Князь часть вторая. «Идущий сквозь ад»

от Автора

Здравствуйте, дорогие читатели!

Спешу поделиться радостной новостью: вторая книга цикла уже на финишной прямой!

Признаюсь честно - в работе над ней я решил поэкспериментировать и частично использовал искусственный интеллект. Не хотел лукавить и делать вид, будто ничего не изменилось в писательском ремесле. Мне было искренне интересно попробовать!

Как это выглядело? Сначала я писал текст сам, от души, а потом обращался к ИИ за помощью в редактировании. Иногда брал какие-то удачные фразы, иногда - нет. Но хочу подчеркнуть: весь мир, все герои и сюжет - это моё, рождённое в долгих размышлениях и творческих поисках.

Знаю, что некоторым это не понравится. Наверняка будет куча обвинений в использовании нейросетей. Но во всём надо искать плюсы.

Что понравилось в работе с ИИ:

он мгновенно находит упоминания любого персонажа, даже того, кто мелькнул всего раз;

здорово помогает с правописанием - экономит время на поиск опечаток (что не отменяет работу корректора, и даже после него в тексте можно найти ошибки).

Но был и важный минус, который для меня оказался решающим. Когда я слишком полагался на ИИ, книга переставала ощущаться «моей». Я терял эмоциональную связь с героями, уже не так сопереживал им. А ведь именно в этом, мне кажется, и есть суть творчества!

Поэтому для третьего тома я принял твёрдое решение: писать без помощи ИИ. Хочу, чтобы история оставалась живой, искренней и по-настоящему моей.

Но я по‑прежнему надеюсь, что история, написанная мной, найдёт у вас отклик.

Спасибо, что вы со мной на этом пути. Читать или нет - ваш выбор, но я очень надеюсь, что вы останетесь рядом!

С теплом и благодарностью, Константин

Предисловие

Перед вами вторая часть моей исповеди. Если первая книга была историей моего рождения в ночи – историей мальчика, потерявшего себя и нашедшего новую семью в тенях Константинополя, – то эта книга о том, как я учился идти сквозь ад.

Ад не всегда пылает огнём и смердит серой. Иногда это липкий холодный пот после кошмара, когда собственный разум становится полем битвы, а видения из другого мира рвут память на части. Это когда самые близкие оказываются на волоске от гибели, и ты готов сжечь целый город, чтобы их спасти. Это когда ты смотришь в глаза человеку, которого только что убил, и не чувствуешь ничего, кроме ледяной усталости.

Марсель встретил меня не лазурным берегом и запахом лаванды. Здесь пахло кровью, опиумом и страхом. Мне предстояло не просто выжить среди банд, коррумпированной полиции и алчных дельцов – мне нужно было построить здесь свой порядок. Я стал тем, кого одни боялись, другие ненавидели, а третьи предавали. Я терял друзей, находил врагов и снова учился доверять тем, кто стоял за моей спиной.

Но я шёл. Не останавливаясь.

Ибо, как скажет один мудрый человек много лет спустя: «Если вы идёте сквозь ад – идите, не останавливаясь».

В этой книге нет места сомнениям. Только сталь, кровь и холодная решимость. Только путь через ад – к свету, который ещё предстоит заслужить.

Добро пожаловать на мою войну.

Если вы идёте сквозь ад –

идите, не останавливаясь.

Уинстон Черчилль

1892 год. В Средиземном море

Тёплое море переливается бирюзой под мягким солнцем, отбрасывая дрожащие блики на борт корабля. Я на палубе – вокруг меня те самые «прекрасные, пусть и довольно грубые мужчины», чьи силуэты чётко вырисовываются на фоне ослепительно-синего неба. Казалось бы, никаких проблем не может быть у двух ребят в возрасте восьми-девяти лет. Будь это обычные дети, а не мы, то и проблем у них не было бы. Но нам предстояло обучение в престижных заведениях Французской республики. И не просто обучение: по договору, заключённому на берегах Босфора, мы должны держать максимальную планку в оценках. Иначе… не видать мне беспошлинного ввоза товаров, а это очень и очень большие деньги.

Поэтому мы с Жаком усиленно занимались. В этот раз в качестве преподавателей была вся наша силовая группа.

Мастер и Ларс натаскивали нас по математике и физике – их голоса звучали размеренно, словно отсчитывая такт волн за бортом.

Хродгар и Финн – по механике, ботанике и медицине: в их рассказах оживали причудливые растения и сложные устройства.

Рюрик и Эйнар давали навыки по ориентированию и мореплаванию – их пальцы чертили в воздухе невидимые линии курса.

Оливье заменил нам Эмиля и учил вскрывать всё, что можно вскрыть, и находить всё, что спрятано: его руки двигались с ловкостью фокусника. Все вместе они гоняли нас по физическим упражнениям – каждый в своей специфике, и палуба то и дело наполнялась тяжёлым дыханием и глухим стуком подошв.

После нашего отплытия из Константинополя мы заехали к Роберу. Мы не могли уехать, не попрощавшись и не урегулировав все наши дела. Ну и, конечно, мы не могли не навестить наших лошадок.

Наш визит к Роберу был коротким, но насыщенным. Он встретил нас на пороге конюшни, где пахло кожей, овсом и добротным потом, а сквозь щели в досках пробивались золотые лучи солнца, рисуя на пыльном полу причудливые узоры. Его глаза, похожие на изюминки в тесте, сузились от улыбки.

– Добрый день, Робер! – Жак, всё ещё непосредственный и довольно улыбчивый, подошёл и обнял нашего коннозаводчика.

– Добрый-добрый, мушкетёры, – Робер протянул мне свою ладонь для рукопожатия, а сам что-то высматривал у меня в глазах.

– Я не знаю, что ты хочешь найти в моих глазах, Робер. Но перед тобой всё тот же Мишель, – после такой отповеди Робер чуть отстранился от меня. – Но одно могу сказать точно: Элен не пустит тебя на порог, если ты не сходишь в душ.

Это немного разрядило обстановку, и все с удовольствием посмеялись. Я видел, что Робер стал немного побаиваться меня. И не могу сказать, что это хорошо.

Пока Робер здоровался и разговаривал с Мастером, я прошёл на конюшню. Там в стойле стоял грустный Ветер – его тёмная шерсть слегка поблёскивала в рассеянном свете, а глаза смотрели с тихой тоской. Но я знал, чем и как порадовать своего питомца. Заранее припасённая подсоленная корочка хлеба была им съедена мгновенно, и он требовательно протягивал свои тёплые губы к моим ладоням, ища в них добавку.

– Подожди, Ветерок, сейчас мы поговорим и покатаемся с тобой.

Зашедшие следом Тимофей и Жак отправились к своим лошадям – и каждый из них нёс такую же корочку хлеба. В конюшне зазвучали довольное фырканье и шуршание сена, а воздух наполнился знакомым, уютным запахом лошадиной шерсти и древесной стружки.

Мы провели в конюшне около часа, вычёсывая наших четвероногих друзей. Но всему приходит конец, настало время обеда, после которого предстоял разговор. Я хотел попросить Элен заняться строящимся домом – её безупречный вкус и практичность были гарантией того, что из груды камней получится настоящая крепость. А Робера… его я попрошу присматривать за «Ле Кадо». Чтобы аромат дорогого коньяка не вытеснил запах крови и чтобы заведение не скатилось в банальный бордель под видом элитного клуба.

Обед прошёл шумно. Когда последние тарелки были унесены, я изложил свои просьбы.

Элен отставила чашку с кофе, её взгляд стал оценивающим и деловым. – Дом? – переспросила она. – Пришлёте чертежи и смету? Без этого любая отделка – деньги на ветер. – Всё будет. И аванс наличными, а дальнейшие расходы будет покрывать управляющий из фонда, – парировал я. Чековая книжка Мартена лежала в моём саквояже, но расплачиваться ею здесь и сейчас было бы бестактно и небезопасно. – Тогда договорились, – кивнула она. – Только без ваших «сюрпризов» вроде потайных ходов в каждой комнате. Или хотя бы предупреждайте. Чтобы я обои под них не клеила. В её тоне не было материнской нежности – только уважение партнёра, который знает цену слову и деньгам.

С Робером было сложнее. Он долго молча крутил в руках бокал. – «Ле Кадо»… – наконец произнёс он. – Ты хочешь, чтобы я был твоим смотрящим в змеином гнезде? – Я хочу, чтобы там сохранили хороший коньяк, – ответил я. – И чтобы никто не забыл, кому принадлежит это «змеиное гнездо». Только бизнес. Никаких тёмных дел. Он тяжело вздохнул, но кивнул. Договор был заключён.

Я думал, что наутро мы уже отплывём, но… – Жак! Мишель! – голос Элен прозвучал так, словно она обнаружила проржавевшую сбрую на призовом жеребце. – Вы что, собираетесь во Францию в этом?!

На её лице застыла маска профессионального отвращения. Мы с Жаком переглянулись. На нас была наша обычная, практичная одежда: прочные штаны и куртки с кожаными вставками, добротная обувь. Идеально для жизни, путешествий и уличных драк. – А что не так? – искренне удивился Жак. – В этом вас в приличное общество не пустят, – отрезала Элен. – Вы будете выглядеть как обслуга. Хотите, чтобы с вами так и обращались? Её тон не оставлял пространства для дискуссий. Это был приговор.

Вот так мы и задержались в усадьбе Робера, пока срочно вызванные портные снимали с нас мерки. Стоя на табуретах, я ловил на себе понимающий взгляд Тимофея. Казак, прислонившись к косяку, беззвучно хохотал. Казалось, даже в глазах Ветра читалось лошадиное недоумение. Иногда самые сложные переговоры проигрываются не в кабинетах пашей, а в уютной гостиной, под прицелом взгляда женщины, которая твёрдо знает: встречают по одёжке.

В итоге мы с Жаком оказались обладателями неисчислимого количества рубашек, костюмов, обуви и немыслимого количества аксессуаров, чье назначение было для нас загадкой темнее, чем планы Османского султана. Элен, видя наше полное отчаяние, сдалась и вручила каждому по небольшой, туго переплетённой записной книжке, где чётким почерком было расписано, что, с чем и в каких случаях носить. Это было похоже на шифровальную книжку агента, только вместо кодов смерти там были коды жилетов и галстуков.

Если Тимофей сначала откровенно потешался над нашей судьбой, то на второй день и он попал под раздачу.

– Тимофей, если вы числитесь их опекуном, то и выглядеть должны соответственно, а не как беглый казак с Дона, – заявила Элен, и в её голосе прозвучали стальные нотки, против которых было бессильно даже его боевое прошлое.

Он отделался парой комплектов, но ворчал, что в такой одежде «и драться-то неудобно». Мы же к тому времени уже поняли: спорить с Элен – занятие абсолютно бесперспективное.

Робер, наблюдая за всей этой суматохой, в основном хранил молчание. На прощание он твёрдо пообещал организовать отправку наших лошадей во Францию.

– Вы теперь люди положения, у вас должен быть свой транспорт, – сказал он, и в его глазах мелькнула тень старой хитринки. Я не был уверен, что присутствие Ветра в военном училище – блестящая идея, но расставаться с ним и впрямь не хотелось.

Со стороны могло показаться, что между нами с Робером пробежала чёрная кошка. Но это было не так. Просто закончилась одна игра – с открытыми картами, угрозами и кровавыми разборками. И началась другая – тихая, где правила ещё только предстояло определить, а фигуры расставлялись с вежливыми улыбками. Мы прощались как партнёры, которые отлично понимают друг друга, но чьи дороги временно разошлись. Это новое расстояние каждый измерял по-своему.

Мы наконец возобновили плавание, и жизнь на «Луне» вернулась в привычное русло, то есть к суровой рутине занятий. Как я и говорил, Мастер не терпел лени ни в ком – ни в нас, ни в набранных новичках. Палуба превратилась в полигон: одни отрабатывали короткие, жёсткие удары в рукопашной схватке, другие, обмотав руки тряпьём, учились работать с ножами, стремясь не к красоте, а к максимальной эффективности. Сам Мастер, неподвижный, как скала, следил за всем со скрещёнными на груди руками, и его молчаливого взгляда было достаточно, чтобы ускорить пульс.

Тех, кто, по его мнению, работал вполсилы или допускал ошибки из-за невнимательности, ждало незамедлительное и универсальное наказание – щётка и ведро с водой. Провинившиеся до блеска отскабливали палубу, вызывая одобрительные кивки Ива и его матросов, которые с интересом наблюдали за дисциплинарной практикой сухопутных «дикарей».

В это время в глубине корабля Финн и Хродгар превратили свою каюту в подобие алхимической лаборатории, где их арконские умы, отточенные в северных фортах и доках, сплелись воедино. Там пахло серой, металлической стружкой и чем-то кислым. Даже занятия они проводили вместе, и их голоса, то спорящие на ломаном французском, то переходящие на грубоватый язык своего королевства, доносились из-за двери. Они могли яростно ругаться из-за угла заточки лезвия или состава дымного пороха, а через пять минут, забыв о ссоре, с мрачным воодушевлением дополнять идеи друг друга, чертя непонятные схемы прямо на столе. Это было странное, но плодотворное сотрудничество, рождённое где-то между тисками и чертежом очередного смертоносного механизма.

Наш путь лежал через пролив Дарданеллы – коварный участок, соединяющий Средиземное и Эгейское моря. Место, требующее от капитана и команды предельной осторожности из-за сильных течений и узких, как горлышко бутылки, проходов. А далее – на остров Самос, где мы сделаем небольшую остановку, чтобы пополнить припасы и осмотреть судно. Корабль был новым, и проверить все лишний раз не грех. Особенно учитывая состав груза. Его проверка перед выходом в открытое море была строго обязательна.

Вспомнилось, как Ив только прибыл в Константинополь. Мне удалось перехватить его ещё до того, как он сошёл с трапа на причал. Я сразу взял быка за рога. – Добрый день, месье Ив. – Надо сказать, он не ожидал меня увидеть так скоро. – Уделите мне час вашего драгоценного времени. – Добрый, Мишель. – Он протянул мне свою огромную, исчерченную морщинами и шрамами ладонь. – Ты так спешишь со мной поговорить, словно за тобой гонятся черти. – Практически так и есть. Но я думаю, этот разговор выгоден нам обоим. – Ну что ж, пойдем в мою каюту, – вздохнул он, – а потом… – он обвёл рукой своё новое, еще пахнущее свежей краской и деревом судно, – я проведу тебе экскурсию по «Луне».

Мы прошли в капитанскую каюту. Она была его точным отражением: просторная, суровая и лишённая каких-либо излишеств. По стенам – шкафы и полки из тёмного дуба, вбитые в переборки намертво. В углу – закреплённый болтами прочный стол с навигационными картами, штурвал с позолоченной спицей, и на стене – барометр в латунной оправе и два отличных охотничьих ружья. Все было функционально, надёжно и говорило о хозяине больше, чем любые слова.

– Итак, Мишель, я тебя слушаю. – Он машинально достал из потайного ящика стола бутылку тёмного рома и два толстых стакана. Потом, видно, опомнился, окинул меня взглядом и беспомощно развёл руками, так и не найдя, что можно предложить девятилетнему мальчику. – Я хочу, чтобы вы, месье, поработали на меня. Сроком... ну, пусть будет год с сегодняшнего дня.

Ив расхохотался. И было над чем. Ребенок, делающий деловое предложение двухметровому гиганту, ветерану бесчисленных штормов и, вероятно, не самых законных рейсов, смотрелся более чем комично. – Ты слышал звон, парень, да не знаешь, где он...

– Вы зря смеётесь, месье, – холодно прервал я его. – Предположительно, в ближайшую неделю мне будет выдан документ о праве беспошлинной торговли на территории Французской республики.

Смех Ива оборвался на мгновенно, словно ему перерезали горло. Его улыбка исчезла, а на лбу пролегли глубокие, серьёзные морщины. В каюте воцарилась тишина, в которой было слышно лишь мерное поскрипывание корпуса «Луны» у причала.

Ив просчитывал варианты. В его глазах, похожих на отшлифованные морем голыши, я видел, как бешено работают шестерни ума за спокойной внешностью. – Да-да, месье, вы не ослышались. Право беспошлинно ввозить все легальные товары на территорию Франции, – повторил я, чётко выговаривая каждое слово, будто выкладывая на стол золотые слитки.

Хотя в голове Ива, я был уверен, уже проносились колонки цифр с астрономическими суммами, голова его оставалась холодной. Он не был тем, кто бросается на первую приманку, какой бы жирной она ни была. – Хорошо, Мишель, – произнёс он медленно, постукивая толстым пальцем по столу. – Предварительно у тебя есть мое согласие на обсуждение. Но все детали – маршруты, тоннаж, конкретика – только после того, как я увижу эти документы своими глазами. – Он прищурился. – А сейчас расскажи, какие у тебя для меня условия работы? Что я буду делать, а что нет? И что с этого буду иметь я, а что ты?

Он откинулся на спинку своего кресла, скрестив руки на могучей груди. Период шока прошёл. Начался торг. Ив снова был капитаном, который не выпускает штурвал из рук, даже стоя на берегу.

– Условия просты, – начал я, отзеркаливая его позу, хоть мой рост и не позволял сделать это так же впечатляюще. – «Луна» и ваш экипаж на год переходят под мое оперативное командование. Вы получаете грузы, я – маршруты и точки сбыта. Вы отвечаете за мореходность, я – за то, чтобы в портах вашу бумажную работу решали быстрее, чем вы успеете бросить якорь.

Я сделал небольшую паузу, давая ему это осознать.

– Из чистой прибыли за каждый успешный рейс – двадцать процентов вам и вашей команде. Остальное – в общий котёл. Плюс, вы будете первым, кому я предложу выгодные контракты, когда год истечёт.

Я не стал упоминать, что «общий котёл» – это, по сути, я и моя растущая империя. Пока что ему это знать было необязательно.

Ив внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Когда я закончил, он медленно покачал головой.

– Двадцать процентов? – он усмехнулся, но в глазах не было насмешки, только жёсткий расчёт. – Маловато для риска, который несу я и мой корабль. Сорок.

– Двадцать пять, – парировал я без колебаний. – И вы забываете о главном. Без моих документов вы будете платить пошлины. С ними – ваша прибыль с одного рейса будет равна прибыли с трёх обычных. Даже при двадцати пяти процентах. Я не продаю вам рыбу, капитан. Я продаю удочку, которая ловит золотых рыбок.

Его глаза сузились. Он ненадолго задумался, явно прикидывая цифры.

– Тридцать. И я сам выбираю, какие грузы везти. Никакого оружия контрабандистам, никакого опиума. «Луна» – не барка для отбросов.

– Двадцать восемь, – сказал я твёрдо. – И я предоставляю список грузов на выбор. Вы можете отказаться от любого, но тогда мы обсуждаем компенсацию за простой. И да, – я кивнул, – никакого опиума. Только легальные товары. Но не дрова и зерно, капитан. Мы будем возить восточную роскошь. Шёлк и парчу, шафран, розовое масло. То, что не займёт много места, но чья стоимость за килограмм сравнима с золотом.

Я видел, как его взгляд меняется. Из расчётливого он становился заинтересованным. Он понимал логику моряка: чем дороже груз при том же объёме, тем выше прибыль.

– Двадцать восемь... – протянул он, вращая стакан в руках. – Ладно. Предварительно. Но только после того, как увижу документы. И ещё одно условие: я смотрю груз перед погрузкой. Никаких сюрпризов. Если среди шёлка окажется что-то... лишнее, сделка аннулируется, а я забираю заработанное и ухожу. Без разговоров.

– Без сюрпризов, – подтвердил я. – Мы заключаем письменный контракт. Всё будет прозрачно.

Он тяжело вздохнул, затем расхохотался – густым, раскатистым смехом, от которого задребезжали стаканы.

– Вот чёрт! Да я, кажется, имею дело не с мальчишкой, а с прирождённым торгашом! Говорят, в Венеции лучших купцов в колыбели узнают. Теперь я верю. – Он отставил стакан и протянул мне свою огромную, шершавую ладонь через стол. – Предварительно – договорились.

Мы пожали руки. Его рукопожатие было крепким и честным.

– А теперь, – Ив поднялся, – раз уж мы почти партнёры, давай я покажу тебе твоё новое «хозяйство». «Луна» заслуживает того, чтобы её хозяин знал каждую её заклёпку.

Он распахнул дверь каюты, пропуская меня вперёд. На палубе снова ударил в лицо солёный ветер, и я почувствовал, как что-то внутри меня сжимается от предвкушения. Сделка была лишь началом. Теперь предстояло доказать, что мои слова стоят чего-то большего, чем обещания на ветру.

Глава 2. Остров Самос

Спустя два дня после нашего разговора с Ивом в дом, снятый нами по соседству с «Ле Кадо», постучались. Это был Мартен. Он вошёл с тем видом делового удовлетворения, который бывает у человека, выполнившего неприятную, но необходимую работу.

– Мишель, – кивнул он, без лишних предисловий разместив на столе кожаный портфель. – Ваши документы.

Один за другим на полированную столешницу ложились бумаги, каждая из которых была ключом к новой жизни. Документы на две усадьбы – скромные, но собственные владения рядом с Сен-Сиром и Ла-Флеш. Гражданство Франции для меня и Тимофея, изящно отпечатанное на плотном бланке. Официальное приглашение в Ла-Флеш за подписью лица, чьё имя говорило о серьёзности намерений республики. И, наконец, то, ради чего всё затевалось, – документ, дающий право беспошлинного ввоза.

Я взял последний лист. Бумага была прохладной и весомой. Я пробежался по тексту, и мои пальцы вдруг замерли на одном абзаце. Я перечитал его ещё раз, медленно, впитывая каждое слово.

– Мартен, – голос мой был тихим и ровным, но в комнате вдруг стало тесно. – Что значит «...распространяется на товары, ввозимые на одном судне под флагом Франции»? Я имел в виду все мои товары. Без ограничений.

Мартен, не моргнув глазом, сделал глоток вина, которое ему предложили. – Но вы же этого конкретно не озвучивали, Мишель. В договоре указаны стандартные условия для частных лиц. Одно судно. – Он поставил бокал. – Поверьте, даже это – неслыханная привилегия для вашего возраста. Большинство министров о таком могут только мечтать.

Тут мне крыть было нечем. Он был прав. В пылу торга, в стремлении получить максимум, я упустил деталь. Юридическую лазейку, в которую он ловко проскользнул. Глупая, детская ошибка, стоившая сотен тысяч франков.

Сначала я ощутил пустоту, короткую вспышку досады, от которой стало горько во рту. Казалось, почва уходит из-под ног.

Уже через час, сидя в полной тишине на плоской крыше «Ле Кадо», глядя на огни ночного Константинополя, я всё переиграл. Ничего страшного. Абсолютно. Это не поражение. Это новая задача. Если нельзя ввозить много, значит, нужно ввозить дорого. Не возить зерно и лес, а возить шёлк, шафран и розовое масло. Просто мы купим судно побольше и будем возить товар подороже. Одно судно... Значит, оно должно быть лучшим. И груз – самым ценным.

К утру досада переплавилась в холодную решимость. Ошибка была признана, учтена и отброшена. Песец снова был на охоте.

Берег острова Самос вырос из утренней дымки как нарисованный: зубчатые хребты, поросшие соснами, спускались к самой воде, а в расселинах скал белели домики портового городка. «Луна», легко разрезая спокойные воды, направлялась к бухте. После дней, проведённых в открытом море, где взгляду не за что было зацепиться, вид твёрдой земли, пусть и чужой, был странно успокаивающим.

Ив стоял на шканцах, отдавая тихие, чёткие команды. Его фигура, казалось, была неотъемлемой частью корабля. Он не просто управлял им – он чувствовал каждую его вибрацию. – К правому траверзу! – его голос, привыкший перекрывать рёв шторма, сейчас звучал ровно и властно. – Приготовиться к постановке на якорь!

Команда засуетилась, забегали по вантам. Мы с Жаком и Тимофеем стояли у борта, наблюдая за слаженной работой. Для нас это была передышка, для них – рутина.

– Ничего себе вид, – присвистнул Жак, глядя на набережную, где уже копошился утренний портовый люд. – Вид как вид, – буркнул Тимофей, щурясь на солнце. – Горы, море, греки… Только вот запах… – он скептически понюхал воздух, в котором смешались ароматы моря, смолы, рыбы и цветущих растений. – Слишком уж сладко пахнет. Не по-мужски.

Я молчал. Мой взгляд скользил не по живописным пейзажам, а по силуэтам других судов в бухте, по фигурам на причале, выискивая что-то необычное в этой обыденной суете. Старая привычка – вторая натура. Песец не умел отдыхать.

Как только «Луна», словно уставшая птица, легла на спокойную воду и якорь с грохотом ушёл в глубину, Ив спустился с мостика. Его взгляд встретился с моим. – Ну что, шеф, – в его голосе проскальзывала лёгкая ирония, но в глазах читалась полная серьёзность, – приступаем к осмотру? Как и договаривались.

Я кивнул. Это был не просто осмотр нового судна. Это была первая проверка нашего партнёрства, первая оценка того, на что способна «Луна» и её команда в реальных, а не в гипотетических условиях.

Мы начали со шлюпок, висевших на шлюпбалках. Ив обстучал каждую доску, проверил крепления, уключины, вёсла. – Всё должно быть как струна, – комментировал он свои действия. – Шлюпка – это последняя надежда. Она не может подвести.

Потом мы спустились в трюм. Здесь, в полумраке, пахло деревом, смолой и грузом. Нашим грузом. Теми самыми шелками, пряностями и маслами, на которые ушли почти все мои деньги. Весь мой капитал, выстроенный с таким трудом в Константинополе, был теперь упакован в эти ящики и бочонки. Не тронутыми остались лишь чек от Второго бюро и два последних транша от Эсера. Всё остальное, включая даже некую сумму, занятую у Эмирхана (правда, он об этом пока не знал, но я верну с щедрыми процентами, банковские переводы – наше всё), превратилось в это богатство, спящее в трюме. От его благополучия теперь зависело всё.

Ив вёл себя как хирург, осматривающий пациента. Он простукивал обшивку, проверял помпы, осматривал балки намётанным взглядом. – Смотри, – он указал на массивный набор корпуса. – Каркас дубовый, шпангоуты поставлены часто. Это не речной баркас, это океанский бегун. Она и в шторм не разболтается. Ваш груз будет в сохранности.

Я слушал и кивал, но внутри холодная дрожь трезвого расчёта смешивалась с азартом. Всё было поставлено на кон. Каждая доска в этом трюме, каждый сундук стоили мне части моей прежней жизни. Но это была единственная возможная ставка.

Когда мы поднялись на палубу, Ив обернулся ко мне. – Ну? Каков вердикт, хозяин?

– «Луна» в полном порядке, – ответил я, и в моих словах была не только оценка корабля, но и подтверждение нашего договора. – И её капитан – тоже.

На его лице снова мелькнула тень улыбки. Он понимал, что за фразой стоит не просто комплимент, а признание его профессионализма, на который я сделал свою самую крупную ставку.

– Тогда, с вашего разрешения, мы начнём пополнять припасы. А вам, – он посмотрел на нас с Жаком, – советую сойти на берег. Размять ноги. Только, – он понизил голос, – будьте настороже. Самос – спокойное место, но порт есть порт. И не забывайте, вы у всех на виду.

Его слова были не пустым предостережением. Мы сошли по трапу на берег, и на меня сразу же обрушилась волна новых звуков и запахов. Но теперь я чувствовал их острее. Каждый крик торговца, каждый взгляд в нашу сторону я пропускал через призму нового осознания: я не просто владелец корабля. Я – владелец груза, чья стоимость была равна моей собственной судьбе.

Место, может, и спокойное, но Песца тут не знали. А неизвестность – самый ненадёжный из союзников. Поэтому гулять мы пошли в сопровождении Мастера, Оливье и, конечно, Тимофея. Трое взрослых мужчин, чьи позы и взгляды недвусмысленно говорили об их роли, создавали вокруг нас невидимый, но ощутимый периметр. На Самосе мы планировали провести всего сутки – Ив намеревался дать команде небольшую передышку, пополнить запасы пресной воды и проверить, не нужно ли чего подтянуть или починить после перехода. Мы же, пользуясь случаем, решили пройтись по городу, размять ноги после качки и посмотреть на местные достопримечательности, если таковые найдутся.

Наша небольшая группа двигалась по узкой, вымощенной камнем улице, ведущей от порта вглубь города. Жак с неподдельным интересом разглядывал прилавки, а Тимофей ворчал, что всё это он «и на Дону видал».

Мастер шёл впереди, его спина была прямой, а взгляд, скользя по лицам в толпе, ничего не упускал. Оливье же изучал не людей, а саму структуру города: замки на дверях, решётки на окнах – его ум работал в своём, особенном ключе.

Как оказалось, наш Оливье был… модником. Элегантный тёмный костюм, фетровая шляпа и тонкие кожаные перчатки придавали ему вид скучающего буржуа. Весь его облик был скромным, элегантным и неброским – идеальное сочетание.

Местные не выглядели агрессивно. Нас провожали обычными для портового города взглядами: любопытными, оценивающими, но без открытой вражды. И все же я чувствовал нечто иное – не грубый интерес, а целенаправленное, профессиональное внимание. Чувство слежки, острое и неоспоримое, сверлило мне спину.

Мы всё же решили не прерывать прогулку. Выглядело бы слишком подозрительно – развернуться и бежать обратно на корабль, не увидев ничего. А потому мы погрузились в роль обычных, хоть и странных, туристов.

Сам город, его белые домики, будто специально построенные амфитеатром вокруг лазурного залива, были по-своему очаровательны. Мы наняли повозку и отправились к Эвпалинову туннелю. Дорога, занявшая больше полутора часов, петляла по холмам, открывая виды, от которых даже Тимофей на время замолкал. Мы съели свежей рыбы, которую местные рыбаки жарили прямо на берегу на кострах, заправляя её лимоном и душистыми травами. Оливье и Тимофей, причмокивая, отведали местного сладкого вина, известного ещё с античных времён. Мы даже побывали в руинах храма Геры, того самого, что упоминал Геродот.

Возвращались мы уже под вечер, усталые, пропахшие солнцем, морем и дымом костра. Идиллия была почти совершенной. Почти. Потому что по дороге назад, когда наша повозка стала спускаться к порту и «Луна» снова показалась в поле зрения, я увидел то, что заставило меня насторожиться.

– Ничего необычного? – тихо спросил я, глядя прямо перед собой, но мой вопрос был адресован Мастеру, шагавшему рядом.

– Ничего очевидного, – так же тихо отозвался он. – Никто не шёл по пятам. Но…

– Но слишком много глаз смотрело на неё, – так же спокойно, глядя на свой маникюр, закончил Оливье. – Пока мы наслаждались древностями, за нашим кораблём пристально наблюдали. С причала, из окон таверны, с палуб других судов.

Мы медленно подъехали к самому спуску к пристани. Отсюда было видно, как у нашего трапа, словно бы случайно, задержались двое мужчин. Они не пытались подняться на борт, просто о чём-то разговаривали, но их позы были слишком напряжёнными, а взгляды слишком часто скользили по палубе и бортам.

– Следят не за нами, – так же тихо заключил я, ощущая, как в груди похолодело. – Следят за «Луной».

Тимофей угрюмо хмыкнул:

– Так и знал, что сладкий воздух к добру не приведёт. Пахнет чужим интересом.

– Вывод? – коротко бросил я, обращаясь ко всем троим.

– Информация, – без раздумий ответил Мастер. – Кто-то знает, что мы везём. Или догадывается. Слишком уж новый корабль, слишком бдительная команда, слишком мало похожи мы на простых отдыхающих. Слух мог пустить кто угодно – от портового клерка в Константинополе, который оформлял бумаги, до одного из ваших новых «партнёров».

– Значит, – я перевёл взгляд на «Луну», на наш плавучий клад, – нам нельзя здесь задерживаться. Отдохнули и хватит. Иву пора отдавать приказ к отплытию. Чем быстрее мы окажемся в открытом море, тем лучше.

Наши достопримечательности были тут же забыты. Прогулка закончилась. Начинался новый этап пути, где главной достопримечательностью становилась тень чужого корабля на горизонте.

Но отчалить у нас не получилось. Большинство матросов Ива были в портовых кабаках, и вести корабль было бы невозможно. Наши силовики – легионеры Арконы – могли отбить абордаж, но не могли управлять парусным судном.

На палубе «Луны» царило напряжённое ожидание. Ив, сжав штурвал так, что костяшки пальцев побелели, смотрел на огни таверн, где гуляла его команда.

Именно в этот момент проявилась железная дисциплина арконцев. Без лишних команд, без суеты, они заняли позиции. Мастер взял на себя общее руководство обороной. Его фигура с идеальной выправкой стала центром, вокруг которого всё закрутилось.

– Значит, так, – его голос был ровным и властным, не оставляя места для паники. – Отплыть не можем. Значит, будем держать оборону здесь. Казимир, – он повернулся к пожилому, плотному мужчине с седыми усами и мудрыми глазами. – На тебе охрана корабля и груза. Ты берёшь всех наших ребят. Чтобы ни одна муха не просочилась на борт без твоего ведома.

Казимир, старый служака, лишь кивнул, его лицо было спокойным и решительным. Он жестом начал расставлять бойцов, и те беспрекословно подчинялись его непререкаемому авторитету.

– Старк, – Мастер обратился к коренастому бойцу с тяжёлым взглядом. – Ты у трапа. Любую попытку подняться на борт – пресекай. Жёстко. Старк молча стукнул кулаком в ладонь, и по его лицу скользнуло холодное удовлетворение. Его место было в самой гуще рукопашной схватки.

– Эйнар, Ларс, – продолжил Мастер, обращаясь к двум другим бойцам. – Вы на шканцах. Ваша задача – дальний обзор. Любое движение со стороны берега или с других судов – сразу доклад. Эйнар, твои глаза и чутье сейчас важнее всего. Эйнар, атлетичный и хладнокровный, уже осматривал берег через подзорную трубу, а Ларс, молчаливый снайпер, занял позицию у мачты, его безэмоциональный взгляд выискивал тени в сумерках.

– Хродгар, – Мастер кивнул худощавому блондину с бледным лицом инженера. – Осмотри подводную часть у трапа. Ставь «сюрпризы» на случай, если кто-то решит подобраться с воды. Хродгар лишь усмехнулся в ответ, его длинные пальцы уже лихорадочно рылись в поясе с инструментами. Идея создать несколько взрывных «подарков» явно пришлась ему по душе.

– Финн, – Мастер посмотрел на худого человека с идеально чистыми руками и холодными глазами. – Разверни лазарет в кают-компании. Будь готов. Финн молча кивнул и направился ниже, его тёмный плащ развевался на ветру.

– Я с Тимофеем и Оливье охраняем наших мальцов, – заключил Мастер, и его взгляд скользнул по мне и Жаку. – Вы двое – в свою каюту. Без споров.

Я видел, как наш марсельский взломщик Оливье, безупречный в своём тёмном костюме, с интересом окинул взглядом палубу, оценивая её не с точки зрения боя, а с точки зрения уязвимостей для проникновения. Его опыт был нам сейчас так же важен.

Мы с Жаком покорно направились в свою каюту. По пути я видел, как арконцы занимают позиции. Это был не хаотичный сбор, а развёртывание боевого порядка, где у каждого была своя роль, отточенная годами службы. «Луна» из корабля мечты превращалась в неприступную крепость, и её гарнизон состоял из лучших специалистов, каких только можно было найти. И горе тому, кто решится эту крепость штурмовать.

Глава 3. Остров Самос и встреча гостей

Мы с Жаком покорно направились в каюту, но на пороге я остановился. В голове щёлкнула последняя важная мысль. Я развернулся и поспешил обратно к Гуннару, который отдавал тихие распоряжения Казимиру.

– Гунн, – я привлёк его внимание, и он обернулся, его пронзительный взгляд был полон вопроса. – Постарайтесь без крови. По возможности. Мне нужно будет с ними поговорить, а для этого надо, чтобы было с кем.

Гуннар несколько секунд молча смотрел на меня, оценивая. Затем его строгие черты лица смягчились на долю мгновения. Он кивнул, коротко и чётко.

– Хорошо, командор. Мы постараемся.

Размеренным, привычным движением он убрал револьвер в кобуру, предварительно проверив барабан коротким щелчком. Этот простой жест говорил о многом – о готовности, о профессионализме и теперь – о принятом ограничении.

– Постарайтесь, – повторил я, встречая его взгляд. – Я в вас верю. Если не вы, то кто?

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Большего одобрения ему было не нужно. Он снова кивнул, и я, наконец, последовал за Жаком в каюту, притворив за собой тяжёлую дверь. Теперь всё было в руках моей команды. И я знал – они не подведут.

Каюту нам выделил Ив, и это было знаком особого доверия. Всего на шхуне, не считая капитанской, было три каюты. Нашу Ив оборудовал со всем возможным удобством, которое позволяли её размеры. Четыре квадратных метра – немало, как может показаться на первый взгляд. У самого капитана была такая же. Остальные, для старших членов команды, были и того меньше.

Здесь всё было продумано до мелочей: две узкие, но удобные койки, встроенные шкафчики, небольшой письменный столик, закреплённый на переборке. Всё было сделано из добротного дерева, пахло смолой и свежей краской.

Только затворив за собой тяжёлую дверь, я почувствовал всю гнетущую тишину, царившую внутри, в контрасте с готовящимся снаружи боем. Не зная, как могут развиться события, но понимая, что надо быть готовым ко всему, я первым делом подошёл к небольшому, прочному сундуку, стоявшему в углу – единственной нашей личной вещи, не считая одежды.

– Проверим наш зонтик, – бросил я Жаку, откидывая крышку.

Внутри, аккуратно разложенные на мягкой ткани, лежали наши «игрушки». Я быстро и привычно вооружился. Тонкий, почти невесомый кинжал в изящных ножнах, тот самый, что я раздобыл в тайнике Рашида, скользнул в специальный карман в рукаве. Пара компактных дерринджеров устроилась в карманах куртки, а мой старый верный топорик занял своё законное место на поясе. Я провёл пальцем по его лезвию – холод металла успокаивал.

Жак же с сосредоточенным видом выбрал иной арсенал. Он пристегнул кобуру с воронёным револьвером «Воронок» под мышку, проверил свободность хода, а затем взял в руки свой «Юный ворон» – меньшего калибра, но не менее смертоносный. Он ловко вскинул его, прицелился в воображаемую цель на двери и с удовлетворением кивнул.

Я давно заметил, что Жак предпочитает работать на дистанции. Его стиль – это точность и хладнокровие, а не грубая сила в ближнем бою. Сейчас, вооружившись, он выглядел не как напуганный мальчик, а как стрелок, занявший свою позицию.

– Готовы принимать гостей? – спросил он, его голос был ровным, лишь с лёгкой примесью возбуждения.

– Всегда, – ответил я, подходя к зашторенному иллюминатору и приставляя к уху специальный слуховой рожок, чтобы хоть как-то слышать, что происходит на палубе.

Теперь мы были готовы. Оставалось только ждать, прислушиваясь к тишине нашего тесного, но надёжного укрытия, за стенами которого решалась наша судьба.

Минуты тянулись, как смола. Тишина за дверью была абсолютной, почти звенящей, невыносимой. Я стоял, прислонившись ухом к прочному дереву, пытаясь уловить хоть какой-то звук с палубы. Жак, не отрываясь, смотрел на дверь, держа «Юного ворона» наготове, ствол направлен в пол, но палец лежал вдоль спусковой скобы.

– Слишком тихо, – прошептал он, и его голос прозвучал оглушительно громко в маленькой каюте.

– Это хороший знак, – так же тихо ответил я. – Значит, наши ребята контролируют ситуацию. Никакой суеты.

Но в этой тишине таилась своя пытка. Воображение начинало рисовать самые мрачные сценарии. Молниеносный, бесшумный штурм, о котором мы узнаем лишь по первому крику… Или, что хуже, никакого штурма, а лишь томительное ожидание до утра, когда вернутся матросы, и мы сможем отплыть, так и не узнав, была ли угроза реальной или нам лишь почудилось.

Я мысленно прогонял эти картинки. Нервы – роскошь, которую мы не могли себе позволить. Песец должен был оставаться холодным. Я перевёл взгляд на Жака, видел, как он сглотнул, и его пальцы чуть сильнее сжали рукоять револьвера.

– Держись, брат, – сказал я уже обычным голосом, нарушая гнетущее молчание. – Всё под контролем. Они профессионалы.

Внезапно снаружи донёсся звук – не выстрел и не крик, а короткий, резкий окрик, тут же оборвавшийся. Потом глухой удар, словно тяжёлый мешок упал на деревянный настил.

Жак вздрогнул и инстинктивно вскинул оружие. Я поднял руку, давая сигнал ждать.

Слуховой рожок улавливал теперь смутный гул, приглушенные голоса, быстрые, чёткие шаги по палубе. Никакой стрельбы. Никакой всеобщей тревоги. Только деловой, методичный шум.

– Кажется, гости прибыли, – без тени улыбки произнёс я, не отрываясь от двери. – И похоже, их встретили по-хозяйски.

Жак все ещё сжимал свой «Юный ворон», но взгляд его уже был не испуганным, а сосредоточенным. – И что, будем сидеть тут, как мышата в норке, пока они там всё решают?

Его слова попали в самую точку. Нетерпение копилось и во мне. Песец должен видеть всё своими глазами, оценивать угрозу лично.

– Нет, – решительно сказал я, отступая от двери. – Не будем. Пора выходить.

Я открыл щеколду и распахнул дверь. В проёме оказалась широкая спина Тимофея. Он был живым щитом, вооружённым саблей и револьвером. Тем щитом что Мастер оставил на самом важном посту. Услышав скрип двери, он обернулся, его лицо было серьёзным, но спокойным.

– Ну что там, Тимофей? Закончилось все? – спросил я, выходя на палубу.

– Торопишься, Михась, Гунн еще не разрешал выходить. – Но наткнувшись на мой взгляд, только покачал головой и покрепче перехватил револьвер. – Ну пошли.

– А что было? – полюбопытствовал Жак.

– Троих взяли. Легионеры работали тихо, как твои коты. Один попробовал брыкаться, так Старк ему вразумление короткое провёл. Без крови, как ты просил.

Воздух на палубе был свежим и прохладным после каюты. Картина, представшая перед нами, была образцом военной эффективности. В центре палубы, у грот-мачты, сидели трое крепких парней в потёртой одежде портовых грузчиков. Их руки были скручены за спиной. Над ними возвышались Казимир, Старк и Мастер, их молчаливое присутствие было красноречивее любых угроз. Эйнар и Ларс продолжали нести вахту на шканцах, их винтовки были наготове, а взгляды бдительно сканировали берег и воду. Хродгар с довольным видом собирал какие-то свои хитроумные приспособления с бортов.

Казимир и Гунн, увидев нас, коротко переглянулись. Я подошёл к ним, Жак был на полшага сзади, как и положено его стрелковой позиции, а Тимофей закрывал нам тыл.

– Докладывайте, – сказал я, и в моём голосе прозвучали нотки не мальчика, а командира, оценивающего результаты операции, что вызвало некоторую растерянность среди пленных.

– Местные шакалы, – коротко доложил Гуннар. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось лёгкое презрение к низкому уровню угрозы. – Пытались проникнуть на борт со стороны воды, используя тень от соседней шхуны. Думали, что команда пьяна, а охраны нет. Ошиблись.

– Кто нанял? – спросил я, переводя взгляд на пленных.

– Пока молчат, – вступил Казимир, его отеческий тон странно контрастировал с ситуацией. – Но пахнут они дешёвым вином и глупостью, а не деньгами крупного игрока. Скорее всего, кто-то в порту за пару монет нашептал, что новый корабль – лакомый кусок.

Я медленно подошёл к трём сидящим фигурам. Они выглядели жалко – мокрые, перепуганные, с синяками и ссадинами. Один, тот самый, что пробовал «брыкаться», при моём приближении инстинктивно отпрянул, уткнувшись взглядом в деревянный настил.

– Вы потратили свой аванс впустую, – произнёс я тихо, но чётко, чтобы каждое слово дошло до их затуманенного страхом и вином сознания. – И почти лишились жизни. Мой снайпер, – я кивнул в сторону Ларса, чья неподвижная фигура на шканцах была красноречивее любых слов, – видел вас на прицеле. Мои люди могли переломать вам шеи, и никто бы не узнал. Вам повезло, что я сегодня милосерден.

Я сделал паузу, давая им прочувствовать вес этой «удачи».

– Сейчас вы скажете, кто дал вам деньги и что именно вам обещали на моём корабле. После этого вас отпустят. Или… – я обвёл взглядом нашу суровую компанию, – вы станете уроком для других любителей лёгкой наживы. Выбор за вами.

Тимофей, стоявший у меня за спиной, издал глухой хрип, и этот звук заставил вздрогнуть даже самого дерзкого из пленных. Жак тем временем незаметно сместился чуть в сторону, чтобы иметь чистый угол для обстрела, не задевая своих.

Самый молодой из лазутчиков, трясясь от страха, выдавил из себя обрывки фраз на ломаном греческом и итальянском. Казимир, знавший пару языков из своих походов, перевёл: – Говорит, какой-то тип в таверне «У красного краба». Не местный. Пообещал по золотой монете каждому, если они узнают, какой груз мы везём и… – Казимир немного замялся, – и запомнят, сколько человек в охране.

Информация была скудной, но ценной. Это была разведка, а не попытка ограбления. Кто-то интересовался нами целенаправленно.

– Хорошо, – кивнул я, делая вид, что этого достаточно. – Отпустите их. Но передайте тому, кто вас нанял, – я снова посмотрел на пленных, и в моем взгляде не осталось ничего детского, – что «Луна» не потерпит любопытных. В следующий раз разговор будет короче.

Старк и Казимир грубо подняли троицу на ноги и поволокли к трапу. – Стойте, – моё слово заставило их замереть. Я подошёл вплотную к самому дерзкому из пленных и посмотрел ему прямо в глаза. – И передайте тому, кто вас нанял, и всем, кто спросит, кто вас так отделал. Скажите, что на этом судне находится Песец. Если ещё не знают, кто это – настоятельно советую узнать. А теперь… купаться.

По моему кивку, троицу с плеском вышвырнули за борт. Они закричали, захлёбываясь солёной водой, и поплыли к берегу, унося с собой не только испуг, но и важное послание.

Я повернулся к своей команде. Тишина на палубе была красноречивой. Все понимали – просто отпустить было мало. Нужно было закрепить урок. – Слушаю, командор. – Гунн был готов на всё. – Нет, – остановил я его. – Ломать – это громко и глупо. Это портовый шум, который забудется через неделю. Нужно тихое слово, о котором будут шептаться месяцами.

Я повернулся к Гуннару и Казимиру. – Рано утром, до рассвета, когда в таверне «У красного краба» будут допивать последние кружки самые отпетые головы, туда зайдут Старк и Эйнар. Вежливо поинтересуются хозяином. Вежливо спросят о незнакомце, который нанимал лазутчиков. И так же вежливо объяснят, что следующего любопытного, который посмотрит в сторону «Луны», Песец лично пригвоздит к его же причалу. Без шума, без мордобоя. Чтобы было понятно, но не было публичного скандала.

Гуннар медленно кивнул, его глаза одобрили выбранную тактику. Точечный, психологический удар был куда эффективнее грубой силы. – Будет сделано.

– Утром, как только команда вернётся и протрезвеет, снимаемся с якоря, – заключил я, обращаясь уже ко всем. – Нам пора в море.

Я посмотрел на Жака. Он медленно убирал «Воронка» в кобуру, его лицо было задумчивым. – Ну что, – сказал я ему. – Разминка окончена. Теперь все в порту будут знать, чей это корабль. Пора готовиться к большому плаванию.

Я посмотрел на удаляющиеся фигуры, барахтающиеся в воде. – Очень надеюсь, что до них дойдёт моё послание, – тихо сказал я, больше самому себе. – Не хочется нанимать большую охрану для каждого порта, чтобы просто сторожить груз. Но если не дойдёт… – я повернулся к Гуннару, и в моих глазах он прочёл холодную решимость, – то придётся наведаться сюда с карательным рейдом.

– Тем более в Константинополе на контракте у нас еще несколько свободных легионеров, – подвёл итог Гунн.

Утро следующего дня принесло вести. Как и предполагалось, без драки в «Красном крабе» не обошлось. Наши ребята вернулись чуть помятые, но с чувством выполненного долга. Старк, потирая сбитый кулак, скупо доложил: – Нашлись горячие головы. Попытались вступиться за честь заведения.

Оказалось, «вежливый визит» Старка и Эйнара в таверну «У красного краба» превратился в демонстрацию силы. К счастью для нас, они пришли не одни. С ними, как тени, шли Казимир и Рюрик. По стечению обстоятельств, в соседнем кабаке как раз отдыхал с десяток легионеров Арконы, перебрасываемых куда-то по своим делам. Услышав знакомые голоса и звуки начинающейся потасовки, они не остались в стороне.

Как потом, усмехаясь, рассказывал Рюрик, всё было решено за пару минут. Портовые забияки, привыкшие к пьяным дракам, столкнулись с слаженной работой профессионалов. Никакой лишней жестокости, только точные, выводящие из строя удары. Казимир, как опытный сержант, даже успевал давать короткие указания: «Левее, Старк, он тянется за ножом!», «Эйнар, справа двое, займи!»

Хозяину таверны было вежливо, но недвусмысленно объявлено, что его заведение отныне в чёрном списке у человека по имени Песец и что любая попытка шпионить за «Луной» будет караться куда жёстче.

К полудню, когда последние матросы с похмельными головами вернулись на борт, о случившемся в порту знали уже все. На нас смотрели иначе – не с любопытством, а со смесью страха и уважения. Весть о том, что на «Луне» находится не просто богатый груз, а некий Песец, за которым стоят безжалостные арконские ветераны, разнеслась мгновенно.

Ив, выслушав краткий отчёт, мрачно ухмыльнулся: – Ну что ж, капитан, похоже, вы только что сэкономили нам кучу денег на охране в каждом следующем порту. Слава – дешёвый товар, но дурная слава – лучший страж.

– Именно, – согласился я, глядя на готовящуюся к отплытию команду. – Пусть слухи работают на нас.

Лебёдки заскрипели, собирая якорную цепь. Паруса медленно наполнялись ровным утренним бризом. «Луна» плавно тронулась с места, покидая негостеприимный Самос. Мы стояли на корме, я, Жак и Тимофей, глядя на удаляющийся берег.

– Думаешь, они запомнят? – спросил Жак. – Запомнят, – уверенно ответил я. – Но это только начало. Теперь это имя будет лететь впереди нас. И в Марселе нас уже будут ждать.

В этом была своя стратегия. Мы не просто везли товар. Мы везли репутацию. И это, как я начинал понимать, был самый ценный груз на борту.

Глава 4. Плавание

Впереди у нас ещё было немало остановок, но следующая – через четыре дня, на Крите. Точнее, наш путь лежал в Ираклион. Планы на эту стоянку мы уже обсудили с Гунном и Ивом. Команду на берег отпускать не будем. Слишком свежи были воспоминания о Самосе, да и критские порты слыли не менее жаркими местами. Сойдут только часть наших – те, кого я всё чаще в мыслях стал называть Легионом.

Слово это пришло само собой, ведь все они – выходцы из арконских легионов. «Имя нам – Легион». Фраза, обронённая когда-то давно, теперь обрела новый, жутковатый и точный смысл. Это было не просто собрание наёмников, как я изначально наивно надеялся. Это была машина, отлаженный механизм, где Казимир был его мудрым стержнем, Гуннар – холодным взором, Старк – сокрушающим кулаком, а Хродгар, Эйнар, Ларс, Финн, Рюрик и Оливье – каждый своим уникальным, смертоносным талантом.

Но я хотел большего. Я хотел, чтобы они стали моей командой не за деньги, а по велению сердца. Чтобы связь между нами была крепче любой сделки. И первые ростки этого уже были.

Эта мысль странным образом успокаивала. На Самосе мы отреагировали на угрозу. В Ираклионе мы будем её опережать. Легион не будет ждать, пока к «Луне» подкрадутся шакалы. Он выйдет на берег, чтобы своим присутствием, своей выправкой и тяжёлыми взглядами дать понять всем и каждому: этот корабль, его команда и его хозяин – не добыча. Это сила, с которой шутки плохи.

Поэтому мы пойдём на опережение. Часть легионеров уйдёт на шлюпке в порт – Ив знал подходящие бухты, где можно незаметно высадить трёх-четырёх человек для разведки и демонстрации присутствия.

Я стоял у борта, глядя на бесконечную, усыпанную бриллиантами звёзд воду. Жак пристроился рядом, доедая лепёшку с мёдом. – А ведь они правда как легион, – вдруг сказал он, словно подслушав мои мысли. – У каждого своя работа. Одни строят, другие ломают, третьи лечат. И все вместе – непобедимы.

Я кивнул. Он всегда умел схватить самую суть. – Так и есть. И это наша главная крепость. Не стены и не пушки, а они.

– И ты, – добавил Жак, толкнув меня плечом. – Ты – тот, кто их собрал. Кто дал им имя.

Я не стал спорить. В его словах была правда. Песец был тенью, химерой, пугалом для врагов. А «Легион»… Легион был реальностью. Стальной реальностью, которая теперь плыла с нами через всё Средиземное море, готовая в любой миг обрушить свою мощь на тех, кто посмеет встать у нас на пути. – Главное – соблюдать их правила, – заметил я. – Не торговать наркотиками, рабами и так далее. Ну и быть с ними честным. – Это да, – вздохнул Жак. – А то не хочется иметь таких врагов.

Четыре дня до Крита. Четыре дня относительно спокойного плавания, учёбы и подготовки. В голове было огромное количество мыслей и расчётов. Не знаю почему, но особенное чувство спокойствия я обретал в кубрике, где размещались наши силовики. Под их негромкие, размеренные разговоры на арконском наречии, под мерный шум волн, бьющихся о борт, я лежал в своём гамаке, подвешенном в углу.

