Князь-меч (Угроза из будущего)

Глава 1

Глава 1

Ночь кончалась. Не сказать, что б уже наступило утро, но, все же, расползалась, таяла на глазах зыбкая темень, исходила туманом на плесе, готовилась выпасть на лугах бурной прозрачной росою – предвестницей жаркого летнего дня. Тишина стояла мертвая, лишь слышно было, как поскрипывали уключины, да еще где-то далеко в лесу уныло куковала кукушка.

Широкий плоскодонный баркас неспешно плыл по течению реки Великой. Уже совсем скоро должен был показаться Псков, богатый торговый город, вольготно раскинувшийся меж двух рек. По бортам баркаса висели щиты с гербами немецких торговых городов – Любека, Штеттина, Риги. Со стороны, это показалось бы странным (если б случилось, кому смотреть) – заморский торговый гость зачем-то плыл в одиночестве – искал свою погибель? Мало ли водилось в здешних местах лихих разбойничьих шаек? Завидят лиходеи одинокий корабль, засвистят, ринутся на многочисленных лодках, обложат судно, как волки оленя! Тогда не помогут купцу ни воины в кольчугах и крепких кирасах, ни мольбы о пощаде, ни даже молитвы. Зачем же тогда такой риск? Наверно, на то имелись причины. Не зря, ох не зря, пробирался одинокий «немец» в тихой ночи, таясь от любопытных взглядов. Недаром отстал баркас от большого торгового каравана, крался по-тихому, а шкипер с горбатым носом, кутаясь в плащ, шарил цепким взглядом по правому берегу реки. Что-то высматривал? Или – кого-то? Но, что можно было сейчас разглядеть-увидеть? Разве что – костер.

И вправду – за излучиною, на плесе, замигала вдруг тусклая желтая звездочка, такая, что не всмотришься – не заметишь. Потянуло дымком…

- Костер, господин, - доложили гребцы.

Шкипер усмехнулся, погладил бритый подбородок.

- Вижу. Думаю, это они и есть. К берегу!

Погрузившись в воду, застыли, затабанили весла по правому борту, левые же совершили мощный гребок. Баркас резко повернул к плесу.

Лето нынче выдалось удачным. Хватало всего – и жары, и дождика, правда, старики жаловались, будто «погода бесится». Правда и есть – еще вчера ярко светило-жарило солнышко, а сегодня – оп! – и похолодало резко, и задождило, ровно как осенью, где-нибудь в октябре. А на завтра, глядишь, и снова зной, такой, что хоть сбрасывай с себя одежку да сиди день-деньской в реке – в Великой или в Пскове. Лучше - в Великой, та пошире, попрохладнее.

Вот так же нынче и сидели на реке отроцы-ребята. Микитка Овруч, Колька Шмыгай Нос, да братья Еремеевы – Кабан с Лосем. Батюшка их, Еремей Волчий Хвост, охотником считался знатным, сам Довмонт-князь, когда охоты устраивал, обязательно про Еремея вспоминал. Да и так, без охоты – жаловал, чем братовья не ставали хвастать.

Самый старший из всей компании – Микитка Овруч. Пятнадцатое лето шло парню, уже взрослый совсем, отцу-гончару – подмастерье, помощник. Широкоплечий, плотный, и в руках сила есть, вот только лицо – в оспинках, рябое, ну да с лица воду не пить.

Кабан да Лось, Еремеевы братцы – оба на одно лицо. Головы круглые, волосы белобрысые, картошкой – носы. Только старший – Кабан – малость повыше, зато Лось, годом брата младше, пошире в плечах.

Колька Шмыгай Нос – хилый, болезненный, потому так и прозван. На два годка Микитки моложе, а по-виду – так и на все четыре! Маленький, тонкорукий, на живом тонком личике – одни сияющие глаза. Большие, синие, как у святых на ромейских иконах. Ресницы долгие, как у девицы, да и сам Колька, как красна девица, вечно смущался, краснел. Худобы, слабосильности своей стеснялся, а еще – ушей. Вот у всех уши, как уши – плотно прилегли к голове, у него же – торчат, словно у кувшина ручки. Правда, русые волосы – длинные, густые, вот и не видно ушей. Да ладно с ушами, пес-то бы и с ними, хуже другое – не было у Кольки счастия, не сложилась жизнь, хоть даже и толком-то еще не началась. Сирота, рос на Застенье, у тетки, Мордухи-вдовы. У Мордухи – целая усадьба; коровы, гуси, утки. Работы хватало, держала тетка и закупов и холопов-рабов. Вот и Шмыгай Нос – тоже, как раб, хоть и родственник. С парнями же – с Микиткой, да Еремеевыми-братовьями, сызмальства на Застенье. Застенье – так псковский посад называли, потому что – за стенами Крома-кремля. Там еще одну стену возводили – могучую – по приказу Довмонта-князя.

- Кольша, дровишек бы в костерок-то подбросил! – Микитка Овруч повернул голову и ухмыльнулся. - Эй, Кольша! Ты спишь, что ли, там?

Подобрав с земли сучок, Микитка швырнул его в отрока, угодил в плечо. Шмыгай Нос тут же встрепенулся, сверкнул глазищами:

- А? Что?

Еремеевы грохнули смехом. Не очень-то громко – лес да река шума лишнего не любили, особливо ночью. Впрочем, ночка уже утром высвечивалась, небо уже было не темным, а серовато-синим, и луна со звездами не золотом отливали – серебром.

- За дровишками, говорю, сходи.

- За дровишками? Ага… сейчас… мигом.

Подскочив, Колька рванулся в заросли, затрещал хворостом… Его сотоварищи пока разбирали снасти: сети, уды с длинными – конского волоса – лесками. На вечерней зорьке клев нынче что-то не шел, всего-то и поймали, что два небольших осетра, остальное все – сорная рыба: лещ, подлещики, щуки, налим. Окуней не брали – выбрасывали, костлявые больно. Не клевало, вот и решили парни остаться на утро – вот как раз сейчас и пора бы уже собираться: сети проверить, удочки побросать. Пора, да - вот-вот и рассвет.

- Чу! Ладья чья-то, - приподнявшись, указал пальцем востроглазый Лось.

Овруч не поверил:

- Да ну! Показалось. Просто, верно, топляк. Ну, как я ладья посейчас, ночью?

- А ты глянь!

Костер уже не горел, а так, шаял, сверкал углями. Поднявшись на ноги, Микитка раздвинул ветки дивной плакучей ивы, прищурился… Точно – ладья!

- Ушкуй небольшой… Верно, немецкий.

- А почему немецкий, Микита?

- По бортам – щиты, видите, какие?

Не русские были щиты. Треугольные, верно, с затейливыми картинками – гербами, хотя, сейчас все равно ничего не разглядеть – темно, да и далековато малость.

- И чего немца сюда понесло?

- От каравана, верно, отбился да заплутал. Ишь, как плавно идет. Еле тащится!

- Небось, мелей боится.

- А вот и я!

Вынырнувший из зарослей Колька Шмыгай Нос ухнул в догорающий костерок хворост. Сразу же занялось, вспыхнуло яркое желтое пламя, рванулось языками едва ль не до неба!

- Вот ведь, скаженный! – дав Кольше «леща», беззлобно выругался Овруч.

Шмыгай Нос обиделся, заканючил:

- Ты ж сам сказал – дрова…

- Тебе волю дай – весь лес пожжешь! – негромко рассмеялся Микита. – Помаленьку кидай, помаленьку.

- О! А ладья-то!

Еремеев Кабан махнул рукою, а братец его добавил:

- Эко, как попер! Видать, к нам на костер, да.

В самом деле, после яркой вспышки огня, баркас вдруг увеличил скорость, пошел напористо, бесстрашно – словно точно знал, куда.

- Немцев нам еще не хватало, - одернув холщовую рубаху, опасливо буркнул Овруч.

Пробурчал, и сразу наткнулся на возражения.

- Так это ж славно – купцы! – наперебой закричали братовья. – Гости торговые! Сейчас у них разживемся чем-нибудь. Ухой угостим!

- Ага! Где ваша рыба-то?

- Гости – славно! – Колька потер руки, уж ему-то, по малолетству и малахольности своей, от торговых гостей завсегда чего-нибудь перепадало. То пряник медовый, то пирог, то обломок желтенького стеклянного браслетика, а как-то раз – мелкая серебряная монетка, немецкий пфенниг. Пфенниг тот Колька на усадьбе, в дальнем углу, зарыл, под навозной кучей – и место то приметил. А тетке не сказал, ну ее! Отберет, не моргнет глазом. Еще и выпороть прикажет. Очень уж Шмыгай Нос не любил, когда его пороли – больно, да обидно – ужас как.

Немецкая ладья шла четко на костер, уже можно было разглядеть и гребцов, и гербы, и стоявшего на носу высокого человека в длинном плаще. Истинный немец! Патлы – до плеч, нос – как у хищной птицы.

В это же самое время, совсем недалеко от ребят, из узкой лодочки выбрались на берег двое. Один – судя по виду – господин, другой – слуга. Господин, статный, с открытым светлым лицом – богатый купец или даже боярин - в мягких кожаных сапогах без каблука, в летней верхней тунике – свите - добротного лазоревого сукна с аксамитовыми клиньями-вставками по подолу. На голове – круглая шапка, отороченная беличьим мехом, свита же наборным пояском подпоясана. Необычный пояс – «татарский», на серебряных бляшках – затейливая арабская вязь. Во всем Пскове мало у кого такой поясок сыщется.

Слуга же выглядел, как слуга. С неприметным лицом и пегой бородою, небольшого роста, плечистый, жилистый и, видимо, очень сильный. Одет просто – кожаные поршни с онучами, длинная холщовая рубаха, порты. На поясе – нож длинный, а у господина – кинжал.

Пройдя камышами, оба выбрались на берег, господин приказал слуге тот час разжечь костер.

- Да поторапливайся. Как бы мы не опоздали!

- Не опоздаем, господине, – криво ухмыльнулся слуга. – А они, ежели что – подождут. Утром, по солнышку, как раз и выйдут к пристани. Никто и не подумает ничего.

- Давай, давай, разжигай, - господин нервно дернул шеей.

Слуга исчез в кустах, захрустел хворостом… и вдруг выбрался обратно, без дров, но, с крайне озабоченным видом:

- Кто-то уже разложил костер! Здесь, невдалеке… рядом. Верно, рыбаки… Опасно это… да-а…

- Рыбаки? Этого еще не хватало! – раздраженно сплюнул хозяин. - Откуда они здесь взялись? Обычно ведь куда ближе к городу ловят. Ладно… пойди, посмотри… Хотя, нет. Вместе пойдем. Глянем.

Брошенный в костер хворост быстро догорал, и Микитка опять послал Кольшу за дровишками. Шмыгай Нос повиновался с явной неохотою, уж больно хотелось посмотреть на купцов и, пользуясь случаем, что-нибудь выпросить. Однако, если поторопиться, то еще можно успеть… Да и вообще – если уж причалят, так сразу-то не отвалят. Однако же, могут и не причалить. Просто подойдут поближе, да спросят путь. Ну, чтоб на мели не напороться. Так бывает, отобьются от каравана – и на тебе. Тогда могут и ребят попросить провести ладейку. Почему бы и нет? Дадут по пфеннигу… Славно! Тот пфенниг, что под навозной кучей, и этот – уже два пфеннига. А два – это не один…

Пока погруженный в сладостные предчувствия Кольша шарился по кустам, его сотоварищи с любопытством глазели на приближающуюся ладью. Даже приветливо помахали руками. Крючконосый в ответ кивнул, улыбнулся… что-то сказал гребцам. Судно замедлило ход, осторожно поворачиваясь к берегу бортом.

В это момент позади отроков послышались чьи-то легкие шаги. Верно, Колька принес дрова… что-то быстро…

Микитка обернулся…

- Ой! Господине…

- Господине!!! – братовья крикнули хором, видать… узнали. – А мы тут – рыбу. И вот – ладья.

- Рыба – это хорошо. И много вы тут поймали?

Господин - по виду, боярин! – переглянулся со своим слугой. Взгляд этот почему-то очень не понравился Микитке… Слишком уж быстрый, жесткий, звериный… словно все уж давно решено, осталось лишь сделать.

И сделали!

Лось Еремеев нагнулся, показать гостям рыбу…

Ловко вытащив кинжал, боярин ударил его в спину, прямо под сердце! В то же время, приземистый угрюмый слуга воткнул острый клинок в грудь второму братцу, Кабану! Все это быстро, проворно – Овруч не успел моргнуть и глазом. А когда моргнул, кинулся было бежать… И словил нож в шею! Прямо на бегу! Что-то ударило, ожгло – словно «жикнула» гадюка. Потемнело в глазах, качнулось светло-синее небо, высокая трава поднялась в полный рост… и все померкло. Навсегда. Во веки веков.

Сделав пару шагов, слуга нагнулся и, вытащив нож, вытер его об одежду убитого, после чего обернулся к хозяину, посмотрел, словно преданный пес:

- Может, в реку их?

- Зачем? Чтоб всплыли на пристани? Пусть уж гниют здесь. Оттащи в лес, да забросай ветками. А там – лисы, волки, медведь.

Пока слуга управлялся с убитыми, баркас встал рядом с берегом. Крючконосый шкипер спрыгнул прямо в воду, на отмель, принял с борта небольшой, но увесистый мешок. Притащил, улыбнулся:

- Вот обещанное серебро, уважаемый герр!

Сказав, не удержался, похвалил:

- Лихо вы их! Быстро и действенно. Но… стоило ли? Можно было к вам на усадьбу…

Боярин дернул шеей:

- Еще римляне говорили - и стены имеют уши. Я бы добавил: а улицы – глаза. В городе мы вряд ли смогли бы встретиться незаметно. К тому же, я доверяю отнюдь не всем своим слугам… Отнюдь не всем. Это – самое удобное место. И для меня, и для вас.

- Однако… - шкипер кивнул на утаскивающего трупы слугу.

- Что ж, - меланхолично скривил губы боярин. – Предусмотреть все нельзя. Но, можно исправить.

- О, это очень верно, уважаемый герр! Недаром, магистр так ценит вас. Очень-очень ценит!

* * *

Степан-тиун отправил часть своих людей на отмель и к омутку – пройтись с бродцом. Вдруг, да отроки просто утонули? Такое вполне случиться могло, вот и в глазах самого князя эта версия выглядела самой вероятной. Ну, не в лесу же заплутали? Что им там делать, отрокам, явившимся на плес половить рыбки. Да, лодка не перевернута, стоит себе спокойно в камышах, неподалеку, на бережку – черная проплешина кострища, хворост, шалаш. В шалаше обувка – пара вполне добротных сапог, судя по размеру – на вполне взрослого парня. Рядом с кострищем, в траве – котелок, и деревянная ложка.

- Ищите еще ложки, - подумав, велел высокий блондин лет тридцати с серо-стальным взглядом. Аккуратно подстриженные, но довольно длинные волосы до плеч, холеные усики, небольшая бородка, тоже холеная, на левой щеке – родинка. Красавец, какие обычно нравятся девам, к тому же – красавец богатый и облеченный властью, о чем красноречиво свидетельствовала длинная рубаха синего немецкого сукна, нарядный наборный пояс с мечом и красный княжеский плащ – корзно, застегнутый на левом плече золотой фибулой. Меч был явно боевой, не парадный – в простых ножнах, с довольно большим перекрестьем и простой рукоятью, украшенной черненым серебром без излишней вычурности. Такая уж была мода в те времена, пришедшая из крестовых походов, из Святой Земли, где создавались рыцарско-монашеские Ордена, девиз которых – скромность и умеренность во всем - коснулся и оружия. Даже – княжеского, к слову сказать.

- Степан! – спускаясь к притулившейся у отмели ладейке, блондин властно повал тиуна.

Тот подошел, поклонился – с виду, обычный, ничем не примечательный мужичок, разве что с вычурной бородкой и статный, однако лицо вовсе неприметное, правда,слишком уж пристальный взгляд. Одет тиун был просто, но и добротно – верхняя суконная рубаха, сапоги, желтая – колпаком – шапка.

- Да, княже?

И верно, блондин-то был – князь! Да не просто князь – а сам Довмонт Псковский, бывший литовский кунигас Даумантас, чья слава гремела уже от Немецкого моря, Ливонии и Литвы до Новгорода и дальше. Князь… Ну, а кому еще заниматься во Пскове судом и судебными расследованиями? Конечно же – князю! Защищай, суди, расследуй. А управлять – на то вече имеется. И в Пскове, и в Новгороде Великом – так. Еще Новгород посадника своего во Псков присылал, поскольку считался «старшим братом». Многих псковичей сие тяготил… и князя, кстати, тоже.

- Поедем уже, - махнув рукой, Довмонт нахмурил брови. – Вечерню нынче сам Симеон-отче вести будет. Нехорошо опоздать.

Отец Симеон был духовником князя, человеком, не так и давно крестивший закоренелого язычника Даумантаса, нареченного ныне благочестивым христианским именем Тимофей. Впрочем, Тимофеем князя мало кто звал, все называли Довмонтом.

Припекало. Стекал по спине под рубахой липкий холодный пот. Выкупаться бы! Но… опять же – пора было поторапливаться. Пока еще доберешься до хором, называемых Довмонотвым градом, пока помолишься, освобождая сердце для отеческих наставлений пастыря – вот уже и время. Честно говоря, Довмонт уже пожалел, что лично выехал на место пропажи отроков. Хватило бы и тиуна. Хватило бы… коли б этот берег не принадлежал негласно той, что так пленила князя… и чьи зеленые очи так хотелось увидеть! Увы, не увидел… но…

Но, так хотел, надеялся! Это со стороны кажется, что лес - пустой. Ой, нет! Поди, давно заметили уже и князя, и его людей, те, кому надо. Заметили – доложили. Значит, скоро встреча… Ради этого, собственно, Довмонт и отправился на рядовое, в общем-то, пришествие. Еремей-ловчий, устроитель княжьих охот, третьего дня бухнулся в ноги тиуну: мол, детушки его пропали молодшие. Отправились на реку, за рыбой – и не слуху, ни духу. Куда именно пошли, охотник не знал, это уже Степан сам, по своим каналам, дознался. Имелись у тиуна глаза и уши в Застенье, имелись.

- Господине! Там… там… - отвлекая князя от вдруг набежавших мыслей, выбежал из лесу молодой растрепанный парень в длинной суконной рубахе и остром, заломленном назад, колпаке – один из людей тиуна.

- Да что ты блажишь-то? – спокойно промолвил Степан. – Докладывай по порядку, степенно – где и что?

- Там, в лесу, мертвые. Отроки. Трое. Ветками кто-то забросал.

- Ветками – так, может, медведь… - тиун искоса глянул на князя.

Довмонт усмехнулся:

- Медведь – не медведь, что гадать? Пошли-ка лучше взглянем.

Ну, коли уж пристатилось здесь быть, так почему б и не поглядеть-то? Может, какая мысль в голову придет, умная… Тиун – тинном, но он-то все-таки князь! За безопасность города, всех псковичей в ответе! Это не дело, когда кто-то отроков убивает. Выяснить – кто, да враз головенку оттяпать!

Люди тиуна уже освободили трупы от веток, уложили в ряд. Хоть и жарко было, но не настолько много прошло времени, чтоб нельзя было узнать.

- Вот они, охотника Еремея чады, - с ходу определил Степан. – Эти вот двое. Этот – Кабан, тот – Лось. Или наоборот. Но – они, точно. Третьего не знаю. Мыслю – явно тоже из Застенья. Узнаем, кто.

Тиун склонился над трупами, перевернул каждый по очереди… и тихонько свистнул:

- А их всех – ножами, княже!

- Может, мечами? – хмыкнул Довмонт.

- Не, не мечами. Раны-то узкие, вон. А этого, незнакомого – в шею, сзади. Метнули ловконько. Парень-то, видать, бросился бежать и…

- Раны хорошие, - князь внимательно осмотрел убитых. – Я бы даже сказал – добрые раны.

Тиун удивленно приподнял правую бровь:

- Что значит – добрые? Поясни, господине.

В голосе его не прозвучало никакого почтения! Чисто деловой стиль – поясни, и все тут.

Довмонту сие нравилось: Степан считался признанной ищейкой. Еще бы, это ж дело всей его жизни, можно сказать – профессия: искать да ловить.

- А потому добрые, что отрокам лишней боли причинить не хотели, - спрятал усмешку князь. – Могли б и иначе зарезать, с мучениями. А так - раз, и все.

Тиун покивал:

- Без мучений… быстро! Может, это кто-то знакомый был?

- Может, и так, - в голосе князя послышались нешуточные раздумья. – И это знакомый явился сюда с каким-то тайным делом. А отроки невзначай оказались случайными свидетелями – видоками. Вот их и… Не повезло.

- Не повезло, - согласно кивнув, Степан прищурился. – Не с воровским ли людом парни столкнулись?

Довмонт откашлялся – слишком уж нехороший запах шел от убитых:

- Воровские – не воровские – узнаем! Поговорю кое-с кем… А ты, Степан, спроворь все в Застенье. Может, кто чего знал, видел, слышал?

- Сделаем, княже, - со всем почтением заверил тиун.

Позади захрустели кусты, прибежал от реки тиунов вьюнош с докладом. Не тот заполошный, что кричал о трупах, другой – медлительный увалень с вытянутым бледным лицом конторской крысы. Князь даже припомнил, как его звали – Кириллов Осетр. Или Осетров Кирилл. Так как-то.

- Ложки нашли, господине. Четыре!

- Четыре? – разом изумились тиун и князь.

Еще бы… Значит, не трое было отроков – четверо! И куда же четвертый делся? Может, он видел все – и сбежал? Или нашел свою гибель чуть подальше?

- Надо искать, однако… - Довмонт посмотрел на парня. – Постой. Вижу, ты еще что-то сказать хочешь?

- О ложках, княже, - покивал увалень… впрочем, не такой уж и увалень – вполне даже сметливый, ага! Степан кого попало к себе не набирает.

- Две ложки, новые, покупные, - быстро пояснил Кирилл (или – Осетр? Нет, все же – Кирилл). – На Застенье, у Якима-бондаря куплены. Я сам недавно такие покупал. Пол-белки отдал. Ясно – это Еремея-охотника чад ложки. Вот эта – самодельная, из дуба выстругана – сила нужно, чтоб из дуба.

Тиун покивал:

- Это вот этот, плечистый.

- И вот - четвертая ложечка, - показал увалень. – Неказистая, старенькая и по концам – обгрызена. Хозяин ее – отроце хиленький, нервный, небогатый. Из закупов, а то и холоп обельный.

- Хиленький, нервный, небогатый, - Довмонт покачал головой; признаться, он ожидал услышать нечто более толковое. – Да таких отроцев по Застенью – сотни, если не тысячи!

- А тут вон еще – буквицы, - хитро прищурился помощник тиуна. – Вона, на стебельке – «Клша». Кольша – значит! Имечко.

- Вот это уже хорошо, - князь посмотрел на тиуна. – С имечком-то гораздо легче искать. А, Степан Иваныч? Верно?

Степан степенно кивнул:

- Да уж, сыщем. Ничо. Время только.

* * *

Довмонт вернулся в свои хоромы несколько позднее, чем планировал, но, все же, к вечерне успел. Поставил свечки, помолился горячо, за кого – во здравие, а за кого уже и за упокой, да после службы остался послушать проповедь. Отец Симеон, как всегда, говорил просто – о жизни, о гордыне невместной, что есть-клюет людей, слабых духом и сердцем.

- Одначе, един говорит – хочу, дескать, себе коня, как у князя, и за того коня готов и сам себя в рабство запродать и чад и домочадцев своих. Окстись, друже! На себя взгляни – зачем тебе конь, как у князя? Ты ж не князь и князем никогда не будешь. Затем, чтоб князем казаться. А зачем казаться, если не быть? Затем, что пред людьми красоваться – вот гордыня в чем, вот в чем грех великий. Иной думает: сам я плюгавый человечишко, зато на княжеском коня восседаю, и мне, яко князю, почет. Однако ж, эти мысли всуе. Никто о ближнем своем денно и нощно не думает, никому нет до другого дела. И зачем тогда княжий конь? Мыслями нутро свое тешить – мол, пусть все на меня такого с восхищеньем и завистью смотрят. Так ведь не восхищаются. И мало кто завидует, буде такие же грешные души еси. Не восхищаются, не говорят, бо – ой, какой молодец, на таком-то коняке! Нет! Наоборот, поют во след – вот ведь, дескать, ворюга. Где-то коня свел, собака, что те навернуться с седла. Так и думают, такие и пожелания во след посылают. Так зачем тогда не князю княжий конь? Скромней надо быть, о том и писанье священное толкует. Именно быть, а не казаться. Если ты сам никто – то и княжий конь не поможет.

Довмонт слушал духовника с удовольствием, и, выходя из Троицкой церкви, чувствовал, как душа наполняется благостью. К себе в хоромы прошествовал князь пешком, отдав поводья коня слугам. Поднявшись на высокое резное крыльцо, постоял властитель немного, любуясь красотами земли псковской, кою с недавних пор считал уже родной. Солнышко село уже, и лишь последние лучи его, теплые, оранжево-золотые, еще цеплялись за прозрачные перистые облака, еще золотили маковки церквей, отражались в слюдяных оконцах многочисленных боярских теремов, зайчиками бегали по крепости – Крому.

На вершине хором, в опочивальне, блестели чуть прокрытые ставни. Уже повисла над дальней башней луна, загорелись серебром первые звезды, и князь неспешно поднялся в опочивальню. Горели вдоль лестницы свечи, слуга бросился было вперед – отворить дверь.

- Не надо, - негромко приказал Довмонт. – Ступай себе. Я сам.

Слуга молча поклонился и исчез. Все знали, князь терпеть не мог, когда его одевают-раздевают, словно немощного старца, так что в личном пространстве обходился без слуг, лишь любил, чтоб на широкой подоконнике в опочивальне всегда стояла крынка холодного кваса.

Довмонт знал, квас был и сейчас… и, кроме кваса, еще кое-что было. Ставни-то приоткрыты не зря! Кто-то тайно проник, забрался… ловкому и храброму человеку не то, чтобы запросто, но, вполне возможно. Как вот сейчас…

Князь знал – кто. И даже не положил рук на рукоять кинжала. Просто вошел…

- Это не я! – тут же послышался голос. Обиженный, звонкий, женский. – Ну, правда, не наши. Иисусом Христом клянусь, а еще – Одином, Фрейей и Тором.

Вот это уже было серьезно. Когда девушка из знатного варяжского рода клянется старыми богами – это кое-что значило.

- Ну, здравствуй, Рогнеда, - войдя, князь устало опустился на ложе, рядом с улегшейся там же красавицей-девой в богатом мужском наряде. – Давненько не захаживала, что и говорить. Квасу хочешь?

- Попила уже. Вкусный у тебя квас, князь.

Зеленные очи красавицы насмешливо сверкнули, каштановые локоны дернулись. Ах, она была обворожительно хороша, даже и в мужском платье – узкие порты, лазоревая рубаха с шелковыми – модными! – нарукавниками, каждый из которых стоил примерно как две такие рубахи и даже дороже.

