Княгиня Ольга. Ключи судьбы

Глава 2

...Унемыслова дочь Величана родилась на свет для того, чтобы умереть молодой. В первое полнолуние по ее рождении старуха-удельница пряла заговоренные нитки и бросала их в сквовороду. Нитки утонули, обещая новорожденной раннюю смерть. Мать дрожала над ней, хотя на здоровье дочери жаловаться не приходилось: девочка росла крепкой и бойкой. О предсказании она знала: родители и няньки с младенчества учили ее беречься.

Ей шла двенадцатая зима, когда на Волыни разразилась война. Пришли киевские русы во главе с молодым Святославом, сыном покойного Ингоря. По воле Жировита, князя волынского, со всей земли луческой собирали ополчение. Величану с матерью и двумя младшими из братьев отправили из Луческа в святилище Бабина Гора, неподалеку от обширных болот, отдавая под покровительство богинь-матерей луческого рода. Долгие дни княгиня с детьми жили в беспрестанном страхе: ожидали, что придут враги и убьют их, или волки съедят их, или зимняя нежить утащит...Почти всю зиму волхвиты обучали Величану порядку служения богине – ведь став женой какого-то знатного человека, она чуть раньше или чуть позже сделается старшей жрицей своей округи. Она должна знать все: как встречать новорожденного и провожать умершего, как проводить посевы и зажинки, как оберегать поля, скотину и сам род людской. Отличать и применять целебные травы ее учила дома мать, но тут баба Невида показала ей волшебные зелья: разрыв-траву, одолень-траву, плакун-траву, Перуново цветье, Солнце-крест, волотову голову.

Учили ее и погребальному укладу. Рассказывали, что в былые времена всякая знатная жена за мужем на тот свет уходила, сама себя жизни лишая, потому у волынского рода особый обряд сложился: для мужа краду складывают, деревянной оградой обводят, потом сжигают и над кострищем высокую могилу возводят. А для жены отдельную малую могилу насыпают рядом, чтобы стояли они, большая и малая, одна подле другой, как при жизни муж и жена были рядом…

К удивлению Величаны, война окончилась не так уж худо: их не убили, не взяли в плен. Напротив, явились отроки от отца и повезли домой – дескать, князь примирился с киянами. По виду мало что изменилось: теперь отец был обязан не слать дары Жировиту волынскому, а выплачивать дань Святославу киевскому. Не своему старшему роду, а русам, чужакам. И это уже не подчинение младшего страшему, а почти рабство. Совсем иное дело, позор на весь луческий род.

С тех пор миновало несколько зим, но каждая зима наводила на Величану тоску: слишком живо вспоминалась тесная темная избушка, по крышу засыпанная снегом, вой метели за оконцем, дрожащий свет лучины и старая волхва Невида, что пряла и мерным голосом напевала сказание о молодой жене, что пошла за мужем на тот свет…

В эту самую пору у Величаны впервые появились «краски на рубашке». Узнав об этом, мать так испугалась, что чуть было не отправила ее назад в Бабину Гору. Величана не поняла, чего такого: по годам самая пора. Но весной, когда созревшим девкам пришла пора надевать плахту, мать и вида не подала. На вопросы дочери отвечала «не время». Величана дулась и плакала, не понимая, отчего родная мать ее так принижает, но не поспоришь – еще год она проходила в сорочке, как девчонка. И только на новую весну, уже четырнадцатую свою, она наконец надела рубаху и плахту взрослой девушки-невесты.

– Боялся отец, что в Киев тебя потребуют, – только теперь пояснила ей мать. – Где дань, там невеста, так водится. Да наши купцы прознали, у Святослава и без тебя две невесты разом, и обе княжьего рода. Третью такую уж не возьмет. И времени нет – пока он проведает, мы уж…

– Что? – Величана задрожала, чувствуя вдруг накативший жар волнения.

– Может, уже и просватаем тебя… – шепотом закончила мать.

– За кого?

– Отец знает, – коротко ответила мать, отводя глаза, и Величана видела, что дальше спрашивать бесполезно.

Однако еще два года она оставалась в отцовском доме, тайком пытаясь угадать: кто же тот витязь удалой, которого ей с детства сулили няньки? И только в начале осени, когда по всей земле луческой белели на золотых нивах нарядные рубахи и синие венки жниц, за ней приехали из самого Плеснеска. И вот тогда она узнала, каким образом придет к ней ее ранняя смерть.

