Князь из будущего ч.2

Глава 23

Май 625 года. Гуннские степи. Левобережье реки Танаис (1).

— Взять его! Взять! Рви! — разгоряченные всадники-болгары из племени оногуров восторженно орали, свистели и улюлюкали.

Невиданная в этих землях забава привела всех в неописуемый восторг. Как обычно охотятся кочевники? Загоняют цепочкой конницы степную дичь туда, где их бьют лучники. Тут-то и получает молодежь навыки, нужные для войны: стреляют на полном скаку, перестраиваются, маневрируют, учатся понимать команды, отданные взмахом руки. Всё это знакомо и отточено столетиями. Любой степняк умеет охотиться, постигая эту науку с малых лет. Но сегодня все совсем по-другому. Ведь в ставку хана оногуров Кубрата прибыл имперский евнух, смешной нескладный слабак, которого мог убить одним ударом даже самый хилый из всадников.

Северные пределы Империи заканчивались на южной оконечности Крыма. Тусклый огонек цивилизации, случайно уцелевший на самой границе варварского мира — Херсонес, несколько городков поменьше и узкая полоса земли на южном побережье полуострова. Вот и все владения императора в этой далекой стране. Севернее расположилась Готия, где обосновались германцы, бежавшие сюда от гуннов. Их столица Дорос (2) была совершенно неприступна, ведь пещерный город укрылся стенами и башнями, построенными имперскими инженерами. Готы цепко держались за свои скалы, не пуская туда чужаков, и заодно прикрывали имперские земли. Еще севернее начиналось Дикое Поле, царство тарпанов, сайгаков и туров, бесчисленные стада которых перемещались по его бескрайним просторам. Там-то и кочевали болгарские племена, осколок государства великого Аттилы, разорванные на множество родов, подчиненных аварам и тюркам.

Именно сюда прибыл Стефан, когда корабль привез его к развалинам Фанагории (3). Греческий полис, процветавший в этих землях почти тысячу лет, так и не оправился после нашествия гуннов. От города осталась едва лишь треть, и теперь тут жили не только греки, но и аланы, иудеи и осевшие на землю болгары. Капитан корабля высадил пассажиров у причала и отплыл назад, не скрывая своего облегчения. Плохие это земли, неспокойные. И даже дружба хана Кубрата с самим Августом значила для опытного морехода немного. Ограбят, зарежут и имени не спросят. Или, того хуже, попадешь в рабство и до конца своих дней будешь пасти баранов в продуваемых всеми зимними ветрами убогих кочевьях.

С доместиком Стефаном шел десяток воинов и несколько императорских рабов, хлопотавших вокруг сундуков с подарками. Но самым главным подарком было не золото, не ткани и не изукрашенное самоцветами оружие. Самым главным подарком станет пара охотничьих гепардов, которых вел на поводке искусный ловчий. Август Ираклий прекрасно знал вкусы степного хана. Тот вырос во дворце, будучи заложником, и они неплохо относились друг к другу. Хану не нужны блестящие побрякушки, ведь Кубрат, которому едва минуло двадцать лет, любил истинно мужские развлечения. И именно этим он занимался прямо сейчас, после того как в его кочевье прибыл запыленный караван ромеев на телегах, нанятых у побережья. Никто не посмел тронуть послов императора, напротив, им дали охрану из всадников. Ведь хан, несмотря на молодость, держал рода болгар-оногуров в кулаке, а соседей совсем недавно смирил походами. В его землях царит железный порядок. Детство, проведенное в Большом Дворце, не прошло даром. Кубрат не только отважный воин. Он был свиреп и хитер, постигнув тончайшую науку интриги у вот таких вот смешных, похожих на баб, слуг императора. И, в отличие от своих людей, он воспринимал этих слуг всерьез. Ведь это именно евнухи когда-то рассорили самые сильные племена болгар — кутригуров и утургуров, сделав из них щит для своих земель. Этот щит рухнул, когда здешние земли поделили тюрки и авары, а Империя затрещала по швам. Зачем к нему мог приехать посол императора? Ответ очевиден. Его хотели использовать. А хан Кубрат не любил, когда его использовали. Он любил охоту.

Всадники шли неспешной рысью, высматривая сайгаков острым взором степного жителя. Ловчий, который вез гепардов в небольшой двухколесной арбе, ехал рядом со Стефаном, который уже вполне освоился в седле, проведя столько времени в дороге. Кубрат искоса поглядывал на него, пытаясь решить эту непростую задачу. Те евнухи, которых он знал, не скакали верхом, словно воины. Они либо семенили мелкими шажками по полутемным коридорам дворца, либо, как самые богатые из них, передвигались на носилках. Это Стефан — какой-то неправильный евнух.

Прирученные хищные кошки привели хана в полный восторг. Он участвовал в такой охоте, но это было уже давно. Иметь пару гепардов означало стать объектом лютой зависти в степи и подняться на ступень выше, чем обычные вожди кочевников. Ведь такой роскоши здесь нет ни у кого. Лишь персидские и ромейские вельможи могли позволить себе купить и содержать гепардов. Эти кошки почти не размножались в неволе, и котенка нужно было выследить, поймать, а потом долгой дрессировкой превратить во вполне дружелюбное к человеку существо. Потому и стоили гепарды баснословно дорого, ведь не каждый богач мог позволить себе содержать высокооплачиваемых ловчих, которые заботились об этих животных. И именно на неуемной гордыне хана решил сыграть патрикий Александр, когда обдумывал список подарков. Ведь даже цари скифов, что жили когда-то в этих землях, охотились со сворами хищных кошек.

Всадник, ехавший первым, поднял руку. Сигнал понятен: впереди показалось стадо сайгаков. Ловчий дал команду, и охотники пошли в сторону, по широкой дуге, чтобы не спугнуть их. Степняки пришли в полный восторг. Непривычная забава горячила кровь, как никакая другая. Они обогнули стадо по кругу, сужая спираль, стараясь не потревожить осторожных животных. Теперь старшим тут был не хан, он уступил свое место опытному ловчему, который взял за свою жизнь не одну сотню зайцев, ланей, газелей и диких лошадей. Ловчий ждал, а с ним вместе ждали и гепарды, сидевшие в арбе с повязкой на глазах. Они остановились с наветренной стороны, и теперь хищники жадно раздували ноздри, ловя запах зверя. Пора! Раб-перс вывел кошек на позицию, туда, где за небольшими кустиками, шагах в двухстах, спокойно паслись сайгаки. Ловчий снял ремень, что крепился у поясницы зверей, и открыл им глаза.

— Там! — негромко шепнул он, когда кошки поморгали на ярком солнце. Ветер дул им в лицо, а четвероногие охотники принюхались и повернули головы в направлении добычи. Гепарды увидели сайгаков и, согнув лапы, осторожно двинулись в сторону стада. Они сами выберут момент для броска, а люди сзади застыли, боясь проронить хотя бы звук. Ведь даже стук собственного сердца казался каждому из них слишком громким. Кубрат до боли прикусил губу, напряженно глядя на двух огромных поджарых кошек, на полусогнутых лапах ползущих к мирно пасущимся животным.

— Не сейчас, — едва шептал хан. — Не сейчас! Рано! Рано! Давай!

И тут гепарды словно превратились в две стрелы, развив с места невероятную скорость. Сайгаки испуганно прыснули в стороны, а всадники заорали в полном восторге. Ведь эти кошки в самом расцвете сил, и одна из них уже вцепилась в горло ближней из степных антилоп. Второй гепард вцепился с другой стороны, повалив на землю несчастное животное.

— Хан, пора! — сказал ловчий.

Кубрат, знакомый с обычаем этой охоты, подскакал к умирающему сайгаку и одним движением ножа перерезал ему горло. Хлынувшую кровь он собрал в деревянный ковш, из которого дал напиться гепардам. Таков ритуал, скреплявший связь человека и зверя. Он вырезал лучшие куски мяса и дал их благородным животным, которые теперь будут служить только ему. Гепарды приняли подношение как должное, внимательно поглядывая на незнакомого человека, от которого исходил острый запах костра и лошадиного пота. Они признали его.

Гомонящая кавалькада возвратилась в родное кочевье, где уже благоухал жареный баран, кипел котел с вареным мясом, а женщины хлопотали, накрывая длинный, высотой в две ладони, стол, обложенный мягкими подушками. Тут будет пир, а после пира и случится тот разговор, ради которого Стефан приехал в эти дикие земли.

Два десятка юрт, широко вставших в безбрежной ковыльной степи, были домом, где жили близкие родичи Кубрата и семьи ханских нукеров. Неподалеку паслись его стада, основа процветания народа болгар: низкорослые мохнатые лошадки, не боявшиеся лютых степных морозов, и отары баранов. Их охраняли крупные псы аланской породы, опасные даже для волка. Так жили все степняки, и болгары не стали исключением. Здесь всё было в новинку Стефану, и он впитывал информацию всеми чувствами сразу. Чумазые лица и запах немытых тел не слишком удивили его. Как тут мыться, когда вокруг необъятная степь? Кони, люди и мохнатые псы, все они пахли примерно одинаково, живя одной большой, дружной семьей.

Болгары почти не ходили пешком, и подобно всем кочевникам, даже десяток-другой шагов до соседней юрты ехали на коне, равнодушно щипавшем траву неподалеку от хозяйского жилья. Кони болгар послушны, словно собаки, прибегая на свист хозяина. Неспешная жизнь этих простых и добродушных людей безмерно удивила Стефана. Они обнимали своих детей, играли с собаками и пели, когда пряли пряжу из овечьей шерсти. Они ведут себя как самые обычные люди, а не кочевники-гунны, исчадия ада, именем которых пугают маленьких детей в Империи уже не первую сотню лет.

Осознание этой простой мысли что-то перевернуло в голове Стефана, который только-только начал постигать многообразие мира и то, что истина может быть не одна. Она зависит от того, кто говорит, когда и с какой целью. Ведь улыбчивый ханский нукер, который весь путь, что они проделали до кочевья, тянул какую-то протяжную песню, попав в имперские земли, превратится в беспощадного убийцу, насильника и грабителя. Ведь враг — не человек, это хорошо понимали все слуги императора, безжалостно играя целыми народами, словно деревянными фигурками на шахматной доске. Стефан привез эту забаву из словенских земель, не зная, что в Персии уже вовсю играют в шатрандж, пришедший туда из Индии.

Императорские евнухи стравливали степные племена, а когда у них это не получалось, уже сами кочевые народы заливали ромейские земли реками крови. Вот такие вот шахматы, вечная игра, в которую включился доместик Стефан. Он еще не избавился от нелепых юношеских заблуждений и на самом деле хотел помочь своей стране. Набить золотом собственную мошну, одеться в шелка и парчу, а потом сдохнуть от обжорства, ненавидимый всеми, — ведь таков предел мечтаний любого мальчишки, лишившегося мужского естества. Но не Стефана. В его голове еще бродили глупые мысли, достойные подростка. Они наивны и смешны, и он никогда не делился ими.

Степные обычаи едины от пустынь Монголии до Альпийских гор, и когда доместику Стефану принесли часть головы барана, он понял, что полдела уже сделано. Его приняли всерьез, подарки попали в цель, а сам визит посла императора совпал с какими-то далекоидущими замыслами самого хана Кубрата. И вот сейчас осталось всего лишь претворить в жизнь план брата Само, провернув густое варево, кипящее в степи, раскинувшейся от Волги до устья Дуная. Тут все должно измениться, иначе Империя снова будет страдать от аварских набегов, сам Стефан сгниет в пограничном городке, работая рядовым нотарием, а земли брата Само разорят дотла. Ему повезет, если он просто погибнет в бою. Нет участи страшнее для непокорного вождя словен, чем попасть в плен к кагану. Искусный палач не даст ему легкой смерти. Брат будет умирать очень, очень долго.

Они остались наедине, и Стефан посмотрел прямо в глаза молодому воину с короткой смоляной бородкой. Голова его оказалась тщательно выбрита, а клок волос на макушке заплетен в тоненькую косичку. Хан Кубрат тоже глядел на Стефана прямо и открыто, а в его глазах светился недюжинный ум и неуемное любопытство. Он еще не научился скрывать свои мысли под маской напускного равнодушия.

— Говори, — бросил Кубрат, когда молчание затянулось. — Ведь ты приехал сюда не для того, чтобы поохотиться вместе со мной.

— Конечно же, нет, хан, — Стефан по-прежнему смотрел ему прямо в глаза. — Я приехал сюда совсем не для этого. И ты это знаешь.

— Чего же хочет император Ираклий? — спросил Кубрат, потягивая привезенное Стефаном вино из серебряного кубка. Впрочем, кубок тоже был подарком. Хан говорил по-гречески без акцента, лишь немного непривычные обороты выдавали в нем чужака.

— Он хочет, чтобы ты, его друг и союзник, стал сильнее, — прямо ответил Стефан. — Он готов сделать так, что все пастбища от предгорий Кавказа до устья Дуная станут твоими.

— Это очень серьезное предложение, — без тени улыбки ответил хан и неожиданно спросил. — Ты неплохо держишься в седле. Вы, евнухи, живете в переходах Большого Дворца и, словно крысы, редко видите солнечный свет. Ты не такой! Почему?

— Я много путешествовал по делам службы, — ответил Стефан, не вдаваясь в подробности.

— Где именно ты был? — впился в него глазами Кубрат. — Расскажи мне об этом, доместик Стефан.

— Я был в землях словен, далеко на западе, — сжав до боли скулы, ответил Стефан. Ему нельзя об этом рассказывать, но он все же решился. — Это был очень долгий путь. Пришлось пройти через королевство франков, земли алеманов и баваров. И обратный путь тоже оказался непрост.

Этому человеку врать нельзя! Стефан нутром почуял это. Как там сказал Григорий: пусть даже слово лжи не покинет твоих уст. Воины брезгуют лгунами, словно они прокаженные. Так что, у него только один шанс дать правильный ответ. И он не ошибся. Хан смотрел на него куда благожелательней, чем раньше.

— Теперь-то я все понял! Ты был у словенского вождя, который хорошенько взгрел авар в Норике? — широко улыбнулся Кубрат, а Стефан почувствовал, как растаял тонкий ледок отчуждения, что еще оставался в общении с ханом. — Я должен был догадаться, что твой приезд как-то с этим связан. Боги нашли себе новую забаву, евнух. Бывшие рабы колотят непобедимых авар, словно юнцов, у которых еще не выросла борода. Император Ираклий громит армии персов, чего не было уже много лет. Я слышал, непобедимый Шахрбараз, Меч шахиншаха, убежал из своего лагеря в одних подштанниках. Китайцы перестали давать тюркам дань, и те тут же передрались между собой. Великие тюркские каганы из рода Ашина еще сильны на востоке, но в этих землях власть начинает ускользать от них. Теперь хазары становятся главной силой в степи. Кто слышал об этом племени, когда мой народ вел в поход сам великий каган Аттила? Никто! А теперь хазары могут посадить в седло сорок тысяч всадников, требуют с нас дань и гонят с отцовских пастбищ. Многое меняется в этой жизни, слуга императора. И я чую, что в этой новой жизни может найтись место и для меня.

— Твоя мудрость не уступает твоей отваге, великий хан, — склонил голову Стефан.

— Оставь это, — поморщился Кубрат. — Ты не похож на дворцовых бездельников, льющих пустые речи, и именно поэтому я откровенен с тобой. Пока что ты не пытаешься бросить мой народ под мечи тюрок и авар, купив нашу кровь цветными побрякушками. Ты говоришь прямо, как воин, и за это я не выливаю на тебя помои цветистых фраз, которые не значат ничего. Выкладывай, евнух, все, как на духу. И если твое предложение покажется мне разумным, я его приму. Но если ты захочешь поступить с моим племенем так же, как ромеи когда-то поступили с кутригурами и утургурами, то уйдешь домой, не получив ничего. Я не стану класть своих людей только для того, чтобы императору Ираклию жилось немного лучше, чем сейчас. Даже за золото и охотничьих гепардов.

— Нет, хан, — покачал головой Стефан. — Этого не будет. Август слишком уважает тебя для этого. Наша позиция честна. Ты помогаешь нам в следующем году, а взамен сможешь забрать все степи до устья Дуная и до границ лесов на севере. Его царственность не будет мешать тебе в этом, но с тюрками тебе придется разбираться самому. Ты получишь в жены гречанку из знатнейшего рода и много золота. В этих землях не будет никого сильнее, чем народ болгар, а ты будешь их ханом. Такова наша цена.

— А великий каган авар? — пристально посмотрел на него Кубрат. — Что скажет он? Или ты думаешь, он будет спокойно смотреть на то, как я забираю себе новые пастбища? Если он повернет своих коней на восток, племя Уар втопчет мой народ в землю.

— Если все пойдет, как задумано, — Стефан набрал в грудь воздуха, — то это будет уже неважно, великий хан. Авары слишком сильны, и никто из живущих ныне государей не сможет одолеть их в одиночку. Но если объединить усилия, то это вполне возможно. Сначала нужно сделать вот что…

Доместик Стефан начал говорить. Он должен донести до степного властителя план брата Само. А он совсем немного, всего в нескольких деталях отличался от того, что было озвучено императору Ираклию и патрикию Александру. Им незачем знать эти несущественные подробности.

1 Танаис — Дон

2 Дорос — совр. Мангуп, столица готского княжества Феодоро в Крыму. Княжество дожило до 15 века и было ликвидировано турками-османами, которые при штурме столицы потеряли весь корпус янычар.

3 Руины Фанагории расположены рядом с пос. Сенной Краснодарского края.

Глава 24

Ярл Эйнар растерянно смотрел на разложенные перед ним кучи награбленного и на толпы перепуганных трэллей (1). У его ног лежал христианский колдун, которому он только что разрубил голову секирой. Старик долго не хотел признаваться, куда спрятал свое золото, но распятый бог не помог ему. Каленое железо быстро развязывает язык. Золота и серебра у старика оказалось на удивление много, а еще больше его взяли в местной церкви. Впервые в жизни ярл не знал, что ему делать с добычей. Его корабли оказались слишком малы для того, чтобы вместить этакую прорву добра. За его спиной ярким костром полыхал город. Первый город в землях франков, который разграбил кто-то из данов. Да ведь теперь о нем хвалебную сагу сложат! Не хуже, чем о его сыне Сигурде, который постепенно становился легендой, смущая неокрепшие умы молодежи. Друг и собутыльник Вышата оказался прав в каждой мелочи. А ведь ярл Эйнар поначалу не поверил ему. Но обо всем по порядку….

***

Август 624 года. Бывшие земли ярла Торкеля Длинного, ныне покойного (в настоящее время г. Хузум, федеральная земля Шлезвиг-Гольштейн, Германия).

— Вышата, друг, это твой хваленый корабль? — ярл Эйнар с удивлением смотрел на непривычные обводы корпуса, два десятка скамей для гребцов и полосатый парус. — Здоровый какой!

— Почтенный Эйнар! — раскинул руки Вышата. — Я рад, что у тебя получилось!

— Так вообще-то никто не делает, — смущено ответил Эйнар, — но твоя мысль оказалась весьма дельной. Я к своей сотне дружинников еще триста парней нанял за ту соль, что ты привез. Весь сброд из Ангельна созвал, всех изгоев, бездельников и берсерков. Хоть они и босяки с топорами и копьями, а пригодились. Мы Торкеля Длинного в одном сражении разбили. Я ведь с этой сволочью резался, сколько себя помню. А мой отец с его отцом воевал.

— Где он? — спросил Вышата.

— Он уже пирует в Вальхалле! — пояснил Эйнар. — Он, хоть и дрянь человек был, но воин достойнейший. Мы его «Кровавым Орлом» казнили, так он только крыл нас по матери и смеялся. Один и Тор примут его, ведь он умер, не опозорив себя криком!

— Я правильно понимаю, что теперь весь юг датских земель твой, от фьорда Шлей на востоке до западного берега? — впился в него взглядом Вышата.

— Все так, — кивнул Эйнар. — Эти земли теперь мои, а жену Торкеля я за себя взял. Местные вроде как успокоились. Раз боги даровали мне победу, значит, я законный ярл, все по обычаю. Я тут сильно зверствовать не стал, свое же теперь. Да и что тех земель-то? Тридцать миль от моря до моря. Тьфу! Только вот плохо — я же теперь с нордальбингами один на один остаюсь.

— Не беспокойся, ярл Эйнар! — успокоил его Вышата. — Я приехал к тебе с хорошим предложением. У тебя ведь две дочери на выданье. Так?

— Ну, так! — непонимающе взглянул на него Эйнар. — И еще две подрастают.

— Старшую хочет взять за себя сын эделинга саксов Херидага, а младшую — сын владыки глинян Прибыслава. Если вы породнитесь, никто не посмеет на твои земли напасть.

— Я и подумать о таком не мог. Сколько себя помню, мы с саксами воевали, — честно признался Эйнар, а потом посмотрел прямо в глаза Вышате. — Зачем это твоему конунгу понадобилось?

— Ваша вражда торговле мешает, — так же прямо ответил Вышата. — А если мир в этих землях настанет, то мы все зарабатывать будем. А кому неймется, и повоевать охота, есть много богатых, нетронутых мест. Там золота горы лежат. Чего вы друг у друга коров угоняете, как мальчишки? Смешно, всеми богами клянусь.

— Да ты о чем говоришь-то? — спросил сбитый с толку Эйнар.

— Ты же меня за стол хотел пригласить, ярл? Ведь так? — улыбнулся Вышата. — А у меня для тебя есть пара кувшинов отменного вина из самого Новгорода. Клянусь Велесом, ты такого никогда не пил. С одной чаши плясать будешь.

К концу вечера они сидели, обнявшись, а Эйнар продолжал свой рассказ.

— Я в викинг ходил пару лет назад, на Готланд. Хорошую добычу тогда взяли. А вот Ингвар Высокий, конунг свейской Упсалы, голову сложил в землях эстов. Сын за него мстить пойдет.

— А чего вы в эти нищие земли с войной ходите? — искренне удивился Вышата. — Франки ведь куда богаче.

— Ходил туда конунг Хигелак, лет сто назад, — задумчиво почесал бороду Эйнар. — Да только сам погиб и войско свое напрасно погубил. Теодорих, сын старого Хлодвига, зарубил его и добычу отнял. Так наши саги говорят.

— Так это почему? — задушевно сказал Вышата. — Потому что дурак набитый был твой Хигелак. Храбрый, но глупый. И кораблей у него таких не было. Но ты ведь куда умнее! Ты же самого Торкеля Длинного победил. Франков даже бодричи бьют. Вон, Кёльн разграбили, и в их селениях теперь простые бабы в серебре ходят. Я тебе вот что посоветую…

***

Три недели спустя. г. Ротомагус (совр. Руан), королевство Нейстрия.

Низовья Сены, извилистой змеей протянувшиеся по западной Нейстрии, прикрывал Руан, самая важная крепость в тех землях. Ни воинственные бретоны, которых так и не смогли покорить короли Меровинги, ни юты и саксы из Британии не рисковали грабить эти земли. Окрестности города заселены франками вперемешку с римлянами, а потому ополчение с хорошим оружием здесь собиралось быстро. Даже епископ Хидульф происходил из знатного франкского рода, чего в южных землях почти не случалось. Там епископские кафедры цепко держали в руках древние сенаторские семьи. Здешние земли богаты. Порт Руана процветал, а его лодочники, наравне с парижскими, считались людьми весьма состоятельными, перевозя в Британию зерно и бочки с вином. Вино везли сюда из самого Оксера, что в далекой Бургундии.

На скромных торговцев из датского захолустья никто и внимания не обратил, тут хватало самого разного люда. Пошлину заплати и торгуй себе, сколько хочешь. Добрые меха с Севера пошли нарасхват, и по хорошей цене. Ярл Эйнар крутил головой, слегка устав от непривычного многолюдства. Его люди торговали, а он ходил по рынку, прицениваясь, что-то покупая, а то и просто глазея по сторонам. А посмотреть было на что. Каменная базилика привлекла его жадный взор своими размерами. Несчастья прошлых веков обошли ее стороной. Гунны не добрались сюда, а франки не стали грабить богатый город, который присягнул им на верность. Старый Хлодвиг был не только свиреп и отважен, но и весьма умен, сохранив торговлю в своем королевстве. Хотя старым он тогда точно не был. На тот момент, когда Хлодвиг победил римлянина Сиагрия, ему едва двадцать лет минуло.

Дом епископа в кольце городских стен тоже внушал определенные надежды. Он окружен амбарами, конюшнями и загонами для скота. Дом оказался на удивление большим, и он явно набит всяческим добром. По крайней мере, стайка служанок, что перекрикивались на заднем дворе и непрерывно таскали что-то, не говорила о том, что здешний хозяин живет в нужде. И даже стражник маялся от тоски у входа, показывая, что именно здесь-то и живет настоящий хозяин Руана, а не в доме какого-то королевского графа.

За исключением базилики весь остальной город оказался деревянным. Из камня теперь строили только церкви, да и то не везде. Уж больно дорого это оказалось, а потому ремесло каменщиков понемногу умирало в землях Галлии. А вот дерева здесь полно, и оно вполне доступно по цене. Вкопанные в землю столбы, обмазанные смолой, перевязывались толстыми бревнами, промежутки между которыми забивались чем попало. Крыша покрывалась соломой и деревянной дранкой. В домах попроще стены и вовсе делали из переплетенных прутьев, обмазанных глиной. Городская земля дорога, и все здания внутри кольца стен тесно жались друг к другу, напоминая пчелиные соты. Руан — город большой. Множество людей взбило ногами топкую грязь, сделав путешествие по нему занятием весьма затруднительным и до крайности неприятным.

Эйнар вернулся на торг. Он увидел все что хотел, а значит, пора возвращаться домой, в Данию, пока холода не сковали реки льдом. Он вернется сюда весной и вернется с целой армией. Таково было жесткое условие, которое выставил основной деловой партнер, князь Самослав, устами своего посла Вышаты. В северных землях всерьез воспринимали новгородского владыку и ссориться с ним без нужды не стремились. Пока что все, кто дружил с ним, неизменно оказывались в большой прибыли. Ведь это на его деньги будет организован этот поход, а за новые корабли еще предстоит расплатиться. Да и, положа руку на сердце, Эйнару плевать, кого грабить. Ведь несколько сотен буянов, получивших богатую добычу, не успокаивались. Они хотели еще.

***

Май 625 года. Вилла Клиппиакум (в настоящее время коммуна Клиши-ла-Гаренн, предместье Парижа).

Вилла Клиппиакум, отнятая в свое время у богатого римлянина Клиппия, была тем самым местом, где король Хлотарь проводил то время, когда не объезжал свои необъятные владения. Собственно, с поздней осени по раннюю весну он жил именно здесь, охотясь в окрестных лесах, а потом, после Мартовского поля (2), королевский двор превращался в бесконечный караван, который кочевал по городам Галлии, нещадно объедая счастливых подданных. Так король правил суд, так он получал достоверную информацию с мест, так он собирал налоги с подвластных земель. Короли варваров усвоили старые римские порядки, но они уже разрушались неодолимым ходом времени, упрощаясь и приспосабливаясь под нужды новых, диковатых правителей.

А вот вилла все еще была хороша. Так уже давно не строили, просто разучились. Обширное одноэтажное здание с внутренними двориками, крытое черепицей, еще сохранило остатки фресок и теплый пол. И если на фрески Хлотарю было глубоко наплевать, то комфорт каменных плит, разогретых поступающим из подвала горячим воздухом, он очень ценил. Ведь король уже немолод. Шутка ли, сорок один год! Вон, вся голова седая. Он все еще брал на копье кабана, как и пристало королю-воину, но спину по утрам уже ломило и, как это часто случалось со стареющими мужьями, все большую власть над ним забирала королева Сихильда, мать его юного сына Хариберта. Сихильда младше мужа на четырнадцать лет, и теперь находилась в лучшей женской поре, покоряя окружающих зрелой красотой. Собственно, именно из-за нее она, еще совсем юной девчонкой, и стала наложницей короля, а после смерти соперницы Бертетруды — полновластной королевой. Именно королева Сихильда и сплела те нити, которые привели сейчас ненавистного пасынка Дагоберта на встречу с отцом.

В больших покоях горел огромный очаг. Тут не было теплого пола, ведь даже римские богачи отапливали в холода лишь часть помещений. Здесь король давал пиры, здесь собирались на свои соборы епископы со всей Галлии, здесь он принимал послов и чиновников из всех трех королевств. Рушить старые традиции он не стал и сохранил все три короны, отчаянно борясь, чтобы не появилась четвертая. Знать Аквитании (3) тоже поднимала голову и требовала себе отдельного короля. Здесь, в этом зале, Хлотарь принял своего семнадцатилетнего отпрыска, как бы подчеркивая, что будет говорить с ним не как отец, но как повелитель.

Дагоберт, плечистый здоровяк, длинные рыжеватые волосы которого свисали почти до самой поясницы, надел зеленый плащ с красной полосой, как и подобает воину. Длинная рубаха из тонкого полотна стянута широким наборным поясом, на котором висел меч. Расшитые туфли перепачкались грязью, как и чулки, обмотанные кожаными лентами до самых колен.

— Садись, сын, — радушно повёл рукой Хлотарь, когда Дагоберт выпрямился после почтительного поклона, смахнув назад длинные волосы. Впрочем, его поклон оказался короток и не слишком глубок, что не укрылось от взора старого короля. Волчонок начал отращивать зубы, как и должно было неизбежно случиться. Ведь такова жизнь!

— Ты звал меня, отец? — с каменным лицом спросил Дагоберт, до которого уже доносились всякие неприятные слухи из отцовского дворца.

— Звал, — ровно ответил Хлотарь. — Я вверил тебе восточные рубежи наших земель. Расскажи мне, как ты управляешься там?

— Ты про то, что венды сожгли Кёльн? — набычился Дагоберт. Он понимал, что допустил непростительную ошибку, прозевав нападение полудиких племен, но признаваться в этом не собирался. — Я покарал их за это! Они забудут, как приходить в наши земли!

— Покарал? — удивленно поднял бровь Хлотарь. — Кого именно ты покарал? Саксов, через земли которых пошел с войском? Наших подданных тюрингов, которые тоже пострадали? Или сербов, с которыми мы теперь больше никогда не будем друзьями? А ведь сербы признавали мою власть до этого.

— Мне плевать на саксов, тюрингов и сербов, — высокомерно ответил Дагоберт. — Мы наказали тех, кто напал на нас.

— Зачем ты лжешь мне? — глаза Хлотаря опасно сверкнули. — Мне тоже плевать на эти племена, но ты никого так и не покарал. Вместо этого ты окончательно разорил саксов, которые нам ничем не угрожали и должны были платить положенную дань, и посеял ненависть в сердцах сербов, вождь которых Дерван стал мне другом. А теперь те, кто сжег Кёльн, проедают добычу и открыто насмехаются над нами.