- Ты ведь хотел знать, не мои ли люди убили тех отроцев? – погладив князя по спине, тихо спросила гостья. – Отвечаю еще раз – не мои. В чем я уже и поклялася.

- Тогда кто же? – Довмонт скосил глаза.

- Не знаю, - пожала плечами дева. – Ну, не знаю, точно! Да… мои говорили, ближе к утру видели барку на Великой реке.

- Что за барка? – князь вскинул брови.

- Говорят – немецкая. Отбилась от каравана из Риги…. Гости рижские привезли сукно, медь да олово, полотна.

Нежная рука юной женщины забралась под воротник князя…

- А ты откуда знаешь про караван? – улыбнулся тот. – Приценивалась?

- Ну да. Я ж и медью, и оловом торгую – ты знаешь.

- Пошлины торговые не платишь, и купцам нашим многим жизни не даешь, - горестно покивал Довмонт.

Девушка встрепенулась, сверкнула глазищами – рысь! Пантера!

- Не даешь, не даешь, - князь нежно погладил ее по спине, чувствуя через тонкую ткань зовущее тепло податливого женского тела, истосковавшегося по плотской любви. Правду сказать, сам князь тоже истосковался, а потому не стал больше ничего говорить, просо сгреб гостью в охапку, завалил на ложе да принялся с жаром целовать в губы…

- Ах… - Рогнеда закатила глаза, вовсе не пытаясь освободиться. Наоборот, привстала, подняла с готовностью руки…

Сняв поясок, Довмонт стащил с девы рубахи. Сначала одну – верхнюю или «свиту», потом – весь в нетерпеньи – вторую, обнажив упругую грудь, с дрожащими розовыми сосочками… кои тот час же накрыл губами, принялся нежно ласкать языком… Гостья откровенно млела, особенно, когда князь распустил шнурок на ее портах, засунув руку в сокровенное место…

- Ах, милый мой…

Полетели прочь порты… Два тела соприкоснулись кожей… словно молния прошибла обоих... Дева дернулась, застонала, изогнулась, словно боевой лук…

Зачем немецким купцам убивать отроков – Рогнеда не знала и даже предположить не могла. То же самое мог бы сказать и Довмонт: и правда, зачем? Однако, все же где-то в глубине души шевелилось нешуточное подозрение, догадка. С несчастными отроками расправились безболезненно и быстро, значит, получается и в правду – знакомые. Мальчишки ведь не сопротивлялись, позволили подойти. С чужими бы, с незнакомыми, не вели себя столь беспечно. Значит – не немцы? А кто тогда?

- Я ж сказала – не мои, клянусь молотом Тора!

Сверкнули гневом зеленые очи. Дернулась рука – тонкая, но сильная. Ах, Рогнеда, Рогнеда, юная атаманша неслабой разбойничьей шайки! Красавица-дева, обликом напоминавшая хрупкий цветок, который того и гляди раздавишь. Однако, впечатление это – обманчиво, разбойница всегда была себе на уме и за себя постоять сумела бы. Да и не только за себя… Князь познакомился с ней еще в Литве, помог бежать из плена… Девушка не забыла…

Юная красавица прижалась к Довмонту всем телом, князь ласково погладил любовницу по спине, приголубил… и все же никак не мог оторваться от своих мыслей. Если четвертого паренька не убили, он может рассказать многое. Пусть Степан-тиун ищет, пусть найдет.

- Ты квас-то пей!

- Я пью…

Пусть поможет и Рогнеда. Ее люди вполне могут наткнуться на труп… если того неизвестного оттока все же догнали и порешили… и, если это, не сами разбойники. Красавица атаманша божится, что нет. Скорее всего, именно так и обстоит дело. Зачем разбойникам бедолаги мальчишки? Чего их убивать-то. Разве что… разве что – отомстить ловчему Еремею!

Дева скосила глаза, скривила губы:

- Чувствую, о чем ты подумал. Да, я не люблю Еремея-охотника. Можно сказать, ненавижу. Немало он крови моим людям попортил, немало. Но – убивать его детей я бы не стала. Я б лучше – его. И то – раньше. Пока не было здесь тебя, князь. Уж ты-то меня из своих лесов не прогонишь… Ведь не прогонишь? Ведь верно? Ведь так?

- Ну ты, Рогнедушка, и зануда!

- Кто-кто?

- Настырная, говорю.

- Это разве плохо?

Привстав, девушка потянулась, как кошка, изогнула спинку, и, погладив себя по талии, улеглась на живот. Повернув голову, игриво прищурилась, прошептала:

- Помнишь, ты мне раньше спинку гладил?

- Почему ж – раньше? Могу и сейчас… а иди-ко!

Поглаживания и ласки сами собой перешли в бурное празднество любви, девушка снова стонала, изгибалась, и даже прикусила губу в порыве вновь нахлынувшей страсти, неудержимой, могучей, словно волны океана, великого океана любви!

Была ли это и в самом деле любовь? Скорее, нет, нежели да. Просто влечение, пусть даже не только плотское. Довмонт всегда любил только одну женщину… впрочем, нет – двух. Покойную свою супругу Бируте… и Ольгу, Оленьку, оставшуюся где-то далеко-далеко, в мечтах.

- Так ты поможешь мне, Рогнеда? – князь вытянулся на ложе, погладил по голове расслабленно прильнувшую к нему деву.

Красавица улыбнулась, прикрыла пушистыми ресницами глаза:

- Знаешь же, что помогу. Чего хочешь на этот раз? Кого-нибудь нужно тайно убить?

Довмонт расхохотался:

- Ну, это я и без тебя слажу. Нет, не убить. Разузнать кое-что.

- И что?

Князь рассказал про отрока. Который, вроде бы, как спасся, убег. Или – все же нет, и лежит где-то в лесу, неподалеку от берега, и гложут его тощее тело жадные дикие звери.

- Если убили рядом с рекою – найдем, - сверкнув очами, заверила атаманша. – От зверя мертвеца не спрячешь. Лисы, волки… все одно кто-нибудь подъедать начнет. Да и запах… А, вот если убег…

- Скорее всего – в Застенье. Но, там и мои люди поищут. Они и немцев найдут… если те при делах, конечно.

Князь кратко пояснил, кого именно надо искать. Нищего, вечно голодного, отрока…

- Ложку, говоришь, изгрыз? – засмеялась разбойница. – Вот уж поистине – голодный.

Она хотела уйти так же, как и явилась – через окно, по крышам, но, князь не разрешил. Улыбнулся, быстро одеваясь, помог деве застегнуть рубаху:

- Нет уж, милая, пойдем-ка, я тебя провожу.

- Да я б и…

- Нет, пойдем. Ты уже как-то раз чуть не сорвалась.

Рогнеда вскинула брови:

- Откуда знаешь?

- Так мои люди всегда за тобой следят, - расхохотался Довмонт. – Когда ты тут лазишь.

- Следят? Значит, ты…

- Все знаю. Жаль ты редко бываешь…

- Чаще не могу… пойми…

Девушка опустила ресницы и, чмокнув князя в губы, взяла его за руку:

- Ну, пошли? Да... а кто следит-то?

- Да уж не кто попало, не бойся, - покивал князь. – Гинтарс – вернейший мой человек.

- А! Тот красавчик литвин…

- Но-но! Не очень-то на людишек моих засматривайся.

На улице еще было темно, но восточный край неба уже алел рассветом. Еще немного и станет светло, запоют ранние птахи, и первый луч солнца упрется в слюдяные окна хором.

- Я отворю ворота, мой князь, - верный Гинтарс возник из темноты, неслышно, как оборотень.

Разбойница вздрогнула и тут же улыбнулась, сверкнула глазищами из-под мохнатой, натянутой на самый лоб, шапки:

- Здрав будь.

- И ты будь здрава, дева.

Литовец вежливо поклонился и принялся лично отодвигать тяжелый воротный засов. Конечно, стража была в курсе дела, но так, поверхностно: мол, кого-то надобно выпустить без лишних слов. Кого именно – им знать было не надо, хватало и Гинтарса. Сей верный ратный слуга уже был пожалован князем землицей и званием сотника. С того момента, как Довмонт – тогда еще Даумантас – впервые увидел парня еще совсем мальчишкою прошло уже около четырех лет. За это время Гинтарс вырос, раздался в плечах и вытянулся… но, по-прежнему оставался все тем же добрым и преданным парнем с копною светлых волос и горящим взором больших светло-голубых глаз.

На траве уже выпадала роса. По светлеющему небу побежали сизые облака, подул ветер, и Довмонт заботливо запахнул на Рогнеде плащ.

- Смотри, не простудись, девица.

- Уж, как-нибудь. Прощай.

- Прощай…

Одарив на прощанье улыбкою, разбойницы скрылась в ночи… и тот час где-то за углом, за длинной оградою, заржали кони. Послышался стук копыт…

- Уехала, - улыбнулся князь. – Ну, в добрый путь…

Князь… Аспирант Игорь Витальевич Ранчис, петербуржец с литовскими корнями… именно им и был когда-то кунигас Даумантас, псковский князь Довмонт. С помощью языческих литовских жрецов сознание Игоря перенеслось далеко в прошлое, дабы уничтожить проклятье Миндовга, вплотную касавшееся семьи Ранчисов.

Довмонт принял крещение – только имя Христа могло справиться с языческими проявлениями сознания. Только как христианин, Игорь смог сохранить свой разум… ставший частью сознания Довмонта. Навсегда. Без всякой надежды на возвращение. Более того – именно это и сняло проклятье Миндовга. Там, в том мире, все остались живы. И Лаума, сестра, и юная красавица Ольга… невеста… а теперь уже – и жена.

* * *

Кирилл Осетров, верный человек Степана-тиуна, начал свой сыск с небольшого торжища, что притулилось на самом краю Застенья, невдалеке от высокой крепостной стены, выстроенной недавно по приказанию князя и с одобрения веча. Вообще-то, во Пскове имелся и большой рынок, где, окромя русских торговых гостей, бойко торговали и купцы из Риги, Ревеля, Дерпта. На Запад из Пскова шли караваны с мехом, медом, воском, кожей, щетиной, салом, льном и многим другим. Иноземные же купцы везли в Псков золото, серебро, медь, олово, свинец, сукно, полотна, драгоценные камни, вина, пергамент… Но это все – большая ярмарка, далеко не каждый день бывала. На каждый же день – вот, торжище. Кому пироги, кому квас, кому зелень. Уже и ягоды и первые грибы пошли – ими торговали мальчишки. Просили недорого, Кирилл остановился прицениться, завел разговор.

Про друзей убитых отец отроков, Еремей-охоник, ничего толком сказать не мог, как не пытался Степан вытянуть из него хоть какие-то сведения. Да и до отроков ли ему? Главный ловчий – голова забот полна. Тоже и жена его новая – ничего толкового не поведала. Прежняя же супруга охотника, Лося с Кабаном мать, померла еще лет десять назад.

Так что: никто – ничего. И что делать? Ходить по соседям, выспрашивать – не во всякий дом чужого человека пустят, да и злодеев можно спугнуть. Вдруг да они тоже недобитого Кольшу выискивают? Оченно может статься! Кирилл Осетров хоть и молодой еще был, да ушлый, понимал – не все лиходеи дураки, попадаются иногда и умные. Редко, но бывает. Пол большому-то счету – да, злодейства все по-глупому совершались. Нагло ограбят кого или охальники завлекут девку в толоки – снасильничают вшестером, потом и проговорятся, не выдержат. А как же – охота ж похвастать, какие, мол, мы молодцы! Между тем, город слухами полнится, и по слухам этим охальников отыскать проще простого.

Вот и сейчас помощник тиуна сильно надеялся на людскую молву. Не на взрослую молву – на ребячью. Ну, кому еще-то отроки сопливые интересны?

- Грибы-то, отроче, случайно, не на Гнилом мысу собирали? – тщательно перебирая крепенькие подосиновики, прищурился молодой человек.

- Не-а, не на Гнилом. Не на Гнилом, а… - продавец, босоногий мальчишка с копной соломенно-желтых волос, поковырял пальцем в носу и прищурился. – А ты почто, челочек, спрашиваешь? Сам хочешь набрать?

- Да некогда мне по грибам, - бледное лицо сыскаря презрительно скривилось. – По лесам да болотам шастать – еще чего не хватало!

Тут Кирилл, словно бы невзначай, от жары будто бы, распахнул верхнюю одежку – простую холщовую свиту, какие обычно носили простые люди – всякие там подмастерья, смерды да рядовичи-закупы. Однако же, под холщовой свитою оказалась длинная верхняя рубаха доброго немецкого сукна с богатой вышивкой по вороту, рукавам и подолу, да еще с парчовыми вставками-клиньями. О-очень недешевая рубаха, к слову сказать! Сыскной специально так одевался: покажет рубаху – знатен, богат! А накинет на плечи свиту – простолюдин простолюдином. Что б людей-то разговорить, кем только не прикинешься. Люди-то, они разные, разный к ним и подход.

Увидав богатый наряд, парнишка поспешно поклонился:

- Ой, дяденька! Ты, поди, боярин? И сам-то… на торг…

- Не боярин я. Приказчик у гостя заморского, - отмахнулся Кирилл. – А покупать все люблю сам. Так откель, говоришь, грибы?

- С Синего болота. Там, за Псковой-рекой…

- Знаю я, где Синее болото, - пригладив редкую сивенькую бородку, сыскной скривил тонкие губы. – Там Еремеевы братцы захаживали… раньше все они мне грибы продавали. Чегой-то нынче братовьев не видать? Потому я и к тебе…

При этих словах отрок ахнул:

- Ой, господине! Убили Еремеевых-то! Живота лишили и съели. Одни косточки в лесу за Великой нашли!

- О, как! – услыхав такое, помощник тиуна несколько опешил. – Съели, говоришь? И, интересно, кто же?

- Знамо, кто, - мальчика испуганно оглянулся по сторонам и, хлопну серыми глазенками, понизил голос. – Людоеды!

- Людоеды?!

- С недавних пор где-то за Великой они завелись. Целая шайка, - сверкая глазами, шепотом продолжал отрок. – Говорят, детей воруют да девок молодых. И на лодке – за реку, а там… Ужас один, прости, Господин!

Мальчишка перекрестился на деревянную маковку видневшейся невдалеке церкви.

Другой бы эти дурацкие байки просто откинул, не обратил бы внимания… но, только не Осетров Кирилл! Уже достаточно опытный в сыскном деле, молодой человек хорошо понимал – дыма без огня не бывает. Раз болтают, значит, что-то такое есть. Ну, не людоеды, конечно - голода уж лет пять как, слава Богу, нет… Однако, людокрады – очень даже запросто! Крадут молодых девок, парней, да продают втихаря тем же новгородским купцам. В Новгороде-то Великом – самое большое живого товара торжище. Правда, недешево – заморские купцы приезжают из далеких полуденных стран, всякие там персияне и прочие. Значит, людокрады… Снова, что ль, завелись? Ведь в прошлое лето толок целую шайку словили. И вот – опять. Надо все обстоятельно обсказать тиуну… да еще подразузнать… впрочем, это позже…

- Так эти-то, Еремеевых-грибников, одних только и съели?

Отрок опять ахнул, округлил глаза:

- В том-то и дело, что не одних. И дружка их – Микитку Овруча – тоже! До последней косточки все обглодали.

- Только его одного? – хитро прищурился сыскной. – У них же дружков много было.

- Да немного, - парнишка покачал головой. – Они завсегда втроем гужевались. Еремеевы да Микитка. Микитка – за главного.

- Втроем, говоришь?

- Ага. Втроем.

- А мелкий такой… Кольша? – помощник тиуна изобразил на лице самую широкую и дружелюбную улыбку. – Неужто, не помнишь, а? Ну, Кольша…

- Да не знаю я никакого Кольши! Они все втроем ходили… Не, не было больше у них в дружках никого.

- Ну, как же! – не отставал Кирилл. – Мелкий такой хрюндель… голодный вечно, все грыз – то ногти, то ложку… то какой-нибудь плесневелый сухарь…

- Голодный? Ногти грыз?

Судя по вспыхнувшим глазам отрока, сыскной все же напал на след!

- А-а-а! Вот вы про кого, господине… Есть такой, да – мелкий, голодный, лопоухий. Все его Шмыгай Нос кличут. А уж Кольша он там или кто – я не ведаю. Приставучий, гад, привязчивый… Ко всем напрашивался – возьмите с собой поиграть или там, по грибы, да за рыбой… Крал по мелочи, особенно – чего покушать… Змееныш!.. Что вы, говорите, господине? Ой, не знаю я, где он живет… Хотя, нет. Знаю! Он как-то про Мордуху-вдову говорил…

* * *

В Троицком храме уже начинали звонить к обедне, когда молодой растрепанный парень в длинной суконной рубахе и остром, заломленном назад, колпаке неспешно спустился к пристани и, заложив руки за спину, принялся глазеть на немецкие барки. Ярмарки сегодня не было, но зеваки на берегу имелись. Кто принес чего по мелочи – выменять на какой-нибудь товар, чтоб подешевле, кто просто так – любопытничал. Таких было немного, всего-то с дюжину человек, день-то стоял не воскресный – обычный, так что все в трудах… впрочем, не все – вот ведь, зеваки-то брались откуда-то!

Хотя… не простые это оказались зеваки. Как только с немецкой барки сошла по дощатым сошла парочка приказчиков, тонконогих, в смешных кургузых кафтанах и круглых суконных шапках, так зеваки тут же бросились к мосткам, закричали, перебивая друг друга:

- Уважаемый герр, у вас сурьмы не найдется?

- А сулемы?

- Я бы тот час же и купил! О цене сговорились бы.

- И правда – чего вам потом на солнцепеке стоять? Может. И не купит никто вашу сулему.

Не простые это были зеваки – «кокошники», так их на Пскове прозвали. Сии ушлые молодые люди промышляли девичьим да женским товаром, не артелью - сами по себе. «Кокошниками» их провали от девичьего головного убора – кокошника, одеваемого обычно по праздникам. Впрочем, основными потребителями их товара были вовсе не юные девушки, а знатные – и не очень – женщины, многие в возрасте весьма солидном, покатывающем годам к тридцати. Молодость безвозвратно уходила, и увядающая красота остро нуждалась в косметических средствах, всяких там притираниях, благовониях, румянах, белилах, сурьме. Чем старше дама – тем больше она красилась! А все эти средства стоили ой как недешево, к тому же в их состав входили ядовитые соединения: соли свинца и сернистая ртуть (киноварь). Для выведения же с тела волос модницы использовали негашеную известь! Постепенно на коже появлялись тёмные пятна, их нужно было замазывать, требовалось еще больше косметических средств.

Это все – о коже. Что же касаемо бровей да ресниц – то и там дело обстояло ничуть не лучше. Их чернили смесью из жира, масла и ядовитой сурьмы. Брови приобретали роскошный чёрный цвет, завлекающее блестела сурьма… Обрекая модниц на медленную но верную смерть! Температура, боль в животе, тошнота и бессонница объяснялись обычно сглазом или порчей…

Вот только Довмонт-кнзяь – Игорь Ранчис – в порчу да сглаз не верил, а вот в ядовитые вещества - вполне. Потому в прошлое лето убедил вече издать указ о почти полном запрете на торговлю всеми этих убийтсвенными излишествами, чем вызвал на себя гнев многих боярских и купеческих жен. Противу женской красоты выступил – о, как! Церковь, конечно, поддержала, святыне отцы и раньше-то эти белила-румяна-сурьму не жаловали. И безуспешно боролись.

А бороться было с чем! Сернистая ртуть входила и в румяна, и в краску для волос, ртутная сулема считалась непременным компонентом средства для смягчения кожи. Даже белый мышьяк – и тот употребляли «для аппетита» и мягкости кожи! Под воздействием свинца портились, желтели и гнили зубы, изо рта иной боярыни несло, словно из нужника. На этот случай ушлые «кокошники» предлагали мятные лепешечки, гвоздику и кардамон, местные же знахари продавали мело и кору дуба для чистки зубов. Впрочем, существовал и более радикальный способ – просто напросто отбелить зубы ртутью! Результат – ослепительный! Только вот через пару месяцев от зубов оставались лишь гнилые пеньки.

С высокой смертностью женщин Довмонт боролся, как мог. Иное дело, что указ был введен в действие не так давно, и многие его нарушали. Опять же, появились мелкие спекулянты - «кокошники», до которых покуда не доходили руки.

Ага! Вот «кокошники» легко завлекли приказчиков! Словно малых детей какой-нибудь вкусняшкой. Правда, немцы не очень-то и сопротивлялись… да и не пустые с барки сошли - с мешками. Зашли за амбар – там уж торговлишка пошла вовсю!

- Сулему, сулему возьму – даю две белки!

- А я - три! Не слушай его, герр!

Между прочим, кричали «кокошники» по-немецки, на том его диалекте, что был в ходу в ливонских городах типа Риги, Ревеля или Дерпта.

- Белила, белила есть? А сурьма?

- А мне киноварь, киновари бы. Три куницы дам! Или могу – пфеннигами…

- О, я, я… Пфенниг!

Обратали приказчиков быстро. Парень в остром колпаке – звали его Семеном - и глазом моргнуть не успел, как довольные «кокошники» поспешно убрались с пристани прочь, завидев появившихся на берегу стражников.

Быстро подсчитав выручку, немцы направились в город… Семен их тут же догнал, улыбнулся:

- Гутен таг, мейне геррен!

- О! Гутен таг. Вы, к сожалению, уже опоздали молодой человек.

- Да я не за сурьмой, - парень сдвинул колпак на затылок. – Я просто спросить хотел: не прибыл ли нынче мой старый друг, Ганс Меллинг из Дерпта?

- Ганс Меллинг? – приказчики переглянулись, задумались. – Гм…

- Он мог быть на отставшей барке, - помог немцам Семен… как научил тиун Степан, начальник.

- На тех судах, что пришли ночью, я уже спрашивал. Не нашел дружка своего, увы...

- А! Так тебе на «Красную корову» надо. Они там отстала… а потом и побоялись дальше в темноте плыть, утром только явились. Шкипера зовут Йост Заммель. Йост Заммель из Ревеля.

Со шкипером Семен говорить пока не стал; поболтал, с приказчиками, с матросами. Вернее сказать – попытался, больно уж нелюдимым оказался экипаж «Красной коровы»! Суденышко небольшое – двадцать матросов-гребцов, пара приказчиков да сам шкипер. Матросы лениво удили с борта рыбу, но особенной разговорчивостью не отличались.

- Ганс Меллинг? Ты слыхал про такого, Курт?

- Нет.

- Вот и я – нет. Не, не знаем такого. Что-что? Да, припозднились, вынуждены были ночевать у излучины. Там, в камышах отстоялись, а как рассвело – в Плескау пришли.

Стояли в камышах, да. И того – не более. Ничего подозрительного, что ж. Однако ж, тиуну во всех подробностях доложить надо.

* * *

Сыскарей лично Довмонт не слушал – на то тиун Степан имелся. Тот уж и доложил князю. Впрочем, особенно-то докладывать было нечего. Ну да, была немецкая барка. Припозднились купцы, встали на реке – выжидали. Бывает, чего уж. В чем криминал? А ни в чем. Какое отношение они имеют к убийству отроков? Да, судя по всему, никакого. Других, других надо искать!

Князь и сам уже не помнил, с чего бы вдруг он стал подозревать отставшую барку? Наверно, инстинктивно – потому что немцы, а от немцев, известно, всяких пакостей жди.

- Что ж касаемо Кольша, княже – был такой паренек. У Мордухи-вдовы на усадьбе жил приживалом. Был, но сгинул.

- Как это - сгинул? – отпив сбитня из большого серебряного кубка, уточнил князь. Тиуна он принимал по-простому, в малой горнице, площадью около тридцати квадратных саженей. – Пропал, что ли?

- Пропал… Но, князь – перед этим на усадьбу вернулся! – погладив бородку, Степан поднял вверх большой палец. – Никому ничего не рассказывал, но весь тряся. Мордуха-вдова его к дьячку за маслом лампадным послала – он и пропал. Ушел, да не вернулся. С тех пор и нет.

- А что дьячок?

- Божится, что не дошел до него отрок сей.

- А…

- Нет, княже. Никто до нас к Мордухе не заходил, Кольшу этого не спрашивал. Мой человек проверил накрепко. Да… - тиун вдруг усмехнулся. – На Застенье про людоедов слух пошел. Дескать, отроков да отроковиц ловят да едет с жадностию. Вот и Еремеевых, мол, съели!

- Ого! – Довомнт всплеснул руками. – Съели, говоришь? Но ведь дыма без огня… Сам знаешь!

- Ведаю, княже. И мыслю так – людокрады в городе объявились. Ну, не в самом горле, скорей – в окрестях, за Великой-рекой.

- За Великой-рекой…

Князь покривил губы и вновь потянулся к сбитню. Вчера посидели с боярами и верным Любартом. Выпили фряжского вина преизрядно, не побрезговали и медовухой, вот голова и потрескивала – а сбитень помогал.

- Коли там… то мы их быстро разыщем, ага!

Степан не повел и бровью. Уж конечно, он знал о связи Довмонта с юной разбойницею Рогнедой, что держала в страхе весь правый берег Великой. Знал, но помалкивал. Так оно надежней.

Потянувшись, князь подошел к распахнутому оконцу, глянул на двор… Усмехнулся, увидев, как некий молодой увалень с бледным вытянутым лицом, распахнув холщовую свиту, подпирал спиною березу, скоса посматривая на крыльцо.

- Степан Иваныч, ну-ко, глянь… - псковской властелин обернулся. – Там твой человечек весь уже изнемог. Как его… Кириллов Осетр.

- Осетров Кирилл, - выглянул в оконце тиун. – Я его сюда не звал. Небось, сам что-то важное доложить хочет.

- Так пусть доложит, - Довмонт кликнул слуг. – Парня там, во дворе, позовите. Вон, у березы…

Явившись на зов, Кирилл Осетров сын с порога поклонился в пол. Волновался, еще бы - сам князь позвал. Надежа и опора Пскова!

- Ну, молви, - махнул рукой князь. - Только лоб не разбей.

Сыскной покрутил в руках шапку:

- К Мордухе-вдове с расспросами заявились. То мне челядин ее поведал, Онфим.

- Та-ак…

- Завились, вызнали о пропаже и тут же ушли. Ушел. Ликом неприметен, борода пегая, прост небольшой, но широк в плечах. Одет по-простому: холщовая рубаха, порты, поршни. На поясе - нож.

- Да уж, - выслушав, хмыкнул тиун. – С такимприметами мы его сто лет искать будем.

Кирилл виновато помял в руках шапку:

- Уж, господине, что есть. Онфим-челядин сообщит, если что вдруг.