Здесь, в этом тесном, но строго организованном пространстве, пахшем кожей, оружейным маслом и крепким табаком, царила своя атмосфера. Казимир чистил свою неизменную трубку, Старк с задумчивым видом точил один из своих кинжалов, а Рюрик, укрывшись в углу, что-то чертил на карте. Рядом, на ящике с припасами, Финн со своей обычной хирургической точностью разбирал и чистил свой револьвер. Это был их мир – мир суровой простоты, долга и взаимовыручки. И тот факт, что они позволили мне, мальчишке, находиться здесь не как хозяину, а как своему, был дороже любого контракта. В этих стенах я был не «Песцом», а просто Мишелем. В этой простоте рождалось то самое доверие, которого я так жаждал.

Внезапно Казимир поднял голову от своей трубки и посмотрел на меня своим ясным, отеческим взглядом. – А ты, орлёнок, не слишком ли много на себя берёшь? – спросил он спокойно. В его голосе не было упрёка, лишь лёгкая забота. – Голова-то не раскалывается от всех этих планов? В твои годы нужно и о простых вещах думать.

Я приподнялся на локте, встречая его взгляд. Рядом Старк на мгновение приостановил точильный камень, прислушиваясь. – Если не я, то кто, Казимир? – тихо ответил я. – Груз, договорённости, маршруты… Всё это висит на мне. – Никто не спорит, – хрипло произнёс Старк, не глядя на нас, и снова принялся за нож. – Но даже у меча есть ножны. А ты всё из ножен выдернут. Расслабься. Пока мы здесь, твой груз в безопасности.

Эйнар, до этого молча наблюдавший из своего угла, усмехнулся: – Малыш прав. Он – мозг. Мы – кулак. Каждый должен делать своё дело. Но даже мозгу нужен отдых, а то перегреется.

В его словах не было насмешки, лишь констатация факта, и от этого они становились ещё весомее.

– Вот именно, – подхватил Казимир. – Ты нам доверяешь? Доверяешь – так доверяй до конца. Дай нам делать нашу работу, а сам хоть иногда будь просто пассажиром. Посмотри на звёзды. Послушай море. Почитай книжку, в конце концов.

Он достал из вещмешка потрёпанный томик в кожаном переплёте и протянул мне. – Возьми. Старая история об одном арконском легионе. Узнаешь, откуда у нас ноги растут. Может, и тебе пригодится.

Я взял книгу. Кожа переплёта была тёплой и шершавой от времени. Этот простой жест, жест доверия и наставничества, значил для меня больше, чем все их военные успехи.

– Спасибо, – сказал я, и мои слова прозвучали искренне, без привычной стальной поволоки.

Казимир кивнул и снова углубился в чистку трубки. Старк хмыкнул одобрительно. Разговор закончился, но в воздухе повисло новое, незримое соглашение. Они видели во мне не только расчётливого стратега, но и мальчика, на которого взвален непосильный груз. И предлагали своё плечо.

Закрыв глаза, я снова откинулся в гамаке, на этот раз прижимая к груди подаренную книгу. Скрип камня о сталь, тихий смех Рюрика, доносящийся из угла, и ровное дыхание спящего на своей койке Ларса – все эти звуки сливались в странную, убаюкивающую симфонию.

Под мерные разговоры и скрипение снастей я провалился в сон. На меня снова накатили видения. Но в этот раз не было огромных домов или больших железных птиц.

Сначала кабинеты. Люди в странных, строгих деловых костюмах, сидящие за длинным столом из блестящего тёмного дерева. Сложные переговоры, диаграммы, которые светились на стене сами по себе. И откуда-то пришла полная, абсолютная уверенность в том, что тот мужчина во главе стола, чьи жесты были властными и точными, чей голос, низкий и уверенный, решал судьбы, – это и есть я.

Потом картина сменилась. Тот же мужчина, но в походной, практичной одежде, стоял на краю величественного каньона. Ветер трепал его волосы, в глазах читалась усталая мудрость и решимость. Вспышка ослепительного света – и снова смена.

Он же – я – шагал по знакомым улочкам Константинополя, но каким-то другим, более оживлённым и чистым. Его окружали четверо мужчин, их лица были смутно знакомы. Они о чём-то болтали, смеялись, и между ними читалась настоящая дружба, проверенная годами.

И снова резкая перемена. Я видел, как он – я – подаёт кому-то руку в полумраке какой-то пещеры или древнего подземелья. Жест был одновременно и помогающим, и торжественным, словно заключалась некая важная сделка или клятва.

Я проснулся с резким вздохом, весь мокрый от холодного пота, сердце колотилось как бешеное. Гамак покачивался подо мной, возвращая в реальность кубрика.

Казимир и Гуннар, сидевшие неподалёку за шахматами, смотрели на меня с одинаковой, неприкрытой обеспокоенностью. Тишина между ними была красноречивее любых вопросов.

– Командор, всё в порядке? – первым нарушил молчание Гуннар. Его «стальной» взгляд сканировал моё лицо, выискивая не только признаки нездоровья, но и следы того, что он, как опытный солдат, мог бы счесть боевой тревогой.

– Да. Спасибо… – я с трудом отдышался, протирая ладонью влажный лоб. Мозг лихорадочно работал, пытаясь найти хоть какое-то правдоподобное объяснение. – Наверное, расту… Вот мозг и не успевает за телом, – выдал я первую пришедшую в голову околесицу, отводя взгляд.

Казимир и Гуннар переглянулись. Они были ветеранами, видавшими всякое. Они знали, как выглядит испуг после кошмара и как выглядит нечто другое. Моё состояние явно попадало во вторую категорию.

– Рост – дело хорошее, – медленно проговорил Казимир, его отеческий тон теперь был слегка приправлен анализирующими нотками. – Но тело от мозга не отстаёт. Оно его слушается. Может, всё-таки не в росте дело?

Гуннар молча встал, подошёл к бочке с пресной водой и зачерпнул ковш. Протянул мне. – Пей. Мелкими глотками.

Я послушно сделал несколько глотков. Холодная вода помогла немного прийти в себя.

– Просто сон. Странный сон, – пробормотал я, больше убеждая себя, чем их.

– Сны бывают вещими, – негромко заметил Казимир, снова глядя на шахматную доску, но его мысли явно были далеки от игры. – Особенно у тех, на ком лежит большая тяжесть. Не спятишь, орлёнок. Главное – ноги на земле держать. А сны… сны просто показывают возможные тропы. По какой идти – решать тебе.

Его слова прозвучали не как утешение, а как напутствие старого солдата, верящего в приметы и знаки. В этот момент это было именно то, что мне было нужно. Не расспросы, не сомнения, а простое принятие.

Я кивнул, отдавая ковш Гуннару. – Спасибо. Я пойду подышу воздухом.

Они молча кивнули, возвращаясь к своей игре, но я чувствовал их взгляды на своей спине, пока шёл к выходу. Эти обрывки будущего… Они были не просто картинками. Они были ощутимыми. Чувство власти в кабинете, чувство товарищества на улицах Стамбула, чувство долга в той пещере… Что если это не просто сны? Что если это маяки? Указатели на том пути, который я начал, сам того до конца не понимая?

Выбравшись на палубу, я вдохнул полной грудью солёный ночной воздух. Звёзды над головой были теми же, но теперь они казались мне не просто светилами, а безмолвными свидетелями не одной, а многих жизней, которые мне предстояло прожить.

Просто так стоять на палубе мне было скучно. Беспокойные мысли после сна и стратегические расчёты не давали покоя. Я направился к рубке, где у штурвала стоял Ив. Мне хотелось посмотреть, как тот управляет этим огромным по меркам шхуны судном, и… поговорить. Но больше всего меня не отпускала одна мысль, зревшая с того момента, как я наблюдал за погрузкой нашего пёстрого груза в Константинополе. Мы возили шёлк, пряности, масло – всё разное по форме, весу, хрупкости. И каждый раз это был хаос и риск: ящики могли сдвинуться, бочки – протечь, рулоны ткани – помяться. – Не спится, компаньон? – произнёс Ив, не поворачиваясь. – Спится, – ответил я, подходя к компасу. – Но одна мысль не даёт. Можно тебя, капитан? Он кивнул на деревянную лавку. – Присаживайся. Пока ночь тихая, могу и побеседовать. Я сел, собираясь с мыслями. – Ив, вот скажи… Ты всю жизнь в море. Самый большой кошмар при погрузке – это что? Он хмыкнул, не отрывая взгляда от горизонта. – Кроме таможни? Хаос. Когда в трюме бардак. Деревянные ящики разной формы, бочки катятся, мешки с пряностями падают на хрупкие шкатулки… Один неправильно положенный ящик может половину груза погубить в шторм. И время, Мишель, время! Разгружать такой трюм – это дни, а то и недели. А время в порту – это деньги.

– Ага, понятно, – пробормотал я, погружённый в мысли относительно того, что сказал Ив. Его слова лишь подлили масла в огонь моих собственных размышлений о несовершенстве процесса. – А вот смотри, капитан… Наш груз… Мы упаковали трюм тем, что даёт максимальную прибыль за килограмм. – Верно, – подтвердил он. – Шёлк, шафран, масло. Золото на вес. – А если подойти с другой стороны? – я повернулся к нему. – Не с цены за килограмм, а с… общей выручки за рейс. Мы можем везти не только то, что очень дорогое, но и то, что дорогое и при этом занимает мало места. А освободившееся место заполнить чем-то менее дорогим, но всё равно прибыльным. Не древесиной, конечно, а тем же отличным оливковым маслом в бочках или табаком, или даже качественным фарфором. Они тяжелее и дешевле шёлка, но зато мы сможем взять их больше и в сумме заработать столько же, а то и больше, не увеличивая рисков. Мы используем не вес, а объём трюма.

Ив на несколько секунд задумался, его пальцы слегка постукивали по начищенному дереву штурвала. – Ты говоришь о дифференциации груза, – произнёс он, и в его голосе прозвучало уважение. – Это умная мысль. Риск не растёт, а распределяется. Если один товар не пойдёт, выручим за другой. И да, «Луна» – не углевоз, ей важен не вес, а баланс и кубатура. Ты хочешь использовать её по максимуму.

– Именно, – я почувствовал прилив энергии. – Мы можем составить не один «золотой» груз, а несколько гибких схем под разные рынки. В Марселе – один набор, в Неаполе – другой. И заходить не только в крупные порты, но и в те, где есть спрос на специфические товары, мимо которых большие компании проходят.

Ив повернулся ко мне, и в его глазах горел уже не просто интерес, а настоящий азарт торговца. – Это уже уровень настоящего судовладельца, Мишель, а не просто пассажира с деньгами. Ладно. Дай мне подумать. Я знаю парочку контактов на Крите. Не в Ираклионе, а в Ханье. Там один грек торгует лучшим на острове маслом и вином. Если твой Легион обеспечит безопасность, мы можем рискнуть зайти туда, взять пробную партию. Посмотрим, как она пойдёт в Марселе.

– Договорились, – кивнул я, чувствуя, как внутри загорается новая искра. Это была не просто теория, это был настоящий, осязаемый план.

– И ещё что, – Ив снова уставился в темноту, но теперь его взгляд был сосредоточен на новых возможностях. – Пока мы тут рассуждаем… У меня есть знакомый в Триполи. Он поставляет отменные финики и орехи. Тоже не золото, но если везти их в обмен на тот же шёлк обратно… прибыль будет двойная.

Мы молча смотрели на тёмное море, но теперь оно виделось мне не бескрайней пустыней, а сетью маршрутов, связывающих порты, товары и возможности. Один разговор, одна идея – и картина мира расширилась. Я снова почувствовал тот самый вкус к игре, который заставлял меня двигаться вперёд. И понимал, что мои видения – будь они снами или чем-то большим – всегда были связаны не с бездействием, а с принятием решений. А решения, как я только что убедился, рождались здесь и сейчас, в диалоге

--------------------------------------------------------------------------------

Доброго дня, поделитесь своим мнением в комментариях.

Интерлюдия 1. Разговор в трюме

Когда молодой командор вышел на палубу, в кубрике на несколько мгновений воцарилась тишина, тут же заполненная привычными звуками: скрипом дерева, шумом волн и ровным гулом корабельной жизни.

Казимир, дочищавший свою трубку, первым нарушил молчание. Он не поднимал глаз, обращаясь к Гуннару, который проверял затвор своей винтовки. – Скажи, Гуннар…

– Что сказать, Казимир? – безразлично отозвался снайпер, не прерывая движений.

Все, кто находился в кубрике, – Старк, перематывавший рукоять ножа, Эйнар, чистивший яблоко своим длинным кинжалом, даже обычно отстранённый Финн, – на мгновение замерли, краем уха прислушиваясь к разговору двух старших. Все поняли, о ком пойдёт речь.

– Почему ты с ним? – Казимир наконец поднял свой мудрый, испытующий взгляд на Гуннара.

Тот щёлкнул затвором, поставил винтовку в стойку и медленно повернулся. Его лицо, как всегда, было маской невозмутимости, но в глазах плескалось что-то сложное. – Понимаешь, Батя… – он начал медленно, подбирая слова. – Сначала меня попросили с ним заниматься. Мне это не нравилось. Я был против. Воевать учить мальчишку… – он махнул рукой, словно отгоняя неприятное воспоминание. – Но потом… потом этот парень влез в разборки больших и злых дядей. И вышел победителем. Не по счастливой случайности. А потому что переиграл их.

– Ну и что? – Казимир пожал плечами, но в его тоне не было пренебрежения, лишь желание добраться до сути. – Мало ли на свете отчаянных сорванцов? Умных, да. Хитрых – куда без этого.

– Таких – мало, – твёрдо парировал Гуннар. – Ты сам видишь: он… если принимает решение, оно обдумано на несколько ходов вперёд. Хотя со стороны кажется, что он суёт голову в петлю. Да просто то, как он говорит… – Гуннар сделал паузу, его взгляд стал отстранённым. – Ты заметил, что у него взгляд как у нас? Только нам уже давно минуло за сорок. А ему девять.

– Это всё отговорки, Гунн, – мягко, но настойчиво сказал Казимир.

Снайпер тяжело вздохнул. – Хорошо, пусть так. Но он напоминает мне нашего князя. Нашего Ярополка. Приблизительно в этом же возрасте. Та же… сталь внутри. Та же тяжесть за глазами.

Казимир нахмурился, вглядываясь в память. – Не помню. Я видел его один раз, тогда, на параде. Но это было давно.

– Присмотрись, – коротко бросил Гуннар. – Да и другого ответа от меня не жди. Я ещё сам не разобрался.

На этой фразе разговор иссяк. Гуннар снова взял свою винтовку, давая понять, что тема закрыта. Казимир, набивая трубку, задумчиво смотрел в пустоту.

Но в кубрике повисло невысказанное. Все услышали главное: для Гуннара, человека чести и долга, холодного профессионала, Мишель был не просто нанимателем. Он был загадкой, феноменом, в котором угадывались черты легендарного лидера. Это сравнение, брошенное в тишину корабельной ночи, было весомее любых клятв в верности. Легионеры молча вернулись к своим делам, но теперь каждый по-своему обдумывал, кого же на самом деле они везут в этом рейсе – мальчика с деньгами или прирождённого вождя, чья судьба уже начала сплетаться с их собственной.

_______________________________________________________________________________________________

Уважаемые читатели. Поделитесь как ?

Глава 5. Новый курс

Итогом нашего ночного разговора стало решение, которое утром Ив объявил команде коротко и ясно: меняем курс. Вместо большого и шумного Ираклиона наш путь лежал в Ханью.

Легионеры восприняли это без лишних вопросов – для них это была просто смена точки высадки. Для меня это был первый шаг в новую стратегию. Мы плыли не просто в другой порт, мы плыли проверять гипотезу, и это придавало плаванию особый вкус.

Жизнь на корабле вошла в напряжённый ритм. Учёба с Гуннаром и другими стала ещё интенсивнее. Теперь задачи по математике были не абстрактными, а представляли собой расчёты прибыли, объёмов трюма и процентов от сделок. Физика превратилась в изучение баланса корабля и сил, действующих на груз. Даже уроки истории и географии с Казимиром теперь были наполнены практическим смыслом: он рассказывал не просто о датах и границах, а о нравах портовых городов, о местных обычаях ведения торговли и о том, как избежать конфликтов на чужой земле.

Жак, как всегда, схватывал всё на лету. Сидя на палубе с грифельной доской, он мог одновременно решать уравнение и следить за настроением команды – его природная наблюдательность была не менее ценным орудием, чем любое из наших.

– Интересно, – сказал он как-то раз, отрываясь от расчётов, – в Ла-Флеш будут такие же задачи? «Если один контрабандист плывёт со скоростью пять узлов, а таможенный катер – семь…»

– Надеюсь, что нет, – усмехнулся я. – Но умение считать в уме пригодится всегда.

В свободное от занятий время, которого было не так много, меня неудержимо тянуло в трюм. Я спускался в полумрак, где в скудных лучах света из открытого люка пылинки танцевали в воздухе. Здесь, среди ящиков и бочек с нашим богатством, царил тот самый хаос, о котором говорил Ив.

Я ходил меж штабелей, клал ладонь на грубые доски ящиков с шёлком, обходил бочки с маслом, прикованные к переборкам толстыми цепями. Я не просто смотрел – я слушал. Прислушивался к скрипу корпуса, к тому, как груз отзывается на крен судна едва уловимым смещением.

Именно здесь, в этом прохладном полумраке, пахнущем деревом, специями и воском, рождалось то самое понимание. Я начинал чувствовать корабль как живой организм, а груз – как кровь, текущую в его жилах. И от того, как эта кровь распределена, зависела жизнь всего организма.

Мысли о модульных перегородках, о «конструкторе» для трюма, уже не казались фантазией. Они обретали плоть. Я представлял себе деревянные каркасы, разбирающиеся и собирающиеся, как детский конструктор, прочные ремни с пряжками, универсальные крепления… Это было возможно. Более того, это было необходимо.

Как-то раз ко мне в трюм спустился Хродгар. Он молча постоял рядом, наблюдая, как я что-то черчу углём на чистой дощечке. – Проблемы с креплением? – наконец спросил он своим немного отстранённым голосом. – Нет, – ответил я. – Мысли вслух. Я показал ему свои примитивные наброски – схему ячеек разного размера. – Интересная конфигурация, – произнёс он, и в его глазах загорелся тот самый огонёк инженера, который я надеялся увидеть. – Напоминает несущую конструкцию для подземных складов. Только мобильную. – Он взял у меня из рук уголь. – Вот здесь соединение слабое. При качке разойдётся. Нужно так…

Мы просидели там больше часа, два гения – один от рождения, другой поневоле – рисуя в полумраке трюма чертежи будущего. Легионеры поначалу с недоумением поглядывали на нас, но видя сосредоточенное лицо Хродгара, оставляли в покое.

Подготовка к поступлению, стратегические расчёты и инженерные эскизы в трюме – всё это сплеталось в единое целое. Я учился не для того, чтобы сдать экзамен. Я учился, чтобы строить. Строить свою империю, кирпичик за кирпичиком, начиная с самого её основания – с хорошо организованного трюма корабля, носящего моё имя.

«Луна» между тем уверенно шла к берегам Крита. До Ханьи оставалось меньше суток. Предстояла новая проверка – уже не силой оружия, как на Самосе, а силой ума, расчёта и умения договариваться. Я чувствовал, что готов к ней как никогда.

На рассвете, когда берег Крита был лишь тёмной полосой в утренней дымке, мы подошли к условленному месту. «Луна» на несколько минут приткнулась к пустынному берегу в уединённой бухте, скрытой от посторонних глаз скалистыми мысами. На шлюпке на берег бесшумно сошли трое: Эйнар, Оливье и Ларс. Их задача была ясна: незаметно войти в город, провести разведку, найти нужного торговца и оценить обстановку, пока мы будем решать формальности в порту. Легион начинал свою работу.

Нам предстояло сыграть другую роль. Мы направились в официальный порт Ханьи, где нас уже ждала – или, точнее, поджидала – портовая администрация и таможенная служба.

Процедура заняла несколько часов. Чиновники в поношенных мундирах, пахнущие чернилами и потом, с важным видом обшаривали бумаги, тыкали пальцами в наши декларации и пытались найти хоть какую-то зацепку, чтобы сорвать свой куш. – Ваш груз… – начал было один из них, щурясь на опись. – Шёлк, пряности… Всё это подлежит обложению пошлиной при ввозе.

Ив, стоявший рядом со мной, лишь усмехнулся. – Мы ничего не ввозим, – сказал он спокойно, но так, что его голос перекрыл шум порта. – Мы здесь для закупок. Наш груз остаётся на борту. Мы покупаем критское масло и вино. Осмотр? Пожалуйста. Но платить ввозные пошлины нам не за что.

Я стоял чуть поодаль, изображая из себя просто пассажира, но внимательно следил за диалогом. Моё сердце билось ровно. Подход был верным и абсолютно законным – мы не нарушали ни одного правила.

Таможенники зашептались между собой, перебирая наши бумаги. Вид у них был недовольный – они явно рассчитывали на солидные сборы с такого корабля. Но решимости спорить с огромным капитаном и его суровой командой, стоявшей на палубе и молча наблюдавшей за процессом, у них не хватило. Всё было чисто.

Когда последний чиновник, ворча, сошёл с трапа, Ив повернулся ко мне. – Видишь? В Ираклионе эта волокита заняла бы полдня, – бросил он, глядя на спины удаляющихся чиновников. – А тут – два часа, и мы свободны. Порт меньше, народу меньше, жуликов – тоже. И мой знакомый грек тут, в двух шагах от причала. Не то что в том зверинце. Иногда лучше заплатить ту же цену, но сэкономить нервы и время.

Я кивнул, глядя на удаляющихся чиновников. Первый барьер был взят. Легион работал на берегу, а мы создали им спокойный тыл. Всё шло по плану. Оставалось дождаться вестей от Эйнара и заключить сделку, которая станет первым кирпичиком в нашей новой, диверсифицированной торговой империи.

С палубы корабля я спустился в сопровождении Ива, Жака, Старка и, конечно, нашего Тимофея, стиль одежды которого в очередной раз изменился за время плавания. Сейчас он, отдавая дань уважения погибшему Фатеху, носил синие одежды, полную копию нашего друга. За исключением чалмы, ее Тимофей не надевал, но повязал на манер шарфа на шею. Вид получился очень интересный, как у пирата с берегов Дона, волею судеб заброшенного на Восток. Сочетание казацкой выправки и восточного кроя смотрелось на нём на удивление органично и… предостерегающе.

– Пойдем, ребята, покажу вам тут всё, – Ив возглавил нашу небольшую, но весьма колоритную процессию. Он словно волнолом раздвигал собой сновавших туда-сюда работников порта и просто прохожих, прокладывая нам путь.

Порт Ханьи был… интересным. Архитектура поражала своим смешением стилей, будто несколько эпох и империй решили поселиться здесь разом. Массивные венецианские укрепления и арочные галереи соседствовали с османскими минаретами и приземистыми домами под черепичными крышами. Ив, заметив мой изучающий взгляд, кивнул на одно из зданий. – Мечеть Янцарова, – бросил он, как бы между прочим. – Построена турками после того, как они вышибли отсюда венецианцев. История тут из каждого камня прёт.

И хотя Ханья, как мне позже объяснил Ив, потеряла свой столичный статус и стратегический приоритет для османов, это не значило, что город полностью утратил военное значение. Поэтому то тут, то там среди толпы мелькали фигуры в форменных мундирах – оттоманские солдаты несли караульную службу у складов и административных зданий, их задубевшие на солнце лица и привычно блуждающие взгляды выдавали в них не туристов, а людей, знающих цену порядку и остроте своего ятагана.

Мы двигались по узкой, оживлённой улочке, ведущей от порта вглубь города. Воздух был густым коктейлем из запахов – солёный бриз смешивался с ароматом жареных каштанов, крепкого кофе, кожи и неизвестных пряностей. Жак, идя рядом, с интересом разглядывал прилавки, а Старк, напротив, скептически хмурился, его взгляд выискивал в этой пестрой толпе не экзотику, а потенциальные угрозы. Тимофей же шёл, поглаживая повязанный на шее шарф, и его глаза, привыкшие к бескрайним донским степям, с любопытством впитывали эту иную, пёструю и тесную реальность.

– Ив, мы же никуда не торопимся? – обратился я к нашему капитану, замедляя шаг. – Да нет, Мишель, – отозвался он. – Спирос в своей лавке всё равно допоздна. Османские чиновники спать ложатся, а он бухгалтерию сводит. Успеем. – Может, тогда посидим в кафе? На берегу, а то качка, знаете ли… – я улыбнулся и подмигнул ему, делая вид, что немного пошатываюсь. – Можно и посидеть, – усмехнулся Ив. – Устали с непривычки? Качка дело такое, со временем не замечаешь её. Правда, Тимо? – он обратился к Тимофею, к которому уже крепко прилипло это короткое имя. – Правда, – хрипло отозвался казак. – Но у меня не было времени особо гулять. – Он не любил распространяться о прошлом, точнее о времени, проведённом в рабстве у османов. Хотя своим видом он никогда не показывал этого, я знал – он их ненавидел лютой, выжженной в душе ненавистью.

Мы сели в уличном кафе с видом на гавань. Судя по столикам из тёмного дерева, плетёным стульям и стилизованной вывеске, тут не обошлось без французского влияния. Такие заведения были хорошо описаны Эмилем и Пьером. Только с разных сторон: Эмиль – как поэт – описывал жизнь богемы, её бурные дискуссии и аромат абсента, а Пьер – как циник – высмеивал тех же самых «гениев» и их попытки казаться значительными. Зато как красочно оба расписывали Монмартр и Елисейские поля, что мы с Жаком ещё тогда, в Константинополе, твёрдо решили там обязательно побывать, чтобы своими глазами увидеть Лувр и все эти диковинки.

Когда мы наконец заняли места и услужливый мальчишка-официант принял наш заказ на турецкий кофе и лимонады, я откинулся на спинку стула и, делая вид, что просто любуюсь видом на порт, тихо спросил: – Ничего не чувствуете?

Жак, сидевший слева от меня, внимательно оглядел прохожих и отрицательно покачал головой. Я перевёл взгляд на Ива, но тот, прищурившись, тоже только помотал головой. – Как будто кто-то за шиворот уголёк кинул, – негромко, сквозь зубы, выдал Тимофей. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, где шевелился древний, звериный инстинкт степи. – Следят за нами. Но кто… пока не вычислил. Тут бы лучше Эйнара, ну или пройдоху Оливье. Я-то больше специалист по другим вопросам.

Его «другие вопросы» обычно заканчивались быстро, громко и с применением холодного оружия. Но сейчас нужна была не грубая сила, а тонкость.

– Значит, ждём, – так же тихо заключил я, поднимая к глазам стакан с лимонадом, будто бы рассматривая напиток на свет. – Сидим, отдыхаем, показываем, что мы – просто уставшие путешественники. Пусть думают, что мы ничего не замечаем.

Наверное, за последние дни это был самый спокойный час нашего с Жаком времени. Если не считать того не проходящего чувства слежки, что витало в воздухе, словно запах далёкого пожара. Солнце пригревало, кофе был горьковатым и крепким, а венецианская гавань расстилалась перед нами, как живая открытка. Мы болтали о пустяках – о том, как странно выглядят местные голуби, о вкусе здешних лепёшек, сравнивая их с константинопольскими. Эта обыденность была обманчивой и оттого особенно ценной.

Я ещё поговорил с Ивом по поводу управления кораблём, расспросил его о таблицах расхода воды и провизии, о том, как он рассчитывает остойчивость судна. Ив, к моему удовольствию, воспринимал вопросы не как праздный интерес, а всерьёз, понимая, что за ними стоит какая-то моя новая идея. Он терпеливо объяснял, водя толстым пальцем по воображаемым графам в воздухе.

Тот час, проведённый в трюме с Хродгаром, дал очень много. Идея модульных перегородок и универсальных креплений из призрачной фантазии начала превращаться в нечто осязаемое. Теперь её нужно было облечь в строгие, точные чертежи и попробовать внедрить для начала на «Луне». Если пойдёт… это может оказаться ещё одним источником дохода, наравне с моей ЧММ. Мы могли бы не просто использовать эту систему, но и продавать её другим судовладельцам, став законодателями моды в области морской логистики.

Мысль о ЧММ заставила меня нахмуриться. Интересно, как обстоят дела с её продажами? В этой круговерти событий я совсем забыл поинтересоваться у Робера. Да, у него – он через свои связи и связи покойного Жюля во Франции взялся за её продвижение. Надо будет отправить ему письмо из Марселя, узнать о результатах. Если дело пойдёт, это станет стабильным финансовым ручьём, не зависящим от рисков морской торговли.

Я отпил глоток лимонада, и мои размышления прервало лёгкое движение головы Тимофея. Он по-прежнему сидел расслабленно, но его взгляд, скользнув по толпе, на секунду задержался на арке венецианского здания напротив. – Ничего? – тихо спросил я. – Пока тихо, – так же тихо ответил он. – Но уголёк ещё тлеет.

Мы досидели до конца, заплатили по счёту и поднялись. Ощущение было странным – с одной стороны, мы только что провели прекрасный, почти обычный час, с другой, мы провели его на передовой необъявленной войны, где противник был невидим. Но ничего, скоро наши шпионы вернутся, и картина прояснится. А там будет видно.

Поднявшийся Ив словно дал всем нам безмолвную команду, что перерыв окончен. Он дождался, пока мы все встанем, и уверенно направил свои стопы по направлению к своему знакомцу, греку Спиросу.

Наш путь оказался гораздо короче, чем я предполагал. Мы буквально вышли с территории оживлённого порта, свернули за угол – и сразу зашли в небольшое двухэтажное здание из потемневшего от времени камня, над дверью которого висела неприметная, выцветшая вывеска с греческими буквами.

– Удобное место, – отметил я про себя, окидывая взглядом тихий переулок. – Близко к порту, но не в самом его эпицентре, где вечно толпятся пьяные матросы и снуют карманники.

Дверь со скрипом открылась, впуская нас в прохладный полумрак, пахнущий старой бумагой, сушёными травами, кожей и чем-то ещё – сладковатым и пряным, что я сразу не смог определить. С первого взгляда было ясно: это заведение не для случайных посетителей.

За прилавком из тёмного, залоснившегося от времени дерева стоял невысокий, коренастый человек с седыми, закрученными вверх усами и глазами-буравчиками, которые мгновенно оценили нас, задержавшись на мгновение дольше на Тимофее и его эклектичном наряде. Это, без сомнения, был Спирос.

– Капитан, – произнёс он голосом, похожим на скрип старого дерева, и его лицо расплылось в улыбке, обнажив золотой зуб. – Kalos irthate[1]. Добро пожаловать.

– Спирос, – кивнул Ив, легко переходя на греческий. – Привёз тебе новых покупателей. Люди серьёзные.

Я не вмешивался. Отступив на полшага, я занял позицию наблюдателя, в то время как Жак пристроился рядом, стараясь выглядеть так же незаметно. Старк и Тимофей инстинктивно встали по обе стороны от двери, блокируя вход, но делая это так, словно просто устали и прислонились к косякам.

Ив не стал тратить время на лишние любезности. Он говорил спокойно, чётко и по делу. Он не просил, а предлагал условия. Объём закупки масла и вина, требуемое качество («только из твоих лучших запасов, старый хитрец»), сроки погрузки («завтра на рассвете, мои люди будут ждать у причала») и, конечно, цена.

Я слушал, затаив дыхание, и учился. Ив не торговался яростно, как это делали на базаре. Он вёл диалог, как шахматную партию. Он давал понять, что у него есть другие варианты, но он предпочитает иметь дело со старым знакомым, если условия будут взаимовыгодными. Он использовал паузы, позволяя Спиросу самому додумать неприятные последствия срыва сделки.

Спирос, в свою очередь, кивал, потирал руки и изображал лёгкое сомнение, но в его глазах читалось уважение. Он имел дело с профессионалом, а не с простаком.

Пока они говорили, мой взгляд скользил по полкам, заставленным амфорами, рулонами тканей, ящиками с табаком. Я оценивал организацию пространства, безопасность, продуманность каждой детали. Этот Спирос был человеком системы, и это мне нравилось.

Вскоре они пожали руки. Сделка была заключена. Цены были чуть выше рыночных, но Ив купил не только товар, он купил скорость и гарантии. Для нашего первого опыта это было дороже денег.

– До рассвета, капитан, – проводил нас Спирос, уже снова ставший деловым и непроницаемым.

Мы вышли на улицу, и я перевёл дух. Первый шаг был сделан. – Хорошая работа, капитан, – тихо сказал я Иву, когда мы отошли на достаточное расстояние. – Учись, командор, – он хмыкнул. – В жизни всё пригодится. – Ага, учись, – с энтузиазмом включился Жак. – Ты бы видел, как он однажды вёл переговоры с… – Неважно с кем, – мягко, но твёрдо прервал его Ив, бросив быстрый взгляд по сторонам. – Я тоже умею, но лучше набраться большего опыта, прежде чем кидаться на абордаж в чужом порту.

Я кивнул. Он был прав. Наблюдая за ним, я уже видел контуры своей собственной, будущей стратегии ведения переговоров. Более жёсткой, возможно, но столь же эффективной. Умение Ива заключалось не в давлении, а в создании взаимовыгодного поля, где отказ был бы невыгоден обеим сторонам. Это был ценный урок.

– Возвращаемся на корабль, – я бросил взгляд на Тимофея, который, прислонившись к стене, казалось, безучастно смотрел в небо. Но я знал: он сканирует округу.

[1] Добро пожаловать.

Глава 6. Ханья

Мы вернулись на корабль, где столкнулись с картиной тоскливого затишья. Команда, лишённая возможности сойти на берег, коротала время. Кто-то апатично перебрасывался костями в тени от шлюпки, кто-то чистил уже и так сияющую медную фурнитуру, а один-единственный матрос, уткнувшись в потрёпанный томик, пытался читать, но его взгляд чаще блуждал по береговой линии. Воздух был густ от скуки и ленивого раздражения.

К нашему появлению от группы матросов отделился коренастый, жилистый мужчина с взъерошенными рыжими волосами и лицом, покрытым веснушками. – Капитан, – обратился он к Иву с лёгким, едва уловимым акцентом, который я сейчас, зная его происхождение, мог идентифицировать как ирландский. – Отпусти ты их хоть на… да хоть на пару часов. Ноги размять, в конце концов. Сидят тут, как селёдки в бочке, и киснут.

– Ты же знаешь, Кормак, почему мы приняли такое решение, – сухо парировал Ив, но в его голосе не было резкости, лишь усталое понимание.

– Знаю, кэп, – вздохнул боцман по имени Кормак. – Шум был на Самосе, да и тут что-то неладно. Но под мою ответственность отпусти половину. Сам поведу их в ту таверну, что подальше от глаз. Пару кружек эля, немного болтовни – и обратно. Без происшествий. Ручаюсь.

Ив задумался, его взгляд скользнул по выжидающим, замершим матросам, потом перешёл на меня, на наших легионеров, неподвижно стоящих на своих постах. Он взвешивал риски. С одной стороны – возможная угроза и мой строгий запрет. С другой – моральный дух его людей, который мог рухнуть от вынужденного заточения.

Пока он размышлял, я наблюдал за Кормаком. Ирландец. Выходец с зелёного острова, закалённый в суровых северных морях. Это многое объясняло в его характере – и упрямство, и своеобразное чувство юмора, и готовность ручаться за своих парней.

– Ладно, – наконец выдохнул Ив. – Половина. На два часа. Только под твою личную ответственность, боцман. И чтобы я не услышал ни об одной драке, ни об одном пропавшем. И чтобы все были трезвы как стекло, когда вернутся. Понятно?

– Понятно, капитан! – лицо Кормака просияло, и он тут же развернулся к команде, выкрикивая имена счастливчиков.

Я не стал вмешиваться. Ив был капитаном, и это был его приказ, его баланс между безопасностью и управлением экипажем. Но встретившись взглядом с Гуннаром, я увидел в его глазах ту же насторожённость, что была и у меня. Мы выпускали часть людей в город, где за нами, возможно, всё ещё следили. Это могло быть как отличным отвлекающим манёвром, так и дополнительной уязвимостью.

Пока группа матросов во главе с сияющим Кормаком строилась у трапа, я подошёл к Гуннару. – Пусть Ларс сходит с ними, – тихо сказал я. – Незаметно. Его задача – не пить, а смотреть. Запоминать лица, следить, не пристроится ли к ним кто-то лишний.

Гуннар коротко кивнул и скрылся в рубке, чтобы передать приказ снайперу.

Вскоре счастливчики, выбранные Кормаком, направились на берег. Я проводил их взглядом, мысленно отмечая, что удачным решением было сделать остановку в Ханье. В Ираклионе, большом и шумном, нам бы пришлось вставать на якорь подальше от пирса, и такие «прогулки» были бы куда рискованнее. А здесь мы могли вольготно стоять у самого причала, сохраняя видимость контроля.

Теперь нам оставалось ждать. Ждать наших разведчиков – Эйнара, Оливье и Ларса, у которых была одна основная задача: выйти на главу местного криминала. А уж как мы к нему придём – как добрые гости или как карающий меч – покажет ближайшее время.

Ожидание затянулось. Солнце начало клониться к западу, окрашивая венецианские фасады в золотые и розовые тона. Томительное бездействие давило на нервы сильнее любой открытой угрозы. Я сидел в каюте с Жаком, безуспешно пытаясь сосредоточиться на учебниках по французской грамматике. Слова путались, всплывая в памяти обрывками чужих языков – греческого, турецкого, арконского.

– Думаешь, они уже нашли? – прервал молчание Жак, откладывая в сторону книгу. – Должны были, – ответил я, глядя в зашторенный иллюминатор. – Оливье знает, как искать таких людей. Эйнар не даст загнать себя в угол. А Ларс... Ларс просто не позволит себя заметить.

Наконец, уже в сумерках, на палубе послышались сдержанные шаги и тихий голос Гуннара. Мы с Жаком выскочили из каюты.

На палубе, в кругу легионеров, стояли Эйнар и Оливье. Наши «шпионы» выглядели усталыми, но собранными. На элегантном костюме Оливье не было ни пылинки, но в его глазах читалась напряжённая работа мысли. Эйнар, в своей тёмной, функциональной одежде, был спокоен и деловит.

– Ну? – коротко спросил я, подходя.

– Нашли, – так же коротко ответил Эйнар. – Человек по имени Николаос. Не грек, хотя и живёт здесь давно. Бывший корсар, теперь держит всю неофициальную жизнь порта в своих руках. Контролирует мелкие кражи, контрабанду табака и оружия, игорные дома.

– И главное, – вступил Оливье, с наслаждением потягивая вино из кружки, которую ему протянул Казимир, – он прекрасно осведомлён о нашем визите. Более того, он и был тем, кто приказал за нами следить.

В воздухе повисла тишина. Мои предположения подтвердились.

– Почему? – спросил Жак. – Что ему от нас нужно?

– Информация, – пожал плечами Эйнар. – Новый корабль, серьёзная охрана, капитан с репутацией... Он хочет понять, конкуренты мы или потенциальные деловые партнёры. Или просто лакомая добыча.

– Он ожидает нашего визита? – уточнил я.

Оливье усмехнулся, и в его глазах блеснул знакомый огонёк азарта. – О, ещё как ожидает! Мы дали понять его людям, что хотим поговорить. И получили приглашение. Правда, с небольшим «сюрпризом».

– Каким? – буркнул Старк, сжимая и разжимая кулаки.

– Его штаб-квартира – в старом венецианском складе в глубине порта, – пояснил Эйнар. – Подходы контролируются. Просто так туда не пройти. Нужно будет пройти через «предбанник» – таверну «Три дельфина», где его люди проверят, одни мы или нет и нет ли оружия.

– Старая тактика, – хрипло проворчал Казимир. – Выманить крысу из норы проще, чем лезть в саму нору. Но иногда без этого не обойтись.

Я обвёл взглядом окружавших меня людей, своих людей. Гунн смотрел на меня и ожидал команды, его спокойный взгляд был красноречивее любых слов. Старк неторопливо, с привычным щелчком, застёгивал свои кожаные перчатки с металлическими вставками, его лицо было каменной маской готовности. Оливье, поправляя безупречный узел своего галстука, ловким, почти незаметным движением убрал в складки сюртука тонкие стилеты – его глаза блестели азартом предстоящего представления. Эйнар и Батя просто стояли и ждали команды от Гунна, их позы были расслаблены, но в этой расслабленности таилась энергия сжатой пружины.

– Хорошо, – сказал я, и в моем голосе прозвучала стальная нота, заставившая даже Тимофея, стоявшего поодаль, одобрительно хмыкнуть. – Принимаем приглашение. Покажем этому Николаосу, что мы не добыча, но и не конкуренты. Мы… сила, с которой стоит вести дела. Или не связываться вовсе.

Я перевёл взгляд на Гуннара, быстро оценивая расклад. Матросы – не охрана, на корабле должен остаться стальной кулак. – Готовьте группу. Я, вы, Старк, Оливье и Эйнар. Идём внутрь. Казимир и Рюрик обеспечивают безопасность снаружи, у таверны. Финн, Хродгар – вы остаётесь на «Луне» с Тимофеем, Жаком и Иваном. Финн, разверни лазарет на случай ранений. Хродгар, подготовь «сюрпризы» на трапе и у ватерлинии – чтобы никто не вздумал нанести нам визит в наше отсутствие.

Гуннар отдал несколько тихих, чётких распоряжений, и Легион пришёл в движение, но не как единая масса, а как набор уникальных инструментов, каждый из которых готовился к своей задаче. Гуннар, не спеша, приладил кобуру с длинноствольным револьвером под мышку – оружие для открытого предупреждения и дистанционного боя. Старк, похрустывая костяшками, проверил баланс своих парных кинжалов – главный аргумент в тесном помещении, где правит скорость и сила. Оливье, поправив манжеты, убедился в лёгком ходе спускового крючка компактного двуствольного дерринджера в кармане жилета и ловкости тонких отмычек в специальном чехле на запястье – его набор для внезапности и незаметного проникновения. Эйнар отстегнул и снова защёлкнул кобуру массивного револьвера «Смит-Вессон Русская модель» на бедре – его выбор для сокрушительного огневого контакта на средней дистанции.

Пока они готовились, я сообразил собственный арсенал. Стилет из тайника Рашида, парный к медальону, я решительно оставил в каюте – он был реликвией, талисманом, а не инструментом для грядущей мясорубки. Вместо него я вооружился прагматично. Проверил крепление самодельной кобуры на лодыжке, где лежал первый дерринджер. Второй, поменьше, в специальной подвесной системе работы оружейника Робера, скользнул в предплечевой портплед, идеально сбалансированный и почти неощутимый. Мой старый топорик занял привычное место на поясе. Каждый из нас готовил тот арсенал, что годами оттачивали под свою роль, свою манеру боя и свои задачи.

Через несколько минут наша небольшая группа сошла на причал. Сумерки сгущались, окрашивая белые стены Ханьи в синие и лиловые тона.

«Если всё пойдёт по плану, у меня будет ещё один союзник на отдельно взятом острове, – пронеслось у меня в голове, пока я шагал за спиной Гуннара. – Пока что лишь наёмный наблюдатель, как Эмирхан в Константинополе. Но если их скооперировать с Эсером, может выйти неплохой вариант для начала. Три точки: Константинополь, Крит, Марсель. Узлы одной сети. При условии, конечно, что удастся расширить её и дальше. Мальта... Тулон... Марсель...»

Я мысленно набрасывал карту Средиземноморья, связывая порты воображаемыми линиями своих будущих маршрутов и интересов. «Очень и очень неплохое подспорье. И для добычи информации, и для обогащения».

Перед мысленным взором на мгновение возникли горы золотых монет, но я тут же отогнал этот образ. «Хотя деньги... Деньги – лишь средство. Средство для покупки лояльности, средство для обеспечения безопасности, плата за обучение. Средство для достижения настоящей цели». А какая она, эта цель, я пока до конца не понимал. Но чувствовал, что она огромна, как это тёмное небо над головой, и так же усыпана звёздами-возможностями.

Запах жареных каштанов, морской соли и незнакомых пряностей вернул меня к реальности. Мы уже подходили к широкой двери таверны «Три дельфина», из-под которой лился тусклый свет и доносился гул голосов.

Я на ходу сделал последнюю мысленную проверку. Ларс следит за матросами на берегу. Казимир и Рюрик остаются снаружи у таверны. Финн и Хродгар – на корабле с Тимофеем и Жаком. Значит, внутрь идём впятером: я, Гуннар, Старк, Оливье, Эйнар. Логично. Каждый на своём месте.

Я выпрямил плечи, лицо приняло привычное, нейтральное выражение. Песец шёл на деловую встречу. Наша маленькая группа переглянулась в последний раз, и Гуннар без лишних слов толкнул тяжёлую дверь.

Глава 7. Николаос

Над входом в таверну нависала потемневшая от времени деревянная вывеска: на глубоком морском фоне золотились три дельфина, выпрыгивающие из стилизованных волн. Белоснежные буквы названия отбрасывали на дерево бледные тени, а по краям вились резные узоры – ракушки и водоросли. Дрожащий свет масляных ламп оживлял изображение, заставляя дельфинов словно скользить в волнах.

Гуннар толкнул тяжёлую, обитую железом дверь, и нас окутал густой, насыщенный воздух таверны. Запах прокопчённых балок, старого вина, жареного мяса и влажной шерсти смешался в один плотный коктейль. Но над всем этим витал едкий, кисловатый дух дешёвых крепких напитков, впитавшийся в дерево пола и скамеек за долгие годы.

Шум разговоров, грубый смех и звон кружек на мгновение стихли, десятки глаз уставились на нас, чужаков, с молчаливым, изучающим любопытством. В углу, у потухшего очага, сидели двое, чей вид вызывал непроизвольное отвращение. Один, огромный, обрюзгший, с лицом, напоминающим бледный студень, медленно перебирал жирными пальцами крошки хлеба на столе. Его мутные, заплывшие глаза бессмысленно блуждали по комнате. Рядом с ним ел, чавкая, маленький, щуплый человечек с лицом, испещрённым оспинами и глубокими шрамами, похожими на трещины на старой глине. Он что-то жадно жевал, и с его грязной бороды капало на заляпанный стол. От этой пары веяло чем-то затхлым и тюремным, будто они только что вышли из каменного мешка, где не видели солнца годами.

Помещение было просторным, с массивными потолочными балками, почерневшими от дыма очага. У стены пылал камин, перед ним на вертеле шипела баранья нога. В дальнем углу несколько человек с сосредоточенными лицами перебирали кости, бросая их на грубо сколоченный стол.

Прямо перед нами, за стойкой, за которой выстроились в ряд бочки с вином и более крепкими напитками, стоял широкоплечий мужчина в запачканном фартуке. Его лысая голова блестела в свете ламп, а маленькие, похожие на свиные, глазки быстро оценили нашу группу, задержавшись на безупречном сюртуке Оливье и могучей фигуре Старка.

Прежде чем он успел что-то сказать, из тени, откуда-то сбоку от стойки, вышел другой человек. Высокий, сухопарый, с лицом, которое, казалось, было вырезано из старого, потрескавшегося дерева. На нем была простая тёмная рубаха, его движение его было бесшумным и исполненным уверенности. Он не смотрел на нас, его взгляд был устремлён куда-то в пространство между нами, но каждый его мускул был напряжён.

– Хозяин ждёт, – произнёс он на ломаном греческом, его голос был глухим и безразличным. – Оружие оставляете здесь.

Гуннар медленно повернул голову ко мне. Я кивнул, один раз, коротко. Церемонию нужно было соблюсти.

Первым шагнул вперёд Старк. Он снял свои кинжалы в ножнах и, не глядя, положил их на край стойки. Металл глухо стукнул о дерево. Затем он расстегнул перчатки с пластинами и бросил их сверху.

Эйнар вытащил из-под куртки свой «Смит-Вессон» и бережно положил его рядом. Оливье с театральным вздохом извлёк из кармана жилета изящный дерринджер, а из запястья – пару тонких стилетов.

Гуннар молча положил свой длинноствольный револьвер. Я последним подошёл к стойке. Мой взгляд скользнул по дерринджерам, спрятанным на лодыжке и в рукаве. Нет, с ними я расставаться не собирался. Вместо этого я снял с пояса свой верный топорик и положил его на стойку. Пусть думают, что это всё моё оружие. Прагматизм – вот что отличало Песца от простого сорвиголовы.

Сухопарый человек скользнул взглядом по нашей коллекции, и в уголках его безжизненных губ дрогнуло подобие улыбки.

Тут Гуннар, не меняя выражения лица, тихо и чётко произнёс, обращаясь к нему, но так, что слышно было и владельцу таверны, застывшему за стойкой: – Если кто-то тронет хоть одно железо, пока мы внутри, – его взгляд на секунду остановился на каждом из присутствующих, – ему… не жить.

В воздухе повисла звенящая тишина. Даже кости в углу на мгновение перестали стучать. Угроза, произнесённая таким тоном, не звучала пустым звуком. Она была констатацией факта.

Наш проводник кивнул, на этот раз без тени усмешки, и что-то коротко бросил хозяину таверны. Тот, кряхтя, наклонился и выставил на стойку небольшой, прочный деревянный сундук, окованный по углам ржавым железом. Без лишних слов мы сложили своё оружие внутрь. Крышка с громким стуком захлопнулась.

Только после этого сухопарый человек кивнул на тёмный проход в глубине зала. – Проводите, – сказал Гуннар, его голос прозвучал ровно и не оставлял места для возражения.

Человек развернулся и повёл нас. Мы двинулись за ним, оставив позади возобновившийся, но теперь приглушенный гул голосов. Проход оказался узким и темным, пахнущим плесенью и сыростью. Он вывел нас в небольшой дворик, замощённый крупным булыжником, и затем – к ещё одной, менее внушительной двери, скрытой в тени арки.

Наш проводник постучал особым образом – три коротких, пауза и ещё два. Дверь отворилась изнутри.

Помещение, в которое мы вошли, разительно контрастировало с таверной. Вместо деревянных панелей стены были сплошь задрапированы тяжёлыми, цвета старой крови, коврами, которые поглощали каждый звук. В воздухе витал пряный запах дорогого табака, воска и сушёных трав. На полках, втиснутых между коврами, стояли странные безделушки – резные фигурки из слоновой кости, персидские миниатюры в потускневших серебряных рамах, несколько старинных пистолей. За низким столиком из чёрного дерева, на котором стояла масляная лампа, сидел человек.

Николаос.

Он был худым, похожим на стянутый сухожилиями лук. Его смуглое, обветренное лицо было испещрено морщинами и старыми шрамами. Но главное – его глаза. Темные, почти черные, они смотрели на нас с плотоядным, безразличным холодом. Это были глаза человека, который много раз смотрел в лица умирающих и не видел в этом ничего, кроме привычной работы. В них не было ни любопытства, ни злобы – лишь абсолютная, леденящая готовность убить. Все в его позе – от длинных пальцев, лежавших на столе, до чуть склонённой головы – говорило о хищнике.

– Kalos orisate[1], – произнёс он, и его голос, низкий и слегка хриплый, идеально гармонировал с окружающей обстановкой. – Добро пожаловать. Я Николаос.

– Добрый день, месье, – поздоровался я, вольготно усаживаясь в кресло перед ним и закидывая ногу на ногу. – Я Песец, рад знакомству. И спасибо за приглашение.

Николаос хотел было вспылить, дать укорот мальчишке, так развязно ведущему себя в его логове. Но он смог взять себя в руки. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул с меня на пятерых человек, стоявших за моим креслом.

Массивная фигура Старка дышала спокойной силой, а скрещённые на груди руки и тяжёлый, неподвижный взгляд говорили яснее любых слов: «Тронешь пацана – умрёшь». Гуннар стоял чуть поодаль, его пронзительные глаза, казалось, уже просчитали все возможные варианты перестрелки в этой комнате. Оливье, непринуждённо прислонившись к косяку двери, с виду выглядел как скучающий денди, но его расслабленная поза была обманчива – каждый мускул был готов к мгновенному движению, а пальцы нервно перебирали край фалды сюртука, где могли прятаться сюрпризы. Эйнар стоял чуть в стороне, его взгляд методично сканировал комнату, отмечая укрытия и возможные угрозы, его правая рука лежала на поясе в сантиметре от того места, где обычно висел его «Смит-Вессон».

Николаос, старый волк, почуял не просто охрану. Он почуял легионеров. Профессионалов, для которых такие визиты – рутина, а угрозы – язык общения. Его собственная, хорошо отлаженная система инстинктов кричала об опасности, исходящей не только от мальчика, но и от этой пятёрки, где каждый был смертельно опасен по-своему.

Он медленно выдохнул струйку дыма, и его губы растянулись в тонкой, безжизненной улыбке, не достигающей глаз. – Не за что, – произнёс он, и его хриплый голос прозвучал почти любезно. – Всегда рад гостям с... характером. И с такими интересными спутниками.

– Месье Николаос, я хотел бы у вас поинтересоваться, – мне пришлось сделать небольшую паузу, с силой сжимая пальцы на колене, чтобы скрыть внезапный порыв грубости, вызванный его снисходительным тоном. – Чем вызван ваш интерес к нашему судну?

Николаос подпёр голову рукой, во второй у него была зажата дымящаяся трубка. Он некоторое время размышлял, и я понял, что он решает – сказать нам правду или начать юлить. Такой вывод я сделал, наблюдая, как его взгляд, тяжёлый и непрозрачный, переводится с меня на моих сопровождающих, задерживаясь на каждом, будто взвешивая степень угрозы, исходящей от каждого в отдельности и от всех вместе.