— Мы плотно увязли в тех землях, — неохотно признался Дагоберт. — Это были венды из-за Эльбы. Мы не знаем тех мест, а там из-за каждого куста летит стрела, смазанная каким-то ядовитым дерьмом. Венды ведь даже в воде прячутся, нападая на переправах. Отдельные шайки мы перебили, но многие ушли к себе, за реку.

— Это все, что ты хотел сказать мне? — глаза Хлотаря сузились. — Больше ты ничего не заметил?

— Оружие! — с озадаченным видом ответил Дагоберт, что-то вспоминая. — Много хорошего оружия. Даже странно. Венды обычно с костяными дротиками воюют. А тут такая роскошь. Я и сам удивился.

— Всё? — сжав губы, спросил король.

— Нет, не все, — покачал головой Дагоберт. — Они прошли земли саксов и не тронули их. Так, словно шли точно на Кёльн.

— Вот! — выставил на него Хлотарь палец с обкусанным до мяса ногтем. — Когда это венды так делали? Они должны были разграбить все на своем пути! Но они у саксов даже курицу не взяли, я это знаю точно!

— Ты считаешь, что это дело рук князька Само? — задумчиво спросил Дагоберт. — Да, это возможно. Он узнал, что мы готовим поход на его земли, и натравил на нас подкупленных вендов. Вот ведь хитрая сволочь! Я ему сердце вырежу!

— Ты должен жениться! — перевел разговор в другое русло Хлотарь. — Я уже стар, твой брат Хариберт растет дурак дураком, а у тебя нет наследников. Ты, по слухам, огулял уже целый табун девок, а сына все не родил. Это очень опасно для страны, Дагоберт. Только священный род Меровингов держит все эти земли вместе. Если нас не будет, Галлия утонет в крови.

— Я не возьму за себя эту корову, — уперся Дагоберт. До него донеслись слухи, что королева сватает ему младшую сестру Гоматруду, которая была совсем не так хороша, как она сама.

— Возьмешь! — резко ответил король. — Ты мой сын, и обязан подчиниться. Она из старого рода, который происходит от франкских королей Камбре, и ее отец мне нужен.

— Ты и так уже его зять, — насмешливо посмотрел на него Дагоберт. — В Галлии что, закончились знатные невесты? Не смеши меня, отец!

— Ты возьмешь ее в жены! — отчетливо произнес Хлотарь. — Ты же ничего не можешь сделать сам. За тебя правят Пипин из Ландена и епископ Арнульф. Если на твою сторону перейдет брат королевы Бродульф, ты уже не будешь так сильно зависеть от этих двоих.

— Я женюсь, если ты вернешь все земли, что положены мне по праву (4), — резко ответил Дагоберт. — Королевство Теодориха мое!

— Об этом не может быть и речи, — покачал седой головой Хлотарь. — Ты и со своими владениями не можешь управиться. Зачем тебе еще какие-то земли?

— Эти земли мои! Я потребую суда по старому обычаю (5)! — гордо поднял голову Дагоберт. — Старейшие люди франков рассудят нас.

— Ты грозишь мне судом? — удивился Хлотарь. — Мне? Хорошо, будет тебе суд. Как только вернемся из похода и сыграем твою свадьбу.

— Из похода? — вскинулся Дагоберт. — Какого еще похода?

— Какие-то разбойники на десяти кораблях разграбили и сожгли Руан, — горько ответил король. — То ли юты, то ли саксы, то ли еще какие-то германцы-язычники. Епископу Хидульфу разбили голову топором, словно сиволапому мужику! Видишь, как ты покарал тех налетчиков, сын? Любая шваль считает, что может безнаказанно грабить мои города. Теперь мне самому придется отбивать нападения со всех сторон, вместо того чтобы уничтожить зазнавшегося князька вендов. Мы выходим завтра, Дагоберт, но сердце подсказывает, что это бессмысленно, их там давно уже нет.

1 Трэлль — раб в Скандинавии

2 Мартовское поле — сбор свободных мужей у германцев. Был одновременно военным смотром и народным собранием.

3 Аквитания — юго-запад Франции южнее Луары. В это время уже начал культурно обособляться от остальных земель.

4 Австразия изначально называлась королевством Теодориха, старшего сына Хлодвига Великого. В нее входили также отдельные земли в Бургундии и в Провансе, включая Марсель.

5 Такого рода суд восходил к древнегерманскому обычаю, когда королей судил съезд знати. В это время еще существовал, так как король у франков не был абсолютным монархом, а считался племенным вождем.

Глава 25

За три недели до этого разговора. Окрестности Руана. Нейстрия.

Неспешное журчание волн под веслом далеко разносилось по речной глади, подернутой нежной дымкой утреннего тумана. Плеск рыбы, схватившей жука, упавшего с ветки, да пение птиц — вот обычные звуки в это время. Небольшие деревушки, разбросанные по берегам реки, спали сном праведника. Ведь еще не пропели петухи, а солнце пряталось за горизонтом, крася взбитый пух облаков в розовый цвет. Легкий ветерок качал кроны огромных дубов, растущих по берегам, а шелест листвы убаюкивал гребцов. Длинные корабли непривычного вида, с высоко поднятой кормой и носом шли вверх по Сене, повторяя капризные изгибы ее русла. Острой грудью они резали воду, словно ножи, разгоняя тугую волну, неспешно затухающую у сонного берега. Первый корабль был украшен резной головой дракона, показывая всем, что именно на нем плывет ярл. Парусаспустили, ни к чему они здесь, да и ветер сегодня не помощник, он дует прямо в лицо Эйнару, который пристально вглядывается в даль. Руль на корме ведет тяжелый корабль, где четыре десятка гребцов ворочают веслами так, словно не люди они, а какой-то точный механизм. Казалось, воины и дышат в унисон, толкая драккар вперед по безмятежному зеркалу реки. Дорога в эти земли уже известна, ведь осенью ярл Эйнар приходил на местный торг, где неплохо сбыл меха. Торговля — это хорошо, но зачем торговать, если можно взять бесплатно? Особенно здесь, в тихом зажиточном захолустье, куда даже воинственные бретоны больше не ходят, устрашенные силой франков.

В песчаный берег, где стояли лодки горожан, привязанные к кольям, со скрипом врезались острые днища кораблей. С их бортов начали молча прыгать в воду крепкие бородатые мужики с топорами и копьями. Они тащили грубо сколоченные лестницы, которые изготовили из жердей, срубленных выше по течению. Воины побежали к городским воротам, не обращая внимания на дома в небогатом предместье. Они сюда вернутся потом, когда возьмут город. Стены в два человеческих роста высотой десяток воинов перемахнул мигом. Двое франков, дремавших на воротной башне, встрепенулись было, но поздно. Лезвие топора, летящее в голову — последнее, что они увидели. Ворота со скрипом отворились, впуская в Руан ужас, неведомый до этих пор.

Истошный крик воина пробудил спящий город, и на улицу посыпались сонные обыватели. У многих в руках оружие. Графскую стражу изрубили в первые же минуты, а по улочкам города разлилась безжалостная орда из четырех сотен викингов. Всех, кто пробовал оказать сопротивление, убивали на месте. Кое-где соседи собирались в кучки, пытаясь задержать неукротимый поток ярости, но все было тщетно. Сомкнутый строй копейщиков, укрытый щитами, сносил горожан за считаные мгновения.

— Снорри! Веди своих к церкви! — ревел ярл, который тряс окровавленным мечом. — Скольм! Хедин! К дому епископа! Да не трогайте вы баб, дурни! Успеете еще!

Викинги с хохотом задирали юбки визжащим от ужаса горожанкам, валили их на землю и насиловали тут же, наскоро утолив похоть. Только приказ ярла остановил их. Но не жалость двигала Эйнаром, вовсе нет. Сперва дело, а развлечения потом. В городе полно еды и вина. Они сначала вырежут всех, кто способен оказать сопротивление, а потом повеселятся как следует.

Двери церкви затрещали под ударами топоров. И вот уже из городской базилики вытащили кресты, кадила и ободранные оклады икон. Перепуганный до икоты дьякон, которого волокли за бороду, дрожащими руками открывал кладовые с припасами и вином. Прихожане не забывали церковь, щедро одаривая ее.

— Тащи все к кораблям! — орал ярл. — Вино не трогать! Это потом! Епископа нашли?

Перепуганного старца, которого вытащили из собственной постели, приволокли к Эйнару и бросили перед ним на землю. Тот в ужасе крестился, не в силах вымолвить ни слова. Давно, очень давно эти земли не видели войны.

— Где золото, старик? — Эйнар раздвинул губы в жуткой улыбке. — Признавайся, где ты спрятал золото?

— Господь покарает тебя, нечестивец! — еле выговорил епископ дрожащими губами. — Ведь это храм Божий!

— Тор и Один защитят меня от твоего бога, — убежденно ответил ярл. — Я слышал, что он добровольно пошел на смерть, вместо того чтобы самому убить своих врагов. Так кем ты хочешь меня напугать, старик?

— Он покарает тебя! — убежденно сказал епископ. — Гореть тебе в адском пламени!

— Огня! Эта старая сволочь не хочет говорить, где золото! — заорал Эйнар. — Трюгги! Подпали ему пятки!

Пожилой священник запирался недолго, и уже вскоре тяжеленный сундук с епископской казной принесли Эйнару вместе с ключом. Тот с удивлением покрутил железяку в пальцах, но когда епископ трясущимися руками отомкнул замок, восхищенно зацокал языком. В этих землях еще жили мастера, не забывшие старинное римское ремесло.

В сундуке лежала золотая и серебряная посуда, воинские браслеты, фибулы, кольца в мешочках и кошели с монетой. Тремиссы (1) франков и имперские солиды лежали отдельно, своей увесистой тяжестью радуя нового хозяина.

— Молот Тора мне в задницу! — восхищенно заорал Эйнар. — Парни, тащите из этого дома все, что есть! Чую, там еще много добра!

Крепкие дубовые двери изрубили топорами, и кладовые епископского дома опустошили в считаные минуты. Из сундуков на свет божий достали драгоценные меха, бережно переложенные полотном, рулоны разноцветных тканей и бронзовые лампы. Неслыханное богатство для данов, не избалованных таким великолепием. А из дома тащили гобелены и резную мебель, которая сама по себе была немалой ценностью.

Викинги несли добро и из остальных домов, что давали хоть какую-то надежду на поживу. Там, где оказывали сопротивление, рубили без пощады всех. Королевский граф лежал в луже собственной крови. Он был добрым воином и отбивался мечом, зарубив двоих данов, но брошенное крепкой рукой копье проткнуло его насквозь. Его дом тоже ограбили, а изнутри раздавались истошные женские крики.

— Проклинаю! — прошептал пересохшими губами епископ. — Проклинаю тебя, нечестивый язычник!

— Сдохни, колдун! — заревел ярл и одним ударом расколол голову священника. Он плюнул на труп старика и удовлетворенно сказал:

— Отец говорил, что если колдуна убить, его колдовство не будет иметь силы! Тор благоволит нам сегодня! Вот это добыча! Окрестные ярлы удавятся от зависти! Скольм, собирай парней! Гоните трэллей к реке!

— А с городом как поступим, ярл? — деловито спросил Скольм, крепкий парень лет двадцати пяти, племянник Эйнара по жене.

— Да сжечь тут все! — сплюнул тот. — Или ты решил забрать его с собой?

К кораблям тащили мешки с зерном, волокли скотину и катили бочки с вином. Вечером будет поминальный пир. Ведь пятеро воинов-данов ушли сегодня в Вальхаллу, их нужно проводить достойно. Десять рабов франков будут сопровождать их на этом пути. Их принесут в жертву богам.

А в лагере начался дикий разгул. Воины, утолившие ярость в бою, лили в глотки вино, и веселье нарастало с каждой минутой. Истошно орали бабы, когда викинги начали валить их на землю. Младенцев отнимали у матерей и подкидывали вверх, ловя крошечные тельца копьями (2). Мужчин, пытавшихся отобрать жен и детей у воинов, озверевших от вина и крови, резали на месте. Столько трэллей все равно ни к чему. Корабли и так будут черпать воду бортами, перегруженные добычей. С собой возьмут лишь десяток-другой баб посмазливее, чтобы не так скучно было в пути. Ведь если морской бог Эгир поможет попутным ветром, они придут домой дней через семь-восемь, покрывая по двести миль в день. А, судя по всему, боги благосклонны к ярлу Эйнару. Никогда еще даны не брали римских городов. Никогда еще викинги не приносили из походов столько добычи. Франки — добрые воины, но разве даны пришли воевать? Нет, они пришли грабить. Ведь закадычный товарищ Вышата сказал тогда ярлу:

— Эйнар, друг мой! Не гневи богов, иначе они отнимут твою удачу. Взял добычу и уходи. Жадность — причина бедности. Ты придешь туда еще, но у тебя будет не десять кораблей, а пятьдесят. И тогда добыча будет совсем иной!

Ярл много думал над его словами, когда острый нос драккара целыми днями резал морскую волну. Большой соблазн пойти дальше и пограбить еще. Но вдруг Вышата прав, и боги отвернутся от него, отняв удачу? Нет, Эйнар умнее, чем конунг Хигелак. Он не будет ждать, когда придут франки. Он уйдет домой завтра же.

***

Май 625 года. Аквилейская гавань (в настоящее время г. Градо, область Фриули-Венеция-Джулия, Италия).

Небольшой островок в бывшей гавани Аквилеи — это все, что осталось от прежнего величия после разгрома здешних мест сначала готами Алариха, потом гуннами Аттилы, а затем — лангобардами. От последнего нашествия четвертый город Империи так и не оправился и практически перестал существовать, если не считать существованием несколько сотен оборванцев, что ютились в руинах театров, бань и дворцов знати. На месте гигантского города образовалось несколько поселений. Остатки жителей Аквилеи жались вокруг базилики, которую варвары пощадили, опасаясь мести распятого бога. Двести тысяч человек жило здесь когда-то, а теперь руины помпезных в прошлом зданий уходили в бесконечность, приводя в трепет Григория и его спутников. Малая часть горожан укрылась на островке в гавани, там, где раньше распполагались морские купальни для богачей. Это место называли Градо. Как всегда и бывает, даже в этих руинах шла непрерывная борьба за власть. Епископы Аквилеи объявили себя патриархами, считая римских епископов схизматиками. Глядя на них, прелаты Градо не стал отставать, и тоже стали патриархами, породив головную боль для всех римских пап на ближайшие восемь столетий. Эта бурная религиозная жизнь никак не улучшила положения местного населения, истерзанного постоянными эпидемиями и грабежами. Теперь потомки беглецов прозябали в нищете, перебиваясь ловлей рыбы в окрестных водах. Они смогли уцелеть, ведь ни гуннам, ни лангобардам даже в голову не пришло переплыть пролив шириной в сотню шагов.

Рыбаки провожали изумленным взглядом истинное чудо, которого не видели здесь уже много лет. Имперский дромон (3) причалил в старом порту, который еще не тронуло время. Защищенная от штормов гавань служила Империи многие столетия, принимая корабли с египетским зерном и карфагенским маслом, в свою очередь, отправляя в провинции толпы связанных варваров, которых вели сюда победоносные легионы. А теперь из разоренной земли звероподобные герцоги лангобардов гнали римлян на продажу в Бургундию, где регулярные вспышки чумы и оспы убивали крестьян тысячами. Благодатные земли севера Италии пустели, понемногу заселяясь германцами и словенами.

— Преосвященный! — с нескрываемым испугом обратился к Григорию капитан корабля. — Вы уверены, что вам нужно именно сюда? Может быть, лучше высадиться в Равенне?

— Мы на месте! — сказал Григорий, на груди которого болтался массивный серебряный крест. Идти в Равенну, чтобы потом пробираться через половину Италии, раздираемой междоусобицами германской знати? Нет уж, увольте!

К берегу подскакал десяток всадников в броне, которые вопросительно уставились на огромный корабль с двумя рядами весел по бокам. Григорий вытащил из-за пазухи серебряную пластину с выбитой на ней звездой и показал всадникам. Те ударили кулаком в грудь и склонили головы.

— Причаливай, нас уже ждут, — дал команду Григорий.

— Помоги нам, господи, — прошептал капитан. — Дикие ведь земли, как есть дикие!

Сотня людей вышла на берег, с опаской поглядывая на руины порта. Кое-кто из женщин начал плакать, прижимая к себе детей. Три десятка ремесленников из императорских мастерских с семьями отдали по договору архонту склавинов. И за эту помощь княжеству придется заплатить немалой кровью. Вслед за людьми сгрузили мешки с их пожитками и инструментом, а самыми последними — сундуки с книгами, неслыханным сокровищем, которое в этой толпе не имело ценности ни для кого, кроме епископа Григория. А к берегу уже подъезжала целая кавалькада телег под охраной полусотни всадников с бритыми подбородками и вислыми усами.

— Боярин! — полусотник княжеской гвардии ударил кулаком в грудь. — Можно выступать. Отсюда до Солеграда две недели пути через перевал. Герцог Гразульф даст охрану и еду до самой границы. А от Солеграда на ладьях поплывем, я уже послал гонца, он предупредит жупана.

— Тогда чего мы ждем? — посмотрел на него Григорий. — Пора в путь!

Воин дал отрывистую команду, и в телеги начали грузить котомки, мешки, сундуки, ящики и малых детей. Телеги со скрипом двинулись, а ромеи, которые пугливо смотрели по сторонам, пошли рядом. Дети, сидевшие на кучах пожитков, с любопытством крутили головами, поглядывая на груды камней, бывшие когда-то домами. На руинах уже выросли деревья, разорвавшие своими корнями каменную кладку старинных стен. В центре города дома были целыми, и в них жили люди. Небольшие стада коз паслись в развалинах, густо заросших травой и кустарником. Дома отремонтировали уцелевшие жители, а то и сложили их заново, благо камень — это единственное, чего здесь в избытке.

В этой земле установился хрупкий мир. Аквилейские епископы нашли язык с герцогом Гразульфом, который оставался арианином. У них нашелся общий враг — Империя и римские папы, а потому горожане вздохнули спокойно, начиная наслаждаться плодами мирной жизни. И впрямь, эта земля истерзана до того, что даже простое отсутствие войны казалось немыслимым благом.

Григорий, проезжая по этой стране, видел робкие ростки жизни. Они уже начали пробиваться сквозь чудовищное опустошение, что перетерпела цветущая когда-то провинция. Ведь здесь еще остались люди, помнившие времена владычества константинопольских императоров. Небольшие деревеньки на месте старых вилл, где лангобарды, гепиды и готы поселились вперемешку с римлянами, были обычным делом. Немало встретилось и словенских сёл, жители которых двигались на юг из предгорий Альп, осторожно, шаг за шагом, заселяя пустующие земли. Там, на северо-востоке, хорутане построили город Крн, а вокруг него образовалось целое княжество (4). Язычники захватили те земли, превратив римское население в рабов. И даже само слово «крещеный», «крщен» на словенском, в том княжестве стало означать раба. Жизнь там была непроста, и хорутане продолжали уходить на юг, туда, где тепло. Герцог фриульский оказался весьма неглуп и не устраивал бессмысленной бойни. Вместо этого он установил разумный размер податей для пришельцев, позволяя им обихаживать брошенные когда-то пашни, усеянные костями их старых владельцев. Здесь сейчас жила едва лишь пятая часть людей от того, что было в старые времена, но двадцать-тридцать лет мира исправят это, вновь наполнив жизнью благодатные земли Италии.

Завидев крест на груди Григория, многие кланялись, а тот благословлял людей, не обращая внимания на ненавидящие взгляды ариан и язычников. Им еще предстоит дойти до римского города Форум Юлия, который варвары назвали Фриулем, а потом по горной дороге подняться к руинам Агунтума, где пятнадцать лет назад аварская конница и словенская пехота наголову разбили Гарибальда второго, герцога Баварии. А там уже и рукой подать до Солеграда, где их ждут корабли. Григорий улыбнулся в предвкушении. Он только что понял, что его настоящей родиной является именно Новгород, а вовсе не бургундский Санс. Там, в Новгороде, осталось все, что ему дорого. И это новое знание крайне удивило епископа Григория.

1 Тремисс — монета в 1\3 солида. Имела большее хождение в королевстве франков из-за меньшего номинала.

2 Обычай ловли младенцев копьями был любимой забавой викингов. Конунг Эльвир, который запретил его, получил прозвище Детолюб, настолько необычным был его приказ.

3 Дромон — византийский корабль с парусами и веслами. Имел множество вариаций, будучи и военным, и транспортным судном.

4 Княжество Крн — будущее герцогство Карантания (происходит от искаженного названия племени хорутан).

Глава 26

Май 625 года. Паннонская степь, земли племени кочагир. Неподалеку от руин г. Виндобона (совр. г. Вена).

Степь, ставшая для Добряты родным домом, покрылась изумрудным ковром свежей зелени. Отощавшие за долгую зиму кони веселели на глазах. Уже не так видны ребра, а шкура на боках залоснилась сытым блеском. Первая зелень — праздник в степи. Буйное разнотравье украсилось луговыми цветами, а шелест крыльев хрущей, вылетевших в несметном количестве, перекликался с шорохом ковыля, тянущего к весеннему солнышку пушистые метелки. Вскрывшиеся речушки уже вошли в свои берега, как и великий Дунай, который утащил грязно-серые льдины куда-то вниз по течению, где разбил их о зубья Железных ворот (1). Топкие берега, жадно впитавшие воду после разлива рек, уже давно просохли, но вода в тех реках всё еще была студеной. Она как будто напитана зимним холодом, неохотно сдающимся лету.

Хорошо в степи весной. Ветер бьет в лицо, когда скачешь на коне. И он не режет больше глаза острыми злыми снежинками, а наоборот, дарит всаднику приятную прохладу. Добрята любил это время, и степь он полюбил тоже. Он все еще был мальчишкой, которому шел пятнадцатый год, а потому частенько играл с такими же ребятами из аула в их немудреные игры. К нему тут уже привыкли, поверив, что он и, правда, сын Онура от словенской наложницы из-за Дуная. Откровенно говоря, поверили потому, что всем на него плевать, здесь такое в порядке вещей. А если бы не его умение стрелять, то на него и вовсе не обращали бы ни малейшего внимания. Подумаешь, еще один пацан бегает, да их тут в каждой юрте по шесть, а то и по восемь ртов. Вон они, носятся по улице, сверкая белозубыми улыбками на чумазых лицах.

Мальчишки тоже радовались весне. Радовались тому, что смогли пережить зиму, похоронив одного, а то и двух братьев или сестер. Суровые боги брали свое каждый год. Слабые погибали, оставляя степь сильным. Это здесь принималось, как должное, ведь смерть непременный спутник жизни.

А еще непременным спутником здешней жизни были вши и блохи, а к этому Добрята привыкнуть никак не мог. Он еще в Сиротской сотне приучился к водным процедурам и слегка шокировал соседей, регулярно моясь и прожаривая одежду на костре. Впрочем, степнякам и на это было плевать. Хочет мыться мальчишка, пусть моется. Даже судачить об этой странности вскоре перестали, списывая на то, что полукровка он, а не урожденный всадник. Такие тут жили люди, простые и понятные.

Спокойная, размеренная жизнь кочевого рода обычно прерывалась только войнами, мелкими и крупными. Крупных за последний год не случилось, а вот мелкие набеги соседних племен, пытавшихся выдавить ослабевших кочагиров с их пастбищ, происходили постоянно. Но тут сыграли свою роль те подарки, от которых отказался великий каган. Онур понемногу одаривал нового тудуна, и тот стал его лучшим другом, защищая своими всадниками земли этого племени. Тудун Эрнак тоже оказался на редкость простым парнем, у которого мир делился на две половины: белую и черную. И точно так же он делил людей — на хороших и плохих. И, как можно догадаться, те люди, что дарили ему дорогие подарки, становились хорошими людьми. А те, что не дарили, были куда хуже.

Так старый Онур, залезая в казну рода, изрядно пополненную князем Самославом, купил себе немного спокойной жизни. Но, сколько веревочке не виться, а конец всегда близок. Такие вот простые, прямолинейные парни могли быть крайне опасны, если понимали, что их водят за нос. Они не прощали тех, кто предавал их доверие. И вот прямо сейчас в юрте Онура шел крайне неприятный разговор, исход которого мог оказаться непредсказуем.

— Великий хан! Как я рад! — старый Онур раскинул руки в приветствии, но осекся, увидев перекошенное от злобы лицо тудуна. Тот едва сдерживал идущую от сердца брань.

— Как это понимать, старик? — бросил он, даже не произнеся положенных приветствий. По степным обычаям переход сразу к делу считался почти оскорблением.

— О чем ты, великий хан? — спокойно спросил его Онур.

— Где твоя младшая дочь? — резко спросил тудун. — Где дочь твоего брата? Где дочери других старейшин?

— Моя младшая дочь далеко отсюда, хан, — с каменным лицом ответил Онур. — Она там же, где и сотня других девушек нашего племени. Она стала наложницей у одного из полукровок.

Он понемногу начал повышать голос и даже сделал шаг в сторону Эрнака, воинственно выставив вперед жидкую седую бороденку. Его губы тряслись, а в глазах стояли слезы.

— Ну? Что еще ты хочешь знать о моем позоре? Два моих младших сына убиты словенами, а их тела плыли по Дунаю среди тысяч других. Так, словно они не воины, а последняя падаль! Я даже похоронить их не смог так, как велит обычай! Моя дочь поехала за Дунай, связанная, как овца! Я видел слезы моей девочки, когда ее увозили отсюда, и мое сердце разрывалось от горя. Я должен был похвалиться тебе, рассказав о ее удачном замужестве?

— Мне говорили совсем другое, — растерялся тудун.

— Что тебе рассказали, хан? — насмешливо бросил Онур. — Что я подружился с теми, кто почти истребил мой народ? Боги помутили твой разум?

— Но… да… именно это мне и рассказали… — промямлил простой, как топор, Эрнак. — Сказали, что ты породнился с полукровками, и теперь у вас мир. Сказали, что ты предал великого кагана.

— Я купил жизнь своему племени! — почти выкрикнул Онур. — Моя дочь и еще сотня девушек стали той платой. И не только она. Может, тебе похвастаться моими стадами, которые уменьшились вполовину от того, что было раньше. Где был ты, когда полукровки вырезали несколько аулов до последнего младенца? Пил ромейское вино и спал со своими наложницами? Разве племя уар пришло к нам на помощь?

— Это была ваша война, — поморщился тудун. — Вы нас не звали, и мы не пришли. Да и что нам делать в нищих словенских землях? Великий каган прав, мы должны примерно наказать их, но главная цель — не здесь. Константинополь, набитый сокровищами — вот настоящая цель! На востоке на нас смотрят тюрки, которые только и ждут, как бы ударить в спину. Зачем кагану лезть в эту глухомань? Я бился с германцами, но добычу от того похода не сравнить с той, что мы взяли в землях ромеев.

— Хорошо! Теперь ты знаешь правду! — Онур сложил руки на груди и вызывающе посмотрел на Эрнака. — Да, моя дочь будет рожать сыновей врагу, а у меня теперь с ними мир. Что дальше, хан? Зарубишь меня, как предателя? Руби! Мне не стыдно за то, что я сделал, ведь я спас людей, которых вверил моим заботам сам бог Тэнгри! Только подумай сначала, как ты сам поступил бы на моем месте? Тебе хватило бы мужества отдать врагу любимую дочь, чтобы спасти чужих детей?

— Да… — смутился тудун. — Не знаю даже… Такого еще не бывало… Хотя и таких поражений от словен мы не несли никогда. Мы должны наказать их! Мы отомстим за твоих сыновей!

— Мне некого повести за Дунай, — горько сказал Онур. — Если я потеряю еще кого-нибудь, мои пастбища просто некому будет защищать. В наших аулах почти не осталось тех, кто может натянуть лук. Мой род не пойдет в этот поход, хан.

Эрнак глубоко задумался. Вроде бы все было так, как ему донесли, и Онур ничего не отрицал. Дочери старейшин этого племени уехали за Дунай и живут с полукровками. И да, полукровки и кочагиры заключили мир. Точнее, кочагиры подчинились силе, не желая пойти под нож. Предательство ли это? Как посмотреть. С другой стороны, а почему не признался сразу? Понятно почему, кто бы хвастался этим! Такой позор! Дочь степного хана, пусть и мелкого племени, стала наложницей презренного ублюдка. Да! Дела!

— Ты боишься за дочь, — понимающе кивнул Эрнак. — Она же заложница там, за рекой. Ведь это так, Онур?

— Так, — горько сказал старик. — Мир держат на своих плечах наши дочери. Когда такое было? Чем мы прогневали Великое Небо, заслужив подобное унижение? А у меня и так почти никого не осталось. Кто позаботится обо мне, когда я стану совсем стар? Пятеро моих сыновей погибли в походах, старшую дочь забрала горячка прошлой зимой. Есть еще сын от наложницы, совсем мальчишка, и восемь внуков. И так почти у всех здесь, мой хан! Нам нужно лет десять-пятнадцать, чтобы выросли младшие сыновья и родили своих сыновей. Только тогда мое племя обретет нужную силу! Только сын Ирхан радует меня. Такого лучника больше нет в наших землях. Сам бог Тенгри дал ему глаза орла.

— Мальчишка? — удивился Эрнак. — Он что, стреляет лучше, чем ваши воины? Я был о мужчинах твоего племени другого мнения.

— Он стреляет лучше, чем мои воины, и лучше, чем твои воины, хан! — гордо ответил Онур. — Я горжусь им!

— Я хочу это увидеть, — загорелся Эрнак. — Пусть покажет.

Жители кочевья бросили все заботы и собрались в кучу, обсуждая свежую новость. Мальчишка Ирхан будет показывать свою стрельбу из лука самому тудуну. Степняки посмеивались, ведь они уже привыкли к этому зрелищу, а вот хан его еще не видел. В ауле немного развлечений и, чем бы ни закончилась предстоящая потеха, это все равно лучше, чем перемывать кости соседке или чесать шерсть.

— Этот, что ли? — с легким презрением спросил Эрнак. — Да он же ребенок совсем! Ваши воины стреляют хуже, чем он?

— Даже твои воины стреляют хуже, чем я, великий хан, — спокойно ответил Добрята, смело глядя в глаза, глубоко утопленные в изуродованный череп.

— Наглый щенок! — побагровел Эрнак. — Покажи мне свое мастерство, и если ты мне соврал, тебе дадут плетей!

— А если не соврал? — также спокойно спросил Добрята. — Если я стреляю лучше, чем те воины, что сейчас скалятся за твоей спиной. Что будет тогда?

— Тогда ты получишь отличного скакуна, — азартно ответил Эрнак. — Твоя поротая спина против хорошего жеребца! Ну, мальчик, ты готов? Или уже обмочил штанишки?

— Стреляем с пятидесяти шагов, — бросил Добрята, резко повернулся и пошел за луком. — Пять выстрелов. Больше не понадобится.