Людокрадами за рекой Великой (если они вообще там имелись) Довмонт решил заняться сам. Уж больно было щекотливое дело, вернее сказать – место. Шайка Рогнеды обитала именно там, «весь брег держала». Работорговлей юная атаманша, вроде бы, не промышляла… хотя, кто ее знает? Чужая душа – потемки, особенно – душа разбойницы... честно-то сказать – не столь уж и чужая душа. Ну, кто такая Рогнеда? Добрая, запутавшаяся в жизни, девчонка, много чего хлебнувшая на своем коротком веку. Уж так все сложилось, что, кроме как в шайке, этой зеленоглазой красотке другой дороги нет. Князь и хотел бы помочь – но, как? Раве что, выдать замуж за кого-нибудь из своих людей. Только вот, за кого? Любарт с Гинтарсом женаты, остальные – кто что-то из себя уже представлял – тож. Да и не за всякого Рогнеда пойдет, не всякого будет слушать. Да вообще никого слушать не будет! К свободе привыкла, чего уж. Ежели муж хоть словечко поперек молчит – братина в лоб полетит! А то – и не братина, а то – и сразу нож. Неуживчива Рогнедушка, и для спокойной семейной жизни, верно, не создана. С другой стороны, кто знает молодых дев? Он и сами-то себя не знают. Сегодня одного хотят, завтра – другого, послезавтра – третье. В данном случае не про мужиков речь… хотя и о них тоже.

Так вот. Рогнеду Довмонт собирался всячески прикрывать, как делал и раньше. И вовсе не потому, что та с ним спала. Могла б и не спать. Просто князь почему-то знал, что неспособна зеленоглазая атаманша ни на какую подлость. На убийство – способна, на грабеж – так очень даже, а на подлость, предательство – нет. И это, несмотря на то, что ее-то саму предавали и продавали множество раз. Если б тогда, в Литве, Даумантас не выручил, не помог бежать… где б была Рогнеда? Да на том свете уже.

Да что греха таить – Рогнеда сильно нравилась князю. Как и он ей… Однако, никаких перспектив у такого союза не имелось. Как мог князь взять в жены лиходейку-разбойницу? Кто такая Рогнеда – все знали… или узнали бы. Так и сейчас приходилось скрывать греховную связь, которая новообращенного христианина Тимофея, как в крещении нарекли Даумантаса, почему-то не тяготила, да и юной красавице так же вовсе не была в тягость.

Так что на поиски людокрадов «псковская надежа и опора» отправился самолично, прихватив с собой Степана-тиуна и двух его людей – юного сыскаря Семена с Кирилловым Осетром… тьфу – с Осетровым Кириллом. Ни у кого такая прыть Довмонта никаких подозрений не вызвала. Такие уж стояли времена, когда князья сплошь и рядом занимались теми – вроде бы, обычными и простыми - делами, какие в более поздние эпохи владетельные особы, несомненно, поручили бы слугам. Да и не был псковский князь (как, впрочем, и новгородский) никакой владетельной особой. Боже упаси, не правил, а служил Псковской республике по мере своих сил. Военачальником, верховным судьей… и вот – организатором сыска. А кто же о безопасности горожан думать будет? Конечно, князь. Кому же еще-то? На то он и призван, на то – «защита и опора». От внешнего супостата псковичей защитить – хорошее дело, но и усмирить внутренних врагов – дело не менее важное. Что б жили люди спокойно, без страха. Чтоб не боялись за себя и детей, чтоб ночью спокойно на улицу могли выйти. Не только бояре – все.

Да и другие-то князья, вроде б и властелины, еще не вошли в подлый вкус самовластья, еще особенно себя не выделяли, свою стать не подчеркивали. Это много позже все началось, в пятнадцатом веке, в конец, с подачи ромейской бесприданницы-нищебродки Зойки – Софьи Паолеолог – ставшей благодаря папе римскому женой Ивана Васильевича, великого московского князя. Эта змея и стала на ухо Ивану петь, мол, ты же князь, Иван, да не простой – великой. Не какой-нибудь там Ванька-Иван, а Иоанн! Разницу понимать надо. И ненадобно всех подряд бояр в гости звать, пусть в очереди стоят, записываются, да и поклоны, как следует, кладут, ломают шапки.

С тех пор и расползся, разлился византийский яд по всем русских землям… впрочем, и раньше еще великие владимирские князья от татар эту моду переняли. А чего же не перенять-то? Вон, как удобно. Правило ж известное, понятное и простое: я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак. Я - власть, лижите мне задницу до мозолей, а кто не лижет, тот власть не уважает, и вообще - подлый христопродавец и сам себе на уме гад!

Но вот не было еще так-то! Ни во Пскове, ни в Великой Новгороде – не было. Не родилась еще злоковарная ромейка Софья, не взяли еще Констатинополь-Царьград турки, да и Москва еще – в заскорузлых владимирских лесах самая поганая деревуха. Есть ли есть во вселенной какой-то край, то это вот он и есть. Вернее, был. Когда-то.

В виду всех этих рассуждений, Довмонт и не заботился никаким прикрытием своей деятельности. Все ведь про отроков убитых знали, и то, что сам князь лично убийц ищет – в том ничего такого необычного по тем временам не было. В конец концов - кому же еще-то?

Дабы простой народишко не смущать, Довмонт даже не одевался в простое платье. Он и так одежду носил простую. Ну, кончено, не в сермяге ходил, однако – такая вот суконная рубаха, такой плащ, как ныне на князе, у любого боярина средней руки сыщется, да и у купца – торгового гостя – тоже. У приказчика даже, чего там о купцах говорить.

О внешнем же виде – высокий, красивый, стройный, с мягким светлыми волосами и такой же бородкой, со взглядом серо-стальным – речи вообще не шло. Да, средневековые люди отличались редкой памятью, в том числе – и на лица. Однако, мало ли во Пскове стройных мужиков? Да пруд пруди. И все в большинстве своем – светлоглазые.

Потому и не опасался князь, что узнают… а и узнают – так что с того? Выехав со двора, особенно не таился, однако, и не кричал на каждом углу – вот он я, князь псковский! Надежда, защита и опора.

Оставив коней на попечение воротной стражи, Довмонт и его люди спустились к пристани, однако, на княжеской ладьте не поплыли, а наняли у перевозчика скромную лодку… забавную такую лодейку, украшенную узорочьем и паволоками. На такой обычно дети боярские любили кататься.

- На тот берег отвезешь, пристанешь где скажем, да подождешь.

Чернобородый мужик лодочник хмыкнул было презрительно – это еще кто ту распоряжается, еще не заплатив даже? Хмыкнул, да усмешка с губ испарилась тут же – узнал!

Рука сама собой к шапке рванулась:

- Ой… господине!

- Тихо! – цыкнул Довмонт. – Спокойно все спроворь, понял?

Лодочник закивал, побежал к ладейке, что-то крикнул гребцам – двум дюжим парнягам. Те засуетились, быстренько повыкидывали из ладьи всякий мусор.

Семен – он первым шагал – внезапно наклонился к воде… и вытащил потешную скоморошью личину – маску.

- Скоморохи, - подбежав, оглянулся на князя Кирилл Осетров.

- Ну-ну, - Довмонт скривил губы. – Начал, так договаривай.

- Я к тому, что скоморохи частенько отроцев беглых сманивают, - щурясь от отражавшегося в речной воде солнышка, быстро пояснил сыскной. – Не силой, конечно… но, бывает и силой. Ежели отрок наш сам от чего-то бежать задумал – мог и к скоморошьей ватаге прибиться. Оченно даже мог.

- Умен, - скупо похвалив помощника, Степан искоса глянул на князя – мот мол, какие у меня орлы-молодцы! Похвалил и сразу же повернулся к лодочнику. А того и спрашивать уже не надо было. Бородищу пригладил да отрапортовал:

- Сеночь бояричи со скоморохами катались. И с непотребными девками. Одна – Настасья Заваруха, другая – Олька Кривая нога, третья – Миленка Розова.

- Что, Миленка родила уже, что ли? – тиун Степан Иваныч не постеснялся обнаружить весьма близкое знакомство с предметом своей деятельности. Ну, а кого было стесняться-то? Князя, что ли? Так одно дело делали.

- Давно уже родила, еще на Пасху, - важно пояснил владелец резной ладьи.

Тиун покивал:

- А младенца, поди, придавила-приспала…

- Отчего ж придавила? Выращивает. Лебедушкой назвала. Дочку родила-от.

- Молоде-ец, - вслух подивился Степан. – Не знал, что Миленка такая… Ладно! Так что, княже, к скоморохам пойдем? Они ж верно, где-нибудь на реке становищем встали?

- Там, там, на реке, - лодочник охотно указал рукой. – По теченью, у плеса. Да я ж вас довезу вмиг! Прошу - пожалте.

Отвалив от пристани, ладейка так и поплыла вдоль берега, не выбираясь на середину реки. Видать, ловко управлявшийся кормовым веслом лодочник прекрасно знал все здешние мели.

Кибитки скоморохов виднелись за деревнями у самого плеса, невдалеке от утрамбованной возами дороги и луга со свежескошенным сеном. Сено сохло на летнем солнышке, еще не складывали стога, и запах стоял такой, что князь невольно закусил губу – больно уж сладко и славно пахло! Сухой травой, покосом… Родиной.

- Боярина Федора Скарабея землица, - выпрыгнув из ладьи, пояснил тиун. – Боярин прижимист. Не за просто так скоморохов пустил. Поди, выгодно.

Скоморохи варили уху, вкуснейший ее запах смешивался с запахом сена и росшей неподалеку смородины.

- Налимья? – подойдя, Довмонт кивнул на кипящий котелок.

- Присаживайся с нами, господине. Похлебаем. Ложка, чай, есть?

Староста бродячих мимов, потешников и музыкантов чем-то походил на цыгана… или на постаревшего музыканта, осколка хард-роковых групп семидесятых. Длинные темные патлы, кудлатая бородища почти до самых глаз – еще джинсы и черных очков не хватало.

- Ищете кого? – пригласив незваных гостей к костру, староста вовсе не намеревался тратить время даром. Лучше уж заранее расспросить, узнать…

- Да вы ешьте, ешьте! Рыбы еще наловим, наварим ушицы… хозяин разрешил.

- Скарабей-боярин? – присаживаясь, усмехнулся князь. – И много он с вас берет?

Скоморох спокойно зачерпнул деревянной лодкой ароматное варево, подул, попробовал… немножко посидел, блаженно щуря глаза, и только потом ответил:

- Сколько б ни брал – все его. Зато место удобное – и Плесков-град рядом, и на Изборск дорожка – вон. Да хлебайте вы, ватажники мои пока отдыхают. Вчерась наработались, ух! По всей реке слыхать было.

Рядом с кострищем, на свежесрезанной коре, были аккуратно разложены ложки, некоторые – недавно вырезанные, светлые. Одна их таких – обгрызена, и, судя по зубам – грыз ребенок…

Уха и впрямь оказалась вкусная, налимья. Спутники князя не преминули усесться рядом, вестимо, с разрешения, и теперь тоже работали лодками, словно три дня не ели. Довмонт все подумывал, с чего бы начать расспросы, да, вот беда, с таким-то вкуснейшим варевом никакие умные мысли в голову не лезли, не хотели – перебивала проклятая налимья уха!

Так ничего и не придумав, надежда и опора Пскова спросил прямо:

- Отрок с вами давно ль? Ну, этот… Кольша. Вон, ложка его.

- Ложка-то есть, - степенно покивал скоморох. – А самого отрока – нету. Сбежал! Вчерась еще уговаривался с нами в Изборск идти – и вот, видать, раздумал.

- Так вот, без ложки – сбежал? – не поверил тиун Степан Иваныч.

- Рыбу он ловить пошел, - послышался вдруг за спиной князя звонкий девичий голос. Оборачиваться не пришлось – к костру присела юная дева. Одета была просто – длинная рубаха из выбеленного холста с вышивкой, поверх подола – юбка-понева – два куска пестрой ткани, подпоясанные шнурком. Светлые волосы забраны тоненьким кожаным ремешком, симпатичной личико, большие голубые глаза… по рубахой явно проглядывал грудь – еще небольшая, не округлившаяся, с остренькими торчащими сосками. Однако, вовсе не грудь юной красули сейчас привлекла внимание Довмонта – ожерелье! Янтарное ожерелье на шее. Откуда? Впрочем, это ж Псков, не глушь владимиро-суздальская! Балтика – почти что рядом.

- Глянутся бусы? – взяв одну из разложенных на куске коры ложек, девчонка потянулась к котлу.

- Красота! – улыбнулся князь. – Подарил кто?

- Да уж не украла! – хлебнув ушицы, задорно отозвалась красавица. – Я ж и на свирели, и на гудке… еще и плясать могу с бубенцами. Вчера вот наплясалась.

- Это Машенька наша, - представил девушку скоморох. – Маруся.

- Так ты вчера на ладейке плясала? – Степан Иваныч тоже вставил свое слово.

Маруся отмахнулась:

- Не-а, не на ладейке. На ладейке наши на дудках да бубнах играли, а плясала я на лугу. Невдалеке, там, где ромашки. Там и покос, а невдалеке - пристань рыбацкая. Там бусы и подарили. Парни плечистые шли, видать, к реке… остановились послушать… и бросили! Ну, право слово, бросили, Купавной клянусь. Видать, понравилась, как я плясала да пела.

- А нам можешь спеть? – подмигнул Довмонт. – Нет, ты поешь сначала...

- Угу…

Быстро дохлебав уху, Маруся поднялась на ноги, поймала брошенный старостой бубен…

- Ой, далече – далеко… далеко-далече…

Девушка раскраснелась, притопнула ногами… и голосок был такой приятный, звонкий…

- Явине, явине, - вдруг послышалось князю. – Явине-Явинскете…

Ну, ведь правда же – один тот же мотив! Это ж литовская песня! Даумантас слышал ее еще в детстве, в Нальшанах, да и сейчас не забыл, помнил.

- Явине, Явине, приходи к нам в овин. Да зерно береги, да зерно береги…

Явине – древнее литовское божество, защищавшее хлеб в овинах…

- Ой, пойди со мной гуляти! Да травушку не помни, да травушку не помни…

Князь еле дождался, когда девчонка закончила петь. Улыбнулся, спросил вкрадчиво:

- А ты откуда эту песню знаешь?

- Так с детства еще, - усевшись обратно к костру, Маруся неожиданно загрустила. – Матушка еще была жива – пела. В деревне нашей… Ее потом полочане сожгли.

- А где деревня-то была?

- Да в Черном лесу стояла, - девушка вдруг улыбнулась, столь же внезапно, как вот только что загрустила. – Знаете, какой у нас лес? До самой Литвы тянется… и еще дальше.

До самой Литвы… Вот откуда мотивы похожие. А те парни, что бросили юной певунье весьма недешевое ожерелье? Что же, они, выходит, литвины? Если так, то что они делают здесь? Вряд ли это купцы – обо всех литовских купцах Довмонту докладывали. Значит, никакие не купцы… Что ж, Войшелк-князь не угомонился? Вновь прислал убийц? Впрочем, рассуждать сейчас – все равно, что гадать на кофейной гуще. Тем более, здесь еще кофе-то нет… разве что – желудевый.

Относительно парней Маруся ничего конкретного не сказала. Парни и парни. Незнакомые, плечистые, сильные. В обычных рубахах. Наверное, из ближней деревни смерды - косцы.

- Я проверю все, княже, - шепнул на ухо Степан. – Проверим. Ежели литвины – сыщем.

- Добро, - кивнув, князь повысил голос. – Марусь, а ты что-то про отрока говорила. Ну, про Кольшу, ага?

Глава 2

Глава 2

Про Кольшу хитроватая скоморошья девчонка ничего интересного не поведала. Ну, подсел голодный отрок к костру – бывает. Сказал, что сирота. Может, правда, и не такой уж и сирота, может – и беглый. Так ведь в ватагу его никто не принимал, с собой не тащил. Просто накормили по доброте душевной – не прогонять же? Вот пару деньков парнишка со скоморохами и гужевался, рыбу на ушицу ловил, помогал одежу чинить, маски-личины из коры березовой да кожи ладить. А так, чтоб с ватажниками куда-то далече идти – о том и разговору не было.

- А рыбу он где ловил? – поглядев на реку, уточнил Довмонт.

Маруся показала рукой:

- Вона, на плесе. Там мостик старый. Кольша говорил – рыбное место.

Прищурившись, девушка склонила голов набок и обвела незваных гостей быстрым хитрым взглядом:

- А чей это вы про него выспрашиваете? Небось, и впрямь – беглый?!

- Может, и беглый, - покивал Степан. – А, может, и родич чей. Сбег со двора, змеенок.

- Тогда уже дома Кольша, - Маруся убежденно тряхнула длинными светлыми волосами. – Если на мостках нет, значит – домой вернулся. Он ведь и не просился с нами… так, вечерял.

Простившись со скоморохами, Довмонт и его люди уселись в ладью и направились к плесу. Хорошее оказалось место! Тихая заводь с желтыми лилиями, клонившиеся к самой воде ивы, камыш с рогозом – благодать! Носились вокруг синие стремительные стрекозы, на мели резвилась вовсю серебристая рыбная мелочь. Меж ивами виднелись заросшие камышами мосточки, серые от старости и едва различимые с реки. Ежели б Маруся не показала – ни за чтоб не нашли.

Выскочив на берег, сыскные парни – Семен с Кириллом – принялись деловито осматривать берег. Кирилл – мостки, а Семен – ведущую к ним тропинку. Все свои действия парни проводили быстро, но тщательно, слева направо, по солнышку. Заросшая густой травою глинистая тропинка намокла от росы и вовсе не стремилась столь уж быстро высохнуть.

- Следы, - осмотрев, вернулся к мосточкам Семен. Сдвинул на затылок свою забавную шапку-колпак, улыбнулся довольно: еще бы, хоть что-то нашел. – Смазано все, но… судя по всему – сапоги, поршни. Двое шли. И… подбирались тайно. У мостков – так даже на цыпочках!

- Нечего и думать, схватили парня, - несмотря на внешность типичного лентяя-увальня, Кирилл Осетров был человеком проворным и дело свое знал. Что-то высмотрев, наклонился в траву и быстро выхватил из зарослей какую-то палку. – А вот и удочка!

Ну, да – она самая. Вырезанное из ветки удилище, леска из конского волоса, из дубовой коры – поплавок, крючочек кованый, между прочим, для нищего отрока - великая ценность. Просто так Кольша крючочек бы не выбросил. Никогда. Значит, и впрямь – схватили парня! Если это, правда, Кольша…

- А вон и лодки след, - соскочив с мостков в воду, Кирилл шагнул в камыши. Что-то потрогал рукою понюхал… даже, сорвав с ивы листок, пожевал…

- Широкий след… вон, камыши-то, гляньте… Не ладья… но и не челн малый. Добрая лодка. Четверых запросто выдержит. Или – шестерых.

- Одначе, немного таких, - пригладив бороду, подал голос лодочник. – Для перевозчиков лодка такая – слишком уж жирно, а для того, чтоб товары да сено возить – мала. Обычно, по дворам такие, у смердов. Но, опять же – мало у кого.

- Так-та-ак, - Довмонт задумчиво покусал губы. – Верно, приметная лодка?

- У рыбаков можно спросить.

- Если встретим, - охолонул тиун.

- Встретим, - лодочник тряхнул головой, глядя, как вскакивают в ладейку сыскные парни:

- Обязательно встретим. Время-то ныне - рыбацкое.

Рыбаки тянули сети сразу за плесом. Чернели на светлой воде четыре челна, сверкала на солнышке серебристая рыба.

- Бог в помощь, работнички!

- И вам не хворать, господа. Благодарствуем на добром слове… Лодка чужая? Да проплывала тут давеча… Не одна. Мужи низовские сено во Псков везли… потом еще эти были, изборские – те к себе плыли… Отрока? Не, отрока не видали. А парней молодых – да. На черней зорьке вчера… проплывали такие угрюмцы. Пес их знает, куда на ночь-то глядя.

- Так, не во Псков?

- Не. Вверх по теченью куда-то.

Приметную ладейку видели. Правда, не так уж и много оказалось на реке рыбаков, и – чем дальше, тем меньше. Выходя за очередной плес, Великая разливалась, охватывая широким течением песчаные мели. Встав на носу ладейки, лодочник взял в руки шест и внимательно смотрел в воду, время от времени подавая команды гребцам:

- Левым табаньте!.. Правым…

- А ну, давай к берегу, - приложив ладонь козырьком ко лбу, неожиданно приказал Довмонт, заметив в зарослях всадников. Двое подозрительных типов, без кольчуг, но на быстрый конях, прячась за деревьями, ехали параллельно ладейке. Взглядами провожали, следили…

- Хотят напасть? – тиун тоже заметил возможную опасность. – Здесь место удобное – брод.

- К берегу! – погладив рукоять меча, повторил князь. – Напасть – не напасть, а… посмотрим.

Ладья послушно свернула и ткнулась носом в узкую полоску песка. Все, кроме Довмонта, пригнулись, ожидая стрел. Выскочили, хоронясь за кустами… Где-то послышалось конское ржание.

- Ох, княже, - Степан-тиун скрипнул зубами. – Похоже, влипли мы. Надо бы – в обрат.

- Успеем, - успокоил князь, прислушиваясь к голосам, что звучали невдалеке, за вербами и старой кривой ветлою. Вот снова заржал конь. Слышно было, как кто-то спешился… что-то сказал… засмеялся… А голос-то между прочим, был тонкий, женский…

Довмонт сунул меч в ножны и выпрямился. Затрещали кусты…

- Ну, здравствуй, - выйдя на берег, сверкнула зеленым взглядом юная разбойница-дева. – Гляжу, на ладейке прогуляться решили? Что ж дев-то гулящих не прихватили? На этой-то лодочке дщери те – завсегда… Верно, борода многогрешная?

Скосив глаза на выглянувшего из камышей лодочника, девушка громко засмеялась. Словно в ответ ей, из-за деревьев послышались раскаты гулкого хохота.

Князь улыбнулся:

- И ты здрава будь. Вот ведь, Господь дал – свиделись.

- Ты, я вижу, не очень-то рад?

- Почему ж? Просто нынче дело серьезное.

- Серьезное? Х-ха!

Дерзка, дерзка дева, остра на язык – заноза! Платье на ней мужское, порту узенькие, лазоревая рубаха, темно-красный короткий плащ. Голова не покрыта, локоны каштановые – по плечам. Вольная дева! Как хочет, так и ходит, как нравиться – так и живет, без оглядки, без страха в душе. Только вот, надолго ли жизнь такая? Уж точно, не затянется. Ну, еще год, другой… Отправиться князь в поход, некому разбойницу прикрывать будет – вот и схватят, да на кол или голову с плеч - запросто! Тем более, Рогнедушка не только во псковской земле промышляла, шайка ее и на литовские земли лихими набегами хаживала, заглядывала и в новгородские, полоцкие, орденские…

- Рогнеда, я здесь чужаков ищу. Парни молодые, угрюмые. На лодке плыли… Чай, не встречала?

Разбойница повела плечом:

- Сама – нет, а люди докладывали. Вчера видали парней… вот и я хочу на них глянуть.

- Вместе и глянем, - утвердительно кивнул князь. – Я своих возьму…

- Это ищеек, что ли? – красавица сверкнула изумрудным взором и ехидно прищурилась. – Хотя - твоя воля…

Поиски чужаков неожиданно затянулись, даже – с помощью разбойников. Да немного их и оказалось, татей лесных. Окромя самой атаманши, еще с полдюжины человек, правда, все при конях да и на вид - парни ушлые, палец в рот не клади.

Общими усилиями обследовали весь берег и прилегающую к нему рощицу – березы, осинки, липы. Осмотрели и тянувшийся недалече орешник, заглянули и дальше, через луга, через заброшенное заросшее поле – стернину…

- А вот и следы! Здесь кого-то вели, княже, - сойдя стропы, Степан склонился к пурпурным соцветьям кипрея.

Не в силах сдержать любопытство, дерзкая атаманша тут же насторожилась, спросила:

- А почему – вели, а не просто – шли? И, если вели – то кого?

- Отвечай, Степан Иваныч, - разрешил Довмонт.

Тиун приосанился:

- Кого вели – не ведаю, а только воистину – не своей волею шли. Да еще с руками связанными. Вон, на тропинке след… поскользнулся кто-то… Вот чтоб ты, дева, сделала, чтоб не упасть?

- За эту б осинку схватилась, - не раздумывая, отозвалася разбойница. – А что?

- А то, - Степан Иваныч хохотнул и пригладил бородку, остроконечную, аккуратно подстриженную, кою не очень-то жаловали на всей остальной Руси… окромя Пскова да Новгорода. – Сама ж говоришь – ухватилась бы. А тот, кого вели, не ухватился – упал. Вон, кусты примяты.

- Твоя правда, - поглядев на смятые кусты, девчонка смутилась, но несильно, ее вообще мало что было способно смутить.

- Людокрады… - негромко промолвил князь. – Опять появились… Сволочи…

Ругательства «сволочи» по-большому-то счету в те времена еще не было, оно еще появлялось только. На больших и не очень волоках обычно подвизались разного рода ватажки: помогали ладьи перетащить да и кой-что по мелочи, за не за просто так, конечно. Ватажники сии отличались буйным нравом и полным отсутствием всякого намека на благородство и хот какую-то нравственность. Поскольку на волоках они не жили, а промышляли, как бы мы сейчас казали «вахтой», то и вели себя соответствующе. Как всегда при родовом патриархальном строе. В своей деревне – тише воды, ниже травы, а вот на воле… Односельчан-соплеменников вокруг нет, не было кому присмотреть, пристыдить, наказать, если нужно. А нет, так и стесняться некого, и можно – все. Красть, драться, пьянствовать. Девок в чужой деревне украсть да пустить по рукам – «в толоки», корову с чужого двора свести, коней приблудить… Вот и называли таких людишек – «с волока, с волочи». Людокрады именно такими сволочами и были.

- И куда их могли увести? – между тем, вслух прикидывала Рогнеда. – Там дальше – болото, Маточкин Мох. Большое. И в полоцкие, и в литовские земли тянется. Страшная топь, кто там только не водится… Забредешь, не выйдешь, ага.

Девчонка вздрогнула и понизила голос до шепота. Ничего не боялась разбойница, а вот болота Маточкин Мох, трясинный этой гнилой – побаивалась. Впрочем, не столько самого болота, сколько тех, кто в этой трясине жил. Кикимор всяких, водяных, леших.

- Полоцк - немаленький град, - с молчаливого разрешения князя, вставил свой голос тиун. – Торжище там большое. Торгуют и людьми.

Довмонт вскинул глаза:

- Людокрады?

- Они, князь.

Да, скорее всего, именно так и обстояло дело. Шайка людокрадов прихватила столь нужного для расследования парнишку… наверняка, и не его одного. Прихватили и теперь вели через болото – в Полоцк. Верно, какие-то свои тайные тропинки да гати ведали.

Все так… Все логично… И все же…

Все же терзали Довмонта какие-то смутные подозрения насчет своих кровных врагов – выходцев из языческой Литвы. Войшелк, верховный князь всех литовских земель, конечно же, христианин, и не такой обманчивый, каком был его отец Миндовг, с легкостью необыкновенной переходивший из язычества в католичество и обратно. Войшелк – христианин. Но, помощники-то его, воеводы – закоренелые язычники, если и принявшие христианскую веру, то лишь для отвода глаз, да вида. Наряду с Иисусом Христом почитали и Дяьваса, и Пикуолиса и еще чертову уйму богов и божков, каждому из которых приносились жертвы… и часто – кровавые, человеческие.

