги.

– Там замечательный климат: сухой и теплый. Он полезен для больных туберкулезом. Хотя девочка поправилась, болезнь может вернуться. В Крыму этого не произойдет. А еще там замечательное море, – князь улыбнулся. – Что скажете, миссис Галлахер?

– Я обещала и сдержу слово, – ответила Мэгги. – Но у меня будет просьба. Если я погибну, позаботьтесь о Полли.

– Обещаю, – кивнул князь. – Она вырастет в моем доме, и ни в чем не будет нуждаться. Слово князя. Но вы зря беспокоитесь, миссис Галлахер. Ваша смерть для нас нежелательна, и мы сделаем все, чтобы ее не случилось. Сейчас до вас доведут детали акции.

– Что входит в ваши обязанности на Даунинг стрит, 10? – спросил Майкл.

– Уборка помещений, смена постельного и столового белья, сдача его в стирку.

– Вы имеете доступ в спальню премьер-министра?

– В свое дежурство я готовлю ему постель.

– Премьер спит вместе с супругой?

– Нет, – Мэгги покачала головой. – Сэр Дэвид не молод. К тому же в богатых семьях Британии у супругов раздельные спальни. Так принято.

– Замечательно! – кивнул Майкл. – Вы сможете принести с собой и оставить в спальне вот это?

Он взял со стола и показал ей картонную коробку, перевязанную ленточкой.

– Что здесь? – спросила Мэгги.

– В этой – бисквиты. Но в той, которую дадут вам в Лондоне, будет бомба.

– Думаю, что смогу, – сказала Мэгги. – Но пусть коробка выглядит также. Полицейским я скажу, что хочу угостить французскими бисквитами прислугу.

– Сделаем! – кивнул Майкл. – Теперь дальше. Коробку вы засунете под кровать сэра Дэвида, перед этим проделав с ней небольшую манипуляцию. Я расскажу, какую.

– Что будет потом?

– Взрыв, – сказал князь. – Через пару часов. Мы возвратим долг британскому премьеру.

– А что со мной?

– Оставив коробку, вы покинете резиденцию, – подключился Майкл. – Времени будет мало, поэтому не задерживайтесь. Неподалеку от Даунинг стрит вас будет ждать такси со мной в салоне. Нас отвезут к пристани, где мы переберемся в лодку, которая доставит нас к паровому катеру. Затем шхуна и Гавр. Там вы с Полли сядете на пароход и отправитесь в Россию как русские подданные. Паспорт для вас готов, осталось вклеить фотографию. Мы сделаем это завтра.

– Полли не поедет со мной в Лондон?

– Нет, – сказал князь. – Брать ее опасно. Соседям и знакомым скажете, что оставили дочь в парижской клинике. Не беспокойтесь, за ней присмотрят.

– Я уже нашел Полли няню, – сказал Майкл. – Дочь будет ждать вас в Гавре.

– Вам все ясно, миссис Галлахер? – спросил князь. – Вы готовы выполнить задание?

– Да! – ответила Мэгги.

«Им следовало сразу сказать, кого мне нужно убить, – думала она по пути в свой номер. – Я бы не терзалась сомнениями…»

[1] Суаре – званый вечер (франц.).