— Я спущу с него шкуру, — скрипнул зубами Эрнак, который от гнева весь пошел багровыми пятнами. — Каков нахал! Бури, проучи его!

— Да, мой хан!

Немолодой воин достал лук и натянул тетиву. Он полез в колчан, откуда вытащил стрелы, тщательно осмотрев каждую. Бури не был горяч, и он мастерски стрелял из лука. Он уверен в своей победе, но во всем этом его смущало только одно — мальчишка казался поразительно спокойным. А раз он так уверен в своих силах, то и Бури не допустит ошибки, недооценив соперника.

А кочагиры, весело галдя, уже привязали к столбу тушу барана, в предвкушении будущего развлечения. Этому барану все равно предстоит отправиться в котел для дорогих гостей, так пусть будет веселее. Всё лучше, чем дырявить мешок с сеном. Все мужчины здесь соревновались с мальчишкой Ирханом, и все они проиграли. Что же будет теперь?

— Стреляй первым, уважаемый батыр! — коротко поклонился Добрята всаднику, который кивнул с достоинством и вышел на позицию.

Бури никуда не спешил. Он немного постоял, слегка успокоив дыхание, а потом, наложив стрелу на лук, выпустил ее по мишени. Стрела рванула бок барана, обнажив мясо, и улетела куда-то вдаль. Воины Уар восторженно заорали. Выстрел был хорош. Но Бури поморщился, он не учел ветер. Следующие выстрелы он положил в цель одну за одной, неторопливо и аккуратно. Он и воевал точно так же, сохраняя голову холодной всегда, чтобы не случалось.

— Молодец, Бури! — хан хлопнул своего нукера по плечу и насмешливо обратился к Добряте. — Мне уже замочить свежие ветки, мальчик? Бить по спине не буду, не заслужил. Получишь по заднице, как ребенок, который украл у матери лепешку.

— Я заберу вот этого! — Добрята ткнул в жеребца нукера, что был справа от хана.

Парень вышел на позицию, сделал несколько вздохов, а потом, зажав в ладони пять стрел разом, выпустил их по мишени за три удара сердца. Одну за одной. Воины Уар, раскрыв рот, смотрели, как с сочным чавканьем стрелы, одновременно висевшие в воздухе, впились в мишень. Они легли так тесно, что их можно было накрыть ладонью, и кочагиры, получив привычное развлечение, злорадно заорали, подбрасывая шапки. Ирхан, посрамивший надменных богачей, увешанных золотом, надолго стал их героем. Нищее племя, они немногим отличались от детей и радовались точно так же, от всей души, не скрывая эмоций.

— Как ты это сделал? — ошеломленно спросил Эрнак. — Я отдам тебе коня, если ты сможешь это повторить.

— Он уже победил, хан, — спокойно сказал Бури, снимая тетиву с лука. — Парень хорош. Такого стрелка нет даже у самого великого кагана.

— Да, — поморщился хан. — Мое слово был сказано. Но ему просто повезло.

— А сейчас? — спокойно произнес Добрята, который повторил свой выстрел, превратив баранью тушу в огромного ежа.

— С ума сойти! — пробормотал Эрнак. — Твой отец прав! Бог Тенгри и впрямь даровал тебе глаза орла. Никогда не видел ничего подобного.

Тудун был, в общем-то, неплохим человеком, и умел признавать поражения. Он ехал сюда, готовый содрать кожу со старика Онура, а теперь одобрительно хлопал по плечу его сына, рожденного от словенской рабыни. Он разделял веселье кочагиров, восхищаясь воинским умением мальчишки. Для него такой искусный стрелок не мог быть плохим человеком, ведь сами боги отметили его.

— Мальчишка получит отличного коня! — крикнул он толпе, которая гомонила и обсуждала происходящее. Теперь пересудов будет на несколько лет, а эта история покатится по степи, от кочевья к кочевью, от костра к костру…

— Режьте еще баранов, — сказал Онур. — Пусть все сегодня порадуются вместе со мной. Ты не возражаешь, мой хан?

— Конечно, нет, — пожал тот плечами. — И я с удовольствием выпью за твоего сына. Он славный воин. Кстати, у тебя есть мёд, почтенный Онур?

— Немного найдем, — подмигнул тот.

Он немного покривил душой. Мёда ему хватило на то, чтобы упоить до потери сознания и самого тудуна, и его нукеров. Теперь они храпели на разные лады, расположившись в разнообразных позах рядом с достарханом, заваленным объедками.

— Слушай, отец, — негромко сказал Добрята, обгрызая холодное мясо с бараньей лопатки. — А ты здоров врать, оказывается. А когда про госпожу Эрденэ начал рассказывать, то даже я чуть не поверил. Я потом жупану Арату расскажу, как он свою вторую жену отсюда связанной увозил. Он живот со смеху надорвет. Я слышал, что твоя дочь окружена почетом в мораванских землях. Она же дочь хана!

— Да, я знаю, — махнул рукой польщенный Онур.

К разговору с тудуном старик готовился не один месяц, понимая, что он неизбежен, и долго шлифовал каждое слово, каждую интонацию и каждый жест.

— Моей дочери повезло с мужем. И я скоро в девятый раз дедом стану. Великое Небо забирает моих детей, но взамен дарит много здоровых внуков. Надо принести богатые жертвы за эту милость. А насчет вранья ты не прав. Не вранье это. Вранье — дело постыдное, оно нужно тому, кто преследует этим обманом свою выгоду. А разве я сделал плохо, когда сберег столько жизней своих родичей? Значит, не вранье это, а военная хитрость.

— Это тебе князь сказал, — понимающе кивнул Добрята.

— Ну, князь, — не стал отрицать очевидное Онур. — Умного человека грех не послушать, может, сам умнее будешь. Кстати, я тебе не советую больше так себя с тудуном вести. Знай свое место, мальчишка.

— Думаешь, он теперь заберет меня с собой? — спросил Добрята.

— Должен предложить, — пожал плечами Онур. — Думаю, захочет похвалиться кагану, что в его землях такой лучник есть. Пойдешь с ним?

— Позовет, пойду, — кивнул Добрята. — Чего тут сидеть, вшей кормить.

— Думаешь, там вшей меньше? — удивленно спросил Онур. — Да сам великий каган от них только шелковой одеждой и спасается. А гнид ему рабыни выбирают, я это сам видел. Маслом оливы волосы густо смазывают, а потом расчесывают частым гребнем.

— Не люблю я их, — поморщился Добрята. — Да и князь грязнуль сильно не одобряет. Говорит, что если человек сам грязный, то и в делах у него грязь.

— Ишь ты! — удивленно покачал головой Онур. — Попробовать помыться, что ли? Может и, правда, меньше кусать будут. Спасу от них нет, всё чешусь и чешусь.

Они говорили еще долго, пока рассвет не тронул зарей край неба. Добрята задремал, прикрывшись старой кошмой. Задремал и Онур, который сегодня прошел на волосок от лютой смерти. Он вспоминал молодого словенского хана и его глаза, которые прожигали насквозь. Он вспоминал и его слова, сказанные тогда:

— Ты не предаешь свой народ, почтенный Онур. Как можно предать кого-то, спасая его от смерти? А что касается кагана, он уже проиграл, только еще не знает об этом. Разве тебе по пути с тем, от кого отвернулись боги? Думаю, нет, ведь ты умен. И вообще, вовремя предать неудачника, уважаемый Онур, это не предать, это предвидеть (2).

— Да, я умен, — согласился сам с собой Онур, смежив усталые глаза. — И я никого не предавал, я просто выбрал себе нового кагана. Имею право, между прочим. Или я не хан своего народа?

1 Железные Ворота — участок русла Дуная с множеством порогов.

2 Фраза из кинофильма «Гараж», реж. Э. Рязанов.

Глава 27

Июнь 625 год от Р. Х. Аварский каганат. Земли племени словаков.

Пять сотен всадников шли неспешной рысью по землям своих данников. Словаки не посмели восстать против господ и покорно сгибали спины, когда видели красные бунчуки из конских хвостов. Сам тудун с войском изволил пожаловать. Те, кто успел, уходили в заросли и уже оттуда пугливо смотрели, как пыльная змея смертоносного войска ползла мимо их лачуг. Ветер доносил до них тяжелый запах конского пота и немытых тел, страшный запах, знакомый всем в этих местах. Кочевники не жаловали воду.

Каждый всадник вел на поводу второго коня, навьюченного припасами и доспехом. А иногда таких коней было три, если знатный всадник не хотел утомить переходом выученного боевого жеребца. Седельные сумки-хурджуны набиты сушеным мясом и куртом, творогом, твердостью напоминающим камень. Воины шли по родам, держась вместе. Они и воевали точно так же, стоя плечом к плечу со своими братьями и соседями. Ели они тоже из одного котла, и даже шатры ставили наособицу, не смешиваясь с другими родами.

Тут, за Моравой, власть обров оставалась незыблема, и жупаны из полукровок и родовой знати, присягнувшей кочевникам, спешили выказать свое почтение на всем пути войска. Угощение, угодливые улыбки и раболепные речи встречали хана в каждом словацком городке. Его уже тошнило от них, как тошнило от трясущихся от ужаса словенских девок, которых подсовывали ему запуганные рабы.

Тудун Эрнак повел в поход только своих воинов. Битые словенами роды он звать не стал, стыдясь их трусости и слабости. У него нет грандиозных планов, скорее наоборот. Он должен вернуться в степь, разграбив мораванские селения и приведя свежий полон. Ему не нужна большая война, но показать свою власть он просто обязан, иначе какой же он хан? Небольшой набег — это то, что надо. Три-четыре сотни пленных, которых он раздаст по верным родам, лучше всяких слухов и песен расскажут о его победе. Ведь победа — это то, о чем уже успели забыть его новые подданные.

Добрята скакал в свите Эрнака. Он стал нукером ханского нукера Бури, того самого, которого победил в соревновании по стрельбе. Такова была тонкая месть тудуна, который не забыл наглого поведения мальчишки. Впрочем, Бури оказался выше этого. Спокойный, основательный воин презирал мелкие дрязги, и Добрята совершенно искренне зауважал его. Мальчишка смирил свой нрав и покорно таскал воду, разжигал костер и кашеварил, будучи младшим из всей ханской свиты. Как он и надеялся, тудун, когда протрезвел, предложил ему службу, и Добрята ломаться не стал. Ведь он и сам хотел именно этого.

Добрята обнял на прощание Онура, к которому и впрямь искренне привязался. Да и тот, судя по скупой слезе, привязался к мальчишке, который заменил ему пятерых сыновей, погибших в славных походах. Хотя, что славного было в том, чтобы получить камнем по голове под Фессалониками, быть пронзенным баварским дротиком или изрубленным топорами данов, Добрята решительно не понимал. Он так и не стал храбрецом, отчаянно боясь показать свой страх людям, который презирали трусов. Потому-то он и терзал лук, стараясь стать лучшим из всех стрелков. Парень прятал свой страх, убивая издалека, он понимал, что нестись в конной лаве, опустив копье, ему не суждено. У него просто разорвется сердце от невыносимого ужаса. И, тем не менее, он скакал в войске авар, которые шли с карательным походом в мораванские земли, совместив сразу несколько дел.

Тудун Эрнак объедет племена словаков и ляхов-голеншичей, собрав дань, а потом ударит по мораванам с севера. Там, где их никто не ждал. Аварское войско разорит часть мораванских земель, а потом уйдет к себе, нагруженное добычей. Правда, тудун с удовольствием прошел бы по этим землям с отрядом, большим раз в десять, призвав на помощь другие рода племени Уар, но приказ кагана звучал недвусмысленно: никаких войн до похода на Константинополь. Все — после! Каган, которому перевалило за шестьдесят, хотел остаться в веках, затмив славу великого отца и брата. Ему, сидящему в хринге, полном золота, не нужна добыча из нищих земель. Особенно сейчас, когда каждый всадник на счету. Ведь кто бы и что ни говорил, авары не особенно многочисленны. Баян I привел в эти земли двадцать тысяч воинов, а теперь его младший сын может выставить около тридцати-сорока, потому что через Карпаты перевалило еще множество мелких племен, присягнувших каганам на верность.

Добрята с любопытством поглядывал по сторонам. Он никогда не бывал в этих местах, но ощущение глухой и тоскливой безнадежности напомнило ему первый приезд в земли мораван. Тогда он и познакомился с Аратом. Во владениях новгородского князя теперь не так. Там нет этого липкого, висящего в воздухе страха, верного спутника аварской власти. Страха раба, что завтрашний день станет хуже, чем сегодняшний. Страха, что твоя жена и дочери после ухода всадников снова будут рыдать, пряча глаза от людей. Страха, что ты, сильный муж, не сможешь помешать этому позору. Этот страх калечил души, превращая людей в забитых животных, падающих ниц при одном лишь грозном окрике.

Пару раз Добрята заметил внимательные глаза в чаше. Точнее, не заметил, только почувствовал ненавидящий взгляд, который мазнул по нему и убежал прочь, словно боясь задержаться надолго. Ему этот взгляд знаком, и он удовлетворенно напевал, таская воду и разводя огонь. Пока все шло именно так, как нужно. Он еще не стал тут своим, но непременно станет. Место ближнего ханского нукера нужно заслужить, а уж ничтожному полукровке, рожденному рабыней, понадобится приложить втрое больше усилий, чем юноше, чью мать взяли из хорошего рода.

До земель ляхов оставалось недолго, и там они не задержатся. Голеншичи — крошечное племя, живущее у истоков Одры. А вот восточнее раскинулся многочисленный народ вислян, и уже там власть авар было намного, намного слабее. Это упущение тудун Эрнак тоже планировал исправить после похода на Константинополь.

Вечером на стоянке Добрята пошел к реке, помахивая ведром. Узкая речушка, текущая рядом, прозрачна, словно слеза. Он ушел выше по течению, ведь у самого лагеря вода стала мутной, взбитой копытами тысячи коней, пришедших на водопой. Добрята вышел на песчаный пляж, окруженный густыми зарослями осота и камыша. Безумно захотелось пройтись на лодке с острогой, зацепив на ужин щучку или леща. Вытащить крупную рыбину, выпотрошить, посолить, а потом обмазать глиной и запечь. Чешуя отойдет вместе с глиной, обнажив вкуснейшее мясо. Ум-м! Вкуснота! Но нет, нельзя! Добрята с сожалением вздохнул. Не в обычае всадников есть рыбу, засмеют. Только совсем уже нищие племена, лишившиеся большей части стад из-за мора или чересчур суровой зимы, доходили до такого унижения. Принести в лагерь рыбу совершенно немыслимо. Это стало бы признанием того, что он чужак. Двойной крик сойки заставил парня вздрогнуть. Неужели? Или совпадение? Он пугливо оглянулся и, не увидев никого поблизости, ответил. Теперь нужно подождать.

Плеск воды, который Добрята услышал через пару минут, заставил сердце биться сильнее. А когда к нему подплыла лодочка-долбленка, в которой сидел незнакомый мужичок, парень напрягся. Этого человека он не знал.

— Боярин Арат привет шлет, — негромко сказал мужик, выцеливая рыбину за водной гладью. Зубчатая острога, вырезанная из кости, пробудила в Добряте чувство зависти, ведь он и сам хотел того же.

— И ему привет передай, — буркнул Добрята. — Как узнал меня?

— Так ты мальчишка, который тайный сигнал ведает, — ухмыльнулся мужичок. — Тоже мне, хитрость. Известие с аварского берега прилетело, что войско в эти земли ушло. Гонец сказал, что и ты должен тут быть. Есть что передать?

— Скажи, пусть на севере войско обров ждет, — ответил парень. — Они из ляшских земель нападут. Пять сотен, из них сотня в доспехе. Хотят пограбить немного и уйти с полоном. Ведет их тудун Эрнак.

— С ним что делать? — пристально посмотрел на Добряту связной.

— Скажи, пусть не тронут его, — ответил тот. — Пригодится.

— Добро, — кивнул связной. — Передам. Бывай, паря!

— И тебе не хворать! — ответил Добрята, зачерпывая воду ведром. Ему еще предстояло разжечь костер и сварить похлебку.

***

Север мораванских земель встретил авар неприветливо. Всадники скрипели зубами в бессильной злобе и жгли пустые словенские лачуги, где не было ничего, кроме глиняных горшков. Разве это добыча? Такую дрянь любая баба за четверть часа слепит, навивая из глиняного шнура стенку будущей посуды. Тьфу!

Зарево от горящих словенских весей украсило багровыми всполохами закатное небо, подавая верный сигнал тем, кто еще не ушел: бежать! Бежать, пока не поздно! Население этих мест схлынуло на юг, словно вода в отлив, оставив урожай на убогих клочках полей. До него ли сейчас?

Всадники рассыпались по равнинам Моравии и лесным дорогам. Данники из ляхов, что вели войско, путались, приводя воинов к засекам и завалам. Оттуда летели стрелы, смазанные дерьмом и ядом, от которого потом трясло в жестокой лихорадке. Прорубаться через преграды под ливнем стрел — безумие, и всадники искали широкие пути, благо тут хватало равнин. Иногда на авангард войска нападали небольшие отряды полукровок, но, получив отпор, отступали с позором. Всадники рода Уар, разодетые в хорошие плащи, пластинчатые доспехи и блистающие золотом на рукоятях мечей, смотрели с презрением на немногочисленные трупы оборванцев, одетых в обноски, на их убогие луки и кривые копья. Они раздавят таких вояк, словно лягушек, ни у кого не оставалось ни малейших сомнений. Но всадники шли по верному пути, ведь чем дальше они уходили, тем чаще на них нападали. И так происходило до тех пор, пока гонец передового отряда не принес весть. Он видел целое войско, не меньшее, чем у самих авар.

Их ждали. Это тудун понял сразу же, когда осмотрел строй конницы, центр которого составляли точно такие же, как у него, тяжелые всадники. Доспехи на них надеты не только пластинчатые, снятые в убитых господ, но и новые, сделанные из колец. Сердце опытного воина сжалось. В голове всё сложилось в один миг. Пустые деревни, завалы на дорогах, наскоки каких-то убогих бродяг, которые убегали именно сюда. Их вели! Вели так, как ведет баранов пастух. Что же, пусть так! Авары все равно раздавят своих слуг, возомнивших себя хозяевами. И тогда они разорят этот край, приведя его к покорности. Это будет несложно.

Войско авар построилось на битву, с любопытством рассматривая полукровок, которых раньше и за людей-то не считали. Всадники переговаривались, презрительно поглядывая в сторону врага. Они и не слышали, чтобы эти черви сражались в доспехе, словно знатные воины, имеющие десяток семей словенских рабов. Хан поднял руку, и с флангов потекли конные лучники, который в неспешной рыси начали расстреливать противника. Тот не остался в долгу и выдвинул им навстречу свои отряды. Строй аварской конницы шагнул вперед, постепенно набирая ход, а длинные копья, украшенные флажками, начали опускаться вниз.

Тут-то и заметил тудун Эрнак несколько странностей, отчего его настроение ухудшилось еще больше. Во-первых, копья полукровок оказались длиннее, во-вторых, держали они их подмышкой, а не двумя руками, как делали все нормальные люди и, в-третьих, на левой руке у каждого надет каплевидный щит, острым краем закрывающий ногу до самой стопы. И это было скверно.

Отборный ханский отряд и он сам пока в битву не вступали. Они вступят в бой там, где будет нужен решающий удар. Отряды, построенные по родам, ударят по всадникам врага. Знатные воины, одетые в доспех, недоступные для стрел, собьют с коней лучников, проломят строй и начнут теснить врага. А потом в самое слабое место ударит кулак тяжелой конницы, рассекая войско на две половины. В пролом строя вклинятся лучшие воины, враг побежит, а лучники вновь вступят в дело, преследуя его. Или наоборот, если враг окажется стоек, легкая конница пустится бежать, а противник, сломав строй, бросится догонять ее и попадет под фланговый удар панцирной кавалерии.

Так было всегда, и так должно было случиться сегодня. Но не случилось. Центр вражеского войска, закованный в доспех, набрал неслыханную скорость. Не воевали так никогда, не было нужды мчаться, загоняя коня. Неспешный шаг и почти фехтовальные уколы копьем — вот тактика тяжелой конницы, что не менялась уже больше тысячи лет. Но полукровки, пустившие коней быстрой рысью, ударили своими длинными копьями, выбив из седел полсотни всадников сразу. Хруст копий, сломанных страшным ударом, разнесся по полю, оглушив опытнейших воинов. Неужто враг лишился оружия? Но те взяли в руки булавы и начали крушить аварские шлемы и доспехи, отбиваясь от их копий щитами.

— Проклятье! — заревел Эрнак.

Центр его войска оказался практически смят, а тела сбитых с коней всадников топтали подковы мораванских коней, перемешивая человеческую плоть с травой и пылью. Так не должно быть! Это неправильно, нечестно…

— Вперед!

Полусотня отборных ханских воинов, одетая в железные пластины доспеха, перебросила копья со спины, где они висели в петле. Яркие флажки трепетали у наконечников, а воины тронули пятками коней, движением колен направляя боевого друга. Тяжело держать поводья, когда в руках копье длиной восемь локтей. Но этих людей учили воевать с малых лет.

Эрнак скрипнул зубами. Все снова пошло не так! Опытнейшие воины не смогли переломить ход сражения, ведь полукровки воевали непривычно. Они таранили всадников длинными пиками и при этом даже не думали вылететь из седла под копыта коней. Странные седла, непривычно глубокие, с высокой задней лукой, стали тому причиной. И только тогда хан Эрнак понял, что битва проиграна. Длинные копья ломались то и дело, но размен был не в пользу авар. Одно копье на одного воина. И, зачастую те, кто ломали копья, уходили в тыл, откуда возвращались с новым оружием.

— Отходим! — заревел хан, но кто в пылу сражения услышит голос одного человека. Раздался сигнал рога, и всадники-авары отхлынули от мораванских порядков, чтобы привычно собраться для следующей атаки.

— Отход! — заорал хан. — Отход!

Его отряд рубился в самой гуще, там, где уже никто никого не таранил. Тут просто не было места для этого. И вот именно здесь великолепная выучка знатнейших воинов Паннонии дала о себе знать. Они играючи отбивали удары копий противника, целя в незащищенные места и подсекая острым лезвием наконечника ноги вражеских коней. Опытный всадник умел не только бить копьем сверху и снизу. Он мог рассечь горло соперника, распороть ему ногу, оставив того истекать кровью, или провести укол в лицо. Теперь уже полукровки посыпались с коней, встретив противника куда более высокого класса, чем они сами. И только начавшийся отход легкой конницы спас множество мораван. Полукровки, подчиняясь сигналу, разошлись в стороны, а в ханский отряд ударили свежие всадники, сбивая цвет аварского войска с коней.

— Хан, уходим! — крикнул Бури, рубившийся рядом. Его нукер Ирхан крутился где-то сзади, выпуская стрелу за стрелой.

— Уходим! — сплюнул хан, который с огромным трудом отбил копье, которое должно было проткнуть его насквозь.

Войско авар бросилось наутек, привычно стреляя, развернувшись назад. Опытные воины умели отступать, ведь это обычный маневр, которым они владели в совершенстве. Сегодня боги не на их стороне. Пятая часть всадников потеряна убитыми и ранеными, а значит, нужно отходить. Мораване не стали преследовать их, ведь тогда победа может стать горше, чем поражение. Авары стреляли, повернувшись назад, ничуть не хуже, чем, глядя вперед. Смельчаки, которые попытались их преследовать, быстро отстали, поймав стрелу или лишившись коня. А вот ханский отряд, застрявший в гуще сражения, уже окружали, и счет шел на какие-то минуты.

— Уводи хана, батыр Нури! — сказал Добрята, подскакав к ним. Тяжелых всадников, измотанных боем, вот-вот охватит кольцо врага. — Дай мне свои стрелы, и уходите отсюда.

— Ты спятил, мальчик? — удивленно посмотрел на него воин.

— Дай стрелы и уводи хана, — повторил Добрята. — Нас вот-вот перебьют. Уходите на лесную дорогу. Вон там, справа!

Доспешная конница скачет совсем небыстро. Лошади устали, а сзади идет немаленький отряд врага на свежих конях, который попытается догнать их и перестрелять издалека. Мораване пошли наперерез, оттесняя Эрнака и его воинов от остального войска. Им нет нужды спешить, нужно лишь отрезать ханский отряд от основной армии, а потом тремя-четырьмя волнами загонщиков навязать уставшим коням такой темп, что они просто падут от изнеможения, превратив грозных всадников в жалкое подобие воинов. Ведь ни один из них, с тех пор как исполнилось пять лет, не делал и двух сотен шагов подряд. В голове Бури и Эрнака эти мысли мелькнули одновременно, и оба тут же поняли, что хочет сделать отчаянный мальчишка, рискующий своей жизнью ради них.

— Если выживешь, я тебя щедро награжу! — просипел хан, горло которого забила сухая пыль. Добряте отдали два колчана стрел, а отряд ушел в сторону, понемногу отрываясь от полукровок.

Мальчишка остановил коня, наложил стрелу на лук, и уже через мгновение услышал обиженное ржание. Он попал. Добрята сделал еще три выстрела, смешав ряды нападающих. Они рассыпались цепью, а он пустился вскачь, выбивая на скаку одного коня за другим. Он за этот день не убил ни одного человека, в этом Добрята совершенно уверен. В него тоже летели стрелы, и уже пара штук ткнулась в короткую кольчугу, прикрытую безрукавкой из козьей шкуры. Добрята зашипел от злости, когда трехлопастная стрела ударила его в спину. Больно! Еще несколько стрел ткнулось в кольчужную попону коня, а одна чиркнула по остроконечному шлему. От удара зазвенело в ушах, и Добрята замотал головой, пытаясь прогнать этот противный звук.

Отряд мораван резко замедлился, потеряв десяток лошадей, а Добрята, что пустил своего коня в галоп, уже встал на узкой лесной дороге, взяв в в ладонь пять стрел сразу. У него будет две четверти часа. Сначала он расстреляет тех, кто пойдет на него в лоб, потом они пустят кого-нибудь в обход через чащу. Тут нельзя замешкаться, иначе его пристрелят из кустов в упор, как куропатку. Затем он отойдет на тысячу шагов и снова подождет смельчаков. А потом повторит это еще раз, и еще. А потом надо будет уходить, потому что у него просто закончатся стрелы. Но это уже неважно. Хан успеет уйти, и это именно, что нужно Добряте. Как иначе попасть в ближний круг высшей аварской знати? Нужно удивлять! И Добрята пустил веер стрел, безжалостно раня ни в чем не повинных коней. Князь будет доволен им, мальчишка был абсолютно в этом уверен.

Глава 28

Июль 625 год от Р. Х. Новгород.

Лето выдалось нежарким, да и весна порадовала дождями. Новые косы, сделанные мастером Максимом на государевой мануфактуре, в которой он был пайщиком, сотнями разошлись по словенским весям. Сочная трава собиралась в высокие стога, радуя глаз селян. Сколько раз пришлось бы раньше поклониться той траве, чтобы серпом такую гору сена нарезать? А ведь сейчас уборка началась, и счастливчики, получившие косы, свысока поглядывали на соседей, страдающих от лютой зависти. Это ж какое облегчение мастер Максим всему рабочему люду сделал, и не вымолвить! Старосты чуть не в драку лезли, чтобы те косы вперед других получить, но их пока больше десятка на волость не давали. Слишком мало было тех кос, хоть и работали кузнецы почти без сна, зарабатывая на неделю столько же, сколько за месяц раньше.

По весям раздали и новые хомуты, которые позволили запрячь коней в соху или плуг, смотря что за почва была. Не возьмет тяжелый галльский плуг пронизанную корнями лесную пашню, а вот там, где леса не было уже давно, его ножи поднимали толстые пласты нетронутой земли, обещая небывалые урожаи. Масса скота, что пригнали из истребленных аварских родов, паслась на пару, удобряя его для будущего посева. Мужики, которые помнили голодные зимы, что были еще десять лет назад, мяли в руках тугой колос и благодарили богов. А вот молодежь, что вошла в пору, уже и не ведала другой жизни, считая, что соль — это приправа для еды, а от тухлой рыбы и вовсе воротила нос, брезгуя. Детишки, что живы остались благодаря той соли, уже подрастать начали, и свадьбы играть, угрожая через три поколения превратить безбрежную лесную чащобу в гигантское пшеничное поле.

Княгиня родила дочь, а князь, собрав всех ведуний и повитух, под угрозой самой лютой кары, повелел им перед тем, как ребенка принимать, обмывать руки той вонючей дрянью, которой после перегонки через уголь и настаивания на травах в государевых кабаках торговали. Тетки плевались поначалу, но ослушаться не посмели. Князя тут почитали колдуном, и на такое смелости ни у кого не хватало. А уж когда бабы почти перестали от родильной горячки помирать, так и вовсе отпали все сомнения. Раз князь сказал той вонючей водой руки мыть, значит, будут мыть. Знать, так ему боги велели. Вот сама богиня Мокошь и велела. Лично! Она в виде каменной девы теперь на капище стоит, и к ней на поклонение со всех словенских земель пошли, умножая и без того немалые доходы новгородских купцов. То одна баба понесла, когда той каменной деве помолилась, то другая легких родов попросила и получила то, что хотела…

Слухи один другого забористей понеслись по землям словен и германцев, породив для князя немалую головную боль. Ведь он решил понемногу христианство внедрять, раз уж у него целый епископ есть, а тут такая неожиданность! Если превратить Новгород в оплот язычества, то потом эту проблему пару столетий разгребать придется. И скорее всего, кровушка польется ручьем. А тут еще из Галлии привезли мраморную статую Исиды с младенцем Гором, которую объявили Девой Марией с Иисусом, а епископ Григорий уверил, что никто ни о чем и не догадается. Ведь отцы церкви вовсю заимствовали старинные праздники и обычаи, превратив египетскую Исиду в Деву Марию, день рождения бога Митры в Рождество, скотьего бога Велеса в святого Власия, а Перуна в Илью-пророка. Учитывая разброд и шатание, что были в то время в христианской церкви, всё это не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Ведь даже ислам, несущийся со скоростью пожара по пескам Востока, не слишком сильно удивлял оригинальностью своих идей раздираемое религиозными противоречиями христианское сообщество. Ведь в нем были течения, которые отклонялись куда сильнее от никейских установлений, чем новомодные верования арабов.

Каменщики, которые все как один почитали Христа, в рекордные сроки сложили небольшую церковь в периметре нового города, бросив почти законченную кладку крепостных стен. Это для них оказалось куда более важным, как и для других горожан, каждый из которых считал своим долгом принести камень, замесить раствор, или просто угостить хлебом тех, кто там трудился. Неприметное каменное здание не поражало архитектурными изысками. Обычный прямоугольник с двухскатной крышей, на которую установили крест. Не могло себе позволить молодое княжество тратить много, да и епископ Григорий считал, что Бог — он в сердце должен жить, а не в мертвых камнях церковных стен.