Литовцы… Или, все таки – людокрады? Что тут литовцам делать? Им во Псков надо – Довмонта-князя извести, а не тут, по болотам ошиваться. Хотя… та девочка, скоморошница… какие-то чужие парни кинули ей янтарное ожерелье! Просто так… за песню, очень похожую на древнее литовское заклинание.

- Я бы не стала туда идти, - поглядывая на тропинку, Рогнеда опасливо попятилась. – Там - жуткая земля. И жуткие боги. Знаешь князь, какие стоны раздаются там ночами? О, их никто не слышит. Только мы. Иногда мне кажется, что это болото – прямая дорога в Нифльсгейм, мир вечного мрака, ледяной мир полуживых мертвецов! Именно там злобный дракон Нидхотт терзает свои жертвы. Он пожирает их медленно, чтобы…

- Не думаю, чтоб на болоте жил дракон, - перебил князь. – Скорее, там люди. Поможешь мне их поймать? Они ведь и твои враги тоже. Какие-то там чужаки шастают по твоей земле… Я бы не потерпел!

- Я не боюсь никого из людей! Ты знаешь.

- А с драконом я как-нибудь справлюсь. И с лешими-водяными - тоже.

Вообще-то, Довмонт мог пойти и один, только лишь со своими верными спутниками. Недалеко. Пробираться болотами до самого Полоцка или Литвы он вовсе не собирался – на тои имелись куда более удобнее дорожки-пути. Здесь же, в трясине, называемой Маточкин Мох, у людокрадов, скорее всего, имелось убежище, где они прятали свой товар – украденных молодых дев, отроков. Прятали, а потом гнали тайными тропами на продажу. Преследуя похитителей людей, князь мог решить сразу две задачи: выследить людокрадов и отыскать ключик к зловещему убийству отроков – Кольшу. С чужой шайкой, наверняка, могла бы управиться Рогнеда – для того она и была сейчас нужна. Довмонт намеревался цинично использовать разбойницу в своих целях, а та вдруг на полном серьезе испугалась каких-то там сказочных драконов! И это – знаменитая атаманша, не боявшаяся ни смерти, ни крови, ни пыток.

- Ты видишь мой меч, - посматривая на тропинку, уговаривал князь. – Он выкован на острове Готланде. А ты знаешь, тамошние кузнецы испокон веков считались колдунами. Значит, и меч этот – волшебный. Кстати, я давно думал, чтобы тебе подарить? Кольца и всякие там ожерелья-браслеты – как-то слишком убого.

- Ты! Хочешь!! Подарить!! Мне!! Меч!!!

Подпрыгнув на месте, девчонка едва не свалилась в кусты. Да свалилась бы, кабы Довмонт не поддержал, не подхватил под руку. Сказать, что юная разбойница была поражена до глубины души, значило ничего не сказать. Еще бы…

Меч! Не только весьма дорогостоящая вещь, но и сакральный символ. Подарить клинок означало выказать одариваемому самую высшую степень своего расположения, родичем признать.

Насчет Рогнеды князь именно такое и придумал… еще раньше, да все как-то не было случая, все как-то забывал. Да и меч, преподнесенный князю псковскими оружейниками, был действительно очень хорош. Конечно, не на Готланде выкован, но ничуть не хуже готландского.

- Ну, так ты дашь мне своих людишек? Некоторые, верно, знают это чертово болото. Вот, чувствую, где-то недалеко должен быть схрон.

Напрасно псковская надежа и опора (надежа и опора – без всяких кавычек, это и в самом деле было так) полагал, что юная атаманша его внимательно слушает. Какое там! Взбалмошная девчонка, не отрываясь, смотрела на меч, широко распахнутые очи ее сверкали, словно два изумруда.

И как тут было поступить? Князь своему слову хозяин: сказал – сделал. Улыбнулся, вытащил меч и, осторожно взяв его за клинок, протянул рукоятью к деве:

- Сей клинок зовется «Викинг»! Надеюсь, милая, тебя известно такое слово?

- Еще бы!

- Викинг! Вот ныне твоя новая хозяйка, - выспренно промолвил Довмонт. - Дарю тебя. Заклинаю тебя. Будь верен Рогнеде-деве, как был верен мне.

- Викинг… - приняв меч, разбойница истово поцеловала лезвие, с таким жаром, что едва не порезалась. – Викинг…

Из глаз девушки потоком хлынули слезы… Рогнеда беззвучно плакала, никого не стесняясь. Рыдала от радости, гордости и счастья! Не каждому, далеко не каждому дарили мечи. О простолюдинах речь вообще не шла – какой меч у простолюдина? Простолюдину меч не нужен, нудны только деньги да о собственной подлой шкуре забота. Меч – для тог, кто готов отдать все. Кто готов на все, кто отважен и полон презренья к смерти. Для кого вся жизнь – игра. Как для Рогнеды.

Обняв девчонку за плечи, Довмонт заглянул ей в глаза и ласково молвил:

- Ну… больше не боишься драконов?

Разбойница улыбнулась:

- С таким мечом – нет. Этот клинок заколдован… я чувствую… вон, какой он горячий!

- Так мы сегодня куда-нибудь пойдем?

Юная атаманша пришла в себя довольно быстро. Повесила через плечо отданные вслед за мечом ножны, махнула рукой своим… Разбойники, кстати сказать, почтительно держались в отдалении, на глаза не лезли, прятались за деревьями и кустами. Князь даже не мог бы определить, сколько их – полдюжины, дюжина или намного больше?

- Юхан, Кнут, Славута… - быстро распорядилась Рогнеда. – Вы знаете трясину – пойдете впереди. Остальные… Сколько нам нужно людей, князь?

- И этих троих вместе с тобой – вполне достаточно.

Довмонт быстро прикинул расклад. Четверо – ну, пусть, шестеро – людокрадов, именно столько влезало в ту лодку, о которой рассказывали рыбаки. Вот, пожалуй, и все. Тайное убежище на болоте Маточкин Мох вряд ли могло быть очень большим – кто-нибудь о нем да прознал бы, а слухами земля полнится. К тому же крупную шайку давно заметили бы – те же люди Рогнеды. Нет, если и больше – то ненамного. Кроме тех, кто в лодке, еще охрана схрона – парочка человек.

Разбойники выглядели вполне солидно – здоровые молчаливые парни, чем-то неуловимо похожие друг на друга. Все плечистые, бородатые, со светлорусыми волосами, только один лишь чуть-чуть рыжеват. Впрочем, в лица их Довмонт не всматривался – не княжья дело. Рогнеда сказала, что это – ее верные люди. И больше ничего не надо было говорить – атаманше князь верил.

Кроме этих парней и самой атаманши, стоявшей в бою, по крайней мере, двух добрых бойцов, еще и князь со своими людьми. Всего получалось восемь. Наверное, где-то даже и маловато. К тому же, сыскные вряд ли хорошо управлялись с оружием, все ж – не профессиональные воины, не из дружины. Подумав, Довмонт попросил у Рогнеды еще с полдюжины бойцов и кое-какое оружие. Себе, взамен меча, он выбрал небольшой шестопер – насажденное на рукоять увесистое стальное яблоко с шестью платинами-перьями. Несмотря на вполне изящный вид – орудие убойное, при хорошем ударе живенько башку расшибет. Да и не так тяжел, как палица – той инерции нет. Шлем, может, с первого раза и не пробьет, но ведь удар всегда можно подправить – угодить в забрало-личину. А уж, если забрала нет… так и глаз можно вышибить запросто.

Сыскные подобрали себе оружье попроще - короткие копья, разбойники же в основном были вооружены секирами, ну и теми же копьями-сулицами, а кое-кто – и толстыми – на медведя – рогатинами. Ножи да кистени, к слову сказать, изначально имелись у всех, у разбойных же нашлись и луки со стрелами.

- Ну, что же… - оглядев всех молодцов…и одну девицу… Довмонт остался вполне доволен. – Можно и в путь. Чай, недалеко. Думаю, к вечеру обернемся.

Первыми двинулись в дорогу разбойники – они знали местность, за ними – князь со своими людьми.

- Господине-е-е! – закричал, догоняя, лодочник, про которого все давно уже позабыли. – Господине, а я? Мне-то что делать? Ждать вас, не ждать?

Псковский защитник обернулся:

- А, пожалуй, жди. Ежели к утру не явимся, греби во Псков за подмогой. Именем Тимофея-князя скажешь! Сиречь – Довмонта.

Поклонившись едва ли не до земли, лодочник приложил руку груди и еще долго провожал уходивших в заросли воинов самым преданным взглядом. После чего вернулся в свою ладейку и, расположившись на корме, пожаловался гребцам:

- Ну, мы, робяты, и попали. Прямо, как кур во щи. Тут целую ночь ошиваться – не сладко… и не подождать – нельзя. Ох, Господи-и-и… Ладно, там поглядим, чего делати.

* * *

Кольша Шмыгай Нос, хоть и казался маленьким да глупым, но таковым вовсе не был. Нет, маленьким-то - да, но не полным дурнем. Кое в чем разбираться научился, такая уж жизнь была, что давала не пирогов, а в морду. Когда сбежал из лесу от злых людей, поначалу домой, на усадьбу к Мордухе-вдове, подался. Мордуха хоть и врезала сразу же промеж глаз кулачищем – мол, где столько времени шлялся? – но на улицу все же не выгнала и даже велела покормить. Не шибко-то, кончено, покормила, но миску вареной холодной полбы отроче навернул с удовольствием, только за ушами хрустело. Правда, часа через два снова проголодался, но это уже другая история.

После еды Кольшу сразу же двор подметать послали, а опосля – на задворье, навоз на огород раскидать. Вот и раскидывал отроче, работал вилами, не покладая рук – так с виду казалось. На самом-то деле – не шибко-то и старался… Вернее – старался… работу до самого вчера растянуть, или, хотя б до полудня. Заодно, улучив момент, проверил свое сокровище – закопанный под кучею пфенниг. Цела была серебряха, на месте! Никакой гад не присвоил, не отыскал. Да и кому надобно в навозной-то куче ковыряться?

Вот и Кольша не ковырялся. Денежку обратно закопав, пошатался у забора – глядел, как его челядины ставят, да давал, стервец, советы, хоть никто их и не просил. Потом челядинам всякие байки рассказывал, чтоб они, если что, сказали вдовице – дескать, работал парнишка, рук не покладал! Сама-то Мордуха этого всего не видела – в ближнюю церкву после обеда сходила да легла себе почивать.

Вот и осмелел отроче без пригляду. Уселся рядом с забором, и давай языком чесать. Чего ж не почесать-то? Язык, чай, не вилы, не устанешь. Сначала рассказал челядинам про белого змея, что на дальних болотах водится, да всех проходящих ест, особливо – молодых девок.

- Они ему слаще, девки-то, - пояснив, Кольша глубокомысленно поковырялся в носу и уже собрался было продолжить, как вдруг увидал подходившего к воротам усадьбы мужика. Ростом хоть и не велик, да плечистый, жилистый. Пегая борода, лицом неприметен… Да Шмыгай Нос сразу узнал того самого, из лесу… с берега… Вот он, убивец-то!

Мужик этот конечно, Кольшу не видел, однако парнишка сразу насторожился – жизнь научила во всякие совпадения не верить. Ой, не зря живодерина этот пегобородый вокруг усадьбы круги нарезал, ой, не зря! Вдруг да про Кольшу узнает что? Вдруг да начнет про отроков убиенных выспрашивать? Всякое ведь может быть, даже и то, чего, вроде бы, ну никак быть не может.

Насторожился отроче, с забора слез… Тут и хозяйка проснулась, послала парня с порученьем на рынок. Шмыгай Нос поручение добросовестно выполнил – капусты два кочана, вдовице торговцем одним обещанные, на усадьбу едва принес, до того тяжелые. Принес, снес на кухню, опять с челядинами словцом перекинулся, а тут, на кухне-то, и Никанор-закуп сидел-отдыхал. Вот Никанор-то и молвил про погибших. И еще добавил, мол, ищут и еще какого-то отрока… Какой-то мужик на Великой улице расспрашивал, у корчмы. Корчму на Великой Кольша знал, да и мужика не в меру любопытного, кажется, уже видел… вот здесь вот, рядом с усадьбой.

Вот тут парнишка и сообразил – ложка! В ней, заразе, все дело. Оставил ведь ее там, у кострища. Такие дела пошли, что некогда забирать было. Убивцы же, видать, ложки увидали, да сообразили – четыре-то на троих маловато будет. Четвертого надо искать. Его – Кольшу.

Так Шмыгай Нос рассудил и тут же вечером сбег, прихватив закопанные под навозной кучей сокровища – серебряный пфенниг, конский волос, вытащенный по случаю из хвоста одного боярского коня, да кованый рыболовный крючок. Что ж – на первое время хватит.

Куда идти, Кольша знал – к скоморохам, их ватагу он еще раньше присмотрел на торжище. Там девчонка одна была, с виду добрая – шары да обручи кидала. За ней-то Шмыгай Нос и пошел… до самого бега Великой реки, там уж к костру скоморошьему вышел, попросился покушать. Ватажники отрока не погнали, накормили ухой… Вот и прожил Кольша у скоморохов – маски помогал делать да рыбу ловил. Может, и прижился бы в ватаге, кабы не случай…

Под вечер уже сидел он себе на моточках, рыбку удил… как вдруг видит – лодка. В лодке – двое парней… Еще двое сзади подошли – Колька не смог и дернуться, лишь удочку бросил, да сбежать не смог – вовремя не заметил подвоха. В общем, скрутили парня. Руки связали да на дно лодки бросили. Там уже еще и девчонка лежала, такая же – связанная. Не та, что со скоморохами, другая. Шмыгай Нос особенно к ней не приглядывался, думал – хорошо это все для него или плохо? Ликом судьба повернулась, иль задом?

К кому попал, Кольша понял сразу. О шайках людокрадов два лета назад по всему городу слухи ходили. Правда, давно уже никакой такой шайки не было, но вот – случилась. Продадут теперь куда-нибудь далеко-далеко… зато жив останешься! И Мордухи злобной не видеть – тоже неплохо будет. Да, может быть, еще и сбежать от злодеев пристатится. Не такие уж они и умные: связать – связали, а вот обыскать забыли. Как был пфенниг у Кольши в кушаке запрятан, так там и остался. Этим же кушаком руки отроку и связали.

По реке плыли не очень долго. Как стемнело – пристали к берегу, но костра не разводили, так, в лодке и спали, у Кольши вся спина затекла. Утром людокрады все же отвели пленников в кусточки – по всяким неотложным делам. Однако, присматривали зорко – не убежишь. Четверо парней – двое русоволосых, как сам Кольша, один – светлый-пресветлый, аж больно смотреть, и другой – черный, с такой же черной бородой. Этот бородач тут и был за главного. Ну, как же – у него ж одного борода! У других - усы только, а у светлого и усов-то нет. Совсем голый подбородок, как колено или чья-нибудь лысая башка. Правда, волоски торчали – просто небритый, да.

Большую часть пути людокрады молчали, а кода случалось говорить, общались промеж собою на каком-то непонятном языке. Не на том, на каком говорили рижские или дерптские купцы… Кольша догадался, что – на литовском. Потому что раньше литвинов видел, литвины для псковичей никакая не тайна – живут-то недалеко, рядом. Значит, литвины… Впрочем, какая разница, кто? Хрен редьки не слаще. Главное – людокрады они, а уж кто там по крови – дело десятое.

Как рассвело, больше уже никуда не плыли, а шагали по узкой тропе. Лиходеи – впереди да сзади, посередине – пленники, Шмыгай Нос и еще одна девка, на вид – чуть постарше Кольши. Та все время не то, чтобы плакала, а так, подвывала-скулила.

Ближе к полудню тропа уперлась в самую жуткую трясину! Правда, людокрады знали, где гать. Пленникам развязали руки, сунули по слеге… пошли… На небольшом островке остановились передохнуть да малость обсохнуть. Здесь, на островке злодеи не особенно-то и присматривали за будущим своим товаром. Так ведь и понятно – кругом трясина непроходимая, деваться некуда. Парни просто наказали пленникам оставаться на месте, справить все свои дела и ждать. Чего ждать? Да когда поведут дальше.

- Интересно, долго еще нам идти? – дождавшись, когда лиходеи скроются за деревьями, Кольша искоса взглянул на свою невольную спутницу. Светлоокая, с длинной косою, она чем-то напомнила мальчику молодую корову-нетеля. Такая же была молчаливая, покорная…

- Откуда ты? Тебя как звать-то?

- А тебе что за дело? – девчонка окрысилась, сверкнула очами с такой злобою, словно это он, Кольша был заодно с людокрадами.

Отрок сразу же и увял – он вообще стеснялся, когда с девчонками. Тощий, уши лопухастые да и вообще – руки-ноги в цыпках. Непредставительный, прямо скажем, вид. Дева посидела еще немножко, потом уселась на мох, привалилась спиной к дереву и, кажется, задремала. Кольше же не спалось почему-то. Терзали его юную душу разные смутные мысли и желания. К примеру, вдруг захотелось узнать – куда это ушли злодеи? Может, совсем-совсем ушли? Испугались чего-то да решили пленников на болоте бросить. Всякое может быть, в жизни-то чего только не случается, Шмыгай Нос это точно знал.

Островок с виду казался небольшим, но лесистым. Корявые сосны перемежались зарослями чернотала, ивы и вербы, у самого болота, в камышах, густо разросся ракитник, а чуть дальше от берега синел ельник. Вот в ельник-то людокрады и пошли – Кольша приметил.

Недолго думая, парнишка шмыгнул туда же. Старался идти незаметно, неслышно ступая босыми ногами по мягкому мху. Припекало, солнечные лучи расцвечивали повисшие меж еловыми лапами паутинки сверкающим невесомым золотом. Парней в ельнике не было, а вот дальше, на самом краю болота, в осиннике, слышались голоса.

Любопытный Кольша сделал еще пару десятков шагов, подкрался поближе, да там и совсем лег на брюхо, пополз по густой траве, распугивая лягушек и змей, осторожненько выглянул…

Парни стояли на плоском мысу, вдающемся далеко в трясину, и пели. То есть, не совсем пели, а мерно произносили какие-то слова, судя по всему – заклинания. Мыс казался голым – лишь пожухлая от солнца трава, осока и чахлые болотные кустики. На само краю его торчало что-то светлое… Кольша прищурился, всмотрелся, и разглядел вкопанный в землю кол. Небольшой, резной…

Лицами к этому колу и стояли злодеи. Что-то говорили… потом вдруг дружно бухнулись на колени, вытащили ножи… и к большому удивлению отрока, полоснули себя по запястьям… поднялись, подошли по очереди к колышку, щедро обмазывая его собственной кровью!

Идол! – Шмыгай Нос зажмурился в неописуемом ужасе, но тут же распахнул глаза. Нынче дрожать от страха некогда, нужно думать, как спастись. Вовсе не людокрадами оказались эти угрюмые парни - язычниками, волхвами! Именно про таких время от времени холили по Пскову самые разные слухи один другого страшнее. Говори, что таящиеся по урочищам язычники пьют человеческую кровь и приносят свои богам кровавые жертвы. И что все пропавшие молодые девы – дело их жадных рук. Много чего говорили… Правда, лицом к лицу никто язычников не видел и на требах их не был…. что и понятно – живыми-то волхвы, наверняка, никого не отпускали.

Вот и эти не отпустят. Тем более, не русские они, а литвины. А литвины – еще злее! До сих пор у себя в Литве, в лесищах, бесов тешат погаными игрищами, да кровь христианскую льют.

Бежать надо… бежать! Как вот только? Кругом трясина непроходимая – пропадешь, сгинешь.

Между тем, парни закончили свои песнопения. Замотали запястья тряпицами, один из них – бородатый – поклоняясь, вытащил идола из земли и бережно положил его в котомку. Переговариваясь уже куда более веселыми голосами, лиходеи направились к ельнику. Кольша вжался в траву…

Не заметили! Не увидели. Прошли мимо. В двух шагах совсем! Видно, сам Святой Николай берег нынче Кольку. Этого святого Шмыгай Нос почитал куда больше других, потому как однажды увидал его во сне. О чем тот сон был, отрок потом и не вспомнил, но вот Святого Николая разглядел четко. Потом в церкву пошел, свечку пред иконкой поставил, помолился горячо…

Переговариваясь, язычники скрылись в ельнике, и теперь нужно было действовать быстро. Мальчишка решительно вскочил на ноги и бросился к мысу, словно именно там и находилось спасение, какой-никакой выход.

Ничего там не было! Кругом, куда ни кинь взгляд, трясина. Обманчиво зеленая, плоска, без всякого намека на чахлые деревца и кочки. Тянулась он, казалось, без конца и без края, лишь верстах в трех от островка голубел в зыбкой туманной дымке далекий смешанный лес.

На левом краю мыса рост куст можжевельника, к ветками которого были привязаны разноцветные ленточки – синие, зеленые, красные. Некоторые – даже шелковые. Отрок подошел ближе, потрогал… и вдруг видел невдалеке от мыска – пень. Большой, разлапистый, покрытый серовато-зеленым мхом, он торчал совсем недалеко, в какой-то паре десятков шагов, неведомо как занесенный в трясину. Скорее всего, пнем просто отметили нужное место, быть может, начало гати или ее конец. Как бы то ни было, а за пнем, наверное, можно было бы попытаться…

Чу! В ельнике вновь послышались голоса. На этот раз – громкие, злые. И еще – свист.

Все! Рассуждать теперь некогда, пора действовать… тем более – нечего терять.

Перекрестившись, Кольша плюхнулся брюхом в трясину, поплыл… или пополз, подгребая по себя ряску, как уж тут сказать - никто не знал бы. Как ни странно, не утонул, не засосала мальчишку злая трясина… у пня только начала засасывать… да и то не слишком сильно. Да там вообще чистая водичка оказалась! Только сверху ряска, ага…

- Стой, гаденышь! Стой!

Ага, как же! Встанешь – так точно, не выберешься… то-то просвистело над левым ухом. Брошенный нож? Стрела?

Глотнув воздуха, отрок нырнул под ряску и затаил дыхание, намереваясь поторчать там, под водою, как можно дольше… Долго, правда, не смог – слишком уж грудь сдавило. Пустив пузыри, беглец осторожно вынырнул с другой стороны пня, бесшумно вдохнул, уцепился за корни. Язычников он не видел… как, верно, и они его. Осталось лишь надеяться да молиться Святому Николаю Угоднику.

Еще какое-то время слышались голоса, похоже – ругательства. Потом все стихло – видать, злодеи все же сочли отрока утонувшим. Проверять, не спрятался ли беглец за пнем, никто из парней не решился – оно им надо? Все одно, кроме как по гати, с островка никакого пути нет. Так что не так уж и повезло Кольше. Одно из двух – либо помрет отрок на этом чертовом островке с голодухи, либо в болотине сгинет, попытавшись выбраться. Что и говорить – невесело.

- Поможи, Святой Николай Мир-Ликийский!

Выждав некоторое время, беглец мысленно осенил себя крестным знамением, отцепился от пня и поплыл к острову… Поначалу плыл ходко, а потом два не утонул, запутавшись в ряске, ну да Святитель Николай помог. Выбрался Кольша на мысок, к кусточку… выполз, улыбнулся радостно… и ту же услышал издевательское, с едва уловимым акцентом:

- Ну и зачем ты, дурень, в болото сунулся? Навсегда здесь захотел остаться? Клянусь Перкунасом – теперь останешься! Один отрок у нас уже есть… второй не особо и нужен…

* * *

Через пять верст пути князь со своими людьми и разбойниками вышли к болоту Маточкин Мох. Трясина начиналась сразу за лесом и тянулась, неизвестно куда, исчезая в предвечернем тумане. По краю болотины густо росли желтоватые камыши, осока и рогоз. Где-то неподалеку гулко кричала выпь, носились над самой ряской какие-то стремительные черные птицы. Полчища жадно зудящих комаров атаковали путников, так что пришлось намазаться особой мазью, что нашлась у Рогнеды в переметной суме.

- Запасливая ты, - улыбнулся Довмонт, глядя, как юная атаманша ловко втирает мазь в шею и кисти рук.

Девушка покивала:

- А ты как думал? Здесь ведь кругом одни леса да болота. Комарья с мошкой – жуть! Говорят, в старину, в языческие еще времена, казнь такая была. Привязывали голого человека в лесу, оставляли комарам да мошке на съедение. Вот за ночь-то всю кровь из него и выпивали.

- Зря это все, - посматривая на своих спутников, неожиданно промолвил князь. – В это болото мы точно не сунемся.

Передав мазь Степану, разбойница подбоченилась:

- Почему ж нет? Коль уж начал делать – делай!

- Так ведь трясина непроходимая!

- Непроходимая? Ну, это кому как.

- Так ты знаешь путь! – потер руки надежа и опора Пскова. – Раньше-то что молчала, негодница? Ну, ладно, ладно, не дуйся. Знаешь – так пойдем. Там, за болотом – что?

- Сначала, по гати, небольшой островок – Комариный.

- Хорошее название, доброе.

- Там и отдохнем, а к ночи ближе на Черный остров выйдем. Он большой, длинный, - Рогнеда развела руки в стороны, словно хвасталась пойманной рыбой. – Если супостатов твоих там увидим – нагоним. Если нет – уйдем. Дальше я там тропинок да гатей не ведаю. Чужая земля.

- Так и сделаем, - согласно кивнул Довмонт.

На краю болота оставили лошадей и с ним двух парней из шайки – стеречь. Дальше зашагали по гати, вслед за Рогнедою. Тайная болотная тропа почти вся скрылась под ряскою, так, что совсем не было видно, куда ставить ноги. Однако, юная атаманша шагала вполне уверенно и быстро, вовсе не пользуясь слегой. Видать, неплохо знала путь… или условнее знаки. К примеру – вон тот большой серый камень, или вот ту кривую сосну… одинокую высохшую осину с алой ленточкой на верхушке. Над путниками тучами вились комары… правд, не кусали – мазь оказалась весьма действенной.

Гать постепенно поднималась, вот уже и показались, стали видны бревна. Настил вел прямо на островок, поросший чахлыми кустами и ельником. Верно, это и был –Комариный.

- Всем – отдохнуть, оправиться, - выбравшись на берег, Довмонт улыбнулся. – Мальчики – налево, девочки – направо. Впрочем, у нас тут лишь одна девочка…

Разбойница отмахнулась, но послушно пошла направо, в заросли можжевельника, за которыми виднелась приземистая кривая сосна. Вернулась юная атаманша очень даже быстро, и весьма озабоченной. Подошла, взяла князя за руку:

- Ты должен это видеть. Идем.

Бросив беседу, Домонт послушно зашагал сзади. Рогнеда никогда слов на ветер не бросала. Если сказал – «должен», значит, нужно было идти.