Наконец он медленно, почти лениво провёл языком по губам. – Новое судно... в нашем порту – всегда событие, – начал он обтекаемо, выпуская дым колечком. – Особенно судно, чей капитан известен... широкими торговыми интересами. И чья охрана, – он кивнул в сторону Гуннара и Старка, – явно нанята не для защиты от чаек. В моих интересах знать, с кем я имею дело. С новыми партнёрами... или с новыми проблемами. Вы сами должны понимать, что слепое пятно в моем порту – это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Его слова повисли в прокуренном воздухе. Он не стал отрицать слежку, а превратил её в обоснованную бдительность. Хитрый старый лис. Но по крайней мере, он начал разговор. Теперь дело было за мной – показать, в какую из двух категорий – партнёры или проблемы – мы попадаем.

– Мне сложно с вами спорить, месье. – Ну что же, мы тоже умеем трепать языком. – Вы в своём праве. Но есть один нюанс... – я намеренно замолчал и уставился на него, давая паузе затянуться.

– И какой же? – его тон оставался снисходительным, и это начинало меня по-настоящему раздражать.

– Такой, что на Самосе за нами тоже следили, – выстрелил я, отчеканивая каждое слово. – И там нам тоже объяснили это «обоснованной бдительностью». И давайте перестанем играть словами, Николаос. Это может продолжаться долго. – Я снова сделал паузу, но на этот раз короткую, ударную. – Я предлагаю вам раскрыть карты. Думаю, тогда мы сможем найти точки соприкосновения... что позволит нам стать партнёрами, а не тратить время и силы на выяснение того, кто здесь хозяин.

Воздух в комнате сгустился. Мои слова, прямые и лишённые дипломатичного флёра, повисли в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием фитиля в лампе. Я видел, как пальцы Николаоса, лежавшие на столе, чуть заметно сжались. Его взгляд, до этого блуждавший между моими людьми, теперь впился в меня, пытаясь пронзить, разгадать, увидеть слабину. Он не привык, чтобы с ним говорили таким тоном, особенно мальчишки. Но он также видел, что за моей спиной стоят не просто наёмники, а те, чья верность куплена не только золотом. И это меняло расклад.

Он медленно, почти церемонно, поставил свою чубуку в массивную пепельницу. – Партнёрами... – произнёс он наконец, и его взгляд, тяжёлый и проницательный, снова остановился на мне. – Вы говорите не как мальчишка. Вы говорите как человек, который строит систему. Это... неожиданно. Он снова сел, сложив пальцы домиком. – Начистоту? Хорошо. Я вижу, что за вами стоит сила. Легионеры Арконы – дорогое удовольствие. Значит, у вас есть ресурсы. И амбиции. Но партнёрство предполагает равенство. Так что давайте начнём с малого. Что вы можете предложить мне здесь и сейчас?

– Мы можем предложить вам долю, – сказал я чётко, отсекая любые намёки на подчинение. – Не услуги, а долю в общем деле. «Луна» – мой корабль. Его команда и его грузоподъёмность – мой актив. Вы хотите им пользоваться? Прекрасно. Давайте создадим схему. Вы поставляете на борт свои грузы – критское масло, вино, что сочтёте выгодным. Мы обеспечиваем их безопасную транспортировку и сбыт в Марселе через мои будущие каналы. Чистая прибыль от вашей доли груза делится пополам. Пятьдесят на пятьдесят.

Я видел, как в его глазах загорелся холодный деловой интерес. Это был язык, который он понимал.

– Кроме того, – продолжал я, – мы оба заинтересованы в информации. Вы будете моим источником здесь, на Крите и в восточном Средиземноморье. Я буду вашим источником на западе. Мы обмениваемся сведениями. Не я вам докладываю, а мы делимся тем, что знаем. Это делает сильнее нас обоих.

– А мой груз будет в приоритете? – уточнил Николаос, его взгляд стал пристальным. – «Луна» – не грузовой баркас, а вооружённая шхуна, – парировал я. – Её главная задача – безопасность и скорость. Мы не можем забить трюм под завязку только вашим товаром. Мы резервируем под ваш груз до трети объёма трюма. Остальное – мои коммерческие операции. И капитан Ив имеет право вето на любой груз, который сочтёт слишком рискованным для своего судна. Это мои условия.

Николаос задумался, постукивая пальцами по столу. Я не просил, я предлагал чёткие, равноправные условия. Он получал новый, безопасный канал сбыта и доступ к информации, не теряя лица и не подчиняя меня. Я получал опорную точку и партнёра, а не хозяина.

Наконец, он медленно поднялся и протянул руку. – Полагаю, мы можем попробовать. Треть трюма под мои грузы. Пятьдесят на пятьдесят от их продажи. И... обмен информацией. – Его рукопожатие было твёрдым, в нём читалось уважение к чётко очерченным границам. – Но одно предупреждение, Песец. Если ваша информация окажется пустой или мой груз хоть раз пострадает из-за вашей халатности – наши пути разойдутся. Быстро и бесповоротно.

– Честно и открыто, – я пожал его руку. – Я ценю прямые договорённости. Они надёжнее клятв.

Первое партнёрство было заключено. Не вассалитет, а союз двух сил, каждая из которых сохраняла свой суверенитет. Это был единственно верный путь. И «Луна», и Легион должны были оставаться моими, а не разменной монетой в чужих играх.

Николаос проводил нас до двери тем же беззвучным проводником. Тяжёлая дверь закрылась за нами, отсекая давящую атмосферу его кабинета. Воздух в таверне «Три дельфина» показался ещё более спёртым и вонючим, но теперь на нас смотрели иначе – не с любопытством, а с опаской, в которой читалось подобострастие. Весть о том, что мы вышли от самого Николаоса не только целыми, но судя по всему, с договорённостью, разнеслась мгновенно.

Мы молча забрали своё оружие. Хозяин, тот самый лысый мужчина со свиными глазками, на этот раз суетился, торопливо вручая нам клинки и револьверы, его пальцы чуть дрожали.

Гуннар, приняв из его рук свой длинноствольный револьвер, коротким, привычным движением проверил барабан и молча убрал его в кобуру. Его взгляд, холодный и оценивающий, метнулся ко мне. – Твёрдо провёл, – тихо и одобрительно произнёс он, делая это скорее заявлением факта, чем комплиментом. – Он думал, что будет иметь дело с щенком, а напоролся на волка. Теперь он это знает.

Старк, вкладывая в ножны свои кинжалы, угрюмо хмыкнул. – Дал ему понюхать, что наша сталь острее. Правильно. С такими иначе нельзя. Слово они понимают, но уважают только после демонстрации силы.

Я кивнул, проверяя баланс своего топорика, прежде чем заткнуть его за пояс. Сделка была заключена, но один важный вопрос оставался открытым.

Я обернулся к нашему проводнику, тому самому сухопарому, что вёл нас сюда. – Передай Николаосу, – сказал я, глядя ему прямо в глаза, – что Песец ценит откровенность. Но в нашем разговоре не хватило одной детали. Кто подослал шпионить за нами на Самосе? Если мы партнёры, то и тени между нами быть не должно. Я хочу знать, с кем мне предстоит иметь дело.

Сухопарый человек молча кивнул и скрылся за дверью. Мы уже готовы были выйти на улицу, когда дверь снова приоткрылась, и он появился в проёме. – Хозяин говорит: «Скажи Песцу, что любопытство – не порок, а инструмент. Инструментом же я и воспользовался. Человека зовут Лисандрос. Грек, но работает на одного генуэзского купца, что крутится вокруг новых османских портовых чиновников. Генуэзец боится, что новый игрок отберёт у него хлеб. А Лисандрос... он всегда продаёт тому, кто платит последним».

– Передай благодарность, – кивнул я. – Теперь картина становится более ясной.

Мы вышли на ночную улицу. Прохладный воздух, пахнущий морем и жареными каштанами, был пьянящим противоядием после удушающей атмосферы логова.

Оливье, поправляя безупречный узел галстука, издал короткий, одобрительный звук. – Сложил пасьянс, командор. Он не только принял ваши условия, но и заплатил за вход в игру ценной информацией. Старый пират понял, что вы не просто сорвиголова, а стратег. Это хорошее начало.

– На этом я и играл, – сказал я, уже видя вдали освещённые огнями мачты «Луны».

[1] Тоже добро пожаловать.

Глава 8.

Матросы, вернувшиеся из портовых кабаков, хоть и пахли перегаром и дешёвым вином, но держались на ногах и были целы, даже без обычных синяков и ссадин.

Следом вернулся Ларс. Он отозвал Гуннара в сторону, но я, стоя неподалёку, услышал его тихий доклад: – К нашим несколько раз пытались подойти разные личности. Сначала матросы просто игнорировали их, как учили. А потом эти «тени» сами испарились, после того как к ним подошёл какой-то сухопарый мужчина. Высокий, с лицом, будто из старого дерева.

Гуннар коротко кивнул, бросив на меня понимающий взгляд. Значит, Николаос уже начал работать. Он обеспечил нам спокойную ночь, отозвав своих наблюдателей и, вероятно, приструнив других любопытных. Хороший знак.

Ночь и впрямь прошла спокойно, а утро началось раньше обычного. Едва первые лучи солнца позолотили венецианские черепичные крыши, к «Луне» подкатили несколько телег. Приехал груз от Спироса. Сам он, впрочем, тоже присутствовал, в том же тёмном, слегка поношенном сюртуке, что и вчера.

Капитан Ив, наблюдавший за подходом телег с мостика, спустился на палубу. Кок под его спокойным взглядом вынес и установил небольшой раскладной столик. Вскоре за ним разместились капитан, я и сам Спирос. Гуннар занял позицию неподалёку, его внимание было разделено между окружающей обстановкой и нами.

– Ну что, капитан, – Спирос разложил перед нами начищенные до блеска образцы: небольшую глиняную амфору с оливковым маслом и бутыль вина, густого, почти чёрного. – Давайте начнём с малого. Пробуйте. Как договорились.

Ив, как опытный моряк, первым делом оценил не вкус, а тару. Он покрутил амфору в руках, постучал по ней ногтем. – Тара добротная, – кивнул он. – по дороге не рассыплется.

Затем он налил немного масла в маленькую кружку. Понюхал, сделал глоток, подержал во рту. – Чистое. Без горчинки. Хорошее.

С вином была та же процедура. Ив оценил цвет, запах, пробку. – Крепкое. Не кислятина. В Марселе за такое дадут хорошую цену.

Я не стал ничего пробовать, полагаясь на экспертизу Ива. Вместо этого наблюдал за Спиросом. Грек был спокоен и уверен – знал качество своего товара.

– Устраивает, – сказал я, встречаясь взглядом с Ивом. Тот почти незаметно кивнул.

– И меня, – подтвердил капитан. – Давай, Спирос, подписывай бумаги. После – грузи. Только смотри, чтобы все было так же качественно, как эти образцы.

Грек довольно кивнул. Только после того, как бумаги были подписаны, Ив отдал команду боцману Кормаку начинать погрузку. Команда под присмотром легионеров принялась за работу. Все шло чётко, без суеты. «Луна» понемногу насыщалась новым товаром, а моя будущая марсельская пристань – новыми возможностями.

После завершения погрузки Ив дал команду на отплытие. Наш путь лежал на Мальту – следующую точку в нашей средиземноморской сети.

«Луна» плавно отошла от причала. Мы с Жаком наблюдали, как Ханья медленно уменьшается за кормой, и снова взялись за учебники. Теперь наши занятия больше походили на практику: мы рассчитывали возможную прибыль от груза, который Ив только что принял на борт по контракту со Спиросом. Даже французский язык учился легче, когда мы обсуждали реальные товары и маршруты.

В самые жаркие часы мы прерывались, чтобы по очереди окунуться в большую бочку с забортной водой. Рюрик и Гуннар, прислонившись к борту, наблюдали за нами и вели негласное соревнование – кто из нас дольше продержится под водой.

– Раз, два, три... – размеренно отсчитывал Рюрик, глядя на песочные часы.

Я погружал лицо в прохладную воду, пытаясь растянуть дыхание.

– ...девятнадцать, двадцать...

Я вынырнул, отфыркиваясь. Жак тут же исчез под водой. Счёт между нами был почти равный. Легионеры наблюдали за нами с ухмылками.

В свободное время мы с Хродгаром дорабатывали чертежи модульных креплений для трюма, стараясь продумать каждую деталь. В такие моменты, погруженный в расчёты, я на время забывался. Но стоило сделать паузу, как меня вновь накрывало.

Вообще, меня очень сильно пугали мои сны, эти странные образы, диалоги и воспоминания, явно не принадлежавшие девятилетнему мальчику. Мне было непонятно, то ли это видения из будущего, то ли игра больного воображения. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы по-настоящему открылось то, кто я на самом деле. Или хотя бы как меня зовут и сколько мне на самом деле лет. Эта неизвестность была хуже любой явной угрозы.

Но при этом я не мог не признать, что иногда снилось действительно полезное. Так было с «Чертёжной Машиной Мишеля», идея которой пришла ко мне в одном из таких снов-обрывков. И с сегодняшними чертежами...

Как-то раз Ив, проходя мимо и застав нас склонившимися над разложенными на ящике листами, не вытерпел и спросил: – Ну, инженеры, чем это вы тут опять головы ломаете? Неужто опять про трюм? – Угу, – кивнул я, не отрываясь от схемы, стараясь ухватиться за эту нить реальности. – Хотим сделать так, чтобы ящики и бочки можно было фиксировать, как детали в детском конструкторе. Не будет ни люфта, ни хаоса.

Когда я вкратце объяснил принцип, его глаза загорелись. – Чёрт возьми, да это же гениально! На Мальте есть пара отличных столяров. Давайте закажем им пробный комплект по вашим чертежам и поставим на «Луну»!

– Обязательно поставим, капитан, – согласился я, – но сначала хотим всё доработать до мелочей.

Я задумался на секунду, борясь с внезапным внутренним холодком. Эти идеи... они ведь тоже оттуда, из той же самой тьмы, что пугала меня по ночам. Но раз они работали, почему бы не использовать их? – Вот, посмотрите ещё на одну задумку, – я отложил в сторону чертёж трюма и достал другой лист. – Что скажете?

Я показал им эскиз усовершенствованного навигационного прибора, основанного на принципах ЧММ. – Унификация и точность, – тут же оценил Хродгар, тыча длинным пальцем в центральный узел. Его инженерный ум схватывал суть даже по моим схематичным наброскам. – Одна база, сменные модули. Убережёт от ошибок при расчётах. Здорово.

Ив, нахмурившись, внимательно изучал чертёж, а Хродгар, стоя рядом, одобрительно кивал, его ум уже оценивал возможность воплощения.

– Он заменяет целую кучу бумажных карт и инструментов, – пояснил я, и голос мой звучал чужим, слишком уверенным. – Снижает ошибки при прокладке курса.

– Монетизация? – чисто по-деловому уточнил Ив.

– Продажа готовых комплектов. И платное обновление табличных данных. По подписке.

Ив задумался, постукивая пальцем по чертежу. В его глазах читался не просто интерес, а настоящий азарт. – Мальтийские столяры... Они и с таким справятся. Особенно если Хродгар проконтролирует. Дорабатывайте. И трюм, и это... На Мальте найдём мастеров.

Когда он ушёл, я остался сидеть с карандашом в руке, глядя на свои чертежи. Они были реальны. Они работали. Значит, и всё остальное – не просто бред? Быть может, это была не болезнь, а… инструмент? Странный и пугающий, но данный мне для чего-то. Пока я не знал, кому и зачем я нужен, но я начинал понимать одно: чтобы выжить и найти ответы, я должен был использовать всё, что у меня есть. Даже эти обрывающиеся, как плохая связь, сны.

– Командор? – Хродгар прервал мои размышления, тыча длинным пальцем в один из узлов чертежа. – Здесь соединение будет слабым. Нужно переделать.

– Да, – отозвался я, с силой тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение. – Переделаем.

Я снова наклонился над бумагой. Пока ответов не было. Но были чертежи, которые нужно было доработать.

На шестой день плавания на горизонте показалась Мальта. Мы шли в гавань Валлетты. Честно говоря, меня охватило одно-единственное желание – просто отдохнуть. От палубы, от учебы, от необходимости всегда быть начеку. Не хотелось ни во что ввязываться, да и разговаривать почти не тянуло.

Ив уверенно вёл «Луну» к входу в гавань. Жак и я, по очереди прильнув к подзорной трубе, которую одолжил нам капитан, разглядывали открывавшуюся картину. Город из золотистого камня амфитеатром спускался к воде, и над ним царили неприступные стены фортов – наследие рыцарей, теперь служившее британской короне. Воздух над гаванью дрожал от жары и гула портовой жизни: там, внизу, копошились угольные баржи, сновали шлюпки и высились мачты судов со всего света.

– Ничего себе вид... – присвистнул Жак, передавая мне трубу. Я кивнул, ловя в окуляр детали. Прямые, как по линейке, улицы, строгие фасады с ажурными балконами, британские флаги на правительственных зданиях. Всё здесь дышало иным, непривычным порядком – не османской вольницей и не критской суетой, а железной дисциплиной империи, над которой никогда не заходит солнце.

«Луна» плавно пришвартовалась среди других торговых судов. Процедура заняла минимум времени – британцы не терпели беспорядка в своей главной средиземноморской твердыне.

К нам подошёл Гуннар, его взгляд скользнул по нашим задумчивым лицам. – Ну, командор, – произнёс он. – Здесь, кажется, поспокойнее, чем на Крите. Порядки строгие. Но бдительность терять не стоит. Каков план?

Я тяжело вздохнул, заставляя себя переключиться. Усталость накатывала волной, но долг был превыше. – План простой, – сказал я, отдавая трубу Жаку. – Найти тех столяров, о которых говорил Ив. Обсудить с ними чертежи. И постараться сделать это побыстрее. Остальное... остальное подождёт.

Гуннар коротко кивнул. – Устал? Бывает. Справимся с делами – и ты сможешь отдохнуть.

Он был прав. Мир никуда не денется. Но пока «Луна» стояла в сердце британского Средиземноморья, дела сами себя не сделают. Собрав волю в кулак, я сделал шаг к трапу.

Ив чётко и очень доходчиво, как человек, знающий здесь каждый камень, объяснил, как найти нужных нам плотников. В город мы вышли небольшой, но и не маленькой компанией. Кормак опять заступился за матросов, и счастливчики из первой партии, поклявшись на чем свет стоит вести себя прилично, наконец-то сошли на берег.

Мы же разделились. Я в сопровождении Хродгара, Жака и неотступного Тимофея направился к мастерской одного из столяров. К другому, как договорились, отправился сам Мастер в сопровождении Бати. Мы заранее разделили все чертежи на два разных комплекта, чтобы даже самый любопытный мастер не смог составить единую картину и понять истинный масштаб задумки.

– Мишель, – сказал Ив на прощание, его лицо было серьёзным. – Запомни раз и навсегда: никогда нельзя доверять англичанину. Они вежливы, пока это выгодно. Чем меньше он знает о твоих делах, тем крепче твой сон. – Такое напутствие он дал нам перед тем, как мы отправились в город.

Остальные легионеры остались на корабле – охранять «Луну» и наш драгоценный груз. Все, кроме Эйнара. Тот, не сказав ни слова, растворился в утренней толпе на набережной, решив, как он позже выразился, «погулять и понюхать воздух Мальты». Мы все понимали, что его прогулка будет очень внимательной и полной профессионального интереса к окружающей обстановке.

Мы двинулись по указанному маршруту, и Валлетта вблизи оказалась ещё более чопорной и строгой. Прямые, как стрела, улицы, выстроенные из золотистого известняка, создавали ощущение идеального порядка, который давил почти физически после вольниц Константинополя и Ханьи. Из-за резных балконов на нас смотрели сдержанно-любопытные взгляды, а форменная зелень британских солдат мелькала на каждом углу.

– Ничего, скоро найдём этого плотника, – пробормотал Жак, невольно понижая голос в этой неестественной тишине. – И вернёмся на корабль.

– Я не хочу на корабль, Жак, – неожиданно для себя признался я брату. – Хочу побыть на берегу. Хотя бы немного.

– Отчего? – удивился Жак, пытаясь заглянуть мне в глаза. – Мне казалось, тебе нравится море.

– Море – да, – я поморщился, вспоминая свои последние попытки работать. – Но чертить на качающейся палубе – сущая пытка. Я и так не особо умею, а там вообще ничего путного не получается. Линии кривые, расчёты сбиваются...

– И сколько времени мы будем на Мальте? – Мы шли по красивым, но каким-то безжизненным улочкам, по пути нам попадались английские патрули, одетые в цвет хаки. – Подожди, ты же сделал чертежи. На корабле.

– Сделал, конечно, – кивнул я. – Для плотников хватит. Они профессионалы, разберутся. Но если в будущем подавать на патент... – я похлопал по своей папке. – То чем качественнее и точнее будут оригиналы, тем лучше. А для этого нужен твёрдый пол под ногами и нормальный стол. Хорошо бы здесь, на берегу, найти спокойное место и перечертить всё как следует.

Жак понимающе кивнул. Впереди, не оборачиваясь, шёл Хродгар, его высокая худая фигура резко выделялась на фоне приземистых каменных домов. Тимофей же, напротив, шёл сзади, и я чувствовал его спокойный, оценивающий взгляд, скользящий по узким переулкам и солдатам в хаки. В этом британском порядке было что-то чужеродное и неуютное, но сейчас мы искали в нем лишь одно – возможность спокойно поработать.

– Так сколько ты планируешь провести на Мальте? – спросил Жак, и в его голосе слышалась неподдельная надежда.

Я замедлил шаг, глядя на выстроившиеся стройными рядами дома из золотистого камня. Что ответить? Правда была в том, что я и сам не знал. Мне отчаянно нужен был учитель черчения – по-хорошему, основательный. Все мои схемы и впрямь больше походили на рисунки ребёнка, пусть и ребёнка со странными снами… что, впрочем, не делало их профессиональнее.

– Давай сначала узнаем, сколько займёт работа у плотников, – осторожно начал я, оттягивая прямолинейный ответ. – Им ведь ещё всё объяснять надо, детали уточнять. А уж потом будем решать. Но думаю, дня два-три минимум.

– Может, подольше? – Жак махнул рукой в сторону открывающейся впереди панорамы. Улочка выводила на небольшую площадку, откуда был виден кусочек лазурной гавани и суровые зубцы форта Сант-Эльмо. – Смотри, как тут красиво… Совсем не как дома.

– Красиво, – согласился я, следуя за его взглядом. – А ещё тут твои любимые рыцари, да? – я знал, что он зачитывался рыцарскими романами, которые удавалось раздобыть в Константинополе. Для него это была не просто история, а мир чести, турниров и благородных подвигов.

– Ну да, – он смущённо улыбнулся, но глаза горели. – Ты же знаешь, мне интересно. Вживую всё посмотреть, где они ходили…

«Вот что мне в нём всегда нравилось, – подумал я, глядя на его оживлённое лицо. – Он всё ещё верит в благородные поступки, в простые и ясные понятия добра. В ту сказку, от которой наша реальность уже давно и безнадёжно далека».

– Не буду тебе обещать, – сказал я как можно мягче, но твёрдо. – Ты же сам понимаешь, Жак. Мальта – не последняя наша остановка перед Марселем. А из Марселя нам ещё добираться до Ла-Флеш. И там… – я вздохнул, – там надо будет с ходу включаться в учёбу, обживаться, всё успевать…

– Да знаю, – перебил он меня, и в его голосе прозвучала лёгкая, но понятная досада. – Знаю. Нам ещё устраиваться, на месте обосноваться.

Он на секунду замолчал, разглядывая резной герб над входом в одно из зданий. Потом обернулся ко мне, и в его взгляде уже не было обиды, лишь принятие.

– Ладно. Сначала дела. А там… как получится.

Я кивнул, благодарный ему за это понимание. Впереди Хродгар, не оборачиваясь, сделал едва заметный знак рукой – мы приближались к цели. Сзади Тимофей, вполуха слушавший наш разговор, хрипло пробурчал:

– Рыцарские замки… эка важность. Красивая сказка для тех, кто в жизни драки не видел. Лучше смотрите, куда идёте. И на солдат этих британских косите – зрят в оба, им только дай повод, к чему придраться.

– А ты думаешь, Мартен обманул с усадьбами? – спросил Жак, понизив голос.

– Ну, почему сразу обманул? – я пожал плечами, но в душе тот же вопрос грыз и меня. – Просто усадьба, может, и есть. Вопрос – можно ли там жить. Он же меня с беспошлинным ввозом обхитрил, почему с домами не может быть такого же?

– Тут подходящая к случаю поговорка, – хрипло раздалось сзади. Мы обернулись. Казак шагал, не отрывая глаз от патруля в хаки, пересекавшего улицу впереди, но, видимо, весь наш разговор слышал. – «Что на бумаге чертят, того в избе не видать». Бумага всё стерпит. И замки нарисовать можно, и сады. А подойдёшь – одни развалины да крапива. Доверяй, да сам гляди в оба.

Жак призадумался, а я почувствовал, как холодная волна прагматизма смывает последние остатки детской надежды. Тимофей, как всегда, был беспощадно прав. Мартен уже раз сыграл на формальностях. С домами могла быть та же история – юридически они наши, но фактически непригодны для жизни.

Было видно, что мой брат не ожидал такого подвоха от Второго бюро.

Впереди Хродгар наконец остановился у неприметной двери под вывеской с рубанком. Пора было переходить от поговорок к делу.

--------------------------------------------------------------------------------

Если нравится, поставь лайк. И поделись своим мнением.

Рекомендую почитать, мне очень зашла.

А что если в прошлое попадет человек, способный убивать? Сумеет ли он предотвратить страшные события XX века? Итак, Франция 1917 года, Экспедиционный корпус. https://author.today/reader/531350/

Глава 9. Лоренцо

Мы зашли в дверь и оказались в небольшом открытом дворе-мастерской, который, однако, совершенно не походил на хаотичные константинопольские заведения. Здесь царил тот же британский порядок: аккуратные штабеля досок разных пород, тщательно развешенные на стенах инструменты, и даже опилки были сметены в аккуратные кучки. В центре под навесом стоял массивный верстак, за которым находился рабочий.

Он отложил в сторону угольник и, не спеша, обошёл верстак. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по нашей группе, задержавшись на папке у меня в руках, на безупречной осанке Хродгара и на бдительной позе Тимофея, оставшегося у входа, словно прикрывая отход.

«Такой оценивающий взгляд, – мелькнуло у меня в голове, – однозначно не может быть у простого работяги».

– Доброго дня, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Не подскажете, где найти месье Эндрю?

– Ты на него смотришь, малец, – парировал он, неторопливо вытирая руки о грубую тряпку.

– Угу, ясно, – скривился я. – Мне вас рекомендовал капитан Ив, со шхуны «Луна».

– Ив? – Мужчина кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то вроде уважительного понимания. – Значит, дело серьёзное. Показывайте, что у вас там.

Я открыл папку и выложил на верстак не все чертежи, а лишь несколько первых листов – те, что касались модульной системы для трюма. Эндрю взял увеличительное стекло, склонился над бумагой. Его брови медленно поползли вверх.

– Система взаимосвязанных рам и креплений… Для корабельного трюма? – пробормотал он себе под нос. – Цель – унификация. Ускорение погрузки… – Он ткнул пальцем в один из узлов. – Здесь слабо. При качке разойдётся. Нужно перепроектировать.

Он на мгновение оторвался от чертежа, изучая меня. В его взгляде не было восхищения прорывом – лишь холодная оценка сложности предстоящей работы и качества предоставленных эскизов.

– Интересная задачка, – сказал он наконец, откладывая стекло. – Нестандартная. Такая работа требует времени, точных расчётов и хорошего материала. И… – он посмотрел на папку, в которой лежали и другие листы, – судя по толщине, это не всё. Но сначала нужно определиться с этим. – Он постучал пальцем по чертежу модульной системы.

– Пойдём в мой кабинет, – решил он после короткого размышления. – Здесь слишком открыто для таких разговоров. – Затем он обернулся к тёмному проёму в глубине двора и крикнул: – Эй, Никос!

Из проёма появился темноволосый паренёк лет пятнадцати, в простой рубахе и потрёпанном фартуке.

– Напои гостей. Чем захотят – чаем, кофе. И чтобы никто не мешал.

Никос быстро кивнул, бросив на нас беглый, любопытный взгляд, и скрылся внутри. Эндрю жестом пригласил нас следовать за собой. Я переглянулся с Хродгаром, который ответил почти незаметным кивком.

Тимофей у входа отодвинулся, давая нам пройти, но остался на своём посту, прикрывая тыл. Кабинет, тёплый и заставленный книгами, ждал впереди. Теперь предстояло самое сложное – договориться.

Кабинет Эндрю был полной противоположностью аккуратной рабочей зоны во дворе. Здесь царил творческий хаос. Столы и полки были завалены чертежами, книгами, журналами по судостроению и механике, среди которых я с удивлением заметил пару французских технических альманахов. В углу стояла массивная, явно самодельная чертёжная доска с закреплёнными на ней лекалами и рейсшиной.

– Присаживайся, малец, – сказал Эндрю, оглядываясь в поисках свободного места и в итоге просто смахнув стопку книг с табурета на пол.

– Меня зовут не «малец», а Мишель де ла Марн, – ответил я, с трудом сдерживая раздражение. Очень хотелось поставить этого самоуверенного англичанина на место, но его следующее действие заставило меня замереть.

– Мишель так Мишель, – равнодушно отозвался он. – Итак, приступим.

Он подошёл к ЧММ, смахнул с неё чужие чертежи и разложил мои на чистой поверхности, закрепив их угольниками. Увидев свой аппарат здесь, в чужом кабинете, я почувствовал странную смесь гнева и гордости. Эндрю заметил мою реакцию.

– Удобная штука, – коротко бросил он, не объясняя, как она к нему попала. – Жаль, редко для чего пригодна. Но для твоих схем… сойдёт.

Он начал медленно обходить кульман, разглядывая мои схемы модульной системы для трюма под разными углами, используя подвижную линейку машины для проверки пропорций.

– Так, – задумчиво произнёс он. – Конструкция должна быть жёсткой, но не утяжелять судно. Значит, лёгкой. Может быть, бук? Нет, он тяжёлый, как и дуб. Для моря не годится – напитается влагой. Сосна? Слишком мягкая. – Он посмотрел на меня. – Я думаю о ясене. Прочный, упругий, не боится сырости. Или о тике. Идеален, но дорог.

Он ткнул пальцем в слабое место на чертеже, используя увеличительное стекло, висевшее рядом на верёвочке.

– И неважно из чего, если соединение такое. Штифт и паз разобьются от вибрации. Нужен клиновой замок. Или… система пазов и шипов с натяжным клином. Разборная, но жёсткая.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах горел тот самый огонёк, который я видел у Хродгара.

– Интересная задачка, – сказал он уже без снисходительности. – Это только часть, да? По толщине папки чувствуется. Но для начала хватит и этого. Так, Мишель. Допустим, я берусь. Материал – ясень. Срок – три недели. Цена… – он назвал сумму.

– Материал – тик, – спокойно ответил я. – Лучший. Срок – две недели. Цена – на двадцать процентов ниже. И эксклюзивное право на изготовление для всех судов по моей рекомендации.

Эндрю задумался. Тиканье часов заполнило паузу.

– Ты торгуешься, как сефард, – наконец сказал он. – Тик… две недели… Адский график.

– Капитан Ив говорил, что вы справитесь. И что цените интересную работу.

Эндрю хмыкнул.

– Ладно. Тик. Две недели. Но предоплата – половина. И вы или он, – кивнул на Хродгара, – будете здесь каждый день. – Он сделал паузу, его взгляд снова скользнул по папке. – И скажи… что в остальных листах? Не для того, чтобы тыкать носом. А чтобы понять, с кем связываюсь.

Я неспешно закрыл папку.

– Если справитесь с этой «задачкой» в срок и качественно, – сказал я ровно, – возможно, я покажу и остальное. Но это будет уже отдельный разговор. И отдельный заказ.

Уголок губ Эндрю дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

– Договорились, Мишель де ла Марн. – Он протянул руку. – Заходите завтра с утра – начнём. Никос! – крикнул он, и юный подмастерье появился в дверях. – Проводи господ. И скажи Томасу готовить инструменты под тик. Завтра же начну искать материал.

Мы вышли на улицу. Воздух показался свежим после кабинета.

– Ну что, Мишель? – спросил Жак. – Сложилось, – ответил я. – Теперь дело за временем. И за тем, как быстро он найдёт свой тик.

Идя к гавани, я думал о том, как в это же время Мастер и Батя справляются со своей половиной переговоров у второго плотника. Две независимые мастерские, два набора чертежей – даже если один заговорит, полной картины никто не соберёт.

– Радуйся, Жак, – сказал я, когда мы вышли из переулка на более оживлённую улицу. – Судя по всему, мы тут застряли на две недели как минимум.

С одной стороны, я был искренне огорчён. Две недели простоя в чужом порту – это время, деньги и дополнительные риски. Но глядя на просветлевшее лицо брата, чувствовал и другое – тихую радость за него. Он успеет осмотреть всё, чего желала его душа, в этом городе рыцарей и фортов.

– Надо нам жильё искать, в таком-то ракурсе, – констатировал очевидное Хродгар, его практичный ум уже переключался на логистику.

– И стол нормальный, – добавил я, вспоминая свою главную боль. – Чтобы чертить можно было. Много чего надо… Но сначала возвращаемся на корабль. Посовещаемся с Ивом, узнаем, как прошли переговоры у Мастера. Потом и будем решать.

– Две недели… – протянул Жак, и в его голосе звучало счастливое недоумение. – Целых четырнадцать дней.

– Не радуйся раньше времени, романтик, – проворчал Тимофей, шагая сзади. – Две недели – это четырнадцать дней, когда за тобой могут приглядывать. И за нами. Город-то не наш.

Он, как всегда, был прав. Но пока что я позволил себе смотреть на эти две недели не только как на вынужденную остановку, но и как на передышку, на редкую возможность немного выдохнуть и подготовиться к следующему, самому важному рывку – во Францию.

Переговоры Мастера и Бати с их плотником – пожилым мальтийцем по имени Сальваторе – прошли столь же удачно. Условия и сроки были схожи: две недели на работу по разделённым чертежам. Когда мы все собрались в каюте капитана, Ив сначала обрадовался, но его энтузиазм испарился, как только прозвучали сроки.

– Две недели?! – Лицо капитана вытянулось. – Да мы за это время до Марселя доплывём! Стоять столько – чистой воды расточительство.

– Доплывём, – согласился я. – Но ты же сам хотел опробовать систему в деле. Без неё – хаос в трюме и потери в каждом порту. Это инвестиция.

– Инвестиция в простои, – проворчал Ив, но в его глазах уже мелькали цифры. Он видел выгоду, но моряк в нём негодовал.

– Тогда мы не будем сидеть все, – сказал я твёрдо. План созрел у меня сразу, как Эндрю назвал срок. – Мы разделимся. «Луна» идёт в Марсель разгружаться и готовиться к обратному рейсу. А часть нашей команды останется здесь контролировать работу плотников.

Все взгляды устремились на меня. – Кто остаётся? – коротко спросил Гуннар.

– Жак, Хродгар, Эйнар, Старк, Рюрик и Ларс, – перечислил я. – Шесть человек. Хродгар – главный по технической части. Эйнар и Старк обеспечивают безопасность. Ларс – глаза и уши. Рюрик – для связи и решения внезапных проблем. А Жак… – я посмотрел на брата, – поможет им и посмотрит, наконец, на своих рыцарей.

Жак кивнул, в его глазах читалась и готовность помочь, и та самая благодарность за две недели в городе его мечты.

– Остальные, – продолжал я, обводя взглядом каюту, – плывут с Ивом в Марсель. Я, Мастер, Батя, Тимофей, вы, Гуннар, Оливье, Финн и вся команда «Луны». Мне нужно лично проверить, что там за усадьбы нам отписал Мартен. Я не доверяю ему после истории с пошлиной. Да планы меняются, а что делать.

Ив задумался, быстро прикидывая маршруты. – Путь до Марселя – шесть-семь дней. На разгрузку и дела – дня три. Обратная дорога – ещё шесть-семь. Это как раз наши две недели. Укладываемся. Рискованно, но расчёт верный.

– Именно, – подтвердил я. – Мы действуем параллельно. Вы везёте груз и решаете дела в порту. Они следят за нашим будущим преимуществом здесь. А я проверяю, есть ли у нас тыл во Франции. И все мы успеваем к сроку.

– Договорились, – тяжело вздохнул Ив, но в его тоне звучала решимость. – Завтра на рассвете снимаемся.

– Ив, – обратился я к нашему капитану, когда основной план был утверждён. – У тебя есть тут знакомцы, у которых можно снять хороший дом? Или виллу? На шестерых, а то и больше, если кто из наших захочет остаться не на корабле.

– Есть, как не быть, – он даже не задумался, тут же обернулся к стоявшему у двери боцману. – Эй, Кормак! Сбегай до вдовушки Мэри. Спроси, примет ли она моих друзей. На две недели, с питанием. Скажи, люди проверенные, тихие, платят сразу.

– Есть, капитан! – Кормак бойко кивнул и тут же направился к трапу, явно радуясь возможности снова ступить на твёрдую землю.

– Мэри держит пансион в верхнем городе, – пояснил Ив, обращаясь уже ко мне. – Чисто, прилично, и кормит так, что пальцы оближешь. Мужа, бедолагу, лет десять назад пираты утопили. С тех пор она моряков на сухопутный лад переобучает – стелить заправлено, говорить не матом и вилку держать правильно. Твоим легионерам, думаю, пойдёт на пользу.

В углу каюты Старк, услышав это, только хмыкнул, но в его глазах мелькнуло ленивое любопытство. Хродгар, погружённый в свои инженерные расчёты, лишь кивнул, для него главным было наличие крыши над головой и стола для чертежей.

– Идеально, – сказал я. – Значит, с жильём вопрос решён. Осталось распределить задачи на сегодня. Кто остаётся – собирайте вещи и вместе с Кормаком отправляйтесь к этой Мэри. Осмотрите место, обсудите условия. Завтра, после отхода «Луны», вы полностью перебираетесь на берег. Не теряйте связь друг с другом и с нами через порт.

Вечером, когда ребята, остававшиеся на Мальте, ещё собирали вещи в кубрике, к борту «Луны» подошла небольшая, но выразительная группа. Вид они имели самый что ни на есть деловой – хорошо, но не броско одетые, с внимательными, спокойными лицами людей, привыкших решать вопросы без лишнего шума. На трап ступил молодой, хорошо одетый мужчина в тёмном сюртуке и шляпе. Он сделал буквально два шага и остановился, упираясь тростью в палубу. Четверо его подручных остались у подножия сходни.

– Добрый вечер, – произнёс молодой человек, и его голос был спокойным, почти учтивым. – Я ищу человека по прозвищу Песец. Мне сказали, он здесь.

На трапе, не успевший сойти на берег, материализовался Старк. Он не издал ни звука, просто встал, скрестив мощные руки на груди. Его молчаливое присутствие было красноречивее любых слов.

– А вы кто будете? – глухо спросил легионер.

– Меня зовут Лоренцо. И мне передали весточку… от общего знакомого. Из Ханьи. От Николаоса.

Услышав это имя, я вышел на палубу из каюты. Николаос… что он хочет? Обо всём же договорились. Если он дал знать обо мне Лоренцо, значит, либо предупреждал своего мальтийского коллегу, либо рекомендовал меня как человека, с которым можно иметь дело. В любом случае, это меняло расклад.

Я показал Старку пальцами две минуты. А сам ринулся наносить грим. Ко мне присоединился Эйнар и Оливье, и в шесть рук мы уложились в отведённые мной две минуты.

– Я – Песец, – сказал я, подходя к трапу.

Лоренцо повернул ко мне голову. Его взгляд – быстрый, оценивающий – скользнул по моему лицу, и я увидел в его глазах мгновенное, плохо скрытое удивление, а затем и лёгкую тень разочарования. Он ожидал увидеть взрослого, опытного человека, а перед ним стоял подросток. Я хоть и изменил внешность, но возраст намерено скрывать не стал.

– Серьёзно? – произнёс он, и в его голосе зазвучали скептические нотки. – Песец? Тот самый, о ком с таким… уважением отозвался старик Николаос? Вы уверены, что не шутите, юноша? Он писал о человеке, который «проходит сквозь сети, не потревожив рыбу». Это вы?

В этот момент с тихим скрипом открылась дверь камбуза, и на палубу, словно невзначай, вышел Тимофей. Он опирался на косяк, медленно набивая свою короткую, почерневшую от времени трубку – курил он её редко, больше по особым случаям или в моменты напряжённого ожидания. Сейчас его казацкий взгляд, холодный и неспешный, был прикован к Лоренцо и его людям. С другой стороны, у грот-мачты, замер, притворяясь, что чистит нож, Эйнар. Его движения были ленивы, но поза – идеальна для мгновенного броска. Лоренцо, не поворачивая головы, боковым зрением заметил их. Его взгляд скользнул по фигурам, замершим в кажущемся бездействии, по их осанке, по рукам, лежащим на привычном расстоянии от скрытого оружия. Скепсис в его глазах начал таять, сменяясь переоценкой обстановки. Эти люди не были наёмными бандитами. Они были солдатами. И они охраняли этого мальчишку.

– Николаос, да, я знаю такого, – сказал я, делая приглашающий жест рукой. – Проходите.

Лоренцо слегка кивнул и легко, почти небрежно, но с каким-то врождённым шармом поднялся на палубу. Старк после едва заметной паузы неохотно отступил в сторону, но остался в непосредственной близости, его взгляд не отпускал гостя. В тот же момент Оливье, стоявший у входа в камбуз, легонько подтолкнул в спину помощника кока и кивком указал на капитанский стол – ясный приказ накрыть для беседы.

– Сети… они бывают разными, – продолжил я, пока Лоренцо осматривался. – Иногда их лучше обойти, иногда – аккуратно распутать. Вы сказали – весточка. В чём её суть?

Я указал гостю на один из складных стульев у недавно установленного столика. Помощник кока уже ставил на него графин с водой и два стакана.

– Присаживайтесь. Что желаете? Вода, вино? Может, кофе?

Лоренцо принял предложение сесть, положив трость рядом так, чтобы она оставалась в зоне доступа.

– Кофе, если не затруднит, – ответил он, и в его тоне появилась лёгкая, почти светская непринуждённость. – Спасибо. Суть весточки проста. Николаос считает – а я склонен доверять его мнению – что если Песец появится в Валлетте и начнёт делать что-то… масштабное, то нам стоит поговорить до того, как к вам обратятся другие люди. Менее вежливые.

Пока он говорил, помощник исчез в камбузе. Я занял стул напротив.

– Менее вежливые… Хороший заход, – сказал я, слегка откинувшись на спинке стула. – Интересно, а они не боятся, что я сюда притащу ещё человек двадцать легионеров и полсотни бандитов из константинопольских катакомб? Устрою тут такой ад на земле, что вашим «менее вежливым» придётся вспомнить, как их прабабки от османов в пещерах прятались.

Я не повышал голос, говорил почти задумчиво, но в каждом слове была сталь. Лоренцо замер с чашкой на полпути ко рту. На мгновение его светская маска дрогнула, и в глазах промелькнуло нечто похожее на переоценку – не страх, а понимание, что перед ним не просто наглый пацан, а человек, который знает цену силе и готов её применить. Он медленно поставил чашку.

– Вы… определённо умеете создавать образ, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало лёгкое, почти неуловимое уважение. – Но ад на земле плох для бизнеса. И для моего, и полагаю, для вашего. Мы же цивилизованные люди.

– Именно, – кивнул я. – Поэтому давайте говорить как цивилизованные люди. Вы упомянули пять процентов за спокойствие. Платить просто за то, чтобы меня не трогали… это не в моих правилах. Это похоже на дань. А я предпочитаю партнёрство.

Лоренцо внимательно смотрел на меня, его взгляд стал пристальным, оценивающим. Он больше не улыбался. Его правая рука, лежавшая на столе, слегка постукивала подушечками пальцев по дереву – ритмично, почти бесшумно.

– Партнёрство? – повторил он. – Как вы его видите?

– Деньги, но иные. Вы обеспечиваете поставки качественного тика для моего нынешнего заказа. По цене, скажем, на десять процентов выше рыночной. Но сроки и качество должны быть безупречными. Если вы справитесь – мы обсуждаем возможность, чтобы вы стали моим эксклюзивным поставщиком ценной древесины в этом порту. Для будущих проектов. Ваши пять процентов в таком случае превратятся не в плату за защиту, а в обычную торговую наценку. Вы – бизнесмен. Я предлагаю вам не дань, а бизнес. Долгосрочный и, полагаю, выгодный.

Лоренцо перестал стучать пальцами. Он откинулся на спинку стула, его взгляд на мгновение стал отсутствующим – будто он быстро прикидывал в уме выгоды и риски. Он явно рассчитывал на стандартную схему «заплати за спокойствие», а ему предложили деловое сотрудничество. Его взгляд скользнул по палубе, задержавшись на Тимофее у двери камбуза – тот всё так же медленно набивал свою короткую трубку, затем на бесстрастном лице Старка. Эти люди не просили денег за защиту – они её просто обеспечивали. Было ясно, что Песец – не обычный заказчик.

– Эксклюзивный поставщик… – протянул Лоренцо задумчиво. – Вы планируете много строить?

– Я планирую многое, – ответил я, не вдаваясь в подробности. – Но для начала – тик. Завтра к полудню у мастерской Эндрю. Цена – плюс десять процентов к рынку. Качество – лучшее. Если сработаемся – поговорим о дальнейшем.

Он медленно кивнул, и на его губах появилась лёгкая, уже без тени скепсиса, улыбка.

– Удивительно для ваших лет. Дерзко. Но… по-деловому. Похоже, Николаос не ошибся. Допустим, я рискну. Завтра к полудню тик будет у Эндрю. Мы начинаем с малого. Посмотрим, к чему это приведёт.

– Договорились, – я кивнул.

Когда Лоренцо и его люди растворились в темноте портовых улиц, на палубе словно из воздуха материализовались капитан Ив и Гунн. Ив держал в руках свою охотничью винтовку невообразимого калибра. Гунн же был подпоясан кобурой с двумя тяжёлыми револьверами – оружием для ближнего боя в тесноте ночного порта.

– Мишель, думаешь, союзник? – поинтересовался Ив.

– Думаю, партнёр. Но временный. – Я задумался, глядя вслед удаляющейся группе. – Скорее, даже потенциальный враг. Пока мы ему выгодны, он будет «дружить». Как только выгода исчезнет или появится лучшая сделка – перестанет.

Гунн, стоявший чуть поодаль, молча кивнул. Его пронзительный, «буравящий» взгляд был устремлён туда же. Он не сказал ни слова, но его жёсткая, сосредоточенная поза говорила сама за себя – он оценивал угрозу, просчитывая дистанции и укрытия на случай, если этот «партнёр» вернётся с менее дружелюбными намерениями.

– Эйнар, Оливье, – обратился он к двум теням у входа в кубрик. Голос у него был низкий, ровный, без лишних интонаций. – Нужно прощупать почву. Узнать всё, что можно про этого человека. Его связи, репутацию. Тихо. Сейчас же.

Эйнар и Оливье переглянулись и кивнули. Они понимали с полуслова.

Поднявшийся с ящика у грот-мачты Рюрик шагнул вперёд.

– Я с ними, – шагнул вперёд Рюрик, поправляя свой потёртый бушлат. – В порту свои люди есть. Услышим больше.

Гунн оценивающе посмотрел на него, затем коротко кивнул.

– Идите втроём. К рассвету – назад.

Трое кивнули и, не теряя времени, начали готовиться к уходу – проверили скрытое оружие, потуже затянули ремни, сливаясь с сумеречной пеленой порта.

– И… дайте знать Эсеру. Пусть пришлёт сюда ещё пару-тройку человек. Наблюдателей. Незаметных. Если у Лоренцо есть глаза и уши, то пусть и у нас появятся свои.

Глава 10. Пансион

Как только стало светать, на борт поднялись наши разведчики. Благо, я уже не спал, поэтому застали они меня раздетым по пояс, выполняющим ежедневные упражнения под руководством Тимофея. Над гаванью висела лёгкая морось, смешиваясь с солёными брызгами от прибоя. В воздухе резко кричали чайки. На набережной тускло горели газовые фонари, мимо которых чётким шагом проходил патруль британских солдат в форменных кителях цвета хаки. С другого причала доносились пьяные возгласы – матросы с какого-то норвежского барка с трудом находили трап на свой корабль. Жаку же решили дать поспать сегодня подольше, чтобы были силы погулять по Мальте.

Первым на палубу ступил Эйнар, за ним – Оливье, и последним, тяжело дыша, поднялся Рюрик. Они были мокрые от мороси, уставшие, но глаза у всех троих горели сосредоточенной ясностью.

– Командор, – начал Эйнар, не теряя времени.

Меня, как всегда, кольнуло от этого обращения. Почему взрослые, опытные люди – солдаты, разведчики, моряки – слушают мальчишку? Я кивнул Тимофею, что на сегодня хватит, набросил на плечи простыню и вытер лицо. Мышцы под ней играли, твёрдые и рельефные – совсем не детские. За два с половиной года я из худого, потерянного ребёнка превратился в… в кого-то, кто выглядел на все четырнадцать, если не больше. Тело росло как на дрожжах, опережая собственный предполагаемый возраст, и только внутри иногда всё ещё чувствовалась та же неуверенность, что и раньше. Но я не подавал вида.

– Говорите, – сказал я ровно, глядя на Эйнара. – Только Гунна позовите, чтобы два раза не рассказывать.

Мы дождались, пока Тимофей сходит за Мастером. И вот они оба стоят рядом. У Гунна удивительная способность в любое время выглядеть выбритым, словно только что от брадобрея, и безупречно чистым.

– Лоренцо, – начал Эйнар, – он мальтийский аналог тебя в Константинополе. Но ещё не такого масштаба. Кровь не льёт без дела, старается подгребать потихоньку. Но многие на Мальте уже напрямую идут к нему. И как мы поняли, он делится информацией с лайми[1]. Не всей, конечно, но многое от него утекает в их сторону. Пока это только слухи, не проверено.

Я слушал, и холодная тяжесть начала скапливаться под ложечкой. Значит, так. Местный серый кардинал, который уже вписался в колониальную машину.

– Значит, мы на карандаше, – тихо резюмировал я, глядя на Гунна. – Не только у него, но и у британской разведки. Пусть пока на самом дальнем краю, но отметка уже стоит.

Гунн молча кивнул. Его стальной взгляд был красноречивее любых слов.

Мысль ударила резко и чётко, как выстрел: патентовать. И как можно скорее. В первую очередь – в Британии. Чем раньше наши идеи будут закреплены на бумаге с печатями, тем меньше шансов, что их попытаются присвоить через таких, как Лоренцо, или его высокопоставленных «друзей». Для этого нужны безупречные чертежи. Идеальные.

– Это меняет планы, – сказал я уже вслух, обращаясь ко всем. – Оставаться здесь долго нельзя. Как только модули будут готовы – сразу грузим и в путь. Никаких лишних дней.

Сам же я отправился будить Жака. Нам нужно было посмотреть на этот пансион, что рекомендовал Ив, своими глазами. Подходит ли он, чтобы там жили наши ребята, и тем более – мой брат. Жак, едва проснувшись, тут же оживился при мысли о немедленной вылазке в город. Я также взял с собой Хродгара – ему, как главному по технической части среди тех, кто останется, нужно было оценить жильё на предмет безопасности и возможности организовать там временный штаб. Через полчаса мы были в сборе: я, Жак, Хродгар, Тимофей для охраны. Возглавлял нашу небольшую колонну Кормак, рыжебородый боцман Ива, знавший дорогу.

Утро в Валлетте было свежим и влажным. Мощёные улицы поднимались вверх от порта, петляя между высокими домами из золотистого известняка. Хродгар, забыв на мгновение о сути миссии, то и дело останавливался, чтобы потрогать кладку или оценить конструкцию арки, бормоча что-то себе под нос о прочности материала и качестве раствора. Город только просыпался, но в воздухе уже витала привычная портовая смесь запахов: кофе, рыба, морская вода и конский навоз.

Мы не успели пройти и двух кварталов, как из-за поворота чётким строевым шагом вышел британский патруль. Человек шесть, в форменных кителях цвета хаки и пробковых шлемах, с винтовками Снайдера на плечах. Их взгляды, холодные и оценивающие, скользнули по нашей разношёрстной компании: рослый, рыжеволосый моряк-проводник, двое подростков, мужчина в очках, что-то чертивший в блокноте, и ещё один взрослый с казацкой выправкой.

Сержант, шедший впереди, жестом остановил своих людей и преградил нам дорогу. Его глаза сузились.

– Стоп. Ваши документы? – произнёс он на ломаном, но понятном итальянском.

Кормак, не теряя духа, заулыбался своей самой невинной моряцкой улыбкой. – Доброе утро, сержант! Все документы в порядке, мы с корабля «Луна». Провожаю пассажиров к пансиону вдовы Мэри. Вот, – он поспешно начал рыться во внутреннем кармане куртки.

Я стоял спокойно, но внутри всё сжалось. Первая же вылазка – и сразу на контроль. Патруль изучал нас без особой симпатии. Взгляд сержанта задержался на Тимофее, затем на Хродгаре, который, оторвавшись от блокнота, смотрел на солдат с простодушным любопытством, и наконец, перешёл на меня и Жака.

– А эти? – сержант кивнул на нас. – Юные господа – сыновья одного французского коммерсанта, – поспешил объяснить Кормак. – Путешествуют с опекуном и секретарём. Изучают мир.

Сержант что-то пробормотал себе под нос, внимательно изучив документы Кормака. Его подчинённые стояли навытяжку. Время тянулось мучительно долго.

Наконец сержант, явно не найдя в наших лицах и истории ничего криминального, но и не удовлетворившись до конца, вернул документы Кормаку. – Не болтайтесь без дела. В городе порядок. – Он сделал жест, и патруль, отдав честь, двинулся дальше.