И, видимо, сам господь помог своей пастве, видя ее нешуточное рвение. Его величество Хлотарь, найдя теплые угли на месте цветущего Руана, заглянуть в гости так и не сподобился. Пока он собрал ополчение, пока дошел до разоренного города, его войско начало бунтовать. Ведь уже пора убирать урожай, иначе зимой все они перемрут с голоду. Ему нужно будет выйти следующей весной, сразу же после «Мартовского поля», двинув войско в поход прямо с военного смотра. Но тут случилась незадача. Услужливые купцы, приехавшие из северных земель, принесли весть, что следующей целью разбойников — данов станет город Бордо. Город этот находился в стороне, строго противоположной той, где жил ненавистный князь вендов. А это значило, что никуда его величество Хлотарь не пойдет. У него, на радость новгородским горожанам, появится множество хлопот в своих собственных землях.

А в княжьем тереме шло производственное совещание. Щуплый, застенчивый парень с орлиным носом смотрел на знать Норика и слегка робел. Его звали Никифор, и он резал штемпели на монетном дворе столицы. До недавнего времени резал… В Норик он прибыл совсем недавно. Окружающее удивляло его и даже немного пугало, до того все казалось непривычным. Вроде и не обижал его никто, да только ничего хорошего мастер от начальства никогда не видел. А сейчас, когда его, словно скотину бессловесную или раба какого-то, запихнули на корабль и отправили в неведомые земли, и подавно. В княжеской горнице, помимо его светлости, сидел глава Денежного Приказа Збыслав, глава Земского Приказа Лют и Николай, римлянин из Лугдунума, который недавно возглавил приказ Ремесленный. Собственно, и приказ этот совсем недавно возник, когда большой боярин Лют с ног валиться начал, разбирая дрязги ткачей, кузнецов, колесников, бондарей, кожевников и прочих мастеров, несть им числа. Молодой мужчина с бритым подбородком и длинными усами, сидевший во главе стола, протянул Никифору золотую монету. Монета была непривычно большой и красивой до того, что парень даже глаза зажмурил.

— Сможешь так сделать? — спросил его князь.

— Что это? — от удивления Никифор ответил вопросом на вопрос и вжал голову в плечи, испугавшись собственной смелости.

— Римский ауреус (1), — ничуть не обиделся владыка здешних земель. — На ней изображен император Луций Вер. Он правил лет четыреста назад.

— Господи Иисусе, красота ведь какая! — восхищенно произнес мастер, а потом грустно вздохнул. — Никто на свете такого сделать больше не сможет. Да и святые отцы не одобрят, грех это! Вон, демон нечестивый на обороте.

— Я епископа Григория попрошу, — сдерживая смех, сказал князь, — он благословит.

— Все равно не смогу, — потерянно сказал мастер. — Не дал господь мне такого умения.

— Понял, — поморщился князь. — Ладно, можешь идти. Боярин Збыслав тебе даст все, что для работы нужно. Зайдешь завтра, рисунок штемпеля обсудим.

Мастер попятился из горницы, непрерывно кланяясь, а бояре удивленно смотрели на князя. На их лицах читался один и тот же вопрос: А что за нужда у нас в таких мастерах? Или мы внезапно богаты стали?

Самослав, вздохнув, выложил на стол металлический брусок, который своим тусклым сероватым цветом притянул к себе все взгляды. Губы Николая зашептали молитву, а Збых и вовсе неприлично раскрыл рот, а потом тут же закрыл, отчетливо стукнув челюстью.

— Это то, что я думаю, государь? — боярин Збыслав дал петуха, сразу став похож на взъерошенного мальчишку.

— Оно самое, — кивнул князь, — серебро из наших гор. Первый слиток гонец привез. Горан уже там, охрану проверяет.

— Святой Мартин, помоги мне! — белыми губами прошептал Николай. — Да ведь его величество Хлотарь сюда со всей силой придет, если узнает. И каган аварский тоже, и даже король лангобардов Аделоальд тут же снова в разум войдет от таких вестей.

— А что делать? — развел руками Само. — Волков бояться, в лес не ходить.

— Тут нет волков, — непонимающе посмотрел на князя Лют. — Они за стадами оленей и косуль ушли. Им тут есть нечего.

— Забудь, — махнул рукой князь, который давным-давно потерял надежду быть понятым.

— Это же теперь какая торговля пойдет! — выдохнул Збых. — Княже! Да мы же…! Да ведь все купцы наши будут! А войску платить насколько легче теперь! Я же с ума сходил, пока ключники соль отмеряли, да мех считали. А шкурки разные все, зимние есть и летние, с целыми лапами и без, есть и молью траченые… Да я не знаю теперь, каких богов молить! Владыка, кто из богов у нас по денежным делам, а? Я ему богатые жертвы принесу.

— Велес, — подумав, ответил князь. — Больше некому.

— Николай-чудотворец, — со знанием дела ответил христианин Николай, — небесный покровитель мой. Все торговцы ему молятся.

— Вот как? — задумался князь. — Велес и Николай-чудотворец, значит… Кто у нас еще на сегодня?

— Мастер, который орудия разные делает, — оживился Николай. — Скорпионы, баллисты разные…

— Зови! — кивнул князь, а когда невысокий грек с обширной лысиной склонился в поклоне, озадачил его вопросом:

— А скажи, мастер, сможешь сделать оружие, которое будет похоже на баллисту, только маленькую? Чтобы мог воин-пехотинец стрелять.

— А-а…– растерялся мастер. — А зачем? В древности делали гастрафеты, а сейчас иногда богачи заказывают хейробаллисты для охоты. На войне от них толку немного. Лук скорострельность куда выше имеет, для простой пехоты вполне достаточно. У ручной баллисты выстрел, правда, куда мощнее, но их почти не делают. Уж очень дорого она стоит. А всего-то и достоинств, что из нее любая деревенщина может воина в доспехе убить, и то, если попадет. А если не попадет, то эту деревенщину зарубят тут же. Ведь перезарядка у такой баллисты очень медленная. Никому эта игрушка не нужна, баловство это всё!

— Я, пожалуй, купил бы себе такой, — сказал после недолгих раздумий Збых. — И плевать, что дорого. Не дороже жизни.

-Я, наверное, тоже, — поддержал его Николай, тоже не отличающийся героическими пропорциями. — Жить захочешь, раскошелишься.

— Вот видишь, — развел руками Само. — Нужная в хозяйстве вещь, оказывается. Первый образец мне покажешь. Мы с тобой обсудим, как его заряжать будем. Ты про «козью ногу» что-нибудь знаешь? Нет? Ну, так я тебе сейчас расскажу…

***

Через две недели. Новгород.

Мастер Никифор, робея, выложил перед князем плод своего труда. Его лицо светилось непривычным волнением и гордостью. Шутка ли, первую монету в государстве сделал! Самослав, взяв в руки металлическую чешуйку размером с ноготь, замер в тоскливом недоумении.

— Что это за дерьмо? — спросил он у мастера, который чуть не потерял сознание от ужаса. — И что это за жуткая рожа на монете? Только не говори, что это я, иначе мне сейчас плохо станет.

— Это вы, ваша светлость, — просипел мастер, который чувствовал себя так, словно на него вылили ушат ледяной воды. От гордости за хорошо сделанную работу не осталось и следа. Не получить бы плетей!

— Я что, такой урод, по-твоему? — озадаченно спросил князь. — Людмила!

Никифор торопливо склонился, когда княгиня пришла с кухни, одетая в простой сарафан, подпоясанный узорным поясом.

— Вот скажи, — спросил Самослав, протягивая ей монету. — Это на меня похоже?

— Это на болотную кикимору похоже, — сказала княгиня после недолгого раздумья. — Можно я эту страсть себе возьму, а то княжич Святослав все интересуется, как настоящая кикимора выглядит? Мне теперь куда легче ему это объяснить будет.

— Но, ваша светлость… — мастер был бледнее полотна. — Даже сам август… И августа… Никто не может на монете настоящие портреты резать. Нет таких мастеров больше!

— Ну ладно! — вздохнул Самослав. — Тогда давай совсем без портрета. Лучше уж никак, чем так.

— У Батильды, новой служанки, что недавно из Кёльна привели, сын есть, — сказала вдруг княгиня. — Он из дерева ножичком таких зверюшек вырезает, просто загляденье! Как живые прямо!

— Да? — задумался князь и обратился к Никифору. — В ученики возьмешь этого мальца! Ты будешь старшим на монетном дворе, а он вместо тебя будет штемпели для монет резать. А пока изобрази на лицевой стороне римскую цифру один, а на другой воина на коне, который поражает змия. С такой задачей справишься?

— С такой справлюсь, — мастер Никифор проглотил непослушный комок в горле. — Ваша светлость, вы же язычник. Неужто повелите святого Георгия на монете изобразить?

— Иди, делай, что сказано! — в глазах князя плеснулся смех, и мастер удалился, кланяясь, как заведенный. Его лицо исказило неописуемое удивление.

— А зачем ты этого Георгия хочешь на своей монете выбить? — нахмурилась Людмила. Она, как и все словенки, истово почитала Мокошь, женское божество.

— Я не говорил, что это святой Георгий, — рассмеялся князь. — Это он сам! Христиане будут считать, что это их святой, а на самом деле это бог Яровит с копьем. И всем хорошо.

— Вот как? — между бровей княгини залегла складка. — И что в этом хорошего? Вроде как обман получается.

— А кого я обманываю? — задал ей вопрос муж. — Я никому ничего говорить не буду. Воины увидят на монете бога Яровита, а христиане — святого Георгия. Вот сколько у нас христиан в городе?

— Да больше половины, — пожала плечами Людмила.

— А купцы откуда едут? — продолжил князь. — Из христианских земель! Будут они монету в руки брать, если на ней Яровит или Перун изображены будут?

— Думаю, возьмут, — сказала после недолгого раздумья княгиня. — Ежели монета из хорошего серебра будет, купцы ее возьмут, даже если на ней сам Сатана будет выбит.

— Хм… — задумался князь. — Тут ты права, конечно. Но если на монете христианский, по их мнению, святой будет изображен, то такую монету они возьмут куда охотнее. Согласна?

— Пойду я, — с непроницаемым лицом сказала княгиня. — Умила что-то раскричалась у нянек. Надо покормить ее.

— Что-то я не то делаю, — сжал виски руками Самослав, когда его супруга ушла, изо всех сил хлопнув на прощание дверью. — Если против даже жена, которая обычно мне слова поперек не говорит, значит, тут что-то не так. Эй! — крикнул он.

А когда в двери появилась курносая физиономия служанки, приказал:

— Епископа Григория ко мне позовите!

Его Преосвященство вплыл в горницу, благоухая запахом нового сорта настойки. Григорий больше не злоупотреблял, но его глубочайшие познания в предмете, колоссальный опыт и тонкий вкус были по-прежнему востребованы нарождающейся алкогольной промышленностью княжества. Епископ находился в прекрасном расположении духа. Его теперь, словно родовую знать, именовали Владыка, и он набирал авторитет не по дням, а по часам.

— Посмотри! — протянул ему монету Самослав.

— Прекрасная работа! — восхитится Григорий. — Королевские ювелиры Аббо и Элигий умрут от зависти. У них король Хлотарь куда хуже выходит.

— Да? — несказанно удивился Самослав. — А Людмила вот говорит, что эта морда на кикимору похожа.

— На кикимору? — как-то по-новому посмотрел на монету Григорий. — Действительно! Народ у нас во тьме язычества пребывает. Не приведи господь, еще смеяться начнут. Нет, ну ты посмотри, какой нос дурацкий получился!

— Я предложил всадника с копьем изобразить, — пояснил князь. — Тогда христиане будут думать, что это святой Георгий, а язычники — что это бог Яровит. А жена моя считает, что я над богами насмехаюсь. Так дверью хлопнула, что чуть терем не развалила.

— Княгиня? — поразился Григорий. — Дверью хлопнула? Наша княгиня или еще какая-то? Тогда хорошенько подумать надо. Если даже она разозлилась, то остальные могут и вовсе за топоры взяться. Хотя, идея хорошая. Одобряю!

— Может, звезду на монете изобразить? — с надеждой спросил Самослав.

— Нельзя! — отрезал Григорий. — Пентаграмма адская, метка Сатаны и символ еретиков-гностиков. Ты же не хочешь, чтобы твою монету сразу в слитки переплавляли перед тем, как в Галлию везти? Там за такое мигом от церкви отлучат.

Разговор зашел в тупик, и никаких новых мыслей никто из собеседников не родил.

— Оставляй всадника, княже, — согласился Григорий. — Так гораздо лучше будет. А еще надо на монете год выпуска указывать, как старые императоры делали. А про святого Георгия и Яровита подумать нужно. У господа и слуг его бесчисленное множество имен. Ты, князь, победы на поле боя одерживай, а я душами людскими займусь. Там еще ой, как много работы. Лет на сто вперед хватит. И кстати, я недавно читал труды святого Дионисия Малого. Он предлагает от рождества Христова календарь вести. Уж больно у ромеев летоисчисление неудобное (2).

Григорий ушел, а Самослав пошел в спальню, где обнял беззвучно рыдающую жену. Она прильнула к нему и подняла залитые слезами васильковые глаза.

— Я уже давно поняла всё, — прошептала она всхлипывая. — Не будет старых богов скоро. Ты в ромейскую веру нас привести хочешь. Я же не дура, вижу, что вокруг происходит. Даже Любава, и та в церковь молиться бегает. Ее муж-грек с толку сбивает.

— Не плачь, любовь моя, — Самослав прижал жену. — Так надо. Если не сделать этого, сомнут нас. Не сейчас, так потом. Не нас, так наших внуков. Старые боги слабеют понемногу. Нам больше не по пути с ними.

— За тебя боюсь, Само, — посмотрела на него жена заплаканными глазами. — За детей наших боюсь! Не спасет нас твой Христос. Он ведь даже самого себя спасти не смог. Что люди скажут, когда князь от своих богов отречется?

— Скажут: на бога надейся, а сам не плошай, — вдруг задорно подмигнул ей муж. — Я не буду делать глупостей, обещаю. Это случится ровно тогда, когда будет нужно, и не минутой раньше.

1 Ауреус — римская золотая монета, приравненная к 25 денариям. Постоянно теряла в весе, пока не превратилась в золотой солид, 1\72 римского фунта.

2 В Империи Ромеев было принято летоисчисление от воцарения Диоклетиана. Но, поскольку он был свирепым гонителем христиан, устраивало это не всех. Также счет лет велся по олимпиадам и индиктам, пятнадцатилетним налоговым периодам. То есть год мог быть пятым, или седьмым, но какой именно индикт по порядку, не указывалось. Это создавало большую путаницу в датировке. Начало отсчета от Р.Х. было принято на Западе в 9 веке Карлом Великим, но византийское летоисчисление кое-где уцелело до начала 19 века.

Глава 29

— Как там тебя звать? Еливферий? — обратился Самослав к мастеру, который принес ему на осмотр ручную баллисту. — Еливферий, ты меня внимательно слушал, когда я тебе объяснял, что сделать-то нужно?

— Это хейробаллиста, ваша светлость, — робко сказал мастер. — А из того, что вы говорили, я мало что понял. Я такого и не делал никогда. И я даже не слышал, чтобы кто-нибудь что-то подобное делал.

— А вот эти трубки зачем? — спросил Само, обозревая громоздкий агрегат, который очень отдаленно напоминал знакомый ему по фильмам арбалет. Но именно, что напоминал. Сходство было минимальным. Особенно удивляли два поставленных вертикально бронзовых цилиндра, высотой в две ладони, рядом с которыми крепились палки, которые, видимо, исполняли роль плеча лука.

— В этих цилиндрах смотанные пучки жил, ваша светлость, — немело пояснил мастер. — Жилы отсыреть могут, а тогда их натяжение сильно ослабевает. Эти цилиндры их от влаги защищают.

— Жилы? Натяжение? — изумлению князя не было предела. — Да эта дрянь тяжелая, как ведро воды. Как из нее стрелять-то?

— Тренога нужна специальная, ваша светлость, — пояснил мастер. — Иначе никак. Эти стрелометы обычно на башнях городов ставят.

— Да чтоб тебя! — расстроено сказал Само и крикнул. — Людмила! Пусть мастера Удана ко мне позовут! Того, который луки делает! Три листа папируса мне и до завтра не пускать никого! И еще! Настойки новой принесите! Той, которой от владыки Григория пахло! Я чую, тут разговор долгий будет!

Разговор и впрямь затянулся далеко за полночь, а утром, когда князь пробудился от первого луча солнца, то не сразу понял, где находится. Не привык еще. Новые княжеские палаты, расположившиеся в городской цитадели, выглядели крайне непривычно. Из камня тут домов еще не строили, Самослав был первым. Да и крыша из глиняной черепицы тоже оказалось в новинку, моментально породив в местных богачах желание иметь точно такую же. Крыши из камыша и соломы загорались от малейшей искры, а возросшее благосостояние бояр быстро искоренило наплевательское отношение к собственному жилью. Теперь это не курная землянка с глиняным очагом, а справный терем, под завязку набитый всяческим добром. Потому и потерять в огне всё, что было нажито непосильным трудом, не хотелось никому.

Самослав благоразумно забрал в личную собственность бросовую землю, где в овраге обнаружился выход отличной глины, которая и пошла в работу. Из нее же начали делать кирпич, из которого он самолично сложил в собственном доме первую в этом мире печь голландку, заслужив уважительные взгляды мастеров. Дедова наука не прошла даром. Правда, с печной фурнитурой кузнецам повозиться пришлось, но и эту проблему худо-бедно решили.

В неимоверном множестве забот, князь Самослав уже и забывать стал, какие земли ему принадлежат, какие доли у него в мануфактурах, сколько и куда вложено денег. До того он оброс всякой собственностью, что по примеру, взятому из каких-то немыслимо давно прочитанных книг, организовал Приказ Большого Дворца, начальником которого поставил госпожу Любаву, объект всеобщей ненависти и зависти одновременно. Дело со скрипом сдвинулось с места, и не прошло и месяца, как он читал отчет о своем движимом, недвижимом и даже живом имуществе и доходах от него, сведенный в аккуратные таблицы с дебетом и кредитом.

Самослав крутил головой от удивления. Он и не подозревал, что настолько богат. Одних рабов почти две тысячи душ. Они были посажены на землю и платили оброк зерном, что шло на пропитание войска. Земли, на которых они жили, принадлежали княжеской семье лично. Доли в кузнечных, ткацких, оружейных мануфактурах, Большой Торг, серебряные и соляные копи, железная руда, кабаки и постоялые дворы, торговые пошлины, подати от родовичей. И теперь вот кирпичный заводик, на котором командовал один из сотников, потерявший в бою руку. Огромные потоки зерна, меха, золота и соли двигались в каком-то бесконечном безумном танце, порождая этим движением все новые и новые капиталы.

Вдобавок ко всему, только княжеская казна в этих землях имела право выдавать займы. Ростовщичество князь объявил вне закона, вызвав этим решением зубовный скрежет собственных бояр и стремительно богатеющих торговцев. И даже несколько делегаций иудейских купцов, приехавших из Бургундии с крайне заманчивыми предложениями, вернулись домой несолоно хлебавши. Князь был непреклонен: ни к чему ему такие конкуренты. И вот теперь его светлость Самослав, к собственному изумлению, узнал, что именно эта статья дохода является основной в бюджете княжества, а вовсе не соль. Вот так сюрприз!

— Это ж теперь надо настоящий банк делать, — растерянно сказал он сам себе.

Основы бухгалтерского учета, которые он донес до своих помощников, взяли в работу тут же. К его удивлению, и Любава, и Збыслав уловили смысл двойной записи моментально, и теперь щебетали между собой на каком-то непонятном для непосвященных наречии, изобиловавшем словами, вроде «проценты по кредиту», «отрицательное сальдо», «дебиторка» и даже «лизинг», когда речь шла о кораблях, проданных ярлу Эйнару. А ведь он их сам этому научил. Оба финансиста княжества стояли теперь перед ним, держа в руках свитки немалой длины.

— Государь, — сказала Любава, которая уже ничем не напоминала забитую сироту из глухой дулебской деревни.

Уверенный взгляд сильной женщины приводил в бессильную ярость жупанов и старост, но сделать с ней они ничего не могли. Вес госпожи Любавы в княжестве был ничуть не меньше, чем вес ее мужа. Он в ней души не чаял, ведь имущество их семьи тоже находилось под ее неусыпным контролем, сделав боярина Деметрия одним из богатейших людей в этих землях. Да и в соседних землях тоже, пожалуй. Нищий когда-то вояка и представить не мог, что будет настолько богат, ведь деньги всегда уходили из его рук, словно вода. А потому Деметрий свою жену любил, ценил и даже немного побаивался. Его доля в добыче была очень весомой, и вся она, попадая в цепкие руки Любавы, превращалась в золото, серебро, мастерские и новых рабов, которые начинали платить оброк, умножая капиталы и без того неприлично богатой семьи. Единственная дочь Любавы и Деметрия считалась самой завидной невестой княжества, и очередь претендентов на руку двухлетней девчонки была длиной в римскую милю. Удивительно, но всеобщая ненависть к матери на ее длину никак не влияла. Очередь только росла.

— Государь, — сказала Любава. — Я провела инвентаризацию вашего имущества, доходов и расходов, и выявила должников. Выяснилось, что вам изрядно недоплачивают.

— Мне? — изумился князь. — Недоплачивают МНЕ? И кто у нас такой отважный?

— Да все до единого! — спокойно ответила Любава, глядя ему прямо в глаза. — Все мануфактуры, где ваша светлость является пайщиком, в княжескую казну платят меньше, чем положено. Думается мне, что остальные деньги ваши компаньоны по карманам рассовывают.

— И что теперь делать будем? — с изумлением спросил Само. Он как-то замотался совсем, и проверять учет там, где никакого учета в помине не было, был просто не в состоянии.

— Я посчитала объем поступившего сырья, государь, — продолжила Любава. — и выяснила, что его на мануфактуры поступает куда больше, чем нужно. Я вызвала управляющих на беседу. Все всё поняли, особенно когда я намекнула, что проверки будут постоянными, а следующими, с кем им беседовать придется, будет большой боярин Горан.

— И что, они заплатили? — с веселым недоумением спросил князь. У него в голове все это не укладывалось.

— Заплатили, — с каменным лицом сказала Любава. — Вот список собранных недоимок. А вот список того, что нам еще предстоит с них получить. Итог внизу. А ниже цифра в ромейских солидах, которая должна будет каждый год в вашу казну приходить. И это если выработка останется на сегодняшнем уровне. Если начнут больше производить, то и прибыль ваша возрастет.

— Молнию Перуна мне в задницу! — изумленно произнес князь, когда прочитал свиток. — Да на такие деньжищи я смогу еще две тагмы содержать! Деметрий где?

— Он сейчас придет, государь, — не изменившись в лице, сказала Любава. — Я позволила себе его позвать. У нас большая война на носу, а значит, другого применения этим деньгам и быть не может.

— Да что бы я без вас делал, — бормотал Само, прокручивая свиток, исписанный убористым почерком Любавы. — С ума сойти! Вот ведь народ! Нет, точно надо было в Мезозой проваливаться, может, там по-другому было бы. Ну, ничего не меняется! Боятся и воруют! Их вешаешь, а они все равно воруют! А ведь этих не повесишь. Я без них сам повешусь, пожалуй.

— Вызывали, государь? — в двери показалась чернявая голова командующего Деметрия. — Гонец от вас был.

— Заходи! — широко махнул рукой Само. — Мы тут внезапно разбогатели, Деметрий. Спасибо твоей жене. Надо еще две тагмы набирать. Платить будем серебряной монетой и солью. Мы можем себе это позволить, оказывается.

— Однако! — крякнул Деметрий, опустившись на стул. — Это серьезно. Берем парней только из хорутан, или из новых земель тоже?

— Любых словен бери, — сказал после раздумья князь. — Неважно, из какого племени, иначе недовольство в новых жупанствах пойдет. За пятнадцать лет службы такой воин и вовсе забудет про свой род. Все равно он из родной веси в изгои уходит.

— Что по условиям сказать? Воины волнуются, князь. Им ясность нужна, — прямо спросил Деметрий. — С тех пор как данам надел земли был обещан, в умах брожение идет. Многие недовольны. Говорят, несправедливо это.

— Ты прав, — ответил, подумав, Само. — Условия такие: еда, доспех и оружие — мои. Сломанное и потерянное покупают сами, на государственной мануфактуре. В год четыре солида жалования и доля в добыче. Срок службы — пятнадцать лет. При увольнении — три манса доброй пашни в землях новых племен. Мы их там прямо сотнями расселять будем. Если воин увечье получит и срок не выслужит, то пойдет на княжескую службу. Подыщем ему дело.

— Точно только две тагмы набирать будем? — почесал затылок Деметрий. — Может, сразу пять? От желающих отбоя не будет.

— Денег не хватит, — с сожалением сказал князь. — Ты забыл, что у нас еще конные турмы (1) в Моравии тренируются? Они тоже недешево обходятся. Бери самых лучших парней и гоняй их до седьмого пота.

— Все сделаю, — кивнул Деметрий. — Завтра же всем старостам эстафету пошлю, чтобы охочих ребят присылали. Думаю я, нужно тагмы до пяти сотен увеличить, государь. Так у нас две тысячи справной пехоты будет. Вытянем?

Самослав вопросительно посмотрел на Любаву и Збыха, которые начали совещаться между собой, перебрасываясь цифрами таможенных сборов, урожая полбы и уловом рыбы.

— С трудом, но вытянем, государь, — сказал вскоре Збыслав. — А вот через пару лет, когда чеканку монеты наладим, то вытянем легко. Думается нам, до пяти тысяч регулярного войска прокормим.

— Пять тысяч — это хорошо, — задумался Само. — Среди словенских племен у нас соперников не будет. Только каган, король Хлотарь и лангобарды. Те и двадцать, и тридцать тысяч войска выставят.

— Так то не войско, а ополчение из хуторян, — презрительно возразил Деметрий. — У нас таких вояк в каждой веси по десятку.

— Не скажи, — возразал Само. — Франки с добрым оружием на войну приходят. И бойцы они отчаянные. Смерти не боятся, отступление позором считают. Не стоит их недооценивать. А уж конница лангобардов нас и вовсе в порошок сотрет. Там катафрактов одних около двух тысяч. Вспомни, как их король Аутари двадцать герцогов франков расколотил. Ведь едва десятая часть из того войска обратно домой вернулась.

— Да, — уныло кивнул Деметрий. — Конница у лангобардов отменная. Они войско экзарха Равенны в позапрошлом году просто растоптали. Хорошо хоть, города толком брать не умеют, и между собой собачатся без остановки.

— В Сиротской сотне уже человек сорок в нужный возраст вошли, — напомнил князь. — Там парни обучены, да еще и грамотные, в придачу ко всему.

— Да, помню, — кивнул Деметрий. — Пару-тройку лет послужат, и готовые десятники будут. Устав знают, караул могут нести, оружием владеют. Их в первую очередь возьму. Пойду я, государь. Задача понятна, к следующей весне еще две тагмы развернем.

И он вышел, улыбнувшись жене, которая смотрела на него с немым обожанием. Удивительная пара, смуглый горбоносый грек с Сицилии и худощавая словенская девчонка с льняными волосами. Онисовершенно не похожи друг на друга, но жили душа в душу, почти не ссорясь.

— Давайте продолжим, — сказал Самослав. — Тебе, Збыслав, необходимо чеканку новой монеты наладить. Я думаю, для начала нам нужно сделать что-то вроде ромейской гексаграммы, которая 1/12 часть солида стоит. Только что-то поприличнее на вид, не такое уродство.

— Да, государь, — кивнул Збыслав. — Но шесть скрупулов (2) серебра — это для крупных покупок. Для купцов подойдет прекрасно, а вот для того, чтобы в кабаке рассчитаться — не годится, слишком крупная монета. Нужно чеканить деньги половинного веса, и даже четвертушки. И с разными рисунками, народ-то у нас неграмотный. А лучше и вовсе разных форм, и сразу с дырками.

— Думаешь, на себе носить будут? — задумчиво спросил князь, вспоминая традицию ношения монисто в истории своей бывшей Родины.

— Конечно, будут! — синхронно кивнули Збых и Любава. — И еще перед соседями похваляться начнут, на чьих дочерях и женах больше денег висит. Это же готовое приданное.

— А для крупных платежей, что будем использовать? — спросил князь, уже имея в голове готовый ответ.

— Слитки будем использовать, — ответил Збыслав, — которые по цене ромейскому солиду будут равны. Я монету такого размера даже представить себе не могу. Она же с ладонь размером будет.

Задача оказалась непростой. Восемьдесят два грамма серебра, которые соответствовали по стоимости константинопольской номисме, бесспорному эталону среди всех валют, и впрямь тяжеловаты для одной монеты. А вот если разделить ее на три, то как раз получается обычный Петровский рубль. У Николая Семеновича был когда-то такой, он двадцать восемь граммов весил.

— Да, это и, правда, слишком много. Надо монету в треть солида чеканить, — сказал Самослав. — Она будет франскому тремиссу равна. На ней изобразим щит и меч. Назовем эту монету — рубль.

— Э-э…, а почему рубль? — озадаченно спросил Збыслав.

— Потому что его все равно на куски рубить будут, — со знанием дела пояснила Любава. — Это ж можно целую овцу купить, и еще немного останется. Вот увидишь, станут обрубками расплачиваться, если мелкой монеты в достатке не будет. А вот корову очень удобно покупать — ровно девять рублей.

— И все штрафы будем собирать в новой монете, — с робким предвкушением сказал почтенный глава Денежного Приказа. — Не мехом, не солью и не быками! Мне эти шкурки проклятые снятся уже! И воинам платить ровно рубль в месяц. Не больше и не меньше! Велес, благослови нас! Радость-то какая!

— Это не все, — махнул рукой Самослав. — Нужно разменную монету сделать. Сто мелких монет из меди будут равны одному рублю.

— А почему сто, государь? — на лицах финансистов было написано неописуемое удивление. — Так же не делает никто. Весь счет идет кратно трем и дюжинам. Странно это, хотя, считать куда легче будет.

— Десять копеек — гривенник, двадцать пять копеек — четвертак, который ромейской гексаграмме равен будет. Эти монеты из серебра отчеканим, — продолжил князь свою мысль. — Вот их с дырками и делайте, пусть население радуется. Новые деньги из меди назовем копейками, — продолжил князь. — На них всадник с копьем будет изображен, который змея поражает.

— Святой Георгий? — поразилась Любава, которая уже давно крестилась и частенько захаживала в церковь вместе с мужем.

— Бог Яровит? — понимающе спросил Збыслав. — Воинам понравится! Только, государь, надо полкопейки делать, и даже четверть. Четверть копейки будет миска каши стоить, или стакан выпивки в кабаке.