- Вот, - протиснувшись сквозь можжевельник, разбойница указала на сосну…

К ее корявым ветвям был привязан голый по пояс отрок, и тучи зудящих комаров не оставляли никаких сомнений, зачем это было сделано.

- Казнь, - тихо промолвила девушка. – Похоже, он мертвый уже. Помоги снять.

Князь вытащил нож, и, пойдя к сосне, перерезал связывающие мальчишку путы… Несчастный вдруг дернулся, застонал, бледное лицо его скривилось от боли…

- Мазь! – Рогнада бросилась обратно.

Уложив отрока на траву, князь достал плетеную баклажку:

- Пей! Вот так… во-от… Не подавись только.

Отрок принялся жадно пить, быстро звучно глотая. Тут подоспела и разбойница, обмазала мазью грудь и спину мальчишки, улыбнулась…

- Волдыри спадут скоро, ага… Князь, я думаю ему поспать надо. Хотя бы чуть-чуть…

- Не надо, - слабая улыбка тронула побелевшие губы. Светлые глаза распахнулись, насколько могли. – Я спать не хочу… А вот попить… и еще – поесть бы…

- Пей, отроче, - на этот раз мальчишка взял баклажку сам. Приложил к губам и блажено зажмурился…

- Вкусный-от, квасок! Благодарствую.

- Пей-пей… Сейчас еще и похлебкой попотчуем. Любишь, поди, гороховую-то, да с салом?

- Угу! Только у меня ложки нет. Потерял.

Услыхав про ложку, Довмонт невольно вздрогнул и повнимательней присмотрелся к спасенному. Тощий – одни ребра торчат. Узенькое бледное личико, синие большие глазенки… совсем, как у святых на греческих иконах. Ресницы долгие, как у девицы, волосы грязные – копной… так что и ушей оттопыренных не видать.

Ложка… уши… Так это ж… Ну, сразу же догадаться можно было!

Князь вскинул брови:

- Тебя ведь Кольшей зовут?

- Угу. Кольшей. Я на Застенье, у Мордухи-вдовицы, живаху.

Парнишка даже не испугался – не было сил. Не дернулся, лишь моргнул глазами скромно попросил похлебки.

- А то чую – пахнет уже, спасу нет!

- Кушай, кушай, - Довмонт ласково потрепал отрока по голове и прищурился. – А потом расскажешь мне все. Очень и очень подробно.

- Зачем - потом? Я и сейчас могу. Похлебки только еще налейте.

- Нальем, нальем, отроче. Кушай.

Спасенный рассказал все. Что знал, конечно. Про то, как побежал в лес за хворостом – что его и спасло. Как увидел из-за деревьев чужих людей и немецкую барку. Как убили чужаки отроков – Еремеевых братцев и Овруча Микитку.

- Быстро так убили, ловконько. Ножиком – р-раз – и все.

- Так злодеи, значит, с барки явились? – уточнил тиун.

Кольша дернул шеей:

- Не-а, не с барки. Барка-то и не подошла еще. Лиходеи из лесу вышли, к костру.

- А выглядели? Выглядели они как?

- Как обычно. Одного я больше запомнил – плечистый такой здоровяк.

- И узнать сможешь?- не поверив, переспросил Степан.

- Этого плечистого – смогу. Я его потом у нашей усадьбы видел. А вот второго… второго – может и узнаю, а, может, и нет. Не разглядел толком.

После всего прочего дошла очередь и до людокрадов.

- Не-а, никакие они не людокрады – язычники! – облизав ложку, отрок тряхнул падавшее на глаза челкою.

Довмонт резко насторожился – самые худшие его опасения, похоже, сбывались.

- Язычники? С чего ты взял?

- Так кусты ленточками украсили. И еще идол у них был – они его кровью мазали.

- Идол?

- Идол, идол. Плюгавый такой, мелкий.

Кольшу оставили на островке. Не одного – с тиуном Степаном Иванычем, получившим задание еще разок отрока разговорить и вообще, побольше с ним болтать - может, еще что и выплывет. Ну, тиуна учить не надо было. С другой стороны, и сам-то парнишка был еще слишком слаб, чтобы куда-то идти, тем боле – по болоту… да и дорогу на материк знала одна лишь Рогнеда.

Снова потянулась трясина, зачавкала под ногами путников зыбкая, едва видная, гать. Шли все так же быстро, но долго, дольше, чем до островка. Уже небо сделалось синим, уже заблестела прозрачным серебром молодой месяц, красуясь средь танцующих звезд. Темнело, болото прямо на глазах затягивалось зыбким туманом, со всех сторон слышались какие-то жуткие звуки – громкие и не очень. Кто-то кричал, выл утробно… а вот – гулко и злорадно захохотал! Настолько резко, что сыскной парень Кирилл Осетров вздрогнул и едва не завалился в ряску. Зря испугался. Конечно же, это была обычная болотная выпь.

Идущая впереди Рогнеда вдруг замедлила шаг и остановилась. Обернулась, манула князю рукой:

- Ну, вот он, Черный остров. Пришли.

Он и впрямь выглядел черным, это остров посреди бескрайней трясины, тянувшейся до литовских непроходимых пущ. Черные деревья, казалось, вставали прямо из тумана, полусгнившие бревна гати торчали из-под ряски черными перебитыми ребрами, а впереди угрюмо чернели огромные валуны.

- Осторожней надо, - на всякий случай предупредила разбойница. – И - тихо всем. Не болтать.

Да болтать никто и не собирался, окружающая остановка как-то не особенно-то и располагала к милой и приятной беседе. Скорее, наоборот. Черные угрюмые ели словно сдавили путников, густой промозглый туман заползал под одежду, где-то невдалеке вдруг послышался звериный рык. Кто тут мог быть, интересно? Волки? Росомаха? Рысь?

- Тут полянка недалеко – заночуем, - Рогнеду сейчас и сам князь признавал за главную - понятно, почему.

Выйдя на поляну, усталые путники наскоро покрепились разбойничьими припасами и повалились прямо в мох. Лишь кое-кто не поленился наломать лапника, большинство же обошлось собственными плащами. У кого, они, конечно, имелись. Впрочем, было довольно тепло, клубившийся над болтом туман тянулся лишь только до леса, а здесь, на полянке, и вовсе исчез, растаял, словно речной лед поздней весной.

Довмонт с Рогнедою улеглись рядом, укрылись одним плащом… и тут же заснули – умаялись. Перед тем, как провалиться в зыбкое марево сна, князь вдруг услышал донесшийся неизвестно откуда крик. Жалобный крик боли и ужаса, скорее даже – стон.

Впрочем, может быть, показалось, ну, а не показалось – так что? Шастать по незнакомому лесу во тьме оказалось решительно невозможно. Так или иначе, нужно было дождаться утра: так лучше уж отдохнуть, как следует выспаться, а не прислушиваться ко всяким там воплям.

Довмонт выспался и распахнул глаза рано. Еще только лишь начинало светлеть, низкое небо алело зарею, и первые лучики солнца окрашивали золотом мягкие подбрюшья редких кучевых облаков.

Что-то сразу же показалось не так… Ну, конечно! Разбойницы рядом не было. Видать, поднялась уже… да пошла по своим женским делам… естественного плана. Скомандовав подъем, надежда и опора Пскова подался к болоту – со сна хотелось умыться. Примятая, со сброшенною росою, трава, красноречиво свидетельствовала о том, что в этом вопросе князь вовсе не был первым. Кто-то из воинов… Нет! Ну, конечно – Рогнеда! Кто же еще-то, а?

Юная красавица стояла на самом краю острова, на узкой полоске песка. В подвернутых узких портах, босая, в одной лишь нижней рубашке. Каштановые локоны ее, обычно распущенные по плечам, на этот раз были стянуты в тугой узел. Чтоб не мешали! Ибо Рогнеда не просто стояла… О, нет! Девушка активно махала руками, подпрыгивала, имитировала удары… А растяжка у нее оказалась акая, что обзавидовалась бы любая балерина!

Ох, как.. Удар! Еще удар! Прямо каратистка какая-то! Игорь и не знал, что в то время уже практиковали подобное… Оказывается, практиковали. Впрочем, и сам князь кое-что умел.

Вышел из зарослей, улыбнулся:

- Здесь бы порезче надо.

- Не пошел бы ты лесом, князь!

- Тебе тоже доброго утречка.

Довмонт подошел ближе… улыбнулся ее шире… и вдруг обнял рассерженную девчонку за талию, прижал к себе и с жаром поцеловал в губы. Разбойница не стала разыгрывать из себя ни злобную фурию, ни скромницу. Просто прильнула, обняла молодого человека за шею… Князь развязал тесемку, стягивающие сорочку Рогнеды, скинул рубаху и, взяв девушку за руку, повел за деревья…

С внезапно нахлынувшей страстью любовники покончили быстро – следовало спешить. Уже стало достаточно светло для того, чтобы попытаться отыскать язычников и схватить их…

- Лучше просто убить, - одеваясь, посоветовала Рогнеда. – Все равно они ничего тебе не скажут. Разве ты сам не литвин?

- Знаю, что не скажут, - Довмонт согласно кивнул, прислушиваясь к утреннему щебету птиц. – И все же – хочу поговорить. Сам им кое-что расскажу и, может быть, предложу службу.

- Язычникам?!

- Ну, лиходейка же у меня есть!

- Я тебе не служу! – юная атаманша осклабилась, фыркнула, словно рассерженная кошка. Красивая – не оторвать глаз! Особенно, когда сердится. Эх, был бы фотоаппарат…

Все же, Игорь-Довмонт не любил Рогнеду по-настоящему. По-настоящему он любил лишь одну Оленьку, Ольгу. Любил и знал: он встретиться с ней не только во снах, но и наяву, здесь, в этой жизни. Так предсказала когда-то юная куршская жрица по имени Сауле-Солнышко. Много чего пережившая в этом мире дева, к которой князь испытывал самые светлые и теплые чувства… такие же, как и к этой безбашенной атаманше. Впрочем, в воинских и разбойничьих делах Рогнеда вовсе не казалась безбашенной. Наоборот совершенно!

- Что мы должны искать? – когда все собрались вместе, спросила разбойница. – Становище, новую гать, место, где содержат пленников… Что?

- Капище!

Князь сказал, как отрезал – коротко и ясно. Тем не менее, Рогнеда все равно не постеснялась уточнить:

- Что там должно быть? Берег, деревья, пустошь?

- Скорей, опушка, - пожал плечами Довмонт. – И какая-нибудь рощица. Березовая, а лучше – дубовая. Язычники-литвины очень уж любят дубы.

- Варяги тоже… - девушка усмехнулась и сухо, по-деловому, кивнула. – Есть тут, недалече, одна дубрава. Подходит?

- Вполне, - довольно протянул князь. – Думаю, взглянуть стоит.

- Тогда идем.

Все вновь пошли следом за Рогнедой. Разбойники, Довмонт с шестопером, сыскные парни с короткими метательными копьями-сулицами…

Подул верховой ветер, принес прохладу, потащил по небу темно-серые кустистые облака-тучи. Потянуло на дождь, но еще не дождило, да ветер и не унимался, дул, путь не сильно, но уверенно, постоянно, разносил тучи, не давая пролиться ливнем. Небо все так же синело, как и ранним утром, только уже не случилось зноя, и это было очень даже хорошо.

- Вот! – останавливаясь у орешника и колючих зарослей малины, Рогнеда указала рукой.

В просветах меж ветками виднелась залитая солнечным светом опушка, зеленая от высокой травы. За опушкою дружно шумели листвою молодые дубки, а перед ними… пред ними, на врытых в землю столбах, висели люди. Судя по всему – уже мертвые.

- Стоять! – свистящий шепот князя напрочь перекрыл воинам все их желание немедленно подойти, глянуть.

- Рогнеда, - не повышая голоса, Довмонт перевел взгляд на юную атаманшу и поинтересовался тропинкой. Всегда ль она такая заросшая - едва пройти.

- Ест и другая тропа, пошире, - столь же тихо отвечала разбойница. – Я же вела вас напрямик.

- Хорошо. Сейчас посмотрим.

Взяв с собой Рогнеду и Осетрова, князь вышел на широкую тропинку, натоптанную следами множества людей.

- Однако тут их вовсе не четверо и не полдюжины, - покачал головой надежда и опора Пскова. – Гораздо, гораздо больше… Рогнеда, хорошо ль твои парни управляются с луками?

Девушка фыркнула:

- Да не хуже меня! Хочешь проверить?

- Думаю, что придется… Вот что, оставим-ка их в орешнике. Пусть будут наготове и ждут...

- А чего ждать-то, княже? – эту уже спросил лупоглазый разбойник с добрым и каким-то наивно-детским лицом. Спросил, как только вернувшийся после осмотра тропы Довмонт сказал, что им нужно делать.

Князь инструктировал недолго:

- Чего ждать – сами увидите. Чай, не малые дети уже. Предупреждаю только, стрелять, как рукой махну.

Вот это лучники поняли, заселив кустах, приготовили стрелы…

Двое остались с лошадьми, один – тиун Степан Иваныч – на островке, с Кольшей, - на ходу прикидывал Игорь-Довмонт. Остается чертова дюжина – тринадцать. Из них сам князь и его люди – трое, остальные разбойники, из которых доверять по большому-то счету можно только Рогнеде. Впрочем, эта взбалмошная девчонка держала своих людишек в узде, а как уж ей это удавалось – Бог весть. Юную атаманшу в шайке уважали, а некоторые - и побаивались, к тому же зеленоглазая красотка служила лесным татям еще и в качестве талисмана, ибо никогда не выпускала из своих тонких, но крепких рук неверную птицу-удачу.

Лучников оказалось шестеро, их всех князь, не раздумывая, оставил в засаде. Ведь кто знает, сколько этих язычников на самом деле?

- Господи-и-и… - сыскные парни – Кирилл и Семен – разом перекрестились, как только увидели трупы, распятые на вкопанных в землю столбах.

В основном – молодые девы. Нагие. У каждой – содрана кожа со спины, у каждой – перерезано горло.

- Чтоб помучились, - пояснила Рогнеда. – Но, недолго. Ножом по горлу – чик. Кровушка бы-ыстро вытечет.

- Смотрите-ка, тут и парень, - показал рукой один из разбойных, здоровущий черноусый бугай - косая сажень в плечах.

В отличие от несчастных девчонок, отрок был одет. Длинная, до самых пят, рубаха, ослепительно белая, с вышивкой красными шерстяными нитками по вороту, подолу и рукавам. Поверх рубахи – алый шелковый плащ. По тем временам – вещица дорогущая неимоверно. Шелк-то из далекого Китая привозили, как зеницу ока берегли. На подол праздничного кафтана полоску пришить, нарукавники справить, богатство свое показать - и то за счастье. А тут – целый шелковый плащ! На покойнике. Окромя же плаща – еще и серебристый шлем! Так вот, на голову мертвую и надетый. Привязан надежно ремешками – не спал, когда голова свесилась. Да! И ни капли крови. Лишь на шее – красный рубец.

- Задушили парня, - подойдя ближе, покачал головою Довмонт. – Впрочем, не его – меня. Смотрите, что на плаще-то вышито…

- «Кунигас Даумантас» - корявились на плаще желтые шитые буквицы. Латынь. Но – по-литовски. Видать, чтоб богам было понятно, кого имели в виду. Что ж, теперь никаких неясностей не осталось. По княжью душу явились язычники из не такой уж и далекой Литвы. Именно так и никак иначе.

- Хоп! – кто-то рядом хлопнул в ладоши, и все дружно повались в траву, пропуская просвистевшие над головами сулицы.

Копья летели из дубравы… оттуда же выскочили дюжие парни с секирами и мечами. Около дюжины человек… Нет! Уже – две!

Вскочив на ноги, Довмонт обернулся к орешнику и манул рукой… Тут же крикнул:

- Лежата-ать!

…и сам грохнулся наземь!

Ох, не зря князь оставил засаду. Меткие разбойничьи стрелы сразу же вывели из строя добрую половину язычников! Остальные, сообразив, в чем дело, схоронились в зарослях… Правда, долго не высидели.

Здоровенный молодой бугай с нечесаными патлами и бородою, вдруг поднялся на ноги и, не торопясь, вышел на опушку. Оглянулся с ухмылкою и, скинув рубаху, ударил себя кулаком в грудь:

- Выходите, трусы! Кто там у вас за главного? Выходи!

Язычник казался огромным. Ростом около двух метров, с широченными плечами и буграми мускулов, грозно перекатывающимся под потной кожей, он чем-то напоминал быка. Чуть наклоненная голова, поистине бычий загривок, мощная, покрытая синими татуировками, грудь. Приплюснутый нос, в который так хотелось вставить кольцо, маленькие, дышащий невиданной злобой, глазки, сверкающие из-под массивных надбровных дуг. Руки… несоразмерно длинные руки… как у орангутанга… впрочем, не совсем…

Неандерталец! Да, да - именно он. Игорь-Довмонт ахнул - неужто, подобные существа еще сохранились в диких литовских лесах? Да нет, наверное, уж никак не могли. Просто похож. Один тип.

Правой могучей ручищею бугаина сжимал огромную суковатую дубину, больше напоминавшую вырванное с корнями дерево. Впрочем, свое грозное оружие язычник тут же отбросил в сторону, чуть не пришибив кого-то из своих. Выбросив, вытянул вперед руки и пошевелил корявыми пальцами…

- Ну, идите же, трусы!

Бахвалился, нехристь. Поединщика ждал. Что ж, будет тебе поединщик!

Довмонт поднялся на ноги… Но его тут же опередила чья-то стремительная и ловкая тень.

Рогнеда!

В три прыжка безбашенная девчонка оказалась рядом с бугаем. Ухмыльнувшись, сняла перевязь с мечом – недавним княжеским подарок – нагнулась, аккуратно положила в траву. Потом вдруг резко распрямилась, словно пружина, подпрыгнула, метнулась стрелой, уже в воздухе вытянув ногу и ударив язычника в лоб!

Хороший вышел удар! Иного бы враз снесло напрочь… да только не этого быка! Дерзкой нападенье разбойницы лишь раззадорила «неандертальца». Хмыкнув, он помотал головою и глухо, по-звериному, зарычав, с неожиданным проворством бросился на девчонку. Та даже не успела сообразить, что происходит… Издав жуткий крик, язычник сгреб атаманшу в охапку, тут же сорвав с нее рубаху и порты. Заломив девушке руки, глумливо осклабился…

Все произошло очень быстро… и что еще должно было вот-вот произойти. Что-то очень мерзкое, гнусное…

Довомонт раскрутил на бегу шестопер…

«Неандерталец» громко завыл, рассупонивая штаны…

Князь метнул свое оружие…

С громкий противным хлюпаньем перья шестопера впились в череп врага. Прямо а лоб!

Бугай замер. По щекам его потекла темная кровь пополам с мозгами… корявые пальцы разжались, выпуская жертву…

Оскорбленные в своих лучших чувствах язычники выскочили из кустов, явно намереваясь как следует проучить наглецов, не дать им ни малейшего шанса на спасение!

Подбежав, князь схватил разбойницу за руку и потащил за собой. Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь, на опушке.

Горячие поклонники Перкунаса, между тем, ловили своими телами стрелы. Впрочем эти суровые парни презирали смерть… как презирали теперь и бывшего литовского кунигаса. Видано ли дело? Не ответил на вызов. Девку вместо себя подослал, трус. Да еще так подло убил – унизил! – славного поединщика. Побоялся схватиться по-честному, один на один, как и положено воину. Поступил, как подлый трус, да падет на него вечное презренье!

Язычники-литовцы всегда отличались не только презрением к смерти, но и некой особой моралью. Толок вот Даумантасу с недавних пор было плевать на мораль, особенно – на первобытную. Игорь-то был современный человек – циник. И действовал, и поступал – соответственно. Совершенно напрасно наивные почитатели ужей ждали от князя соответствующего поведения, совершенно зря! Просчитались, увы.

- Добейте всех, - покинув свое убежище, приказал Довмонт.

Кто-то из валявшихся в траве литовцев, скрипя зубами, из последних сил бросился на князя… и тот час же наткнулся на нож.

- Только умоляю – никого не пропустите, - вытащив клинок из обмякшего тела, князь без всяких эмоций вытер его об рубаху убитого и подошел к Рогнеде.

Разбойница уже успела одеться и теперь, усевшись под дубом, натягивала сапоги. Завидев приятеля, девчонка улыбнулась, пожаловалась:

- Вот ведь гад ползучий! Рубаху всю разорвал… Теперь только новую.

Князь присел рядом, погладил подружку по плечу:

- Да не шибко-то и разорвано. Зашить – и все дела.

Зря такое молвил! Вскинулась красавица дева, очами сверкнула, едва по загривку не огрела:

- Ты мне штопаное предлагаешь носить?

- Извини, - развел руками Довмонт. – Подарю тебе рубаху. Тебе какой цвет по нраву? Лазоревый?

- Ну да, лазоревый. Ты же знаешь! И… чтоб вставки шелковые по подолу были.

Пришлось обещать, чего уж. Главное, потом не забыть бы и про рубаху, и про вставки шелковые.

Погибши литовцев князь велел похоронить в общей могиле, в изголовье которой воткнули дубовый кол. Отправив всех прочь, Довмонт задержался, украсил кол цветными ленточками, оторванными от подола плаща:

- Прими, великий Перкунас, этих славных парней. Они были добрыми вонами здесь… и столь же истово будут служить и тебе. Пусть светит их душам утренняя звезда Аушрос Варта.

Довмонт не испытывал никаких сомнений относительно правильности своих действий. Язычников нужно было добить, ибо они ничего не сказали бы. И тогда какой толк тащить за собой раненых? Выхаживать будущих мстителей? Ну уж нет, не дождетесь.

Прихватив с болотного островка Кольшу с тиуном, князь и его люди простились с разбойниками на берегу реки. Там, где их терпеливо дожидалась резная ладейка, точнее говоря – ее чернобородый хозяин и два его холопа-гребца. Попробовали бы не дождаться, ага!

* * *

Уничтожение язычников-литовцев явилось хотя и важным, но, все же, побочным делом: главной своей цели – отыскать пресловутых убийц и выяснить их мотивы – Довмонт и его люди так и не достигли. Разве что отыскали сбежавшего отрока – Кольшу, и это можно было считать продвижением. Раз какие-то злодеи его ищут, так можно было использовать парнишку в качестве живца. Что и делали. Правда, результатами покуда похвастаться не могли.

Как ни опирался Колька, а все же пришлось ему вернуться на усадьбу к тетке Мордухе. Только теперь рядом с усадьбой всегда ошивался кто-нибудь из сыскных – Осетров Кирилл и Семен, а то и сам Степан Иваныч, тиун. Впрочем, на повседневную жизнь отрока это никак не влияло. Тяжелая на рук вдовица по-прежнему заставляла Кольшу работать от зари до зари, да, не стесняясь, била. Как всегда. То затрещину влепит, то ногой пнет, а бывает – и велит выпороть на конюшне. Чаще всего – не за дело, а чтоб место свое знал.

Терпел Кольша. С обидою, но, терпел. Каждый день ждал, когда же убийцы объявятся? Вот, как схватят их, так Степан Иваныч, тиун, обещался отрока к себе в рядовичи взять да приставить к сыскному делу. А что? Все по закону, по «Правде русской». Колька Шмыгай Нос ведь не челядин, не холоп обельный, не закуп и даже не смерд. Сам себе хозяин! Захочет, сей же час от вдовицы уйдет. Было бы куда только.

Одновременно с ловлей убийц на живца сыскные занялись и немцем. Тем самым шкипером с барки «Красная корова». Как помнил князь, звали шкипера Йост Заммель. Герр Йост Заммель из Ревеля. Можно, конечно, было схватить подозрительного немца за шкрябень, да в пыточную. Глядишь, и поведал бы что-нибудь… Или – не поведал бы, если и впрямь – ни причем. Однако, ссориться с иностранными купцами для Пскова было бы очень невыгодно, ни посадник, ни вече на такой шаг не пошли бы. Пришлось действовать тайно, на свой страх и риск.

- Шкипера брать покуда не будем, - лично предупредил тиуна Довмонт. – А последить – последим.

- А если он ничего делать не будет? – Степан Иваныч вскинул глаза. – Просто дождется конца торговлишки, да поплывет к себе в Ревель. Так мы и не узнаем ничего.

-Уплывет, значит, и впрямь, ни причем, - нахмурился князь. – Тогда зря мы на немцев грешили.

- Как сказать, княже. Как сказа-ать, - покачав головой, тиун пригладил бородку. – Если предположить… предположить только, что шкипер Йост Замель – соглядатай Орденский… или епископа ревельского человек – не важно. Важно, что тогда он должен здесь, в Пскове, своих людей иметь. И как-то с ними связываться… как и они с ним. Сведения важные передавать.

- Немец, конечно, во Пскове птица не редкая, - вслух предположил князь. – Однако, на виду, проследить можно.

- Да можно! – тиун хохотнул и устало прикрыл веки рукою. – Ежели он хоть что-то делать начнет. Встретится с кем-нибудь, записку передаст через торговых отроцев… Или, наоборот, ему передадут. Ежели во Пскове что-то важное вдруг случится.

- Случится, - неожиданно улыбнулся Довмонт. – Обязательно случится…и не вдруг, а сегодня же.

Князь громко расхохотался, уж больно забавно выглядел в этот момент Степан. Посмеявшись, кликнул слугу да угостил собеседника квасом… Заодно угостился и сам, после чего продолжил, заявив о том, что собирается внести важные изменения в строительство новой городской стены.

- У меня сегодня совет тайный… Ежели средь вечных славный мужей предатель, соглядатай немецкий… так он может и…

- Полагаете, и его возьмем?

- Если шкипер при делах – обязательно достанем! Хватило б для слежки людей.

- А вот это уже моя забота, княже.

Шкипер засуетился уже с утра! Обычно он день-деньской безвылазно сидел у себя на барке, отлучаясь разве что в выстроенную на берегу общественную уборную, а тут вдруг проявил необычайную активность. Спустился – бегом сбежал – по сходням, бросился сначала в немецкую церковь, недавно выстроенную дворище заморских гостей- купцов, затем в корчму на Застенье, где и засел с кружкой свежесваренного пива в обществе двух рижских приказчиков и одного подмастерья.

- Собеседники, похоже, случайные, - тут же доложили князю. – В уборной же, на стенке, кто-то две полосы углем провел – условный знак, верно. Ранее никаких таких полос не было.

- Ага! – Довмонт радостно потер руки. – Все ж засуетились, суки! Теперь и у себя предателя вычислим… и немца на горячем прихватим. А, Степан Иваныч? Так?

- Так – да не так, - скептически кривил губы тиун. – Они ведь лично-то встретятся вряд ли. Раве что немца пытать…Так, а что на это посадник скажет? Вече?

- Это да-а, - вздохнув, князь с досадою покусал губы. – Верно мыслишь, Шара… тиуне! Не дадут нам санкции на арест.

Сыскной вскинул глаза:

- Чего нам не дадут, княже?

- Схватить не дадут. И в пыточную кинуть не разрешат. Эх! И как тут работать?