Мы прошли мимо, и я уловил, как сержант, уже отвернувшись, буркнул своему капралу достаточно громко, чтобы мы услышали: – …опять эти ирландские свиньи таскают тут всякий сброд. Следить за ними.

Кормак, услышав это, лишь глубже натянул свою кепку на лоб, но его спина на мгновение напряглась. Он ничего не сказал, только ускорил шаг.

– Гладко, – заметил я тихо, больше для себя. Но урок был усвоен: здесь за нами будут наблюдать. И не только официально. Предвзятость – ещё один страж, с которым придётся считаться. – Пошли, – сказал я громче, и мы снова тронулись в путь.

Я же отчётливо понял, отчего-то уже в который раз, что не люблю англичан. Наверное, за их… снобизм. За этот холодный, безразличный взгляд, которым они оценивали нас с головы до ног, словно рассматривали экзотических насекомых. За ту уверенность, что они – выше. Всегда и везде. Эта мысль прожгла насквозь, оставив внутри горький, тлеющий уголёк. И как-то сама собой родилась другая мысль, твёрдая и ясная: когда-нибудь их обязательно нужно будет приземлить. Не здесь и не сейчас. Но когда-нибудь – обязательно.

Я отогнал эти мысли прочь, сосредоточившись на улицах. Сейчас это было неважно. Сейчас важнее было найти надёжную крышу над головой для тех, кого мы оставим в этой змеиной колонии. А месть… месть, если она вообще нужна, придёт позже. Она будет не грубой силой, а чем-то более изящным и болезненным. Чем-то таким, от чего их безупречная самоуверенность даст трещину.

Хродгар, шагавший рядом, как будто почувствовал моё напряжение. Он бросил на меня быстрый взгляд поверх очков, но ничего не сказал. Он и сам всё понимал. Мы все понимали. Это была всего лишь первая, мелкая стычка в долгой войне, о которой здесь, на этой мостовой, ещё никто не подозревал. Кроме нас.

Кормак обернулся, указывая на один из высоких домов из золотистого известняка. – Вот он. Пансион «У морской звезды».

Над крепкой деревянной дверью висела скромная, но читаемая вывеска: выцветшая синяя доска, на которой белой краской была нарисована пятиконечная звезда и выведены слова. Вывеска не была ни роскошной, ни убогой – такая же, как и всё в этом городе: прочная, простая и знающая себе цену. Дверной молоток был отлит в форме якоря, а медный звонок рядом со стойкой для визитных карточек отполирован до блеска частым использованием. Всё дышало аккуратностью и хозяйским вниманием – именно так, как и описывал Ив.

– Хозяйка – Мэри. Добрая душа, но характер… ого-го. Не даст спуску никому, – предупредил Кормак, прежде чем постучать.

Я кивнул, снова надевая маску простого любознательного подростка. Войну можно было отложить. А пока нужно было обустроить плацдарм.

Дверь открылась не сразу. Сначала за ней послышались уверенные шаги, щелчок отодвигаемого засова, и только затем створки распахнулись, пропустив на порог женщину лет пятидесяти. Мэри оказалась высокой, прямой как шомпол, с седыми волосами, убранными в тугой узел, и внимательными серыми глазами, которые мгновенно оценили нашу группу. На ней было простое, но качественное платье темного цвета и безукоризненно чистый фартук.

– Кормак, – произнесла она, и в её голосе прозвучало не столько приветствие, сколько констатация факта. – И капитан снова нагрузил тебя гостями? – Самыми лучшими, миссис Мэри! – боцман снял кепку и сделал почти театральный жест в нашу сторону. – Вот молодые господа де ла Марн и их сопровождающие. Интересуются вашим гостеприимством на пару недель.

Взгляд Мэри скользнул по Жаку, по Тимофею, задержался на Хродгаре с его блокнотом и инженерным взглядом и, наконец, остановился на мне. И тут произошло нечто странное. Её брови чуть дрогнули. Мгновенное замешательство, тень какой-то далёкой мысли промелькнула в её глазах. Она прищурилась, будто стараясь разглядеть что-то сквозь туман. – Де ла Марн… – произнесла она, повторяя фамилию, и в её интонации было не просто любопытство. Было ощущение, будто она перебирает в памяти какие-то старые, полустёртые образы. Но её взгляд был прикован ко мне. Не к имени, а к лицу. «Глаза…» – шевельнулись её губы беззвучно.

Она на секунду замолчала, а я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Знакомы? Откуда? Уже в следующее мгновение Мэри встряхнула головой, и на её лицо вернулась привычная, слегка суровая деловитость. – Виновата. Старая голова. На моём веку через этот порог прошли сотни лиц. Наверное, спутала с кем-то из прошлых постояльцев. Проходите, проходите, нечего на пороге толпиться.

Нашему взору предстал красивый ухоженный дворик-колодец, окружённый высокими стенами домов. В центре бился маленький фонтан, а по стенам вились плети роз и жасмина. За клумбами с яркими, тщательно подобранными цветами, создававшими в замкнутом пространстве непередаваемый густой аромат, возился старый на вид садовник в широкополой соломенной шляпе. Он, не оборачиваясь, аккуратно подрезал куст, и в его движениях была медлительная, многовековая мудрость этого острова. Дворик дышал покоем и уединением, что дорогого стоит в таком городе.

Мэри, пропустив нас внутрь и закрыв дверь, снова повернулась к нам. Её осанка изменилась – спина стала ещё прямее, а в голосе проснулся не знакомый капитана, а владелец заведения, знающий цену порядку. – Сколько комнат и на какой срок вас интересует?

Я обменялся быстрым взглядом с Хродгаром. Он едва заметно кивнул, оценив каменные стены двора и единственную ведущую наверх лестницу. – Нас шестеро взрослых, – начал я, имея в виду тех, кто останется: Хродгар, Эйнар, Старк, Рюрик, Ларс и Жак. – Нам нужны три комнаты, а лучше четыре. И одна из них должна быть достаточно просторной, чтобы в ней можно было работать с чертежами. Срок – две недели. Возможно, с продлением, если работа затянется.

– Четыре комнаты на верхнем этаже свободны, – без раздумий ответила Мэри, явно держа в голове точную картину занятости своего хозяйства. – Одна – побольше, с рабочим столом у окна. Вид во двор, а не на улицу. Тише. И есть отдельный выход на чёрную лестницу, которая ведёт в переулок. Для ваших… деловых визитов, – добавила она с едва уловимой усмешкой. Она явно привыкла к гостям, ценящим уединение.

– А условия? – спросил я.

Мэри, не моргнув глазом, выложила расчёт, явно многократно отточенный на самых разных постояльцах: – Четыре комнаты, полный пансион. Две недели. Исходя из того, что одна комната с питанием обходится в восемь шиллингов в неделю... Итог – три фунта и четыре шиллинга за весь срок. Плюс, учитывая ваш особый запрос на рабочее помещение и пользование отдельным входом... округлим до трёх фунтов десяти шиллингов. Оплата вперёд за первую неделю.

В голове мгновенно щёлкнул пересчёт. Немало. Для обычного моряка или мелкого клерка – целое состояние. Но для нас, с теми средствами, что остались от операций в Константинополе и с учётом будущих перспектив, – приемлемая плата за безопасность и конфиденциальность. Три фунта десять... это примерно восемьдесят семь франков. Серьёзная сумма, но не запредельная.

Я сделал вид, что обдумываю, хотя решение уже было принято. Торговаться из-за пары шиллингов сейчас значило бы показать мелкость, а не расчётливость. – Три фунта десять, – повторил я, кивнув. – Но включая обеды по требованию и возможность пользоваться кухней для разогрева чая в нерабочее время. И гарантия, что в наши комнаты не будет входить никто, кроме вас лично или кого мы сами назначим. Даже горничная.

Мэри оценивающе посмотрела на меня. В её взгляде промелькнуло уважение – не к сумме, а к тому, что я торгуюсь не за шиллинги, а за условия, важные для безопасности. – Горничная будет убираться только в ваше отсутствие и только по моему личному указанию. Обеды – обговариваем отдельно, цена будет скромной. Чайник на кухне можете использовать когда угодно. Договорились?

– Договорились, – я протянул руку.

Её рукопожатие было крепким и сухим. Сделка была заключена. Мы получили не просто жильё, а временную операционную базу. За три фунта десять шиллингов и ряд чётких условий.

Мэри взяла ключи с медными бирками из ящика в небольшой конторке у стены и жестом пригласила следовать за собой.

– Пойдёмте, покажу ваши комнаты. Они на третьем этаже. Лестница крутая, но зато вид того стоит.

Мы поднялись по узкой, но чистой лестнице. Хродгар шёл сразу за Мэри, его инженерный взгляд отмечал каждую трещинку в штукатурке, скрип ступеней, толщину стен. Тимофей шёл последним, прикрывая тыл, его спина была напряжена, а рука не отходила далеко от скрытого ножа. Жак, несмотря на ранний час и недавнюю тревогу, с интересом разглядывал висевшие на стенах гравюры с видами старой Валлетты.

Третий этаж. Длинный коридор с тремя дверями по одной стороне и одной – в самом конце. – Вот эти три – смежные, – пояснила Мэри, открывая первую. – Между ними есть двери-связки. Удобно, если нужно перемещаться, не выходя в коридор. А вот эта, в конце, побольше. Стол у окна, как вы просили.

Мы вошли. Комната и вправду была просторнее. Массивный дубовый стол стоял прямо под окном, выходящим не на улицу, а на тот самый внутренний дворик. Сейчас он был залит утренним солнцем. Старый садовник всё так же копошился среди роз. Вид был действительно спокойный и, что важнее, контролируемый: из этого окна виден весь двор, ворота на улицу и часть чёрной лестницы.

– Выход на ту самую лестницу – вот эта дверь, – Мэри показала на неприметную, окрашенную в тот же цвет, что и стена, дверь в углу. – Она выходит прямо в переулок. Ключ только один. – Она протянула мне тяжёлый старинный ключ. – Дубликата нет. Мой покойный муж любил приватность.

Я взял ключ и кивнул. Идеально. Хродгар, уже стоя у рабочего стола, постучал по подоконнику, оценивая его ширину и высоту от пола. – Высота хорошая, – пробормотал он. – Стрелять неудобно, но для наблюдения – то, что надо. И камня много. Тепло держит, звук глушит.

Мэри снова посмотрела на него с лёгким удивлением, но ничего не сказала. Она, видимо, уже отнесла нас к категории «странные, но платят исправно». – Завтрак подаётся с семи до девяти в столовой на первом этаже. Если нужен будет ранний или поздний – предупредите. Воду и дрова принесут. Остальное – по вашей договорённости. Она остановилась на пороге, её взгляд снова задержался на мне. – Странно… – снова тихо произнесла она, больше для себя. – Очень знакомо… Ладно. Осваивайтесь. Я внизу.

С этими словами она развернулась и ушла, её шаги затихли на лестнице.

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Хродгар уже открыл створки связных дверей, заглядывая в соседние комнаты, а Тимофей стоял у окна, наблюдая за двором. Было ясно – место подходящее.

– Ладно, потом освоитесь, – сказал я, глядя на Жака и Хродгара. – А мы возвращаемся на «Луну». Вам тут обустраиваться.

Мы стали спускаться по лестнице. Я, Жак и Хродгар шли вместе, а Тимофей с Кормаком чуть поодаль. Жак на ступеньку ниже, и я видел, как он украдкой бросает взгляды на закрытые двери других комнат, явно уже строя планы по исследованию дома и его окрестностей.

– Мишель, – тихо начал он, когда мы вышли в пустой холл первого этажа. – Может, останешься хоть на день? Всё же, когда ты ещё будешь на Мальте? Хотелось бы показать тебе всё, что найду… Форты, соборы…

Я вздохнул, остановившись у самой выходной двери. Солнечный свет, проникавший сквозь цветное стекло фрамуги, рисовал на каменном полу пёстрые пятна. – Хотелось бы, брат. Но усадьбу надо проверить. – Мы вышли на улицу, и я понизил голос. – Меня что-то гонит вперёд, как будто могу опоздать. Как будто время не ждёт.

Жак посмотрел на меня с лёгким недоумением, но не стал спорить. – Ну… давай, когда вернёшься, останешься тут на пару дней. Я уже всё знать тут буду, всё покажу.

Я обхватил его за плечи, коротко и крепко обнял – уже не как командир, а как брат, который оставляет часть себя здесь, на этой чужой земле. – Договорились. – Затем отстранился и посмотрел ему прямо в глаза, делая голос твёрже. – Ты здесь не один. Слушай Хродгара, держитесь вместе со Старком, Эйнаром и остальными. И обязательно продолжайте заниматься. Каждый день. Это важно.

– Не волнуйся, – Жак улыбнулся, и в его улыбке была та самая юношеская уверенность, которую я сам уже почти забыл. – У меня тут целый остров для тренировок. И команда.

Я кивнул, повернулся к Хродгару, который уже ждал, стоя в тени арки, ведущей обратно в порт. – Хродгар, ты за главного здесь. Безопасность, связь, работа над чертежами. Жак помогает. Если что-то пойдёт не так – сигналь Эсеру и немедленно уходите. Лоренцо может быть полезен, но не доверяйте ему. Инженер-взрывник медленно кивнул, его пальцы привычным жестом поправили очки. – Понял. Разберёмся. Будем тихими, как мыши в сыре. Пока не станем кошками. – Да, встреть ребят, которые прибудут из порта. Жильё и всё остальное сможешь организовать? – Сделаем.

Поднявшись на борт, мы разделились. Я подошёл к Гуннару и Иву, о чём-то мирно беседующим у штурвала. Старк, Ларс и остальные по сигналу Хродгара подхватили свои мешки с вещами и были готовы ступить на берег. Ждали только Жака, который закопался в нашей каюте, собирая вещи. Ему было нужно решительно всё.

– Жак, брат. – Мне пришлось даже потрясти его за плечо. – Успокойся, нас не будет всего две недели. Бери только самое необходимое. Остальное… купи… – я протянул ему двести фунтов. Хоть он и был далеко не беден, но постоянно забывал о таких мелочах, как деньги.

Он посмотрел на пачку банкнот, потом на меня, и в его глазах мелькнула смесь благодарности и лёгкого стыда. – Спасибо. Я… я просто хотел быть готовым ко всему. – Я знаю. Но будь готовым умом, а не количеством рубашек. И не трать всё это на безделушки. Часть отдай Хродгару на хозяйственные нужды. – Понял, – кивнул он, упаковав уже отобранное и сунув деньги во внутренний карман.

На палубе состоялось короткое, молчаливое прощание. Гуннар обменялся с Хродгаром взглядом – холодный, чёткий кивок, передающий всю полноту ответственности. Ив хлопнул Жака по плечу: «Смотри, не зазнавайся там в рыцарских замках». Они ушли по трапу на причал – шестеро наших. Наш мальтийский гарнизон.

«Луна» отчалила ровно в полдень. Под грохот якорной цепи и пронзительные крики чаек мы вышли из Большой гавани. Я стоял на корме, провожая взглядом удаляющуюся группу, пока они не растворились в хаосе портовой набережной.

Судно легло на курс, взяв направление на северо-запад. Первые часы прошли в почти идиллическом спокойствии. Море было нежно-синим, ветер ровным и попутным. Но это затишье было обманчиво. Я слишком хорошо знал карты и отчёты капитанов. Впереди лежал путь, где даже обычный, тысячу раз пройденный маршрут мог стать ловушкой.

Мыс Пассеро на юге Сицилии с его коварными подводными рифами. Лионский залив, знаменитый своими внезапными, яростными штормами, налетающими с непредсказуемой скоростью. И даже в этом, казалось бы, цивилизованном веке – пираты. Не романтичные флибустьеры, а жестокие, голодные банды на быстрых фелюгах, промышляющие в узкостях между островами и у Берберского побережья. «Луна» была проворной и хорошо вооружённой, но одинокое судно всегда оставалось лакомой целью.

Пока мы вблизи Мальты, можно быть относительно спокойным – прибрежные воды патрулируют британские канонерки. Других пиратов они в своих водах не потерпят. Однако, едва Мальта скрылась за горизонтом, я увидел, как Гуннар начал поглядывать по сторонам и сделал чёткий, почти небрежный жест указательным пальцем, описав в воздухе вокруг корабля. Я знал, что это значит: всем бдительнее, смотреть по сторонам. Сам же он направился в каюту, где хранился его личный арсенал. Так, по очереди, оставшиеся на борту легионеры совершили короткий визит туда и вернулись на палубу уже иначе подпоясанными, с привычной тяжестью скрытого оружия у бедра или на спине. Спокойствие сменилось лёгкой, профессиональной готовностью.

Вокруг простиралось бескрайнее море с равнодушной водой и низким свинцовым небом, которое к вечеру стало затягиваться плотной пеленой. Воздух стал тяжёлым, влажным, пахнущим грозой и солью.

– К ночи начнёт штормовать, – констатировал Ив, подходя ко мне. Его лицо было серьёзным. – Не сильно, но неприятно. Хорошо, что отошли вовремя.

Я лишь кивнул, глядя на первые белые барашки на гребнях волн. Шторм в море был лишь одной из опасностей, непредсказуемой, но привычной. Гораздо больше тревожило другое: Жак и легионеры, что остались на Мальте. Рустам и Ниса, что уже два года живут в Марселе, как они там? Стоило мне подумать о них, как меня словно пинало изнутри шестое чувство, настойчивое и тревожное: «Поторопись. Торопись». Воздух сгущался, наполняясь электрическим ожиданием. Я стоял на палубе, вглядываясь в набухшее тучами небо, и чувствовал, как эта тревога острее и реальнее штормового предупреждения сжимает сердце. «Луна» летела навстречу буре, а я навстречу чему-то, что не было нанесено ни на одну карту.

[1] Так называли англичан.

_____________________________________________________________________________________________

Любителям АИ рекомендую.

Сон становится явью. Думский политик — Нестором Махно. Приазовье — свободной республикой.

Идет выкладка третьей книги https://author.today/reader/531645/5087457

Глава 11. Шторм

Шёпот шестого чувства умолк, заглушённый набатом стихии. Предупреждение Ива сбылось с пугающей точностью. То, что начиналось как «несильный, но неприятный» шторм, к полуночи переросло в яростное буйство.

Небо разверзлось, обрушив на «Луну» не дождь, а сплошную стену ледяной воды. Ветер, с которым ещё несколько часов назад так играли паруса, превратился в слепого гиганта, яростно лупившего по снастям и корпусу. Волны, ещё днём лениво перекатывавшие синие горбы, вздыбились чёрными, пенистыми громадами. Они не накатывали – они обрушивались на палубу с глухим рокотом, пытаясь смыть всё на своём пути.

«Луна» уже не летела – она билась. Она вздымалась на скользкие вершины водяных гор, замирала на мгновение на гребне, обдаваемая шквалом, и затем с жутким скрипом всего набора ныряла в кипящую пропасть, исчезая в бурлящей мгле. Каждый такой прыжок отдавался во всём теле глухой, зловещей вибрацией.

Команда работала на пределе. Ив, привязанный ремнями к штурвалу, был похож на каменного идола. Его лицо, освещенное тусклым светом качающегося фонаря у компаса, было напряженным, но он улыбался. Словно назло стихии, он ей наслаждался, доказывая, что человек может ей противостоять. Что это их борьба между собой, а матросы, груз и пассажиры – только досадная помеха в их споре. Он не командовал матросами – он вел непрерывный диалог со своим кораблём, чувствуя каждое его движение, каждый стон мачт. Его голос, хриплый от напряжения и солёных брызг, вырывался наружу отрывистыми, чёткими командами:

– Лево на борт! Держи!.. Право руля, плавно, чёрт возьми, плавно!.. Закрепить люк носового трюма!

Матросы, обмотанные верёвками, ползли по мокрым, неверным палубам, выполняя приказы. Страха в их глазах не было, только инстинкт выживания. Здесь не было места панике – любая ошибка означала гибель для всех.

Легионеры, не обладающие необходимыми навыками, были загнаны Ивом в трюм, следить, нет ли течи. Я не стал исключением и был заперт Тимофеем в своей каюте. Из всех нас только он помогал матросам, его мощные руки и казацкая удаль были как нельзя кстати.

Находиться в каюте было невыносимо. Давящая теснота и беспомощность были хуже любой качки. Обвязавшись верёвкой, я выбрался на шканцы, зацепившись за прочную стойку у самого кожуха рулевого механизма. Отсюда, из-под небольшого козырька, открывалась устрашающая картина.

Мир свёлся к трём стихиям: бешеной воде, воющему ветру и хрупкому деревянному ковчегу, который отчаянно пытался сохранить себя среди них. Солёные брызги хлестали по лицу, больно и холодно. Я вглядывался в темноту, пытаясь угадать направление следующего вала, и чувствовал, как адреналин и первобытный ужас смешиваются внутри в странный, холодный коктейль. Это был не страх смерти – это было острое, почти физическое осознание ничтожности человеческих планов перед лицом такой мощи.

– Не смотри долго! Съест! – крикнул мне Ив, не отрываясь от штурвала. – Держись, если вышел! Или вали обратно, под палубу!

Я кивнул, хотя вряд ли он видел. Я не собирался уходить. Мне нужно было это видеть. Нужно было чувствовать эту ярость, эту беспощадную проверку на прочность. «Луна» держалась. Как держались и люди, что управляли ей.

Внезапный особенно сильный удар волны в борт швырнул меня на ограждение. Верёвка впилась в ребра, вырвав из груди хрип. На палубе, у грот-мачты, один из матросов не удержался и полетел к борту, отчаянно цепляясь скользящими руками за мокрые доски. Двое других бросились к нему, но их самих сбивало с ног.

И тут, как тень, метнулся Тимофей. Он не бежал – он будто прирос к палубе, его низкий центр тяжести и широко расставленные ноги делали его неуязвимым для крена. Одним мощным рывком он перехватил падающего матроса за куртку, другой рукой ухватившись за обвязку фала. Его лицо в вспышке молнии было спокойным, почти отстранённым.

– Держись, земляк! – проревел он, заглушая вой ветра, и втащил перепуганного моряка в безопасную зону у мачты.

Тимофей, заметив меня у штурвала, лишь сурово посмотрел в мою сторону и показал сжатый кулак – немой, но красноречивый знак: «Сидел бы в каюте – не рисковал бы. Наказание потом». Ничего, наказание можно пережить. Главное – пережить эту бурю.

Часы слились в один сплошной изматывающий кошмар. Тело онемело от холода и постоянного напряжения. Но где-то глубоко внутри, сквозь страх и усталость, пробивалось новое чувство – не гордость, а скорее, леденящее признание. Так выглядит настоящая цена. Цена пути. Цена амбиций. Волны могли переломить корабль, ветер – сорвать мачты. И всё, что я построил, все договорённости, все планы превратились бы в мокрые обрывки и пузыри на дне. Вот она, обратная сторона игры с большими ставками – абсолютная, безличная беспощадность мира.

Я почти не заметил, как ярость бури начала стихать. Шторм отступил, оставив после себя звенящую, усталую тишину.

Ив, отстёгивая ремни, пристально уставился на воду у левого борта. – Чёрт, – выдохнул он хрипло. – Вперёдсмотрящий! Фонарь сюда!

На чёрной воде покачивался огромный тёмный брус – обломок, оставленный штормом. – Удар был перед самым затишьем. Чувствовал, – сказал Ив уже громко. – Кормак! Осмотр всех трюмов. Немедленно!

Игра с океаном была окончена. Началась работа по спасению. Слово «повреждение» повисло в воздухе.

Тимофей, вытирая лицо, подошёл ко мне. Его взгляд был усталым, но спокойным. – Ну что, Михась, получил свою порцию? Теперь понял, почему в каюту? – Понял, – кивнул я. – Спасибо. За матроса. Он махнул рукой. – Да ладно. Свой же.

Из люка один за другим появлялись легионеры. Гуннар вышел последним, его безупречная форма была помята, а лицо подёрнуто непривычной бледностью – подпалубная качка оказалась не менее суровым испытанием.

– Что там, Гунн? – обратился к нему Ив, всё ещё стоя у штурвала и вслушиваясь в скрипы корпуса.

– Течи есть, но помпы справляются. Дальше не знаю, не моряк, – лаконично ответил наш Мастер, отряхивая с рукава морскую соль.

Ив кивнул, его взгляд стал расчётливым. – Кормак, иди проверь! И смотри, чтобы груз не пострадал.

Пока боцман с парой матросов исчезал в люке, Ив наконец позволил себе расслабиться – уселся на поднесённый помощником кока стул, сгрёб в пригоршню мокрые волосы и тяжело выдохнул. Юнга тем временем разносил всем матросам и легионерам жестяные кружки с дымящимся, пряным грогом. Одна порция крепкого, сладкого рома с кипятком и специями – лучшая награда и лекарство после такого.

Передышка была предельно короткой. Пропустив по глотку обжигающего напитка, команда уже через минуту снова застучала молотками, проверяя крепления. Со стороны борта спускали шлюпку – предстоял тщательный осмотр судна с воды, особенно в том месте, где чувствовался удар.

Сам Ив, выпив грог до дна и снова превратившись из уставшего человека в капитана, отправился в носовой трюм, куда его позвал Финн. Там, по словам лекаря, груз основательно сместился.

Я остался на палубе, прислонившись к пострадавшей грот-мачте. Адреналин отступал, и на его место приходила ледяная, трезвая мысль. Шторм проверил корабль. Теперь он проверял меня и моё дело. Каждый испорченный ящик, каждая протёкшая бочка – это были не абстрактные потери, а вычеркнутые из прибыли цифры.

Из люка носового трюма, наконец, поднялся Ив. Лицо его было серьёзным, но без признаков паники. – Ну что, Мишель, мы очень легко отделались, – сказал он, обращаясь ко мне. – Небольшая пробоина ниже ватерлинии. Дерево дало трещину. Течь помпы держат, но чинить надо. Груз… отделались испугом, сместилось несколько бочек и немного масла вытекло. Считать будем при свете.

– Пластырь будет держать до порта? – спросил я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. – До порта – будет. Но не до Марселя, – Ив покачал головой, его взгляд стал профессионально холодным. – Рисковать не будем. Трещина может пойти. Ложимся на курс к Тулону. Ближе, чем Марсель. Там и верфь приличная есть, и… вопросы решать будем быстрее. У меня там люди.

Я остался стоять на месте, обдумывая новый вектор. Ну, до Тулона, так до Тулона – не самый плохой вариант. Швартоваться на Сицилии мне не хотелось: одни пройдохи там, от грека Спироса наслушался. А вот Тулон… Тулон казался более подходящим. Всё-таки не просто порт, а главная военно-морская база Франции на Средиземноморье. Порядок, дисциплина, хорошие верфи. Пока Ив будет чиниться, мы успеем в Марсель и дальше решить свои дела. Прагматично.

– Капитан, – окликнул я Ива, который уже отдавал тихие распоряжения рулевому, прокладывая новый курс. – А сколько нам торчать в Тулоне?

Ив обернулся, его пальцы машинально проверяли натяжение штуртросов. – Смотря что скажут мастера на верфи. Если трещина чистая, без щепы – три-четыре дня на вскрытие обшивки, вставку латки и конопатку. Если дерево пошло волокном… неделю. Не меньше. – Он прищурился, глядя на меня. – Успеешь соскучиться по качке. А что, планы меняются? – Подстраиваются, – поправил я. – Если неделя – это время, чтобы съездить в Марсель, проверить усадьбы и вернуться. – Успеешь, – кивнул Ив. – На попутном кэтче или дилижансом по берегу – день пути в одну сторону. Только смотри… – он понизил голос. – Тулон – военный порт. Там свои порядки. И свои тараканы. Меньше внимания к себе – меньше вопросов. Твоим легионерам стоит быть… менее заметными. – Понял, – сказал я. Предупреждение было дельным. Арконцы в военном порту – как красная тряпка для местных жандармов и морской разведки. – Ограничим их береговыми прогулками. Если, конечно, у тебя там «свои люди» смогут обеспечить нам тихую гавань. – У меня везде есть свои люди, Мишель, – Ив усмехнулся, и в его улыбке промелькнула тень старой полупиратской уверенности. – За хорошую плату. Держим курс на Тулон. А там… посмотрим.

Он развернулся к штурвалу, его спина снова стала непробиваемой скалой. Курс был взят. План скорректирован. Оставалось только дойти.

Я повернулся и наконец спустился в трюм, где горьковато-сладкий запах розового масла уже смешивался с запахом сырого дерева и морской соли. Тулон… Возможно, эта вынужденная остановка окажется не просто ремонтом, а новой точкой на карте моей растущей сети. Военный порт – это ведь не только верфи. Это информация. Это связи. Это свои особые правила игры. В которую, к сожалению, поиграть пока не придётся.

Мысль о Марселе, однако, не отпускала. Она висела на горизонте сознания тёмным, беспокойным пятном. То самое шестое чувство, приглушённое яростью шторма, теперь просыпалось вновь – не криком, а настойчивым, холодным сверлением где-то под рёбрами. Оно не предупреждало об опасности в Тулоне. Оно торопило. Торопило именно в Марсель. Как будто там, в этих якобы наших усадьбах или на причале, ожидаемом «Луной», уже что-то происходило. Или должно было произойти. Скоро.

Я притормозил на трапе, крепче ухватившись за прочный, ещё пахнущий смолой и свежей краской деревянный брус перил. Внизу, в свете коптящих фонарей, Финн с невозмутимым видом хирурга уже осматривал помятые бочки. Казимир и Оливье помогали матросам сдвигать на место тяжёлые ящики. Всё здесь было реальным, осязаемым, поддающимся расчёту: ущерб, сроки, стоимость ремонта.

А вот то, что щемило внутри, – не поддавалось. Это было похоже на тиканье невидимых часов, чей механизм я не заводил и чей бой никогда не слышал. Но они тикали. Отсчитывая что-то важное.

«Хорошо, – мысленно ответил я этому чувству, ощущая под пальцами шершавую, ещё не обтёртую руками текстуру свежего дерева. – Торопимся. Но сначала Тулон. Сначала починить корабль. Без целого корабля все твои предчувствия нам не помогут».

Я сделал последний шаг вниз, снова войдя в мир конкретики, запахов и цифр. Но тень от тех невидимых часов легла мне на плечи и осталась там – холодная, невесомая и совершенно реальная. Мы шли на ремонт. Но где-то впереди, за поворотом карты, часы продолжали свой отсчёт. И я знал, что они ждут не Тулон.

Все оказалось не так плохо, как я себе представлял в первые минуты после шторма. Основная часть груза не пострадала. Это для меня сейчас главное, ведь груз – это деньги. И часть этих денег я взял без спроса у Эмирхана. Их надо вернуть. Я хоть и имею непосредственное отношение к Ночному Двору, но вот союзников обманывать не планировал. По моим подсчётам, через три ходки Ива я верну все деньги Эмирхану и даже с процентами. Это задача номер один.

Второй задачей было заработать на судно побольше. Надо будет узнать у нашего капитана, что нам может подойти и сколько это может стоить. Ну и задача три – сделать безупречные чертежи и оформить патенты. Англичане… что ж, пусть первыми и получат моё изобретение, за хорошие деньги, конечно.

Неожиданно для себя, как, впрочем, и всегда, пришла очередная дельная мысль, которая стала задачей номер четыре. А именно – увеличение нашего отряда. Со мной нас двенадцать человек (считая оставшихся на Мальте), ещё трое прибудут из Константинополя. Нужно иметь ещё хотя бы пятерых, а лучше довести количество легионеров до двадцати – двадцати пяти. Одна «Луна» – это хорошо, но для серьёзных дел и охраны в портах нужны люди на берегу. Надёжные люди.

Достав свой блокнот, я углубился в подсчёты прямо там, на крышке уцелевшего ящика. Стоимость содержания одного легионера, жалованье сержанта… Прикинул ожидаемую выручку от этого рейса, даже с учётом потерь. Цифры были обнадёживающими – очень обнадёживающими. Прибыль должна была быть солидной. Хватило бы и на возврат Эмирхану с процентами, и на содержание отряда, и даже на наём ещё нескольких человек.

Я отложил карандаш. Знал, что это самообман. Потому что смотрел дальше этой одной удачной ходки. Прибыль Ива – его законная доля, её трогать нельзя. А мою часть нельзя просто разбрасывать. Её нужно ковать в новый капитал. Капитал для всего: для поддержания сети (Эмирхан, Эсер, теперь ещё Николаос и Лоренцо), для устройства в Ла-Флеш, для помощи фон Грюндевальду в его тихой борьбе. И самое главное – для рывка. Для нового корабля, который принесёт в десять раз больше. Расширять отряд сейчас до двадцати пяти человек – значит распылять силы и средства, которые должны работать как таран, пробивающий путь вперёд.

Наши пятнадцать легионеров должны были стать стальным сердечником, вокруг которого потом можно будет нарастить мышцы. Но сначала нужно было вырастить сами кости и сухожилия дела. А для этого нужен был больший корабль.

Не успокоившись на этих подсчётах, я поднялся на палубу, где Ив, сверившись с картами, ставил «Луну» на окончательный курс к Тулону.

– Капитан, – начал я, подходя к штурвалу. – Отвлекись на минуту. Поговорить надо. – Говори, – Ив не отпустил штурвал, но его взгляд стал внимательным. – «Луна» – отличное судно. Но она одна. И её трюм, даже заполненный под завязку золотом и шёлком, имеет свой предел. Какой корабль нам нужен, чтобы этот предел отодвинуть? Что нам подойдёт? Клипер? Барк? И… сколько это будет стоить?

Ив задумался, его глаза сузились, будто он уже видел перед собой силуэты судов. – Клипер – быстро, но мало места. Для нашей торговли – не лучший выбор. Барк… да, барк или большая баркентина. Грузовместимость втрое больше «Луны», при этом достаточно быстроходна и управляется меньшей командой. Стоить… – он прикинул. – Новый, с полной оснасткой? Огромные деньги. Бывший в употреблении, но крепкий, без роскоши… – Он сделал паузу, прикидывая. – От восьмидесяти до ста тысяч франков. Может, и меньше, если брать с ходу у того, кто хочет быстро продать.

От трёх с лишним до четырёх тысяч фунтов. Вот это была уже цифра, от которой не отмахнуться. Не запредельная – его доля от успешных рейсов «Луны» и будущих сделок могла бы её покрыть за несколько ходок, но солидная. Цель, ради которой нужно было копить, считать и, самое главное, чтобы «Луна» работала как часы.

– Значит, нужно, чтобы «Луна» сделала не три, а пять-шесть таких рейсов, прежде чем мы сможем купить новый корабль, не залезая в долги, – вслух просчитал я. – Примерно так, – кивнул Ив. – Или найти партнёра с деньгами. Или взять кредит под залог грузов, но это рискованно. – Или не брать всю прибыль себе, а реинвестировать, – сказал я, возвращаясь к своей главной мысли. – Если мы оба – и ты, и я – свою долю с «Луны» будем оставлять в общем деле, на специальный счёт для нового корабля… Сроки сократятся вдвое. – Ты предлагаешь мне стать партнёром по-крупному? На бумаге? – Предлагаю строить флот, а не возить разовые грузы. Твои знания, мои схемы и связи. «Луна» – это начало. Новый барк – следующий шаг. Но для этого нужны инвестиции. Мои и твои. И договор, где всё чётко прописано: доли, ответственность, порядок выхода из дела.

Ив долго молчал, смотря на горизонт, будто уже видел там очертания не одного, а двух судов под своим началом. – Ради нового корабля… я готов, – наконец сказал он, и в его голосе была не азартная горячка, а весомая, взрослая решимость. – Мою прибыль – в общий котёл. Но да, только с договором у нотариуса. Всё по закону. Я хочу знать, что строю не на песке. – Договор, – твёрдо согласился я. – В Тулоне, как только встанем на ремонт, найдём нотариуса. Ты – капитан и совладелец. Я – главный инвестор и стратег. Мы копим на барк.

На его лице появилась редкая, спокойная улыбка человека, который только что принял судьбоносное решение.

– По рукам, Мишель.

До Тулона оставалось идти три дня, если не изменится ветер или снова не начнётся шторм. К нашему разговору про новый корабль мы с Ивом возвращались не раз, обсуждая и тип судна, и его стоимость, которая оказалась серьёзной – от восьмидесяти тысяч франков и выше. Цифра, заставлявшая не мечтать, а строить чёткие финансовые планы.

Говорили мы и о более насущном – о грузах, которые «Луна» может взять на обратную дорогу. Здесь, после долгого и трезвого обсуждения, родилось новое стратегическое решение. Ив высаживает нас на Мальте, забирает готовые модули для трюма, а затем идёт не в Марсель, а прямо в Константинополь. Я не мог быть уверен на все триста процентов, что моё право на беспошлинный ввоз останется в силе или что Мартен не подложит новую свинью. Промедление было непозволительной роскошью. Нужно было гнать второй, третий рейс, пока документ горяч. С этим решением были согласны и Ив, и даже Мастер, оценивший расчёт и скорость.

Свободного времени у меня, к сожалению, не было. Тимофей сперва гонял меня один – за самовольную вылазку на палубу во время шторма. Потом к нему присоединились все, и каждый «учил» по-своему. Финн – по лекарствам и ядам, заставляя заучивать свойства и антидоты до тошноты. Батя – по физике и, как ни странно, по литературе, считая, что командор должен не только считать, но и красиво говорить. Мастер же по-прежнему делал из меня обезьяну, умеющую работать на короткой дистанции, отрабатывая удары, блоки и подсечки до мышечной дрожи.

Это был конвейер: утром – математика и стратегия с Гуннаром, днём – морское дело и экономика с Ивом, между делом – языковая практика с Оливье, вечером – изнурительная физподготовка. Спал я, где упадёшь, чаще всего – в гамаке в кубрике под размеренный храп легионеров. Тело ныло, голова гудела от информации, но внутри зрело странное удовлетворение. Каждый синяк, каждая вызубренная формула были кирпичиком в стене, которую я возводил между собой и той беспомощностью, что накрыла меня в каюте во время шторма.

Поэтому, когда на третий день на рассвете снаружи наконец раздался долгожданный крик вахтенного, я обрадовался не просто земле. Я обрадовался передышке. И новой игре.

– Тулон по правому борту! Входим в бухту!

Я вышел на шканцы. Впереди, вырастая из утренней дымки, лежала не просто бухта с верфью. Это была главная военно-морская база Франции на Средиземном море. Суровый, чопорный, пахнущий порохом и дисциплиной Тулон. Место, где нам предстояло починить корабль, найти нотариуса для оформления партнёрства с Ивом и сделать первый, осторожный шаг на французскую землю.

Я вдохнул воздух, в котором уже чувствовался запах сосен и горячего камня. Плечи ныли от усталости, но спина была прямой.

Глава 12. Тулон

– Становимся на якорь на внешнем рейде! – хрипло скомандовал Ив, перекрывая пронзительные крики чаек. – Слушаюсь, капитан, – откликнулся Кормак и тут же скрылся в трюме.

Перед нами медленно раскрывался Тулон – не просто порт, а стальное сердце французского флота на Средиземном море. Утренняя дымка, словно неохотно, отступала, обнажая суровые очертания берега: серые гранитные молы, ряды приземистых портовых складов, а за ними – зубчатые силуэты городских укреплений и острые шпили церквей. Воздух здесь был особенным: к солёному бризу примешивались запахи каменной пыли, горячего металла, древесной смолы с верфей и едва уловимый, но стойкий шлейф пороха.

«Луна», слегка накренившись на повреждённый борт, осторожно вползала в акваторию внешнего рейда. Ив стоял у штурвала – лицо сосредоточенное, но в глазах читалось облегчение.

Как только судно встало на якорь, вся команда высыпала на палубу. Легионеры торопливо прятали неразрешённое оружие в тайники.

– Чего ждём, капитан? – подошёл я к Иву. – Как чего? Досмотровую команду и работников порта, – он глянул на меня с лёгким снисхождением. – Готовь бумаги. Бюрократы всё облазят, прежде чем разрешат выгрузку. – А где будем разгружаться? – спохватился я. До этого момента вопрос хранения груза даже не приходил мне в голову. – У меня всё схвачено, – весело ухмыльнулся капитан. – У меня везде знакомые. И знаешь что? Как только я озвучу, что и по какой цене везу, половину товара заберут прямо с борта. – Думаешь, быстро продадим? – Нам не надо быстро, Мишель, – спокойно ответил Ив. Юнга тем временем принёс столик, кофейник для капитана и чашку чёрного чая для меня. – Нам надо максимально выгодно. При плохом раскладе чистыми получим тысяч тридцать. А при отличном – можно и восемьдесят. – Ого! – я невольно присвистнул. До сих пор я рассчитывал максимум на пятьдесят тысяч при самом удачном стечении обстоятельств. – Это меняет всё.

– Конечно, меняет, – Ив поднял на меня глаза. – Но есть много «но». Несмотря на отсутствие пошлин, делиться всё равно придётся. Слишком большая сумма. О такой станет известно решительно всей округе.

– Значит, сделаем вот как. Тут же, наверное, руководит всем комендант? – Нет, мэр Теофиль Самбук, хоть и бывший военный, но… – Неважно. Мы занесём денег сразу ему на развитие города и начальнику порта. – Хитро, – Ив медленно кивнул, его взгляд стал острым, оценивающим. – Действительно хитро. Не охранять самим, а заказать охрану у тех, кто и так всё здесь контролирует. И не взятку, а… официальное пожертвование на нужды портового госпиталя или ремонт набережной. С соответствующими расписками и благодарностями, разумеется.

– Разумеется, – согласился я, мысленно достраивая план. – Им – формальный повод для отчёта о благоустройстве и чистый доход. Нам – спокойный ремонт и полная неприкосновенность груза. Все в выигрыше.

– Кроме тех, кто планировал наш груз потихоньку растащить по углам, – хрипло добавил сзади Тимофей, прислонившись к кожуху штурвала. Его казачий ум схватывал суть любого противостояния мгновенно. – У мэра и портового начальника теперь будет прямой интерес, чтобы с нашим добром всё было в порядке. Иначе их собственные карманы и репутация пострадают.

Его слова разрезал резкий окрик с воды. Пока мы разговаривали, к борту причалили две небольших лодочки. – Капитан на борту? Готовьте документы и откройте трюмы для досмотра! На борт поднялись трое в тёмно-синей флотской форме – унтер-офицер и двое матросов с карабинами. Их движения были быстрыми и целенаправленными. – Капитан на борту? – повторил унтер, не дожидаясь ответа, окидывая палубу оценивающим взглядом. – Лейтенант Дюваль, служба безопасности порта. Ваши документы. Следом на борт поднялись ещё трое. – А-а, лейтенант, вы уже здесь, – выдал один из них в поношенной форме. – В этот раз мы были первыми, месье Гарсен, – парировал ему лейтенант. – Делайте своё дело. А дальше мы сами, – двое сопровождающих месье Гарсена были больше похожи на грузчиков, поношенная одежда и хищный взгляд выдавали во всех троих тех ещё прохиндеев. Ив же тем временем отдал лейтенанту документы на судно и экипаж, включая пассажиров. А месье Гарсену – документы на груз. – Раненый борт? – заметил унтер, кивнув на крен. – Повреждения после шторма. Встанем на срочный ремонт, – пояснил Ив. – Понятно. Ваше пребывание в акватории ограничено временем ремонта. Ваши люди, – его взгляд скользнул по Тимофею, Мастеру и остальным, – не имеют права носить оружие на берегу. Их передвижение – только в пределах портового квартала по пропускам. Любое нарушение режима – задержание и конфискация судна. Ясно? – Никак не возможно, господин лейтенант. – Это как понимать? – Дюваль заглянул в документы. – Как это понимать, месье Ренуар? – Видите ли, я могу отвечать только за своих матросов. А это… – он указал на легионеров, Тимофея и меня, – сопровождающие месье Мишеля де ла Марна, моего компаньона… и у него дела в Марселе и Ла-Флеше. Лейтенант проверил документы на пассажиров, не поленился даже проверить наш контракт с Гунном и его ребятами. – Месье де ла Марн, проследите, чтобы ваши люди не доставали оружие без дела. – Хорошо, господин капитан, мы проследим, – ответил ему Тимофей как мой официальный опекун. – Лейтенант, – поправил Тимофея Дюваль. – Я думаю, это временно, – подходя ближе, парировал ему мой воспитатель. Я знал, что Тимофей сунул ему пару золотых в карман его кителя. – Капитан, мы закончили, – военный кивнул в сторону стоящих поодаль работников порта. – С ними решайте вопросы груза. Не создавайте проблем. – И его группа так же быстро покинула борт, оставшись неподалёку на своём катере, наблюдая.

Настал черёд портовых служащих. Гарсен, учтиво поклонившись в сторону отплывающих военных, открыл поданную ранее Ивом папку с документами. По мере прочтения грузовой ведомости глаза Гарсена округлялись, и в них читалась неприкрытая алчность.

– Капитан Ренуар… месье де ла Марн… – начал он, и в его голосе зазвучал сладкий, заискивающий тон. – Поздравляю с благополучным прибытием. Груз, безусловно, редкий и ценный. Но вы должны понимать, такой объём и качество… Таможенное оформление, портовые сборы… Это будет особая статья расходов. Я, конечно, могу всё рассчитать предварительно, но…

Он смотрел на нас, ожидая, что мы начнём торговаться здесь и сейчас, чтобы он мог «снизить» сумму за соответствующее вознаграждение.

Ив, слегка кивнув мне, взял слово. Он играл роль опытного, но осторожного капитана, знающего местные порядки.

– Месье Гарсен, мы ценим вашу предупредительность. Но, как вы понимаете, с грузом такой стоимости… – Ив сделал многозначительную паузу, – нам бы хотелось обсудить все финансовые условия максимально прозрачно и… официально. Чтобы потом не возникло недоразумений. Уверен, ваш начальник, месье… – Ив вопросительно посмотрел на Гарсена.

– Лефевр, – быстро подсказал Гарсен, почуяв, что сделка может ускользнуть от него вверх по инстанции, но и опасаясь брать на себя единоличную ответственность за такие суммы. – Месье Анри Лефевр, начальник порта. Вы правы, капитан. При таких оборотах… действительно, лучше всё согласовать на высшем уровне. Чтобы всё было чисто. Я могу вас к нему проводить. Он обычно в это время в своём кабинете.

Я молча кивнул, сохраняя нейтральное выражение лица. Всё шло так, как и должно было. Гарсен, испугавшись и потерявшись между желанием получить свой куш и страхом перед ответственностью, сам предложил то, что нам и было нужно, – встречу с тем, кто принимает реальные решения.

В кабинете начальника порта царила иная атмосфера. Анри Лефевр, мужчина с умным, уставшим лицом и пронзительным взглядом, из-под густых бровей изучал наш манифест. Гарсен почтительно замер у двери.

– Импозантный список, – наконец сказал Лефевр, откладывая бумаги. – Розовое масло высшей очистки, шёлк, пряности. Это меняет дело. Стандартные пошлины и сборы для такого груза составят… очень серьёзную сумму. Вы к этому готовы?

Теперь был мой ход. Взгляд Лефевра был тяжёлым, оценивающим. Я не стал ничего говорить. Спокойно, не торопясь, я достал из внутреннего кармана не просто бумажку, а оформленный пергаментный документ в кожаном футляре. Не кладя его на стол, я просто развернул и позволил Лефевру прочесть несколько верхних строк и, главное, увидеть подпись и печать внизу.

Лефевр наклонился. Его глаза сузились. Он не стал перечитывать весь текст – ему хватило увиденного. Он откинулся в кресле, и в его взгляде деловой расчёт сменился холодной, официальной уважительностью.

– Декрет президентской канцелярии, – произнёс он ровно. – За подписью Сади Карно. «Право беспошлинного ввоза… сроком на десять лет». Ясно.

Он положил руки на стол, его пальцы слегка постукивали по дереву. Документ был абсолютным аргументом, который сметал все его предварительные расчёты. Он понимал, что имеет дело не с обычным купцом.

– Что ж, – сказал Лефевр, – это снимает вопрос о таможенных пошлинах. Мои поздравления, месье де ла Марн. Однако, – и здесь его голос вновь приобрёл деловую твёрдость, – портовые сборы, плата за охраняемое хранение, услуги буксиров и мастеров – это внутренние тарифы порта Тулон. Они остаются в силе. И безопасность такого груза, откровенно говоря, будет стоить… значительных вложений. Мои люди должны быть заинтересованы в его сохранности не меньше вас.

Здесь был ключевой момент. Я снова кивнул, делая вид, что всё понимаю и принимаю правила игры.

– Месье Лефевр, мы вполне осознаём реальность и ценим порядок, – сказал я спокойно. – Мы не ищем способов избежать разумных расходов на услуги. Мы заинтересованы в быстром, безопасном и, что важно, предсказуемом ремонте и хранении. Чтобы всё прошло гладко, без лишнего внимания и задержек. Мы считаем справедливым, чтобы ваши усилия по обеспечению такого… спокойного режима были должным образом вознаграждены. После успешной реализации груза, разумеется. Процент от чистого результата заинтересует все ответственные стороны в общем успехе.

Я не предлагал взятку. Я предлагал деловое партнёрство. Лефевр молча меня выслушал, и в его глазах мелькнуло быстрое, почти незаметное одобрение. Я говорил на его языке. Я не отказывался платить – я соглашался платить больше, но после продажи и за результат. Это превращало его из потенциального вымогателя в заинтересованного союзника.

– Это… разумная позиция, – медленно сказал он. – Конкретные проценты и условия мы оформим отдельным, конфиденциальным меморандумом. Гарсен! – чиновник вздрогнул у двери. – Оформите для «Луны» и её груза все документы. Основание для нулевых пошлин – вот этот декрет. Организуйте переход к ремонтной стенке номер три и размещение на складе семь под смешанную охрану. Лично отвечаешь, чтобы всё было чётко и без сучка, без задоринки.

– Так точно, месье Лефевр! – Гарсен закивал, окончательно поняв расклад. Теперь он был не жадным посредником, а ответственным исполнителем воли начальства и… потенциальным получателем части будущего пирога, если сделает всё хорошо.

Когда мы выходили из кабинета с пачкой предварительных разрешений, Ив тихо присвистнул.

– Ловко, Мишель. Ты не дал ему денег сейчас, но пообещал золотые горы потом. И заставил его самого охранять эти горы от всех, включая его же подчинённых и военных. Холодный расчёт.

– Именно, – так же тихо ответил я. – Теперь его прямой интерес – чтобы наш груз продался как можно дороже и быстрее и чтобы нам здесь никто не мешал. Он станет нашим лучшим защитником в этом порту. По крайней мере, до тех пор, пока не получит свою долю.

Теперь нужно было спешить. У нас была защита самого начальника порта, но и тень военной контрразведки за спиной. Нужно было продавать, чиниться и убираться из Тулона, пока все эти хитросплетения интересов работали на нас, а не против.

Дальнейший наш путь вёл с Ивом к нотариусу – надо было оформить всё документально. Да и покушать уже хотелось нестерпимо, последние дни мой организм словно сошёл с ума. Мне хотелось есть постоянно.

– Ив, а «Звёздочку» ты продал? – пока мы шли, я всё думал, как нам максимально быстро и много заработать. В голове крутились цифры, карты и коммерческие схемы о том, что ценилось.

– Зачем? Она очень хороший корабль. – Он уверенно вёл нас узкими улочками по одному ему известному маршруту. – А что, есть идея, как её привлечь в наше предприятие?

– Пока нет. – К своему сожалению, я не знал, как её можно использовать в рамках текущих схем. – А где она сейчас?

– В Голландии, на ремонте. Так что, есть идея? – в его голосе сквозил интерес.

– Знаешь, мне кажется, есть, – я замедлил шаг, давая мыслям оформиться. – Ты говорил, она быстрая. Очень быстрая. Значит, она может доставить груз из пункта А в пункт Б быстрее любого другого судна, даже парохода, на коротких и средних дистанциях. Что ценится больше всего там, где важна скорость? Не масса, а время.

Ив нахмурился, обдумывая.

– Срочные депеши… Контрабанда…

– Не только, – перебил я, нащупывая нить. – Скоропортящиеся товары. Или товары, цена на которые падает с каждым днём опоздания. Представь: свежайший голландский сыр из Эдама или Гауды – в Париж или Лондон не за две недели на обычном корабле, а за несколько дней. Или луковицы редких тюльпанов в разгар сезона продаж – их ценность падает с каждым часом, пока они в пути. Португальский херес, испанские ранние овощи или фрукты… – я делал паузу, собирая в копилку идеи. – А если замахнуться дальше… Бразильский кофе. Обычное судно везёт его месяцами. «Звёздочка», если сможет, вдвое быстрее. И это будет кофе, сохранивший лучший аромат, а не выдохшаяся труха. За скорость и качество премиальные клиенты заплатят втридорога. Это не контрабанда в чистом виде, Ив. Это эксклюзивная логистика для богатых. Мы будем продавать не товар, а время и свежесть.

– Есть только одна проблема, – сразу же указал я на главное препятствие. – Право беспошлинного ввоза по декрету Карно распространяется только на один корабль, в данный момент это «Луна». «Звёздочка» под него не подпадает. Значит, нужно… синхронизировать ваши рейсы. «Звёздочка» забирает груз там, где он дёшев и свеж – в Голландии, Португалии, может, даже у берегов Бразилии. Встречается с «Луной» в нейтральных водах, делает перегрузку. А «Луна» уже везёт всё это во Францию под защитой декрета. Без лишних вопросов и пошлин. Юридически груз будет прибывать на «Луне». Фактически – его доставит «Звёздочка».

Ив остановился, полностью погрузившись в анализ схемы. Его взгляд стал острым, считающим.