— Да, наверное, — протянул князь, оценив стоимость товаров в собственном княжестве. — Тогда монета в полкопейки будет называться грош, а четверть — полушкой. Только рисунок разный нужно сделать, иначе народ путаться начнет. И не тяни с этим, там мастер Никифор уже к работе готов.

— Тут у меня, государь, одна неплохая мысль возникла, — продолжил Збыслав. — А мы можем новые деньги на четверть легче сделать, чем само серебро будет стоить? Это ж какие деньги казна сэкономит!

— Конечно, можно! — улыбнулся князь. — И даже нужно. Только на десятую часть, а не на четверть! И не вес снижать, а пробу металла. Иначе тут же начнут фальшивую монету бить, а потом на торг нести. И в жадности тоже нужно знать меру, Збыслав.

Соратникам князя еще предстоит выучить, что такое эмиссионный доход и фиатные деньги. А также предстоит узнать, как сказался Медный бунт в одном очень далеком царстве на здоровье некоторых высокопоставленных чиновников. Ведь желание казны заработать сразу и много иногда заканчивается выбрасыванием виновных прямо на копья озверевших воинов. Збыслав и Любава отличались редкостным здравомыслием, а потому в сердце князя тлела надежда, что подобных ошибок они не допустят.

1 Турма — кавалерийская часть из 30-50 всадников.

2 Скрупул -1\288 римского фунта, 1,137 грамма. Гексаграмма- 6,82 гр. серебра

Глава 30

Август 625 год от Р. Х. Новгородские земли.

Арат ехал по дороге, пронзившей стрелой лесную чащу на левом берегу Дуная. Она шла от брода до брода, обрастая по бокам малыми и большими весями. Еще совсем недавно не было здесь ничего, это Арат помнил совершенно отчетливо. Еще несколько лет назад не было. Он же тогда со своими бывшими господами на эти земли в набег ходил. Лес глухой тут рос, и более ничего. Удивило Арата и население, что оказалось здесь не сплошь дулебским, как раньше. Попадались села хорутанские, а встречались и такие, где дулебы и хорутане вместе жили, а кое-где и вовсе слышалась германская речь. Видно, князь повелел челядь, что пригнали сюда после разорения Кёльна, на землю посадить. Примечал Арат и богатые дома старост, а уж усадьба жупана Моимира и вовсе заставила его от удивления остановить коня. Терем большой, крытый деревянной черепицей, с печными трубами, гордо смотрящими в небо. Пол из досок, а не утоптанная земля, как привычно было Арату. Бедно они еще в своей Моравии живут, не обросли жирком, чтобы такие хоромы себе рубить. Да и жены Моимировы, разодетые в шелка и увешанные золотом, пробудили зависть в сердце всадника. Не было у него пока такого богатства. Ведь только-только на себя работать начинают, только что сильный аварский отряд прогнали, о чем жупан спешил доложить князю лично. Пять сотен — совсем немало, а они своими силами справились. Есть чем гордиться. А еще он десяток лучших воинов с собой взял. Тех, кто в той битве отличился.

— Ды…! Мать…! Да чтоб меня! — воин из тех, кто с Аратом в столицу поехал, тыкал вперед рукой, словно малоумный. На его лице написано неописуемое удивление. Его звали Неждан, и до этого он из мораванских земель не уходил.

Арат, который в задумчивости поднял голову, оторопел. Он и не заметил, как до самого Новгорода доехал. Только не узнавал он тут ничего. На стрелке, где река Инн и Дунай сливаются, стояла небольшая каменная крепость на четыре башни с высоченными стенами, а рядом с ней вели второй каменный пояс, пристраивая городскую стену к княжеской цитадели. Был тот второй пояс куда ниже, чем первый, но намного, намного длиннее. Недостроен он пока, и люди на деревянных лесах суетились, словно муравьи, укладывая камень за камнем и поднимая наверх ведра с известью. Работы здесь еще не на один год. Старый острог, который и видел Арат когда-то, остался на своем месте, но выглядел по сравнению с новым городом непередаваемо жалко. Словно курная избушка рядом с боярскими палатами.

— Да это же почти как Сирмий, — выдохнул Арат, который бывал когда-то в южных землях. — Если еды вдосталь, такой город и не возьмет никто!

Мужичок, который на плоту перевозил людей на тот берег, заикнулся было о плате, но, увидев серебряную звезду на шее Арата, вмиг заткнулся и оттолкнул плот шестом. Через пять минут мораване сошли на мостки, построенные у самого Новгорода. Всадники не смогли унять любопытства и объехали большой город, что уже расположился внутри будущих стен, размеченный на кварталы.

— Ров копают, боярин! — опять ткнул рукой воин, когда они объехали городские укрепления, еще стоявшие в строительных лесах. — Не иначе, остров будет! Это ж сколько народу положить придется, чтобы такую крепость штурмом взять!

— Нисколько! — отрезал Арат. — Никто в своем уме на такие стены не полезет. Посмотри на высоту. Ни одна лестница не выдержит, сломается под весом тел. А если кто и полезет на стены, их из башен лучники расстреляют. Вон, смотри, бойниц сколько! Знающий человек строил. Я такие стены только у ромеев видел.

— А как же такой город взять-то? — широко раскрыл глаза Неждан.

— Осадой, — пожал плечами Арат. — Ждать, пока еда закончится. Хотя нет, смотри, стены княжьего замка вплотную к воде стоят, а рядом причал для ладей и ворота малые. Не закончится здесь еда, ее по реке привезут.

— А если перехватить ладьи! — азартно сверкнул глазами Неждан. — Тогда что делать будут?

— На башни глянь! — показал Арат. — Баллисты ромейские стоят. Я такие видел, они копьями и камнями бить могут. Утопят они вражеские лодки. Как пить дать утопят!

— Так значит, такой город совсем никак не взять? — Неждан, казалось, был даже расстроен.

— Почему не взять? — пожал плечами Арат. — Предатель может ворота открыть. А на этот случай цитадель есть, где князь с войском укроется. Смотри, княжья крепость прямо на воду выходит. Как ты эти стены из воды штурмовать будешь? Никак! Только с суши, с западной стороны. Внешний город если и возьмут, то цитадель хоть сто лет обороняться может. Вода есть, еда есть… Толково тут все построено, Неждан. Князь и в наших землях обещал крепкий город поставить, да только я и не думал, что у него такой размах. Не мелочится наш государь.

А вокруг, словно вода в котле, кипела жизнь. По улицам города ехали телеги, груженые зерном, шерстью, бочками или какими-то ящиками. Жители обосновались в разных кварталах города, которые тут называли концами. Кузнечный конец, Ткацкий конец, Денежный, где строили монетный двор, Золотой, где работали ювелиры (их пока было всего два), Приказный, Боярский, Купеческий… Все мастерские вынесли за стены. Слишком тесно тут будет скоро, хотя еще виднелись проплешины пустырей, где пока ничего не строилось.

Место, где поселилась элита княжества, военная и торговая, в народе прозвали Белым городом. И чувствовалась в этом тоскливая зависть. Ведь немалая часть людей, построивших себе каменные хоромы, родилась в землянках и грелась зимой, прижимаясь к бокам голодных братьев и сестер. А вот Кожевенная и Красильная слобода, к вящей радости горожан, остались на другом берегу Инна, и лишь особенно удачный порыв ветра доносил их вонь до княжеских палат.

Арат въехал в ворота замка, куда его пропустила воротная стража. Здесь его знали, не так много воинов белого плаща удостоены. Государевы палаты выстроены из камня в два этажа, и воины из словенской глухомани негромко переговаривались и подталкивали друг друга локтями. Два житья, одно над другим! Видно, места у князя совсем мало, раз начал ввысь свою избу строить.

— К князю. Жупан из Моравии, — сказал Арат воинам у входа.

Странно, подумал он. Мальчишки на страже стоят, лет по шестнадцать, не больше. Но глаза у них цепкие, движения плавные, а воинские пояса, перехватывающие кольчужную безрукавку, как влитые сидят. Не иначе, из Сиротской сотни отроки, что ни матери, ни отца не знают. Хитро! Знать, опасается ворогов князь, раз безродных сопляков поставил себя охранять. От них предательства ждать не приходится. Он им и за отца, и за мать, и за господа бога.

— Погодить нужно, боярин, — коротко склонил голову стражник. — Пройди в покои, тебя позовут к государю. А воинов твоих разместят на отдых, им нельзя сюда.

Ишь, какие порядки завелись, подумал Арат. Давненько я в Новгороде не бывал. Надо почаще из своей глуши выбираться. Его проводили в покои с высоченными потолками. В два человеческих роста, не меньше! Служанки, одетые в одинаковые сарафаны, с чепцами на головах, споро накрыли стол, не произнеся ни звука. Арат неторопливо поел, с любопытством глазея на каменные стены и потолочные балки, державшие на себе полы второго этажа. Оглядел он и добротную мебель из резного дерева. Роскоши здесь особой не видно, но все вокруг выглядело очень надежно и основательно. Странным показалось это Арату: не строили словене домов из камня, холодно в них. Да и крыша из черепицы, невиданная в этих землях, удивила мораван несказанно. Не сгорит она, даже если факел на нее бросить.

— Боярин, тебя князь зовет, — служанка поманила его за собой.

Немолодая тетка с жестким лицом, в углах рта которой залегли горькие складки, пошла по коридору. Германская рабыня, догадался Арат. Речь словенская неродная для нее. Служанка шла, не оборачиваясь, и Арат следовал за ней, пока не попал в рабочие покои, где его и встретил князь Самослав.

— Арат! — широко улыбнулся он и обнял жупана. — Наслышан уже о ваших делах! Садись, рассказывай!

Арат сел за княжеский стол, заваленный свитками. Разговор будет долгим, ведь тот бой готовили не один месяц, изматывая людей бесконечными тренировками.

— Обры, князь, в этот раз с севера пришли, — начал рассказ Арат. — Если бы не тесть, конец бы нам настал. Он весточку подал, что они в земли словаков пошли за данью. Да только слишком много их для этого было. Тарханы с собой полусотню воинов берут, а то и три десятка. А тут пятьсот всадников! Их же кормить надо. А откуда в словенской веси еды на такую ораву? Мои люди сопроводили их, а потом того мальчишку встретили. Ну, ты его знаешь…

— Без имен! — поморщился князь, выставив ладонь вперед. — Если узнает кто о нем, парень смерть лютую примет.

— Э-э-э… — замялся Арат, — он нам сказал, куда обры пойдут и откуда ударят. Ну а дальше все случилось так, как готовили. Отряд Батбаяра мы почти так же заманили.

— Как новые седла и копья себя показали? — спросил Само.

— Отлично, государь! — кивнул Арат. — Если бы не они, да новые щиты, не сдюжили бы мы. Мы пока, говоря по-честному, против всадников из знатных родов, словно дети. Их же сызмальства воинскому делу учат.

— Молодец! — хмыкнул князь. — Думал, хвалиться победой начнешь. А наш…э-э-э… друг не пострадал?

— Ушел, государь, — ухмыльнулся Арат. — Я сам проследил за этим. Воины злы на него, мочи нет. Он два десятка коней подстрелил. Трех хороших жеребцов и вовсе добить пришлось.

— А людей? — со смешинкой в глазах спросил Само.

— Из людей один ранен, — развел руками Арат. — Ногу придавил, когда конь на бок упал. Не успел соскочить, нога в стремени застряла.

— Хорошо, — кивнул князь. — Теперь слушай, Арат. Завтра горожан соберем, и всех бояр, кто в городе. Тем парням, что с тобой пришли, при всем честном народе гривны на шею повесим. Ну, и доспех от меня лично каждый в подарок получит.

— О-ох! — Арат чуть не задохнулся от восторга. — Да они за тебя в огонь и в воду! За такое-то! Им же теперь вся Моравия завидовать будет.

— Теперь о тебе речь пойдет, — продолжил князь как ни в чем не бывало. — У моей жены подарки для Млады и Эрденэ готовы. Платья нарядные, гребни, платки, зеркала, бусы, серьги и прочая бабская дребедень. Людмила целый сундук собрала. Твои жены должны блестеть, как новый ромейский золотой. Как они там, кстати, не ссорятся?

— Случается, — поморщился Арат. — Как между двух огней живу. Одна вроде как старше, а вторая — ханская дочь. Каждая себя главной считает. Ну и Эрденэ степнячка, кровь горячая. Сам понимаешь…

— Вот потому я других жен и не беру, — ухмыльнулся князь в усы. — Жить хочу спокойно. У нас с тобой неувязка одна есть, Арат.

— Какая? — несказанно удивился жупан.

— Народ твой от подати на десять лет освобожден, помнишь? — спросил князь. — Получается, ты у меня бесплатно работаешь, да еще и воюешь. Непорядок!

— Да… — замялся Арат. — Что ж теперь. Потом свое возьму.

— Хочу племя голеншичей под свою руку привести, — сказал Самослав. — Я туда с одной тагмой пойду, и ты со мной. Обры в те земли больше не сунутся, им сейчас не до того будет. И пока мораванский народ подати не платит, то дань с них тебе пойдет и людям твоим. А потом, как все остальные жупаны будешь, десятую долю получишь.

— А если другие племена тоже примучим, княже? — загорелись глаза Арата.

— Лупиглян еще можете под себя забрать, — сказал князь, подумав. — Мелкое племя, слабое. Дальше ходить не нужно. Ополяне и висляне сильны, их пока трогать не стоит. Нам большая война ни к чему, обожди пару лет.

— Вот хорошо-то, — зажмурился в предвкушении Арат. — Неужто я, как другие жупаны заживу!

— Пригони оттуда сотню семей, — сказал ему Самослав. — Топоры, серпы, косы и сохи я тебе дам. Коней у тестя попросишь. Выбери свободную землю, а я тебе на нее грамоту выпишу. Те люди оброк тебе давать будут.

— Хорошо, государь, — обрадовался Арат.

Он, пока сюда ехал, насмотрелся на то, как богатые горожане одеты. Ему даже стыдно стало за стоптанные сапоги, потертый плащ и простую рубаху. Самослав, видя его радость, добавил:

— Ты и люди твои нарядную одежду получите. Негоже таким воинам в обносках ходить. И вот еще что. У меня теперь толстое сукно валяют, благо бараньей шерсти много, воины твои к зиме теплую одежду получат. Такой ни у кого не будет.

— Вот спасибо! — еще больше обрадовался Арат. — А то, стыдно сказать, воины на пастухов похожи.

— Город-то осмотрел? — улыбаясь, спросил его князь.

— Осмотрел, — кивнул Арат. — Не хуже Сирмия.

— А ты был там? — князь внезапно напрягся и впился глазами в жупана.

— Был, конечно, — удивленно посмотрел на него Арат. — Я же в поход не единожды ходил. И в ромейские земли, и в дулебские, и к чехам. А Сирмий еще великий Баян у ромеев отнял. Как только обры города по Дунаю взяли, так на юг словене просто рекой потекли. И хорваты, и сербы, и даже часть мораван туда ушла. А уж мелких племен и вовсе не счесть. Из них войничи самые свирепые из всех. Потому и прозвались так, уж очень воевать любят.

— Войничи — это не бойники, случайно? — удивленно спросил князь.

— Да, среди них поначалу много бойников было, — кивнул Арат. — Да только перебили их скоро. Они же все головой тронутые, подземным богам службу служат. Для них убийство — жертва священная. Войничи у них многие обычаи переняли. Колья в землю вкапывали, а потом на них десяток человек животами насаживали, одного на другого. А бывало, пленных ромеев тысячами избивали, даже выкуп не брали за них (1). Ну, чистое зверье, княже! Бывало, даже всадников мутило, когда они такое зверство видели. Ведь те племена целые области опустошали!

— Это хорошо, — князь в задумчивости барабанил по столу, отрешенно глядя куда-то мимо Арата. Казалось, он его даже не слушал. — Это очень хорошо, что ты там был.

— Да я не один такой, — пояснил жупан. — У меня человек двадцать там бывали. Мы кагану службой обязаны, как сыновья всадников. — Он нахмурился и, вспомнив, добавил. — Только добычу мы получали наравне со словенами. Обидно до слез было.

— А что теперь с городами теми? — спросил Самослав Арата. — Люди там живут? И как авары эти города взяли?

— Осадой взяли, — пожал тот плечами. — Император Тиберий тогда с персами воевал, у него в этих землях и войска, почитай, никакого не было. А Сирмий три года держался. Крепость ведь неприступная.

— А потом что случилось? — с жадным любопытством спросил князь.

— А потом ромеи город сдали, — пожал плечами Арат. — Там ведь тысячи человек жили, а они каждый день есть хотят. Отпустили их восвояси, только ограбили до нитки. А так не убили никого, и даже баб не тронули.

— Значит, город сейчас пустой, — задумчиво сказал князь.

— Да, можно сказать и так, — кивнул Арат. — Ну, может, пара сотен человек и живет там. И то больше словене и гепиды. Рыбу ловят да скот на развалинах пасут. Город-то каган сжечь приказал.

— Хм, — задумался князь, а потом стукнул ладонью по подлокотнику кресла. — Ну, что же, так даже лучше. Пойдем-ка к столу, Арат. Я тебя такой настойкой угощу, какой ты в жизни не пробовал. Бояре Горан и Лют скоро подойдут, и сам владыка Григорий. Они тоже ту настойку очень сильно уважают.

Неделю спустя Арат ехал из Новгорода, а сзади него ехала телега с подарками и казной. Кроме сундуков с платьями и бабскими украшениями, он вез ларец с деньгами. Каждый всадник из конных турм получит жалование за месяц — десять серебряных монет с дыркой посередине. У них еще по краю какие-то знаки непонятные выбиты. Читать Арат не умел, но то, что десять таких монет золотому тремиссу равны, запомнил сразу. Да, и самый тупой из его воинов это мигом усвоил, когда в кабаке выпивку заказал, и той монетой расплатился, получив на сдачу горсть меди. Накупили воины и подарков на эти монеты. Они, откровенно говоря, в мораванских землях без надобности. Словене там и без них распрекрасно живут. А вот таких платков, гребней и ножей из переливающейся волнами стали в мораванских землях точно нет. Хотя, если там такие монеты будут, то торговцы из Новгорода мигом нагрянут. И Арат задумался о том, где в своих землях торг поставит. Да и думать нечего! Вот прямо у своего нового острога и поставит. Он расположился как раз напротив развалин старого римского городка. Как его там? Виндобона!

А в княжьих палатах в это время шла беседа, о которой Арат знать не мог. Большой боярин Горан сидел напротив князя, а тот задумчиво смотрел в окно, ставни которого ввиду теплого лета распахнули настежь. Шум строящегося города врывался в его покои, напоминая Самославу прошлую жизнь. Раньше тут куда тише было.

— Непросто все в Моравии, княже, — прогудел Горан, положив могучие руки на стол. Он не носил шелка, презирая роскошь. Лишь гривна на шее, данная ему за доблесть, тускло переливалась серебряными бликами. Да и сапоги у него стоили столько, сколько раньше он и во сне представить себе не мог. И плащ был дорогой, и оружие, и большой дом каменный построил, где печь по белому топится. А в остальном Горан оставался все так же неприхотлив, как и раньше.

— Воины там себя, словно аварская знать, держат, — продолжил он. — Словенских баб обижают, веси грабят порой.

— Ожидаемо, — задумчиво ответил князь, по-прежнему глядя в окно. — Платить нормально надо, и не будут безобразничать. Я скоро поеду в те места суд править. Придется мне родовичам виры за обиду выплатить, а с воинами разговор провести. Но меня больше другое волнует. Эрденэ!

— Там все еще хуже, — поморщился Горан. — Она себя ханшей почитает, а не женой жупана. Своенравная баба, хоть и молодая совсем.

— Думаешь, будет мужа на измену подбивать? — задал князь прямой вопрос.

— Думаю, будет, — кивнул Горан. — Хоть и из нищего племени она, а спеси на десятерых хватит. Младшая дочь, балованная. Власти хочет, князь, но неумна, слишком много болтает. А людишки-то слушают, да мне несут «слово и дело». Я уже замаялся награды выдавать. Послухи (2) просто вереницей идут.

— Наблюдай пока, — обронил в задумчивости князь. — Ничего не делай, собирай сведения. Но не проспи, если к бунту дело пойдет. Полтысячи всадников — большая сила. Если восстанут, кровью умоемся.

— Лучшее средство против глупых мыслей — это война, княже, — испытующе посмотрел на него Горан. — В походе глупые мысли вмиг пропадают. Там совсем другие заботы. И крепко ошибся ты, князь, когда жупану позволил войском командовать.

— Прав ты, Горан, — согласился князь, — но на тот момент не было у меня другого выхода. Я скоро на племена ляхов пойду. Надо это войско на землю сажать. Мне кочевники посреди княжества не нужны. Ведь чистые разбойники, молнию Перуна мне в зад!

1 Сказанное Аратом — исторический факт, описанный в источниках.

2 Послух — свидетель, имеющий хорошую репутацию, лично свободный.

Глава 31

В то же самое время. Август 625 год от Р. Х. Провинция Пафлагония. Имперские земли.

Ставка императора Ираклия переезжала по стране непрерывно, словно болгарское кочевье. Несколько сражений, в которых победили ромеи, подняли боевой дух на немыслимую ранее высоту. В армии уже и забыли, когда в последний раз персов били. А тут император, который даже спать ложился со «Стратегиконом» великого Маврикия, проявил чудеса изобретательности и разбил троих непобедимых персидских полководцев по очереди. И Шахин Вахманзадеган, и Шахраплакан, и великий Шахрбараз, любимец царя царей Хосрова, потеряли свои войска, лагеря, припасы и даже гаремы. Персия еще не была сломлена, и в ее бездонных недрах набирали новую армию, куда и влились бежавшие ветераны победоносных кампаний. Но Империя, наконец, получила долгожданную передышку. Все до одного понимали, что эта передышка не будет длинной. Двадцатилетняя война истощила оба великих государства, которые превратились лишь в бледное подобие самих себя. И у каждого государства едва оставалось сил на один удар, не больше. Ближний Восток лежал в руинах, а монофизитский Египет, который до дрожи ненавидел константинопольских попов-монофелитов, ждал избавления от власти фанатичных ромеев. Трактовки Писания различались в деталях, малопонятных непосвященным, но в Империи шла настоящая буря, грозившая разорвать ее на куски. С кафедр взашей гнали почтенных епископов, из монастырей гнали монахов-монофизитов, а солдаты, которым было плевать на эти тонкости, под шумок грабили и убивали всех подряд. Пытки и гонения священников привели к тому, что население начало возмущаться, а имперские наместники выводили войска и топили бунты в крови. Египет, Сирия и Иудея обреченно ждали развязки.

А вот в шатре императрицы Мартины никто не чувствовал никаких волнений. Победы императора в войнах подняли ее авторитет до небес. Теперь никто даже не смел открыть рот, чтобы сказать, что господь карает нечестивую пару, поразив одного из наследников глухотой, а другого наградив неподвижной шеей. Мартина наслаждалась жизнью, наслаждалась преклонением войска, по которому ползли разные слухи (не без ее помощи, разумеется), наслаждалась обожанием мужа, который свято поверил в предсказание далекого архонта дикарей. Да и как не поверить, когда жена всегда рядом, а несокрушимый хирд данов в последнем сражении буквально смел персидский фланг. А уж Сигурд Ужас Авар, который вышел из той битвы, покрытый чужой кровью с ног до головы, и вовсе стал легендой в ромейском войске. Персидские стрелы бессильно отскакивали от его доспеха, приводя в ужас суеверных горцев.

Доместик Стефан стоял в шатре императрицы, смиренно склонив голову и сложив руки на изрядно отощавшем брюшке. Он уже и забыл, когда радовал себя новым блюдом, тщательно обдумывая составляющие его ингредиенты. Небогатое, размеренное существование в недрах пыльного архива осталось далеко в прошлом. Беспокойная кочевая жизнь не прошла даром, и он стал поджарым, резким, а лицо его дочерна обожгло немилосердное южное солнце. Он теперь был похож скорее на каменотеса, чем на слугу императора. Обычно лица евнухов оставались бледны, ведь они редко видели солнце. Сегодня Стефан сделал еще один шаг, который по достоинству оценят все те, кто понимает знаки лучше любых слов. Он, приехав из болгарских земель, сначала пошел на доклад к императрице, а не к собственному начальству, и этот его шаг стал вызовом.

— Кирия, — склонился он в глубоком поклоне, когда Мартина выплыла из-за гобелена, служившего перегородкой. — Я счастлив лицезреть вашу божественную красоту. И я сначала пришел с докладом к вам, чтобы получить указания, что именно и как доложить патрикию.

— А ты отчаянный, доместик Стефан, — с веселым удивлением посмотрела на него августа. — Делаешь ставку на одну лошадь?

— А как еще можно выиграть сразу и много? — с непроницаемым лицом ответил евнух, который за всю свою жизнь не сделал ни одной ставки. Он, единственный из всех жителей Константинополя, был совершенно равнодушен к скачкам. Императрица, сверкая мелкими белыми зубками, заразительно расхохоталась, по достоинству оценив наглость своего нового слуги.

— Не боишься заиграться? — спросила она, погасив улыбку и снова став собранной и деловитой. Той, кого страшились, как огня. — Александр не простит тебе этого.

— Зато вы заметили мой поступок, госпожа, — все так же прямо ответил Стефан.

— Ты точно евнух? — подозрительно спросила его Мартина. — Ты совершенно не похож на этих бездельников. Они без конца льют сладкую, цветистую лесть, и лишь единицы из них способны сделать что-то полезное. Твоя речь не похожа на бессмысленную болтовню моих слуг.

— Увы, госпожа, — развел руками Стефан. — Мне не суждено стать отцом.

— Переходи к делу, — нетерпеливо сказала Мартина. — Тебе надо спешить к патрикию, иначе не миновать беды. Коротко!

— Если коротко, то болгары с нами, госпожа, — торжественно ответил Стефан. — А если быть более точным, то не против нас.

— Вот как? — задумалась императрица, перебирая в своей хорошенькой головке одну комбинацию за другой. — Это многое меняет. Нашему величеству нужно подумать, а ты пока можешь идти. Мы позовем тебя, когда нам понадобятся подробности.

— Да, моя госпожа, — склонился в поклоне Стефан, пятясь к выходу. В его руки перекочевал увесистый кошель с серебром, который подал ему кубикулярий императрицы. — С нетерпением буду ждать, госпожа.

***

Добрята скакал в отряде ханской свиты, теперь уже занимая в ней место по праву. Никто больше не считал его нахальным полукровкой и выскочкой. После того как мальчишка, почти мертвый от усталости, догнал отряд, имея в колчане две стрелы, отношение к нему резко поменялось. Тудун Эрнак не терпел полутонов в оценках людей, ведь он урожденный воин. И то, что сделал Ирхан из племени кочагир, было в его глазах достойно всяческого уважения. Нарядную одежду и меч с золоченой рукоятью он вручил Добряте при всем войске, вызвав одобрительный рев воинов. Они тоже по достоинству оценили подвиг мальчишки из слабого племени. В одиночку прикрыть отход своего хана, отбиваясь от полусотни воинов — да о таком песни у костров слагать будут.

Они шли на восток, туда, где за девятью кольцами земляных стен сидел аварский каган. Весной войско идет в поход, и вся знать кочевого государства собиралась в междуречье Тисы и Дуная, чтобы получить последние указания, назначить время и точки сбора. Не так-то просто вывести в поход десятки тысяч всадников и бесчисленные толпы словенской пехоты. А еще сложнее управлять всей этой ордой. Каган, который учился воевать в походах отца и старшего брата, был опытнейшим воином. А потому он проводил встречу за встречей, принимая в своем хринге одного степного хана за другим. Войско такого размера должно пойти множеством дорог, иначе корма для тысяч коней просто не найдется. Сюда же вскоре прибудут словенские вожди из-за Дуная, без которых аварские набеги были в принципе невозможны. Как бы ни презирали благородные всадники своих словенских рабов, именно они наводили переправы, именно они первыми шли в бой, и они же лезли на стены, подставляя головы под струи кипятка и горячей смолы. Кочевники не унижались до такого, выбивая точными выстрелами из луков защитников на стенах. Ну и добычу, конечно же, первыми получали именно они.

Добрята уже бывал тут, и колоссальные кольца из земли и частокола теперь будили в нем лишь легкое любопытство, не более. Они разбили свои шатры между шестым и седьмым кольцом. Каган пока не мог принять их, его ставка была полна гостей. Тем не менее, слуги Величайшего проявили максимальную любезность, обеспечив небольшой отряд едой. Её приготовят рабы из деревни, стоявшей неподалеку. Им даже дали для услуг какую-то тетку из местных, и теперь она робко мялась рядом, не смея поднять глаза на грозных гостей.

Добрята мазнул взглядом по рабыне. Баба как баба, ничего особенного. Изможденное лицо без возраста, испещренное глубокими морщинами, натруженные руки с черными ногтями и потухший равнодушный взгляд — верный признак невольника. Босые ноги в застарелых струпьях, не знающие обуви до самых морозов, и ветхая бесформенная рубаха до колен довершали эту картину, полную уныния и душевной боли. Так выглядели все рабы. Добрята, как младший, отвечал за стоянку и он, подражая всадникам, покрикивал на бабу:

— Эй, ты, как тебя?

— Милица, господин, — испуганно ответила та, от неожиданности подняв на него глаза. Добрята поморщился, он совершил ошибку. Какое может быть дело знатному всаднику до имени рабыни?

— Принеси воды, разожги костер и приготовь еду на десять воинов. Зерна не нужно, мясо давай. Поняла меня, старуха?

— Да, господин, — сказал та, снова опустив глаза. — Конечно, господин. Я пойду?

— Иди, — важно сказал мальчишка.

Быть знатным всадником ему нравилось, сын хана как-никак. Это куда лучше, чем у тетки жить, будучи попрекаемым за каждый ломоть хлеба. А тут такой маленький, но такой сладкий кусочек власти. Даже голова закружилась. У кочагиров порядки попроще были. Они и рабы жили почти одинаково. Только рабы одевались в обноски и доедали то, что от господ оставалось. За живой скот их никто не держал. Тут же куда суровее порядки. Хотя и в племени Уар все несложно было. Есть хороший конь, меч, шлем и доспех — и ты уже знатный воин. Нет меча и доспеха — ты обычный пастух с луком и деревянной булавой, каких тысячи. А у Добряты рукоять золотом украшена так, что сразу же все взоры к себе притягивает. Не поскупился тудун Эрнак. Достойно отдарился, выделив этим Добряту из остальных воинов.

Они прожили так три дня, когда из крепости кагана вышел отряд всадников самого непривычного вида. Впереди ехал молодой воин в богато расшитом плаще. Добрята углядел у воинов бритые головы с пучком волос на макушке или на затылке, заплетенным в косичку. Аварам, которые длиной волос спорили со своими женами, это казалось воистину удивительно. Все объяснил Бури, который сплюнул в пыль, сказав:

— Болгары! Ненавижу болгар!