Про то, что в высших городских кругах есть предатель - а то и не один – Довмонт догадывался давно. Не могло так быть, чтоб не было! Кто-то обо всем докладывал в Новгород, кто-то – великому владимирскому князю, а кто – немцам, архиепископу дерптскому или тог хуже – Ордену. Немецкая партия во Пскове всегда была очень влиятельной, многие не видели ничего худого в том, чтобы вместо присланного из Новгорода посадника посадить наместника великого магистра с отрядом рыцарей и кнехтов. Тевтонец точно так же защищал бы Псков от чужих притязаний… в том числе – и от Великого Новгорода, надоедливого старшего братца. Так что многочисленные шпионы окопались во Пскове крепко, и взять их вот так, за здорово живешь, нахрапом, было никак не возможно. Даже и связного – того же шкипера - просто так не взять! Схватишь – обязательно прознают, обязательно найдутся защитники, поднимут вой…

- Схватить, может, и не схватим, - задумчиво глянув в оконце, промолвил князь. – Но, кое-что вызнаем, точно. Глаз со шкипера не спускать! Чувствую, ох, не зря он засуетился.

Довмонт, конечно, не выдержал, решив принять личное участие в деле. Степан Иваныч, тиун, к слову сказать, был этим решением весьма доволен. Еще бы – сам князь брал на себя ответственность за все!

В корчме на Гончарной улице, что на Застенье, ближе к вечеру стало довольно людно. Прослышав про свежее пиво, потянулись с пристани заморские гости – не только корабельщики, но и приказчики а то и сами купцы. Хватало и своего, обычного, люда – по пути из города заглядывали в корчму и бродячие и артельщики, и крестьяне, и вот, скоморохи - пели, играли, ходи колесом.

- Ах, дуда моя, дуда… Ах, дуда, Ох, дуда!

Да в присядку! Да с трещотками. Да с бубенцами! Весело!

По мысли князя, скромненько притулившегося в дальнем углу, дело шло к хорошей драки. И таковая не замедлила начаться. Кто-то кого-то толкнул, случайно или намеренно – Бог весть. То ли немец – русского, то ли русский – немца. Да еще и датские – из Ревеля – купцы были, и шведы. Да и русские – вовсе не за одно. Псковичи, новгородцы, полоцкие… разные все.

Началось!

- А, так ты нас не уважаешь? Вот тебе, собака!

- От собаки слышу, ага!

Удар! Хороший, увесистый – прямо в лоб. Ответка – слева в скулу - прилетела незамедлительно. Тот, кто бил первым – рыжебородый мастеровой в серой свитке – отлетел в угол, упав прямо на князя.

Довмонт вежливо посторонился – да не тут-то было! Плечистый, с глазами на выкате, парень – второй забияка – подскочив, схватил князя за ворот, занес для удара руку:

- А! Да вы все заодно тут!

Надежа и опора Пскова сунул ему кулаком поддых. Коротко, действенно и без лишних слов. Забияка согнулся… К нему на выручку тут же подбежали дружки… Кто-то уже вытаскивал кистень, кто-то – острый засапожный нож… Быть бы крови! Уже слуги князя выхватили мечи, уже закусил губу верный Гинтарс…

- Цыц! – Довмонт охолонул всех, улыбнулся… и властно приказал подать пива.

- Всем! Угощаю. Третьего дня сын родился.

- Сын – это славно! – забияки враз подобрели, даже тот, кто в угол, на князя, улетел. Да и другой подошел, в лоб ударенный.

- Сыне, говоришь? О, как! Славно, славно.

Тут и пиво подоспело.

- Не побрезгуйте, други, за здоровье выпить.

Какая там драка, какая ссора? Все позабыли уже. Выпили, здравицы наперебой закричали… обнялися… до новой драки, ага.

- Он вышел, - обняв князя, шепнул верный Гинтарс. Все такой же худой, с копной светлых волос и бледно-голубым взором. – Тиун за ним пошел.

Довмонт отозвался столь же тихо:

- Вот и хорошо. Славно… А вы пейте, други! Пейте. Эй, корчмарь! Пива всем! И медовухи можно.

Пока орали да разбирали кружки, князь покинул корчму – незаметно и быстро. Вот, толок что был стоял, улыбался - и вот уже – нету. Вышел, направился вместе с Гинтарсом… тут и тиун из-за угла подошел и, вроде бы как со старым знакомым, раскланялся.

- Рад тебя встретить, дорогой кум. Как кума?

- Пироги завела. Ждет, когда в гости пожалуешь.

- Так, прямо вот посейчас и пошли.

Как сказали, так и сладили. Пошли. Зашагали рядом. Кумовья встретились – чего подозрительного-то?

Крючконосый ревельский немец Йост Заммель тоже никакого подозрения не вызывал. Шел себе и шел в компании приказчиков и матросов. Даже подпевал – кто-то завел немецкую песню. Так и шли – весело. Миновав Гончарную улицу, свернули на Плавскую, с Плавской – на Кузнечную, с Кузнечной – мимо яблоневого сада, мимо деревянной церковки Флора и Лавра – открывалась прямая дорога к пристани. По ней и пошли. Все. Кроме герра Заммеля.

Хитрый шкипер свернул за деревья так ловко, что князь и его люди не сразу и заметили, даже пришлось поискать, правда, недолго. Немецкое платье от русского отличается сильно, даже и в полутьме разберешь. Широкий, с накладными плечами, кафтан, узкие штаны-чулки, мягкие, с длинными носами, туфли. По ножкам тоненьким да кривым немца издалека углядеть можно.

Вот и один паренек углядел. Первый попавшийся, кого тиун ухватил за рукав:

- Немца тут не видал, отроче?

- Немца? А вона, туда пошел. Этак быстренько.

Яблоневый сад спускался от Застенья к реке, постепенно переходя в полнейшие заросли, где обнаружить кого-либо становилось не таким уж и простым делом. Ближе к реке густые кусты и деревья словно сплетались друг с другом, цеплялись за одежду колючие заросли репейника и чертополоха. Темнело.

Какой-то нищий в дурно пахнущем рубище вскинулся прямо из под ног Довмонта, обернулся, сверкая взором:

- Там он! У старой ветлы ходит кругами.

- Эхкм… - князь лишь крякнул, узнав Осетрова Кирилла. Эко, как замаскировался парень! Нищим прикинулся – не отличишь.

Не куда было шкиперу деться! Как ни ходи, как ни оглядывайся, как ни води с подозрением крючковатым носом. Обложили его княжьи люди. Плотно, не дернешься.

Немец и не дергался. Просто сидел на упавшем стволе подле все той же ветлы и, видимо, ждал кого-то.

Довмонт улыбался. Это было бы здорово! Сразу обоих накрыть. Шкипера и того, кто к нему на встречу явится. А пока сиди, сиди, герр Йост Заммель! Жди. Мы тоже подождем. В охотку, ага.

Между тем, стемнело уже. Отзвонили в церквях к вечерне, первые звезды зажглись в синих мерцающих небесах, и медно-золотой месяц повис над деревянным куполом церкви Флора и Лавра. Где-то невдалеке, на Застенье, слышались крики припозднившихся гуляк. Гулко залаяли псы.

Шкипер все сидел, привалившись спиною к бугристому стволу старой ветлы, все никак не уходил, но, похоже было, что он уже никого не дождется. Или все-таки…

Покусав губу, князь подозвал сыскного:

- Проверь.

Кирилл Осетров кивнул, запахнул поплотней рубище. Весь собой скривился, зашагал, припадая на левую ногу, заканючил гнусаво, без всяких интонационных пауз:

- А пода-айте за-ради Христа на пропита-а-ание спаси вас господи-и-и!

Так вот и подошел к немцу, протянул руку… и тут же вскинулся, оглянулся, махнул рукой.

Сам Довмонт, да Степан Иваныч, тиун, да сыскной парень Семен - все бросились к шкиперу. Только было уже поздно! Сидеть-то герр Замель – сидел. Да только вот не живой – мертвый. В горле его, накрепко пригвоздив шкипера к дереву, торчала короткая арбалетная стрела – болт.

- Верно, оттуда стреляли, - прикинув возможную траекторию, князь обернулся и пристально посмотрел на черневшую в ночной полутьме церковь Флора и Лавра. На деревянную колоколенку.

- А ну-ка, скорей…

Хотя… могли уже и не спешить. Станет их там неведомый лиходей дожидаться, как же!

Глава 3

Глава 3

Отблеск выплывшей из-за тучи луны отразился на куполе Ивановского храма, сверкнул серебром, словно выпрыгнувшая из воды рыба. Сразу же посветлело. Ночная тьма, плотно окутавшая Застенье, теперь не казалась такой ж непроглядной. Уже можно было различить и темные утесы башен, и высокие хоромы бояр, и, конечно же, церкви, в большинстве своем, деревянные, покрытые серебристым тесом.

Город спал, но ночная тишина вовсе не казалась мертвой. Где-то махали крыльями ночные птицы, где-то кто-то скулил, а вот вскинулись, залаяли на усадьбах цепные псы. Небось, почуяли вора… или крота… Ах, нет – кошку! Вон, замяукала… затихла. Убежала – судя по раздраженному лаю.

Ну, и где же? Он должен был прийти, непременно должен. Тот лиходей с арбалетом, убийца под видом простого слуги. Может, он и есть слуга? Тогда останется только узнать – чей? Но, для начала – поймать бы, схватить бы…

Князь стиснул зубы до скрипа. Он лично сидел в засаде, доверяя лишь самым верным своим людям. В псковских высших кругах за версту пахло предательством! Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы чувствовать и понимать это. Просто прийти на любое заседание веча… и все становилось ясно. Многие бояре и богатые купцы откровенно поддерживали Новгород, навязчивого старшего братца, кто-то подумывал о великом владимирском князе Ярославе, а кто – и о литовцах, о Войшелке, заклятом враге Довмонта. Нашлись и такие, кто не прочь был бы видеть в качестве защитников Пскова ливонских рыцарей, как уже было когда-то, не так уж и давно. С рыцарями, кстати, нынче был мир – и у Пскова, и у Новгорода. Торжественно подписанный, провозглашенный… Надолго ли? Все понимали, что – нет.

Край неба за рекою Великой уже начинал светлеть. Довмонт передернул плечом, искоса посмотрев на верного Гинтарса, настойчиво вглядывающегося в ночь, прислушивающихся к любому шороху. Чуть левее Гинтраса притулились тиун и сыскные – Семен и Кирилл Осетров. Все компания разместилась в старом овине, на заднедворье усадьбы вдовицы Мордухи, и терпеливо ждала. Остальные воины обретались невдалеке, в избе – в овин все не влезли.

Нынче ловили на живца, и живцом тем был, вестимо, Кольша, лопоухий и востроглазый отрок, вовсе не дурачок. Игорь-Довмонт лично разработал план, по тайному приказу князя по всему Пскову пошли гулять слухи о спасшемся отроке, запомнившем лиходеев-убийц. Сегодня же – именно сегодня – Довмонт, как бы между прочим, упомянул о том на заседании веча. Так, в полголоса сказал, мол, отрока к гостям торговым приставили, да завтра он с ним – в путь дальний. Так что – одна ночь осталась…

Могли, конечно, и не прийти. Однако же – с чего б они тогда отрока столь живо искали? Уж кто-нибудь да явится. Скорее всего, тот самый «слуга». Впрочем, может и…

Чу! В тихой ночи вдруг послышался шорох. Ну, конечно же – подозрительный. Его и ждали, еще загодя набросав на частокол ломкую сухую солому. Она-то сейчас и шуршала, негромко, но в овине услышали. Знали, что слушать. Частоколец на мордухином заднедворье был хиленький, колья местами сгнили, местами повалились, умелому да сильному человека через такой перемахнуть – смех один…

Ага! Вот и шаги… тихие, крадущиеся. Все на усадьба знали: Кольша-отроче летом завсегда в старом овине спал. Кому надо – тот тоже узнал, плевое дело. Узнал и пришел, явился-таки, гадина! Теперь уж главное – не упустить.

Все затаили дыхание – ждали, поглядывая на кучу соломы, набросанную прямо напротив входа. Там, под тряпьем, лежал набитый все той же соломой мешок, изображавший отрока Кольшу. Как раз с порога и виден, тем более – почти рассвело уже…

Чья-то тень затмила дверной проем, что-то просвистело – в мешок впился нож… В этот момент верный Гинтарс, вскочив, схватил лиходея за руку, за запятстье, и, сильно дернув, потянул на себя. Воин ожидал сопротивления: злодей либо попытается вырвать руку, либо нанесет удар… Однако, ни того и другого не произошло. Завидев ринувшихся на него людей, опытный убивец сразу же понял, что его миссия провалилась, да, мало того – он сам угодил в капкан! Сыскные ловко бросились к дверному проему, перекрывая лиходею выход, Довмонт поудобней перехватил кистень…

Однако ж, ударить не успел – враг оказался хитрее, сделав то, чего от него не ожидали. Вместо того, чтобы броситься из овина вон, убийца резко рванулся внутрь, словно бы сам себя загоняя в ловушку…

На миг все опешили… И этого мига лиходею вполне хватило, чтобы подпрыгнуть, ухватиться за балку… и вот его уже нет! Ушел через прохудившуюся крышу! С глаза пропал буквально в пару секунд…

Пустив в ход кистень, князь угодил ушлому врагу в ногу, но было же поздно – лиходей уходил, коренастая фигура его мелькнула над частоколом… Довмонт усмехнулся: ну, беги, беги… У частокола он тоже посадил пару воинов. Они и выскочили, ухватили злодея… вместе с ним тяжело рухнув в заросли репейника и крапивы.

- Лови, лови! – перескочив через частокол, закричал Игорь. – Живым брать, гада!

К удивлению, беглец не сопротивлялся. Впрочем, и живым его назвать уже было нельзя… Смущенно оглядываясь на князя, воины перевернули тело… Широченные плечи, руки-клещи… мертвый затухающий взгляд.

- Эхх! – Довмонт в сердцах выругался. – Как ж вы так?

- Это не мы, княже. Эвон, рана-то… От стрелы, видно.

От стрелы…

Велев зажечь факелы, молодой военачальник присел на корточки, присмотрелся, заметив небольшую кровоточащую ранку под самым сердцем убитого лиходея. Этакий пистолетный выстрел…

Арбалет! Снова арбалет!

Значит…

- А ну, обыщите здесь все! Живо!

Побежали воины да сыскные. Захрустели кусточками, распугивая идущих на первую зорьку рыбаков.

- Робяты, никто тут не пробегал?

- А кого надоть-то?

- Не, никого не видели.

Не видели…

- Черт! – князь снова выругался и сплюнул. – Ну, надо ж так…

- Ничо, княже, - подойдя, попытался утешить тиун. – Посейчас рыбачков опросим… да городить небольшой, вызнаем.

Довмонт лишь махнул рукой – не повезло чего уж. Как там пословица? И на старуху бывает поруха. Иль не пословица, поговорка это. Не может ведь так быть, чтоб все всегда удавалось, вот и нынче – переигрывал князя неведомый враг. Правда, людей терял, но – переигрывал. Опять же – пока.

Опрос рыбаков, естественно, ничего не дал, да Игорь и не надеялся: уж слишком хорошо подготовился неведомый арбалетчик, слишком точно все просчитал. И человечка своего, быть может, специально подставил – чтоб и дело сделать, а потом – избавиться.

- Думаю, так и было, княже, - устало согласился Степан Иваныч. – Навряд ли лиходей о нашей засаде знал. Просто от слуги своего хотел избавиться. Убил бы тот отрока… тут же и свою б смерть нашел. Метрвяка куда велишь деть?

- Денек другой пусть на леднике поторчит. А ты там подсуетись, тиуне, со своим. Может, и признает кто?

- Может.

С ночи Довмонт так и не выспался. Не успел – позвали на вече. Молодой человек едва прилег, едва примостился плющить щекою подушку, как заглянул в опочивальню Гинтарс, начальник внутренней стражи. Сверкнул светлыми очами, виновато так улыбнулся:

- Не хочу показаться навязчивым, мой кунигас, однако… Однако - зовут.

Довмонт лениво потянулся:

- Куда еще? Вече?

- Так, княже.

Вече – так вече, дело важное, ничего не попишешь, уж придется идти. Князь быстро встал, умылся из рукомойника, прогоняя остатки сна. Натянув рубаху, подошел к висевшему в простенке меж окнами большому серебряному зеркалу, всмотрелся, причесал частым гребнем щегольскую бородку и усы. Подмигнув сам себе, ухмыльнулся невольно – сейчас бы пиджачок, галстучек – да на заседание кафедры. Обсудить чью- нибудь заявленную на диссертационный свет, тему, как всегда, важную, животрепещущую, типа эволюции подков в княжестве Рязанском в период с конца одиннадцатого века и до начала двенадцатого.

Псковское вече ныне собралось не на площади, а в специально выстроенных палатах с длинными лавками и столом для председательствующего – посадника, новгородского выкормыша Егора Ивановича Сыркова. Собрались малым составом, этаким советом – «пятьдесят золотых поясов». Знатнейшие из знатных, лучшие из лучших, самые из самых. Про себя Игорь именовал их - Совет Федерации: такие же ушлые, палец в рот не клади!

При появлении князя – а он чуть припозднился, важность свою показывая – все встали, поклонились. Довмонт тоже поклонился в ответ, заняв отведенное ему место рядом с посланником, ставленником новгородским. Посадник, Егор Иванович, сидел по левую руку от Довмонта, по правую же – епископ Псковской и Изборский, Финоген, старичок желчный, но умный, и сам себе на уме.

Что же касаемо собравшихся… Князь сразу же кивнул своим – тем, кто за Псков выступал, за вольности городские, за то, чтоб ни в чем «братцу старшему» не подчинятся. Вон они, по левому краю сидят оба-два: осанистый бородач с пристальным взглядом, боярин Козьма Никифорыч Косорыл, да рядом – друг его и князя - боярин Митрофан Окуньев, гордый, светлобородый, одетый в щегольской немецкий кафтан с золотыми пуговицами. Других представителей «псковской» партии – боярского сына Митри Лобзева да Окинфея Акулова, заморского гостя - на совете не было, чином не вышли.

Сперва, как принято было, обсудили местные, внутригородские дела. Опять же – самые важные, всего города и посада касавшиеся. Строить ли за счет городской казны новые стены да башни или лучше сперва улицы замостить? Многие мостовые уж совсем проходились да сгнили – и ходить страшно, и смотреть стыдно! По данному вопросу тут же послышались выкрики:

- На Ивановской улице грязь одна – стыд!

- Мостить, мостить надоть!

- Третьего дня на Хвостова крицу медную потеряли. Слетела с телеги в лужу – до сих пор не нашли!

- Искать лучше надо!

- Так я же говорю – мостить!

- А я говорю – стены! – Козьма Косорыл степенно поднялся на ноги и, поклонившись президиуму, испросил разрешенья сказать.

- Говори, Козьма Никифорыч, - скривившись, покивал посадник. – Может, чего доброго скажешь?

Многие засмеялись, не всеми были любы псковские вольности, во все времена большинство людей не очень-то жаждет хоть какой-то ответственности. Пусть уж лучше «старший брат» за все отвечает! Или – великий князь Ярослав. Да и литовцы… да хоть немцы – лишь бы не самим!

Боярин Козьма откашлялся и пригладил бороду:

- Друже мой – его все вы знаете – Акинфей Окулов, торговый гость, намедни из Новагорода вернулся. Вернулся – и вести принес.

- А ну-ка, ну-ка, - язвительно усмехнулся посадник. – Как же, как же – всем нам очень уж интересно новгородские сплетни да слухи знать.

По правде говоря, Сырков не очень-то и хотел допускать Косорыла к слову. Не хотел, да отказать побоялся, слишком уж влиятелен был боярин, слишком богат да силен. К тому же, веское слово боярина Козьмы нередко звучало и против новгородских врагов – немцев.

Подумав так, Игорь невольно улыбнулся. Надо же – немцы. Да не было еще такой нации, не сложилась. Были саксонцы, баварцы и прочие. Друг друга мало того, что не жаловали, а и понимали-то через раз. К тому же, в Тевтонском ордене кого только не было! Вся Европа, вот хоть Анри де Сен-Клера взять. Где-то теперь рыщет сей славный нормандский шевалье?

Вспомнив своего приятеля, Довмонт неожиданно для себя расчувствовался, забылся, словно солдат-первогодок на политзанятиях, да пропустил слова Косорыла…Услыхал лишь, как поднялся шум.

- Да мало ли против кого пороки?

- Что такое? – придя в себя, князь с живостью повернулся к епископу. – Чего все орут-то?

- Козьма молвил, де, строят новугородцы пороки изрядны!

«Монтажат большие стенобитные машины» - перевел про себя Игорь.

- Вот и спорят наши – супротив кого? Чьи стены новгородцы рушить собрались? Не псковские ли?

Боярин Косорыл, между тем, повысил голос:

- К тому ж, известно другу моему стало – отправили новгородцы посланцев ко великому князю Ярославу!

- О как!

- И – к племяннику его, переяславскому князю Димитрию!

- Немцев надо призвать! Немцев! – неожиданно возопил худой чернявый бояришко с рыжеватою трясущейся бородой и злобным взглядом. Офонасий Пархов, купцов рижских покровитель и друг.

- Немцев? Да ты в уме ли, боярин?

- А что такого? Отобьем новгородскую рать, потом и с немцами посчитаемся!

Посадника аж перекосило от такого бесстыдства. Он уж поднялся было, да сказать ничего не успел – перебил Федор Скарабей, господине, многими в городе уважаемый.

Вскочил – молодой, красивый, статный, в свите червленой, и шелком, и златом украшенной – князю великому такую свиту одеть не стыдно. Ломанул шапку об пол:

- Не с Орденом нам, друже, дружить надобно. Не с Орденом, но с великим князем Ярославом.

Довмонт при таких словах поморщился, правда, не очень сильно. Великий Владимиро-Суздальский князь Ярослав Ярославич явно не проявлял к псковскому защитнику никаких симпатий - это ведь сына Ярослава выгнали ушлые псковичи, предложив место князя беглому литвину. Недоброжелатель – да, но не враг явный. Хотя… с Ярослава всякое станется!

- А не с Ярославом, так с племянником его, Димитрием.

Ну, с этим еще – куда ни шло. Сыну покойного Александра Невского молодому переяславскому князю Дмитрию Александровичу Довмонт еще насолить не успел, не пересекались как-то.

- Не о том спорите, други! – вновь повысил голос Козьма Косорыл. – Так мы улицы мостить или стены строить будем? Ты как, князь?

- Я - за стены, - Довмонт поспешно поднял руку.

- А я - за улицы! – резко возразив, посадник оглянулся на епископа Финогена. Хитрый старец тут же занял нейтральную позицию и при голосовании воздержался. Большинством голосов победили «стены», строительство коих и поручили курировать князю – а кому же еще? Кто город охранять обязан? Знамо дело – князь. На то, чай, и позван.

* * *

Пока высшие люди Псковской республики судил-рядили промеж собой на Совете, обычная городская жизнь текла своим чередом, в большинстве воем – лениво, пришпориваясь лишь изредка, в виду каких-нибудь важных событий. Нынче же никаких таких важных событий не было, и горожане, щелкая на торгу каленые орехи, щедро мусолили последние сплетни-новости. Обсуждали загадочную смерть немецкого кормщика, болтали о людокрадах и даже о людоедах, кои, говорят, крали отроков и молодых дев.

- На Черное болото их притаскивали, - со знанием дела пояснял какой-то краснолицый пузан с повадками корчемного подпевалы. – Там и ели.

- Прямо так и ели – сырыми?

- В котлах их варили, вон что!

- А чего ж дыма-то не заметили?

- Не, братцы – сырыми! Поначалу кровушку высосут, а потом – съедят. Помните. как лет пять назад глад велик был, и по лесам на людей охотились, ели?

- Так-то – глад велик. Ныне-то, чай, не глад.

Чернобородый лодочник слушал эти все бредни да посмеивался, покуда не надоело. А потом все ж не выдержал, вставил слово:

- И не на Черном болоте, а на Маточкином Мху! И не людоеды то были, а язычники. Идолищам своим поганым в жертву дев приносили и отроцев.

- Иди ты – язычники! Откуда они здесь?

- А по лесам да болотинам кто токмо не шляется, паря!

Невдалеке от торга, у подножия большой деревянной башни, с внутренней стороны крепостной стены, сидел, прислонившись к бревнам, стражник - востроносый парень с круглым крестьянским лицом и заскорузлыми руками. Короткая кольчужка, длинный, привешенный к поясу, нож, да секира – топорик на длинном древке. Видно, до меча еще не дорос парень, меч-то дорог.

Сидел себя стражник, расслабленно вытянув в траве ноги, да, млея от солнышка, с любопытством поглядывал на рыночную площадь. Сплетен не слышал – далеко, а вот проходящих мимо людей примечал с интересом, особенно – молодых да красивых девок, а таких мимо проходило во множестве. Так ведь всегда и бывает: как свободен от службы, так и нет никого, а как стражу нести, так нате вам – девы, одна другой краше! Вот прошла синеглазенькая, в паневе, на голове, поверх толстой косы, плат скромненький. Босая, корзинищу тяжелую с рынка несла – видать не свободная, а челядинка-раба. Верно, хозяйка на рынок послала…

А вон еще две! Идут, пересмеиваются, светлоокие подружки-хохотушки. Молоденькие совсем, с головами непокрытыми, с косами. Мимо проходя, на стража глаза скосили – прыснули смехом. Мол, сиди-сиди, недотепа.

Страж - звали его Федосием – в другой-то раз, может, и свел бы знакомство… коли б не постеснялся. Мог и застесняться, да, очень уж был стеснительный перед девками… вот, если б они сами к нему – тогда оно конечно, а так – боязно! Вдруг отошьют, да еще об том сотоварищам известно станет. Засмеют ведь! На всю дружину, на весь Псков засмеют. Э-эх! Махнул Федосий рукой, да с грустью посмотрел во след девам… Одна возьми – да и обернись! Язык показала, да в хохот, и подружка следом за нею – туда же. Совсем парня смутили… Хорошее еще, служба ему нынче выпала не тяжкая… но стыдная – покойника охранять! Он, мертвец-то, в леднике, в башенном подвале, лежал… И зачем мертвому охрана, спрашивается? Что он, убежит, что ли? Украсть… да, украсть могут. Ведуны. Для всяких своих богомерзких снадобий. Жир покойника, говорят, оченно хорошо от старческой немощи помогает, а волосы – от бесплодия женского. Ногти тоже для чего-то толкут да с чем-то смешивают. Так что правильно десятник караул выставил. Одного, правда, стража… да куда ж больше-то?

Так вот и сидел себе Федосий у подножия башни, на девок проходящих смотрел, на шумное торжище поглядывал, и того не замечал, что а ним самим кто-то очень даже пристально наблюдает. Наблюдают – не один человек, а два.

Двое парней невдалеке орешки грызли. Постарше Федосия лет на пять- десять. Один бровастый, с косо подстриженной бородищею, другой лупоглазый, усатенький. По одежке судить – мастеровые или даже приказчики. У того и другого – добротного сукна рубахи, да и на ногах не лапти – поршни кожаные.