– Сложная логистика. Нужно идеальное совпадение графиков, погоды, точек встречи в море. Риск быть замеченными при перегрузке. Но… – он медленно кивнул, – но это рабочий вариант. По сути, «Звёздочка» становится нашим быстроходным курьером, который свозит всё к «Луне», а та – наш легальный, беспошлинный паром. Да, риск есть. Но и маржа на таких операциях…

Мы свернули на небольшую площадь, где в тени платанов стояло несколько кафе. Запах жареного лука, чеснока и свежего хлеба ударил в нос, и желудок предательски заурчал.

– Гениально или безумно – не знаю. – Ив остановился перед одним из кафе. – Но идея пахнет… деньгами. И сыром, и кофе. И риском. Нужны особые условия в трюме. Вентиляция, температура. И главное, – он отодвинул стул, – нужны свои надёжные люди на берегу в этой самой Голландии, Португалии, Бразилии. Чтобы они покупали по лучшей цене и грузили в ту же минуту. Это не одна авантюра, Мишель. Это целая сеть.

– А разве у нас не начинает появляться сеть? – сев за столик, я поймал его взгляд. – Эмирхан в Константинополе, твои связи здесь и в Марселе, мои… потенциальные связи и возможности в Ла-Флеш. Мы ищем не разовый куш, а систему. «Луна» – для массовых, надёжных грузов. Будущий барк – для ещё больших объёмов. «Звёздочка» – для быстрых, дорогих, почти белых поставок. Она будет золотым гонцом нашего дела.

– Сначала есть, – твёрдо заявил Ив, ловя взгляд официанта. – Потом – нотариус, чтобы закрепить то, что уже есть. А «золотого гонца» и его грузы – луковицы, сыр и кофе – мы обсудим и просчитаем до последнего су. На голодный желудок гениальные идеи кажутся проще, чем они есть на деле. А на сытый – видишь подводные камни.

Я не стал спорить. Суп буйабес, который нам принесли, пах божественно, и мысль о бразильском кофе на мгновение уступила место более насущному удовольствию. Но идея, запущенная в пространство между нами, уже не уходила. Она витала над столом, как аромат специй из кухни – соблазнительная, сложная и сулящая новые, неочевидные возможности. Теперь нужно было превратить её в чёткий, просчитанный план. И первый шаг к любой серьёзной схеме – правильно оформленные на бумаге договорённости. Мы доели и направились к нотариусу.

-----------------------------------------------------------------------------

Как вам вторая часть? Поделись в комментариях.

Глава 13. Путь в Марсель

– Ив, нотариуса где искать будем? – поедая яблоко, поинтересовался я у своего компаньона. – С нотариусом просто, – сказал Ив, доедая последний кусок хлеба. – Здесь, в двух кварталах, есть контора мэтра Армана. Человек проверенный, рот на замке, бумаги оформляет чисто. И что важно – не задаёт лишних вопросов о происхождении капиталов, если клиенты ведут себя прилично и платят наличными.

Мы вышли на узкую, вымощенную булыжником улочку. После портовой суеты здесь было сравнительно тихо. Ив уверенно повёл меня вглубь города, к более респектабельным кварталам. Через десять минут мы стояли перед невысоким каменным домом с тёмно-зелёной дверью и медной табличкой: «Мэтр Луи Арман, нотариус и юридический советник».

Внутри пахло старым деревом, пылью и чернилами. В небольшой приёмной за конторкой сидел пожилой клерк в поношенном, но аккуратном сюртуке. Увидев капитана, он едва заметно кивнул – знакомы. – Капитан Ренуар, добрый день. Мэтр занят, но вот-вот освободится. Не угодно ли что-то выпить?? – Благодарю, – кивнул Ив, – но мы только отобедали.

Мысли выстраивались в череду схем. Оптимальные грузы для «Звёздочки»… Где брать клиентов для дорогих поставок? Сдавать товар спекулянтам не хотелось – терялся контроль и львиная доля прибыли. Организовать сеть своих магазинов? Слишком долго и дорого для начала. Нужны прямые контракты с ресторанами, кофейнями, цветочными салонами… Но для этого нужны рекомендации, имя. Пока что у нас было только одно имя – де ла Марн, и то благодаря деду, да и то скорее в кругах контрабандистов или второго бюро. Над этим нужно было работать.

– Капитан Ренуар. Мэтр вас ждёт.

Мэтр Арман оказался сухоньким, подвижным человеком лет шестидесяти с острым птичьим взглядом. Его кабинет был заставлен папками и фолиантами. – Месье Ренуар! Друг мой! – воскликнул он, не вставая из-за своего массивного стола. – И… молодой человек? Сын, как я понимаю?

– Не совсем, мэтр, – поправил его Ив, закрывая за нами дверь. – Разрешите представить моего компаньона, месье Мишеля де ла Марна. – Де ла Марн… – Нотариус прищурился, и в его глазах мелькнуло быстрое, профессиональное узнавание. Он отложил перо. – Где-то я слышал эту фамилию… Да, конечно. Я оформлял в своё время документы для… Жюля де ла Марна. Ведь так, Ив? – Всё так, мэтр. – А вы, стало быть… – его взгляд перешёл на меня. – Внук, мэтр, – подтвердил я, делая нейтральное, почтительное лицо. – А, вот оно что! – Арман кивнул, и его сухое лицо на мгновение смягчилось чем-то вроде уважительной осторожности. Связь была установлена. – Что ж, тем более приятно иметь дело с представителем известной семьи. Чем могу быть полезен?

Мы уселись в кожаные кресла напротив. Ив кратко изложил суть: создание совместного торгового предприятия, распределение долей, капиталов, прибыли, фонд для нового судна. Мэтр Арман слушал, изредка кивая, и делал пометки на чистом листе. Его вопросы были точными и деловыми. – Стандартная форма партнёрства с элементами коммандитного товарищества… – бормотал он себе под нос, листая какой-то кодекс. – Капитан вносит судно и управление им… Месье де ла Марн – капитал и стратегию… Да, это можно оформить. Налоговые последствия учтём…

В процессе обсуждения я осторожно ввёл новую тему. – Мэтр, в рамках этого же предприятия мы планируем в будущем привлечь ещё одно судно – «Звёздочку». Или, возможно, потребуется внести дополнительный капитал или эксклюзивный контракт. Есть ли смысл сразу прописать в договоре возможность включения дополнительных активов по взаимному согласию и на определённых условиях? Чтобы потом не переоформлять всё заново.

Ив бросил на меня быстрый взгляд, но кивнул в поддержку. Арман потёр подбородок. – Разумная предусмотрительность. Можно добавить отдельный протокол или дополнительное соглашение, где указать, что партнёры имеют приоритетное право на включение в капитал предприятия иных активов – будь то суда, крупные денежные вливания или исключительные коммерческие права – на условиях, аналогичных первоначальному взносу. С оценкой независимым экспертом, разумеется. Это защитит интересы обоих и даст гибкость.

Последующие полтора часа прошли в тщательной проработке каждого пункта. Наконец, документы – и основной договор, и протокол о будущих активах – были готовы, переписаны начисто, зачитаны вслух и подписаны. Мэтр Арман скрепил их своей печатью и аккуратной подписью, сделал запись в огромном кожаном реестре.

Перед тем как попрощаться, он взял со стола журнал Revue des Sciences et des Arts[1]. – Кстати, месье де ла Марн, – сказал он небрежно, открывая журнал на закладке. – Вы не имеете случайно никакого отношения к вот этому? Я читал на днях и был впечатлён. – Он повернул журнал к нам. На странице была схематичная иллюстрация сложного устройства с рычагами и лекалами и заголовок статьи: «Чертежная машина нового типа. Перспективы инженерного дела». В сноске мелким шрифтом значилось: «На основании патента, зарегистрированного во Франции от имени Мишеля де ла Марна. Продвижением изобретения на рынке занимаются доверенные лица семьи».

Я сделал удивлённое лицо и наклонился, будто с интересом разглядывая схему. – Интересная конструкция, мэтр. Мой покойный дед действительно упоминал что-то о патентных делах, но я полностью поглощён нашим новым торговым предприятием. Техническими деталями и продажами, как я понимаю, занимаются компаньоны нашей семьи. Для меня же главное – море и коммерция.

Мэтр Арман внимательно посмотрел на меня, потом медленно закрыл журнал. – Разумное разделение интересов. Каждому своё. Просто фамилия встретилась, и я вспомнил. – Он махнул рукой, откладывая журнал в сторону. – В любом случае, это не наше дело сегодня. Поздравляю с основанием товарищества, господа. И позвольте дать совет старого человека: бумага – это хорошо. Но в делах, подобных вашим, ещё важнее люди, которые стоят за словами на этой бумаге. Доверяйте, но будьте осмотрительны.

Мы вышли от нотариуса, и прохладный вечерний воздух показался особенно свежим. Документы в папке были первым камнем в фундаменте чего-то большого. – Статья… – тихо сказал Ив, когда мы отошли. – Это твоё изобретение? – Да, – коротко кивнул я. – Значит, процесс пошёл. Информация уже в общем доступе. – Это хорошо? – Это значит, что у «Мишеля де ла Марна» теперь может быть два лица: торговца и изобретателя. Нужно, чтобы первое было заметнее второго. Лишнее внимание нам ни к чему.

Когда запланированные дела в Тулоне были завершены, встал вопрос о дороге в Марсель. Вариантов было несколько, и каждый имел свою цену – не только в деньгах, но и во времени, и в сохранности нашего пока ещё хрупкого спокойствия.

Мы собрались в каюте капитана, которая пахла свежей краской, деревом и крепким табаком. Ив, развалился в своём кресле, раскуривал трубку. Я изучал разложенные на столе расписания и тарифы, а Тимофей с Оливье, склонившись над картой Прованса, тихо обсуждали маршруты.

– Дилижанс отметаем сразу, – заявил я, отодвигая в сторону листок с соблазнительно низкими ценами. – Два дня тряски по разбитым дорогам – это слишком долго, слишком утомительно и слишком заметно. Нам нужна скорость и возможность отдохнуть перед новыми делами. Железная дорога… – я взглянул на Ива. – Прямого сообщения нет. Пересадка в Арле, лишние глаза на станциях, бумажная волокита с билетами для всей группы. Неоправданный риск внимания.

Ив выпустил медленное колечко дыма, наблюдая, как оно расплывается в луче солнечного света, падающего из иллюминатора. – Пароход, – сказал он просто. – Каботажное сообщение. Тулон – Марсель. Ходит ежедневно, в пути – несколько часов. Можно взять отдельную каюту, не мозоля глаза толпе. И главное – никаких лишних вопросов. Для судовладельца и капитана пароход – что трамвай. Самый логичный выбор.

– И самый дорогой, – тут же парировал Оливье, чей практичный ум всегда был настроен на калькуляцию. – В три раза дороже дилижанса. За те же деньги можно снять на неделю хорошую комнату в Марселе.

– Деньги – дело наживное, – отрезал я, встречая его взгляд. – Главный критерий сейчас – не экономия, а время и конфиденциальность. Скорость важнее. Каждый лишний день в пути – день, когда наш груз в Тулоне без нас, а мы не там, где должны быть. Решено – пароход.

Я перевёл взгляд на Ива. – Ты остаёшься здесь, капитан. «Луне» нужен хозяин, ремонтом надо руководить лично. И груз… его нужно продать с максимальной выгодой. Не забывай про Лефевра. Дай ему понять, что его личный интерес – в успехе этой продажи. Один-два процента от чистой прибыли – и он станет нашим лучшим агентом сбыта.

Ив усмехнулся, и в его глазах мелькнула знакомая, хитрая искорка. – Хорошо, Мишель. Но прошу тебя, не учи меня торговаться. Я в этом деле, может, и не двадцать лет, но чутьё и опыт ещё ни разу не подводили.

– Согласен, – кивнул я, позволяя себе лёгкую улыбку. – Но скажи честно: как часто у тебя в трюме было столько дорогого товара разом? И в таком количестве?

– Уел, – капитан рассмеялся густым, грудным смехом. – Признаю. Договорились. Буду обращаться с ним, как с хрустальной вазой императрицы. С обязательной страховкой в лице Лефевра.

– С тобой останутся Финн и Батя, – продолжил я, возвращаясь к деловому тону. – Помогут, присмотрят, будут твоими глазами и руками. И как говорится, на всякий случай. А мы, – я обвёл взглядом Тимофея, Гуннара и Оливье, – отправимся в Марсель. Осмотрим усадьбы, решим жилищный вопрос, начнём прощупывать почву. Дня через четыре, с попутным пароходом, надеюсь вернуться.

– Договорились, – Ив потушил трубку, его лицо вновь стало серьёзным и сосредоточенным. – Управляй здесь, капитан. А там… смотри в оба. Марсель – не Тулон. Там ворот больше, но и волков хватает.

На следующее утро небольшой каботажный пароходик «Провансалец» отчалил от причала Тулона, унося нас на север, вдоль скалистого побережья. Я стоял на палубе, провожая взглядом удаляющийся порт и мачту «Луны», торчавшую у ремонтной стенки.

Пароход, курсировавший между Тулоном и Марселем, оказался неказистым, но чистым и опрятным судном. Даже чёрный дым, клубящийся из его труб, не портил общего впечатления от выскобленных до бела палуб и начищенной медной фурнитуры. Его винты били воду с обнадёживающей регулярностью, и после привычных парусов и живой качки «Луны» эта поездка казалась странно стабильной и… почти скучной.

Мы устроились на верхней палубе, отведённой для пассажиров первого класса. Здесь было просторно, стояли удобные плетёные кресла, а стюард в белой куртке уже предлагал прохладительные напитки. Главное же преимущество заключалось в отсутствии сильной качки. Судно шло на удивление плавно, и наконец-то у меня появилась возможность как следует поработать с чертежами.

Я разложил на небольшом столике папку с бумагами, укрепил углы чертежей медными пресс-папье и погрузился в расчёты. Ритмичный стук машины и ровный гул винта создавали необычный, но сосредотачивающий фон. Впервые за долгое время линии на бумаге не расплывались и не дёргались вместе с горизонтом. Можно было думать.

Сначала я закончил расчёты для модульной системы трюма – проверил углы, усилил узлы соединений, кое-где заменил штифтовые крепления на клиновые, как советовал Хродгар. Получилось надёжнее, хоть и сложнее в изготовлении. Но для тика и опытных мальтийских столяров это было выполнимо.

Затем я достал вторую папку – с чертежами усовершенствованного навигационного прибора. Идея, пришедшая в голову ещё в разговоре с Хродгаром, обретала чёткие формы. Основываясь на принципах чертёжной машины, я разрабатывал компактный вычислительный блок с набором сменных дисков-лекал, каждый из которых соответствовал определённой навигационной таблице или поправке на ветер и течение. Вращая диски и совмещая метки, штурман мог бы быстро получить курс, минуя утомительные вычисления на бумаге и снижая риск ошибок. Это была не революция, но серьёзный шаг к стандартизации и ускорению работы.

Я углубился в схему, проверяя передаточные соотношения шестерёнок и разметку шкал. Мысли текли чётко, почти сами собой, будто кто-то направлял руку. Иногда так бывало – стоило начать, и сложные технические идеи разворачивались в голове с пугающей ясностью, словно я не придумывал их, а просто вспоминал.

Тимофей, устроившись неподалёку, с видимым удовольствием наблюдал за проплывающими мимо берегами, изредка бросая взгляды на мои бумаги. – Опять свои круги чертишь? – хрипло поинтересовался он. – На корабле одни чертежи, на пароходе – другие. Когда отдыхать будешь, Михась? – Вот когда эти круги начнут приносить столько золота, что можно будет нанять кого-то, кто будет за меня всё чертить, – не отрываясь, парировал я.

Гуннар, заняв позицию у леера, изучал палубу и других пассажиров – его взгляд, острый и не пропускающий деталей, скользил по лицам, отмечая возможные угрозы. Оливье, пристроившись в тени тента, с наслаждением потягивал кофе из фарфоровой чашки. Его взгляд задержался на моих чертежах, и в глазах мелькнул знакомый огонёк оценивающего интереса. – Надеюсь, это тоже можно будет запатентовать, командор? – тихо спросил он. – Устройства, экономящие время и снижающие ошибки, всегда находят своего покупателя. Особенно у моряков и страховых компаний.

Я лишь кивнул, продолжая работу. Спокойное плавание было редким даром, и я намеревался использовать его по максимуму. Впереди был Марсель.

[1] Журнал буквальный перевод – «Обзор наук и искусств» Издавался Марсельской академией наук. Если я ничего не путаю.

Глава 14. Марсель

Марсель встретил нас дождём.

Не грозовым ливнем, а мелким, противным, неумолимым дождём, который словно висел в воздухе плотной, ледяной пеленой. Он не столько падал, сколько плыл по ветру, насквозь пропитывая всё – одежду, кожу, проникая под воротник и за манжеты, пробирая до самых костей сырым холодом, от которого не было спасения.

Серый, размытый город выплыл из пелены. Огни на набережной и в окнах домов дрожали в мокрой мгле, превращаясь в расплывчатые жёлтые пятна. Гул порта, казалось, был приглушён и сплющен этим всепроникающим шелестом миллиардов капель о камни мостовой и железные корабельные корпуса. Воздух пах сырой шерстью, влажным деревом и чем-то кислым – городским смогом, прибитым к земле.

Последние два часа до порта я провёл в каюте, доделывая чертежи. Благодаря непривычной стабильности парохода удалось выверить линии и окончательно проработать два ключевых узла для навигационного прибора. Не всё получилось идеально – в условиях каюты, без кульмана и полного набора инструментов, о совершенстве не могло быть и речи. Но для подачи на патент, как я надеялся, этого должно было хватить. Главное – зафиксировать принцип и доказать работоспособность идеи.

Куда большей и неожиданной проблемой, чем чертежи, стал Тимофей. Уговорить его надеть «цивильную» одежду оказалось задачей, сравнимой с планированием небольшой военной операции. Он ворчал, что в сюртуке «и руки не поднять», что галстук – это «удавка для дураков, а не для мужчины», а лаковые ботинки жмут так, что «скорее босиком по острым камням побегу». Я стоял на своём: в Марсель, в порт, полный чужих глаз и официальных лиц, мы должны были явиться как респектабельные путешественники, а не как банда оборванцев с палубы.

В итоге был достигнут хрупкий компромисс. Тимофей облачился в строгий костюм из плотной, тёмно-серой шерсти, который всё же позволял некоторую свободу движений. Галстук мы завязали, но я закрыл глаза на то, что он тут же был ослаблен до состояния бесформенной петли. Главным его условием – и моей уступкой – стал волкобой. Оружие было скрытно закреплено у него за спиной, под пиджаком, с помощью специальной кожаной петли, которую смастерил находчивый Оливье. Это успокоило казака, подарив ему ощущение хоть какой-то защищённости в этом чуждом ему мире крахмальных воротничков и скрипучих подошв.

Теперь, стоя на залитой дождём палубе «Провансальца» и глядя на приближающийся мрачный силуэт города, Тимофей выглядел внушительно, но крайне неуютно, словно дикий зверь, запертый в золочёной клетке. Он нервно дёргал галстук, и его рука раз за разом тянулась к бедру, где привычно должна была лежать рукоять шашки, а находила лишь мокрую складку дорогой ткани.

– Командор, – обратился ко мне Оливье, его голос, всегда ровный и слегка насмешливый, сейчас звучал чисто по-деловому. – Каковы планы на первый ход?

– Нам нужно найти вот этого человека, – я достал из того же внутреннего кармана, что и чертежи, небольшую, уже истрепавшуюся по краям бумажку. На ней были нацарапаны имя и адрес – единственная ниточка, оставленная мне Рустамом на прощание. Я протянул её Оливье. – Ты знаешь, где эта улица?

Он бегло взглянул на записку, и в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки. – La Panier? Четвёртый округ, Старый город. Нет ничего проще. Кто в Марселе не знает Ла Панье? – Он произнёс это с лёгкой театральностью, поправил намокшую, но всё ещё щегольскую шляпу и сделал несколько шагов к стоявшему неподалёку стюарду в белоснежной, хоть и отсыревшей куртке.

Тот почтительно склонил голову, видя приближающегося явно не бедного господина. – Месье?

– Уважаемый, будьте так добры, – голос Оливье зазвучал мягко, но с той неоспоримой интонацией, которая не предполагала отказа. – Как только причалим, организуйте нам фиакр до Ла Панье. И чтобы кучер был трезв, а экипаж – с целой крышей. – Ловким, почти незаметным движением он вложил стюарду в руку свёрнутую в тугой рулончик купюру. Тот пальцем нащупал достоинство банкноты, и его лицо озарилось самой искренней готовностью помочь.

– Без сомнений, месье! Самый лучший фиакр на причале будет ждать вас у сходни!

Я наблюдал за этой маленькой сценой, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не имеющий отношения к дождю. Ла Панье. Старый город. Лабиринт узких улочек, где легко потеряться и где легко можно остаться незамеченным. Идеальное место для тайной встречи. Или для западни.

Гуннар, молча наблюдавший за обменом, перевёл свой острый взгляд на меня. В нём читался немой вопрос. Я едва заметно кивнул. Да, это наш первый шаг. Нужно было проверить нить, данную Рустамом. И начать плести свою паутину в этом новом, мокром и чужом городе.

Пароход наконец-то, устало поскрипывая, «дошлёпал» до пирса. Возле деревянных мостков уже толпились люди – пёстрая, шумная масса, живой порослью расположившаяся по краям каменного порта. Одни, с чемоданами и озабоченными лицами, пробивались к сходням, торопясь уплыть в Тулон. Другие, гораздо более многочисленные, выжидающе вглядываясь в каждого сходящего пассажира. Это была армия портового дна: носильщики в потрёпанных куртках, готовые вцепиться в любой багаж; мальчишки-проводники, выкрикивающие названия гостиниц; и просто тени с пустыми, скользящими взглядами, чьи пальцы жили собственной, воровской жизнью, жадно ощупывая карманы прохожих в толчее. Воздух гудел не только от дождя, но и от этого хищного, деловитого гвалта.

Стюард, подкреплённый щедрым авансом, оказался человеком слова. Едва мы ступили на скользкие камни причала, как его голос, прорезая шум, позвал нас к краю площади, где под скудным навесом дожидался закрытый фиакр с довольно потрёпанным, но целым верхом. Кучер, угрюмый тип в промасленной кожанке, кивнул, увидев нас.

Пробиться к экипажу через эту живую стену из «помощников» было отдельным испытанием. Гуннар шёл впереди, его прямая, несуетливая фигура и холодный, предупреждающий взгляд заставляли самых навязчивых отступать. Я шёл за ним, прижимая папку с чертежами к груди. Оливье следовал с изящным презрением, будто отряхивая невидимую грязь. А Тимофей… Тимофей шёл сзади, и его присутствие было ощутимо физически. Несмотря на нелепый галстук и мокрый сюртук, от него исходила такая концентрация готовой к взрыву ярости, что пространство вокруг нас будто расчищалось само собой. Один долговязый тип с быстрыми руками попытался было зайти сбоку, но встретившись взглядом с казаком, резко свернул в сторону, будто наткнувшись на невидимую стену.

Через минуту мы были внутри фиакра. Запах старой кожи, конского пота и влажной плесени показался после промозглого ветра почти уютным. Кучер, не оборачиваясь, хрипло бросил: – Куда везти, господа? – В Ла Панье, – ответил Оливье, опуская шторку на окне. Его голос прозвучал ровно, но в нём послышалась сталь. – И выберите путь покороче. Мы ценим время, а не живописные виды в такую погоду. За скорость – доплата. За ненужные крюки – разговор иного свойства. – Понял, – хрипло отозвался возница, и его спина чуть выпрямилась. Он щёлкнул вожжами, и экипаж дёрнулся с места.

Положив ноги на саквояж с вещами, я с большим удовольствием разглядывал новый для меня город. Виды, мелькавшие за мокрым стеклом фиакра, были непохожи ни на Константинополь, ни на Тулон. Здесь чувствовалась другая жизнь –более хаотичная, шумная и в то же время укоренённая в камне столетиями. Узкие улочки взбирались вверх по склонам, дома теснились друг к другу, образуя каньоны, где дождь стекал тонкими ручейками по жёлтым и розовым фасадам.

Марсель обрушился на меня не только образами, но и целой симфонией запахов и звуков. Сквозь щель в окне пробивался густой коктейль: солёная рыба и водоросли с ближайших причалов, сладковатый дымок жареного миндаля из уличной жаровни, густой аромат кофе из портовых кафешек и едкая, смолистая нотка дёгтя от просмоленных канатов. Звуки сплетались в не менее сложный узор: пронзительные крики чаек, перекрывающие грубые окрики грузчиков; скрип деревянных колёс телег по булыжнику; откуда-то свысока, сквозь пелену дождя, плыл мощный, утробный звон колоколов – наверное, той самой базилики Нотр‑Дам‑де‑ла‑Гард, венчающей холм. И повсюду гортанные, хриплые голоса моряков на десятке наречий.

Глаз выхватывал специфические детали, складывающиеся в портрет города: рыбацкие сети, развешанные для просушки на узких балконах, словно гигантские паутины; внезапные лестницы-переходы, врезающиеся прямо в стену дома и ведущие на следующий уровень улицы; массивные каменные цистерны для сбора дождевой воды у стен – драгоценность в здешнем, как мне позже объяснят, засушливом климате. Вывески пестрели не только по-французски, но и по-итальянски, и даже арабской вязью.

Контрасты били в глаза. Рядом с высоким, богато украшенным домом могла ютиться покосившаяся лачуга под протекающей крышей. Величие каменной церкви соседствовало с гулкой, пропахшей пивом и табаком таверной, откуда доносился хриплый смех. Город не пытался казаться единым. Он был слоёным, сложным, откровенным в своём смешении богатства и нищеты, святости и греха. И в этом было что-то честное.

Я ловил взгляды прохожих, отмечал ширину переулков, оценивал тени в арках –старый навык, ставший второй натурой. Песец даже в роли простого наблюдателя не умел отключаться. Каждый контраст, каждая тёмная подворотня, каждый шумный перекрёсток подсознательно анализировались на предмет угроз и возможностей.

Но под этим холодным, оценивающим взглядом клубилось другое, более личное чувство – нетерпение. Глухое, настойчивое. Я надеялся, что по адресу, оставленному мне почти три года назад, мне подскажут, где найти друзей. Три года. Целая вечность. Всё могло измениться. Люди могли уехать, забыть, исчезнуть. Адрес мог оказаться пустышкой или ловушкой. Но это была единственная зацепка, тонкая, как паутина, ниточка, тянущаяся из прошлой, более простой жизни. Я мысленно повторял имя, написанное на смятом клочке бумаги, пытаясь представить лицо, которое с ним связано. Всё решится скоро. Очень скоро.

Фиакр, подчиняясь щелчкам вожжей, нырнул в лабиринт Ла Панье. Широкие набережные остались позади, улицы сузились до размеров коридора. Мы двигались всё выше, петляя по склонам холма, пока кучер наконец не осадил лошадей у неприметного углового здания с вывеской, изображавшей потускневший медный кувшин.

Мы вошли внутрь. Воздух был густым от запахов старого дерева, пчелиного воска, ладана и заморских пряностей – кардамона, шафрана, куркумы. В полумраке лавки, едва рассеиваемом тусклым светом керосиновой лампы, царил организованный хаос. Стену занимали стеллажи, уставленные потускневшим серебром, инкрустированными шкатулками, керамическими кувшинами с причудливыми узорами. На полу громоздились рулоны ковров и узорчатых тканей, а с потолка свисали медные светильники и связки сушёных трав. За стойкой из тёмного, залоснившегося от времени дерева поднялся сухощавый человек с проницательным, оценивающим взглядом – перс, как мы и предполагали.

– Салам бар шома, – сказал я, вспоминая одну из немногих фраз, услышанных мной когда-то в константинопольских кварталах, где жили персы.

Человек за стойкой медленно поднял на меня взгляд. Его глаза, тёмные и проницательные, оценили меня, скользнули по Тимофею, Гуннару и Оливье, а затем вернулись ко мне. – Салям, – ответил он нейтрально. – Вы далеко от дома, юноша. Ищете что-то особенное? Или кого-то?

– Ищу друзей, – сказал я прямо, сделав полшага вперёд, чтобы наш разговор не унёс шум улицы и не подхватили возможные уши. Мои спутники инстинктивно сомкнули круг, отсекая пространство лавки от входной двери. – Меня направил человек с берегов Босфора. Он сказал, что здесь мне помогут их найти.

Лавочник не моргнул глазом. Его длинные, тонкие пальцы с идеально чистыми ногтями начали перебирать чётки из тёмного сандалового дерева, лежавшие на прилавке. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Звук был мерным, гипнотическим.

– На Босфоре много людей, – произнёс он, не отрывая взгляда от меня. – У моря, у рынков, в кофейнях. У них есть имена? Или вы пришли наугад?

Я сделал паузу, ощущая вес каждого слова. Здесь, в этой тёмной лавке, на кону была не просто информация, а доверие целой сети, сплетённой за тысячи километров.

– Может быть, вы знаете их под другими именами, – осторожно начал я, следя за малейшей реакцией на его лице. – Абдулла. И Эскенчи.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Казалось, он высечен из того же тёмного дерева, что и его прилавок. Он медленно склонил голову, будто припоминая.

– Абдулла… – он растянул имя, как будто пробуя его на вкус. – Не припоминаю. Много Абдулл проходит через Марсель. Купцы, моряки, беженцы… А Эскенчи… – он сделал небольшую театральную паузу, – звучное имя. Тюркское, да? Вы уверены, что не ошиблись адресом? Может, вам нужен турецкий квартал у старого порта?

Сердце ёкнуло, посылая в живот короткую, холодную волну сомнения. Неужели провал? Неужели Рустам ошибся или связь прервалась? Но что-то в его взгляде, в этой намеренной, слишком отстранённой медлительности, в том, как он не выпускал меня из поля зрения, подсказывало – это не отказ. Это проверка. Испытание на прочность, на знание деталей.

– Я уверен, – сказал я твёрже, вкладывая в голос всю убеждённость, на какую был способен. – Они упоминали именно это место. «Лавка у медного кувшина», старый город. Они говорили, что здесь могут помочь. Что у них был… общий друг. Тот, кто остался на берегах Босфора. Кто проводил их в последний путь.

В воздухе повисло напряжённое молчание. Щелчки чёток замерли. Перс застыл, его проницательные глаза сузились, выискивая во мне что-то – искру правды, слабину, подвох. Он чуть наклонился через прилавок, и теперь я видел тонкие морщинки у его глаз и жёсткую складку у рта.

– Общий друг… – прошептал он, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то, кроме нейтральности. – На берегах Босфора многие остаются. И многие уходят. А есть ли имя у этого друга? – он чуть наклонил голову, и его взгляд стал подобен бураву. – Настоящее имя? Не прозвище, не кличка. То имя, которое знали немногие.

Время замедлилось. Я чувствовал, как за моей спиной Гуннар замер в готовности, как Тимофей чуть подался вперёд, всем своим существом ощущая нарастающее напряжение. Оливье же, стоя чуть в стороне, изучал резную рамку зеркала на стене, но его поза была неестественно неподвижной – всё его внимание было приковано к диалогу.

– Шахрияр, – выдохнул я, и это имя прозвучало в тишине лавки, как щелчок отпираемого замка. – Его звали Шахрияр. Друг, оставшийся на берегах Босфора.

Эффект был мгновенным, но неявным. Перс не ахнул, не улыбнулся. Но каменная маска на его лице дрогнула и рассыпалась. Лёд в его глазах растаял, уступив место сложной смеси признания, печали и внезапной, обострившейся бдительности. Он медленно выпрямился, положил чётки на стойку, и этот простой жест словно подвёл черту под церемонией недоверия.

– Шахрияр… – повторил он, и теперь в его голосе звучала подлинная, глубокая нота, будто он произносил имя дорогого, давно потерянного родственника. – Да. Его имя… его имя здесь помнят.

Он обвёл взглядом нашу группу снова, но теперь его оценка была иной – не «кто эти чужаки», а «как им можно помочь, не скомпрометировав всех». Его взгляд задержался на мне дольше, изучая не только лицо, но и осанку, тень усталости под глазами, твёрдую линию губ.

– Вы пришли в хороший день. И в плохую погоду, – сказал он, и в его словах был скрытый смысл: дождь скрывает, но и привлекает внимание тех, кто следит за необычным. Он посмотрел на меня, и в его взгляде читался немой вопрос о том, сколько дорог пришлось пройти, чтобы добраться сюда. – Абдулла не живёт в этом доме. Но бывает тут по пятницам, в районе полудня. После того как город выдохнет утреннюю суету, но до того, как начнётся вечерняя.

Я почувствовал, как в груди зашевелилось нетерпение. Целые сутки. Целые сутки в этом чужом, сыром городе, где мы были на виду.

– Но вы же знаете, где его можно найти? – спросил я, стараясь, чтобы в голосе не звучало отчаяние или требование. Это была просьба, но просьба человека, который не привык получать отказы.

Хассан медленно покачал головой, и в этом движении была не ложь, а печальная, железная необходимость.

– Увы, мой юный друг. Нет. – Его слова прозвучали окончательно. – Он… осторожен. Как и все мы. После всего, что было. Его путь и мой пересекаются здесь, в этой точке, и только в условленное время. – Он бросил взгляд на тяжёлые настенные часы с маятником, отсчитывающие время в полумраке. Стрелки показывали без пятнадцати четыре. – Сегодня четверг. Вам придётся ждать до завтра.

Он видел, как скулы на моём лице напряглись, как пальцы непроизвольно сжались. Но я не сказал ни слова. Просто смотрел на него, принимая этот удар судьбы, этот новый тест.

– Ожидание – тоже испытание, – тихо произнёс Хассан, и в его голосе впервые прозвучали оттенки некоего наставничества, почти отеческой строгости. – Оно отделяет поспешных от решительных. Терпеливых от горячих. Вам нужно место, где можно переждать эти сутки. Не на улице, не в портовой таверне, где каждый второй – ухо или глаз.

Я понял. Это была не просто констатация факта. Это была следующая часть проверки. Он не предлагал помощь сразу. Он ждал, справлюсь ли я, найду ли решение, проявлю ли инициативу и осторожность, которых требует эта игра.

– Мы найдём такое место, – сказал я уверенно, глядя ему прямо в глаза.

Конечно, он знал, где можно укрыться. Наверняка. Но пока не доверяет, поэтому и не скажет. Это был разумный, старый как мир конспиративный принцип: не обременяй себя чужими проблемами, пока не убедишься, что это не угроза. Я это понимал и даже уважал. Хотя нетерпение грызло изнутри.

– До завтра, – попрощался я с этим хитрецом, слегка кивнув.

Мы вышли из лавки «У медного кувшина» обратно в прохладный, промозглый воздух Марселя. Вечерело. Фонари ещё не зажгли, и серые стены Ла Панье погружались в сизые сумерки. Я повернулся к Оливье, нашему местному эксперту и, как выяснилось, уроженцу этих мест. Встав так, чтобы никто с улицы не мог прочесть по губам, я тихо спросил:

– Скажи мне, друг мой, – голос был почти шёпотом, – ты знаешь, где мы можем остановиться? Без лишних глаз. На одну ночь.

Оливье, обычно такой невозмутимый и слегка насмешливый, вдруг совершил нехарактерное движение. Он глубоко, почти обречённо вздохнул. Длинными пальцами в тонкой кожаной перчатке он сдвинул свою изящную, намокшую ещё с утра фетровую шляпу на затылок и почесал там, будто размышляя над сложнейшей дилеммой. На его обычно бесстрастном лице промелькнула тень чего-то глубоко личного, почти болезненного.

– Знаю, командор, – его голос прозвучал устало, без привычной театральной окраски. Последовал ещё один глубокий вздох, будто он собирался прыгнуть в ледяную воду. – Мы пойдём к моей… маме. Это, пожалуй, самое безопасное место во всём Марселе. И самое неудобное.

Это признание повисло в воздухе. Гуннар, стоявший рядом, поднял бровь – для него это была новость. Тимофей хмыкнул, но этом слышалось скорее понимание: у каждого есть своё прошлое, своё гнездо, куда не всегда хочется возвращаться.

Мать Оливье. Я с трудом представлял этого виртуоза взлома, этого холодного наблюдателя в роли чьего-то сына. В голове мелькнули обрывки его прошлых фраз, намёки на «семейное дело», на «старый марсельский дом». Видимо, это и было то самое дело.

– Она… задаст много вопросов? – уточнил я, представляя себе бдительную, суровую женщину, которая вряд ли обрадуется визиту сына в компании подозрительных иностранцев, одного из которых охраняет казак с волкобоем за спиной.

– О, задаст, – Оливье горько усмехнулся, снова надевая шляпу, но уже как-то небрежно, не по-щегольски. – И про твоё происхождение, и про то, чем я занимаюсь все эти годы, и почему не писал… Но она не побежит в префектуру. Её дом… её дом вне их юрисдикции. В определённом смысле. – Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от подробностей. – Там есть комната под крышей. С отдельным входом со двора. И она умеет молчать, если понимает, что это важно. Для меня.

Это звучало как решение. Не идеальное, но единственно верное в данной ситуации. «Самое безопасное место» от человека, знающего город как свои пять пальцев, чего-то да стоило.

– Веди, – коротко сказал я.

Оливье кивнул и без прежней элегантной небрежности, а скорее с сосредоточенной решимостью человека, идущего на исповедь, возглавил нашу маленькую колонну. Мы снова углубились в лабиринт Ла Панье, но теперь петляли не к порту, а вверх, к одному из самых старых кварталов, где дома были ещё ниже, а переулки уже.

Через двадцать минут ходьбы мы остановились у ничем не примечательной двери в глухой стене. Не было ни вывески, ни номера. Оливье достал из кармана не ключ, а тонкую отмычку (старые привычки), но затем, качнув головой, просто постучал – три коротких, два долгих, один короткий. Свой пароль.

Прошла минута. Затем щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. В проёме, освещённая тусклым светом изнутри, стояла невысокая, худощавая женщина лет пятидесяти. На ней было простое тёмное платье, поверх – аккуратный фартук. Седеющие волосы были убраны в тугой узел. Но взгляд… Взгляд был острым, пронзительным, точно таким же, как у её сына. Она молча окинула нас всех оценивающим взором, задержавшись на лице Оливье дольше всего. На её лице не было ни радости, ни удивления – лишь глубокая, испытующая усталость и та же самая бдительность, что и у перса-антиквара.

– Жан-Клод, – произнесла она ровным, низким голосом. Так его звали. Не Оливье, не прозвище, а настоящее имя. – Ты пришёл не один. И не с добрыми вестями, судя по лицам.

– Здравствуй, маман, – сказал Оливье, и в его голосе впервые за всё время я услышал неуверенность, почти детскую. – Нам нужна комната под крышей. На ночь. Максимум – на двое суток. Это… деловая необходимость.

Женщина – мадам Вальтер, как я позже узнал, – ещё раз медленно обвела нас взглядом. Её глаза остановились на мне, на моём слишком взрослом для моего возраста лице, на папке с чертежами, которую я прижимал к груди.

– Деловая, – повторила она без интонации. Потом вздохнула, столь же обречённо, как до этого её сын. – Ладно. Проходите. Но тихо. И помните – здесь мои правила. Шума не терплю. Ссор – тоже. И если за вами придут… вы меня не знаете. Понятно?

– Совершенно понятно, мадам, – ответил я, первым сделав шаг вперёд и слегка склонив голову. – Мы очень ценим вашу помощь.

Она пропустила нас внутрь, и дверь закрылась, отсекая Марсель с его дождями, опасностями и долгими дорогами. Мы оказались в крохотном, но безупречно чистом дворике, а затем поднялись по крутой, скрипучей лестнице в ту самую комнату под крышей. Она была маленькой, с наклонным потолком, но сухой, с двумя кроватями, столом и даже небольшим камином, в котором через минуту уже весело потрескивал огонь. Вид из слухового окна открывался на черепичные крыши и далёкий, туманный силуэт собора Нотр-Дам-де-ла-Гард.

Пока мы устраивались, мадам Вальтер принесла хлеб, сыр и кувшин с вином. Она поставила поднос на стол, но сама не ушла. Вместо этого она села за простой, но крепкий дубовый стол, уперев в него локти и положив голову на сложенные руки. Она просто смотрела, пока мы скидывали с себя влажные плащи и куртки. Правила приличия не позволяли нам переодеться в присутствии женщины, но и выгнать хозяйку из её дома мы тоже не могли. Её молчание было тяжелее любого допроса.

Её взгляд, направленный на Оливье, говорил больше, чем можно было выразить словами. В нём была годы копившаяся тревога, подавленная обида, усталость и та самая цепкая, материнская ярость, которую не могли убить ни годы, ни расстояние.

– Где тебя носило столько лет, Жан-Клод, – произнесла она наконец, и её голос, тихий и ровный, прорезал тишину комнаты, как лезвие. – Я хочу знать. И имею на это право. – Она сделала паузу, переводя взгляд на каждого из нас по очереди, холодный и оценивающий. – И представь уже мне своих… друзей. Если они друзья.

Оливье замер на мгновение, его пальцы, поправлявшие манжету, застыли в воздухе. Он посмотрел не на мать, а на Гуннара, ища не разрешения, а молчаливого совета, как действовать в этих новых, не прописанных ни в одном контракте обстоятельствах. Мастер, стоявший у камина, встретив его взгляд, едва заметно, но чётко кивнул. Говори. Это твоя земля, твоя кровь.

Оливье медленно выдохнул, снял шляпу и аккуратно повесил её на спинку стула. Затем подсел за стол к матери. Его движения были лишены обычной театральности, они стали простыми, почти деревенскими. Он расставил стаканы – простые, гранёные – и налил в них вина, тёмного, густого, пахнущего терпкой сливой и дубом. Даже мне, мальчишке, плеснул немного, словно признавая в этом жесте начало какого-то нового, взрослого разговора.

Глава 15. Марсель, дела домашние

– Маман, – начал он, и его голос звучал непривычно глухо, без привычных щегольских обертонов. – Это долгая история. – Я понимаю, – она замолчала, и Оливье тоже. Её молчание было тяжёлым, терпеливым, как у человека, который научился ждать годы. – Расскажи, что можешь.

– Эти люди… они не враги. Они – моя работа. И моя… семья… нет, не семья, – он смущённо мотнул головой, ища точное слово, отвергая слишком теплое, но и не желая быть сухим. – Стая, наверное. Да. Но мы… как семья. Своя.

Он сделал глоток вина, будто набираясь сил, и повернулся к нам. Вино было тёмным, местным, и оно оставило на его губах лёгкий бордовый оттенок.

– Это Мастер, – он кивнул в сторону Гуннара. – Наш старший. Человек слова и дела. Благодаря ему я жив и более-менее цел последние несколько лет.

Гуннар, не меняя выражения лица, слегка склонил голову в сторону мадам Вальтер. Жёсткий, уважительный кивок солдата, отдающего честь не званию, а матери. В этом жесте была вся его суть: немногословность, надёжность, признание иерархии, даже если эта иерархия – материнство.

– Это Тимофей, – продолжил Оливье, указывая на казака, который, поймав на себе взгляд, лишь хрипло крякнул и отпил из своего стакана, явно предпочитая этот формат светским церемониям. Его палец с толстым, обрубленным ногтем обхватил стакан так, будто это была рукоять пики. – Надёжный и крепкий, как старый дуб. С ним лучше не спорить. И не пытаться обмануть. Он охраняет самое ценное, что у нас есть.

Тимофей, услышав это, лишь тяжело опустил стакан на стол, и в его глазах промелькнуло что-то вроде молчаливого согласия. Он не был болтуном, но слово «ценное», похоже, задело какую-то струну.

– А это, – Оливье сделал паузу, помедлил на долю секунды, глядя на меня, словно решая, какой ярлык выбрать. – Мишель. Наш наниматель. Тот, кто нас всех собрал. Кто… возможно, изменит нашу жизнь. Не только мою и твою, маман, но и всех, кто находится рядом с ним. Мы здесь по его делу. И у нас есть задача, которую необходимо решить.

Мадам Вальтер слушала, не прерывая. Её взгляд, острый и неумолимый, скользил по нашим лицам, выискивая ложь, страх, подвох. Она видела суровую, высеченную из гранита прямоту Гуннара, дикую, сдержанную, как сжатая пружина, силу Тимофея, и моё, слишком взрослое для моего возраста, почти пугающее спокойствие. Видела, как её сын говорит о нас – не только как о нанимателях, а как о части чего-то целого, связанного не только контрактом, но и каким-то странным, новым для него чувством долга и… принадлежности.

– Задача, – повторила она, наконец оторвав взгляд от нас и снова уставившись на Оливье. В этом слове был целый мир подозрений, старых ран и горького опыта. – Это «дело» отца? Про его… инструменты? Про его долги?

– Нет, маман, – быстро, почти резко сказал Оливье, и в его голосе впервые прозвучала не просто усталость, а отчаянное желание отмежеваться от чего-то старого и гнилого. – Это не про отца. Его дела похоронены вместе с ним. Это… новое. Чистое. – Он помолчал, подбирая слова, которые бы не звучали как пустая бравада. – Это про будущее. И про то, чтобы у нас у всех оно было. Честно заработанное. Без тени.

Мадам Вальтер не ответила сразу. Она взяла свой стакан, покрутила его в руках, глядя на тёмно-красное вино, в котором дрожали отблески огня из камина. Потом подняла глаза – сначала на Оливье, потом на меня.

– Чистое будущее, – произнесла она тихо, и в её голосе не было ни насмешки, ни надежды. Был лишь холодный, горький скепсис человека, который слишком много видел «чистых» начинаний, заканчивающихся в грязи. – Это дорогое удовольствие, мальчик. И платят за него обычно не деньгами.

– Я знаю, мадам, – тихо сказал я, встречая её взгляд. – Но платить всё равно придётся. Лучше – за то, что будет, чем за то, что было.

Она пристально посмотрела на меня, и в её глазах, таких похожих на глаза сына, что-то шевельнулось – не понимание, а возможно, признание того, что перед ней не просто ребёнок. Затем она кивнула, один раз, коротко, как будто ставя точку в этом этапе разговора.

– Ладно. Комната ваша. Ночью не шумите, утром будет завтрак. – Она встала, поправила фартук. Уходила она так же молча, как и сидела, но на пороге обернулась и бросила Оливье последний взгляд. – Рада, что ты вернулся, Жан-Клод. Даже… с такой «стаей».

– Спасибо, маман, – тихо отозвался Оливье, и в его голосе прозвучало облегчение, смешанное с глубокой усталостью.

– Жан-Клод, – голос мадам Вальтер снова остановил его, став ещё тише, но оттого ещё более весомым. – Я очень надеюсь, что ты не исчезнешь снова на пятнадцать лет. – Она пристально, почти жёстко посмотрела не только на него, но на всю нашу компанию, будто возлагая вину за его возможное будущее исчезновение на всех нас, на эту странную, вооружённую семью, что ворвалась в её дом. Её взгляд, полный немого укора и материнского страха, задержался на мне дольше всего – на мальчике, который, по словам её сына, мог «изменить жизнь». В этом взгляде был вопрос: «А не заберёшь ли ты его снова, и на этот раз навсегда?»

Оливье не нашёлся, что ответить. Он лишь опустил голову, и в этом жесте было больше красноречия, чем в любых клятвах. Он не мог обещать. Наша жизнь не давала таких гарантий.

Мадам Вальтер, увидев его молчание, сжала губы, кивнула – не в согласии, а в принятии этого тяжёлого факта – и наконец вышла, тихо прикрыв дверь.

В комнате повисла тяжёлая, неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине. Тимофей громко, нарочито откашлялся, отведя взгляд. Гуннар медленно, с каменным лицом, допил остатки вина, но его взгляд был прикован к двери, словно он анализировал только что произошедший невербальный обмен как потенциальную угрозу лояльности одного из членов команды.

Оливье стоял, глядя на закрытую дверь, его изящные плечи под тонкой рубахой были напряжены.

– Простите, – наконец сказал он, не оборачиваясь. – Это… неловко.

– Ничего, – первым нарушил молчание я. – У матерей есть на это право. – В моём голосе прозвучала странная, не по-детски горькая нота. Право беспокоиться, право требовать ответов, право винить. Право, которого у меня не было очень, очень давно. И возможно, никогда не будет.

Я отогнал эту мысль. Сейчас было не до сантиментов.

Мы устроились на ночь в тесноте, но сон не шёл. Слова мадам Вальтер висели в воздухе, как невидимые гири. «Не исчезнешь снова». Они напоминали всем нам о цене нашего пути. Он оплачивался не только деньгами и риском, но и разорванными связями, невыполненными обещаниями, пустыми местами за чужими столами.

Я лежал на узкой койке, устремив взгляд в потолочную балку, на которую ложились отсветы от угасающих углей. Чувствовал, как Тимофей ворочается на своём скрипучем топчане, слышал ровное, но слишком бодрствующее дыхание Гуннара у двери и ловил едва слышный звук – Оливье тихо постукивал пальцем по деревянной раме окна, глядя в ночной город.

Мысль, навеянная мадам Вальтер, крепко засела у меня в голове. Я вёл этих людей, рисковал их жизнями, строил планы, которые зависели от их верности и умений. Но что я знал о них? Оливье – да, случайно раскрыл свою тайну. А остальные? У Гуннара где-то есть дом? Жена? Дети, которые не видели отца? У Тимофея… вряд ли после рабства что-то осталось, но вдруг? А Казимир, Старк, Хродгар, все те, кто остался на Мальте или плыл с нами? Они были винтиками в моей машине, но у каждого винтика, как выяснялось, могла быть своя, отдельная жизнь, которая трещала по швам из-за моего «великого дела».

Это было упущением. Непростительным. Если я хотел построить не просто банду наёмников, а нечто большее – Легион, как мы его уже назвали, – я должен был думать и об этом. Обеспечить не только плату, но и тыл. Покой для их семей, если они есть. Чтобы следующие пятнадцать лет разлуки не висели на моей совести.

– Вы спите? – решился я спросить спустя ещё десять минут тяжёлой тишины. Голос прозвучал громче, чем я ожидал.

– Нет, – почти сразу, глухо отозвался Гуннар из своего угла у двери.

– Я-то как усну, коли спина ноет от этой качки, – буркнул Тимофей, и его кровать жалобно скрипнула.

Оливье не ответил, но постукивание прекратилось.

– У вас… есть семьи? – спросил я, прямо глядя в потолок. – Там, на севере. Или где-то ещё. Жёны, дети, родители?

В комнате повисла пауза, настолько густая, что стало слышно, как где-то за стеной прокатилась телега по ночной улице, да ветер завыл в щели между старыми камнями.

Первым заговорил, к моему удивлению, не Гуннар и не Тимофей, а Оливье. Его голос донёсся с места у окна, тихий и лишённый всякой игривости, будто снял вместе с фраком и свой привычный щегольской тон: – Мать, да две сестры. – Он замолчал, и в тишине было слышно, как он проводит рукой по лицу. – Давно их не видел. Надо будет у маман узнать, как они… как они там.

– Обязательно, – поддержал я его, и слова прозвучали твёрже, чем я ожидал. –Семья – это святое.

– У меня сестра, – неожиданно сказал Гуннар. Его слова прозвучали ровно, как строевой доклад, но в этой ровности была какая-то новая, непривычная глубина. – И мать. Все в Арконе. Сестра замужем за портным. Трое детей. Но пишут редко… – он сделал небольшую паузу, и в ней слышался не упрёк, а констатация тяжёлого факта, – да и куда писать? Вчера в Константинополе, сегодня в Марселе, а завтра?

Эта простая, бытовая информация прозвучала как откровение. У непроницаемого Мастера, у человека-скалы, была сестра-портниха и племянники. Я попытался представить это – сурового Гуннара, получающего трогательное письмо с детскими каракулями, – и не смог. Но теперь эта картина будет где-то в глубине сознания, меняя оттенок каждого его молчаливого кивка.

– А у тебя, казак? – спросил Оливье, видимо, чтобы разрядить обстановку, которая становилась уж слишком откровенной для компании таких неразговорчивых мужчин.

Тимофей хрипло фыркнул в темноте, и его кровать жалобно скрипнула. – Семья? – повторил он, и в его голосе послышался знакомый, горький и циничный оттенок. – Может, и остался кто. На Дону, поди, давно курени сменились, и кресты на могилах сгнили. Никого, наверное. – Он помолчал, и следующие слова прозвучали уже без обычной бравады, а с какой-то грубой, неприкрытой прямотой. – Вольница – вот моя семья. Да вот этот… – наверное, он махнул рукой в мою сторону, в темноте видно не было, – охламон, да Жак. Да вот эта… стая.

Он произнёс слово «стая» без насмешки, даже с оттенком странного, неловкого признания. Оно повисло в воздухе, тяжёлое и неотредактированное, как сам Тимофей.

Я лежал, глядя в темноту, и чувствовал, как в груди что-то сжимается и одновременно расширяется. Это были не просто факты из биографии. Это были ключи. К их мотивации, к их слабостям, к их якорям в этом мире. Оливье, оказывается, держался за мать и сестёр, даже сбежав в свою жизнь призрака. Гуннар, это воплощение долга, носил в себе тихую заботу о далёком домашнем очаге. А Тимофей… Тимофей нашёл свою «семью» здесь, в нашей странной, сбившейся в кучу банде изгнанников и солдат удачи.

«Стая». Не семья, не легион даже. Стая. Как у волков. Где есть вожак, есть свои законы и где защищают своих до конца.

– Когда устроимся, – снова заговорил я, и голос мой в темноте прозвучал чётко, обдуманно, – мы обеспечим связь. Для всех. Чтобы ваши могли писать. И получать ответ. И знать, что вы живы. И что о них помнят. Это будет одним из первых пунктов.

Снова тишина. Но теперь она была не неловкой, а… согласной.

– Об этом потом, командор, – наконец сказал Гуннар, и в его тоне сквозь привычную сухость пробилась тень чего-то, похожего на одобрение. – Сначала –завтрашний день. Он обещает быть долгим.