— А что с ними не так? — осторожно поинтересовался Добрята. — Они же тоже служат великому кагану, как и мы.

— Они служат то нам, то тюркютам, — воин проводил кавалькаду злым взглядом. — Я воевал вместе с ними. Я воевал против них. Поганый народ, хуже словен! Без обид, парень.

— Поехали! — приглашающе махнул рукой тудун Эрнак. — Нас уже ждут.

Они вскочили на коней и поскакали в ставку кагана, до которой оставалось полчаса неспешной рысью. Они заберут свои шатры на обратном пути, ведь среди кочевников нет воров. Украсть у своих — немыслимо, так же, как и солгать сородичу. Чужака можно обмануть, ограбить и даже убить, это не порицалось обычаями. А уж если продать иноземца в рабство, то это становилось тем самым поступком, которым порядочный степняк похвалится жене, а та, раздуваясь от гордости, понесет эту радостную новость по всем соседям. Но вот обидеть кого-то из своих считалось немыслимым позором.

Дворец кагана был все таким же, каким его запомнил Добрята по прошлому разу. Огромный деревянный сарай из потемневших бревен с крошечными окошками. Стены его помещений по-прежнему густо завешаны коврами и гобеленами. Коврами же были застелены полы, и их уже затоптали донельзя. К кагану за последнее время приехало слишком много гостей. Тут и там стояла разномастная резная мебель, награбленная в разное время и в разных местах, и висели бронзовые лампы, в которых тусклым светом горело масло. Великий каган сидел на стопке ковров, возвышаясь на локоть над землей, а его по-молодому цепкие глаза прошлись по тудуну Севера и его спутникам, что согнули спины в глубоком поклоне. Его длинные, блестящие от масла волосы тщательно расчесаны, спускаясь до поясницы, а роскошная рубаха из ромейской парчи перепачкана пятнами жира. Видно, множество пиров ей пришлось пережить.

— Легок ли был твой путь, Эрнак? — спросил каган. — Здоров ли твой конь? Как чувствуют себя твои стада на новых пастбищах? Добрая ли там трава?

— Мой путь был легок, слава богам, — ответил тудун. — Мои стада здоровы и дают хороший приплод, повелитель. Мои жены и дети тоже здоровы. Но я не стану отнимать твое драгоценное время. У меня есть и плохие новости. Я ходил в набег на бунтовщиков — полукровок, и был там бит.

— Я же сказал тебе, никаких войн! — на лице кагана заходили желваки. — Почему все, кто правит в моих землях на Севере, тут же теряют разум? Это какое-то злое колдовство?

— У меня не было выбора, государь, — склонил голову Эрнак. — В тех землях имя аварского кагана стало терять свой блеск. Я должен был показать силу нашего рода.

— Показал? — брезгливо спросил каган. — Теперь-то все в восторге от нашей мощи. Да, Эрнак?

— Я ошибся, Величайший, — понурил голову тудун. — Я недооценил врага. Они воюют так, как я еще не видел. Восемь десятков всадников были убиты и еще столько же ранено.

— Потому-то ты притащил сюда этого мальчишку? — презрительно спросил каган, показывая на Добряту. — Что он тут делает? У тебя закончились настоящие воины?

— Этот мальчишка — лучший стрелок в твоих землях, Величайший, — с достоинством ответил тудун. — Он остался прикрывать меня от погони полусотни всадников, один на лесной дороге. И он держал их, пока у него не закончились стрелы. Я сам наградил его перед всем войском. Он достоин быть здесь.

— Я тебя знаю? — каган впился в Добряту острым взглядом. — Твое лицо мне знакомо.

— Я сын хана Онура из племени кочагир, — ответил мальчишка, едва ворочая пересохшим от страха языком. — Я был здесь год назад, повелитель.

— Да, я вспомнил тебя! — каган снова повернул голову к Эрнаку. — Он так хорош?

— Ты удивишься, дядя, — ответил Эрнак, который приходился кагану племянником. Гроза миновала, и он позволил себе эту маленькую вольность.

— Тогда пусть остается, — каган тут же потерял интерес к Добряте. — Мы выходим по свежей траве. Твое войско пойдет через Сирмий. Мои словенские рабы перевезут всадников на другой берег, мы не станем ждать, когда согреется вода. Коней переправят на больших плотах. Сколько ты приведешь с собой людей?

— Тысячу, государь, — склонил голову Эрнак.

— Что? — удивленно раскрыл глаза каган. — Я ожидал втрое больше.

— Если я приведу три тысячи, наши кочевья разорят полукровки, они очень сильны, — честно признался тудун. — В некоторых племенах остался один мужчина из пяти. Племя забендер истреблено почти под корень, я взял их остатки под свою руку. Да и остальным сильно досталось. У кочагиров забрали сотню девушек. Они стали наложницами у этих псов. Даже дочь хана у них в заложниках.

— Я залью их землю кровью! — на кагана страшно было смотреть. — Как только возьмем Константинополь, десять тысяч всадников огнем пройдет по всей Моравии. Я казню всех, кто там сейчас живет, а те земли заселю рабами из Греции. А словенского князька, который сидит у трех разноцветных рек, я велю пытать целый месяц, а потом сдеру с него кожу. Это его происки, я знаю точно. Мне давно докладывают о его богатстве. Сначала Константинополь, потом тот городишко в лесах.

— Да, повелитель, — склонил голову тудун. — Прости меня за слабое войско, но опасность нешуточная. Полукровки ударят по нашим кочевьям, как только мы уйдем в поход.

— Хорошо, — подумав, сказал каган. — Я говорил с оногурами, пять тысяч всадников приведет хан Кубрат. Ты знаешь, я даже удивился. Наша власть в тех землях очень слаба, у него же хазары в соседях, а он почти всех воинов ведет в поход, оголив собственные кочевья. Удивительно, как жажда золота лишает людей разума. Впрочем, разума людей лишают боги, а кто я такой, чтобы с ними спорить? Хотя, не буду врать, такая сила мне пригодится. Кутригуры дадут куда меньше воинов.

— Ты доверяешь болгарам, дядя? — удивленно посмотрел на кагана Эрнак. — Они же все время мечутся между тобой и тюрками.

— Конечно же, я им не доверяю, — поморщился тот. — Я же не умалишенный! Как я могу доверять этим лживым собакам? Я буду настороже, племянник. Закончим на сегодня разговор! Нас ждет пир!

Глава 32

Сентябрь 625 года. Новгород.

Князь Самослав, голый по пояс, бежал в середине сотни новобранцев. Он частенько устраивал этот аттракцион, когда из лесной глухомани приходило простое, как бревно, немного диковатое пополнение. Куча денег, которые нашла Любава в бездонных карманах его обнаглевших компаньонов, позволила вытащить из словенских весей полторы тысячи крепких парней. Триста из них вернутся домой, о чем им честно сказали.

Дистанция в две мили, или стандартная трешка, давалась далеко не всем. Здоровенный, казалось, бугай приходил последним, отчаянно сопя и обливаясь потом. Ему торжественно жали руку и отправляли работать на княжескую кузницу, расписав дальнейшие радужные перспективы. Многие из тех, кто не проходил отбор, оставались работать в городе, на мануфактурах. Стыдно было вернуться домой, где уже избавились от лишнего рта.

В этой сотне сто тридцать человек, и все они бежали нестройной гурьбой, наступая друг другу на пятки и отчаянно толкаясь локтями. Десять последних пойдут восвояси, так им сказал господин сотник. Самослав едва разогрелся к середине дистанции. Он не особенно мясист, скорее, наоборот, на широкой кости наросли тугие узлы сухих мышц, делая его гибким и быстрым. Стылый осенний ветер приятно холодил тело, и князь привычно готовился ускориться на последней четверти дистанции. Он делал это уже множество раз, и опытные воины, которые сами когда-то попались на эту уловку, теперь насмешливо смотрели на новобранцев, которые здесь по никому не известной причине, назывались духами. Воины, которые заслужили право выбрить подбородок и затылок, весело орали и подбадривали отстающих, ведь в военном лагере не так уж и много развлечений.

Вот оно, заветное дерево, отмеряющее последний участок, и Самослав начал набирать темп, отрываясь от растянувшейся на сотню шагов массы. Он бежал легко, едва касаясь носками земли, наслаждаясь упругой силой молодого тела, и с каждым шагом удалялся от хрипло пыхтящего строя все дальше и дальше. Парней из нового пополнения еще научат бегать, они ведь здоровые, словно лоси. Но вот сегодня они отстают, и отстают очень сильно.

Самослав первым пересек финишную черту, а воины одобрительно засвистели и заорали, приветствуя его. Пополнение подтянулось тоже, и многие упали на траву, ловя воздух ртом.

— Ты, ты, ты, ты … — показал пальцем сотник на десяток парней, пришедших последними. Они понуро склонили головы. — Домой!

Сотник повернулся к остальным, окинув их суровым взглядом, и заорал:

— Чего разлеглись, коровы стельные? Сам князь вас обогнал. Не стыдно? Жопы свои тощие подняли и потащили во-о-он туда! Дротик на дальность метать! Даю три попытки! Быстро!

Призывники пугливо поглядели на незнакомого воина, что стоял в окружении высокого начальства. На их лицах была написана мучительная работа мысли. Каждый думал: это что же, я сейчас самого князя локтями толкал? Но ругань и тычки сотников неплохо отвлекали от гнетущих мыслей, и парни пошли на позицию. С копьем здесь знакомы все, но еще пять человек ушли домой. Они показали худший результат. В конце устроили спарринг, любимое развлечение старослужащих. И сотники, и трибуны тагм, и даже сам князь участвовали в них. Выстоять против опытного воина у молодежи шансов никаких, но этот бой служил для того, чтобы отсеять трусов. После последнего испытания домой вернется еще пять-семь человек. Так было всегда, так будет и сегодня. В сотне останется сто десять человек, из которых кто-нибудь обязательно окажется слишком горд и неуживчив, кто-то сгорит от лихоманки зимой, кто-то случайно покалечится, а кто-то и вовсе лишен воинской удачи, раз сумел поймать глазом стрелу, пущенную детской рукой на тренировке. Этих воинов будут учить до весны, после чего их вольют в разделенные напополам десятки опытных воинов, где они и начнут настоящую службу.

— Вон тот хорош, государь, — сказал трибун первой тагмы Добран, показывая на юркого, перевитого жилами парнишку, который довольно ловко уклонялся от ударов матерого сотника. — Ах, ты ж! — разочарованно сказал Добран, когда тот пропустил удар в печень и теперь ловил ртом воздух, с ненавистью глядя на довольно скалящегося противника. — Сглазил!

— Да нет, и впрямь хорош, — согласился с ним князь. — Примечай его, толк будет. Смотри, злой какой! Десятники на учебе?

— Да, государь, — склонил голову Деметрий. — Устав наизусть учат. Грамотных пока нет. Сотников еле-еле читать научили.

— Сам-то устав выучил? — насмешливо прищурился князь.

— Конечно, выучил, — пожал плечами Деметрий. — Я же его каждый день с людей спрашиваю. Поневоле выучишь.

— Воины не возмущаются порядками? — спросил его Самослав.

— Пробовали раньше, — поморщился тот. — Непросто было. Все на данов тыкали и на дружины германцев. Те все больше пьянством вместо боевой подготовки занимаются, ну так их с детства воинскому делу учили. Вот и наши вольной жизни хотели. Но когда мы десятникам, как трем воинам стали платить, а сотникам — как семерым, то буяны быстро закончились. А уж теперь, как серебром жалование пошло, то заткнулись вообще все, и даже дышать громко боятся. Они до этого серебро только во сне видели. Германцы ведь за еду и добычу служат, ну и за подарки, которые вождь дарит. Твердого жалования ни у кого нет. Я на построении объявил, что ежели кому служба в тягость, тот может в свою весь вернуться. По деревням как раз новые косы завезли.

— Ушел кто-нибудь? — заинтересовался князь.

— Ни один не ушел, — покачал головой Деметрий. — Все себя знатными воинами теперь почитают, а не деревенщиной занюханной. Даже те, кто еще ни в одном бою не был и лохматый ходит, как леший.

— Готовь их всю зиму, — сказал Самослав, вглядываясь в то, как проходят учебные схватки. — Так готовь, чтобы кости трещали. По последнему льду пойдем на ляхов. Нужно обкатать парней в настоящем бою.

— А потом? — испытующе посмотрел на него Деметрий.

— А потом, друг мой… — Самослав глубоко задумался, прикусив длинный ус. — А потом самое интересное наступит. Если ошиблись мы, то конец нам всем. И мне, и тебе, и детям нашим. Каган от этих земель даже пепла не оставит. Он все знает, все помнит, и ничего никогда не прощает. Потому и живет так долго.

***

Тремя неделями позже. Словацкие земли. Место у впадения Моравы в Дунай. В настоящее время — Братислава.

Князь с полусотней охраны и десятком мораван скакал по левобережью реки, разделявшей два словенских народа. Раньше они и помыслить не могли, чтобы в эти земли сунуться, но теперь слава аварского имени изрядно поблекла, и конный отряд беспрепятственно скакал, провожаемый испуганными взглядами местных словен (1).

Место было отличным. Вдоволь воды, вдоволь леса, а совсем рядом горный кряж, который назывался Малые Карпаты. А это значит, что и камня здесь тоже предостаточно. С запада несет свои воды могучая Морава, а с юга — Дунай, отрезающий эту землю от аварского берега. Самослав с довольным видом смотрел на место, где скоро раскинется город, а рядом мялись вожди местных родов, жупаны и знатные полукровки, которых вежливо вытащили за шиворот из домов и представили пред ясные очи новой власти. Всего два десятка человек. Князь держал паузу, переговариваясь с Деметрием, Аратом и мастером каменных дел, который отлучился со стройки новгородских стен. Там работы еще как минимум на год, а то и на два, несмотря на то что трудилось больше тысячи человек. К берегу причалили два пузатых корабля, которые спустили парус и убрали весла. Команды их откровенно скучали, ожидая распоряжений.

— Камня много понадобится, ваша светлость, — почтительно говорил мастер. — Я предлагаю здесь тоже в несколько заходов строить. Сначала деревянный острог, потом вокруг него — каменный замок, а уже потом городские стены вести. Тут работы лет на десять.

— Долго, — поморщился князь. — Слишком долго.

— Замок можно года за три сложить, если небольшой, — торопливо поправился мастер. — А вот город — никак не меньше.

— А если камень заранее нарубить и сюда привезти? — спросил Самослав, который не обращал внимания на местную знать, уши которой от усилия готовы были вытянуться до заячьей длины. Уж больно всем было интересно, о чем тут вообще речь.

— Тогда, конечно, дело куда быстрее пойдет, — почесал в задумчивости голову мастер. — Размеры блоков оговорить и место указать, куда везти их. Тогда да, можно много времени сэкономить. Да только где этот камень взять?

— А вот эти люди нам его и доставят, — показал плетью князь на словацкую аристократию, которая робко молчала в окружении суровых вислоусых всадников. — Правда, любезные?

— Ды… — вымолвил самый разговорчивый из них, а остальные и вовсе молчали, пытаясь понять, чего от них хочет молодой бритый парень, одетый в дорогущий красный плащ, заколотый золотой фибулой. Они не столько слушали, сколько прикидывали, по чем такую фибулу продать можно. Считали в мешках ячменя, и у них получалось много. Очень много.

— Что ды? — резко спросил князь, гневно сверкнув глазами. — Языки проглотили?

— Да не поймем мы, — раздался робкий голос, — о чем ты нас, владыка, спрашиваешь.

— Да я ни о чем вас и не спрашиваю, — отрезал князь. — Я вам приказываю. Вам сейчас мастер Петр объяснит, сколько нужно камня привезти, какого размера и где сложить. А вы это будете делать. Ясно?

— Тут великого кагана земли, — отважно ответил полукровка-словак. — Мы ему дань даем. Если он узнает об этом, то покарает тебя, словен!

— Убить! — коротко сказал князь, и смелый, но не слишком умный сын всадника упал с разрубленной головой.

— Так понятнее стало, любезные? — спросил Самослав слегка позеленевшую аристократию. — На этом берегу аварских всадников больше не будет. Это теперь мои земли. И дань давать вы будете мне, а не им. Все ближние жупанства платить будут камнем. Дальние — мехом и зерном. Соль будете получать вполцены, инструмент тоже вполцены. Купцы торгуют свободно, разбойников — вешаем. Жупанам — десятая часть дани, старостам — двадцатая. Вопросы есть?

— У меня вопрос, — несмело сказал могучий мужик с окладистой бородой. — Десятая часть со всего моего жупанства? Или еще какая десятая часть?

— Вот это правильный вопрос, уважаемый…?

— Любуш… — подсказал мужик.

— Это правильный вопрос, уважаемый Любуш, — продолжил князь. — У нас немного другие обычаи, чем у авар. Земли вашего племени обширны, но и жупанов тут, как на собаке блох. На мой вкус, троих вполне достаточно. Остальные в свой род вернутся и будут землю пахать.

— А как же ты выбирать-то из нас будешь? — прямо спросил Любуш, который много слышал и про новгородского князя, и про битое не раз войско авар, и не исключал для себя никаких полезных перемен.

— А по усердию в службе, почтенный, — усмехнулся князь. — Вон там ладья стоит, а в ней кирки, молоты, клинья и другая снасть, чтобы камень рубить. Чем быстрее камень нарубите, тем быстрее здесь крепость станет, которую всадники взять не смогут.

— Много камня нужно, владыка, — все так же прямо ответил Любуш. — Велика твоя дань будет, побольше аварской. Нам ведь и жито сеять нужно, и просо, иначе с голоду помрем.

— Справедливо, — сказал, подумав, Самослав. — А мы вот что сделаем, почтенные. Вот, рядом со мной, большой боярин Лют, глава Земского Приказа. Он вам и расскажет, сколько камня в счет дани пойдет. Все, что сверху я солью оплачу. За каждый блок отдельно.

— За соль много желающих найдем, — задумчиво сказал Любуш. — Соль — штука нужная. Мы ее хоть сейчас на мех поменяли бы, если по сходной цене.

— Тогда забирайте! — показал князь на корабли. — В одной ладье соль, а в другой — снасть для каменотесов. Пока ловите рыбу и солите на зиму. Считайте, что это я вам за первый камень заплатил. Раздайте родовичам поровну.

— Если на всех, то маловато будет, владыка, — прозрачно намекнули новые подданные, которые внезапно почувствовали вкус к богатой жизни.

— Скоро еще ладьи на это место придут, — спокойно пояснил князь. — До первого льда обернуться должны. А вы пока меха готовьте. У меня не церковь, я милостыню не подаю.

Кавалькада всадников, одетых по местным меркам немыслимо роскошно, уже ускакала, а словацкая знать стояла и пыталась осмыслить все, что с ними произошло. Ведь они в разных концах этой земли жили, и многие друг друга даже никогда не видели.

— Что делать будем, владыки? — спросил Любуш у остальных, которые с жалким видом смотрели в сторону аварского берега.

— Да, может, и обойдется, — услышал он тоскливый голос. — Господа всадники придут, упадем в ноги, скажем, что смертью нам грозили. Угрюма — вон, жестокой казнью сказнили на наших глазах.

— А камень рубить будем? — спросил Любуш. — Я, если честно, этого усатого больше обров боюсь.

— А камень рубить будем, — решительно ответили владыки. — Нам же за него солью платить будут. А соль, сам понимаешь, штука нужная.

— На тот берег бы гонца послать, — с мрачной обреченностью протянул немолодой жупан в потертом плаще и бараньей шапке. — Если не пошлем, то не миновать беды. Тудун Эрнак нас на колья посадит.

— Ну, значит, решили, почтенные, — подвел черту Любуш. — Гонца шлем, обрам в ноги падаем, а сами камень рубим и соль на мех меняем. А потом пусть боги помогут нашим господам.

— А которые из них теперь наши господа? — осторожно спросил все тот же жупан в бараньей шапке. — Не попасть бы из огня, да в полымя.

— А кому боги победу дадут, те и будут нашими господами, — рубанул ладонью воздух Любуш. — Мы под любой властью выживем. Лишь бы поля не зорили и скот не угоняли.

Владыки словаков довольно загудели. Такое решение показалось им разумным и даже изящным. Ежели извернуться, можно и свою выгоду поиметь. Соль-то, вон она, в мешках лежит.

А князь Самослав вскоре оказался в остроге на берегу Дуная, где обосновался Арат, его семья и еще пара сотен всадников — полукровок. Круглый частокол, поставленный на небольшой вал, серьезным укреплением не являлся, но отсидеться за бревенчатыми стенами при случае можно. Дом жупана оказался чуть больше, чем у остальных, но был разделен перегородкой и имел два отдельных входа. У каждой хозяйки — свой очаг. Дом этот покрыли камышом и топили по-черному, как и почти во всех словенских землях, кроме хорутанских, пожалуй. Там уже и простые родовичи, из тех, кто побогаче, начали себе печи с высокими трубами класть.

— Млада, Эрденэ, — любезно улыбнулся князь женам Арата. Женщины напялили на себя вообще все, что прислали им из Новгорода, и теперь свысока поглядывали на люто завидующих им односельчан. — Довольны ли подарками? Моя жена для вас собрала.

— Довольны, хан, — первой ответила худенькая девчушка лет семнадцати, что постреливала по сторонам раскосыми глазами, оценивая наряды княжеской свиты. На чумазом от сажи личике написано жуткое самодовольство. Она ждала ребенка и стояла, сложив руки на выпуклом животике.

— Довольны, — ответила Млада, ревниво поглядывая на степнячку, которая ответила первой. — Княгине Людмиле передай нашу благодарность и подарки. Мы лучшие меха для нее отобрали.

— Передам, — улыбнулся князь и повернулся к Арату. — Мы заночуем здесь, а потом земли объедем. Мне еще княжий суд править. Пройдемся? Тут ушей много.

— Конечно, государь, — склонил голову Арат.

— А скажи мне, — неожиданно спросил его Самослав, когда они вышли на берег Дуная. Напротив них раскинулись развалины римской Виндобоны. — У тебя сыновья в подходящем возрасте. Не хочешь их на воспитание в Сиротскую сотню отдать? Чего они в глухомани этой сидят? Там у них лучшие учителя, лучшие бойцы наставниками будут. К шестнадцати годам читать и писать научатся, и воинами станут отменными. А когда обучение закончат, я их в свою свиту возьму и хорошие должности дам. Глядишь, и сами жупанами станут.

— Не доверяешь, значит, — подумав, ответил Арат. — Донесли тебе, что эта дура болтает? Ты ее не слушай, князь. У нее мозгов, как у овцы, молодая совсем, глупая.

— Не мы такие, жизнь такая, — пожал плечами князь. — Береженого бог бережет, а не береженого конвой стережет. Дети всех жупанов в Сиротской Сотне обучаться будут. Это обязательно условие теперь. Они — знать, им после нашей смерти править. Мне неграмотные жупаны не нужны, другое время наступает, Арат. Или сам не видишь? А жену свою уйми сам, иначе Горану это сделать придется. Измена по уложению смертью карается.

— Понял, князь, — понурился всадник.

— И воинов своих тоже уйми, — жестко ответил князь. — Жалоб на них целый воз. Ходоки до самого Новгорода дошли. На первый раз я за вас виры заплачу, а потом из жалования вычитать буду, а виновных отправлю соль рубить. И старые заслуги не помогут.

— Уйму, князь, — сжал зубы Арат, мучительно размышляя, кто же мог на него донести.

Получалось, много кто, и всадник зло выдохнул сквозь зубы. Ладно, он серебро воинам раздаст, должны угомониться. Иначе и впрямь не миновать беды. Он уже сделал свой выбор. Лучше быть жупаном князя Самослава, который носит шелка и пьет вино из Бургундии, чем независимым ханом нищего племени, как его тесть. А младшей жене он сейчас все объяснит. Объяснит доступно, да так, чтобы даже до ее куриных мозгов дошло. Объяснит, что с человеком, который собственного тестя на кол посадил, лучше не шутить. Лишь бы не переусердствовать, она ведь его ребенка носит.

1 Самоназвание «словаки» появилось почти через тысячу лет после описываемых событий, а до этого жители восточной части Венгерского королевства называли себя просто словенами. Впрочем, женщин переименовать почему-то забыли, и они до сих пор называются словенками, в отличие от словаков-мужчин.

Глава 33

Начало марта 626 года. Земли ляхов.

Длинная серая змея ползла по замершей Мораве. Так куда проще попасть в ляшские земли, чем по лесным дорогам, заваленным снегом по пояс. Две тагмы из новобранцев оделись в длинные, невиданные в этих землях плащи из грубого сукна. Они и назывались чудно — шинель. Никто такого слова не слыхал никогда, но одежда эта была на диво теплой и удобной, как удобны оказались портянки из толстого холста. А еще такую шинель далеко не каждая стрела пробивала, вязла в толстом ворсе. А та, что не вязла, упиралась в железные пластины, вшитые напротив груди и живота. У этого плаща имелись рукава, и теперь брюхо не мерзло, когда нужно поднять копье, ведь шинель застегивалась на два ряда костяных пуговиц. Ратники гордо поглядывали на селян, завистливо смотревших на справную одежку, и брели дальше. Пятнадцать миль в день по замерзшей реке — непростое испытание, да еще когда оружие на себе несешь, и припас. Окрестные жупаны порядок знали, и по пути войска разбили стоянки, где бабы готовили горячее варево. Этот поход готовился загодя, и от самого Новгорода до севера Мораванских земель устроили склады с припасами и наметили места для отдыха.

Самослав вел войско лично. Для людей той эпохи вождь являлся талисманом, живым воплощением богов, и частенько без него воины роптали, не желая идти в бой. Только железная дисциплина, хорошая оплата и одержанные победы понемногу ломали старинные обычаи, а князь мог заняться своими заботами, благо их было предостаточно. Но вот сегодня он вел войско сам. Новобранцы должны ощутить ту связь с богами, что дает князь в битве. Позволить воинам потерять это ощущение Самослав просто не мог.

Зима выдалась на редкость суровой, теперь лед будет стоять еще долго, чуть ли не до конца апреля. Само все никак не мог привыкнуть к этому климату. Зима оказалась гораздо длиннее и холоднее, чем в его прошлой жизни, а лето, наоборот, было прохладным и сухим. Не от хорошей жизни лезли на юг словенские племена. Они хотели поселиться там, где растет не только просо и ячмень.

Как и предполагал князь, авары больше за Дунай не совались. Им пришлось проглотить немыслимую наглость новгородского князька, сделав вид, что ничего не происходит. А пока словацкие жупы валили деревья, из которых сложат острог на четыре башни, точь-в-точь такой, как стоит в столице. По весне в тех землях встанет гарнизон из пяти сотен человек. Они обустроятся надолго. Пока возведут казармы, конюшни, склады… План нового города уже готов, и вскоре туда пойдет землемер, который и разобьет на участки территорию будущей Братиславы.

К землям ляхов подошли через три недели, когда к войску присоединились четыре турмы мораванских всадников. Тяжелую конницу не брали, лишнее это. Двух сотен конных стрелков для такого похода вполне достаточно.

— Тихо впереди? — спросил у Арата князь.

— Тихо, — кивнул тот. — Места глухие, роды слабые. Если и соберутся на войну, то небыстро. Это же ляхи! Тут каждый владыка себя ромейским императором почитает. Договориться между собой не могут, тут же ругаются из-за мелочи какой-нибудь.

Неделей спустя почти две тысячи ляхов стояли на поле, выставив перед собой копья. На удивление, несколько родов все-таки решили дать бой. Сдаваться они не собирались, как не собирались никому платить дань. Они люди вольные и гордые. Самослав даже обрадовался. Все не гоняться за ними по глубокому снегу в лесной глухомани. Да у них и выбора особого не было, откровенно говоря, приходилось драться. Наступающее войско пожжет дома и разграбит все припасы, а на улице все еще зима. Голеншичи оказались не только отважны, но и весьма далеки от текущих реалий.

Новости сюда доходили очень плохо. Бедные земли, бедные люди… Только вот люди эти сидели прямо на том месте, где брала свое начало могучая река Одра, несущая свои воды к Восточному морю (1). Ее устье впадало в Поморскую бухту, надежно защищенную от штормов. А милях в сорока на восток — истоки Вислы, по которой можно добраться прямо к Янтарному берегу, где жили племена поморян и пруссов. Янтарь весьма ценился и в Константинополе, и в Персии, и даже в Индии и Аравии, куда попадал по бесконечным караванным тропам. И этот ресурс Самослав намеревался забрать себе. Как, впрочем, и эти земли, которые в его время назывались Силезией, и были безумно богаты углем, железом, медью, свинцом, золотом и цинком. Тут есть даже залежи урана, и отдавать их кому бы то ни было Самослав не собирался. Нужная в хозяйстве штука.

А вот ляхи всего этого не знали, и теперь с удивлением разглядывали ровные ряды ратников, прикрытых здоровенными щитами. Кавалерия пряталась в лесу. Князь не спешил показывать все свое войско. А то вдруг ляхи посчитают, что пришли авары, и сразу же разбегутся? Авар в словенских землях боялись до икоты.

К ляхам гонцом из княжеской свиты поскакал Бранко. В его руке трепыхалась на ветру белая тряпка. Голеншичи, вооруженные дротиками, охотничьими луками и копьями, с изумлением смотрели на богатый доспех, меч, изукрашенный серебром, и диковинную одежду. Многие вздыхали завистливо.

— Князь Самослав предлагает вам под его руку пойти. Опустите копья, встретьте его как гостя и принесите клятву верности. Тогда останетесь живы.

— Мы дани даже обрам не даем, — сплюнул один из владык голеншичей. — А князя твоего знать не знаем. Наша это земля.

— Смотри, лях, я тебя предупреждал, — спокойно сказал гонец.

— Убирайся отсюда, пес, — побагровел владыка. — Убирайся! А то…

— А то что? — презрительно спросил Бранко.

Ответом ему стал дротик, кость наконечника которого бессильно сломалась о нагрудную пластину панциря. Гонец расхохотался и повернул коня.

— Ты первый эту войну начал, лях! — крикнул он. — Это ты в свою землю беду принес. Кровью умоетесь, песьи дети!

На том конце поля раздалась резкая команда:

— Щиты на руку! Копья опустить! Лучники — залп!

Щиты, стоявшие у левой ноги воинов, перекочевали на руку, а копья первого ряда опустились вниз. Строй двинулся вперед, а ляхи бросили дротики в наступающую пехоту. Щиты поднялись вверх, и по ним забарабанили наконечники, ломаясь о крепкое дерево или, если были железные, пробивали их насквозь. Залп повторился, а те, у кого щит пришел в негодность, ушли в задний ряд, чтобы обломить впившееся древко. В ответ в голенщичей густо полетели стрелы, раня и убивая бездоспешных воинов. На все это ушли считаные секунды, ведь на ряды княжеской пехоты молча шел копейный строй ляхов, который с хрустом столкнулся с новгородским войском.