***

Уяснив, что люди от Етона плеснецкого приехали за ней, Величана так и села. Голова закружилась, зазвенело в ушах, по коже побежали, обгоняя друг друга, жар и озноб. Это было все равно что дождаться сватов от самого Кощея, повелителя Нави! Ведь даже в тот день, когда в луческой обчине поднимали чаши за здоровье новонареченной Унемысловой дочери, Етон был уже так стар, что его новая женитьба любому показалась бы нелепостью. А с тех пор миновало шестнадцать лет! Он и жив-то еще не иначе как ворожбой!

– Два года как сговорил тебя отец и с плеснецкими по рукам ударил! – едва не плача, рассказывала ей мать. – Не помнишь, тогда воевода их приезжал, Семирад, и боярин Стеги. Да в тайне держали, боялся отец, как бы киевские не проведали.

– Но он же такой старый! – сквозь рыдания едва могла выговорить Величана. – Куда ему жену? Что я бу... буду делать с ним? Ки… киселем кормить? Предрекали мне смерть безвременную – с таким мужем уже верно не жить мне долго! Заест он молодость мою! Это ж все равно что в могилу живой меня, молодую…

– Отец сговорился с ним, – мать обнимала ее, с болью ощущая невозможность скрыть дочь в своих объятиях от горькой доли, – дескать, сказал Етон, поможет от Киева отбиться, чтобы Святославу дани не платить, ну а мы ему взамен… тебя… Два года тянули, мол, приданое не готово. Но дальше куда уж тянуть – перестарком тебя ославят, ягодку мою…

Величане было известно, как ненавидит ее отец киевских русов и как тяготится позорной необходимостью платить дань Святославу. Перед парнем вдвое себя моложе голову клонить! После гибели Жировита волынского лишь плеснецкий князь мог предложить ему поддержку, но и цену запросил немалую…

Покрытую тонкой льняной пеленой, ее привели в обчину на вершине Белой горы. Той самой, где отмечали ее имянаречение – при всем волынском княжье, и даже, сказывают, киевский посол приезжал. Самые лучшие подвески в материнской укладке с узорочьем были из его даров с того дня. Теперь здесь собрались только свои: с одной стороны за длинным столом сидели старейшины лучан, с другой – плеснецкие русы и бужане, посланцы Етона. Величану поставили к очагу; с одной стороны ее мать держала курицу, сестра матери с другой – каравай из новой муки. На ногах у княгини были новые черевьи – положенное обычаем подношение от будущей родни, а на плечах медвежья шкура: знак близости с чурами, что отпускают деву из своего рода в чужой.

Унемысл поднял покрывало с лица дочери – по ряду гостей пробежал одобрительный ропот. И при неярком свете в обчине княжеская дочь была хороша – миловидные черты, яркий румянец. Даже опухшие от плача покрасневшие веки подчеркивали свежесть ее лица. Глаз она не поднимала, едва сдерживала дрожь от волнения и стыда. В цвете лет стать женой дряхлого старика – эта несчастливая судьба казалось ей позором. Да чем же она его заслужила? Родителям она послушна, в рукодельи искусна – и прясть, и ткать, и уборы брать.

– Отдаю князю Етону дочь мою Величану в водимые жены, чтобы вошла она в дом его княгиней и полной хозяйкой! – сказал Унемысл.

Старейшины за столом внимательно вслушивались в речи,дабы не допустить, чтобы через этот сговор пришло на племя лучан какое бесчестье.

– От Етонова имени принимаю дочь твою Величану, чтобы была она князю нашему супругой в жизни и в смерти, и свете белом, и в Ирии светлом! – ответил ему старший сват и взял через покрывало переданную отцом безжизненную руку невесты.

Будто издалека до Величаны донеслись всхлипы матери и ее сестры. И тут она осознала судьбу свою всю целиком. Етон берет ее в водимые жены, она будет полной хозяйкой в его доме и плеснецкой княгиней. Но она, а не какая-нибудь роба, станет его спутницей в смерти. А смерть древнего старика казалась так близка, что у Величаны подкосились ноги. Она упала бы, если бы отец не поддержал ее. Набросив покрывало снова на лицо невесты, он передал ее матери, чтобы усадила. Так под покрывалом она и просидела до конца пира – пока приносили жертвы чурову очагу и пили во славу богов, дедов и будущих супругов. Есть и пить Величане не полагалось, говорить тоже. Но какое там говорить – в своем белом слепом плену она не могла даже плакать, сидела как одеревенелая. Казалось, смерть ждет ее уже на пороге – будто не на брачный пир повезут ее отсюда, а прямо в черную тьму Нави. Хотелось поскорее проснуться от жуткого сна, но она знала: сон не осознаешь как сон, пока не проснешься. Значит, она уже не спит!