В этом была его правда. Сначала Рустам и Ниса в лавке «У медного кувшина». Потом рывок в Ла-Флеш, в Сен-Сир не успеем. И обратная дорога в Тулон и на Мальту. Ведь я обещал Жаку, хоть это и не рационально – терять время на дорогу туда и обратно, когда дела ждут. Но слово дал. И Жак ждал.

Теперь я знал, что в это будущее, в самый его фундамент, мне нужно будет заложить не только амбиции и сталь, но и эту тихую, повседневную заботу о чужом домашнем тепле. Чтобы «стая» была сильной не только потому, что её члены умеют драться, но и потому, что им есть, что защищать – и здесь, в бою, и там, далеко за горизонтом.

– Ладно, – тихо согласился я. – Спокойной ночи.

На этот раз, когда я закрыл глаза, сон пришёл быстрее. Последним смутным образом перед тем, как сознание погрузилось в тёмную воду, было не лицо врага и не схема сделки, а простая, тёплая картина: письмо в потрёпанном конверте, идущее из Марселя на далёкий, холодный север. И ещё одна – казак, грубо похлопывающий Жака по плечу, а тот улыбается в ответ. «Стая». Возможно, это было не самое красивое слово. Но оно было нашим. И оно уже что-то значило.

Глава 16. Встреча

День вставал тяжёлый и душный. Вчерашний дождь не освежил воздух, а лишь поднял с раскалённых камней густой, влажный пар, от которого сразу же стало нечем дышать. Уже к десяти утра марсельская жара висела в узких улочках Ла Панье плотной, почти осязаемой пеленой. Со слов Оливье, в июле такое – обычное дело.

Мадам Вальтер поднялась с первыми лучами и позвала нас завтракать, словно давая последнее пристанище перед выходом в этот знойный ад. Кормила она просто, но сытно: густой кофе с молоком, хрустящий багет, сыр, помидоры, вяленое мясо. Ела молча, но её взгляд теперь был менее острым, более привыкшим. Она видела, как её Жан-Клод – нет, Оливье – взаимодействует с нами, с уважением слушает Гунна, перекидывается грубоватыми шутками с Тимофеем. Видела, что это не банда, а… организация. Со своей иерархией, но и со своим уважением.

Мы не могли явиться к Хассану ни слишком рано – это выглядело бы отчаянно и небрежно, – ни ровно в полдень, с точностью до минуты, как солдаты на парад. Нужна была золотая середина: прийти чуть заранее, дав понять, что ценим его время, но не выказывая нетерпения.

Мадам Вальтер, словно понимая это, дала нам возможность привести себя в порядок и собраться. После завтрака она жестом поманила Оливье за собой, и они вышли в соседнюю комнату. Дверь прикрылась. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь моим бормотанием, пока я сидел и готовил необходимые документы, чтобы подать их на оформление патентов. Гунн и Тимофей же неторопливо готовились к выходу, проверяя оружие.

Никто из нас не пошевелился, не бросил вопросительного взгляда. Доверие к Оливье было полным и безоговорочным – мы знали, что даже наедине с матерью он не скажет ничего лишнего.

Выйти решили с запасом. За час до назначенного срока мы покинули затенённую толстыми стенами прохладу её дома.

Перед уходом я оставил на столе конверт – щедро, за кров, еду и молчание. Мадам Вальтер взяла его, не глядя, сунула в карман фартука и кивнула в окно, где уже колыхалось марево от нагретой мостовой. – Возвращайтесь живыми, – сказала она просто. – Все.

Мы вышли в душный, уже почти полуденный зной. Ла Панье дремал, задавленный жарой. Воздух был густым, тяжёлым, пахнущим морем, рыбой, влажным камнем и чем-то кисловатым – испарениями вчерашнего дождя, которые так и не унесло ветром. Спасительной тени было мало.

Я попросил Оливье вести нас окольным путём, не тем, что вчера, и Гунн молча поддержал кивком. Оливье шагал уверенно, его глаза, вернувшие привычную насмешливую живость, сканировали каждый переулок, каждое лицо в редкой, сонной полуденной толпе.

Марсель в эту жару казался другим – не враждебным, но апатичным, притаившимся. Солнце выжигало краски, делая всё плоским и резким. Мы шли не спеша, но и не замедлялись, ощущая на спинах тяжёлый, влажный взгляд спящего квартала. Оливье возглавлял нашу небольшую колонну, прокладывая путь. Я шёл следом, в его тени. Гуннар, как тень, двигался позади нас, его холодный, методичный взгляд сканировал пространство сбоку и сзади, оценивая угрозы. Тимофей шёл рядом со мной, слегка прикрывая фланг, его тело было собрано в готовности, как сжатая пружина.

За двадцать минут до полудня мы оказались в переулке, параллельном тому, где находилась лавка «У медного кувшина». Оливье жестом остановил нас в глубокой нише портала какого-то заброшенного дома, откуда был виден и вход в лавку, и подходы к ней.

– Обстановка спокойная, – тихо доложил он. – Никакой лишней суеты вокруг. Похоже, ждут только нас. – Хорошо, – сказал я. – Дадим им ещё пять минут. Потом заходим.

Эти пять минут тянулись мучительно долго. Я проверял, не отсырели ли чертежи в папке, прятал её глубже под полу плаща. Гуннар стоял неподвижно, его взгляд метался по редким прохожим, выискивая что-то неладное. Тимофей переминался с ноги на ногу, словно держал мышцы в напряжении. Он то и дело касался рукояти волкобоя, проверяя, на месте ли оружие. Оливье, прислонившись к стене, с бесстрастным видом чистил ногти маленьким, отточенным до бритвенной остроты стилетом.

Ровно в без пяти минут двенадцать я кивнул. – Пошли.

Мы вышли из укрытия и неспешным, уверенным шагом направились к лавке. На этот раз мы подходили с другой стороны. Хассан, увидев нас в окно, лишь слегка мотнул головой – всё в порядке.

Дверной колокольчик звякнул, впуская нас в знакомый густой воздух, пропитанный ароматами старины и тайн. Хассан за прилавком не поднял глаз, занятый каллиграфической записью в гроссбухе. – В задней комнате, – произнёс он, не глядя, махнув пером в сторону занавески. – Ждут.

На этот раз в его голосе не было ни капли сомнения или проверки. Было лишь констатирование факта. Мы прошли.

За тяжёлой портьерой, в небольшой, заставленной книгами и диковинками комнатке, за низким столиком сидел человек. Приглушённый свет из единственного окна выхватывал из полумрака знакомые черты лица.

Он обернулся на звук, его рука молниеносно скользнула за пояс, а тело напряглось в привычной боевой стойке. Но через секунду, заметив меня за спиной Гуннара, всё изменилось. Напряжение спало, черты лица разгладились, а в уголках глаз залегли лучики морщинок.

– Здравствуй… – Его голос, низкий и хрипловатый, прозвучал почти неверием.

Он почти не изменился с нашей последней встречи в Константинополе. Тот же острый, хищный разрез глаз, тот же шрам над бровью. Разве что волосы, тогда коротко остриженные, теперь отросли и были собраны в небрежный хвост у затылка, да обильная седина, как иней, тронула виски и бороду. Вот, пожалуй, и всё.

Он поднялся мне навстречу. – Пожалуйста, оставьте нас, – тихо, но твёрдо попросил я, обернувшись к Гуннару и Оливье. Те кивнули и беззвучно вышли, растворившись за портьерой. В комнате остались только мы трое: я, Рустам и Тимофей, который, ни слова не говоря, отошёл в дальний угол, прислонился к стене и уставился в запылённое окно, всем своим видом показывая, что он – просто часть пейзажа.

– Здравствуй, Рустам, – сказал я и шагнул вперёд.

Мы обнялись крепко, по-мужски. В этом объятии было всё: память о прошедших событиях, потерях. О том холодном утре, когда я встретил их. О том, как он предложил мне поехать с ними, о той необычайно вкусной похлёбке, что он готовил мне и Нисе. О том, как учил меня держаться в седле… и о многом другом.

– Смотри-ка, – он отстранился, держа меня за плечи, окинув оценивающим взглядом. – Вырос. Окреп… возмужал. Делаешь гимнастику, что я тебе показывал?

– Делаю. Каждое утро, – ответил я и затем, обернувшись, сделал приглашающий жест рукой в сторону угла. – Рустам, это Тимофей. Мой друг, воспитатель и правая рука.

Тимофей оторвался от стены и сделал два неспешных шага вперёд. Он не вытянулся в струнку, но в его сдержанной собранности, в том, как он чуть склонил голову, читалось глубокое уважение. Рустам перевёл на него свой пронзительный взгляд – быструю, но исчерпывающую оценку воина: отметил казацкую выправку, привычно опущенную к эфесу руку, спокойную уверенность в каждом движении.

– Тимофей, – отозвался казак, его низкий голос прозвучал в тишине комнаты.

Рустам медленно кивнул, и в этом кивке было признание. Признание не просто союзника, а человека своего круга, такой же закалённой породы.

– Вижу, в хорошие руки попал, – сказал он, обращаясь уже ко мне, но его взгляд ещё секунду задержался на Тимофее. – По глазам видно – свой.

Мы присели за низкий столик, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким городским гулом. Вскоре появился Хассан, неся массивный медный чайник с длинным изогнутым носиком. Он бесшумно расставил перед нами маленькие пиалы без ручек и налил густую, ароматную жидкость цвета тёмного янтаря.

– Марокканский, – многозначительно произнёс хозяин, и в воздухе повис терпкий, пряный запах мяты.

Рустам взял свою пиалу, вдыхая пар, и его лицо на мгновение смягчилось. Затем он взглянул на меня через край сосуда.

– Ну, что же ты молчишь, – сказал он, и в его голосе не было прежней строгости, лишь усталое нетерпение. – Как ты оказался в Марселе? Как… Жюль?

Я обхватил свою пиалу ладонями, ощущая жар фарфора. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Я собрался с мыслями, готовый начать долгий рассказ, но с губ сорвалось другое – более насущное, более жгучее.

– Всё расскажу, – голос мой прозвучал глухо, и я сам услышал в нём неожиданную горечь. – Но сначала… где Ниса?

Рустам замер. Его палец, водивший по краю пиалы, остановился. В его глазах, только что тёплых, промелькнула тень, быстрая, как полёт птицы за окном. Он не ответил сразу, а вместо этого сделал неспешный глоток, отпивая время. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде читалась уже не тревога, а глубокая, выстраданная осторожность.

– Она… дома, – произнёс он наконец, и эти слова прозвучали не как ответ, а как тщательно взвешенная формулировка. Слишком гладко. Слишком уклончиво.

Я почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается мне в живот. Инстинкт, отточенный за месяцы опасностей, кричал: ложь. Не полная, нет. Но полуправда. Утаивание.

– Что с ней? – спросил я тише, почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово было отчеканено из стали.

Рустам вздохнул. Это был не раздражённый, а усталый, по-отцовски тяжёлый вздох человека, несущего груз. Он поставил пиалу на стол с тихим, но чётким стуком.

– Шахрияр, – сказал он, используя то старое, почти забытое обращение, от которого у меня сжалось сердце. – Давай сначала ты расскажешь, что привело тебя сюда. О Жюле. О Жаке. О Пьере. Потом… потом и я отвечу на твои вопросы. Обо всём.

Его тон не оставлял места для споров. Это была не просьба, а условие. Старая привычка воина – сначала оценить обстановку, узнать все факты, а уже потом раскрывать свои карты. Даже перед тем, кого он когда-то спас. Особенно – перед ним.

Я отпил чая. Горячая, обжигающая сладость мяты смешалась с горечью на языке. Я кивнул, коротко и резко. Хорошо. Сначала отчёт. Потом – правда.

– Хорошо, – сказал я, и мои пальцы потянулись к папке с чертежами, лежавшей у меня на коленях. Её осязаемый вес был якорем в этом море невысказанного. – Начну с начала.

И я рассказал. Как, оставшись в Константинополе, начал учиться всему, что предлагал Жюль де ла Марн. Как познавал Ночной двор, его тени и законы. Как нас чуть не убили в тот первый раз, у самых ворот. Как выкупил Тимофея и Фатеха, как начал медленно, шаг за шагом, двигаться вверх по скользким ступеням того мира. Рассказал о знакомстве с Хакимом, о странном союзе с Эсером… а потом голос стал срываться, перескакивая с одной истории на другую. Я говорил о том, что произошло дальше – о том, как гибли близкие мне люди. Рассказ вышел сбивчивым, сумбурным, будто я, наконец отпустив железный контроль, снова стал тем самым потерянным ребёнком, каким был, когда мы познакомились. В какой-то момент, когда речь зашла о гибели Жюля, по щеке предательски скатилась слеза. Я грубо смахнул её тыльной стороной ладони, но голос на миг сел и задрожал.

Рустам встал, обошёл столик и крепко обнял меня за плечи, его рука тяжело и тепло легла на затылок. Он не говорил лишних слов, только глухо бормотал: «Всё хорошо, всё позади, ты справился». Подошёл и Тимофей, но из него был неважный утешитель. Он потрепал меня по плечу, скорее похлопал, и буркнул сквозь усы: – Ну-ну, Михась, чего нюни распустил. Соберись. Ты не для слёз.

Наконец, дыхание выровнялось, слёзная дрожь в горле отступила. Я вытер ладонями влажное лицо, выпрямился. Рустам вернулся на своё место, его взгляд стал пристальным, изучающим.

– Не думал я, Шахрияр, что ты встанешь на тёмную дорожку, – произнёс он наконец, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучало не просто усталое принятие, а разочарование. Горькое, отцовское. – Нет, Рустам, – я тряхнул головой, голос мой снова приобрёл твёрдость, хоть и с хрипотцой. – Я шёл за деньгами. Они – лишь средство. Топливо для машины. Инструмент. – И какие у тебя цели? – спросил он, и в вопросе явственно читался скепсис, ожидание чего-то вроде «власти» или «мести».

Я не стал спорить. Вместо этого открыл папку, лежавшую у меня на коленях, и вытащил стопку аккуратных, хотя и испещрённых пометками чертежей. – Ты не поверишь, но мне нравится изобретать. Создавать то, чего раньше не было. Вот, смотри.

Я положил перед ним лист с чертежом модульной системы для трюма, затем – схему универсального крепления. Мои пальцы, ещё недавно дрожащие, теперь уверенно водили по линиям, поясняя принцип, расчёты, преимущества. Голос крепчал с каждым словом. Это был не мальчик, оправдывающийся, а инженер, представляющий свой проект. – И ещё деньги нужны, чтобы мои близкие были под защитой, – закончил я, и в голосе вновь прорвалась обида, но теперь уже обузданная, направленная. – Чтобы купить безопасность. В том числе и вам!

Я посмотрел на него прямо, в упор. Это был уже не отчёт, а заявление. И вызов.

– Безопасность, говоришь, – повторил Рустам, и я увидел, как тяжело ему даются эти слова. Лицо его стало каменным, лишь в глубине глаз шевелилась тень давней, невысказанной ярости. – Хорошо. Ты хотел знать, где Ниса? Что с ней? Слушай.

Он поведал мне, скупясь на слова, но каждое из них било, как молот. Главарь одной из местных шаек, промышляющих в порту, приметил её. Девочке одиннадцать. «Положил глаз», – это было сказано слишком мягко. Хочет сделать своей наложницей. Рустам, узнав об этом, не стал ждать – в ту же ночь собрал их скудный скарб и увёл семью из портового района. Теперь они ютятся на самой окраине города, под сомнительной защитой другой банды, чей главарь в долгу перед Рустамом. Но долг долгом, а алчность и страх – сильнее. Безопасность эта призрачна.

– Рустам, не переживай, – сказал я, и голос мой прозвучал с новой, ледяной уверенностью, в которую я сам поверил на все триста процентов. – Я решу эту проблему. Через две недели в Марсель прибудет мой корабль. С ним – люди. Мы решим вопрос с этим… страстолюбцем. Навсегда.

– Ты стал другим, Шахрияр, – он снова посмотрел на меня, долгим, пронизывающим взглядом, будто пытаясь найти в моих чертах того мальчика, которого когда-то знал. Потом неожиданно быстрым движением шагнул вперёд, взял мою руку и резко задрал рукав куртки. Из специального портпледа на предплечье выглянула рукоять компактного дерринджера. – Ты не боишься крови.

Это не был вопрос. Констатация.

– Не боюсь, – ответил я, и ловким движением кисти, которое мы с Жаком отрабатывали до автоматизма, оружие оказалось у меня в ладони. Холодный, отполированный металл лег в руку идеально. – Я устал бояться. Пусть боятся меня.

Рустам не отпрянул. Он лишь медленно, с бесконечной усталостью, покачал головой и снова опустился на своё место за столом. Он смотрел не на пистолет, а куда-то сквозь меня, в прошлое, полное таких же жестов и таких же слов.

– Кровь, – произнёс он глухо, – это всегда чья-то боль. Даже если это боль врага. Она не смывается. Она въедается. В землю. В память. В душу.

Я бережно убрал оружие обратно в кобуру и опустил рукав.

– Рустам, я всё это понимаю, – сказал я тихо, но так, чтобы он услышал каждое слово. – Но я не готов, чтобы это была кровь моих близких. Если цена за ваше спокойствие – чужая боль, то я заплачу её. Не сомневайся.

Глава 17. Ниса

Я предложил Рустаму поехать с нами в Ла-Флеш. Но он отказался. Сказал, что у него есть дела и обязательства здесь, в Марселе, перед своей общиной. Покинуть её он не может. По крайней мере, сейчас.

Все, что я смог сделать в этой ситуации, – это вручить ему толстый конверт с деньгами и настоять на переезде в более безопасный район. Я лично проконтролировал этот переезд, подыскав через связи Оливье скромный, но чистый и добротный дом в квартале Ноайль. И увиделся с Нисой.

Ей было одиннадцать. Она повзрослела, но всё ещё оставалась ребёнком – хрупкая, с большими тёмными глазами, в которых теперь, помимо детской живости, читалась осторожность, несвойственная её возрасту. Её кожа казалась мне теперь не просто тёмной, а смуглой, тёплой, как солнце. Но её смех, когда он прорывался сквозь насторожённость, оставался прежним – звонким, чистым и таким беззащитным, словно ручеёк. Этот смех резанул по душе острее любой боли. Одиннадцать лет.

– Рустам, – затеял я разговор в очередной раз, уже стоя на пороге их нового жилища. – Если не хочешь ехать сам, пусть Ниса поедет с нами. Понимаю, дорога – не лучшее место для девочки. Но она будет в безопасности. Под моей защитой и защитой моих людей.

Этот разговор был уже не первым за последние два дня. Все предыдущие мои предложения – нанять дополнительную охрану, переправить их в другой город – он твёрдо отклонял. Согласился лишь на новый дом.

– Ты сам ответил на своё предложение, – устало сказал Рустам, глядя в окно на широкий, спокойный бульвар. Новое место ему явно нравилось, но это не снимало главной тревоги. – Дорога с мужчинами – не место для одиннадцатилетней девочки. Ты это понимаешь. Я это понимаю.

В его голосе звучала не просто осторожность, а глубокая, отцовская ярость, сдавленная необходимостью быть сильным. Я видел, что логикой его не пробить. И в этот раз что-то во мне сорвалось. Накопившееся чувство беспомощности, злость на его упрямство и на всю эту порочную несправедливость вылились в порыв.

Я резко развернулся и вышел из квартиры, даже не попрощавшись, хлопнув дверью так, что звенели стёкла в соседних окнах. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял гул. Я шагнул на тротуар, ослеплённый яростью и беспомощностью, и почти сразу наткнулся на широкую, непробиваемую грудь.

– Ты куда, Михась? Сломя голову.

Тимофей. Он стоял, прислонившись к стене дома напротив, курил свою короткую трубку и смотрел на меня тем спокойным, всевидящим взглядом, который выводил из себя больше любой ругани. Видимо, Гуннар, всегда страховавший тылы, оставил его дежурить снаружи.

– Отстань, – буркнул я, пытаясь обойти.

– Не-а, – он ловко перехватил меня за плечо, легко, но неотвратимо. – Вид у тебя как у бычка на налёт. Сейчас наломаешь дров. Куда?

– В полицию, – выпалил я, и в голосе прозвучала вся моя детская, бессильная злоба.

Тимофей на секунду замер, затем медленно, с наслаждением выбил трубку о каблук модных туфель.

– В полицию. Один. С какими глазами, интересно? С глазами мальчишки, которого сейчас же выставят за дверь, а то и по затылку натюкают? – Он покачал головой. – Не. Так не пойдёт. Я с тобой.

– Мне не нужна нянька!

– Нужна, – отрезал он спокойно. – Нужен взрослый дядька, который за тебя поручится. Хочешь по-взрослому дела решать – умей по-взрослому выглядеть. Иди. Я рядом.

Он не спросил, зачем. Не стал отговаривать. Просто принял решение и встал рядом. И в этом молчаливом принятии было больше силы и поддержки, чем в любых словах.

Мы пошли. Я впереди, шёл быстро и целенаправленно, щёки горели. Злость на Рустама кипела во мне. Тимофей в полушаге от меня, его тяжёлая, уверенная поступь задавала ритм. Его присутствие меняло всё.

В участке констебль за стойкой сначала бросил на меня скучающий взгляд, но увидев за моей спиной Тимофея, одетого по последней парижской моде, его спокойные, холодные глаза, – выпрямился. Взгляд стал внимательней.

– У меня есть дело к комиссару, – сказал я ровно, без детской дрожи. – Личное и срочное.

Констебль хотел было отмахнуться, но его взгляд снова скользнул на Тимофея. Тот не шелохнулся, только чуть приподнял бровь. Молчание было красноречивее любых угроз.

– Комиссар очень занят, юный месье, но… я посмотрю… что можно сделать. – Спустя пару минут констебль сообщил: – Месье комиссар очень занят. Заявление можете оставить. Его рассмотрят в установленном порядке.

«Установленный порядок» – это было то, чего у нас не было – порядка я имею ввиду. Я видел, как по коридору прошёл упитанный мужчина в хорошо сшитом мундире – тот самый комиссар. До него было двадцать шагов и одна закрытая дверь.

Я вышел на пару минут на улицу, достал пустой конверт и вложил в него несколько купюр. Вернувшись, положил его на стойку.

– Возможно, вы могли бы помочь ускорить… рассмотрение? – сказал я нейтрально. – Лично передать комиссару мою обеспокоенность?

Он взял конверт, и тот бесшумно исчез в складках его мундира. Проблема, как выяснилось, была решаемой. За деньги. В этом городе, как и в Константинополе, это был самый универсальный язык. И я начинал на нём бегло разговаривать.

Через несколько минут констебль вернулся. На его лице не было ни улыбки, ни намёка на услужливость, лишь плоская, профессиональная отстранённость. Дело было сделано, товар оплачен, эмоции здесь были лишними.

– Комиссар Мерсье может уделить вам несколько минут. Прошу.

Кабинет оказался таким, каким я его и представлял: просторным, с высокими потолками, массивной мебелью и тяжёлыми портьерами, приглушавшими уличный шум. За столом, похожим на крепостной бастион, сидел комиссар. Пол Мерсье. Он не поднялся, лишь откинулся в кожаном кресле, выпуская струйку сигарного дыма. Его взгляд – плоский, как у дохлой рыбы, – скользнул по мне с ног до головы, оценивая стоимость одежды, осанку, отсутствие страха в глазах. Ничего личного. Только оценка активов и потенциальных хлопот.

– Садитесь, – сипло произнёс он, кивнув на стул. – Мне сказали, вы озабочены… безопасностью некоторых лиц.

Я сел, положив руки на колени, чтобы скрыть их абсолютную, ледяную неподвижность. Внутри не было ни волнения, ни даже отвращения. Пустота.

– Да, месье комиссар. Речь идёт о семье в Ноайле. Им угрожают, – после чего рассказал ему выдуманную по дороге в участок историю. – Я хотел бы обеспечить им покой. На время моего отсутствия.

Мерсье медленно поставил сигару в пепельницу, сложил пальцы домиком. Я профессиональным взглядом оценил убранство кабинета… всё тут было обустроено не за деньги налогоплательщиков… слишком всё… дорогое и качественное.

– Покой – дорогое удовольствие. Особенно когда беспокойство исходит от… портовой фауны. Они живучи и настойчивы. – При этом смотрел он не на меня, а на Тимофея.

Тимофей, до сих пор стоявший у двери, как тень, сделал едва заметное движение. Не шаг вперёд, а просто перенёс вес тела с одной ноги на другую. Скрип половицы прозвучал в тишине кабинета громче выстрела. Взгляд Мерсье на мгновение дрогнул, скользнул по неподвижному лицу русского, по его рукам, спокойно сложенным на груди, и вернулся ко мне. Но теперь в нём читалась не просто оценка, а осторожный пересчёт.

– Портовую фауну, – повторил я его слова, не повышая голоса, – обычно отпугивает яркий свет и присутствие стражей порядка. Регулярное. Я думаю, патруль, проходящий мимо этого дома пару раз в день, сможет создать достаточный… свет.

Мерсье медленно кивнул, словно размышляя над технической задачей.

– Патруль… Это дополнительные маршруты, усталость людей. Бюджет участка не резиновый, юный месье.

«Юный месье» уже не звучало пренебрежительно. Это был деловой термин.

– Я понимаю. Мне нужно, чтобы ваш патруль появлялся у этого дома дважды в день. Чтобы определённые лица поняли, что интерес к этой семье стал… политически нецелесообразен. На месяц.

Уголок рта комиссара дёрнулся. Ему понравилась формулировка. Он взял со стола бумагу и написал на ней сумму. Та явно была завышена, но спорить не хотелось, и я просто отсчитал деньги.

– Ваши подопечные могут спать спокойнее. Мои люди будут создавать… присутствие. А портовым крысам мы намекнём, что их новые знакомые находятся под нашим наблюдением, – глухо произнёс Мерсье.

Я кивнул и поднялся.

– Благодарю за ваше время.

– Всегда к услугам законопослушных граждан, – ответил он, и в его голосе прозвучала плоская, циничная нота. На прощание он добавил, уже не глядя на меня: – На будущее… подобные вопросы решаются быстрее при личном визите. Минуя формальности.

– Я понимаю. Благодарю вас.

Я уже направился к двери, но пальцы в кармане нащупали жёсткий уголок той самой бумажки от Хакима. Судя по всему, сейчас самый подходящий момент, – мелькнуло в голове. Обращаться к такому человеку с пустыми руками было глупо. Но сейчас я только что показал, что руки у меня далеко не пусты.

Я обернулся на полпути к выходу.

– Месье комиссар, позвольте воспользоваться вашей осведомлённостью ещё раз. Не подскажете, где я могу найти вот этот адрес?

Я протянул ему потёртый, пожелтевший клочок бумаги с каллиграфическим, чуть выцветшим от времени письмом. Комиссар Мерсье лениво взял листок, пробежал глазами по строчкам. Вдруг его поза изменилась. Он не вскочил, но спина выпрямилась, а плоский, рыбий взгляд ожил, наполнившись стремительным, холодным любопытством. Его глаза округлились, затем он быстро, почти незаметно окинул взглядом меня, Тимофея у двери и снова бумажку.

– У месье… есть дело к судье? – спросил он, и в его сиплом голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с резко возросшим интересом.

Судья? Сердце ёкнуло где-то в районе желудка. Вот так сюрприз. Хаким, старый хитрый лис, ни о чём подобном не обмолвился. Он просто сказал: «Если будет нужна помощь, найди этого человека. Скажи от меня». Я не стал проявлять свою неосведомлённость. Малейшее колебание сейчас могло разрушить только что созданный образ человека, который знает, что делает.

– Да, – ответил я, делая паузу ровно на один такт, чтобы слово прозвучало весомее. – Он мой… давний знакомый.

Я не уточнил, через кого именно знакомый. Пусть думает что угодно. Мерсье задумчиво постучал ногтем по адресу, затем резким движением руки достал из ящика стола чистый бланк и что-то быстро начертал на нём пером.

– Адрес верный, но дворец правосудия – не лучшее место для приватных встреч, – произнёс он, протягивая мне новый листок. На нём был тот же район, но другая улица и номер. – Вот где он обычно принимает… старых знакомых. После восьми вечера.

– Благодарю вас. За всё.

На этот раз мы вышли по-настоящему. На улице я глубоко вдохнул воздух, пахнущий не сигарами, пошлой властью и тайными сделками, а просто морем и свободой. Злость на Рустама куда-то ушла, оставив после себя тяжёлую, холодную усталость и лёгкое головокружение от только что прожитого. Я купил ему безопасность. Ценой, которую он никогда не одобрил бы. И случайно приобрёл ещё один контакт в этом грязном, сложном мире. Контакт с судьёй. Мысль об этом была одновременно пугающей и щекочущей нервы.

– Ну что, – хрипло спросил Тимофей, закуривая на ходу новую трубку. Его взгляд скользнул по листку в моей руке. – Насулил ещё кому?

– Не насулил, а получил, – устало поправил я, пряча бумажку во внутренний карман. – Адрес, который нам надо посетить. Но не сейчас.

Глава 18. Дорога

Вечером мы уже сидели в поезде до Парижа. С вокзала Сен-Шарль, с его гулкими, залитыми газовым светом сводами, мы должны были добраться до столицы. Можно было, конечно, трястись в дилижансе, но мы выбрали скорость и комфорт. Билеты первого класса, отдельное купе.

Стук колёс по стыкам рельсов, мерный, убаюкивающий, отсчитывал расстояние, на которое я отдалялся от Марселя. От квартала Ноайль, от закрытой двери и взгляда, который я ловил из темноты подъезда. В голове назойливо крутились цифры: сначала до Парижа, потом пересадка на Монпарнасе на поезд до Ле-Мана, оттуда – ещё одна ветка до самой Ла-Флеш. Сутки пути, если не больше. Целая вечность, за которую можно сто раз передумать и всё пересмотреть.

Я откинулся на мягкой синей обивке дивана. Гуннар, примостившись у окна, уже свернулся калачиком и, казалось, дремал, но я знал – его сон всегда чуток, как у зверя. Тимофей с невозмутимым видом раскладывал на откидном столике свою нехитрую дорожную трапезу: хлеб, сыр, колбасу. Запах еды, смешавшись с ароматом дорогой кожи чемоданов, махорки от соседнего купе и сладковатой пыли, создавал тот самый неповторимый «дорожный» коктейль.

– Скучаешь? – негромко спросил Тимофей, не глядя на меня, отрезая ломоть колбасы.

– Нет, – буркнул я автоматически, но это была ложь. Я не скучал. Я беспокоился. Беспокойство сидело во мне холодным, тяжёлым узлом, и ритм колёс только раскачивал его. Конверт с деньгами, бумажка с адресом судьи, лицо комиссара Мерсье – всё это крутилось в голове каруселью, от которой тошнило.

За окном поплыли задворки Марселя, затем замелькали очертания пригородных вилл, садов, уходящих в сумеречную синеву. Поезд набирал ход, и город, светящийся редкими огнями, начал отступать, растворяться в сгущающейся темноте.

– Дело сделано. Теперь думай о том, что впереди, – сказал Тимофей, словно прочитав мои мысли. Он протянул мне кусок хлеба с сыром. – Ешь. Дорога длинная.

Я взял еду, но есть не хотелось. Вместо этого я достал из кармана бумажник и вытащил оттуда сложенный вчетверо листок – копию того самого адреса, что дал мне Мерсье. После восьми вечера. Загадочно и тревожно. Зачем он мне, этот судья? Хаким знал, что делал, вручая мне эту ниточку, но сейчас тянуть за неё было рано. Слишком рано.

Ещё была мысль, для чего я это всё делаю? Дохода даже от «Ле-Кадо» с беспошлинным ввозом хватит мне и окружающим меня людям надолго. Есть ли у меня глобальная цель, кроме защиты себя и своих близких? Ответа я пока не находил, но внутри, где-то в районе груди, было ощущение скорой грозы. Наверное, верующие люди назовут это душой. Так вот моя душа ощущала грозу. А точнее, её приближение. А значит, я на верном пути, надо развиваться дальше.

В руках крутилась бумажка с адресом. – Зайдём к нему? – тихо спросил я, глядя на Тимофея.

Тот медленно пережёвывал, разглядывая ночной пейзаж. – Решать тебе. Но если зайдём – будь готов. Такие визиты никогда не бывают просто дружескими чаями. Либо ты что-то просишь, либо ты что-то предлагаешь. А чаще и то, и другое сразу.

Я кивнул и спрятал бумажку обратно. Потом. Сначала – дорога. Сначала нужно было добраться.

Ночь за окном сгустилась в непроглядный бархат, лишь изредка прорезаемый одинокими огоньками дачных домиков. Стук колёс стал медитативным, уводящим в себя. Я закрыл глаза, пытаясь представить Ла-Флеш. Колледж. Новую жизнь. Но вместо этого перед внутренним взором вставали большие, тёмные глаза Нисы и усталое, непреклонное лицо её отца.

Я сделал всё, что мог, – повторял я себе. Но почему же тогда чувство вины не отпускало, а лишь наливалось свинцом на каждом новом километре пути?

Мои спутники уснули: Гуннар – свернувшись, с почти кошачьей грацией, Тимофей – откинув голову на спинку сиденья, с лицом, внезапно ставшим усталым и простым. Мне не спалось. Я долго смотрел в окно, в темноту, где мелькали лишь призрачные силуэты деревьев да изредка – одинокий жёлтый квадрат окна. В руках я вертел новый блокнот, купленный по дороге на вокзал в одной из тех дорогих канцелярских лавок, что пахнут кожей, деревом и старой бумагой. Добротный, в тёмно-коричневом кожаном переплёте, с плотными, чуть шероховатыми листами. Я долго, очень долго гнал от себя эту затею, считая её безумием, капитуляцией перед чем-то необъяснимым внутри меня. Но в этой качающейся темноте, под стук колёс, отчаяние и одиночество перевесили.

В этот блокнот я решил зарисовывать – хотя бы схематично, корявыми линиями и короткими, обрывистыми подписями – образы, что являлись мне во снах и наяву. Те самобеглые повозки без лошадей, обтекаемые, как капля. Огромные здания из стекла и бетона, упирающиеся вершинами в облака. Странные устройства, мигающие холодным светом. Лица людей в одежде, словно сошедшей со страниц фантастического романа Жюля Верна, но куда более странной.

Я открыл блокнот на первой странице. Чистый лист смотрел на меня укором и вызовом. Достал из кармана вечное перо. Чернила блеснули в тусклом свете ночника под потолком вагона. Первый вздох был самым трудным. Потом перо коснулось бумаги.

Я начал не с деталей, а с ощущения. Схематичная, угловатая фигура человека (меня?) в центре. Вокруг неё – хаотичные линии, сгустки, стрелки, образующие огромные здания.

Это был не рисунок, а карта внутреннего шторма. Но с каждой линией, с каждым крючком и завитком, свинцовый ком вины в груди чуть сдавал, превращаясь не в покой, а в холодную, сосредоточенную решимость. Если это безумие – так пусть оно будет документированным. Если это ключ – так мне нужно его понять.

Потратив около часа на зарисовки своих видений, я понял, что утомился и готов уснуть. Устроившись на диване рядом с Тимофеем, положил голову ему на колени. Он, почувствовав меня рядом, положил мне свою руку на голову.

Я тайком потрогал свои реликвии, крестик и перстень. Они, нагретые моим телом, словно отозвались на прикосновение, подтверждая, что я на правильном пути.

За окном разливалась непроглядная, густая тьма, и лишь где-то далеко, на самом краю чёрного полотна ночи, теплились одинокие огоньки невидимых селений – крошечные, хрупкие точки в огромной темноте. А поезд, покачиваясь, стучал колёсами, неумолимо увозя нас сквозь эту ночь всё ближе к Парижу.

Сон пришёл тяжёлый, но неглубокий. И в нём снова пришли видения, настойчивые, как долгий звон в ушах.

Большой дом. Не парижский особняк, а основательный, могучий, будто выросший из самой земли – просторный терем из тёмных брёвен. Он стоял в окружении вековых, молчаливых сосен, их ветви тяжёлыми лапами лежали на глубоком, искрящемся снегу. Тишина была абсолютной, пока её не разорвал далёкий, непривычный гул. Я снова стоял на широком, крытом крыльце, и ко мне по заснеженной аллее подъезжали они – самобеглые машины, обтекаемые и бесшумные, скользящие, как призраки. Они останавливались, и из них выходили люди. Их лица были смутно знакомы, будто увиденные давным-давно в другом мире – друзья? Товарищи? Царила атмосфера праздника, лёгкости, далёкого от всего, что окружало меня сейчас. Слышался смех, звон бокалов, но всё это доносилось как бы сквозь толстое стекло, приглушённо и нереально.

Я резко дёрнулся, и видение рассыпалось, как хрусталь, ударившийся о камень.

Пробудило меня уже не оно, а бледный, водянистый свет раннего утра, заливавший потолок купе. И осознание, что голова всё ещё лежит на коленях у Тимофея, а его рука неподвижна на моём плече. Он не спал, сидел в той же позе, глядя в окно на проносящийся мимо пейзаж, теперь уже не ночной, а серо-зелёный, размытый дождём или туманом.

– Проснулся? – спросил он тихо, не глядя на меня. В его голосе не было удивления, лишь плоская констатация. – Скоро Париж. Через полчаса будем.

Видения… Они пришли снова. Я сел и задумался, отчего именно сейчас? Как я успел отметить для себя, обычно они накатывают, когда я много и активно думаю, или из-за стресса, когда ум перегрет. А сейчас? Быть может, потому что я пытался их зарисовать? Будто прикосновение пера к бумаге, попытка уловить и заключить их в контур, приоткрыло какую-то дверь. Не настежь, но достаточно, чтобы они просочились в сон, утяжелив его смутным, но ярким грузом.

Я потёр виски, где пульсировала начинающаяся головная боль – верный спутник таких «гостей». Терем из брёвен, снег, праздник… Что это было? Память? Предвидение? Или просто игра воспалённого воображения, уставшего от тягот реального мира?

Я потянулся к окну, пытаясь стряхнуть остатки видения. Пейзаж за стеклом преобразился. Чёрная пустота ночи сменилась плоскими, унылыми полями, перелесками, а затем начали мелькать первые, ещё редкие строения – предместья огромного города. Дождь струился по стеклу, превращая мир за ним в акварельное размытое пятно. Париж. Не цель, а лишь пересадочный узел на пути к чему-то другому. И адрес судьи в кармане, который ждал своего часа, как и образ снежного терема где-то на краю сознания.

– Поесть? – Тимофей развернул салфетку с остатками вчерашней еды. Я покачал головой. В горле стоял комок. Волнение? Нет, скорее тягостное ожидание новой суеты, толчеи, необходимости снова что-то решать, когда душа ещё цеплялась за призрачный покой несуществующего праздника.

Поезд начал сбавлять ход, гудя на стрелках. Мимо поплыли закопчённые стены мастерских, бесконечные заборы, тупики с ржавыми вагонами. Воздух в купе, прежде наполненный запахом кожи, махорки и сыра, стал тяжёлым, пропитанным угольной гарью и сыростью.

Наконец, с шипением пара и скрежетом тормозов, состав вполз под громадные, застеклённые своды вокзала. Гул голосов, крики носильщиков, свистки кондукторов – всё это обрушилось на нас, как стена, как только мы вышли на перрон, безжалостно добивая последние воспоминания о снеге и соснах.

Я остановился на мгновение, оглушённый. Париж. Он встречал нас не романтическим флёром, а прозаическим, ошеломляющим хаосом.

– Не зевай, – тихо сказал Тимофей, беря меня под локоть и уверенно направляя сквозь толпу. Гуннар шёл впереди, расчищая путь своим невозмутимо-грозным видом. – Вещи наши вынесут. Нам к извозчикам.

Мы вынырнули из здания вокзала на залитый дождём плац. Десятки пролёток, крики кучеров, запах мокрой лошадиной шерсти и навоза. Тимофей, не теряя ни секунды, выбрал самого бодрого на вид извозчика.

– До Монпарнаса! – крикнул он, помогая мне забраться в глухую карету. – И поживей!

Карета дёрнулась, и Париж, мокрый и серый, поплыл за окном. Я смотрел на мелькающие фасады, на спешащих куда-то людей, но не видел их по-настоящему. Перед глазами всё ещё стоял тёмный терем в соснах, а в ушах звучал приглушённый смех. Контраст был болезненным и разрывающим.

Карета, громыхая по брусчатке, везла нас через весь Париж, к следующему вокзалу, к следующему поезду. Дорога не заканчивалась. Она лишь меняла ритм и декорации, требуя двигаться вперёд, оставляя позади и хаос вокзала, и призрачный покой несуществующего праздника.

Глава 19. Ла-Флеш

Если честно, увиденное мне не понравилось. Я имею в виду Париж. Как-то я ожидал большего. Возможно, дело было в том, что мы ехали не самыми живописными улицами – промозглыми, серыми, пропахшими угольной гарью и сыростью. За грязными стёклами кареты мелькали не величественные дворцы, а бесконечные заборы, глухие стены складов и усталые, спешащие по своим делам лица. Столица встретила нас не блеском, а изнанкой.

«Зачем мне эта гонка?» – вяло крутилось в голове под монотонный стук колёс по брусчатке. Можно было отправить кого-то из ребят – Гуннара, – разобраться на месте. Но с другой стороны, я сам хотел в Марсель. И как оказалось – не зря. Спасти, защитить, подкупить… Сделать то, что могу только я. Мысль о Рустаме и Нисе снова сжала сердце холодными тисками. «Надеюсь, они не наделают ошибок, пока меня нет». Надежда была слабым утешением. Я купил им время, а не безопасность. И отдалялся с каждой минутой.

И снова поезд. С Монпарнаса до Ле-Мана. Платформа, толчея, однообразный пейзаж за окном. Что-то я стал уставать от дороги. Не физически – тело, привыкшее к нагрузкам и движению, затекало и слабело от этой вынужденной неподвижности, – а душой. Не хватало привычной нагрузки. Для тела. Эта качающаяся праздность была хуже самой изматывающей работы. Я чувствовал себя грузом, который перевозят с места на место, и от этого сознания становилось горько и тошно.

Купе первого класса, снова. Но это один из маленьких плюсов, что дают деньги. Тут я могу наконец доделать чертежи и описание моих изобретений. А вернувшись в Марсель – подать документы на патент.

Откинув столик, я достал из саквояжа папку с чертежами и принялся за работу, пока было достаточно освещения. Тимофей лишь покачал головой, увидев, как я снова склонился над листами бумаги. Гуннар же, напротив, с любопытством наблюдал за моими движениями, его острый ум всегда интересовался механикой и любыми новшествами. Шелест бумаги, скрип пера и ровный стук колёс слились в своеобразный ритм, в котором постепенно растворилась нервная усталость от дороги. Цифры, расчёты, чёткие линии – этот мир был понятен, предсказуем и подвластен мне. В нём не было места ни грязным парижским окраинам, ни тревоге за оставленных в Марселе друзей, ни смутным видениям. Только логика, цель и шаг за шагом выстраивающееся будущее.

Дорога за работой пролетела незаметно. Очнулся я уже на подъезде к Ла-Флешу, когда поезд начал сбрасывать ход, проплывая мимо первых домиков и огородов. Настолько меня увлекли чертежи и описание конструкции.

– Михась, скоро выходить, – произнёс Тимофей, глядя в окно на мелькающие крыши. – Думаешь, на вокзале наймём кого-то, кто довезёт до этой самой усадьбы?

Я отложил перо и потянулся, чувствуя, как затекли спина и шея. Гуннар, сидевший напротив, уже собрал наши немногочисленные дорожные вещи, его взгляд был спокоен и готов к действию.

– Конечно, найдём. Местечко небольшое, все всех знают. – Я быстро сложил бумаги в папку, спрятал её в саквояж. Пора было возвращаться из мира формул в мир действий. – Давай искать извозчика.

Тимофей без лишних слов договорился с единственным на станции бородатым извозчиком, чья потрёпанная пролётка, запряжённая неказистой, но крепкой лошадкой, выглядела здесь самой надёжной и быстрой «каретой».

– В усадьбу L’Eau Vive, что на берегу Луары, знаешь? – спросил я, усаживаясь рядом с кучером.

Тот обернулся, и его глаза, похожие на две узкие щёлки, блеснули пониманием. – Знаю, месье.

– Хороший дом-то? – поинтересовался Тимофей. Надо сказать, что он за последнее время очень хорошо выучил французский. Наверное, сказывались посиделки с Оливье.

– Когда-то был хороший, а вам что за интерес, месье?

– Да вот, достался по случаю, – просто ответил я.

– Тогда вам сначала в мэрию, чтобы всё честь по чести было.

– Тогда сначала в гостиницу, чтобы себя в порядок привести. Знаешь приличную? Чтобы без клопов.

– Знаю, месье, тут их всего две.

– Вези в ту, что получше. А в мэрию-то успеем?

– Ну если поторопитесь, то успеете. Леон всё равно там допоздна сидит. Бумаги свои любит перебирать.

Пролётка заскрипела, выезжая с вокзальной площади на ухабистую, вымощенную булыжником улицу. Ла-Флеш встретил нас тишиной, нарушаемой лишь цоканьем копыт да редкими голосами из открытых окон. Невысокие каменные дома с черепичными крышами, пышные кроны каштанов, запах печного дыма и свежескошенной травы – после Марселя и Парижа здесь было тихо и просто, как в другой стране.

«Приличная» гостиница оказалась двухэтажным зданием с потемневшими от времени балками и вывеской «У белого коня». Скромно, но чисто. Пока мы сходили на землю, расправляя затёкшие члены, извозчик пояснил:

–Хозяйка – мадам Клер. Строга, но справедлива. Ужин у неё – что надо.

– Спасибо, – я расплатился с ним щедро, сверх счёта. – Подожди нас мы быстро, понадобишься.

– Как скажете, месье, – он дотронулся до козырька своей поношенной фуражки, и в глазах его мелькнуло уже не просто любопытство, а уважительный интерес. Человек, который не торгуется и платит вперёд, здесь, видимо, кое-что значил.

Мы вошли в прохладный, пахнущий воском и сушёной лавандой холл. Мадам Клер, женщина лет пятидесяти с внимательным, умным взглядом, действительно оказалась строгой, но без подобострастия. Через полчаса мы уже были размещены в двух смежных комнатах на втором этаже с видом на тихую внутреннюю улочку. Вода для умывания, свежие полотенца. Просто, но достойно.

Я умылся, сменил дорожный сюртук на более свежий. Время было к вечеру, длинные тени ложились на мостовую.

– Что думаешь? – спросил Тимофей, проверяя, легко ли ходит его нож в ножнах.

– Думаю, что в мэрию надо идти сейчас, – ответил я, поправляя галстук. – Пока этот Леон там. Чем меньше слухов и проволочек, тем лучше.

Гуннар, молча кивнув, взял свою неизменную кожаную сумку, где лежали документы на усадьбу и толстый, приготовленный на всякий случай кошелёк.

Мы вышли на улицу. Извозчик, как и обещал, ждал на углу, раскуривая трубку.

– В мэрию, – коротко сказал я, садясь в пролётку.

Городок постепенно погружался в вечернюю дремоту. В мэрии, небольшом двухэтажном здании с французским флагом над входом, горел свет только в одном окне на первом этаже. Леон, судя по всему, и правда засиделся допоздна.

Наверное, клерки одинаковы везде, разница только в возрасте самого клерка. Этот был молод, лет двадцати пяти, опрятен, но судя по всему, не очень богат. Чистый, но сильно поношенный серый сюртук носил на локтях и манжетах следы аккуратных, почти невидимых латок. Он сидел за столом, заваленным бумагами, при свете керосиновой лампы. Глаза у него были красны от усталости, но лицо – выбрито, волосы приглажены. Он не выражал ни неприязни, ни даже особого удивления, когда дверь скрипнула и в его маленькое царство бумаг и печатей вошли мы трое. Взгляд его скользнул по мне, по Тимофею, замершему у двери, и остановился на лице Гуннара, державшего сумку. Не страх, а профессиональная, усталая оценка.

– Месье, – сказал он, отложив перо. Голос у него оказался тихим, но чётким, без провинциальной тягучести. – Чем могу быть полезен? Уже поздно для официальных визитов.

– Надеюсь, для полезных дел время всегда найдётся, – ответил я, приближаясь к столу. – У меня есть документы на усадьбу L’Eau Vive. Хотел бы уточнить кое-какие формальности по вводу её в законное владение. Меня зовут Мишель де ла Марн.

Имя прозвучало твёрдо, как и было задумано. Сначала я хотел дать Мартену липовое имя, а потом подумал, что это будет крайне странно, когда два де ла Марна будут жить в чужом доме. Логика была железной. И в переданные Мартеном бумаги Робер уже вписал наши с Жаком имена, связав нас с этим местом узами, которые со стороны выглядели как родственные. Это была не ложь, а… легализация.

Наверное, наш визит разрушил его привычную рутинную возню с бумагами. Так как после моих слов Леон оживился и даже как-то приосанился.

– Месье де ла Марн, – произнёс он. – Прошу прощения, я не был извещён о вашем визите. Документы… вы при них?

Я кивнул Гуннару. Тот бесшумно шагнул вперёд, открыл сумку и извлёк аккуратную папку, перевязанную тесьмой, и положил её на край стола. Леон не сразу к ней притронулся. Его взгляд на мгновение задержался на руках Гуннара, затем на невозмутимом лице Тимофея у двери и, наконец, вернулся ко мне. Он будто сверял картину: молодой аристократ, двое суровых спутников, вечерний визит…

– Всё должно быть в порядке, – сказал я спокойно, делая жест, разрешающий проверку. – Но я хотел бы лично убедиться, что на моей новой земле нет неожиданных обременений. И что всё оформлено правильно для меня и моего брата Жака.

Упоминание Жака было не случайным. Я помнил вечное ворчание Тимофея и упрёки Гуннара, когда я лез в пекло один. И хотел, чтобы на всякий случай документы были оформлены и на него. Ну, в случае… моей непредвиденной кончины. Чего, конечно же, никому не хотелось.

Леон кивнул, уже полностью погрузившись в свою роль чиновника. Он осторожно развязал тесьму и углубился в изучение бумаг. Шорох страниц был громок в тишине. Свет лампы выхватывал его сосредоточенное лицо, наши фигуры и груды бумаг. Тиканье часов в коридоре отмеряло время проверки.

Пока он, хмурясь, водил пальцем по строчкам, я позволил себе короткую внутреннюю улыбку. Хотя, конечно, в профессионализме Второго бюро я нисколечко не сомневался. Если уж они берутся за фабрикацию, то делают это безупречно. Другое дело – французская бюрократия. Её капризы и местные особенности я ещё изучить не успел. Именно для этого мы и были здесь – чтобы легализовать красивую легенду через самую что ни на есть обычную, скучную официальную процедуру. Всё теперь зависело от того, насколько дотошен окажется этот усталый молодой человек в латаном сюртуке и насколько безупречно Мартен подготовил бумаги, чтобы выдержать его пристальный, утомлённый взгляд.

Леон был либо большим профессионалом, либо любителем потрепать нервы. Он изучал бумаги без малого час. В тишине кабинета слышалось только шуршание страниц, тиканье часов и сдержанное дыхание. Тимофей у двери начал слегка покачиваться на ногах – час неподвижного стояния для него был пыткой. Гуннар стоял недвижимо, но его взгляд, холодный и оценивающий, не отрывался от склонившегося над документами чиновника.

Наконец Леон поднял голову. Усталость в его глазах смешалась с тенью удовлетворения, будто он только что разгадал сложный пазл.

– С документами всё в порядке, – произнёс он, и его голос прозвучал немного громче, обретя официальную интонацию. – Сейчас я сделаю необходимые записи в реестрах. Вам с братом достался хороший участок земли. Это тут недалеко. Буквально через дорогу от мэрии.

Он потянулся к толстому, потрёпанному учётному журналу, открыл его на заложенной странице. Перо, обмакнутое в чернильницу, заскользило по бумаге, выводя аккуратные, каллиграфические строки. Процесс занял ещё несколько минут, но теперь уже без напряжённого ожидания – дело было сделано.

– Да, про дом я наслышан, – ответил я, наблюдая, как он ставит печать. – Сейчас сходим, посмотрим, а уже завтра ознакомимся более внимательно.

– Конечно, месье, – кивнул Леон, аккуратно промокая печать песочком. Он отделил один экземпляр документа с гербовой отметкой и протянул его мне. – Вот ваша копия. Всё оформлено. Усадьба L’Eau Vive теперь числится за вами и месье Жаком де ла Марном. Поздравляю.

Бумага была тёплой от лампы и чуть шершавой на ощупь. Я сложил её и убрал во внутренний карман сюртука, почувствовав странную тяжесть – вес законности, ответственности и новых возможностей.

– Благодарю вас за оперативность, – сказал я искренне. – Вы нам очень помогли.

Я протянул ему купюру в сто франков. Сумма не большая, но и не маленькая. Ровно столько, чтобы заинтересовать его, не оскорбив.

Леон взглянул на купюру, и в его усталых глазах промелькнуло что-то сложное – не жадность, а скорее оценивающая благодарность. Сто франков для него, судя по латкам на сюртуке, были суммой существенной, но не развращающей.

– Вы очень любезны, месье, – произнёс он, аккуратно принимая деньги, которые исчезли в его кармане с отточенной, профессиональной быстротой. – Но позвольте и мне проявить любезность. Подождите, я провожу вас. Тут недалеко. Да и рабочий день мой давно закончен. Будет спокойнее, если я покажу вам верный подъезд – в темноте можно и мимо пройти.

Я кивнул, скрывая лёгкое удивление. Этот клерк был полон сюрпризов. Гуннар, услышав это из коридора, замер в ожидании. Тимофей лишь пожал плечами, как бы говоря: «Чем больше глаз, тем лучше».

Мы вышли из мэрии. Ночь была тихой, только наши шаги отдавались эхом от мостовой. Леон зажёг небольшой походный фонарь, и его колеблющийся свет выхватывал из темноты булыжники под ногами и края каменного забора через дорогу.