— Держать строй! — орали десятники. — Держать! Копьем бей, как учили!

Строй княжеской пехоты стоял крепко, а Самослав спокойно смотрел на всё это действо, переговариваясь с Деметрием и Аратом.

— Не пора всадников выпускать, княже? — нервно спросил Арат, когда строй молодняка опасно прогнулся в центре.

— Не пора, — отрезал Деметрий. — Если они это мясо не перебьют, как они с аварами воевать будут?

— Согласен, — кивнул князь. — Парням учиться надо. Твои добивать будут и полон вязать. Должен же я с вами расплатиться за аварский поход.

— Ну, добро, княже, — пожал плечами Арат. — Тебе виднее.

Поле было истоптано многими сотнями ног, и воины явно начали уставать. Раздался сигнал барабана, а сотники заорали.

— Замена на счет три! Раз!

Второй ряд приготовился.

— Два!

Второй ряд закрыл щитом первый ряд.

— Три!

Второй ряд занял свое место и начал со свежими силами теснить уставших ляхов. Воины первого ряда боком поползли назад.

— Гляди-ка, получилось, — с веселым удивлением отметил князь. — Хорошо с этой командой придумали. Все равно, Mutare (замена — лат.) никто не понимает.

— Выдыхаются ляхи, ваша светлость, — сказал Деметрий минут через двадцать, когда уже билась третья линия воинов. — Арат, пусть твои арканы готовят. И помните, там по полю ваши деньги бегут. Сильно зверствовать не нужно.

— Понял, — кивнул тот и поскакал в лес, где стояла в резерве конница.

А на поле голеншичи понемногу откатывались назад, устилая поле телами погибших и раненых. Первый запал прошел, и вместо ярости накатилась усталость. Они не умели отдыхать во время боя, а потому толкались и мешали друг другу, пытаясь пробиться за стену щитов. Строй ляхов дрогнул и покатился назад, а когда из лесу выскочили конники, голеншичи побежали со всех ног. Их окружили дугой, выбивая стрелами самых горячих.

— Копья бросай! — орали ляхам. — Руки в гору! Князь всем жизнь дает!

Кое-кто не слушал и в запале бросался на всадников, но падал, сраженный стрелой. Остальные, сплюнув, бросали копья и садились на снег, покорно подставляя руки под веревки.

— Главных сюда тащите! — сказал Самослав охране. Вскоре перед ним стояли все уцелевшие воины, выделявшиеся дорогим оружием или доспехом.

— Владыки родов есть тут? — спросил князь.

Таковых оказалось четверо, в том числе и тот, кто угрожал убить Бранко. Тот стоял рядом и с любопытством поглядывал на ляха. Повоевать ему сегодня не удалось.

— Я на вас зла не держу, почтенные, — спокойно сказал Самослав. — Я пришел эти земли под себя забрать, и я их заберу. У вас выбор есть — под мою руку пойти, умереть прямо сейчас или рабом стать. Выбирайте.

— А может, ты возьмешь, что захочешь, и уйдешь с наших земель? — угрюмо спросил его владыки.

— Это больше не ваши земли, — покачал головой князь. — Вы ведь даже защитить их не можете.

— У тебя доброе войско, — уныло ответили вожди. — Нам не совладать с таким. Пойдем под твою руку. Что тебе нужно от нас, князь? Зерна? Меха? Бери, только веси не разоряй, бабы и дети от холода перемрут. И так схоронили за зиму немало. Голодно у нас.

— Третья часть с семьями на поселение в мои земли уйдет. Остальные дань будут давать мехом мораванскому жупану, — пояснил Самослав. — Вот он, Арат его зовут. Через месяц получите соль на обмен, топоры, сохи и серпы. Валите лес, сейте больше зерна. Мне войско кормить надо. Чем больше посеете, тем больше самим останется. Поняли меня, почтенные? Вам тут чин старосты светит, если вы понятливыми окажетесь, и двадцатая часть дани в ваш карман пойдет.

— Так что, даже грабить не будете? — удивились уважаемые люди.

— Будем, — утвердительно кивнул князь. — Обязательно будем. Но только те роды, которые еще глупее вас окажутся. Собирайтесь, гонцами к ним поедете. Вам же лучше, если я войско отсюда уведу. Поняли?

— Поняли мы, — нестройно ответили владыки. — Тут самим жрать нечего, кое-где кору с деревьев уже объели. Того и гляди ребра кожу проткнут, а тут еще войско твое кормить.

— Ну а раз поняли, — продолжил князь, — то пошли в священную рощу клятву давать. Ну, или чему вы тут молитесь. Кстати, почтенные, мне еще проводник в земли лупиглян нужен. Мы их тоже своим посещением почтим.

— Это мы со всем удовольствием, — оживились голеншичи. — Пусть эти сволочи тоже дорогих гостей встретят. Не нам же одним радоваться.

***

В то же самое время. Константинополь.

Жизнь доместика Стефана понемногу входила в привычную колею. Он вернулся в дом, который все это время охраняли люди купца Марка. Старая рабыня Бана даже прослезилась от радости. Она медленно сходила с ума в незнакомом городе, ведь даже речь ромеев была ей непонятна. Месяцы одиночества, а с тобой только страшные воспоминания. Так ведь и умом тронуться можно. Чтобы и впрямь не сойти с ума, она намывала хозяйский дом и приводила в порядок садик. Как умела, конечно… Но все равно, даже ее старания на ниве садоводства не смогли испортить настроение Стефану, который вернулся в дом, который успел полюбить всем сердцем.

А в столице царило радостное возбуждение. Победы Августа привели плебс в восторг, и среди славословий императору начинали проскальзывать осторожные похвалы в адрес императрицы Мартины, что было немыслимо еще год назад. Слухи из армии понемногу доползли и сюда.

На службе появление Стефана произвело настоящий фурор. Никому не известный писец, ставший доместиком в немыслимо короткие сроки, стал новостью месяца. Его обсуждали, на него показывали пальцем, к нему пытались подлизаться, просто на всякий случай. Его стали бояться… Тоже на всякий случай. А он перебирал свои новые контакты так, как рачительная хозяйка перебирает крупу, отсеивая явный мусор. Он присматривался к людям, проверял их в мелких делах, ронял крохи какой-нибудь лживой информации и потом оценивал, что и где всплывает. В общем, он занимался тем, чему его научила нелегкая жизнь и старший брат, который оказался весьма искушен в играх с людьми.

А ведь Стефан, в высокомерии, свойственном всем имперским чиновникам, считал варваров примитивными существами, думающими лишь о золоте и выпивке. Они могли быть хитрыми и подлыми, как авары, но искусство тонкой интриги было им недоступно. Для этого нужно лишиться мужского естества и провести годы в специальной школе при дворце, где готовили нотариев. Вот где гадость лилась рекой! Стефану нужно выстроить несокрушимую линию обороны здесь, в этом дворце, ведь Августы нет в Константинополе, и когда она появится, совершенно непонятно. Тут у него есть союзники, на которых ему прямо указала императрица Мартина, а есть и враги, на которых указала она же. А вот своя сеть информаторов ему необходима как воздух. Ведь именно информация рождает власть. Эта несложная истина известна здесь каждому, кроме, пожалуй, мечников — исавров, охранявших Большой Дворец.

Он стал интересен многим. Сам Великий Препозит (2) как бы случайно вызвал его по совершенно незначимому вопросу, и Стефан вновь ощутил себя куском мяса на рыночных весах. Декан Евгений поглядывал теперь на своего подчиненного с затаенным ужасом, потому что не понимал, как с ним себя вести. До него дошли слухи о том, что этому парню благоволит сама августа, а с такими вещами во дворце не шутили. Можно было и места лишиться.

Стефан же не оправдывал ожиданий и вел себя скромно, погрузившись в работу с головой. Лишь иногда он позволял себе общение с теми, кого счел достойными своего доверия, подкидывая силикву (4)-другую за свежую сплетню. В костер дружбы нужно регулярно подкидывать поленья, иначе он может потухнуть. Вот и сейчас доместик Стефан беседовал с нищим нотарием из податного ведомства, которым руководил патрикий Анастасий. Тот самый, который ездил на переговоры с каганом в Гераклею. Евнух оказался невысок, одет в протертую до дыр далматику (3), а его лицо с острым носом напоминало мордочку лисы. Его привезли в столицу из предгорий Кавказа, а потому был чернявым и кареглазым, как и все тамошние жители. Он, словно в насмешку, при крещении получил имя Василий, «царственный».

— Почтенный доместик Стефан, — подобострастно склонился евнух. — Я слышал кое-что интересное и думаю, это может заинтересовать вас. Соблаговолите прогуляться со мной в дворцовом саду после третьей стражи.

— Хорошо, — важно кивнул Стефан. Он уже вошел в роль если не вельможи, то чиновника достаточно весомого, и вел себя соответственно. — Я приду. И если то, что ты скажешь мне, окажется интересным, я награжу тебя.

— Вы так щедры, доместик. Благослови вас Дева Мария! — евнух смотрел на него взглядом голодной собаки, которая все-таки питала надежду поесть сегодня досыта. Громкие победы императора не означали того, что в казне стало больше денег. Напротив, финансы Империи находились в предсмертном состоянии, и жалование изрядно задерживали. Ведь император Ираклий все подати, полученные в Анатолии, тратил на войну. А сколько земель осталось у Империи тут, на европейском берегу? Да их, почитай, и не осталось вовсе.

После службы Василий ждал Стефана в саду, и когда тот вышел, засеменил рядом с самым почтительным видом. На его лице появлялось опасение, которое сменялось решимостью, вновь уступавшей место опасению.

— Почему ты не рассказал мне все там, во дворце? — прямо спросил Стефан, когда они стали на открытой поляне, где их никто не мог подслушать. — Ты боишься, что тебя услышат?

— Боюсь, — поежился Василий. — Уж больно вести необычные. Страшно мне, уважаемый доместик. Но и молчать об этом деле я тоже боюсь. Я могу довериться только вам, ведь по слухам, сама Благочестивая августа обратила на вас свой божественный взор. Дело было так…

1 Восточным морем германцы называли Балтику

2 Великий Препозит, или комит Священных Покоев — лицо, которому подчинялись все дворцовые евнухи. Это была одна из высших должностей государства, хотя формально он заведовал опочивальней императора и дворцовым церемониалом.

3 Далматика — свободная туника с широкими рукавами.

4 Силиква (другое название — кератий) — серебряная монета достоинством 1/24 солида или ½ гексаграммы.

Глава 34

Неделю назад. Большой Дворец. Константинополь.

Нотарий Василий шел в кабинет самого Логофета Геникона (1). Он ненавидел такие дни. Груду свитков, которую он нес, высокомерный вельможа даже не возьмет в руки, и ему, Василию, придется читать один лист за другим, пока вельможный Логофет переваривает роскошный обед, сложив руки на огромном брюхе. Грек Анастасий был «бородатым»(2), и это еще больше заставляло мелкую чиновничью братию его ненавидеть. Вот и она, заветная дверь. Нотарий замер перед ней, пытаясь собраться с духом. Больше всего на свете Василий ненавидел этот момент, когда он, согнувшись в униженном поклоне, входил в покои Логофета, а тот смотрел на него, словно на какое-то мерзкое насекомое. Василий робко поскреб дверь ногтями и, не дождавшись приглашения, открыл ее. Огромная резная створка открылась на удивление бесшумно. Видимо, ленивый раб, который долгие месяцы забывал смазывать петли, все-таки получил порцию давно заслуженных плетей. Огромный кабинет оказался пуст, и Василий растерянно оглянулся по сторонам. Как же так? Его же вызывали!

Кабинет патрикия Анастасия был огромен, а его роскошь только подчеркивала могущество чиновника. Стены оставались расписаны яркими красками, и с них Василию глумливо подмигивали какие-то бабы с греховно оголенными плечами. Патрикий не позволял замазать эту срамоту. Картины эти остались еще со времен Константина Великого, который тогда пребывал в тьме язычества. На полу лежала мозаика, собранная из камешков, каждый из которых имел размер от ладони до совсем уже крошечных, с ноготь мизинца. Рисунок был в виде ромбов, переплетенных затейливыми разноцветными жгутами. Василий вздохнул, таких мастеров становилось все меньше. Ну кто, скажи на милость, будет за сущие нуммии целый день стоять на коленях, чтобы собрать участок пола размером шаг на шаг. А ведь весь Большой Дворец выложен мозаиками, тысячи шагов коридоров, десятки зал и покоев. Это сделали давным-давно, еще при старых императорах, когда величайшее государство раскинуло свои границы от верховьев Евфрата до стены Адриана в далекой Британии. Сейчас и денег таких в казне нет, это Василий знал совершенно точно. Он окинул взглядом мебель, покрытую тончайшей резьбой, и высокие светильники, отлитые из бронзы. Тут все было невероятно красивым, и даже жаровня у кресла Логофета, в которой дымились раскаленные угли, поражала своим изяществом. Уже становилось довольно холодно, а патрикий любил тепло.

Василий вздрогнул, он услышал голоса на террасе, и эти голоса ему хорошо знакомы. Говорили патрикий Анастасий и квестор (3) Косьма, безжалостный кровопийца и взяточник, знакомый в Константинополе всем, кто пытался когда-либо судиться с соседом за клочок земли или вступить в наследство.

— А ведь у нас тогда почти получилось, — услышал Василий сожалеющий голос патрикия. — Но ее пинкерн (4) запросил тысячу, жадная помесь осла и шакала.

— Надо было соглашаться, — раздался сварливый голос Косьмы. — Деньги всегда можно найти, но пока ты торговался с этой сволочью, она успела уехать из столицы. Теперь эта ведьма неизвестно где, ее пинкерн скучает здесь, как и весь ее двор, а мы ждем, когда она вернется и отправит нас в ссылку.

— Жадность не доведет до добра, — угрюмо согласился со своим собеседником Логофет. — А теперь к ней и вовсе не подобраться. Говорят, ее охраняет какой-то демон в виде человека с головой медведя, ростом в восемь локтей. Он весь сделан из железа, и от него даже копья отскакивают. Эту тварь прислал в подарок императору архонт варваров, изловив где-то в германских лесах. Сказывают, что он заколдовал его, и теперь тот должен служить нашему августу пять лет. Истинное исчадие Сатаны!

— Спаси нас пресвятая Дева Мария! — испуганно воскликнул квестор. — Да неужто нечистый демон охраняет августейшую чету? Страсть-то какая! А куда его святейшество патриарх смотрит?

— В рот государю он смотрит, — все так же мрачно ответил Анастасий. — Он же побеждает в этой войне, а значит, господь на его стороне. Мы слабеем, Косьма. Наше влияние падает. Во дворце появляются новые люди, преданные это ведьме. Кто эти люди, с какой помойки она их вытащила? Да и в городе дела не лучше. Посмотри, как дерзко стала вести себя чернь. Прасины опять устроили драку на ипподроме.

— Ты еще не просватал свою дочь, Анастасий? — голос Косьмы стал насмешливым. — Может, пора выдать ее замуж, пока девчонка не состарилась в ожидании трона? А то слишком уж высоко ты захотел взлететь. Говорят, государь теперь пылинки сдувает с этой мерзкой бабы. Всякое бывало в Империи. Великий Юстиниан взял в жены цирковую плясунью. Поговаривали, что Благочестивая августа Феодора по молодости приторговывала своим телом и была лучшей шлюхой Александрии.

— Но-но! — раздался разраженный голос патрикия. — Святую Феодору не трожь. Из этой бабы можно было лезвие меча отковать. К тому же она искренне раскаялась, а это все меняет! И ее поведение после замужества стало безупречным. На мой вкус, лучше уж блудница, чем родная племянница!

— И даже святейший патриарх Сергий молчит, видя такой немыслимый грех, — брюзгливо сказал квестор. — Кровосмешение в семье августа! Кто бы мог подумать о таком раньше?

— Холодно что-то, Косьма. Пойдем…

Продолжения этой фразы Василий не слышал, потому что с необыкновенной скоростью оказался за дверью, пытаясь унять дрожь в коленях. Он судорожно прижал к себе свитки, которые грозились вывалиться из трясущихся рук. Василий побрел обратно, чтобы посидеть в тишине и унять стук сердца, трепыхавшееся в груди, словно пойманная птичка. У него мало времени, он должен идти на доклад. Его же вызывали!

— Они тебя точно не видели? — спросил Стефан, испытующе глядя на нотария Василия, который ежился от жутких воспоминаний.

Василий рассказал все, что знал, со всеми подробностями, и даже передал интонации. Он и рад бы не знать об этом. За такое знание и люди повыше чином могли сгинуть в казематах, умирая каждый день и воскресая опять, чтобы принять новую боль, еще хуже прежней. Ведь палачи императора — это не просто уличные бандиты, а уважаемые мастера, которых обучали в специальной школе. Они сведущи в анатомии и медицине, и могли держать человека на грани жизни и смерти сколь угодно долго, сводя его с ума бесконечными муками.

— Точно! — решительно мотнул головой Василий. — Я пришел с докладом через четверть часа, и патрикий уже был один. Да и все остальное прошло, как обычно. Я же должен принести свитки, и тихо уйти. Я же просто ничтожество в его глазах. Но иногда патрикий заставляет меня читать донесения вслух. Вот и в тот раз все так и было. Нет, он меня точно не видел. Я бы понял это.

— Я не смогу вознаградить тебя, — задумчиво сказал Стефан, а рожица Василия разочарованно вытянулась. На ней появилась нешуточная обида, которая сменилась злостью и затаенной ненавистью. Неужели его обманули?

— Ты получишь пять номисм (5) серебром, — пояснил Стефан, видя выражение лица евнуха, — и у меня просто нет с собой таких денег. Приходи сюда завтра в это же время.

— О! — нотарий, который пришел в неописуемый восторг, кинулся целовать руки доместика. — Благородный господин, вы так щедры! Я господа молить за вас буду! Спасибо! Спасибо!

— Но тут есть кое-что, — Стефан отнял у Василия руку, густо покрытую слюной. — Ты же понимаешь, что знаешь о государственной измене и не донес о ней? Значит, ты и сам виновен в измене!

— Но я боюсь, — вжал голову в плечи Василий. — Если донести не тому, то могут просто прирезать по-тихому! А вдруг они тоже причастны к заговору? Я не знаю никого, кто был бы предан Августе, кроме вас, доместик. По дворцу идут слухи, что она благоволит вам.

— Ты сделал правильный шаг, Василий! — важно изрёк Стефан. — Но помни! Если эти люди узнают, что ты слышал их разговор и рассказал о нем кому-то, то в тот же день тебя найдут в канаве с перерезанным горлом. Только я могу защитить тебя, и ты теперь мой, нотарий Василий. Мой, со всеми потрохами!

— Да, господин, — нотарий преданно смотрел ему в глаза. — Служить вам великое счастье! Я так рад, господин!

Стефан пристально посмотрел на него, сжав скулы до боли. Он только что повторил то, что слышал сам от августы. Неужели это и есть первая ступень лестницы, ведущей на небо?

— Подберись к ним как можно ближе, — сказал он. — Я не знаю, как ты это сделаешь. Лги, доноси, унижайся… Я должен знать об этих людях все. Каждое слово! Каждый вздох! Каждый жест! Ты следишь за этими людьми и докладываешь мне. И тогда твоя награда превысит любые твои ожидания. Это я тебе обещаю!

— Да, господин! Я сделаю все, что в моих силах, господин! — мотал головой счастливый Василий. — Я вас не подведу!

— И не вздумай начать тратить деньги! — спустил его на землю Стефан. — Тебя вычислят тут же!

— Слушаюсь, господин доместик, — приуныл нотарий, который уже почувствовал себя богатым человеком. — Но хоть одежду новую можно купить?

— Ровно такую, какую ты можешь себе позволить по своим доходам, — жестко ответил Стефан. — И ни на медный нуммий дороже. Праздновать и наслаждаться жизнью мы будем потом, Василий, когда победим. Иначе нам с тобой конец.

***

Месяц спустя. Провинция Понт. Империя.

Благочестивая Августа сидела, окруженная служанками, которые укладывали ее волосы в новую, еще более изощренную прическу. Они изобрели нечто особенное, что должно будет подчеркнуть немыслимую красоту госпожи, и теперь щебетали, работая над ее головой. Они крепили шиньоны, вставляли в волосы заколки с крупными камнями, заплетали мелкие косы и завивали локоны, которые должны упасть на плечи в как бы случайном порядке. Сверху все это великолепие закроется расшитой камнями и жемчугом диадемой с длинными серьгами, достающими до плеч. Тяжелая штука эта диадема, но Августа не роптала, это была весьма приятная усталость.

Все шло как надо: армия побеждала. И она, подумав как следует, приказала для охраны своей персоны использовать исключительно данов. Особенно Сигурда Ужас Авар, проходя мимо которого чиновники ее мужа начинали креститься в суеверном ужасе. Она буквально упивалась их страхом, открыто давая понять, что один лишь ее жест, и это чудовище в медвежьей шкуре просто оторвет голову любому из них. А они знали, что она наслаждается их слабостью, и начинали ненавидеть ее еще больше. Впрочем, императрице на это плевать. Ее могущество возросло просто неимоверно, и ей стоило немалого труда, чтобы не выйти за рамки разумного. Ведь безграничная власть пьянит больше, чем крепкое, сладкое вино из Палестины.

Размышления императрицы Мартины прервал верный евнух-кубикулярий, который служил ей уже много лет, с тех пор как она, пятнадцатилетняя девчушка, впервые вошла во дворец. Старик был предан своей госпоже, как собака, и теперь он стоял рядом и смотрел на нее почтительным взглядом, ожидая, когда она обратит на него свое внимание.

— Чего тебе, Нисибий? — расслабленно спросила Мартина, разглядывая себя в отполированное серебряное зеркало. Вроде бы прическа удалась, да и надоедливая болтовня служанок свидетельствовала о том же.

— Перстень, кирия, — только и сказал евнух, протягивая ей ее собственное украшение, отданное не так давно тому странному асикриту. — К вам приехал человек с перстнем.

— Хм, — наморщила она лоб. — Доместик Стефан? Он оказался так глуп? Вот не ожидала! Я разочарована, Нисибий. Ну, и кого он посмел прислать к нашему величеству?

— Какой-то франк по имени Марк, госпожа. Он просто привез письмо и утверждает, что ничего не знает. Он обычный гонец. Письмо не вскрывали, я проверил. На словах ничего не будет. Вам нет нужды принимать его.

— Дай сюда! — протянула руку императрица, а потом резким жестом отослала служанок. — Пошли все прочь!

Служанки выпорхнули, а Нисибий проверил, что в шатре и вокруг него никого нет. Даны, стоявшие у входа, греческого языка не знали. Император, подумав хорошенько, запретил им учить местную речь (6). Мартина сломала печать на свитке и погрузилась в чтение. По мере того, как она изучала написанное, на ее лице изумление сменялось растерянностью, растерянность — яростью, а ярость — глубокой задумчивостью. Она даже выдала пару длинных, затейливых фраз на армянском, чего верный слуга предпочел не заметить. Мартина застыла на несколько минут, смотря вдаль отсутствующим взглядом, а ненужный свиток упал к ней на колени. Вскоре она очнулась и перечитала его еще раз, жадно впитывая каждое слово, что было там было написано. Слуга почтительно стоял рядом, поедая преданным взглядом госпожу, которая снова ушла в себя. Он хорошо знал ее, даже лучше, чем она сама. Вот сейчас она подумает, на ее лбу разойдется задумчивая складка, и она отдаст ему приказ, который старый слуга побежит выполнять со всем возможным рвением.

— Нисибий! — сказала императрица после раздумья. — Нам кажется, что нашему величеству недостает слуг. Авторитет божественной власти августа и августы не должен терпеть урон из-за таких мелочей. Вызови-ка еще два десятка евнухов из моего двора. Нечего им бездельничать, когда их госпожа терпит немыслимые лишения в военном походе.

— Да, божественная! — радостно закивал головой евнух. — Несомненно! У вас тут всего сотня человек прислуги, словно у жены какого-нибудь провинциального патрикия. Кого именно вызвать, кирия?

— Неужели я должна все делать лично? — капризно ответила императрица. — Реши сам, я не хочу вникать в эти мелочи. Но виночерпий должен быть обязательно. Для нашего величества унизительно терпеть его отсутствие. Я чувствую себя какой-то простой горожанкой.

Когда слуга поковылял отдавать нужные распоряжения, императрица встала и аккуратно опустилась на колени перед иконой, опираясь на ручку кресла. Ей уже тяжело переносить постоянные переезды, ведь она снова ждала ребенка. Частые роды подорвали ее здоровье, но у нее нет выбора. Два ее сына родились калеками, а калека не может стать августом. Толпа на ипподроме не поддержит его. Пасынок Константин уже объявлен соправителем отца, а это значит, что после смерти мужа ее ждет мучительный конец. Сын покойной эпилептички Евдокии ненавидел свою мачеху. Ее не убьют, нет! В Империи Ромеев было не принято убивать членов правящей семьи и высшую знать. Убивали только императоров, и то далеко не всегда. Таков негласный уговор элит, который старались не нарушать. Ее участь будет намного хуже, чем просто смерть. Остаток ее жизни превратится в непрерывное унижение и боль. Когда августа думала об этом, ее сердце сжималось в липком страхе. Она никогда и никому не показывала его, но эта мысль постоянно отравляла существование могущественнейшей женщины на Земле. Мартина обратила свой взгляд на икону, а на ее лице появилась тревога и надежда.

— Господь всеблагой, молю тебя! Ты спасаешь меня, вовремя посылая нужные знаки и нужных людей, и за это я озолочу храмы Константинополя. Дай нам победить в этой войне и подари мне здорового, крепкого сына! Моему мужу нужен наследник, а плебсу нужен император, который смирит его буйство железной рукой. Империи нужен защитник, иначе волны варваров поглотят ее. Молю тебя, господи! Пусть это будет сын!

Августа с трудом склонилась к полу, мешал тяжелый живот, а когда она выпрямилась, ей показалось, что тот, кто изображен на иконе, смотрит на нее как-то иначе. В его глазах появилась грустная мудрость и всепрощение. И Мартине, которая сейчас была не императрицей, а просто испуганной женщиной, нуждавшейся в помощи, стало гораздо легче. Словно тяжелый камень упал с плеч. ОН услышал ее молитвы, она чувствовала это всем своим истерзанным ночными страхами сердцем.

— Спасибо тебе, господи! Спасибо! Спасибо! Ты поможешь мне, я это знаю! — шептала она пересохшими губами, глядя в ЕГО глаза с фанатичной верой. — Ты снова меня услышал!

1 Логофет Геникона — начальник податного ведомства, аналог министра финансов. Также заведовал рудниками императора.

2 «Бородатые» и «безбородые» — так называли чиновников-мужчин и евнухов. Для этих групп были закреплены различные должности.

3 Квестор — судья, выполнявший также функции нотариуса.

4 Пинкерн — императорский виночерпий.

5 Номисма — синоним названия «солид», 4,55 гр. золота. Пять номисм в серебре — чуть больше 400 гр. Это немногим больше, чем полугодовой доход мелкого чиновника в столице. В провинции — годовой доход.

6 Гвардейцам — варангам запрещали учить язык во избежание сговора и в реальной истории тоже.

Глава 35

Июнь 626 года. Новгород.

Короткое неласковое лето пришло, наконец, в новгородские земли. Тяжела доля родовичей, которые должны за этот срок и посеять, и убрать. Слишком уж мало времени! Потому и работать приходится от зари до зари, не разгибая спину, на полях, засеянных житом и просом. Они успеют, лишь только если боги дадут вволю солнышка и не зальют незваным дождем поля, готовые к жатве. Добрый урожай — это жизнь рода. Неурожай — голодные дети, которых плевая простуда может свести в могилу. Хоть и стало сейчас куда сытнее, чем раньше, а все одно, не сравнить суровые тутошние земли с Сицилией и Анатолией. Только и спасает соль, которую князь отдает своим по смехотворной цене, да бараны и лошади из аварской добычи, появившиеся теперь в каждой веси. Мелкие были те бараны, чуть больше собаки, да и аварские лошадки не лучше. Одна радость — неприхотливы и выносливы они просто невероятно.

А пока родовичи трудились в поте лица, владыка Григорий с жадным интересом разбирал новую партию свитков, прибывшую из Галлии. Чего тут только не было! Его библиотеке мог позавидовать сам Дезидерий, ныне покойный архиепископ Вьеннский, известный любитель и знаток античной литературы. Старая королева Брунгильда терпеть его не могла, и святому епископу лет пятнадцать назад совершенно случайно проломили голову камнем. Такое иногда случалось в королевстве франков. Бывало, и резали епископов прямо в церкви, как покойная матушка короля Хлотаря.

Григорий развернул очередной свиток. Обычный трактат о сельском хозяйстве, каких у него уже было несколько. В сторону его! Но что это? У Григория даже сердце зашлось, и он, не веря своим глазам, разглядывал рисунок. Жатка? Галльская жатка? Он когда-то давно читал о ней у Плиния Старшего, в его «Естественной Истории», но тут же позабыл об этом за ненадобностью. Это устройство придумали в северной Галлии, где лето куда короче, чем в Риме, и рабы не поспевали собрать урожай. О жатке забыли, когда гигантские латифундии канули в Лету вместе с Империей, а эти поместья раздробили на мелкие клочки, заменив рабский труд трудом литов (1).

Обычный деревянный ящик на колесах, который толкал сзади мул или бык. Спереди ящик был открыт и оснащен частыми зубьями, которые срезали колосья, оставляя солому в поле. Человек, который шел рядом, доской на палке сдвигал зерно в дальний конец ящика. Все!

— Господи, помилуй меня! — прошептал Григорий. — Так просто? Быть не может! Да это же и ребенку понятно. А почему вся Галлия костяными серпами хлеб убирает, словно мы не римляне, а германцы-язычники из глухого леса. Ведь еще триста лет назад вон чего делать умели. Совсем одичали мы, господи! Караешь ты нас слепотой и глупостью за грехи наши!

Владыка Григорий глубоко задумался. Пытливый, практический ум заработал на полную мощь. Его церковь еще очень слаба и бедна. Можно сказать, что она тлела тусклым огоньком света в языческой тьме местных лесов. И этот огонек горел только здесь, в Новгороде, почти не затронув остальное население княжества, счет которого шел на десятки тысяч. Владыка решительно встал, взял посох и пошел к князю, благо дом его стоял рядом. Свиток с рисунком он тоже взял с собой.