Но даже когда через несколько дней ее проводили из дому и посадили в лодью, Величана все не могла поверить в свое несчастье. Кое-кого из ее подруг уже проводили замуж, и женихи их были обычные отроки. Они на девичнике еще тайком посмеивались над Негушей – жених больно молод, на год ее моложе, справится ли? Своего будущего мужа Величана тоже воображала отроком, себе под стать. В ту зиму, после войны, много болтали о молодом киевском князе Святославе: говорили, что он сам еще юн, что он занял стол на тринадцатой своей зиме и тут же отомстил древлянам за убийство отца. Родители боялись, что он потребует Величану в жены – этим он укрепил бы зависимость и подчинение лучан. А Величана порой думала, что не так уж это было бы и худо. Такого мужа ей не пришлось бы стыдится. Новость, что у него уже две невесты, ее и смутила, и насмешила. Видать, передерутся эти две невесты за него. И может, он еще передумает? Пусть при ее высоком роде идти в дом второй или третьей женой – бесчестье. Но лучше ли почетная смерть на краде дряхлого старика?

Но теперь всем мечтаньям конец. Доля ее – столетний старец, никуда не годный. С проклятьем бесчадия в крови.

– Если ты понесешь и дитя родишь, тогда смерть Етонова тебе не страшна, – шептала ей мать последней ночью перед расставанием. – С дитем ты сама править будешь и без мужа, как Ольга киевская без Ингоря правила и нынче еще правит. Ты там… гляди.

Величана в смятении и горе не понимала, куда и за чемей надо глядеть, а мать мялась, хотела чего-то вымолвить, но не решалась.

Дитя! На это Величана и не надеялась. Больше пятидесяти лет живет Етон после того проклятья, переменил несколько жен, да так и не дождался ни сына, ни дочери. И уж не теперь ему взбодриться… Если правда то, что она слышала о нем, то на дровяной колоде посидеть – и то больше надежды забеременеть. Нет, уж коли суждена ей смерть безвременная, то от судьбы не уйти!

– И чего старик проклятый не подох в те два года, что ты была ему обещана? – в досаде шептала ей Тишана, бывшая нянька, а теперь прислужница. – Князь, видать, на то и надеялася, да старый бес упрям – нипочем помирать не хочет!

Путь от Луческа вниз по Стыри до верховьев Серети и Плеснеска занял всего несколько дней и показался невесте уж очень коротким. Как бы ей хотелось, чтобы дороги тут было месяца два, как до Царьграда! Авось бы дряхлый жених не дожил до свадьбы! Как сладко она мечтала тайком, что вот они приедут, а их выйдут встречать одетые в белые печальные сряды плеснецкие мужи и сообщат: дескать, помер князь день назад, невесты не дождался… И тогда она спасена: пока она не села с ним на одну скамью и не легла в одну постель, она еще не жена ему. С ним в Навь пойдет рабыня, а она, Величана вернется домой к родителям и вскоре дождется другого жениха… молодого и красного собой… себе под стать… Может ведь такое быть?

Но на причале у реки их встречал Семирад и другие бояре, разодетые в лучшие греческие кафтаны. Князь ждал у себя в дому. Величана не видела его – перед прибытием в город ее вновь покрыли пеленой, – но слышала скрипучий старческий голос.

– Здорово, лебедь белая, будь жива! – сказал кто-то рядом с ней. – Рад, что скоро прибыла. Ступай отдыхать, завтра и свадьба.

Ее провели в избу, выстроенную когда-то перед первой женитьбой молодого еще Етона. В последние лет двадцать здесь жили только челядинки, но теперь тут все вычистили, перестелили старые полы, покрыли все лавки новыми пушистыми овчинами, а на полках расставили цветную моравскую и греческую посуду – подарки жениха невесте. Лежанка осталась старая – широкая, с резными звериными головами на высоких столбах над изголовьем. Первая Етонова жена, как говорили, была варяжского рода, а отец ее в ту пору был у молодого Етона воеводой – вот и устроил для дочери все по своим привычкам.И вот она, уже четвертая супруга проклятого князя, стелит новые перины из своего приданого на старые дубовые доски.

Всю эту ночь в чужом незнакомом доме Величана едва сомкнула глаза, горячо моля судьбу и богов о счастливом случае. Разве не может такой дряхлый старец умереть во сне этой самой ночью? Почему не может, просто должен! Пора богам уже вмешаться! Зачем им губить ее молодую жизнь заодно с его непомерно затянувшимся, всем опостылевшим веком?