– Вот здесь, – он указал на те самые полуоткрытые железные ворота, которые мы уже заметили. – Аллея ведёт прямо к дому. Сто шагов, не больше.

Он слегка кашлянул, словно колеблясь, прежде чем добавить:

– Дом крепкий. Каменный. Но пустовал долго. И конечно, понадобится хороший ремонт.

Надо сказать, что захваченный Леоном фонарь давал не так много света – его едва хватало, чтобы разглядеть что-то в двух шагах. Чернота за воротами казалась густой и непроглядной, словно стена.

– И вы, конечно, можете посоветовать, кто быстро и качественно его выполнит? – я развернулся к нему.

Он отвёл глаза, словно размышляя, сказать или нет. Секундная пауза повисла в ночном воздухе, заполненная лишь стрёкотом сверчков где-то в траве.

– Вы знаете, месье, у меня дилемма, – он вздохнул.

«Ой, пройдоха», – почему-то сразу подумалось мне.

– Поделитесь ею, не стесняйтесь.

– Хорошие бригады есть… у мэра. Солидные, проверенные люди. Но… – он сделал ещё более красноречивую паузу, – вы упомянули, что вам понадобится сделать не только качественно, но и быстро. А это, увы, не к ним. Они завалены заказами, работают неторопливо, по очереди…

Я уже всё понял. Оставалось только подтолкнуть его.

– А дилемма заключается в том, – сказал я ровным, понимающим тоном, – что вы не можете в обход мэра посоветовать мне нужных людей, которые смогут это сделать? Незаметно, быстро и без лишних вопросов.

Леон посмотрел на меня, и в тусклом свете фонаря я увидел, как его лицо, наконец, расслабилось. Не улыбка, а скорее тень облегчения, что ему не придётся договаривать вслух.

– Вы абсолютно правы, месье. Формально, я, как служащий мэрии, обязан направлять всех к утверждённым подрядчикам. Это правило. Но правила иногда… гибки, когда речь идёт о благоустройстве нашего городка и о довольных его новых жителях.

Тимофей, стоявший в стороне, фыркнул. Он всегда презирал эту бюрократическую казуистику. Но сейчас она работала на нас.

– Я ценю вашу гибкость, – сказал я. – И разумеется, готов оплатить и скорость, и… деликатность таких рекомендаций. Допустим, тем же скромным знаком благодарности, что и за вашу помощь сегодня. А тем, кто будет работать, – отдельно и щедро.

Леон медленно кивнул, но его взгляд стал ещё более осторожным.

– Завтра утром, месье, на ваше имя в гостинице будет оставлена записка. В ней будут имена и где их найти. Они… работают без лишних глаз. И ценят, когда их не тревожат расспросами.

– Это какие-то беглые каторжники, что ли? – хмыкнул Тимофей, явно насторожившись.

Леон резко повернулся к нему, и в его глазах впервые мелькнуло нечто похожее на испуг.

– Нет-нет, что вы! Ничего противозаконного. Просто… – он понизил голос почти до шёпота, – они из тех, кто не любит упоминаний в официальных бумагах. Бывшие солдаты, инженеры с севера… некоторые даже не имеют здесь постоянной прописки. После войны многие осели в наших краях, мастеровые, но без патентов. Работают отлично, материал не воруют, но… мэр их не жалует. Считает, что они подрывают его подрядчиков. Формально – да, они вне закона. По сути – просто люди, которые хотят честно заработать, не ввязываясь в бюрократию.

Теперь картина обретала смысл. Это не мафия, а скорее «серый рынок» квалифицированного труда. Беженцы, демобилизованные, возможно, политэмигранты – те, кто по каким-то причинам не мог или не хотел встраиваться в официальную систему. Идеальные работники для того, кто сам ценит тишину.

– Понятно, – сказал я, кивая. Работа вне официальных схем имела свои риски, но и преимущества – прежде всего, отсутствие лишних вопросов и скорость. – Их молчание оплачивается дополнительно?

– Их работа оплачивается щедро, – поправил меня Леон. – А их… сдержанность является частью договора. Они понимают, что одна лишняя болтовня – и мэр узнает, где они берут заказы. Всем от этого будет хуже. Это взаимовыгодная тишина.

Это уже звучало куда убедительнее. Не абстрактная «приватность», а конкретный, продиктованный обстоятельствами кодекс поведения.

– Идеально, – заключил я. – Тогда, пожалуй, на сегодня достаточно. Завтра начнём с осмотра.

Леон поклонился и ушёл.

– Солдаты, говоришь? – задумчиво произнёс Тимофей, когда мы остались одни.

– Главное, чтобы дом стоял, – сказал я, толкая скрипучую створку ворот. – А кто его чинит – вопрос второй. Пойдём, один быстрый взгляд и на ужин.

______________________________________________

Эх а ведь мне важно ваше мнение. И каждый лайк только укрепляет меня в том, что это хоть кому-то интересно кроме меня.

Интерлюдия 2. За два часа до отправления поезда на Париж

Маленькое кафе у вокзала пахло жжёным кофе, свежей выпечкой и лёгкой тоской ожидания. За нашим столиком у окна царила своя, особая тишина, контрастирующая с общим гомоном. Я отставил почти остывшую чашку и посмотрел на Оливье, который, кажется, разглядывал узор на сахарнице с необычайной сосредоточенностью.

– Слушай, Оливье, – начал я негромко. – В Ла-Флеш мы поедем без тебя.

Он медленно поднял взгляд. Ни тени возмущения, только привычная маска вежливого внимания, но я знал – за ней шевельнулось что-то острое. Он лишь слегка приподнял бровь, словно переспрашивая.

– Командор? – его голос был ровным, но в нём повис немой вопрос.

– Останешься здесь, в Марселе, – тихо, но чётко продолжил за меня Гуннар, сидевший чуть поодаль и будто бы полностью погружённый в созерцание уличной суеты. – Побудешь с матушкой. Повидаешься.

Плечи Оливье дёрнулись в едва заметном, сдавленном движении, будто по ним пробежал холодок. Слово «матушка» прозвучало не как радость долгожданной встречи, а как ключ, поворачивающий тяжёлый замок прошлого.

– У тебя будет задание, – сказал я, перехватывая его взгляд. Мне вдруг захотелось прощупать ту самую грань между его прошлым и настоящим. – Кстати… Как тебе удобнее? Оливье? Или всё-таки Жан-Клод?

Он замер на мгновение, его пальцы непроизвольно сомкнулись вокруг ручки чашки. – Оливье, – ответил он после короткой паузы, и в его голосе не было обиды, лишь констатация факта. – Десять лет в Легионе – к этому имени привыкаешь.

Что ж. Легионеру – легионерскую работу. – Значит, так, Оливье. Остаёшься в Марселе, – я сделал маленькую паузу, дав словам осесть. – Мне нужна карта. Полная и детальная. Карта всего марсельского дна. Все банды, все главари, их связи, их слабые места. Всё, что можно узнать.

Теперь его взгляд стал острым и живым, аналитическим. Он уже не просто слушал, а выстраивал в голове схемы, вычислял ходы. – И для чего такой… атлас, Мишель? – спросил он мягко, но в самой мягкости таилась насторожённость.

Я вздохнул, позволив усталости последних недель на миг просочиться в голос. – Послушай до конца – поймёшь. Соберёшь всю информацию. Особое внимание – судье Фердинанду Берже. Это важно. – Я посмотрел ему в глаза, стараясь донести не только приказ, но и причину. – Чтобы обезопасить наших. Моих близких. Наших. Чтобы никто и никогда не мог использовать их против нас.

Он кивнул, уже как специалист, оценивающий масштаб задачи. Тогда я добавил, почти небрежно, касаясь той струны, которая, как я чувствовал, всё ещё была натянута: – Да и у тебя, кажется, тут свои старые счёты остались? Не все долги закрыты?

Оливье отвёл глаза в сторону, к шумной улице за окном. Его лицо стало непроницаемым. – Я… оставил мысль о мести за отца, – произнёс он тихо, и фраза прозвучала как заученная мантра, которую он повторял сам себе годами.

В кафе стало на мгновение тише, будто и фонтанчик разговоров вокруг притих. Я отпил последний глоток уже совсем холодного кофе. – А знаешь, – сказал я задумчиво, глядя на тёмную гущу на дне чашки. – Говорят, месть – это такое блюдо… Его лучше подавать холодным. Совсем холодным.

Оливье не ответил. Он просто сидел, глядя перед собой, и в его привычной, чуть усталой позе было что-то новое – не сопротивление, а тихое, леденящее согласие. Он снова кивнул, коротко и деловито. Задание было принято. И в этом молчаливом кивке заключалась не просто готовность выполнить приказ, а что-то гораздо большее – признание долга, который, быть может, настало время оплатить.

Снаружи пронзительно свистнул паровоз, возвещая скорый отъезд. Мы расплатились и вышли на оживлённую улицу, оставив Оливье за тем же столиком. Он оставался в городе своих теней, с чашкой остывающего кофе и новым, тихим заданием, которое, казалось, ждало его здесь всю его жизнь.

Глава 20. Дела-заботы

Вечерний осмотр дома дал нам гораздо меньше, чем я надеялся. Вспоминался тот жалкий огонёк фонаря Леона у ворот – несколько шагов дрожащего света, а дальше густая, почти осязаемая тьма. Она не просто окружала, а наваливалась, впитывая в себя звуки наших шагов и дыхание. Мы успели только обойти дом по периметру, нащупывая руками грубую, холодную кладку, и мельком заглянуть в пару комнат, где под ногами скрипели, но ещё держались половицы. Всё остальное – коридоры, повороты, залы – тонуло в чёрной пучине, куда даже мысль боялась ступить.

Дом был крепок, это чувствовалось даже в темноте. Но он не казался пустым. Скорее, затаившимся. Будто дремал, нехотя терпя наше вторжение, и ждал, когда мы уйдём, чтобы снова погрузиться в свою вековую, настороженную тишину. Мы и ушли, оставив его эту странную, выжидающую стражу.

Утро ворвалось в комнату не светом, а стуком. Коротким, отрывистым, властным – таким, каким стучат люди, не сомневающиеся в том, что им откроют. Этот звук, слишком резкий для спокойного утра в провинциальной гостинице, вырвал меня из глубокого сна. Я вскинулся на кровати, сердце отчаянно заколотилось где-то в горле. В ту же секунду с соседней кровати бесшумно поднялся Гуннар. В его руке, твёрдой и уверенной, уже лежал револьвер. Он не направил его на дверь, просто держал наготове, подойдя к самой двери и встав к ней боком, в тени.

– Месье де ла Марн? – раздался голос за дверью. Мужской, вежливый, но лишённый теплоты. – Я помощник Армана де Валькра.

Тимофей, спавший на топчане у окна, просто открыл один глаз, его рука медленно поползла под подушку, где лежал его нож.

Арман де Валькр. Имя ничего мне не говорило. Оно повисло в воздухе комнаты, пустое и ни на что не претендующее.

Человек за дверью, словно услышав мои мысли, добавил чуть громче, с лёгкой, едва уловимой ноткой официального превосходства:

– Это мэр города.

А, вот оно что. Власть имущий решил обозначить своё присутствие. И выбрал для этого не самую удобную пору.

– Что вам нужно, помощник мэра? – мой голос прозвучал грубее, чем я планировал. Я спал как убитый, дорожная усталость навалилась свинцом, и я отнюдь не был рад столь раннему пробуждению. Гуннар у двери чуть повернул голову в мою сторону, один его глаз метнул на меня быстрый, оценивающий взгляд.

За дверью на секунду воцарилась тишина, будто мой тон заставил посыльного задуматься. Затем голос продолжил, став чуть более настойчивым, но не теряя показной учтивости:

– Месье де Валькр приглашает вас на завтрак. – Чёткая пауза, рассчитанная, чтобы слова легли как следует. – В одиннадцать часов дня, в таверне «У золотого льва», что рядом с ратушей.

Не просьба. Не предложение. Приглашает. В одиннадцать. Выбрано время, выбрано место. Вежливая, но не оставляющая выбора формальность.

Я потёр лицо, пытаясь прогнать остатки сна и мгновенно оценить ситуацию. – Передайте месье мэру, – сказал я, заставляя голос звучать ровнее, почти любезно, – что я буду ему крайне признателен и непременно приду.

– Прекрасно, месье. До встречи, – отозвался голос. Послышались удаляющиеся шаги по деревянному коридору.

Когда звуки затихли, Гуннар наконец убрал револьвер. – Рано встаёт твой мэр, – хрипло заметил Тимофей, не открывая глаз. – Или поздно ложится. Оба варианта плохи. – Он не «мой» мэр, – поправил я, спуская ноги с кровати. Холод деревянного пола пробрал до костей. – Но он явно хочет, чтобы я об этом помнил. Завтрак в одиннадцать… Это не простое гостеприимство.

– Скорее всего, у Леона где-то течёт, – без выражения сказал Гуннар, ставя кипящий чайник на стол.

Он имел в виду не протекающую крышу, а болтливость. Клерк, накануне такой услужливый, мог проболтаться – намеренно или случайно. Или же сам мэр просто обладал хорошей сетью осведомителей. В таком городе одно от другого отличить было сложно.

– Возможно. В одиннадцать узнаем, – ответил я, вставая с кровати. Спина затекла, мышцы ныли от вчерашней дороги и неудобного матраса. Я начал делать разминку – привычный, почти автоматический набор движений: наклоны, приседания, вращения плечами. Тело протестовало, ёжась от утреннего холода, но постепенно входило в привычный ритм. Эта небольшая дисциплина помогала прочистить голову, сбросить остатки сна и раздражения.

Тимофей, наконец поднявшись, с видимым неудовольствием наблюдал за моей зарядкой. – И чего это ты, как гимнаст на ярмарке? Лучше бы чаю налил. – Хотя он сам точно так же начал делать разминку.

Гуннар, в отличие от нас, проснулся раньше и свою порцию дисциплины уже выполнил. Об этом красноречиво говорил его голый торс, блестящий лёгкой испариной, и ровное, спокойное дыхание. Он стоял у окна, до нашего пробуждения завершив свой неизменный ритуал отжиманий и упражнений с собственным весом. Теперь он, уже полностью собранный, молча наблюдал за нашими утренними потугами. В его взгляде не было насмешки – лишь привычная, будничная оценка.

Через пятнадцать минут комната наполнилась запахом крепкого чая и сосредоточенностью. Гуннар, уже закончивший свою утреннюю рутину, молча разливал напиток по кружкам. Тимофей, кряхтя, завершал разминку. – План на утро, – сказал я, вытирая лицо. – Я и Тимофей идём на завтрак к мэру. Гунн, ты – на разведку: дом, таверна, слухи. Всё, что сможешь узнать о де Валькре и о том, как город нас встретил. – А если это ловушка? – буркнул Тимофей, прихлёбывая чай. – Пригласит, а там… – …а там будет стол, стулья и вежливая беседа, – перебил я. – Если бы он хотел силового решения, мы узнали бы об этом иначе. Нет, это дипломатический выстрел. Нам надо понять его цель. И дать понять нашу – мы здесь не для того, чтобы встряхивать его город. По крайней мере, не сейчас. Мои слова повисли в воздухе. «Не сейчас» – ключевая оговорка, которую поняли все трое. Гуннар коротко кивнул. Тактика ясна. Пора переходить к действиям.

Одеваться пришлось с расчётом. Я выбрал тёмно-серый костюм-визитку из той самой походной коллекции, навязанной нам Элен. В зеркале гостиничной комнаты отражался юный буржуа с слишком взрослым взглядом. «Встречают по одёжке», – вспомнился голос Элен. Что ж, пусть встречают.

Тимофей решил выделиться и оделся в традиционный наряд воина-ниханги. Одежда была глубокого, насыщенного синего цвета, почти индиго. Хлопковая куртка и шаровары являлись традиционным ансамблем воина на родине нашего друга Фатеха. Поверх была накинута синяя же чога – длинный свободный кафтан, подпоясанный синим же кушаком. Но главным был головной убор, вместо чалмы он повязал на голову высокий, твердый дастар ярко-синего цвета, характерный для акали. Это была точная, почти ритуальная копия убора Фатеха, которую Тимофей, после долгих тренировок научился завязывать сам. На его запястье, поверх рукава, туго сидел широкий стальной кара, а за поясом, рядом с ножом, была заткнута миниатюрная деревянная кханга. Он не был сикхом, но в этот момент он стал сосудом памяти и духа нашего товарища.

Мы вышли на улицу. Утро в Ла-Флеш было пасмурным и тихим. Воздух пах влажной землёй, дымком из труб и свежевыпеченным хлебом. Городок просыпался неспешно, курсанты или кадеты? ещё не прибыли, и он пребывал в неге.

– Извините, месье, – остановил я пожилого человека в скромном, но опрятном сюртуке, вероятно, мелкого чиновника или учителя. – Не подскажете, как пройти к таверне «У золотого льва»?

Мужчина окинул нас беглым, профессиональным взглядом. На мне его взгляд задержался на долю секунды, классифицируя: юный буржуа, парижский покрой, деньги. Затем его глаза перешли к Тимофею.

И здесь произошла заминка. Не шок, не суеверие – а мгновенная, почти физически ощутимая работа ума, пытающегося и не могущего подвести этот образ под знакомые категории. Он видел тюрбан – значит, возможно, индиец, колониальный субъект, слуга. Но осанка, взгляд, стальной браслет на запястье и манера, с которой рука лежала на рукояти ножа, кричали о чём-то ином: о воине, причём не наёмнике, а человеке статуса и собственного достоинства. Синий цвет одежд был слишком однородным и цельным для простой экзотики – это была форма. А взгляд из-под тюрбана оценивал его, чиновника, с холодной отстранённостью, которой не бывает у слуг.

Его мозг явно дал сбой, столкнувшись с этим семантическим противоречием. Это был не «индус», а неопознанный социальный объект, и в маленьком городке, где каждый знал своё место, это было куда тревожнее, чем простая экзотика.

– Таверна? Золотой лев? Да, да, конечно... – Его взгляд снова невольно скользнул по синему тюрбану, и он, кажется, даже на мгновение забыл вопрос. – Это на набережной, у самой реки. Если от площади с фонтаном спуститься по Rue de la Poste, то упрётесь прямо в неё. Или проще... – Он сделал нечёткий жест рукой, словно рисуя в воздухе карту. – От ратуши, что у Луары, и вовсе рукой подать. Она прямо там, у моста, в старом доме с аркадой. Вывеска большая. Не промахнётесь.

Его тон говорил: «Убирайтесь с моей улицы и решайте свои странные дела в отведённых для этого местах – у мэра, на набережной». Он дал информацию и мысленно поставил на нас штамп: «Проблема для начальства».

– Благодарю вас, – кивнул я, уловив этот тон.

Мы пошли. Я чувствовал, как взгляд чиновника ещё некоторое время следует за нами, не из любопытства, а из желания убедиться, что мы действительно движемся туда – к административному центру у реки, а не бродим по его кварталу.

– Работает? – тихо, не поворачивая головы, спросил я у Тимофея. Тот лишь издал короткий, похожий на хриплое покашливание звук. Это и был ответ. Его наряд делал именно то, что было нужно: не пугал, а ставил в тупик, лишал собеседника привычных социальных якорей. С таким человеком нельзя было вести себя свысока, потому что непонятно – выше он тебя или ниже. Идеальное состояние для начала переговоров.

Направление получено, и мы неспешной прогулочной походкой двинулись к цели. Неспешно беседуя на… русском, Тимофей пытался меня научить этому языку. Язык сломаешь, еще надо учитывать, что мой воспитатель с Дона. Так что получалось у меня что-то с чем-то.

– Ну, давай, Мишá, – бубнил Тимофей, глядя прямо перед собой на мостовую. – Повтори: «Сóколом гляди́, ти́ше воды́, ниже травы́».

Я собрал дыхание, чувствуя, как непривычные звуки вязнут на зубах. – Со́колом… гляди́… ти́ше… воды́… ни́же… травы́? – выдавил я, разбивая фразу на осторожные куски.

– Цыть! – Тимофей скривился, будто укусил кислый виноград. – «Ни́же»? Да ты как деревянный! «Ни́же»! Гортанью, с ударéнием! И «сóколом» – не растя́гивай, а крýто, чётко! На Дону щеня́та за два дня́ уча́тся чище говорить!

Я молча кивнул, впитывая поправки. Это был не просто урок. Каждая из этих странных, корявых фраз – поговорки, советы, обрывки казачьего кодекса. «Соколом гляди» – будь зорким. «Тише воды, ниже травы» – умей притаиться. Уроки языка плавно перетекали в уроки выживания, и это было куда ценнее грамматики.

Пока мой язык пытался покорить русские звуки, глаза продолжали работать. Ла-Флеш жил своей неторопливой, провинциальной жизнью. Вот из ворот выехала телега с бочками, направляясь, вероятно, к колледжу или на рынок. В окне кондитерской мелькнуло любопытное женское лицо, мгновенно скрывшееся за занавеской. Из открытой двери мастерской доносился стук молотка и запах нагретого металла. Нас видели, оценивали, запоминали. Экзотический слуга и юный господин – удобная, простая маска. Пусть думают так.

Так, неспешно беседуя и выслушивая от Тимофея едкую критику моих лингвистических потуг, мы дошли до «Золотого льва».

Название «таверна» оказалось, пожалуй, данью прошлому или местной скромности. По факту это был солидный, даже чопорный ресторан. Вывеска сверкала позолотой, окна были безупречно чистыми, а сквозь стекла виднелись белоснежные скатерти и тёмное, добротное дерево мебели.

Я на мгновение задержался у входа, оценивая. Место было обставлено очень прилично, даже богато, но без души. Ничего общего с шумным, дымным, живым «Ле Кадо», где в аромате дорогого коньяка и сигар чувствовалась настоящая, подпольная жизнь города. Не было и уютной, потрёпанной хаотичности константинопольских заведений, где за стойкой мог сидеть и боснийский контрабандист, и османский чиновник, а разговоры велись вполголоса, но жарко.

«Золотой лев» был другим. Это была витрина. Витрина благополучия, порядка и статуса. Всё здесь – от идеально вымытого пола до сдержанного гула приглушённых разговоров – кричало: «Здесь всё под контролем. Здесь решают, а не отдыхают».

Он не оправдал моих ожиданий. Я-то готовился к чему-то более приземлённому, привычному. К месту, где можно ослабить хватку, прощупать собеседника за стаканом чего-то крепкого. А здесь… здесь даже воздух пах не табаком и вином, а воском для мебели и дорогим кофе. Это был не форпост городской жизни, а её кабинет. И встреча здесь с мэром приобретала совсем иной, официально-холодный оттенок.

Тимофей, стоявший сзади, хрипло крякнул, уловив, наверное, моё замешательство. Его молчаливый взгляд скользнул по фасаду, и я понял, что он оценивает то же самое: не место для засад или внезапной драки, но идеальная сцена для дипломатического поединка, где каждое слово будет взвешено, а улыбка – проверена на прочность.

– Ну что, – тихо пробормотал я, больше самому себе. – Похоже, наш мэр предпочитает вести дела в белых перчатках. Что ж… будем играть по его правилам. Пока что.

Я потянул на себя массивную латунную ручку двери. Изнутри пахнуло тёплым хлебом, кофе и едва уловимым ароматом дорогого паркета. Гомон на секунду стих. «Ле Кадо» был игрой в тени. «Золотой лев» обещал игру при ярком свете. И как ни странно, это казалось опаснее.

Глава 21. Мэр

Ощущение было такое, будто мы входим не в публичное заведение, а в чью-то личную, очень дорогую приёмную. Воздух висел плотный, наполненный ароматом свежезаваренного кофе, сдобной выпечки и воска для тёмного дуба. Гул голосов был приглушённым, деликатным, словно посетители боялись потревожить собственное отражение в начищенных до зеркального блеска панелях.

Мой взгляд скользнул по залу. Столы, накрытые белоснежными скатертями, были расставлены с таким расчётом, чтобы обеспечить уединённые беседы. Здесь не было ни шумных компаний, ни одиноких пьяниц, коротающих день. Сидели парочки из местной буржуазии, несколько мужчин в строгих сюртуках, обсуждавших что-то за документами, и пара офицеров в форме с нашивками Военной школы. Все они на миг замолчали, ощутив сквозняк с улицы, и десятки глаз, вежливых и оценивающих, уставились на нас.

Мгновенно материализовался метрдотель – мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и безупречно подогнанным фраком. Его взгляд, быстрый и профессиональный, провёл инвентаризацию: качество моего костюма, непривычность облика Тимофея, отсутствие видимой растерянности на моём лице. Он не улыбнулся. Здесь, видимо, не полагалось фамильярничать даже с желанными гостями.

– Месье, – произнёс он нейтрально, с лёгким вопросительным оттенком. – Мишель де ла Марн, – ответил я ровно, без вызова, но и без подобострастия. – Меня ожидает месье де Валькр.

Имя мэра подействовало как пароль. Почти незаметное изменение в осанке метрдотеля – спина стала чуть прямее, а в глазах промелькнуло понимание. Мы перешли из категории «непонятные чужаки» в категорию «дело, о котором предупреждали».

– Безусловно, месье де ла Марн. За мной, пожалуйста.

Он повёл нас вглубь зала, к уединённому столику у высокого окна, выходящего на набережную Луары. За столом, спиной к стене – хорошая, привычная позиция человека, ценящего контроль – сидел мужчина. Арман де Валькр.

Он не был похож на карикатурного провинциального буржуа. Лет пятидесяти пяти, худощавый, с острыми, интеллигентными чертами лица и седыми, тщательно подстриженными баками. Его тёмный сюртук сидел безупречно, жилет был застёгнут на все пуговицы. Перед ним стояла почти пустая чашка кофе и лежала развёрнутая газета, но он не читал. Он наблюдал за нашим приближением, и его серые, холодные глаза, лишённые всякой приветливости, изучали меня с безжалостной медлительностью учёного, разглядывающего новый, возможно, опасный образец.

Рядом с ним, чуть поодаль, стоял пустой стул. Для меня.

Метрдотель отступил с бесшумным поклоном. Я сделал последний шаг, и наши взгляды встретились.

– Месье де Валькр, – я слегка склонил голову. – Благодарю за приглашение.

Мэр не спешил вставать. Он позволил паузе затянуться, давая мне понять, кто здесь задаёт тон. Его взгляд на миг перешёл на неподвижно замершего за моей спиной Тимофея, и в глубине его глаз мелькнуло то самое, знакомое по прохожему, но куда лучше скрытое замешательство. Он моргнул, стирая эмоцию, и наконец, жестом указал на стул.

– Месье де ла Марн. Прошу. Ваш… спутник, полагаю, предпочтёт остаться на ногах?

В его тоне не было вопроса. Это было утверждение и одновременно проверка границ.

– Тимофей останется там, где он есть, – спокойно ответил я, садясь и принимая непринуждённую, но собранную позу. – Он часть моего дома. И его присутствие – гарантия того, что наш разговор останется именно разговором.

Де Валькр медленно отпил глоток из своей чашки, его взгляд никогда не отрывался от меня. Казалось, он взвешивал каждое слово, каждый микрожест.

– Гарантии… – произнёс он наконец, поставив фарфор на блюдце с тихим, но отчётливым стуком. – Интересное понятие для человека вашего возраста. Но что же, начнём с самого простого. Добро пожаловать в Ла-Флеш, месье де ла Марн.

Де Валькр позволил паузе повиснуть, его холодный, аналитический взгляд скользил по моему лицу. – Усадьба L’Eau Vive… «Живая вода», – произнёс он наконец, отчеканивая каждое слово. – Довольно ироничное название для места, которое столько лет стояло сухим и заброшенным. – Он откинулся на спинку стула, складывая пальцы домиком. – Имя де ла Марн мне, конечно, знакомо. Но то, что именно вы, в ваши годы, появляетесь здесь в качестве владельца… Это рождает вопросы. В маленьком городе такие перемены редко проходят незамеченными. А мне слухи не нужны. Мне нужен порядок.

В этот момент к столу бесшумно подошёл официант. Де Валькр, не прерываясь, сделал ему едва заметный знак. – Для юного месье, – коротко бросил он, перекладывая инициативу выбора на меня – очередная проверка.

Я встретился взглядом с официантом. – Чёрный чай. Сыр. И круассаны, пожалуйста. – Сейчас, месье.

Де Валькр наблюдал, как официант удалялся. – Что ж… Опустим решения парижских властей, – произнёс он, и в его голосе зазвучали новые, более конкретные ноты. – Перейдём к практическому. Я слышал, вам рекомендовали неких… строителей для ремонта. Должен предупредить: эти господа не имеют городских патентов на работы. И я не приветствую их появление в Ла-Флеше. Мне и без того хватает забот с коллежанами и их выходками.

Вот оно. Первое реальное препятствие. Не угрозы, а бюрократическая преграда. Чисто, законно и очень эффективно.

– Вы осведомлены поразительно быстро, месье мэр, – заметил я, позволив себе лёгкое удивление. – Но рекомендация – ещё не контракт. Я лишь изучаю возможности. И если честно, патент – дело наживное. Талант – нет.

– Талант, не обёрнутый в должные бумаги, – парировал де Валькр, – называется здесь «самостройством». И ведёт к штрафам, конфискации материалов и запрету на работы. Я не думаю, что вы хотите начинать с такого скандала.

Пикировка была незлобной, почти деловой, но в каждом слове чувствовалась сталь. Он обозначал границы.

Я сделал вид, что обдумываю его слова, пока официант ставил передо мной поднос с чаем и выпечкой. – Вы правы, скандал никому не нужен, – согласился я, наливая чай. Аромат бергамота смешался с запахом свежих круассанов. – Позвольте тогда поступить иначе. Я выберу мастеров сам. Официально. А если, к несчастью, они окажутся теми самыми «беспатентными» талантами… – я сделал небольшую паузу, встречая его взгляд, – то было бы прекрасно, если бы город в лице своего уважаемого мэра мог… помочь с другим. Например, с поставками качественных материалов. Самых лучших. По разумной, конечно, цене.

Я отломил кусочек круассана, давая ему вникнуть в суть предложения. Я не просил разрешения. Я предлагал сделку: он отступает от тотального контроля над выбором строителей, но получает лакомый, законный кусок – поставки. Его порядочность и влияние оставались незапятнанными, даже приумножались. А я получал свободу манёвра.

Де Валькр замер, его пальцы перестали барабанить по столу. Он смотрел на меня долго и пристально, переваривая предложение. Ледяная маска на его лице треснула, обнажив не эмоцию, а интенсивную работу мысли. Наконец, уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

– Качественные материалы… – повторил он задумчиво. – Это действительно основа всего. И их выбор – дело ответственное. Возможно, нам есть о чём поговорить. Позже.

Это не было согласием. Это было признанием, что игра началась и ставки приняты. Он отложил решение, оставив себе пространство для манёвра, но и мне больше не ставил палки в колёса в этом вопросе.

– Я буду иметь это в виду, месье мэр, – кивнул я, отпивая чаю. – И благодарю за совет насчёт патентов. Учту.

Де Валькр медленно поднялся. – Рад был познакомиться, месье де ла Марн. Уверен, наши пути ещё пересекутся. До свидания.

Он развернулся и вышел, оставив меня допивать чай в внезапно ставшей чуть менее напряжённой тишине зала.

Тимофей, стоявший сзади, хрипло крякнул. – Стройматериалы, а? Ловко.

– Это не ловко, – тихо ответил я, глядя на уходящую фигуру мэра. – Это первый камень в фундамент. Его фундамент. Но чтобы он стоял прочно, нам нужно быстро найти те самые «таланты». Пока он не передумал. Тимофей, будешь что-то кушать?

– Нет, Михась, не по чину мне тут обедать, пойдём Гунна искать.

– Ты прекращай такие разговоры вести, ты мой воспитатель. А де ла Марны какие-никакие, а аристократы. Значит, и тебе можно и нужно соответствовать.

– Не учи отца детей делать.

– Тимофей, прекращай.

– Ладно, разберёмся. Пойдём уже.

Мы вышли и направились к усадьбе, ведь именно там мы условились встретиться с Мастером. Через пять минут мы были на месте, городок-то небольшой.

Тимофей, шагая рядом, снова хрипло крякнул, глядя на наш новый, пока ещё чужой дом. – Ну что, «отец», – сказал я, останавливаясь перед калиткой. – Пора заводить своё гнездо. И учиться в нём жить. По-аристократически, но с умом. – С умом – это я понимаю, – пробурчал он в ответ, но в его глазах уже мелькал привычный, деловой интерес. – А там посмотрим, что за «таланты» Гунн откопал. Если они хоть половину того, что ты задумал, потянут… тогда и про чины поговорим.

Отворив прикрытые ворота, мы вошли на территорию L’Eau Vive. Когда-то здесь, должно быть, был прекрасный сад – угадывались остатки аллеи, очертания клумб. Сейчас же кругом царило запустение: неухоженные деревья и кусты, покосившийся сарай для экипажей, буйство сорняков. Воздух пах влажной землёй и прелой листвой.

Рассматривая доставшееся мне «добро», мы дошли до самого дома. На его каменном крыльце, спиной к потемневшей от времени дубовой двери, сидел Гуннар. Он спокойно протирал ветошью один из своих длинноствольных револьверов, его движения были размеренными и точными. Увидев нас, он лишь слегка кивнул, не прерывая занятия.

– Ну что, удалось найти этих чудо-строителей? – поинтересовался Тимофей, останавливаясь перед крыльцом.

Гуннар щёлкнул затвором, проверяя ход механизма, и лишь потом поднял голову. – Да. Бригадир должен подойти с минуты на минуту. Его зовут Люсьен Фавье. Бывший унтер-офицер инженерных войск, служил в Алжире. Толковый мужик, на вид. Но это мы сейчас проверим.

Он встал, убирая пистолет в кобуру у пояса, и окинул взглядом подъездную дорожку. Я последовал его взгляду и увидел приближающуюся фигуру. Мужчина шёл быстрым, чётким шагом, без суеты, но и без промедления.

Люсьен Фавье оказался невысоким, но кряжистым, словно вытесанным из корня дуба. Лет сорока пяти, с коротко стриженными седеющими волосами и лицом, обветренным не столько возрастом, сколько солнцем и непогодой. На нём была простая, но крепкая рабочая одежда – поношенная куртка, плотные брюки, заправленные в грубые ботинки. Держался он не как батрак, а как человек, привыкший отвечать за дело. Его взгляд, серый и внимательный, скользнул по Гуннару, затем по Тимофею в его синем облачении и, наконец, остановился на мне. Он не выказывал ни удивления, ни подобострастия.

– Месье Фавье? – сделал шаг вперёд я. – Так точно, – ответил он коротко, голос у него был низкий, немного хрипловатый, но отчётливый. – Вы и есть хозяин? – Я. Мишель де ла Марн. Мне говорили, вы можете оценить, что здесь нужно, и сделать это. – Оценить могу, – кивнул Фавье. Его глаза уже изучали фасад дома, скользя по кладке, карнизам, состоянию оконных рам. – Делать – тоже. Но сначала нужно понять, что именно вы хотите получить. Отремонтировать, чтобы не падал, или восстановить, чтобы жить. Это разные работы. И разная цена.

Он говорил прямо, без предисловий. Мне это понравилось. Это был язык дела, а не придворных увёрток. – Второе, – так же прямо ответил я. – Восстановить, чтобы жить. И работать. Чтобы это была крепость, а не просто дом. Вы понимаете, о чём я?

Фавье на мгновение задержал на мне свой проницательный взгляд. В его глазах мелькнуло что-то – не удивление, а скорее переоценка. – Крепость, – повторил он задумчиво. – Понимаю. Но для крепости нужен не только камень. Нужен план. И надёжные люди. – План у меня есть, – сказал я. – Люди – это ваш вопрос. Я слышал, у вас нет городского патента.

Теперь он нахмурился, и в его взгляде появилась жёсткая, оборонная нотка. – Патент – это бумага. Я служил десять лет, строил мосты и укрепления в горах. Мои руки – мой патент. Но если вам нужно только разрешение от конторы… – Он сделал небрежный жест, но по напряжённой посадке его плеч было видно, что тема болезненная.

– Мне нужно, чтобы работа была сделана, – прервал я его. – Качественно, быстро и без лишнего шума. А с патентами… мы решим этот вопрос. Если, конечно, ваша цена и ваши люди меня устроят.

Фавье задумался, снова глядя на дом. Он словно уже видел сквозь руины то, что могло здесь быть. – Цена будет честной, – сказал он наконец. – Но сначала нужно пройти внутрь и посмотреть, с чем имеем дело. Плесень, гнилые балки, состояние фундамента… Без этого любые цифры – пустой звук. – Тогда начнём, – я кивнул в сторону двери. – Покажите мне мой дом глазами инженера, месье Фавье. И расскажите, как вы собираетесь превратить эти руины в ту самую крепость.

Глава 22. Бригадир

– Месье де ла Марн, а скажите… – Фавье, измерявший шагами длину загромождённого хламом коридора, внезапно остановился и обернулся. В его обычно уверенном взгляде промелькнула тень. – Рене де ла Марн имеет ли к вам какое-то отношение?

Вопрос прозвучал неожиданно. Тишина заброшенного дома будто стала ещё гуще. – Это мой дядя, – подтвердил я, внимательно наблюдая за его лицом. – А вы знакомы?

Углы его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но без радости. – Мы служили вместе. В Алжире. Он был лейтенантом, а я – унтером в его сапёрном взводе.

Вот как. Ниточка из прошлого протянулась сюда, в эти руины. Мир, как всегда, оказывался тесным. Но это открывало и возможности, и новые вопросы. Самый главный из них вертелся у меня в голове: почему тогда Фавье, имея такую связь, не обратился к дяде-офицеру за помощью? Хотя бы для того, чтобы получить тот самый патент или протекцию? Отказ мог быть вызван гордостью, принципами… или чем-то более сложным в их прошлых отношениях. Надо было прощупать почву, но осторожно.

– Мир тесен, – заметил я нейтрально, давая ему продолжить, если он захочет. – Очень, – коротко бросил Фавье и, словно спохватившись, что отвлёкся, ткнул пальцем в рассохшуюся дверную коробку. – Вот это всё менять. Дуб, не меньше. Иначе ветер выдует.

Мы продолжили медленное шествие по дому. Я показывал, что и где должно быть по моему замыслу: «Здесь будет кабинет, окна надо расширить для света. Эта стена – несущая? Если да, то проём можно сделать аркой. Подвал нужно расчистить и укрепить – там будет хранилище». Мои слова эхом отдавались в пустых комнатах.

Фавье слушал, кивал, а его руки, казалось, жили своей жизнью. Пока мы ходили, он достал из потрёпанного холщового мешка сложенный лист бумаги и короткий, заточенный до остроты бритвы карандаш. Не останавливаясь, он начал набрасывать на ходу чертёж – не художественный, а стремительный, полный условных обозначений, линий и цифр. Это был эскиз дома, каким он его видел глазами инженера: с толщиной стен, примерными нагрузками, слабыми местами.

– А с дядей вы, выходит, не поддерживаете связь? – спросил я как бы между прочим, разглядывая прогнившую балку на потолке будущей столовой.

Фавье на секунду замер, его карандаш завис над бумагой. – Поддерживать… – он фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем злобы. – Рене – человек долга. Регулярной службы. А я… после Алжира решил, что мои руки должны строить, а не ломать. Он своё дело знает, я – своё. К нему по протекции не ходил. Не в том дело.

Он посмотрел на меня прямо, и в его глазах читалась твёрдая, солдатская прямота. – Патент – это бумажка. Я мог бы её получить. Через него, через других. Но это значит – отчёты, проверки, взятки смотрителям, работа по их дурацким нормативам, которые для старых стен не годятся. Я предпочитаю работать так, чтобы потом не краснеть за каждую кривую балку. А бумаги… – он махнул рукой, – бумаги на ветер.

Стало понятнее. Это был не отчаявшийся человек, а принципиальный. Гордый своим ремеслом и презирающий систему, которая в него не верит. Это было и хорошо, и опасно. Хорошо – потому что с таким человеком можно было иметь дело на слово. Опасно – потому что его принципы могли в любой момент столкнуться с реалиями в лице мэра де Валькра.

– Ваша позиция понятна, – сказал я, переходя в следующую комнату. – Но бумага, как ни крути, сейчас – это наша главная проблема. Мэр города уже поинтересовался будущими работами. Без патента он может их просто запретить.

Фавье нахмурился, но не выглядел удивлённым. Видимо, подобные препятствия для него были привычны. – Значит, нужно сделать так, чтобы ему было невыгодно запрещать, – хрипло произнёс он, продолжая чертить. – Или чтобы не к чему было придраться.

В его словах звучал вызов. Он не предлагал идти на поклон. Он предлагал обойти препятствие. – Именно, – согласился я. – Поэтому нам нужен не просто ремонт. Нам нужен такой ремонт, после которого ни у кого не повернётся язык сказать, что он сделан неправильно. Даже без их бумажки. Вы сможете? Фавье, наконец, оторвался от своего эскиза и обвёл взглядом комнату, высокий потолок с лепниной, заросшей паутиной. – Смогу, – ответил он просто, без хвастовства. – Но это будет дороже и дольше. Нужны лучшие материалы, не из тех, что на рынке с угла. Нужны свои, проверенные люди, которые будут молчать и работать, а не болтать по кабакам. И нужно, чтобы мне не мешали.

Он снова посмотрел на меня, и теперь в его взгляде был вопрос. Сможет ли этот мальчишка-хозяин обеспечить тыл? Сможет ли оградить его от бюрократии и давления?

– Материалы будут, – заверил я его. – Люди – ваша забота, но их надёжность мы проверим. А что касается помех… – я позволил себе холодную улыбку, – это уже моя часть работы. Вы займитесь камнем и деревом. А я разберусь с бумагами и теми, кто за ними стоит.

Фавье долго смотрел на меня, словно заново оценивая. Потом кивнул, один раз, коротко и твёрдо. – Ладно. Тогда начнём с составления подробной сметы. И списка того, что нужно закупить в первую очередь. Покажем вашему мэру, что здесь будет не лачуга, а дом. Такой дом, перед которым любая бумажка померкнет.

Мы продолжили обход, но теперь атмосфера изменилась. Между нами возникло нечто вроде негласного договора. Он видел во мне не просто заказчика, а союзника в борьбе с системой. А я видел в нём не просто подрядчика, а упрямого, талантливого профессионала, чья принципиальность могла стать нашим общим козырем.

Пока он говорил, его взгляд скользнул по нашим спутникам, задержавшись на безупречной выправке Гуннара и особой, степной осанке Тимофея. – Арконец? – вдруг спросил он у Гуннара, кивнув в его сторону.

Гуннар, обычно скупой на слова и движения, лишь молча, однократно кивнул. Этого было достаточно. – А ты? – Фавье перевёл взгляд на Тимофея. – Из России, судя по говору.

– С Дона, – поправил его Тимофей, и в его глазах вспыхнул интерес. – А тебе доводилось с нашими встречаться?

Фавье хмыкнул, потирая ладонь о щетину на щеке. – Было дело. Под Плевной. Честные рубаки… в основном. – Он ткнул пальцем в потолок, резко сменив тему на профессиональную. – А вот эту балку – менять. Дохлая. И стену здесь укрепить надо, иначе весь угол просядет.

Так, неспешно перемещаясь из комнаты в комнату, мы начали вносить каждый свои предложения. Фавье на ходу правил свой эскиз, Гуннар одним словом указывал на слабые места с точки зрения обороны, Тимофей оценивал линии подхода и отхода. Я добавлял свои пожелания по планировке. Постепенно в воздухе, помимо запаха плесени и пыли, возникло что-то новое – энергичное, почти осязаемое напряжение совместной работы.

– Тут ещё подвал, вроде бы, – вспомнил я, останавливаясь в предположительной кладовой. – В бумагах попадалось описание, но самих планов, кажется, у меня нет. Наверное, остались у Мартена.

– Подвал, как не быть, – тут же отозвался Фавье. – В таких домах он всегда есть. Пойдём, посмотрим. Если не завален и не затоплен – отличное место под хранилище или котельную.

Шаг за шагом мы обошли весь дом изнутри и вышли на улицу, чтобы оценить территорию по периметру. Солнце, пробивавшееся сквозь редкие облака, освещало влажную от недавнего дождя землю. Дом стоял в крайне выигрышном, на мой взгляд, месте: на тихом, обособленном островке на Луаре, соединённом с «большой землёй» лишь одной узкой дамбой. С одной стороны – вид на реку и лесистый противоположный берег, с другой – в нескольких минутах ходьбы мэрия, а до колледжа и вовсе рукой подать. Уединённость, контроль и близость к центрам влияния. Лучше и придумать было нельзя.

– Смотри, унтер, – Гуннар прервал мои мысли, указывая рукой вдоль невидимой линии. – Вот по всему периметру – забор. Высотой метр двадцать, из местного камня. Со стороны въезда – до полутора. Прочный, но не глухой, чтобы обзор не загораживал.

– Стрелковые позиции предусматриваем? Амбразуры делать будем? – Фавье тут же перешёл на деловой тон, без тени удивления, будто речь шла о самом обычном элементе загородного быта.

– Конечно, – подтвердил Гуннар. – Расположение продумаем. И вот здесь, ближе к забору, но не вплотную, метров на двадцать от него – небольшой домик. Этажа на два. Для охраны или гостей.

Фавье кивал, мысленно прикидывая.

– Ага. Понял. А от кого, собственно, обороняться-то будем? – спросил он деловито, без намёка на иронию, глядя то на Гуннара, то на меня.

– Бывали прецеденты, – сухо ответил я вместо Гуннара, непроизвольным жестом коснувшись тонкой, уже побледневшей линии, тянувшейся от скулы вверх, к краю глазницы.

Взгляд Фавье мгновенно сфокусировался, стал аналитическим, почти клиническим. – Осколком? Нет… – он мысленно провёл траекторию. – Судя по направлению и чистоте краёв – клинок. Довольно длинный. И удар был снизу вверх, наотмашь. Ближний бой, да ещё и противник, судя по всему, левша.

Его точность была почти пугающей. Этот человек видел не просто шрам – он читал по нему целый эпизод, как по открытой книге. – Давайте пройдём дальше, месье Фавье, – мягко, но твёрдо перевёл я тему, опуская руку. Мне не хотелось сейчас распространяться о прошлом. Ещё рано.

Но мысль, родившаяся в тот момент, уже крепко засела в голове. Такой человек – проницательный, спокойный, с военным прошлым и руками мастера – был нам крайне нужен. Не просто как подрядчик, а как возможный член команды. Но торопить события не стоило. Сначала – дом. Потом – всё остальное.

Так шаг за шагом мы обошли всю территорию поместья и вышли к самому берегу, где когда-то стоял деревянный причал. Теперь от него осталось лишь несколько сгнивших свай, торчащих из темной воды. Я представил, как сюда будут выходить окна моей спальни и комнаты Жака – прямо на воду. Тихое утро с чашкой чая, вечерние отражения заката в Луаре…

Я вздохнул полной грудью, ловя не только запах речной сырости, но и тонкий, едва уловимый аромат каких-то ранних цветов, витавший в воздухе. Пока я наслаждался видом, Гуннар и Тимофей что-то оживлённо втолковывали Фавье, жестикулируя в сторону береговой линии.

– Причал бы тоже восстановить, – произнёс я вслух, подходя к ним. – Только не деревянный, а каменный. Основательный.

Фавье кивнул, его взгляд уже оценивал береговой срез и течение. – Обязательно. И сарайчик для лодки рядом. Порыбачить иногда – дело хорошее.

– Точно! – неожиданно оживился Тимофей, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на детский интерес. – А то я уже забыл, когда удочку в руках держал.

– Сделаем, – просто сказал Фавье, делая пометку в своём блокноте. – Проблем не вижу.

– Тренировочную площадку не забыли, – сухо напомнил Гуннар. – Здесь, на этой полянке, место идеальное: ровное, сухое, с видом на подступы.

– Верно, – согласился Фавье. – Почву укреплю, дренаж сделаю. Будет вам плац.

Они снова углубились в обсуждение, отмеряя шагами будущий периметр площадки. А меня, как это часто бывало, осенила очередная мысль. Я отошёл в сторону, присел на корточки, достал из внутреннего кармана свой потрёпанный блокнот и быстрыми, уверенными штрихами начал набрасывать схему. Через несколько минут я подошёл к Фавье, который как раз заканчивал обсуждать с Гуннаром материал для покрытия.

– Месье Фавье, взгляните. Вот такая конструкция… для внутреннего двора. Можно использовать для тренировок, можно как хозяйственную постройку.

Я протянул ему блокнот. Фавье взял его, внимательно изучил мой эскиз – лёгкую, но прочную арочную конструкцию с разборными секциями и навесом.

– Разумно, – кивнул он через мгновение, возвращая блокнот. – Просто и функционально. Такие ставят в манежах и при гимнастических залах. Ничего новаторского, но сделано с умом. Реализуемо.

В его словах не было разочарования, лишь констатация факта и профессиональное одобрение. Мне это даже понравилось – не лесть, а оценка специалиста. Идея была рабочей, а это главное.

– Тогда добавим это в список, – сказал я, закрывая блокнот и глядя на нашу маленькую, оживлённо беседующую компанию. Гуннар и Тимофей спорили о высоте турника, Фавье что-то быстро прикидывал в уме, бормоча цифры, и над всем этим царил тихий плеск Луары.

Мы закончили осмотр территории, вернувшись к фасаду дома. Солнце уже стояло высоко, отбрасывая короткие тени. Обсуждения, споры и планы витали в воздухе почти осязаемо.

Фавье свернул свой испещрённый пометками лист и сунул его обратно в холщовый мешок вместе с карандашом. Он бросил оценивающий взгляд на дом, затем на нас. – Смету завтра смогу принести, где остановились, знаю. – Он переступил с ноги на ногу. – И главный вопрос?

– И какой? – переспросил я, наблюдая, как он упаковывает инструменты.

– Делаем всё из хороших материалов, это ясно. Но… как? – Фавье повернулся ко мне, и в его глазах читался искренний профессиональный интерес, лишённый подобострастия. – Как Версаль? С лепниной, позолотой, мраморными каминами? Или просто, крепко и уютно? От этого зависит не только цена, но и дух места. И срок работ.

Я задумался на секунду, глядя на грубые камни фасада, на заросший двор, на тихую воду Луары за спиной. Этот дом должен был стать не показной роскошью, а настоящим убежищем. Крепостью, да. Но прежде всего – домом. – Просто и уютно, – сказал я наконец. – Но не забывая, что я всё же де ла Марн, а не отшельник. Прочность, функциональность, качество – вот что главное. Камин должен греть, а не пугать гостей величием. Полы должны быть ровными и тёплыми, а не скрипучими паркетами из дворца. Красота – в пропорциях, в свете, в добротности, а не в излишествах. Вы понимаете?

Фавье слушал внимательно, кивая. Уголки его губ снова дрогнули в чём-то, похожем на одобрительную усмешку. – Понял, месье де ла Марн. Твёрдо, но без вычурности. Надёжно, но без казарменной грубости. С задачей справимся. – Он посмотрел на карманные часы, висевшие на цепочке. – Тогда до завтра. Ждите. К обеду, не раньше. Надо прикинуть, сколько людей понадобится, да и всё остальное.

– Хорошо, до завтра, месье Фавье. Мы обменялись короткими, крепкими рукопожатиями. Его ладонь была шершавой и сильной. Затем он кивнул Гуннару и Тимофею, развернулся и тем же чётким, быстрым шагом пошёл по дорожке к воротам, растворяясь в зелени запущенного сада.

Я проводил его взглядом, а потом перевёл его на наш будущий дом. Ветер донёс с реки запах воды и влажной земли. В воздухе, казалось, ещё висели слова: «Просто и уютно… но не забывая…»

– Ну что, командор? – Гуннар подошёл ближе, его лицо было спокойным. – Человек, похоже, знает дело.

– Похоже, что так, – согласился я. – И принципы у него правильные. Осталось убедиться, что он так же хорошо исполняет, как и рассуждает.

– Увидим завтра по смете, – хрипло добавил Тимофей, с удовлетворением глядя на то, как Фавье скрылся за поворотом. – Цифры всё покажут. И люди, которых он приведёт.

Я кивнул. Первый, самый важный шаг был сделан. Найден человек, способный воплотить замысел в камне и дереве. Теперь предстояла другая битва – с бумагами, патентами и холодным, расчётливым взглядом мэра де Валькра. Но это уже был следующий этап. Сейчас же можно было позволить себе лёгкое, едва уловимое чувство удовлетворения. Фундамент, в прямом и переносном смысле, начинал закладываться.

– Пойдёмте, – сказал я, поворачиваясь к дому. – Надо обсудить, как мы будем жить тут, пока идёт ремонт. И как встретим завтра Фавье со всей его цифирью.

Они молча последовали за мной. L’Eau Vive молчал, но уже не казался таким безжизненным. В его стенах, пусть и пока лишь в наших планах и разговорах, уже начинала теплиться та самая «живая вода» – энергия, решимость и надежда.

Глава 23. Мадам Клермон

Жить в доме, пока там будет идти ремонт, не получится. Точнее, получится, конечно, если спать в пыли и есть консервы среди груды стройматериалов. Но условия были походными, что нам категорически не подходило.

– Надо искать жильё, – высказал я очевидное, глядя на покосившиеся ставни. – Временное, но достойное.

– Пойдём, в мэрию, – предложил Тимофей, кивая в сторону здания с флагом, видневшегося в двух шагах. – Тот клерк… Леон. Он свел нас с тем прорабом, Фавье. Может, и с квартирой поможет. За разумный процент, ясное дело.

Городок, надо признать, мне начал нравиться. Свой, провинциальный шарм чувствовался даже в вечерней тишине, опускавшейся на мостовые. А уж про расположение нашего будущего дома и говорить нечего: два неспешных шага – и мы уже у здания мэрии.