Посмотрели парни на стражника, на то, как провожал тот проходивших дев долгим взглядом… переглянулись, перемигнулись, пошушукались… Лупоглазый вдруг поднялся, да, сплюнув ореховую шелуху, побежал куда-то. Долго, правда, не бегал, вернулся быстро, да не один – с девкой. Красна девка, ничего не скажешь – медная коса, с поволокою очи, синий варяжский сарафан поверх льняной рубахи – так многие юные девы ходили, не только из варяжских родов.

Красива девица, красива, не смотри, что босая – зато на запястьях браслетики стеклянные икорками желтенькими горят. Дешевые, то правда, однако, не в этом дело, в том, что девку-то эту многие в Пскове знали… и очень даже хорошо! Особенно – лодочники знали и те компании, что на ладьях развеселых по ночам катались. Вот и эта - веселая была девка, на все податливая, и звали ее Миленкой Розовой. Знали девку почти все… из определенного контингента. Но вот Федосию-то откуда ее знать? Чай, не боярский сын, не богатого купца отпрыск.

- Телок! – искоса глянув на стражника, вмиг определила девка. – Что делать-то, говорите?

- Ты только отвлеки… а мы уж там сами… Не за так, дева! Дочке своей на приданное заработаешь.

- Мне б и самой на приданное не помешало. Ну, ждите… я знак подам.

- Ты только подай, не забудь. А там и мы – с телегой.

Хмыкнув в кулак, Миленка одернула сарафан и, поправив на левом плече котомку, быстро зашагала к воротам. Вроде бы, к воротам и шла, а все же как-то так получилось, что оказалась у башни… Постояла… бросила на страдника взгляд, да упала на коленки в траву.

- Эй, эй! - Феодосий враз вскочил, приосанился, махнул для страху секирой. – Ты почто здеся ползаешь-то, а? Неможно здесь ползати, уходи живо!

- Я б и ушла, - чуть не плача, обернулась Миленка. – Да застежку, фибулу потеряла… вот. Сарафан на одной лямке висит – дело ли? Как домой-то пойду?

Видя такое дело, непреклонный страж смилостивился, секиру свою грозную к стене прислонил… тем более, дева-то красивая, не оторвать глаз!

- А ты где живешь-то?

- Да недалече, на усадьбе… там… Челядинка я, а сарафан – хозяйкин подарок. Хозяйка у меня строгая, увидит, что фибулы нет… ой… хоть и не ходи на усадьбу, прямо здесь, под стеной, и ночуй… Может, поможешь фибулку поискать, а?

Тоненький голосок девы дрожал так, что смог бы разжалобить человека и куда искушеннее Федосия, светлые очи стали мокрыми от набежавших слез…

- Ладно, - стражник махнул рукой. – Поищем, ага.

Сказал, да, не теряя времени даром кинулся рядом с девой в траву, зашарил руками… и – нашел! Нашел, отыскал – что-то такое в ладонь попалось… глянул – а вот и она, фибула! Бронзовая, с изображением какого-то чудного конька… или дракона.

- Ой, славно как, славно!

Не сдержав чувств, девчонка поцеловала стражника в щеку. Именно что поцеловала, а не просто чмокнула. Обдала жаром розовых чуть припухлых губ! Федосий тут же зарделся – никто его еще ни разу не целовал – а прекрасная незнакомка не унималась!

- Мне б теперь ее на место приделать… Где-нибудь… где никого нет. Сарафан сниму и…

И снова глазищам – оп!

- Ты такого места не знаешь?

Знает ли он? Знает ли? Захолонуло у юного стражника сердце, совсем про службу свою думать забыл. Да уж забудешь, когда рядом – такая!

Сглотнул Феодосий слюну, собравшись с духом, отважно взял деву за руку:

- Идем, отведу. Ага.

Кивнув, девушка послушно зашагала рядом…

- Только ты это… в подвал далеко не ходи, - на всякий случай предупредил страж. – Рядом у входа сядь, вон, на солому.

- И ты со мной рядом побудь! А то мне одной стра-ашно.

Рядом - так рядом. Федосий покраснел еще больше, правда, видно этого не было – как-то темновато было в подвале, особенно – сразу после улицы.

- Ты дверь-от прикрой…

Стражник, послушно затворив дверь, обернулся… и ахнул!

Дева как раз снимала с себя сарафан… стягивала через голову, да так неловко, что стянула вместе с рубахой. Встала нагая – однако, ничуть не смутилась, лишь улыбнулась да молвила:

- Ой…

Молвила, подошла… и вдруг обвила парня руками за шею, с жаром целуя в губы… Тут Федосий-то и поплыл. Что было дольше, он толком и не помнил, знал толок – что очень-очень сладко… и как-то быстро… хотя, может, и не быстро – кто знает? Наверное, вот эта вот краса, что сидит сейчас в углу и улыбается.

- Устал? Давай-ка кваску изопьем… у меня в котомке баклажечка… тебя как звать-то?

- Федосий…

- А меня - Забава.

Выпил стражник, глотнул. Вкусный оказался квас… и хмельной. Стены вокруг зашатались, низкий потолок поплыл, а застеленный соломою пол вдруг изогнулся дугою и ударил парня в лоб! На том все для Федосия и кончилось…

* * *

- Как так? Как так-то?!

Довмонт был в гневе. Какие-то черти, предварительно опоив стражника, выкрали из «холодной» подготовленный к опознанию труп. Выкрали нагло, можно сказать, средь бела дня, никого и ничего не стесняясь. Пришедший в себя страж толковал о какой-то девахе – «красной, как солнышко». Больше он ничего не помнил, разве что «очи светлы» - ну, да с такими приметами можно до конца света искать.

Опрос того народца, что шарился ближе к вечеру на базарной площади, тоже ничего толкового не дал. Ну да - телеги, возы проезжали… так они всегда здесь ездят – рынок же!

- Та-ак… - намахнув кружку холодного кваса, надежа и опора Пскова постепенно успокаивался, прикидывая, что можно сделать, а чего, увы, нельзя.

- Стражнику – плетей и сослать на засеку. Пусть там комаров кормит.

Вот только наказать виноватого и оставалось… дальше-то что?

- Всех молодых воинов собрать…провести учебу! Втолковать их жестко, что да как… Ты, Степан Иваныч, этим лично займись.

- Исполню, княже.

Довмонт вдруг улыбнулся и, склонив голову набок, посмотрел на собеседника с таким видом, с каким профессор на экзамене смотрят на попавшегося со шпаргалкой студента:

- Э-э, батенька мой! Ты ведь что-то еще хотел предложить, а?

- Девица, мой князь, - спокойно покивал тиун. – Не простая девица - ушлая. Таким не так и много… Поищем. Найдем. Время только.

- Не понимаю, - потянувшись к кружке, Довмонт покусал губу и пристально посмотрел в окно, вдаль, словно хотел увидеть там что-то чрезвычайно важное. – Почему стражника-то не убили? Уж травить, так до конца – оно надежнее.

- Мыслю, так им и приказано было, - почмокал губами Степан или «полковник», как его именовал про себя Игорь-Довомнт. – А почто же не так пошло – тут гадать только. Может, отвар слабый оказался, а может… - тиун прищурился, - а, может, и дева душегубкой не захотела стать. Тут и помыслить можно – среди кого искати.

- Вот, вот, поищи… Ступай, Степане… Да! Испей квасу на дорожку.

Едва тиун ушел, как в горницу заглянул с докладом верный Гинтарс:

- Послание от посадника, мой кунигас!

Воин протянул берестяной свиток. На дорогущем пергаменте или бумаге в те времена писали только самое важное, для обычной же переписке использовали выделанную бересту, выцарапывая, выдавливая на ней буквы бронзовым острым писалом.

- Вече? Совет? – глянув послание, князь недоуменно моргнул. – Вчера ведь только собирались… Видать, важное что… А что? Что такое случилось, а, Гинтарс?

- Посланцы из Новгорода, мой вождь, - слегка поклонившись, пояснил молодой воин. – Боярин Мстислав Рогович, посадника Михаила Федоровича вернейший друг. С ним житьи люди.

Житьи люди… Мелкие свободные землевладельцы. Не бояре. Но и не смерды.

- Мстислав Рогович, говоришь… Вот ведь! – с неожиданною досадою Довмонт всплеснул руками. – Такие важные люди явились, а я – ни сном, ни духом! Князья или не князь? Ты почему не доложил, Гинтарс?

Парень потупился и покраснел:

- Так вот, докладываю. Сам только узнал.

- Ладно, - махну рукой, князь велел принести парадную одежду и седлать коня.

Хоть времена еще стояли простые, кондовые, а все ж негоже было князю идти на заседание вечевого Совета пешком и без свиты. Невместно. Не положено. Не принято. Не комильфо.

Накинув на левое плечо дорогущий, с шелковым подбоем, плащ, Довмонт застегнул его золотой фибулой, прицепил к поясу меч и вышел на крыльцо.

- Слава князю! – отсалютовав копьями, воины приветствовали хором.

- Вольно, вольно, - садясь в седло, улыбнулся князь.

Затрубил рог. Не по боевому – по-праздничному. Распахнулись ворота. Взметнулись в небо стяги, и первый – на лазоревом поле златая подкова, родовой герб Даумантаса, нальшанского и утенского кунигаса. Ни у кого еще в Литве, тем более, на Руси, гербов не было, а князь уже себе завел. А пущай будет! Красиво, да и на имидж работает.

Такая же подкова сверкала и на треугольном щите Довмонта. Щит вез верный Гинтарс, веером на белом коне, в сверкающей на солнце кольчуге и шлеме. Выехали из ворот, поехали… Впереди – двое воинов:

- Постор-ронись! Дорогу! Князь едет! Надежа-князь!

Случившийся на пути народишко торопливо шарахался в стороны и ломал шапки. Игорь давно уже не обращал никакого внимания на все это раболепие – такие уж были времена, привык. Да и в РФ слишком уж долго зажилась привычка лизать любому начальству задницу. Это в России. В двадцать первом веке! Чего уж про тринадцатый говорить.

К слову, не один Довмонт ехал на Совет с такою вот помпою. Впереди, из-за угла показалась еще она кавалькада, ничуть не уступавшая, а, пожалуй, и превосходившая княжескую по мишуре и блеску. Правда, всего этого было там слишком много, без меры и вкуса. Какие-то разноцветные ленты, сверкающие шлемы с флажками-яловцами, яркие до безобразия плащи свиты… вес это настолько бросалось в глаза, что напоминала цыганскую свадьбу. Ну да, точно - цыганскую. Медведя еще на цепи не хватало и залихватской песни, типа:

- Спрячь за высоким забором девчонку – выкраду вместе с забором!

Посреди всего этого бедлама со свитой человек в тридцать, восседал на гнедом скакуне брыластый толстяк самого чванливого вида!

Довмонт покривил губы, еще издали узнав местного олигарха, боярина Гюряту Собакина, богатея из богатеев, владельца многочисленных вотчин, лесов, лугов и рек со специально устроенными для рыбной ловли местами – тонями. В русской версии журнала «Форбс» (коли б журнал этот в те времена издавался) сей достойнейший персонаж, несомненно, занял бы полагающееся ему место. Как всякий олигарх, боярин Гюрята отличался неимоверной жадностью, злобой и полным презрением к окружающим. Что же насчет ума… так умным Собакин не был, ум ему вполне заменяла природная звериная хитрость, чутье, именуемое иначе – чуйкой. Без этой вот чуйки, без наглости, а, паче того, без родственных связей, не сколотил бы боярин и десятой доли того, что нынче имел.

Новоявленного князя Собакин презирал, называя про себя «литовским нищебродом», однако же, одновременно и побаивался, чуя в нем сильную и на все способную личность, в чем нисколечко не ошибался – чуйка не подводила.

- Собакин, - подъехав ближе, молвил Гинтарс. – Верно, быстрее нас захочет проскочит. Ускоримся?

- Не захочет, - Довмонт меланхолично хмыкнул. – И ускоряться не будем… наоборот.

По приказу князя, вся свита его поехала как можно медленнее, и боярин Гюрята терпеливо ждал, злобно глотая слюни. А попробовал бы дорогу пересечь! Тут же бы и попал на поединок, в исходе которого Собакин нисколечко не сомневался и точно знал – от этого литовского проходимца надобно держаться подальше.

- Здрав будь, Гюрята Степанович, - проезжая мимо, поприветствовал князь.

- И вам не хворать, княже, - боярин поклонился в седле и довольно пригладил бороду – князь не унизил его перед всеми, наоборот - поздоровался первым, а ведь мог и вовсе сделать вид, что не заметил. Мог бы…

На прошлом заседании Совета Собакин не был, подавлял у себя в далекой вотчине очередной бунт. У него всегда с людишками было не ладно: то холопы сбегут, то недовольные смерды бучу затеют, а то и закупы сожгут хоромы. Не ладил с людьми боярин – потому что жадный.

Все уже собирались в хоромах, как и вчера, рассаживались на лавках. При появлении князя встали, принялись кланяться. Милостиво кивнув, Довмонт прошел на свое место, приветствуя посадника и епископа Финогена. Рядом с посадником сидели двое мужчин в богатом боярском платье. Сам посол, Мстислав Рогович – степенный бородач с внимательным цепким взором темных глубоко посаженных глаз, и рядом с ним – человек еще достаточно молодой, судя во сему, из житьих – секретарь. Как его звали, Довмонт пока не знал – да инее интересно было. Главное-то – посланник.

Посадник, Егор Иванович, тянуть дело не стал, как кнзяь явился, так объявил сразу:

- Посланец Новугорода Великого, Мстистлав Ефимьевич Рогович, боярин, слово к нам всем имеет.

Все притихли. Роговичи – один из знатнейших новгородских родов, такого человека не пошлют по пустому делу. И впрямь, дело оказалось важными…

Боярин Мстислав Ефимьевич встал, приосанился и, поклонившись собранию, степенно пригладил бороду:

- Знамо вам всем о торговле нашей по Нарове реке, и о землях тамошних наших. У Пскова-града, я чаю, там тоже землицы есть…

- Есть, есть, - не перебивая посла, пробормотал про себя Гюрята Собакин.

- Там же и даны-рыцари… совсем совесть да честь потеряли,а еще христанами себя мнят. Колывань-город, иначе Ревелем зовомый, да Раковор-град, что немцы Везенбегом кличут – словно чирьи, гнезда вороньи! Оттуда рыцарские отряды караваны новугородские грабят… да не токмо новгородские да и псковские тож. По всей Нарове-реке урон гостям торговым чинят! Аль то вам не ведомо, славные мужи?

- Ведомо, ведомо, любезнейший боярин Мстислава Ефимьевич, - быстро закивал посадник. – И псковской земле от данов - поруха одна. С ливонскими рыцарями замирились, вроде - так эти теперь...

- Побить их надо, и побить крепко! – посланец резко повысил голос, седоватая борода его задрожала, грозно сверкнули глаза. – В первую голову – Раковор-крепость занять, порушить. Разбойничье гнездо! А там… там поглядим.

- Даны сильны, - негромко промолвил Козьма Косорыл. – И Раковор – крепость изрядная. А что, если и немцы данов поддержат?

- Эти могут! – выкрикнул кто-то. – Что и говорить – воронье.

Мстислав Ефимьевич ухмыльнулся:

- Немцев крест целовать заставим. Заново! Что же до крепости… Так у нас и пороки есть! И камнеметы и все такое прочее, и, самое главное, войско. Вся земля русская с нами! Великий князь Ярослав Ярославич обещался с воском сыновей своих прислати. Димитрий Александрович, переяславльский князь, самолично грозился с войском прийти. Тут, в псковских землях будем собиратися… За вами, псковичи, слово!

За словом дело не стало. Севернее псковские земли лежали в опасной близости от датских владений, и тут все было ясно. Воевать, так воевать! Тем более, не Псков это предложил – Новгород. Да еще великого князя войско… да переяславского… Сила! Этак у датчан не только Раковор можно забрать, но и Ревель!

Осенью уже стало собираться войско. Первым – в сентябре еще – явился переяславльский князь Дмитрий. Сын Александра Невского, он словно бы нес на своем челе отсвет побед знаменитого отца, и в том была великая сакральная сила. Потомк, с тем, чтоб именно Дмитрий командовал объединенным войском, согласились все, и Довмонт тоже. С Дмитрием, кстати, князь сошелся быстро. Переяславский властитель оказался вполне приятным молодым человеком, ровесником самого Даумантаса. Вовсе не чванливым, и внешним обликом напомнивший Игорю последнего русского царя Николая Второго. Такая же светлорусая бородка, усы, разве что шевелюра подлиннее. Характер Дмитрий Александрович, в отличие от своего отца, имел спокойный, ровный, что должно было в немалой степени способствовать успеху задуманного похода, в ожидании которого князья предавались охотам и прочим воинским развлечениям.

Отцвела, отблестела упавшими листьями золотая осень, грянули заморозки, и вскоре, по зимникам, потянулись во псковские земли остальные русские рати. Великий князь Владимирский Ярослав не обманул – прислал сыновей, Святослав и Михаила с войском. Юные княжичи сильно походили друг на друга, только старшенький, Святослав – повыше, посильнее, однако – кроток, нешумлив, как дядя Димитрий – спокоен. Михаил же Ярославич – верткий, громогласный, шумный, про таких говорят – в заднице шило. На внешность оба брата светлоголовые, круглолицые, с едва пробивающимися усиками и серо-голубыми глазами. Княжичи тоже с восторгом предались охоте – добывали и кабанов, и косуль.

Последними явилися новгородцы. Привезли с собой разобранные стенобитные машины – пороки. Войско же их, понимая всю важность предстоящего дела, лично возглавили посадник Михаил Федорович и тысяцкий Кондратий. Торговля – то, чем жил Новгород, от чего богател, и для защит оной сей свободолюбивый град посла на сечу лучших своих сыновей! Все прежние новгородско-псковские распри на время притихли. И впрямь – не время было.

Естественно, столь серьезные военные приготовления никак нельзя было скрыть от чужих глаз. Все соседи псковичей затаили дыхание, думая-гадая – против кого собирается рать? Особое беспокойство выказывали ливонцы – недобитые литовцами меченосцы, ныне – ландмейстерство Тевтонского Ордена в Ливонии. Соседушки, чтоб им пусто было. В подтвержденье прежнего мирного договора, крестоносцы поспешно прислали послов, принятых на расширенном заседании вечевого Совета.

Ганс фон Шверин, комтур и достойнейший воин возглавил посольство. С ним Божьи рыцари – Дитер фон Лаузе, Вольфрам фон Ашбах и Джэйсон из Фаринсборо, англичанин, давно ставший крестоносным братом. Комтур – высок, светлоглаз, насмешлив. Видно сразу – умен, жесток, и способен на многое. Да и по виду – типичная «белокурая бестия». В отличие от остальных. Темноликий и смуглый фон Лаузе, скорей, походил на итальянца, Вольфрам фон Ашбах повсюду хвастал своими португальскими предками, Джейсон из Фаринсборо… англичанин – он англичанин и есть. Все время говорил со слугой по-французски и важничал, задирая нос. Англию когда-то завоевали нормандцы, потомки викингов и вассалы французского короля, да и английская правящая династия – Плантагенеты – тоже была французской и при королевском дворе, естественно, был принят французский язык, точнее говоря, один из диалектов оного, в том его виде, в каком он бытовал в описываемое время. До появления литературного французского языка (как, впрочем, и английского) оставалось еще века два-три в лучшем случае. Нынче же английская – англо-саксонская – речь считалась уделом простолюдинов, рыцари на ней не разговаривали.

- Магистр Ливонского ландмейстерства Отто фон Роденштейн прислал меня с заверениями в совершеннейшем к вам почтении и приверженности мирному договору, стол важному и выгодному для всех нас…

Слова посла лились, словно медоточивое варево, им хотелось верить… да и как было не поверить? Ведь, и в самом деле, крестоносцы сами себе не враги. Снова воевать… не просто с отдельно взятыми новгородцами или псковичами, но с объединенными русским войском мог решиться не каждый. Впрочем, рыцари как раз – могли, уповая на помощь божью... Могли, однако же, не решались, о чем красноречиво свидетельствовала вся речь посланника Ордена.

- Смею напомнить у нас с вами мир. Датчане де нас нисколько не интересуют, хотите с ним воевать – воюйте, то ваше дело, не наше. Еще раз заверяю, мы в ваши дела не лезем.

Так вот изъяснялся крестоносец, вполне себе понятно, хоть, может, и несколько велеречиво. Однако, особой веры к своим заклятым врагам у новгородцев не было – мало ли что там обещают эти крестоносные собаки? Вот, если б поклялись! Мало того, целовали бы крест! Свой крест, в одном из укрепленных замков, на глазах у многих. Вот тут-то, дав клятву самому Иисусу, нарушить ее становилось весьма затруднительно.

- Целовать крест? Да пожалуйста! – крестоносец отнюдь не оказался удивлен, видимо, великий магистр предвидел подобную ситуацию и отдал соответствующие распоряжения.

- Со своей стороны и со стороны магистра, я имею все полномочия пригласить в один из приграничных замков – какой укажет – самых уважаемых рыцарей русских земель.

Толмач – белобрысый вьюнош в узком немецком кафтане – так и перевел – «самых уважаемых рыцарей».

Что ж… приглашение было получено, оставалось лишь определиться со списком бояр…

Вечером в княжеских хоромах давали пир. Именитые гости-рыцари без зазрения совести наслаждались русским гостеприимством, наплевав на собственный устав, строго ограничивающий все непотребства. Наедаться от пуза и пить вино кубками крестоносным братьям было строго настрого запрещено… Однако, этот строжайший пункт орденского устава рыцарями полностью игнорировался. Особенно усердствовал англичанин – вот уж кому, поистине, ничего не мешало!

Славный рыцарь Джейсон, четвертый сын одного из английских баронов, махнув пару кубков «зелена вина», принялся хвастливо рассказывать о своих великих предках, и об их участии в боях за гроб господень. Никто англичанина не слушал, ни свои, ни чужие… разве что только Довмонт, вернее сказать – Игорь. Тому, как историку, интересно было.

- И вот славный граф де Ронсель берет лук и шлет стрелу прямо в толпу неверных… Вы слушаете меня, любезнейший герцог Домон?

- Да-да, - покивал князь. – Очень интересно. Однако же, нынче в Ливонии столь же опасно, как и в Святой земле. Я слышал, непокорные ливонцы восстали…

Собеседник хмыкнул и потянулся к кружке. Бледное вытянутое лицо его с рыжеватыми патлами и оловянным взглядом выражало высшую степень презрения.

- Восстали курши. А ливы так – скот. Мы уже справились с ними… и даже пленили их главную жрицу! Представьте себе, любезнейший герцог, эта чертова ведьма оказалась молодой девкой! Весьма привлекательной, рыженькой такой, с большим серыми глазищами… Мы б позабавились с ней, ежели б не епископ. Запищал – ведьма, ведьма…

Рыженькая… сероглазая… жрица… Игорь-Довмонт ахнул и закусил губу. Сауле! Давняя подруга самых суровых дней… языческая жрица, предсказательница и гадалка… неужели – она? Чушь! Мало ли сероглазых да рыжих…

- А как… как зовут, ну…ее имя… ну, ту ведьмочку?

- Да черт знает, как ее там зовут… - рыцарь вцепился зубами в вареный мосел, разгрыз и, сытно рыгнув, запил съеденное мясо вином.

Князь, однако же, не оставлял тему. Еще бы!

- Я однажды видал, как на площади в Полоцке пытали одну ведьму. Тоже молодую, рыжую… Со шрамом над правой бровью.

- Во! – поддакнул англичанин. – И у этой – шрам. Только, кажется, не над правой бровью, а над левой… Ну да не суть.

Сауле! Она! Теперь никаких сомнений не оставалось.

- Наверное, вы уже сожгли эту ведьму?

- О, нет! Епископ ее потихоньку пытает. А сожжет, когда мы вернемся, не раньше. Как можно без разрешения комтура кого-то в его землях сжечь? Даже и епископу… Подумаешь, епископ! Ха, да кто он такой?

Довмонт поехал с посольством. Конечно, не под своим истинным именем, а под видом воинского слуги именитого псковского боярина Козьмы Косорыла. Кроме псковичей, в Ливонию еще поехали новгородские бояре и несколько епископов… и псковский Финоген – тоже. Приметливый и умный, он полностью поддержал идею князя.

- Всего нам немцы не покажут. Кой-что и исподволь вызнать можно. Благословляю тебя на то, Тимофей-княже!

Тимофей… Довмонт как-то и думать забыл о своем христианском имени, никто его так не звал, окромя духовника, отца Симеона.

Выехав в понедельник с утра, в среду вечером уже были в замке. Сложенная из массивных серых камней крепость горделиво возвышалась вершине холма верстах в тридцати от Чудского озера, на берегу неширокой речки, уже покрывшейся льдом. Замок, как замок, со всеми егоатрибутами-причиндалами. Толстые стены, башни с крытыми галереями, массивные ворота, ров с подъемным мостом. На высокой главной башне – донжоне – развевалось белое с черным крестом знамя, рядом покачивался на виселице недавно повещенный труп. Вокруг трупа, каркая, летали вороны. Глаза уже выклевали, верно, теперь доедали мозг.

Гостей приняли по высшему разряду, поселив в обширных палатах, в первый же день устроили пир, пригласив на него, наряду с крестоносными братьями и светских вассалов Ордена. Часть посольских во главе с новгородским епископом Лазарем Моисеевичем, на пир не попала – поехали дальше, в Ригу, там тоже было кого к крестоцеловальной записи приводить.

Братья же рыцари выказывали во всем нарочитую скромность, ели только рыбу и совсем не пили вина. Вассалы же – трое аквитанцев, шваб и еще один рыцарь из Фландрии – не отказывали себе ни в чем: ни в вине, ни в мясе, ни в сальных шуточках, отпускаемых по поводу запертой в подвале донжона ведьмы, о которой как раз и зашел разговор, быстро, впрочем, перекинувшийся на мировую политику. Братья вспоминали далекую Палестину, мавров и замок Монфор, до сих пор являвшийся резиденцией Великого магистра Ордена Святой Марии Тевтонской доблестного рыцаря Анно фон Зангерсхаузена. Ливонцы же имели своего магистра - Отто фон Родештейна, который и должен был вскорости прибыть.

Обо всех этих разговорах Довмонт узнал лишь со слов своего приятеля, боярина Козьмы Косорыла. Поскольку князь подвизался в посольстве инкогнито, под видом простого воина, то и к столу его, само собою, не звали – кормили в числе прочих на замковой кухне. Как и все воины, надежда и опора Пскова должен был нести караульную службу, охраняя вход в гостевой дом. От службы Довмонт не увиливал, справедливо надеясь вызнать все подробности о схваченной жрице через кнехтов и замковых слуг. Торжественная процедура целования креста его не интересовала нисколько. Литовский кунигас Даумантас рыцарям традиционно не доверял, на что имелись веские основания. Так что поцелуют орденские братья крест, поклянутся – и нарушат свою же клятву при первом же удобном случае, оправдывая себя тем, что клятвы схизматикам-православным никакой божественной силы не имеют.