В княжеские палаты епископ Григорий ворвался, словно ураган, распугав служанок, спешно прыснувших в стороны. Видно, они заметили в его лице нечто такое, возвышенное! А может, просто опасались посоха в его руках. Князь, который обедал с семьей, изумленно поднял на него глаза. Да и княгиня тоже удивилась несказанно. К ним нечасто врывались вот так вот запросто. Собственно, никто и никогда еще не врывался.

— Ты чего это буянишь, Григорий? — несказанно удивился Самослав. — Проголодался? Садись с нами, поешь.

— Не голоден я, княже — отмахнулся Григорий, позабыв даже положенные приветствия. — Дело у меня наиважнейшее к тебе.

— Важнее, чем обед? — насмешливо прищурился тот.

— Намного важнее, — с серьезным видом ответил Григорий.

— Ну, тогда пошли ко мне в кабинет, — с сожалением сказал князь и встал из-за стола, положив на краюху хлеба немалый кусок мяса.

Они ушли, провожаемые возмущенным взглядом Людмилы, которая нечасто могла вот так спокойно пообедать с мужем, сыном и годовалой будущей герцогиней баварской, которая тоже с любопытством смотрела на происходящее, измазанная по уши в овсяную кашу. Княгиня крайне редко позволяла себе проявлять эмоции, а уж при посторонних — и вовсе никогда, и поэтому епископ безнаказанно тащил князя по коридору. Ему не терпелось вывалить на государя свое новое знание.

— Ну, говори, почему ты мне нормально поесть не дал? — спокойно спросил князь, с аппетитом жуя бутерброд с олениной.

— Вот! — торжественно развернул свиток Григорий.

— Твою мать! — восхитился Само, который понял все в один момент. — Так просто?

— Бесплатно не отдам! — сразу расставил все точки над «i» Григорий. — Хочу, чтобы деньги от продажи на церковь шли.

— Законное требование, — в задумчивости ответил ему князь. — Договорились. Откроем мануфактуру, а часть прибыли на твой приход пойдет. Тебе еще все равно храм расписать надо, колокола отлить, облачение шить…

— Вся прибыль пусть на веки вечные в епархию идет! — поставил условие епископ.

— Ничего вечного не бывает, — поморщился князь. — Да эту штуковину повторить — раз плюнуть. Она же чуть сложнее топора.

— Тогда долю выпиши моему приходу в новой мануфактуре, — упрямо сжал зубы епископ. — Я знаю, ты найдешь, как с этой жатки денег заработать. А мне еще церкви строить. А на какие, простите, шиши?

— Договорились, — немного неожиданно, но дальше князь торговаться не стал. — Найдем толкового мастера, дадим ему десятую часть, а остальное пополам. По рукам?

— По рукам! — торжественно сказал епископ.

— Так я пойду поем, твое преосвященство? — прозрачно намекнул князь. — А то жена расстроится.

— Да-да, конечно! — засобирался епископ. — Княгиня наша просто ангельской кротости женщина, но даже ангелов господних искушать не стоит. Ведь гнев их бывает поистине страшен. Пойду я, княже. И помни: половина прибыли моя!

Обед в тот день так и не задался. Князь думал о своем, не обращая внимания на жену, которая пыталась поделиться с ним семейными новостями: княжич лоб расшиб, у княжны зуб режется. Но Самослав смотрел куда-то вдаль, механически пережевывая пищу, не чувствуя ее вкуса. Людмила, обиженно поджав губы, увела детей. Она поняла, что от мужа сегодня нет никакого проку. Его мысли слишком далеко отсюда.

— Боярина Люта позовите! — вышел из прострации князь. — И побыстрее!

Степенный боярин, который за годы сытой жизни обзавелся немалым брюхом, зашел в покои, коротко поклонился и сел напротив.

— Вызывал, княже? — спросил он Самослава.

— Смотри! — толкнул ему свиток тот.

Боярин читал по слогам и только по-словенски. Тут же свиток был на латыни, да еще и на старой, которую лишь попы и знали. Лют морщился, разматывая его, пока не дошел до рисунка. Лицо его вытянулось в удивлении, он отбросил свиток и вытер проступивший на лбу пот.

— Да это же… Да мы же теперь… — Лют не мог подобрать слов. — Это же насколько быстрее уборка будет теперь! Да теперь же запашку можно больше делать! А сколько рук освободится! Я Велесу жертвы богатые принесу!

— Епископу Григорию принеси, — посоветовал князь, который ругал себя последними словами. Как он сам не догадался!

— Григорию? — задумался боярин. — Его свиток, значит! А, и принесу! Пусть его бог тоже радуется. Доброе дело сделал. Тут, князь, есть еще кое-что.

— Ну, говори, — сказал Само.

— Помнишь, ты как-то приказал рваные тряпки варить, а потом получившуюся дрянь на сетке сушить.

— Помню, конечно, — удивленно сказал князь. — Мы тогда еще крепко поругались с тобой. Ты ведь этого делать не хотел.

— Зря ругались, — отвел глаза Лют. — Я парнишку толкового на это дело поставил, а он не только тряпки, но и крапиву сушеную, и льняной очес варить начал. Короче, вот!

— Да что ж за день-то такой сегодня! — раскрыл рот Само, бережно, двумя пальцами держа в руках лист очень грубой серовато-желтой бумаги. — С ума сойти!

— Я так понял, княже, что на папирус мы больше тратиться не будем, — удовлетворенно сказал Лют, которого можно было бы назвать прижимистым, но только если польстить. Слово жадный подходило ему куда больше. Впрочем, князь, ценя это его качество, называл старого друга домовитым. И вроде смысл тот же, но не так обидно.

— Я уже и землю под новую мануфактуру подобрал.

— Это хорошо… это очень хорошо, — Само не мог насмотреться на такую понятную и привычную вещь. — Начинайте производство немедля. В первую очередь Збыслава и Любаву снабдить, а потом отца Григория.

— Это еще зачем? — широко раскрыл глаза боярин.

— Библию напечатаем, — мечтательно ответил ему князь. — Ты, вообще, представляешь, о каких деньгах идет речь?

— Библию? Напечатаем? — Лют снова вытер обильно выступивший пот. — Ты, княже, о чем говоришь-то? Не поспеваю я за тобой!

— Ничего, потом поймешь! — улыбнулся князь. — Тут недавно Григорий жаловался, что ему церкви не на что строить, и я епархии долю в производстве новых жаток дал. А теперь знаешь, что будет?

— Что? — непонимающе смотрел на него боярин, которому происходящее казалось каким-то дурным сном. Он не понимал, какое отношение имели разваренные в кисель тряпки к тем безумным деньгам, которые нужны для строительства каменных церквей.

— Если все получится, Лют, я сам пойду к Григорию долю просить, — мечтательно сказал Самослав. — И поверь, на соли мы будем куда меньше зарабатывать.

***

В то же время. Сирмий (совр. Сремска Митровица. Сербия).

Огромный город, что столетия сдерживал варваров, не пуская их в благодатные земли Греции, представлял собой печальное зрелище. Когда-то давно Сирмий был столицей императора Галерия, а со временем превратился в простую пограничную крепость, охранявшую покой Балкан. Сорок лет назад великий Баян I отнял ее у ромеев после трехлетней осады, и теперь лишь руины старинных зданий напоминали о прежнем величии. Гепиды и словене, жившие в этих местах, заселили немногие дома, пощаженные огнем, и распахали убогие клочки земли, засеяв их ячменем. Стены и башни Сирмия еще целы. Они смотрели на проходившее войско угрюмо, словно сожалея, что не могут больше исполнить свой долг. Выбитые ворота зияли почерневшим зевом, смущенно показывая скрывающееся за ними убожество.

Город грустил, это чувствовал каждый, кто проходил мимо. Он хотел выбросить из своей утробы никчемных дикарей, ковыряющих его окрестности деревянной сохой. Он хотел прогнать тощих коров, пасущихся на его форумах и рынках. Он хотел, чтобы его стены и башни снова заняли защитники Империи, которые и тогда уже были варварами. Точно такими же дикарями, что шли сейчас мимо, равнодушно глядя на руины старой столицы. Варварам города ни к чему. Они научились их грабить, но так и не научились в них жить. Они и из этого города сделали свою деревню, не понимая, зачем им нужно такое великолепие. Здесь не осталось ни одного железного гвоздя, ни кусочка бронзы или меди. Все это растащили новые хозяева, для которых кусок железа был важнее, чем изысканная мозаика на полу церкви. На мозаику им плевать, они молились своим богам, таким же диким, как и они сами. Обгорелые руины затянуло травой, и сквозь каменную кладку пробрались своими корнями вездесущие кустарники, превратив город в густые заросли.

Добрята вертел головой, с любопытством осматривая окрестности. Его род шел одним из последних. Всадники, что пасли своих коней в этих местах, опережали их на месяц и уже добрались до Македонии и Фракии, охватывая Константинополь гигантской дугой. У Империи не осталось сил защищаться, и она вся собралась в стенах городов, осаждая божьи храмы в фанатичном порыве. Людям было страшно. Гигантские владения императоров съежились до полосы земли вдоль моря, от Фессалоник до Константинополя, и от Афин до Коринфа. А остальные города стремительно нищали в окружении варварских княжеств, называемых склавиниями. Десятки склавиний, образованных разными племенами, постепенно забирали себе лучшие земли, вытеснив бывших владельцев в пустоши и горы, а то и вовсе превратив их в рабов (2).

Добрята шел с племенем Уар, с тем его родом, что подчинялся хану Эрнаку. Обескровленные племена кочагир, консуяр и тарниах остались на севере, чтобы сдерживать орды хищных полукровок. Горячие головы, рвавшиеся в этот поход, остудили ханы племен. Шаманам пришло знамение: новая война не станет удачной, а вместо добычи принесет только новое горе в поредевшие племена. Гадания на костях предрекали беду. Как ни бросали их, выпадала смерть. И устрашенные всадники никуда не пошли. Они не боялись смерти, но страшились немилости богов.

Отряд Добряты шел к Константинополю, как и остальное войско. Их путь будет длиннее, ведь там, где прошли другие всадники, уже нет ни еды, ни травы для коней. Роду хана Эрнака предстояла непростая дорога — прямо до Фессалоник на юг, а потом вдоль берега моря, по тем местам, что еще не успели разграбить другие отряды. В дне пути от них шли огуры, еще в дне пути — воины народа хуни, а дальше на восток, через низовья Дуная переливалась болгарская орда, одна из самых сильных в войске кагана. Всадники гнали с собой стада лошадей, не надеясь прокормить армию тем, что могут награбить в пути. Потому-то и шло гигантское войско ровно с той скоростью, что брел самый старый конь. Впрочем, отстающих животных резали в тот же день.

По дорогам шли многочисленные отряды словен, которые уже ничем не напоминали тех дикарей в холщовых штанах, что впервые пришли в эти земли. К удивлению Добряты, они оказались неплохо вооружены, а многие даже носили доспех и мечи. Местные племена на диво быстро научились воевать в правильном строю, регулярно поколачивая отряды ромеев, пытавшихся согнать их с этих земель. Лишь высокие стены спасали подданных империи, да и то не везде. Отряды двигались не только по суше, но и по воде, и из гирла Дуная на морской простор выплеснуло многие сотни лодок — однодеревок. Они пошли вдоль берега к столице мира, останавливаясь только когда на берегу появлялась какая-нибудь нетронутая вилла.

Железная воля аварского кагана сдвинула с мест целые племена, и они шагали на войну семьями и родами, вместе с женами и детьми. Все они шли к Константинополю, надеясь поживиться его богатствами. Город будет осаждать чудовищно огромное войско, восемьдесят тысяч человек. Но и сам Константинополь невероятен по размеру, а его население вместе с пригородами превышало четыреста тысяч. Только персидский Ктесифон и китайский Чанъань могли поспорить с ним по многолюдности.

Ни ханы племен, ни воины, ни сам каган не знали, что столица уже готова к обороне как никогда. Патрикий Бон — старый, опытный воин, забил ее съестным под завязку. А с азиатского берега из победоносной армии приплыли отряды армян, занявшие оборону на стенах. Цирковые партии вооружились и тоже готовились защищать родной город. Сегодня их буйство только пойдет на пользу стране. Десятки кораблей стояли на рейде, укомплектованные гребцами и лучниками, а стены и ворота привели в такой порядок, какого не бывало со времен императора Анастасия.

Ничего этого не знал и Добрята, который получил весьма общие установки. И наиглавнейшая из них — не лезть на рожон, и при этом постараться отличиться, попавшись на глаза кагану. Впрочем, второе не столь важно, и было скорее желательным, чем необходимым. Он подрос, войдя в тот возраст, когда сыновья всадников уже шли в свой первый набег. Его плечи раздались вширь, а руки стали жилистыми и узловатыми. Он сменил лук на новый, намного более тугой. А стрелы его были теперь длиннее почти на пядь. Рыжевато-русые волосы Добряты спускались ниже лопаток. Он собрал их в косы с вплетенными в них по степной моде лентами.

Да, боярин Звонимир дал ему множество наставлений перед этим походом, и все они были весьма расплывчаты. Все, кроме одного. И именно ради него воин Тайного Приказа Добрята шел в этот поход. Он собственными руками должен положить самый важный камешек в ту мозаику, что собрал князь Самослав, находящийся в далеком Новгороде.

1 Литы — зависимые крестьяне-арендаторы, лично свободные, но прикрепленные к земле. Покинуть землю не могли, но владели собственностью. Прообраз крепостных крестьян.

2 Согласно византийским источникам, оккупация Греции славянами длилась 218 лет, и закончилась переселением десятков тысяч семей в Анатолию и Сирию.

Глава 36

29 июля 626 года. Константинополь. Первый день осады.

Стефан стоял на городской стене, неподалеку от ворот святого Романа, и с ужасом смотрел на марширующее вдоль нее войско авар. Каган, ставка которого обустраивалась напротив, решил устрашить жителей столицы, и, без сомнения, ему это удалось. Закованные в железо всадники из знатных родов текли нескончаемой рекой. Горожане со страхом разглядывали авар с тщательно расчесанными длинными волосами, болгар с косичками на выбритых до блеска головах, и на воинов из племен помельче, что тоже скакали при полном параде, гордо поглядывая на перепуганных ромеев. Всадники одеты в нарядные плащи, а рукояти мечей у многих сверкали серебром и золотом. Кочевники носили свои богатства с собой, таская на шеях и запястьях целое состояние. За конницей шли бесчисленные толпы славян из Греции, Македонии, Фракии и Паннонии. Стены Феодосия, двойной каменной дугой защищавшие полуостров, на котором расположился город, имели в длину четыре мили, и войско варваров не вмещалось здесь, занимая место от Мраморного моря до залива Золотой Рог. Со стороны залива укрепления были гораздо слабее. Никто и никогда не смог бы напасть на столицу с этой стороны. У флота империи просто нет соперников.

— Господи, прости, — шептал стоявший рядом со Стефаном горшечник, который сжимал натруженные кулаки. — Да на них железа больше, чем во всем Константинополе! Откуда у варваров столько доспехов? Они же дикари!

Зрелище получилось и впрямь устрашающим. Войско кагана даже не думало заканчиваться, и горожане впали в уныние. Когда такая армия пойдет на штурм, то бой закипит на каждом участке стены, у каждой из ее девяноста двух башен. Войско кагана шло мимо стен, усыпанных любопытными, уже несколько часов, а Стефан пошел к себе домой. У него много дел. Ведь, подмазав пару десятков пронырливых чиновников, он узнал о желающих продать свои имения. Некоторые из таких имений раскинулись всего в паре дней пути от столицы, а кое-какие — на южном берегу Боспора, в окрестностях Халкидона, захваченного персами. Воины Шахрбараза смотрели с азиатского берега на великий город и ждали, когда корабли перевезут их. Они жгли сигнальные огни, которые видели авары, а всадники отвечали им тем же.

Люди, сбежавшие с азиатского берега, сходили с ума от ужаса. Они хотели теперь только одного — покоя. Некогда богатые провинциалы шли в монастыри целыми семьями, отдавая свое имущество почти задарма. А вот цены на жилища внутри городских стен взлетели до совершенно неприличных значений, и иногда крепкое имение меняли на небольшой дом в столице. Мало кто из беглецов верил, что тем имуществом удастся воспользоваться когда-либо еще. В городе царила паника, на форумах бесновались кликуши, предвещавшие конец света, а хлеб тем временем дорожал каждый час. Доместик Стефан не обращал внимания на окружавшую его суету, он спешил на очередную сделку. Судебный чиновник испуганно пискнул, когда снова увидел императорского слугу, и почтительно пригласил его в кабинет к самому квестору. Того очень заинтересовала такая активность на рынке недвижимости столицы.

— Доместик? — непритворно удивился квестор Косьма. — Приветствую тебя снова. Ты решил продать все дома в Константинополе?

— Нет, почтеннейший Косьма, — почтительно ответил Стефан. — На то вознаграждение, что я получил из рук нашего августа, пусть господь всемогущий продлит его жизнь до годов Мафусаиловых, были куплены четыре полуразрушенных лачуги. И вот теперь я решил избавиться от них.

— Ты продаешь лачуги по цене дворца? — квестор погрузился в изучение купчей.

— Сам удивляюсь, — пожал плечами Стефан. — Людям свойственно преувеличивать опасности войны, ведь варвары будут посрамлены и уйдут с позором от стен Константинополя.

— С чего ты это взял? — изумился Косьма.

— А разве ТЫ в этом сомневаешься? — пристально посмотрел на него Стефан.

— Нет! — стушевался квестор, который даже вспотел от страха. — Нет! Как ты мог подумать! Конечно же, армия божественного августа победит.

— Так потому я и продаю эти дома, — безмятежно ответил Стефан. — Я приду завтра, почтенный.

— А что будет завтра? — с выражением еще большего удивления спросил квестор.

— Завтра я принесу заверить купчую на имение под Халкидоном, — спокойно ответил Стефан. — Захотелось, знаешь ли, иметь в старости тихий уголок, где можно закончить свои дни в покое.

— Но там же стоят персы! — раскрыл рот Косьма, и вовремя спохватился. Странный доместик смотрел на него со злорадной улыбкой. Квестор быстро проговорил трясущимися от ужаса губами: — Конечно же, армия императора изгонит их оттуда! Приходи, доместик, я заверю купчую.

Стефан спокойно удалился, а квестор все смотрел в дверь, куда вышел этот необычный евнух. Косьма пребывал в растерянности. Все продают имущество, все мечутся в панике, в городе чуть не вспыхнул бунт, когда подорожал хлеб, а этот… Этот странный доместик продал небольшие домики в городской черте за совершенно безумные деньги. И он же покупает имения там, где стоят сейчас войска варваров. Правда, покупает он их почти бесплатно. Он провидец? Он безумец? Он отчаянный игрок? А может быть, он что-то знает?

— Куропалату (1) донести надо бы, — бормотал квестор, разговаривая сам с собой. — Ишь, какой резвый парень, продает, покупает… А чего я, старый дурак, теряюсь? Может и впрямь пару имений прикупить. Глядишь, и выгорит дельце. Стоят-то они сейчас совсем дешево. Тогда зачем на него доносить? Не стану я на него доносить, а то еще скажет на допросе, что я в победе государя сомневался. Помру ведь на дыбе. Помилуй господи, страх-то какой! Как же я мог такую глупость сделать? Старею, видно, на покой мне пора.

А Стефан шел домой, в район Платея, расположенный в старинной части города. Толпы людей текли в сторону ипподрома, и Стефан слышал то и дело:

— Три кератия за модий (2) зерна! Кровопийцы проклятые!

— Того и гляди, номисму будут просить! — поддержал его сосед.

— Идем на ипподром, пусть август Константин ответит нам!

— Да он же мальчишка еще! — крикнул кто-то в толпе. — Куропалат Феодор пусть свое слово скажет!

Стефан вошел в ворота дома, важно кивнул паре крепких охранников, которых нанял на это неспокойное время, и прошел в комнату. Он сел на кушетку, с блаженным стоном вытянув уставшие ноги. В комнату заглянула служанка Бана, на лице которой застыл испуг и обреченность.

— Обры возьмут город, хозяин, — по ее тону было непонятно, спрашивает она или утверждает.

— Никто ничего не возьмет, Бана, — улыбнулся ей Стефан, а потом добавил нечто непонятное. — Батистовые портянки носить будем…

Он так и не понял, что означала эта фраза, и считал ее заклинанием, которое помогает брату притягивать деньги. А деньги ожидались немалые, ведь франкский торговец Марк тоже не зевал. Даже третья часть того дохода, что будет получена после окончания этих спекуляций, принесет доместику куда больше, чем зарабатывал честный асикрит императорской канцелярии за всю свою жизнь.

— Бана, приготовь обед! — крикнул служанке Стефан. — Сегодня я хочу жареную рыбу под соусом из шафрана и базилика. Я это заслужил.

— Не я знаю никаких соусов, хозяин, — растерянно ответила рабыня.

— Принеси масло, специи, чеснок, сливки и муку, — простонал доместик, которому категорически не хотелось вставать. — Я тебя научу.

***

31 июля 626 года. Константинополь. Третий день осады.

Лагерь аварского войска раскинулся от моря до моря. Тысячи палаток, шатров и шалашей усеяли окрестности столицы. Пригороды ее растаскивались на бревна. Из них сколачивали осадные башни, которые ромеи называли «гелиполы», тараны, называемые «черепахами» и камнеметные машины — «манганы», строить которые склавины были мастера. Никто в Константинополе не понимал, откуда у дикого народа появилось подобное умение. Мангана оказалась проста до неприличия и представляла из себя огромную пращу с противовесом, которая бросала большие камни. То ли авары принесли это оружие из Китая, то ли сметливый ум дикаря сообразил, как упростить себе задачу, никто этого так и не смог понять. Но факт оставался фактом. Пока римские мастера строили сложнейшие, безумно дорогие баллисты, неграмотные варвары за три-четыре дня собирали из жердей камнеметные машины, которыми крушили стены ромейских городов. Имперские стратиги, стесняясь собственного поступка, начали копировать орудия склавинов. У них просто не оставалось выхода, слишком уж просты и дешевы те оказались.

Десятки тысяч человек деловито суетились у стен Константинополя, напоминая чудовищный по размерам муравейник. Осадные башни росли на глазах, и не было ни малейших сомнений в том, что работа будет закончена в считанные дни. Тут же ладили треугольные шалаши на колесах, под которыми на цепях и веревках повесят огромные заостренные бревна, окованные бронзой. Десятки таких черепах, подведенные к стенам, пробьют в них дыры, в которые ворвутся волны пехоты. Многие сотни камнеметов готовили воины кагана, а его ставку укрепили частоколом и земляным валом.

Добрята, как и другие благородные всадники, не работал. Невместно это даже для простого пастуха, а он, как-никак сын хана, пусть и от наложницы. Команды нападать не было, и он лениво поглядывал на стены, с которых скалились ромеи, показывая неприличные жесты в сторону врага. Вдруг один голодранец ткнул пальцем прямо в Добряту и что-то сказал своим дружкам, стоявшим рядом. Те обидно загоготали, показывая на парня, а их веселье еще больше усилилось, когда кто-то из них снял штаны и закрутил своей тощей задницей. Добрята вскипел, и через два удара сердца ромей с воем ускакал со стены, унося стрелу, застрявшую в мягком месте. Стоявшие позади Добряты авары и словене начали орать и восторженно улюлюкать, а ромеи на стенах затрясли кулаками и принялись показывать растопыренные пальцы. Это была мундза — очень обидный жест, и парень не выдержал.

За считанные секунды вниз упало трое горожан, а еще один застонал, раненый в ногу. Добрята поскакал вдоль стены, сбивая стрелами всех, кто имел глупость маячить на виду. На стенах началась суета, когда одинокий всадник убил и ранил два десятка человек, глазевших на аварский лагерь. Очень скоро вместо горожан между зубцами крепости появились воины, и в ответ полетели стрелы и камни. Аварский стан был для ромеев недосягаем, и их единственной целью оказался мальчишка, стрелявший на скаку по защитникам города. Воины в лагере бросили работу и восторженно заорали, подбадривая Добряту. В него попадали тоже, но стрелы бессильно бились о добрую кольчугу новгородской работы или вязли в конской попоне. Добрята же угомонился только тогда, когда расстрелял весь свой колчан. Он вернулся в лагерь, подрагивая от возбуждения, а со всех сторон его приветствовали или хлопали по плечу. Нечасто увидишь, как один всадник бьется против десятков стрелков, да еще и убил стольких из них.

Кое-кто из молодых и горячих всадников тоже поскакал вдоль стен, засыпая стрелами ромеев. А потом в дело вступили словене, и в защитников города полетели еще тысячи стрел. Битва разгорелась не на шутку, а каган, который услышал шум в своем шатре, поднял в удивлении бровь. Слуга, раболепно склонившись, выбежал из шатра. Он понял указание без слов. Впрочем, один из ближних нукеров уже прибежал с докладом.

— Повелитель, началась перестрелка с ромеями. Словене бросили строить башни и тоже ввязались в нее.

— Кто дал команду стрелять? — побагровел каган. — Кто посмел?

— Никто не давал, государь, — пояснил нукер. — Мальчишка Ирхан, сын хана Онура, первым начал. Ромеи обозвали его рогоносцем, а потом показали задницу. Вот он и вскипел.

— А почему из-за этого бой начался? — изумился каган.

— Так он два десятка ромеев убил, государь! — пояснил нукер. — Я в жизни не видел, чтобы кто-то так стрелял. Бог войны Кызаган поцеловал его в колыбели, не иначе. Весь лагерь гудит, его чуть ли не на руках носят!

— Приведи его сюда, — поморщился каган. Наказание теперь может быть чисто символическим, он не пойдет против своих же воинов.

— Слушаюсь, повелитель! — склонился нукер.

Добрята, который еще не отошел от горячки боя, пришел в шатер государя и поклонился. Перед каганом стоял низкий столик, уставленный изысканными яствами, привезенными из Константинополя. Таков был приказ кагана, и ромеи не посмели ослушаться. Старик смотрел на Добряту, прищурившись, но злости в его взгляде уже не было. Не мог он сердиться на такого удальца. Только его светлорусые волосы с рыжеватым отливом, удивляли, хоть они стянуты по аварскому обычаю в косы с вплетенными в них лентами.

— Я же не давал команду начинать бой, мальчик, — начал каган. — Зачем ты своевольничаешь? Твой почтенный отец не научил тебя, как надо вести себя в походе? Он забыл объяснить тебе, что значит подчиняться своему командиру?

— Простите меня, государь, — почтительно склонил голову Добрята. — Но я не смог стерпеть оскорбления. Еще раз прошу простить меня, это больше не повторится. Молодость быстро проходит, и я научусь держать свой гнев в руках.

— Вот как? — каган посмотрел на него совершенно иным взглядом. — Ты стерпишь, если тебя назовут рогоносцем, или бабой, или, того хуже, трусом?

— Если вы прикажете, повелитель, — до боли сжал скулы Добрята.

— Плохой ответ, — не меняясь в лице, сказал каган. — Какой же ты после этого воин! За такое обидчика надо прирезать, кем бы он ни был. Ты рос за Дунаем?

— Да, повелитель, — кусая губы от злости на самого себя, ответил Добрята.

— Это дурная кровь твоей матери сказывается, — понимающе кивнул каган. — Рабские привычки еще остались в тебе. Гони их прочь, парень!

— Так как же мне быть? — непонимающе посмотрел на него Добрята. — Убиваешь за нанесенную обиду — плохо, не убиваешь — тоже плохо! Повелитель, я не понимаю!

— Не давай повода обидеть тебя! — уперев руки в скрещенные колени, каган склонился в сторону мальчишки и впился в него тяжелым взглядом. — Люди по одному твоему виду должны понимать, чем закончится для них такое оскорбление. Они должны видеть смерть в твоих глазах. Они должны ронять дерьмо из задницы при одном твоем виде. Вот тогда ты станешь настоящим воином. А пока ты просто мальчишка, чья глупость и тщеславие будут сегодня стоить жизни многим моим воинам.

— Я понял, Величайший, — снова склонился в поклоне Добрята. — Спасибо, что поделились со мной частичкой своей мудрости.

— Можешь идти, — махнул рукой каган, а когда тот вышел, пробурчал себе под нос. — Если вы прикажете, повелитель… Ну, надо же, какой забавный парнишка растет у старого дурака Онура. Вообще на своего отца не похож!

Добрята вскочил на коня, который ждал его у коновязи шатра, и поскакал к своим. А в это время у Золотых ворот, где стояли словене, кипел настоящий бой. Патрикий Бон вывел из города войско, и прямо сейчас латная пехота крушила словенские порядки. Тех было много, и они, словно волны, накатывали на ромеев. Хотя, впрочем, не на ромеев. Войско патрикия, по большей части, состояло из исавров и армян. Авары, стоявшие, по своему обыкновению, за спинами своих подданных, заливали врага стрелами, но тяжелая пехота для них почти недосягаема. Лишь изредка воин из имперской тагмы падал, поймав стрелу в шею или глаз. Аварскую пехоту неумолимо теснили. Битва не была долгой, и ромеи в полном порядке ушли за ворота, оставив на поле боя сотни вражеских трупов, в основном, бездоспешных словен. Там, куда дошли воины императора, горели осадные башни и тараны, а камнеметные машины были изрублены топорами. Патрикий Бон, начинавший простым воином, знал свое дело туго.

Добрята, закусив губу, осторожным шагом повел коня по месту битвы. Он разглядывал лежавшие в беспорядке тела, исколотые, изрубленные, с головами, размозженными булавой. Он гасил подкатывающую к горлу тошноту, но не отрывал глаз от жуткого зрелища. Каган был абсолютно прав. Все эти люди погибли из-за него, Добряты, и его сердце сжималось от стыда. Хотя, подумал он, они же пришли на войну, а на войне иногда гибнут. Они сделали свой выбор, когда решили пойти за богатой добычей.

Добрята повернул коня и поскакал к лагерю рода Эрнака. Там его ждали люди, которые стали своими. Люди, которые не поняли бы его душевных терзаний. Простые парни, презиравшие трусость, для которых мир делился на черное и белое. Они не ценили жизнь, ни свою, ни чужую. И если был выбор между позором и смертью, они всегда выбирали смерть. Там, у костра, где булькала в котле конина с разваренным зерном и зеленью, Добрята и сел, зажав в задумчивости чашу, заполненную ароматным бульоном. Он с аппетитом выпил пахучее варево, а потом сгрыз куски мяса, вытерев руки о шкуру коня. Ему было хорошо. Он не жалел тех людей, что убил сегодня. Он не жалел и тех, кто погиб сегодня в бою с ромеями. Он жив, он сыт, а сам хан Эрнак удостоил его своей похвалы. Положительно, этот день был хорош. И Добрята, подложив под голову седло, заснул сном праведника.

1 Куропалат — управляющий дворцовым хозяйством и командующий дворцовой стражей. В то время должность занимал Феодор, брат императора Ираклия.

2 Византийский модий — 7,5 кг.