Внутри пахло старым деревом, пылью и чернилами. В просторном, почти пустом холле горела одна лампа. Свет лился из-под приоткрытой двери в конце коридора. Мы подошли и постучали.

– Войдите, – раздался уже знакомый, немного гнусавый голос, но в нём теперь не слышалось прежней усталой обречённости.

Кабинет был тем же, заваленным бумагами. Но сам Леон произвёл иное впечатление. На нём был другой сюртук – всё такой же скромный, но новый, без потёртостей и латок на локтях. Лицо было менее бледным, а в глазах, за стёклами очков, при нашем появлении мелькнуло нечто большее, чем профессиональная оценка – искра интереса, даже лёгкой радости. Ведь после оформления документов на усадьбу я оставил ему сто франков «за оперативность», а рекомендация бригадира Фавье, несомненно, тоже должна была принести ему свой небольшой, но приятный процент.

– Месье де ла Марн, – произнёс он, откладывая перо и даже слегка приподнимаясь из-за стола – жест, которого не было в прошлый раз. – Рад вас видеть. Надеюсь, осмотр владений прошёл успешно? Месье Фавье был полезен?

– Очень, – кивнул я. – Благодарю за рекомендацию. Сейчас мы как раз к вам по другому, схожему вопросу. Дому нужен капитальный ремонт. Жить в нём в процессе – невозможно. Нам нужно временное жильё. Скромный пансион или квартира, но на несколько человек. Вы, как человек, который знает в Ла-Флеше всё, наверняка сможете посоветовать что-то подходящее.

Леон сел, сложил пальцы, его взгляд стал деловитым и заинтересованным. Он уже видел в нас не обузу, а потенциальных долгосрочных «клиентов».

– Временное жильё на несколько человек… – повторил он. – Сколько именно персон планирует проживать?

Я мысленно прикинул: я, Жак, Тимофей, Гуннар, Батя, Оливье, Эйнар, Финн, Хродгар, Рюрик, Ларс… Плюс, возможно, кто-то ещё из команды подтянется. – Допустим, десять – двенадцать, – сказал я, стараясь звучать как можно обыденнее.

Леон медленно выдохнул, и его брови поползли вверх. Для провинциального городка это было целое переселение. – Десять – двенадцать… Это существенно, – произнёс он, задумчиво постукивая пальцем по столу. – В Ла-Флеше с такими запросами сложно. Пансионы не рассчитаны… Но варианта, пожалуй, два. Первый – снять отдельный небольшой дом. Их иногда сдают преподаватели колледжа на время отъезда. Второй – договориться с мадам Клермон на бульваре Альже. У неё большой дом, и она иногда сдаёт весь верхний этаж, три смежные комнаты и мансарду. Но… – он сделал многозначительную паузу, – это будет дорого. И она очень разборчива.

Он замолчал, размышляя, и вдруг его взгляд на мне остановился с новым, острым любопытством. – Месье де ла Марн, позвольте нескромный вопрос… Если вы родственник месье Рене де ла Марна, а ваши бумаги это подтверждают… почему бы вам не остановиться у него? Его дом вполне вместителен, и полагаю, он был бы рад приютить племянника, особенно в такой… переходный период.

Вопрос повис в воздухе, острый и прямой. Леон смотрел на меня не со злобой, а с искренним недоумением практичного человека, не видящего логики в лишних тратах.

Да, действительно, а почему бы не познакомиться с «дядей» Рене? Если для меня он все же чужой человек, то для Жака нет. Но и идти туда сейчас без Жака означало вызвать у Рене много ненужных вопросов. Пусть лучше Жак расскажет ему все, что необходимо.

– Месье Рене – человек военный, с жёстким распорядком и своими заботами, – ответил я ровно, выбирая слова. – Я не хочу обременять его внезапным нашествием целой свиты на неопределённый срок. Да и дела по обустройству усадьбы потребуют свободы действий и… некоторого уединения для переговоров. Считайте это вопросом личного удобства и такта.

Леон внимательно слушал, его взгляд анализировал моё лицо. Он, видимо, решил, что за этим стоит какая-то семейная деликатность, в которую лезть не стоит. – Понимаю, – кивнул он наконец, отводя глаза и возвращаясь к деловой практике. – Тогда вернёмся к вариантам. Если бюджет позволяет, мадам Клермон – лучший выбор. Тишина, порядок, отдельный вход наверх. Я могу написать ей рекомендательное письмо от мэрии, как законным новым горожанам, нуждающимся во временном пристанище. Но будьте готовы к серьёзной предоплате.

– Бюджет позволяет, – подтвердил я. – И мы будем благодарны за помощь. Ваше содействие, месье Леон, уже не раз оказывалось для нас ценным.

На его губах промелькнула едва уловимая улыбка. Он взял чистый бланк и с новой энергией принялся выводить строчки. Процент от будущей сделки с мадам Клермон, видимо, уже мысленно приплюсовывался к предыдущим гонорарам.

Через несколько минут запечатанный конверт был у меня в руках. – Адрес указан. Удачи, месье де ла Марн. Надеюсь, мадам Клермон оценит вашу… респектабельность.

Мы вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладен. – Ловко он про дядю ввернул, – хрипло заметил Тимофей, когда мы отошли от мэрии. – Думает, мы в ссоре, что ли? – Пусть думает что угодно, – ответил я, пряча конверт. – Главное, что он думает о нас как о выгодных клиентах. А теперь – к строгой вдове. Посмотрим, сможем ли мы соответствовать её требованиям к «респектабельности» в количестве двенадцати человек.

Мы нашли дом мадам Клермон без труда – большое, трёхэтажное здание из светлого камня на тихом бульваре Альже. Оно дышало сдержанным достоинством: безупречно вымытые окна, тщательно подстриженные кусты перед фасадом, медная табличка с именем, отполированная до блеска. Ничего лишнего, никакой показной роскоши, но каждый штрих говорил о порядке, достатке и бескомпромиссных требованиях к жизни.

Я обменялся взглядом с Тимофеем и Гуннаром. Казак, в своём синем восточном наряде, смотрел на дом с откровенным скепсисом. Гунн стоял неподвижно, его взгляд бесстрастно скользил по окнам, входу, возможным путям подхода и отхода – привычка, въевшаяся в кровь. – Тут, поди, и плюнуть нельзя, не нарушив устава, – буркнул Тимофей. – Значит, будем смирными, – сухо ответил я, поднимаясь по скрипучим, но безукоризненно чистым ступеням крыльца.

Прежде чем я успел поднять руку к молотку, дверь открылась.

В проёме стояла мадам Клермон – высокая, прямая, в тёмном строгом платье с высоким воротником. Седые волосы были убраны в тугой, безупречный узел. Её лицо, с тонкими губами и высокими скулами, было непроницаемым. Взгляд светло-серых глаз скользнул по мне, затем по Тимофею, задержался на Гуннаре. Ни один мускул не дрогнул.

– Вам что-то нужно? – спросила она. Голос был ровным, тихим, но настолько чётким, что слова звучали как отчеканенные монеты.

Я слегка склонил голову и протянул запечатанный конверт: – Добрый день, мадам. Месье Леон из мэрии рекомендовал мне обратиться к вам по вопросу временного жилья. Вот его письмо.

Она взяла конверт длинными, худыми пальцами без украшений, вскрыла его тонким ножичком для бумаг (который, казалось, материализовался из складок платья), и начала читать. Её глаза бежали по строкам быстро, почти мгновенно. Подняв глаза, она вновь посмотрела на меня, и теперь в её взгляде появилось нечто большее, чем просто насторожённость, – острая, аналитическая оценка.

– Месье… де ла Марн, – произнесла она, впервые называя фамилию. – Проходите. Обсудим в гостиной.

Мы вошли в холл. Воздух был прохладным, пахло пчелиным воском, сухими травами и едва уловимым ароматом лаванды. Всё было безупречно. На консольном столике стояла единственная ваза с живыми, но скромными цветами, а на стенах – несколько гравюр с видами Луары. Но мой взгляд сразу же выхватил другое: на каминной полке в гостиной, куда нас проводили, стояли три фотографии в строгих рамках.

Одна – пожилой офицер с усами а-ля Наполеон III, со строгим, но не жёстким взглядом. Другая – молодой человек в мундире кадета, с острым, ещё не обтёсанным жизнью лицом. И третья – юноша в тёмном гражданском сюртуке, с внимательными, немного мечтательными глазами. Семья. Муж и сыновья. Их незримое присутствие наполняло комнату молчаливой строгостью.

Мадам Клермон оказалась женщиной, чья осанка и манера держаться говорили о родстве с тем самым офицером на фотографии. Прямая, как шомпол, с седыми волосами в тугом узле и лицом-гравюрой. Она указала нам на кресла, заняв место на диванчике. Её светло-серый, холодный взгляд скользнул по нам, и я понял, что она оценивает не как хозяйка пансиона, а как мать и жена военных. Её внимание задержалось на Гуннаре дольше всего. Она видела в нём того же порядка явление, что и на фотографии мужа – профессионала, человека системы и дисциплины, и это, кажется, заставило её внутренне насторожиться и в то же время проявить сдержанное уважение.

– Месье Леон пишет, что вы, будучи новым владельцем L’Eau Vive, нуждаетесь во временном жилье на период ремонтных работ, – начала она чётко. – И что вас будет… несколько человек. – Десять – двенадцать, – подтвердил я. – На срок от четырёх месяцев, возможно, дольше. – Все мужчины? – В основном. – Имеющие отношение к военному делу? – её взгляд снова метнулся к Гуннару, а затем на мгновение – к портрету сына-кадета на камине. Вопрос прозвучал не как подозрение, а скорее, как уточнение категории, с которой ей привычно иметь дело.

Я слегка наклонил голову. – Некоторые имеют соответствующий опыт. В настоящее время мы – частные лица, занимающиеся обустройством дома. Она кивнула – факт принят к сведению. – У меня есть свободный верхний этаж. Три смежные комнаты, мансарда, отдельный вход с чёрной лестницы. Кухней и столовой пользоваться нельзя. Питание не предоставляется.

Она сделала паузу, а затем её взгляд стал проницательным, почти матерински-оценивающим. – Позвольте уточнить. Месье Леон обозначает месье Тимофея как вашего опекуна. Почему же говорите вы, а не он? – Его французский ещё не столь безупречен, мадам. А в вопросах договорённостей важна точность. – Понимаю, – сказала она, и в её тоне послышалось лёгкое одобрение такому прагматизму. – Тогда другой вопрос. Почему вы не остановитесь у своего дяди? Месье Рене де ла Марн, заместитель директора Коллежа… Человек с положением.

В её вопросе сквозило не просто любопытство, а понимание семейных иерархий, знакомое женщине, вырастившей двух сыновей. – Мой дядя – человек военный, с жёстким распорядком, – ответил я ровно. – А нас, как вы сами отметили, целая команда. Не думаю, что его дом подходит для такого скопления людей. Я не хочу создавать ему неудобства.

Мадам Клермон кивнула, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде признания. Она, чей сын-гражданин, вероятно, тоже предпочитал жить отдельно от семейного гнезда, могла это понять. – Что ж, – произнесла она, откидываясь на спинку. – Правила. Никаких шумных сборищ. Никаких визитов после десяти. Оружие, если оно есть, – только в ваших комнатах. Курение – исключительно в отведённом месте во дворе. Эти условия не обсуждаются.

Я принял общий смысл, но указал на проблему. – Правила понятны. Однако пункт о питании создаёт трудность. Двенадцать человек не могут месяцами питаться в трактирах. – Кухня – территория, куда доступ постояльцам закрыт, – её тон стал твёрже, почти как у того офицера на портрете. – Я не прошу доступа к вашей кухне, мадам. Мы купим переносную плиту. Устроим всё в мансарде. Все отходы, всю посуду – мы берём на себя. Ни крошки, ни запаха в доме. Вы сохраните свой распорядок.

Она задумалась, её взгляд скользнул по фотографиям. Возможно, она вспоминала, как её сыновья что-то мастерили или нарушали домашние правила, и оценивала степень риска. – Это… нестандартное условие. – Поэтому я готов его оплатить. Увеличьте арендную плату и депозит. Назовите вашу цену.

В её глазах вспыхнула искра делового интереса. Я говорил на языке компенсаций, понятном вдове, содержащей дом. – Четыреста франков в месяц. Предоплата за три месяца. Депозит – пятьсот. – Триста семьдесят. Предоплата за два. Депозит – четыреста. И уборка раз в две недели, только по нашему запросу и в наше отсутствие.

Уголки её губ дрогнули. – Договорились, месье де ла Марн. Заселяйтесь после полудня. – Благодарю вас, мадам Клермон.

Мы вышли на бульвар. Первый рубеж был взят. Мы получили не просто крышу, а базу, охраняемую не только правилами, но и призраками прошлого этой семьи – дисциплиной, долгом и пониманием того, что такое мужской коллектив.

Глава 24. Договор

Переезд в дом мадам Клермон напоминал скорее тактическую операцию, чем обычное расселение. Мы действовали быстро, тихо и без лишней суеты. К полудню следующего дня наш скромный скарб – несколько чемоданов, инструменты, оружие в плотных чехлах – уже был перенесён наверх по узкой чёрной лестнице.

Верхний этаж оказался именно таким, как его описала хозяйка: просторным, чистым, аскетичным. Три комнаты соединялись между собой широкими дверями, мансарда под самой крышей была низкой, но вместительной. Пахло сухим деревом, извёсткой и тем особым холодком, который бывает в домах, где долго не жили. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь узкие, но идеально вымытые окна, лёг на потёртые, но добротные половицы. Никаких излишеств – только необходимая мебель: кровати с жёсткими тюфяками, крепкие столы, несколько стульев и массивный дубовый шкаф в углу самой большой комнаты.

– Вот так «временное жильё», – проворчал Тимофей, ставя свой походный сундук у стены. – Казарма, да и только. Только тараканов не хватает. – Тараканам здесь не выжить, – сухо заметил Гуннар, уже осматривавший оконные рамы и запоры. – Слишком чисто. И слишком строго. – Тем лучше, – сказал я, откидывая штору и глядя на тихий бульвар. – Нам нужен порядок, а не уют. Пока.

Мы распределили помещения. Самая большая комната стала общей – там мы собирались обсуждать дела, принимать гостей, если таковые появятся. Две другие определили под спальни – благо, размеры позволяли разместиться. Пусть и не слишком просторно, но, как сказал Мастер, по пять человек в комнате поместиться могут. Всё равно не все будут находиться в Ла-Флеш постоянно.

– Михась, всё будет нормально, тесно не будет, – заметил Тимофей, улавливая мою мысль. – Тем более, как я понимаю, ты хочешь вести дела в Марселе? – Да, так и есть, пока думаю, – кивнул я

– Значит, часть команды будет там. Так что поместимся, не переживай.

Мы вышли на бульвар, и утренний воздух встретил нас запахом свежего хлеба из соседней пекарни. Городок просыпался. Я ловил на себе взгляды – любопытные, оценивающие, иногда настороженные. Кивал каждому встречному, кто смотрел в нашу сторону: пожилой даме с собачкой, монахине из госпиталя, молочнику с тележкой. Светская жизнь в провинции – это театр, где каждое движение на виду. И мы должны были играть безупречно.

Путь до «Живой воды» занял не больше десяти минут неспешным шагом. Уже издали я увидел фигуру Фавье, прислонившегося к каменному столбу у ворот. Он курил короткую трубку, его взгляд был прикован к основанию дома – туда, где темнел старый цоколь.

– Месье Фавье, – поздоровался я, подходя. Он оторвался от созерцания, кивнул, выбил трубку о камень.

– Месье де ла Марн. Пойдёмте, покажу. Цифры цифрами, но это нужно видеть.

Он повёл нас не в дом, а вокруг, к полуразрушенному каменному флигелю у задней стены. – Вчера, когда обмерял постройки, – начал Фавье, отодвигая сапогом слой прошлогодней листвы и щебня, – наткнулся на железное кольцо, почти вросшее в землю. Решил проверить.

Он наклонился, с силой дёрнул за проржавевшее кольцо. С глухим скрежетом приподнялась массивная каменная плита, под которой открывался чёрный провал и тянуло холодом, пахнущим сыростью, пылью и… чем-то терпким, забродившим. – Лестница. Каменная. Довольно крутая.

Фавье зажёг фонарь и первым начал спускаться. Мы последовали за ним, ступая по скользким, выщербленным ступеням. Внизу оказался не просто погреб. Это был просторный, сводчатый подвал, явно выстроенный с размахом. Воздух был прохладным и спёртым, но не затхлым – здесь работала какая-то древняя система вентиляции.

Свет фонаря, скользя по стенам, выхватывал из мрака нечто впечатляющее. Вся дальняя стена, от пола до свода, была занята стеллажами, уставленными бутылками. Сотни, если не больше. Они лежали ровными рядами, покрытые толстым слоем пыли, но целые и невредимые. Этикетки были разными – от выцветших и аристократично простых до более новых, с витиеватыми шрифтами.

– Святые угодники… – не удержался Тимофей, и его голос прозвучал почти благоговейно в каменном подземелье.

Фавье поднёс фонарь ближе. – Здесь не только вино. Смотрите, – он провёл рукой вдоль одного ряда, – бордо, бургундское, шампанское… «Вдова Клико», если я правильно различаю. И здесь, на нижних полках, коньяк. И арманьяк. Довольно почтенного возраста.

Мы медленно прошли вдоль стены. Это было не просто несколько забытых бутылок – это была серьёзная коллекция, собиравшаяся, судя по всему, десятилетиями. Кроме бутылок, в углу стояли несколько дубовых бочек, тоже покрытых пылью и паутиной.

– Проверим? – предложил Гуннар своим обычным, деловым тоном. – Давай, – кивнул я.

Гуннар подошёл к одной из бочек, попробовал сдвинуть её с места. Не поддалась. Он взял ломик, валявшийся неподалёку, и аккуратно поддел крышку. Раздался сухой треск старого дерева, и крышка отошла. Внутри не оказалось ни вина, ни спирта. Вместо этого что-то тускло блеснуло в свете фонаря.

Фавье зачерпнул горсть. На его ладони лежали десятки серебряных монет – экю, ливры, некоторые совсем старые, стёртые. Не горсть сокровищ, но сумма серьёзная, особенно по меркам провинции. – Чёрный день, – коротко сказал Фавье, пересыпая монеты обратно. – Кто-то из прежних хозяев держал здесь запас. На случай беды. Или для крупных расчётов без лишних глаз. – Сколько, по-твоему? – спросил я. – В трёх таких бочках? Несколько тысяч франков, не меньше. Может, и больше, если монеты старые и редкие.

Я осмотрел одну из монет. Серебро хорошей пробы. Не фантастическое богатство, но очень полезный неприкосновенный запас. Средства, о которых не знает ни мэр, ни дядя, ни кто-либо ещё. – Осторожно закрой, – сказал я Гунну. – Надо все вывести от сюда.

– Месье Фавье, вам тоже будет причитаться небольшая доля, – я выдержал паузу. – за молчание. Вино или коньяк не дам, но взамен куплю бочонок хорошего на свой или ваш вкус.

– Хорошо, месье де ла Марн.

– Тимофей, давай посмотрим, что в остальных бочках.

Но тут нас ждало разочарование, серебро было только в одной из них. В других была какая-то жидкость. Слава богу не пришлось их вскрывать, просто потрясли бочку.

Мы поднялись наверх, тщательно замаскировав вход плитой и засыпав его листвой. Солнце светило по-прежнему ярко, но теперь у нас за спиной была не просто стройка, а настоящее подспорье – и в виде ценной коллекции напитков для будущих приёмов и сделок, и в виде скрытого капитала. – Ну что, – обернулся я к Фавье, когда мы вышли к фасаду. – Показывайте вашу смету. Теперь мы знаем, что дом о нас заботится. Осталось только грамотно вложить в него силы и средства.

Уголки губ Фавье дрогнули в едва уловимой усмешке. – Цифры, предупреждаю, будут суровыми. Но, – он кивнул в сторону погреба, – теперь есть чем скрасить вечер, когда они вас шокируют. И чем подкрепить уверенность, если средств не хватит.

– Жаль только возраст у меня для этого не подходящий.

– Сразу видно, месье де ла Марн, что родились на чужбине. Настоящий француз пьёт вино вместе с молоком матери.

Он произнёс это не с упрёком, а с лёгкой, бывалой усмешкой, глядя на меня своим проницательным взглядом. В его словах не было обиды, лишь констатация различия в обычаях.

– Возможно, вы правы, – ответил я, принимая его тон. – Но мой воспитатель, – кивнул я в сторону Тимофея, – считает, что с молоком матери следует пить кумыс. Так что у меня изначально были другие ориентиры.

Фавье хмыкнул, а Тимофей лишь буркнул что-то невнятное, отряхивая пыль с рукава.

– Что ж, к цифрам, – вернулся к делу Фавье, доставая из холщового мешка потрёпанную, но толстую папку. – Смета. Разделил всё на этапы. Он разложил несколько листов на плоском камне у крыльца. Цифры были внушительными. – Предоплата в тридцать процентов от стоимости первого этапа, – ответил он без запинки. – Но вы обещали… решить проблему с патентами… – А что с бригадой? – деловито поинтересовался Гуннар. – Бригада у меня наготове, ждёт только отмашки. – Хорошо, месье Фавье. Сегодня же займусь решением вопроса с патентом. А с материалами… У меня есть идея. Список готов? Бригадир протянул лист с поэтапным планом закупок. Я бегло просмотрел его и свернул. – Отлично. Тимофей, вы с месье Фавье займётесь кое-чем другим. Нужно аккуратно, чтобы никто не видел, вынести содержимое той одной бочки из погреба. И несколько ящиков вина – не самого дорогого, но приличного. Шампанское и коньяк не трогаем. – Вынести-то куда? – хмуро спросил Тимофей. – В доме у вдовы всё на виду, а тут люди начнут сновать. – Есть варианты, – включился Фавье. – Моя бригада начинает расчистку в дальнем флигеле – там есть подсобка с крепким замком. Можно временно туда, под видом стройинвентаря. Или… если нужно надёжнее, у меня в городе есть знакомый жестянщик, у него под мастерской сухой подвал. Молчок. – Подсобка в усадьбе пока надёжнее, – решил я. – Ближе, и свои люди вокруг. Заприте на совесть. Месье Фавье, ваша доля – в отдельном мешке, передадим позже. – Справедливо. – Гуннар, ты со мной. Мы идём к мэру. Возьмём пару бутылок того бордо, что попроще. Не взятка, а знак уважения. Пора переходить от угроз к цивилизованным переговорам.

Через полчаса мы с Гуннаром стояли у здания мэрии, держа в руках аккуратно завёрнутые в простую бумагу две бутылки вина 1858 года – хорошего, но не вызывающего. Я решил не идти через Леона – пора было говорить с главным лицом к лицу.

Секретарь, узкогрудый молодой человек в поношенном сюртуке, попытался было отказать, но после того, как я вложил ему в руку серебряную монету «на чай», он исчез в кабинете и вскоре вернулся с кивком: – Месье мэр может уделить вам пять минут. – Про себя же подумал, что Арманов в моей жизни стало очень много.

Арман де Валькр сидел за своим массивным столом и не поднял глаз от бумаг, когда мы вошли.

– Месье де ла Марн, – произнёс он, наконец отрывая взгляд от документов. Его холодные серые глаза изучали меня без одобрения. – Вы не теряете времени. Я дал вам месяц на решение вопроса с патентами, а вы являетесь ко мне через… три дня? Или четыре? У вас уже есть готовое решение или вы просто хотите продемонстрировать свою… оперативность?

– Готовое решение, месье мэр, – ответил я ровно, делая шаг вперёд. – Я не вижу смысла тянуть там, где можно действовать. Вот список материалов для первого этапа работ, – я положил на стол лист, составленный Фавье. – Всё, что здесь указано, – камень, лес, черепица, скобяные изделия – будет закупаться в Ла-Флеш. Через городскую управу. Через вас. Вы выбираете поставщиков, утверждаете цены, контролируете качество. Городская казна получит свои проценты, местные торговцы – заказы. Всё чисто, прозрачно и по закону. Я же получаю право работать с тем мастером, который уже доказал свою компетентность. И в знак того, что мои намерения серьёзны, – я поставил на край стола свёрток с двумя бутылками и рядом положил плотный, но неброский кошелёк, – скромный дар. Не взятка. Две бутылки вина из моих новых владений – чтобы было чем обсудить наши общие перспективы. И небольшое пожертвование в фонд города. На ремонт колодца, например, или на новые фонари для бульвара. Чтобы всем было удобнее.

Де Валькр не потянулся к дарам. Его пальцы сомкнулись на столе, взгляд скользнул от меня к бумаге, затем к свёртку, потом снова ко мне. В его лице не было ни удивления, ни гнева – лишь холодная, пристальная оценка. Он видел не наглость мальчишки, а чёткий, почти профессиональный ход.

– Вы предлагаете сделку, – констатировал он, и это не было вопросом. – Я предлагаю порядок, – поправил я. – Тот самый порядок, о котором вы говорили. Вы контролируете самое главное – деньги и материалы. Я же беру на себя результат. Моим мастерам не нужен общий патент – им нужна легальность здесь и сейчас. Выдайте им разрешение. Не общее, а целевое. Строго на срок ремонта «Живой воды». Только на этот объект. Если что-то пойдёт не так – вы аннулируете его мгновенно. Если всё будет сделано как надо – по окончании работ оно само истечёт. Никаких рисков для города. Только контроль и выгода.

Он задумался, его пальцы сложились домиком. Идея явно зацепила его бюрократическую натуру. Ограниченное, целевое разрешение – это не принципиальная уступка, а инструмент контроля. – Разрешение… на один объект, – повторил он медленно. – На срок ремонта. Не более. И с правом досрочного аннулирования по первому же нарушению. И все поставки – исключительно через управу. – Именно так. – И ваш мастер, этот… Фавье, – он произнёс имя с лёгким пренебрежением, – будет нести полную ответственность. За качество, за сроки, за соблюдение всех норм.

– Именно, – подтвердил я.

Де Валькр откинулся в кресле, его взгляд стал отстранённо-расчётливым. Он молчал несколько томительных секунд, будто взвешивая каждый грамм риска и выгоды. – Хорошо, – произнёс он наконец. – Я дам такое разрешение. Но не сейчас. У вас есть неделя. За эту неделю – через Леона – вы оформляете все необходимые документы: детальный план работ, смету, гарантийные обязательства. И подписываете первые контракты на поставки через городскую управу. Если через неделю всё будет в порядке – ваши мастера получат своё целевое разрешение. Если чего-то не будет – стройку заморозим. А ваши… благотворительные жесты – вернём отправителю. Всё. Понятно?

– Понятно, месье мэр. Через неделю всё будет.

Когда мы вышли из мэрии, я обратился к Гуннару, ещё не сбавляя шага:

– И кто будет за всем этим следить? У нас с тобой планы. Возвращение на Мальту, чтобы забрать Жака. – Придётся остаться кому-то из нас. Другого пути я не вижу, – глухо отозвался Гуннар, его взгляд уже сканировал улицу, оценивая маршрут.

Мы не спеша двинулись в сторону усадьбы. Вечерние сумерки сгущались, окрашивая камни домов в сизые тона. Когда до ворот «Живой воды» оставалось несколько десятков шагов, Гуннар резко замер, его рука легла мне на грудь, мягко, но недвусмысленно останавливая.

– Это что за персонаж, – он негромко бросил, чуть отстранив меня и выдвинувшись вперёд полкорпуса. Его поза изменилась – стала собранной, готовой к мгновенному движению.

У самых ворот, прислонившись к каменному столбу, стоял человек. Он не прятался, но и не делал ни одного лишнего движения. Его тёмный силуэт казался неестественно неподвижным на фоне медленно колышущейся листвы. Он просто смотрел на нас.

– Может, это от Мартена? – тихо предположил я, пытаясь разглядеть лицо в сгущающейся темноте.

Человек не ответил. Он лишь медленно выпрямился и сделал один неспешный шаг навстречу. Вечерний ветерок донёс запах дорогого табака и старой кожи. И тогда я узнал его – не по лицу, которое ещё скрывала тень, а по осанке, по тому, как он держал голову. Такую выправку не спутать – прямая, жёсткая, военная.

– Ну, здравствуй, племянник, – произнёс он. Голос был низким, ровным, без радости и без упрёка – просто констатация.

Он вышел из тени, и слабый свет угасающего дня упал на его лицо. Лет пятидесяти пяти. Худощавый. Острые, интеллигентные черты. Седые, тщательно подстриженные баки. Тёмный сюртук, безупречно сидящий на нём, трость с серебряным набалдашником в левой руке. Рене де ла Марн.

Я почувствовал, как у Гуннара напряглись мышцы плеча рядом со мной, но он не двинулся с места. Я сделал сам шаг вперёд, намеренно поместив себя между ними.

– Здравствуйте, дядя. Рад вас видеть. – Я кивнул в знак приветствия. – Вы нашли меня быстрее, чем я ожидал. Я хотел зайти к вам вместе с Жаком.

Его серые, холодные глаза скользнули по мне с головы до ног, быстрая, безжалостная инвентаризация. Затем на мгновение перешли на Гуннара, и в них мелькнуло лёгкое, профессиональное признание – он увидел своего.

– В маленьком городе всё быстро становится известно, – ответил он. – Особенно когда в нём появляются новые лица с известной фамилией. И особенно когда эти лица сразу же начинают активничать в мэрии.

Он слегка опёрся на трость.

– Что делать, приходится вести дела.

– Мне сказали, ты торгуешься с де Валькром. Смело... или безрассудно.

– Как я уже сказал, а что остаётся делать? Только решать проблему.

Он на секунду замер, и уголок его губ дрогнул – не в улыбке, а в чем-то, напоминающем гримасу одобрения, смешанного с иронией.

– Почему не пришёл ко мне сразу? Или ты считаешь, что в моем доме тебе будут не рады? – сам он показал на стоявший рядом небольшой кэб. – Поедем, поговорим, Мишель.

Я показал Мастеру, что всё нормально и чтобы он занялся делами. Кучер дяди уселся на остатки нашего забора. Мы отправились в небольшую поездку по Ла-Флеш.

– Откуда вы про меня знаете?

– Ты думаешь, родные братья не общаются? Жюль писал, что принял в семью мальчишку... ну и ещё кое-что.

– А, ну да... не подумал.

– Откуда в твоей свите арконцы? Про казака я знаю и про индуса.

Глава 25. Дядя

Кэб, лёгкий двухколёсный экипаж с откидным верхом, мягко покачиваясь на рессорах, отъехал от ворот «Живой воды» и покатил в сторону центра города. Вечерний воздух был холодным и влажным, пахнул дымом из труб и речной сыростью. Рене де ла Марн, откинувшись на кожаную спинку, устроился поудобнее, с привычной осторожностью вытянув левую ногу, которой явно владел не в полной мере. Трость с серебряным набалдашником лежала на сиденье между нами, и при слабом свете проходящих мимо фонарей я разглядел тонкий шов вдоль её тёмного дерева и удобную, утолщённую рукоять – в неё был встроен клинок.

– Это долгая история, – начал я и замолчал, глядя на проплывающие в сгущающихся сумерках фасады. Улицы Ла-Флеша в этот час пустели. Изредка попадались запоздалые прохожие, кутающиеся в плащи, да слышался отдалённый лязг запоров из лавок. Основной звук – мерный стук копыт нашей лошади по булыжнику.

– Где Жак? Почему ты без него? – спросил Рене после недолгой паузы. Его голос был тихим, но чётким, будто высекал слова из наступившей меж нами тишины.

– Давайте я, пожалуй, расскажу с самого начала. Так будет понятнее, – я снова замолчал, собираясь с мыслями. – Я вообще хотел, чтобы Жак был при этом разговоре, но раз уж так всё сложилось…

И я начал. Говорил сбивчиво, перескакивая с события на событие: как Жюль взял меня в семью в Константинополе, о двух с половиной годах учёбы рядом с Жаком, о мечте нашего опекуна – Сен-Сир для нас обоих. Потом о тучах, сгустившихся над городом, о беспорядках и о тех, кто за ними стоял. О мести. И наконец – о том, как погибли Жюль, Фатех и Пьер. Слова выходили неровными, обрывистыми, будто я вновь перематывал в голове киноленту тех дней, выхватывая самые острые, самые болезненные кадры.

Пока я говорил, кэб неспешно объехал по периметру колледж Карла Великого – главную гордость Ла-Флеша. За высокими каменными стенами с остроконечными башенками угадывался целый город в городе: несколько строгих, но изящных зданий из светлого камня, объединённых аркадами, маленькие ухоженные дворики с голыми зимними деревьями. В освещённых окнах виднелись силуэты – кто-то ещё занимался. Это место дышало многовековым порядком, дисциплиной и традицией – полная противоположность хаосу и боли моей истории.

– И вот мы здесь, – закончил я, глядя куда-то мимо спины лошади, в темноту узкой улочки. – Жак на Мальте. Он в безопасности, пока я не разберусь со всем здесь. А разбираться, как видите, есть с чем.

Рене всё это время молчал. Он не перебивал, лишь изредка его тонкие, сухие пальцы слегка постукивали по серебряному набалдашнику трости. Его лицо в сгущающихся сумерках оставалось непроницаемой маской, но в узких прорезях глаз я видел быструю, неумолимую работу мысли. Он не просто слушал – он анализировал, сопоставлял, выстраивал свою версию событий.

– Смерть Жюля… – наконец произнёс он тихо, и в его ровном, холодном голосе впервые дрогнула какая-то струна – не печали, но чего-то более сложного. Признания, может быть. – Он писал, что у него есть планы на вас. Что вы – «интересный проект». Видимо, он не ошибался. Он медленно перевёл на меня тяжёлый, испытующий взгляд. – Ты говоришь, отомстили. Лично?

– Лично, – подтвердил я, не опуская глаз. В них не было ни вызова, ни гордости – только констатация.

– И арконцы, и остальные… они участвовали? – Да. Без них мы бы не справились. – Значит, теперь они твои кредиторы, – резюмировал он с солдатской прямотой, отчеканивая каждое слово. – Долг крови – самый крепкий долг. И самый опасный. – Он помолчал, и в тишине был слышен только скрип колёс. – А с этим… Валькром, ты действительно думаешь, что сделка на поставки его успокоит?

– С арконцами у меня контракт, пока на год, – парировал я, намеренно сместив акцент. – А успокоит ли мэра такая сделка? Я не знаю, всё будет зависеть от его жадности.

Рене тихо фыркнул, и его пальцы обхватили трость, начали медленно её поворачивать. – На самом деле он не так плох, как может показаться, – сказал он неожиданно. – Много он никогда не берёт, обычно не больше пяти процентов. И действительно заботится о городе. – Тем лучше для города. – Я зайду завтра к нему, попрошу… как родственник. – Спасибо, дядя. – Помощь будущего директора колледжа была бы не лишней.

Внезапно его взгляд стал пристальным, пронзительным. – Что у вас со Вторым бюро? – спросил он отрывисто. – Да, я знаю, что «Живая вода» оформлена через них. И нам пришли бумаги относительно вашего обучения. – Скажем так, мы им немного помогаем. В меру своих невеликих сил.

Рене де ла Марн вдруг откинул голову на спинку сиденья и рассмеялся. Но это был не весёлый смех – нервный, резкий, почти беззвучный. В нём слышались ирония, усталость и горечь. – Дети помогают Второму бюро? – выдохнул он, и в уголках его глаз, прищуренных от этого странного смеха, выступили влажные блики. – Это было бы смешно, если бы не факты. О, Господи… Жюль, что же ты такое запустил…

Кэб плавно остановился у тротуара, выложенного крупными каменными плитами. Рене де ла Марн вытер тыльной стороной ладони уголки глаз, резким движением вернув лицу привычную холодную сдержанность. Он взял трость и жестом указал ею через низкий борт экипажа на массивные резные ворота в стене, за которыми угадывались освещённые окна и строгие контуры учебных корпусов.

– Зайдёшь посмотреть? – спросил он, и в его голосе снова появились ровные, почти официальные ноты. – Всё же будущее место, где вы проведёте шесть-семь лет.

Я посмотрел на ворота, на тёплый свет из окон, на силуэты, мелькавшие в глубине двора. Да, было интересно. Но в горле стоял ком от только что выплеснутой истории, а в голове – список неотложных дел длиной в дорогу до Марселя.

– В другой раз… – ответил я, и мой голос прозвучал устало, но твёрдо. – Но нам ещё возвращаться в Марсель, а потом на Мальту за Жаком.

Рене фыркнул, коротко и резко. Он вышел из кэба, слегка опираясь на трость, и обернулся ко мне, его лицо было освещено жёлтым светом фонаря на стене.

– А что, он сам с твоими головорезами не доберётся? – бросил он, и в этих словах прозвучала неподдельная, острая злоба. – Ты же сказал, у вас контракт.

Я тоже спустился на мостовую, чувствуя, как холодный вечерний воздух обжигает щёки. – Доберётся, конечно, – ответил я, стараясь говорить спокойно. – Но я ему обещал, что вернусь… Я сделал паузу, глядя прямо на него, и решился задать вопрос, который вертелся у меня на языке с той минуты, как он засмеялся. – Дядя… почему ты так негативно к ним настроен? К арконцам?

Он отвернулся, делая вид, что поправляет перчатку. – Да нет, нормально я настроен… – проговорил он сквозь зубы, избегая моего взгляда. – Просто не очень их люблю.

Сложно было в это поверить. Да я и не поверил. За этим равнодушием скрывалось что-то более острое и личное. Были у них, должно быть, какие-то свои старые счёты – следы пересечений на службе, может быть, или что-то ещё.

Пытаясь смягчить напряжение и перевести разговор в практическое русло, я вернулся к делам усадьбы. – Кто будет делать ремонт? Как я понял, это будет бригада не от де Валькра? – Да, бригада будет своя, – подтвердил я. – Может, ты даже его знаешь. Я сделал паузу, забрасывая ещё один камушек в воду. – Это месье Люсьен Фавье.

Рене замер. Его пальцы, поправлявшие перчатку, остановились. Он медленно поднял голову, и в его глазах промелькнуло не удивление, а мгновенная, цепкая работа памяти. Лицо оставалось непроницаемым, но взгляд стал острым, сфокусированным где-то в прошлом.

– Что-то знакомое… – протянул он задумчиво, глядя куда-то поверх моей головы, в темноту. – У меня был такой унтер-офицер в Алжире. Сапёр. Рукастый, упрямый. Фамилия… вроде бы похожа.

– Это он и есть, дядя.

Рене несколько секунд молчал, переваривая эту информацию. Потом его взгляд вернулся ко мне, стал оценивающим, почти щепетильным. – Толковый малый был, – наконец произнёс он, и в его голосе не было ни одобрения, ни осуждения – просто констатация факта, как о погоде. – Почему же он не зашёл ко мне? Здесь, в городе.

Я пожал плечами. – Не знаю. Спросишь у него при встрече.

Тем временем кэб проехал чуть дальше и встал возле небольшого одноэтажного дома. Рене, припадая на больную ногу, не спеша слез на мостовую, взял трость в руку и привязал лошадь к небольшому крюку на столбе.

С первого взгляда жилище Рене де ла Марна показалось мне скромным, даже аскетичным. Одноэтажное, из местного серого камня, под крутой черепичной крышей, оно казалось небольшим, тесно прижатым к соседним постройкам. Тёмно-зелёные ставни были закрыты. Ничего лишнего – типичный дом небогатого провинциального чиновника или отставного офицера, не любящего выставлять себя напоказ.

– Ну, вот и мой штаб, – сухо произнёс он, опираясь на трость.

Я последовал за ним через калитку. Но уже на пути к двери моё первое впечатление стало меняться. Дом был не мал – он был глубоким. Его узкий, скупой на детали уличный фасад обманывал взгляд. Здание было вытянуто в глубину участка, вдоль высокой каменной стены, отгораживавшей его от соседей. По бокам я насчитал несколько высоких, узких окон, свидетельствовавших о ряде комнат, уходящих внутрь. А в дальнем конце, судя по силуэту, к основному объёму примыкала ещё и низкая, длинная пристройка – вероятно, кухня и служебные помещения.

Это была не лачуга. Это был крепкий, рационально спланированный, по-военному функциональный дом человека, ценящего практичность выше показного вида. Внешняя скромность скрывала значительное внутреннее пространство – и возможно, такую же скрытную, но основательную натуру хозяина.

– Проходи. Чай попьём. И о Жаке поговорим. И о твоём Фавье, – бросил он через плечо, его трость глухо стучала по дубовому полу прихожей.

Внутри дом подтверждал первое впечатление: строгий, функциональный, выверенный, как казарменное помещение. Я мысленно примерил на него знания, данные Мастером и Хродгаром. Штурмовать его было бы тяжело. Небольшое помещение при входе – классический тамбур, где можно скинуть верхнюю одежду. Его легко перекрыть массивным дубовым шкафом, который стоял сразу в следующей комнате, по всей видимости, зале. Окна – высокие и узкие, неудобные для быстрого проникновения. Планировка – линейная, без лишних коридоров, позволяющая контролировать все перемещения из одной точки.

Мебель была строгой и функциональной, без излишеств: крепкий стол, несколько стульев, полки с книгами в простых переплётах. Единственное, что выделялось своим неожиданным уютом, – большое, пышное кожаное кресло, стоявшее перед нерастопленным камином. Оно явно было любимым местом хозяина, островком мягкости в этом мире жёстких линий.

Пока дядя хлопотал на кухне – оттуда доносился звук льющейся воды и лёгкий звон посуды, – я рассматривал стены. Они были увешаны портретами и фотографиями в строгих рамках. Вот он сам, Рене, молодой и подтянутый, в мундире офицера инженерных войск. Вот групповая фотография: несколько мужчин с похожими, решительными лицами – братья де ла Марн, должно быть. Среди них стоял и Жюль, мой опекун, выглядевший неожиданно беззаботно. А вот ещё один снимок: мужчина, поразительно похожий на взрослого Жака, стоит под ручку с приятной внешне девушкой в светлом платье. Родители Жака. Мои новые родственники, лица которых я видел впервые. Я стоял, впитывая эту немую историю семьи, которую мне ещё предстояло узнать, когда Рене вернулся, неся поднос с двумя простыми глиняными чашками, из которых поднимался лёгкий пар.

Рене поставил чашки на стол и ненадолго вернулся на кухню, откуда донёсся звук открывающейся жестяной банки. Он вернулся с небольшой тарелкой, на которой лежало несколько простых овсяных печений.

– Рассматриваешь семейные портреты? – спросил он, подходя и тоже глядя на стену. Его взгляд скользнул по знакомым лицам. Он указал тростью на первое фото. – Вот я, ещё молодой и неопытный лейтенант. Только из училища. Палец переместился к групповому фото. – Вот Жюль. Капитан. Весельчак и душа компании, хотя по этой карточке не скажешь. На его губах дрогнула тень улыбки, мгновенно исчезнувшая. – А вот Шарль. Теперь большой человек. Директор Сен-Сира. В его голосе прозвучала сухая констатация факта, без особой эмоции, но с оттенком неизбежного уважения к старшему брату и его положению. – Генерал, между прочим.

Он перевёл взгляд на другой снимок, где мужчина, поразительно похожий на Жака, стоял с женщиной. – А это родители Жака.

Я кивнул, не требуя подробностей. Потом мой взгляд упал на ещё одну фотографию – на ней был запечатлён тот же Шарль, но в окружении женщины и двух подростков. – А это семья Шарля? – спросил я. – Да. Жена и сыновья. Оба теперь тоже на военной службе.

В комнате висело несколько других портретов, но ни на одном не было женщины или детей рядом с Рене. После небольшой паузы я осторожно спросил: – А где… ваша семья, дядя?

Рене на секунду замер, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то внутрь себя или в давно закрытую комнату. – Не сложилось, – ответил он коротко, и его голос прозвучал особенно ровно, почти механически. – Служба, переезды… да и характер, наверное, не самый подходящий. Так и не обзавёлся. Он резко отвёл глаза от стены и жестом пригласил меня к столу. – Садись, чай остывает.

Мы пересели. Под стук дождя, начавшего накрапывать по крыше, он рассказывал немного об их молодости, о родовом поместье, но без углубления в детали или сентиментальности. Это был скорее краткий, сухой отчёт, чем ностальгические воспоминания.

Я слушал, но внутренний маятник уже качнулся в сторону текущих дел. Серебро в подсобке, Фавье с его сметой, недельный срок у де Валькра. – Там ваш кучер не потеряет вас? – вежливо поинтересовался я. – На самом деле, мне, конечно, очень интересно, но дела…

Рене махнул рукой. – Нет, он привык. Уедет в каретный сарай, когда поймёт, что мне нужно побыть одному. – Он отставил чашку, и его взгляд снова стал острым, деловым. – Но раз уж дела… Он поднялся и дошёл до массивного секретера. Достал несколько листов бумаги, чернильницу и перо. – Напиши, пожалуйста, всё, что мне рассказал. В подробностях. Как погиб Жюль, кто за этим стоял, как вы с этим… разобрались. Он положил всё это передо мной. – Отправлю Шарлю. Пусть знает, что нас становится меньше. И пусть в архивах Сен-Сира будет полный отчёт. На всякий случай.

Я взял перо. Его твёрдое, отполированное пальцами дерево было непривычно холодным. Слова, только что сказанные вслух, – живые, сбивчивые, пропахшие дымом и болью, – теперь предстояло облечь в холодную, точную форму письменного рапорта. Чернила ложились на плотную бумагу ровными строчками, выхолащивая ярость и горечь, превращая их в сухие факты: «дата», «место», «подозреваемые», «результат». Это был ещё один долг и ещё один шаг в мир, где личные истории становились строчками в официальных документах, которые будут храниться в пыльных папках. Но отступать было некуда.

В комнате стояла тишина, нарушаемая только скрипом пера да редким потрескиванием дров в камине. Рене тем временем задавал наводящие вопросы, сидя в своём кресле-троне, и я довольно охотно отвечал. Но за каждым ответом следил, как часовой на посту, чтобы не сорвалось ничего лишнего. Про Песца – свою константинопольскую кличку и всё, что с ней связано, – молчал как рыба, хотя по едва уловимой напряжённости в его позе складывалось впечатление, что он что-то знает или чувствует подвох.

Пытался он спрашивать и про связи во Втором бюро, но тут, наверное, для того, чтобы уже дядя Шарль узнал всё по своим каналам. На эти вопросы я вообще предпочитал не отвечать или резко переводил разговор в другое русло – на цену строительного леса или на глупость городских чиновников.

Так страница за страницей я исписал около трёх листов. Отложил перо, потянулся, позвенев затёкшими суставами, и пробежался глазами по тексту при тусклом свете лампы. Вроде ничего лишнего. Скупые, выхолощенные факты о жизни и смерти патриота Французской республики Жюля де ла Марна. Ни себя, ни Жака, ни крови на мостовой – только даты и выводы.

– Мишель, спасибо… – Рене взял у меня листы. Его лицо, освещённое снизу светом лампы, казалось резче, старше. Он читал медленно, иногда проводя пальцем по строке. Это заняло несколько долгих минут. Закончив, он аккуратно сложил бумаги. – Если нужна моя помощь вам с Жаком… обращайся. Я сделаю всё, что могу.

В его голосе, обычно сухом, как осенний лист, прозвучала неожиданная, твёрдая теплота. Не сентиментальность, а скорее слово офицера, берущего под свою ответственность новых подчинённых. – Да, дядя, спасибо… – я кивнул, и мысль мелькнула: а почему бы и нет? Союзник такого уровня был не лишним. – Будет просьба. Относительно вашего унтера Фавье. Надо, чтобы он в течение недели оформил все документы. А то, боюсь, мадам Клермон выгонит нас на улицу.

– Хорошо, – Рене отозвался без колебаний, поднимаясь. – Сведи меня с ним завтра. Я всё возьму на контроль. Он видел, что я уже чуть не притопываю от нетерпения, и сам направился в тамбур, чтобы накинуть свой прямой солдатский плащ. – Когда уезжаешь?

– Попробую завтра… – я посмотрел на маятниковые часы в углу комнаты. Бронзовый маятник мерно качался, отсчитывая время, которое я терял здесь. Стрелки показывали без двадцати десять. – Время не ждёт.

– Кстати, пока не забыл. – Дядя, уже застёгивая плащ, снова вернулся к секретеру, открыл его и достал оттуда несколько бумаг, скреплённых канцелярской скрепкой. – Это по твоему патенту. На эту твою чертёжную машину, «систему Мишеля». Он протянул их мне. – Уже есть покупатели. И кое-какие переводы на твой парижский счёт.

Я взял бумаги, ощущая под пальцами шероховатость официальных бланков. Неожиданный козырь. – И много? – это как раз один из вопросов, который я собирался задать Роберу.

– Ты знаешь… да, – Рене фыркнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде делового удовлетворения. – Уже приобрели англичане и арконцы. – Он произнёс это нейтрально, без прежней колкости. – А вот родная Франция пока взяла только несколько готовых экземпляров на пробу. Ещё американцы интересуются и германцы… – При этих словах он брезгливо скривился, будто почувствовал неприятный запах. – Куда без них… Ну что, пойдём? Отвезу тебя.

Он открыл входную дверь, и в тёплую, пропитанную запахом чая и старых книг атмосферу дома ворвалась холодная, влажная мгла ночного Ла-Флеша.

Интерлюдия 3. Дом Рене

На каминной полке часы с маятником отбили двенадцать медленных, бархатных ударов. Ночь за плотными шторами была густой и безмолвной. В гостиной, освещённой лишь одной лампой под тёмным абажуром, сидели двое мужчин. Между ними на низком столике стояла бутылка арманьяка почти сорокалетней выдержки и два бокала. Воздух был густым от запаха старого дерева, кожи и тонкого, терпкого аромата напитка.

– Откуда у тебя такой… божественный напиток, Рене? – спросил первый мужчина. Голос его звучал низко и скрипуче, точно несмазанные дверные петли в старом доме.

Рене де ла Марн, откинувшись в своём кожаном кресле, сделал небольшой глоток. – Ты не поверишь, но его мне дал наш новый племянник, – ответил он, поставив бокал. – Часть «знака уважения». Что скажешь о нём?

Второй мужчина медленно поднял свой бокал. Свет лампы выхватил его профиль – острый, с орлиным носом, с проседью в тёмных волосах. Он был поразительно похож на одного из мужчин с фотографии на стене – только годы отточили черты, а взгляд стал глубже и спокойнее. Шарль де ла Марн. Директор Сен-Сира.

– Странный он, – произнёс Шарль после паузы. – Скрытный. Держится не как мальчишка, а как человек, привыкший оценивать обстановку. И глаза… в них слишком много расчёта для его лет. Он отхлебнул арманьяка и добавил, глядя на брата поверх края бокала: – Хорошо, кстати, что ты дождался меня, а не стал разбираться с ним в одиночку. Два взгляда всегда лучше одного.

– Да, я тоже это заметил, – кивнул Рене, принимая замечание. – А ещё что скажешь?

Шарль наклонился вперёд, и свет упал на всё его лицо. – Нет уж… давай сначала ты. Ты общался с ним намного больше. Я же только… подслушивал. – На последнем слове его губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но без тепла.

Рене вздохнул, глядя на огонь в камине. – Говорит ровно столько, сколько нужно. Отвечает, но за каждым ответом – недосказанность. У него команда – арконцы, казак, люди с Востока. И он ими командует. Как офицер. – Он сделал ещё глоток. – А сегодня написал рапорт о смерти Жюля. Сухо, чётко, без эмоций. Как доклад о потерях после манёвров. – Он помолчал. – Жюль в своём последнем письме просил обращаться с ним как со взрослым. И судя по всему, он был прав. Одна его эта чертёжная машина уже принесла ему, по предварительным подсчётам, порядка десяти тысяч франков. И это только первые отчисления.

Шарль поднял бровь. – Десять тысяч? Впечатляет. Но я тебе скажу кое-что ещё. – Он отставил бокал и сложил пальцы домиком. – Мои источники в Париже сообщают, что он выбил из Второго бюро не только «Живую воду». Ему дали право на беспошлинный ввоз товаров на одном корабле. Не для личного пользования – а полноценную коммерческую льготу. Сроком на десять лет. Он сделал паузу, давая брату осознать масштаб. – При грамотном подходе прибыль от таких операций будет исчисляться не тысячами, а десятками тысяч франков в год. И всё это – под прикрытием «восстановления фамильного гнезда».

Рене свистнул сквозь зубы, коротко и тихо. В его глазах вспыхнуло нечто среднее между уважением и тревогой. – Ого… Так ему палец в рот не клади. Он играет в игры, по сравнению с которыми наши провинциальные склоки с де Валькром – детские шалости.

– Именно, – кивнул Шарль. – У него есть покровители на самом верху. Или, что более вероятно, он сам сумел стать для кого-то там ценной фигурой. И теперь он здесь. С деньгами, с правами, со своей командой головорезов и с явным намерением обосноваться всерьёз и надолго.

Оба брата замолчали, глядя на потухающие угли в камине. Арманьяк в бокалах казался теперь не просто дорогим напитком, а своеобразной платой за вход в сложную, опасную игру. Игру, правила которой их юный племянник, судя по всему, знал гораздо лучше, чем они могли предположить.

– Что будем делать? – наконец спросил Рене, и в его голосе впервые за вечер прозвучала не аналитическая холодность, а усталая озадаченность практика, столкнувшегося с неучтённой переменной.

– Пока что, – Шарль медленно поднялся, поправил манжеты, – будем делать то, что всегда делают умные люди в таких ситуациях, брат. Будем внимательно смотреть, куда он пойдёт дальше. И постараемся понять, можно ли его путь… направить в нужное для семьи русло. – Он бросил последний взгляд на бутылку арманьяка. – А этот твой «божественный напиток»… прибереги. Думаю, нам ещё не раз понадобится что-то столь же крепкое, чтобы обсудить нашего нового… родственника.