Прибалтика не отличалась морозными зимами, однако промозглый постоянно дувший ветер делал пребывание на улице не особо приятным, особенно в ночные часы. В такой вот час Довмонт и заступил на службу, сменив у пологого крыльца прежнюю смену. Заступил не один, с напарником – неким Микитой по прозвищу Уплетай. Ушлый, еще весьма крепкий мужик весьма солидно возраста – около тридцати пяти лет – Микита любил не столько покушать, сколько выпить да закусить, причем желательно – на халяву. Князя он, естественно, не узнал – да никто не узнал, и вовсе не потому, что Довмонт так уж хитро замаскировался. Просто выкрасил бороду и усы басмой, да натянул на голову плотную суконную шапку-колпак. В общем же, не в этом было дело: просто никому и в голову не смогло прийти, что этот вот воин – сам князь! Зачем этот маскарад защитнику Пскова? Что он, прости, Господи, скоморох какой? Захотел бы поехать, поехал бы и так, не прячась.

К простому же воину никто не приглядывался – была нужда! – и князь чувствовал себя вполне комфортно… Как вот и сейчас: сменив стражников, прислонил короткое копье к стеночке, подошел к напарнику, подмигнул:

- Неплохо бы, Микита, медовухи испить! В такую погоду-то, а?

Погода и впрямь была не ах, в замковых башнях угрюмо завывал ветер, с темного неба сыпалась какая-то омерзительная крупа – снег пополам с дождем. В людской, где расположились дружинники, не особенно и топили – экономные рыцари берегли дрова – воины согревались бражкой, но, только те, кто сменился со стражи, остальным баловаться зельем строго настрого запретил ответственный за караульную службу сотник, здоровенный, угрюмого вида, мужик из воинов боярина Федора Скарабея.

- Медовухи бы - славно, - хмыкнув в кулак, Уплетай обернулся, завистливо глянув на обширный замковый двор. – И у костерка бы погреться не худо. Жаль, немчура не зовет.

На дворе замка, невдалеке от ворот, стражники-кнехты по ночам жгли костер: и для освещения, и так – погреться. Там в большинстве совеем и толпилась крестоносная стража два воинов, в любой момент готовые броситься отворять тяжелые ворота и спускать подъемный мост. Мали ли, комтуру срочно куда-то понадобится… или великого магистра Ливонии на ночь глядя черт принесет.

- Так мы выпьем, иль что? – Игорь-Довмонт многозначительно хлопнул себя по кадыку.

Напарник сразу же оживился:

- А у тебя есть, что ли?

- Дак есть… Вона, за крыльцом припрятано. Будешь?

Склонившись, князь пошарил рукой в щели меж камнями и вытащил оттуда изрядную плетеную баклажку.

- Вот это дело! – обрадовался Уплетай. – А ну, давай-ко… Не пианства ради, а токмо сугрева для!

Скинув стеганый капюшон, сей достойный воин приложил к губам любезно предоставленную напарником баклажку, крякнул, и сделал столь долгий глоток, что, не вмешайся Довмонт, верно, опустошил бы весь сосуд полностью!

- Эй, эй, паря! Мне-то оставь, ага.

- Уфф! Хорошо медовушица! Небось, настоянная, не какой-нибудь там перевар.

- А то! – отобрав флягу, князь тоже сделал пару глотков. – Не сомневайся – стоялая.

- Откель такая?

- Места надо знать рыбные. Верней – медвяные.

Стоялые меды делались долго и стоили дорого, не то что переваренные – пойло еще то! Медовый перевар еще болиголовом звали, хотя был он не так уж и крепок – меньше двадцати градусов точно. Впрочем, крепче тогда ничего и не ведали, разве что какие-нибудь алхимики водку гнали.

- Мы почто стоим-то? – Довмонт поплотней запахнулся в теплый, подбитый волчьей шкурою, плащ и уселся на широкую ступеньку крыльца.

- Вот это правильно, - Уплетай тот час сделал то же самое и вновь потянулся к баклажке. – Ну… за то, что в ногах правды нету.

Оранжевые отблески горевшего неподалеку костра выхватывали из темноты одухотворенные лица напарников, глаза их блестели, языки потихоньку развязывались, разговор становился все громче… так, что очень скоро это заметили и кнехты.

Начальник замковой стражи брат Гуго фон Аффенштайн расчетливо ставил в караулы тех кнехтов, что не смогли бы промеж собой сговориться да учинить какую-нибудь вредную для дела пакость. К примеру, просидеть всю ночь у костра, не делая обхода или, не дай Бог, выпить винца на замковой кухне. Да что там говорить, могли и притащить непотребных девок, развеселых вдовиц с ближайшего хутора – такое в прежние времена случалось! И не такое случалось, что греха таить… но то - раньше, пока славный рыцарь фон Аффенштайн не стал начальником стражи.

Брат Гуго ставил напарникам врагов… или, лучше сказать, недоброжелателей. Шваба – с саксонцем, голштинца – с баварцем, воина из Тюрингии – с валлоном или фламандцем. Весь это сброд друга недолюбливал да и понимал плохо, так что сговориться для разного рода непотребства караульным было весьма затруднительно, тем более, что они ревностно друг за дружкой следили и обо всем докладывали начальству.

Система эта, в общем-то неплохая, в случае с караульным, державшими стражу в ту ночь, дала сбой. Впрочем, и не только в этот раз – со временем кнехты притирались друг к другу, бывшие враги становились с друзьями, голштинец учил баварца своему диалекту, а тот его – своему. Сговаривались, чего уж – все же человеки-люди. Вот и нынешние караульщики, поджарый саксонец Готлиб и добродушного вида толстяк Клаус из Баварии сошлись уже давненько на почве общей любви к жизни во всех ее проявлениях. Цель у напарников была общем – скопить на орденской службе деньжат, вернуться домой, да завести ферму, арендовав землицу у местного властелина. Об этом мечтал Готлиб, его же дружок, Классу, считал иначе:

- Зачем куда-то уезжать, дружище? Возьмем землю здесь!

- Так тут же язычники!

- Ну… не совсем здесь – можно и в Пруссии!

- Ну, ты и сказал – в Пруссии! Там же война.

- Тогда где-нибудь на побережье… Или даже именно здесь. Местные эсты народ спокойный, да и ливы тоже не склонны к мятежам.

- Эсты-то – спокойные… А русские? Они ж тут рядом. Вот уж свиньи так свиньи! – Готлиб недобро прищурился и посмотрел на русскую стражу:

- Ишь, расселись! Нет, видано ли дело, эдак вот службу нести?

- Хо! Да они не просто так сидят, - обернувшись, присмотрелся Клаус. – Они пьют, кажется!

- Пьют? – саксонец завистливо покусал губу и сплюнул. – Баклага изрядная, да-а…

- Русские всегда так греются, - почмокал толстыми губами напарник. – И не такие уж они свиньи, я тебе скажу. Знаешь, дружище, прежде, чем наняться в кнехты, служил я у одного купца из Любека. Купец сей ходил в Новгород, имел там обширную торговлю и собственный двор. Я там как-то провел полгода и познакомился со с многими тамошними людьми. Хорошие ребята, скажу тебе, веселые и выпить не дураки.

- Э-э, - протянул Готлиб. – Вот откуда ты знаешь русскую речь… Ого, ого… смотри! Вторую достали!

В руках русских стражей, и впрямь, появилась вторая баклага, ничуть не меньше первой.

Немцы уже не отрывали глаз, поминутно облизываясь:

- Интересно, что там у них? Верно, вино?

- Ха! Скажешь тоже, брат Готлиб – вино! Откуда у них вино? Скорей, брага… или это… восхитительнейший напиток под названием «пер-реварр». Убойной силы, я тебе скажу, пойло!

- Вот бы попробовать… Клаус! Ты ж русский знаешь. А ну-ка их к костру позови!

Сделав очередной глоток, Микита Уплетай хмыкнул:

- Глянь-ко, друже – немчура руками машет! Неужто, к костру своему зовут?

- Так ведь и зовут, - покачал головой, князь решительно поднялся на ноги. – А зовут, так и пойдем! Не знаю, как ты, друже Микита, а я так до последней нитки вымок. И медовуха не помогает, ага.

Сказано – сделано. Честно говоря, Уплетаю тоже надоело дрожать… даже не смотря на пойло.

Напарники дружно оглянулись на крыльцо, словно бы боялись увидеть там грозного начальника стражи, перекрестились, и дружно зашагали к орденскому костру. Немцы приветливо махали руками.

- Гутен таг! – подойдя, приветствовал Игорь. – Вернее, не день, ночь уже.

- Вот-вот, доброй ночки! – один из кнехтов – толстяк – отозвался на хорошем русском. Примерно так говорили в Новгороде и Пскове – заменяли «ч» на «ц», растягивали согласные… как Владимир Высоцкий в песнях.

- Меня Клаус зовут, а это – мой друг Готлиб. Он, как все саксонцы, чурка, но человек неплохой. Вы садитесь вон, на поленья, грейтесь.

- А меня Савва зовут… это напарник мой, Микита. Ну, за знакомство…

- Ага, ага…

Так и стали дальше коротать ночь – костерка, с выпивкой, с разговорами. Тон задавал князь, для начала раззадоривший немцев политикой.

- Вот ваш сюзерен – Фридрих-цезарь, так?

- Так, - услыхав про императора, оба кнехта кивнули.

- А верховный властелин – римский папа.

- Ну да, так оно и есть.

Довмонт хитро прищурился:

- А я вот слыхал, папа с императором друг друга не жалуют. Мало того, войну промеж собою ведут. И в Италии, и в немецких землях.

- И это – правда, - покивал толстощекий Клаус.

- Так, а вы тогда за кого – за императора или за папу?

- За папу! – кнехты откликнулись хором.

- Значит – вы неверные вассалы. Выходит – так?

Немцы озадаченно переглянулись, и князь, решим, что зачин сделан, быстренько протянул им баклажку и перевел разговор на менее щекотливую тему:

- А что, говорят, у вас тут колдунья в башне сидит?

- Сидит, сидит! Да еще какая колдунья – язычница!

Вот этот разговор кнехты поддержали охотно… чего и добивался Довмонт. Оказывается, колдунья – закоренелая куршская язычница и ведьма – находится в башне уже полтора месяца. По личному приказу магистра особым пыткам ее покуда не подвергали, так, малость постегали плетьми да бросили в подземелье. Фон Роденштейн собирался лично ее допросить… да вот все как-то было недосуг.

- Ничего! Теперь уж вот-вот приедет – допросит.

Магистра ждали со дня на день, а он все не торопился: то ли тянул время, то ли показывал схизматикам-русским – кто есть кто. Мол, явились, так подождут, не велики птицы! А то ли и вообще собирался ехать не сюда, а в Ригу.

- Я вам так скажу, - после пятого глотка под большим секретом поведал герр Клаус. – Магистр только на следующее неделе прибудет. Мой земляк Адольф Бухгольц – начальник башенной стражи! И не дурак выпить, я вам скажу… Но! Болтать зря не будет.

- Да уж, да уж, - князь покачал головой. – Не торопится ваш магистр. Что и говорить – не торопится.

Адольф Бухгольц, начальник башенной стражи… любит выпить, ага…

- Так ведь, куда ему спешить-то? – расслабленно хмыкнул баварец. – Еще и Рижский архиепископ не приехал… и Дерптский. Нет уж, магистр – после них! Чтоб знали!

- Так вы ж с епископами заодно вроде… - отпив, Микита протянул баклажку немцам.

Сделав долгий глоток, толстяк вытер губы ладонью и согласно кивнул:

- Ну да, заодно. Иногда. А иногда – нет. Вон, вмятину на каске видите?

Сняв с головы круглый, с небольшими полями, шлем, кнехт постучал пальцами по буквице «Т», изображавшей крест святого Антония, что считался покровителем всех простых воинов. Рядом с буквицей зияла внушительных размеров вмятина.

- От архиепископа Рижского на добрую память, - скривившись, пояснил баварец.

Уплетай округлил глаза:

- Неужто – сам епископ?

- Не, не сам… воины его… монахи, чтоб им пусто было!

Дальше баварец добавил множество южно-немецких ругательств, из которых Довмонт не понял ни единого словечка. Впрочем, не только он один.

Непростые отношения Ордена с епископами были, конечно, весьма интересны Домонту в качестве псковского князя, однако – отнюдь не в данный конкретный момент.

- А что ведьмочка, говорят, красива? – хлебнув, князь скабрезно подмигнул кнехтам.

- Тощая, как кошка… - хохотнул Клаус. – А так - да, вполне. Глазастенькая, и кожа тонкая, белая.

- И что же, ее никто…

- Разве что наш палач, брат Рейнгольд. Остальные все боятся – все ж таки ведьма! – баварец что-то сказал напарнику и вдруг хитро осклабился. – Ежели вы девок хотите, то… Можем устроить. В обмен на пять… нет – полдюжины таких вот баклаг.

- У вас в замке – девки? – ахнул Уплетай.

Баварец скривился:

- А кто сказал, что в замке?

- Но… тут же ворота, стражники… Подъемный мост и эвон какой рвище!

- А нам ворота и не нужны, - немцы вновь переглянулись, алчно посматривая на баклагу. – Так что? Найдется у вас полдюжины?

Напарник, Микита Уплетай, зашмыгал носом, князь же махнул рукой:

- А, пожалуй, что сыщется, да.

Первоначально Довмонт собирался вывезти освобожденную «ведьму» вместе с посольством, однако, сейчас рассудил иначе. Раз из замка можно как-то выбраться незаметно для всех, то – почему бы и нет? Разузнать, что за способ, и думать, как вытащить Сауле. Впрочем, чего и думать-то – князь все давно уже придумал, еще у себя во Пскове. Действовать нахраписто и быстро – в этом виделся секрет несомненного будущего успеха. Вряд ли Сауле так уж сильно охраняли – куда она из замка денется-то? Разве что на метле улетит.

Сговорились на следующий вечер. Еще заранее Довмонт передал кнехтам баклажки. Как и договаривались – полдюжины, только за одного себя, Микита Уплетай что-то идти побоялся. Мало ли – попадешься? Ладно немцы, так свои-то потом со свету сживут, хотя, казалось бы – в свободное от службы время каждый мог делать, что хочет. Так-то оно так, однако, не о вражеской крепости речь.

Тем не менее, Микита торжественно поклялся не закладывать своего более авантюрного сотоварища, и даже получил от последнего заветную баклажку, с чем и коротал вечер, укрывшись от лишних глаз за теплою печкой. Князь же встретился с Клаусом в одном из переходов замка. Сделать это оказалось неожиданно легко – уже приехал Дерптский епископ с немаленькой свитою, и народу в крепости толклось преизрядно. Шумно становилось, весело – не только кнехты повеселели, но и братья рыцари, задумав нечто вроде турнира! Подобные увеселения строгий орденский устав строго настрого запрещал, однако, достойнейший комтур Ганс фон Шверин на сей раз решил ничему не препятствовать. За что, к слову, и последовал не один донос самому магистру, но, это уже совсем другая история.

Нынче темнело рано, но новоявленные знакомцы - кнехты и князь - оказались на стенной галерее еще затемно. Немцы вели себя вполне уверенно, а вот Довмонт все гадал – зачем же они забрались на стену? Он-то ожидал увидеть нечто вроде заброшенного подземного хода или запасных ворот… а тут, нате вам, стена! Между прочим, высокая.

- Да не бери в голову, все хорошо будет, - усмехаясь, успокоил Клаус. – Нынче на угловой башне – наши друзья. Глаза закроют и, если что – прикроют.

- Башня? – «Савва» покусал губу и не удержался от шутки. – Так мы птицы, что ли? Полетим?

- Птицы не птицы, а… - махнув рукой, баварец расхохотался и указал на проем меж зубцами. – Нам сюда. Пфенниги прихватил?

- А как же!

Князь увидел перед собой какую-то несуразную деревянную башенку, прилепившуюся к стене, словно ласточкино гнездо. В башенке ничего не было… кроме деревянного седалища с дыркой.

- Старый нужник, - пояснил Клаус. – Новый на западной стене устроили. Ну, а выгребная яма – это для братьев только, для рыцарей. Мы ж, кнехты, вот так – на ветру… Давай! Что стоишь-то?

Подняв полусгнившую доску, кнехты ловко спустили вниз веревочную лестницу, прихваченную Готлибом в котомке. Саксонец, кстати, сам не полез, лишь пожелал доброго пути и удачи. Понятно, кто-то должен был прибрать лестницу… ну, и спустить ее в урочное время – ближе к утру.

- Вернемся, знак подадим. Готлиб ждать будет. Ну, с Богом…

Размашисто перекрестившись, баварец ловко полез вниз сразу же исчезая в темноте навалившейся ночи. За ним, поплевав на ладони, последовал и Довмонт…

Быстро стемнело. Оказавшись под стенами, Клаус и «Савва» спустились в замерзший ров и, миновав его, выбрались на запорошенную снегом дорогу. Обернувшись, кнехт помахал рукой стражнику на угловой башне… Мог и не махать – темно было, хоть глаз выколи.

Впрочем, баварец ориентировался вполне уверенно. По всему чувствовалось, этот поход у него далеко не первый и, верно, не последний.

- Тут недалеко совсем, - сквозь вой ветра подбадривал Клаус. – Скоро будем.

Старательно вырубленная проплешина возле замка вскоре сменилась густым смешанным лесом, кнехт шагал все так же уверенно и спокойно, различая дорогу в свете выглянувшей из-за туч луны.

- Хорошо, что луна, - громко промолвил князь. – Иначе б заплутали бы.

- Заплутали? – немец гулко расхохотался, спугнув сидевшую на старой ветле крупную ночную птицу, филина или сову. – Да я здесь с закрытыми глазами пройду! Хочешь, так об заклад побьемся?

Биться об заклад Довмонт вовсе не собирался – и так на немцев много чего извел – а потому на предложение не среагировал никак. Да ушлый его спутник, похоже, и не ждал никакого отклика, тем более, что и путь-то уже подошел к концу.

- Пришли, - свернув с дороги, кнехт указал на хиленький частокол, за которым угадывались какие-то строения. – Мыза! Эдна-вдовица хозяйствует. Из местных, но отец ее был датчанин… Слышь, Савва… - Клаус неожиданно обернулся. – Ты к вдовице клинья е бей, ага. Там служанки есть… ничего себе такие девки.

- Как скажешь, - вот уж тут князю было все равно. – Нам ворота-то отворят, аль нет?

- Отворят. Не спеши только.

Подойдя ближе к воротам, баварец, недолго думая, пнул их ногой и громко – по-кошачьи – мяукнул. Верно, тут тоже был свой условный знак, абы кого на мызу не пускали. Что ж, вес понятно, люди везде люди, и свои сексуальные потребности должны были как-то решать. Кнехты, кстати, решали их куда лучше и не в пример изысканней, нежели братья рыцари – уж те-то имели почти каждого встречного-поперечного, включая друг друга – о содомии братьев ходило немало толков.

Ворот отворил какой-то косматый парень с рогатиной. Завидев Клауса, ничего не сказал, лишь слегка поклонился, кивая на длинный бревенчатый дом – мызу. На крыльце со свечкой в руках уже дожидалась какая-то полная женщина с необъятной грудью и довольно приятным лицом. Очень даже приятным, даже при тусклом мерцаньи свечки. Свеча, кстати, оказалась восковой, а вовсе не сальной, как следовало бы ожидать, исходя из грабительской задачи крестоносцев. Как видно, хозяйка мызы имела вполне стабильный и очень даже неплохой доход, который сейчас и демонстрировала этой вот свечкой явно из новгородского войска выделанной.

- Здравствуй, Эдна, - кнехт поклонился, следом за ним отвесил вежливый поклон и его спутник.

Вдовушка улыбнулась:

- Здравствуй. Что-то давненько не заглядывали… Это кто? – она указала на князя. – Что-то я его раньше не видела.

- Это мой друг, - поднимаясь на крыльцо, улыбнулся Клаус. – Угощу вас нынче его напитком.

- Что за напиток? Вино? – хозяйка явно обрадовалась и, пропуская гостей вперед, что-то крикнула косматому служке. Крикнула вовсе не по-немецки, наверное, велела плотнее закрыть ворота.

Обиталища гостеприимной вдовы оказались весьма просторными, правда, в низ было несколько промозгло и холодновато. Большой зал отапливался лишь камином, к коем виднелись остатки давно прогоревших углей.

- Присаживайтесь, - вдовица кивнула на большой стол, сколоченный из толстых, потемневших от времени досок и что-то крикнула.

По ее зову в зал скользнули две девушки в длинных юбках и простых холщовых рубахах, как видно – служанки. Одна принесла большую миску капусты, вторая – толсто нарезанный хлеб с луком и сыром. Та, что с капустой, Игорю не очень понравилась – слишком уж пухленькая, этакая пышка. Зато та, что раскладывала на столе хлеб…

Усевшись за стол, князь невольно залюбовался ее стройной фигуркой, кою отнюдь не скрывала и юбка. Тонкая же ткань вышитой сорочки подчеркивала упругую грудь. Светлые волосы девушки были убраны под какой-то забавный чепец, вернее сказать – шапку, так что выбивались лишь прядь. Бледное милое личико, светлые глаза, длинные, трепетно подрагивающее, ресницы – все это производило на князя самое благоприятное впечатление… как на любого мужчину, уже несколько дней лишенного женской ласки и неги.

- Деньги! – повернувшись, негромко потребовала Эдна.

- Пожалуйста! – Клаус аккуратно положил на сто две серебряшки. То же самое проделал Довмонт.

- Выпьем, - сразу же повеселела вдова. – Девы, давайте кружки! Живо на стол!

Весело глянув на князя, хозяйка прищурилась:

- Стройненькую зовут Мартой. Вижу, как ты нее глаз положил.

- Ну и положил, - князь и не думал отнекиваться. – Допустим.

- Выпьем, и я оставлю вас здесь, - улыбнулась Эдна. – Мы же с Клаусом удалимся в другое место.

Это «другое» место, по-видимому, являлось хозяйской опочивальней, впрочем, об этом можно было уточнить у кнехта… если б Довмонт того захотел. Что же касаемо трапезной, или людской – верно, для этого использовался зал – то никаких кроватей князь здесь не заметил. Из всего пригодного для… гм.. интимного дела виднелись лишь две колченогие лавки да старый сундук…

- Сейчас прикажу принести перину, - перехватив взгляд гостя, покивала вдова. – Сундук надежный, еще батюшки моего. Не бойтесь, господин, не развалиться. Верно, я говорю, Марта?

- Да уж не развалиться, - пригубив разлитую по кружкам медовуху, девушка раскраснелась и отнюдь не выглядела смущенной. Ну, еще б…

- Еще по одной… да мы и, пожалуй, поедем… А, герр Клаус?

Ушлый баварец уже вовсю тискал вдовицу, ничуть не стесняясь чьим-либоприсутствием. Да и чего стеснятся-то? Все прекрасно знали, зачем сюда явились припозднившиеся гости. Два пфеннига с человека за неполную ночь – не так уж и плохо. Правда, вот как начет различных нехороших болезней...

- Мои девочки не заразные, нет, - вдовица словно бы подслушала мысли. – Третего дня наезжал герр Линденберг, доктор из Дерпта. Наконец-таки, навестил нас. Осмотрел… заодно – отпробовал. Так что – не сомневайтесь.

- Да кто б сомневался-то? - пошутил Довмонт.

Да и правда…

Эдна с Клаусом ушли, вторая служанка тоже куда-то запропастилась, Марта же подвинулась к гостю ближе, положила на руку князя ладонь, такую горячую, белую… Довмонт в нетерпении обнял деву, чувствуя, как затрепетала под тонкой тканью грудь…

Тут подоспел и слуга с постелью. Разложил на сундуке… правда, обещанная перина на поверку оказалась набитым соломой мешком, зато девчонка была выше всяких похвал. Едва толок слуга ушел, Марта быстро сбросила юбку и через голову стащила сорочку, явив стройное тело с упругой грудью, торчащими пупырышками сосков и белой тонкою кожей. Дурацкий чепец теперь не скрывал ее светлых локонов…

Призывно улыбаясь, девушка улеглась на сундук. Да уж, и впрямь – тощая, какая-то исхудавшая даже. Не красавица, но вполне симпатичная… тем более - не выбирать…

Довмонт, не раздумывая, навалился сверху… затрещал сундук… не развалился бы… не развалился…

Ко всему прочему, Марта оказалась весьма словоохотливой девой. К тому же, гость доставил ей удовольствие, это было видно по улыбающемуся личику, по томным стонам.

- Ты добрый, - когда князь в изнеможении откинулся на постели, девчонка погладила его по груди. Добрый и сильный. И еще – красивый, да. Почему я тебя раньше не видела?

- Я недавно в замке, - уклончиво отозвался воин. – Если хочешь, ждут тебя навещать.

- Хочу, - Марта улыбнулась легкой и светлой улыбкою, почти что детской. Улыбнулась и молвила с лукавым прищуром:

- Только пфенниги прибереги. У нас с этим строго.

- Приберегу, - глядя девчонку по спинке, пообещал Довмонт. – Как бы мне и самому, без друзей, сюда приходить? Боюсь, не заблудиться бы.

- Все по дороге прямо, потом у старого дуба налево. Не заблудишься даже ночью, дуб-то приметный! Да, помяукать еще. Вот так… мяу-у…

Мяукнув, Марта выгнулась, словно кошка, и принялась осыпать любовника самими жаркими ласками… иные даже Игорь никогда раньше не знал!

Вернулись в замок тем же способом, что его и покинули. Пришли – уже ближе к утру – помяукали, минут через десять Готлиб-саксонец сбросил лесенку. Пока забирались, со стороны угловой башни слышался смех, и даже не просто смех, а чистое ржание. Как бы то ни было, а ночная эскапада увенчалась успехом, в том смысле, что всем сошла в рук – и кнехту, и князю.

Уже пора было приступать к главному аспекту плана – освобождению Сауле. Несчастную девушку Довмонт так еще и не видел, что и понятно: в пыточные подвалы замка кого попало не пускали. Однако, где именно держал узницу, князь знал точно. Как состав стражи… уличной, в самой башни никакого дозора установлено не было, ибо в подвал можно было спустится только через комнату караульной стражи. Над тем, как именно это проделать, молодой человек сейчас и думал, напрягая все свои извилины. Как-то надо было. Но – как?

Дело внезапно осложнилось приездом рижского архиепископа, а сразу следом за ним – и пары часов не прошло! – наконец-то изволил пожаловать и сам магистр, явившийся в сопровождении множества братьев-рыцарей и кнехтов. В замке еще издали заслышали звук походной трубы, а потом и увидели развевающееся над крестоносным воинством знамя – на белом полотнище черный тевтонский крест с золотыми мечами, в центре же – изображение небольшого щита с имперским черным орлом на золоченом поле – греб императора Фридриха.

Суматоха в замке возникал изрядная. Этим – тут же, сразу же, и решил воспользоваться князь. И правда – чего теперь ждать-то?