С нею вместе, по бокам, легли Тишана и молодая челядинка – Душарка. Так обычай велит – чтобы змей-летавец невесту не уволок. Ах, появись перед ней во тьме сыплющий искрами удалец с огнем на зубах и змеиным хвостом – и ему бы Величана обрадовалась, как избавителю. Никто не мог быть ужаснее, чем тот старик, которому ее отдавали!

– Вот еще что, – шептала ей Тишана. – Я в палате старика-то нашего хорошо разглядела. Совсем дурной старик – еле ноги таскает…

– Да не рви ты моего сердца, – шепотом стонала Величана. Как будто без того ей горя мало!

– Ты послушай меня! – Тишана придвинулась к самому ее уху. – Вот положат вас на перину пуховую… чтобы сотворили, что надо, а старичок-то с делом не справится. А не было дела – и свадьбы, считай, не было! Куда ему на жену молодую!

– Да ведь тогда… – Величана задумалась, – дружку позовут. Будто мало мне позора…

– Какого тебе дружку? Дружку зовут, когда жених больно молод, вот и помогает отец его, или стрый, или вуй – кто-то из старших родичей. А у нашего-то молодца – кто старше? Перунов дуб на поляне, разве что!

Как ни была Величана убита, а тут почти рассмеялась. Человека старше князя Етона нет на свете, а значит, и дружки для его свадьбы не сыскать. Бывает, что юные женихи, утомленный долгими свадебными обрядами, уже не в силах бывают исполнить свое дело с молодой женой и тем завершить свадебное действо. Но где же видано, чтобы в такой подмоге нуждался зрелый муж? Молодой опомнится – а старому время доброй службы не сослужит.

– Ты только не бойся и не теряйся, – наставляла ее Тишана. – Как утром придут вас будить, ты и скажи: так мол и так, мужи и жены плеснецкие, нет в моем муже силы, девицей я осталась, и свадьбы признать нельзя.

– Отец меня не похвалит! – Величана испугалась. – Он же хочет… ради киевских…

– А жить ты хочешь, или на краду жаркую пойти за стариком? Уж Сварожич-то обнимет жену молодую, так обнимет – ни одной косточки целой не оставит!

Унемыслова княгиня кормила свою дочь сама, и ей лишь выбрали из челяди толковую и честную девку в няньки. Тишане самой было в ту пору лет шестнадцать, а сейчас она едва вступила в четвертый десяток. Величана не расставалась с ней всю жизнь и взяла с собой в дом будущего мужа, чтобы иметь рядом родное лицо и надежную помощь. На четвертом десятке лет Тишанка сделалась худа и костлява; на костистом лице еще не было морщин, но уже казалось, будто кожи на нем слишком много и излишекбродит по нему, ищет место, где бы залечь в складки: то на щеке, то на скуле. Яркое, полное жизни, но опечаленноеличико будущей княгини рядом с ней было как свежий цветок, прибитый дождем к земле.

А ведь речь идет об их общей судьбе, сообразила Величана. Знатный муж не идет на краду без жены, а знатная жена – без прислуги. Если Етон уведет за Сварожичем Величану, то и Тишане не миновать идти следом за госпожой. И если они вдвоем смогут спастись, пусть даже ценой срама и пересудов… Не она же окажется бессильной, а муж – трухлявый гриб! О чем думал, мухомор, когда девку сватал?

Эта надежда подбодрила Величану и позволила наконец заснуть хоть ненадолго.

Но того, что на самом деле произошло следующей ночью, ни служанка, ни госпожа предвидеть не могли.

***

Первую ночь после свадьбы молодые проводят не в своем жилье, а в овине, где воздвигают им, ради будущей плодовитости и здоровья, ложе на сорока ржаных снопах. Овина у Етона на дворе не было, и ради такого случая приготовили клеть– вынесли все, что в ней обычно хранилось, вымели, вычистили, на стенах развесили тканые ковры и медвежьи шкуры. Возле ложа поставили ларь, покрытый шитым рушником, а на него кринку стоялого меда и масляный светильник. Света он давал немного, но позволял супругу новобрачному не заблудиться во мраке.

Когда плеснецкие боярыни привели Величану и уложили, ненадолго она испытала прилив облегчения. Страшно устала за долгий день – с утра баня, неумолчное пение, обряды, где надо помнить каждый шаг, сидение на долгом пиру рядом с мужем. Она была голодна, весь день не евши, и от утомления не чувствовала собственного тела. А ведь впереди оставалось самое важное. Каждый миг покоя сейчас был драгоценностью. Всякая невеста волнуется перед тем, как стать женой; мало радости цветущей девушке принадлежать кряхтящему старику. Но Величана даже не знала, чего ей сейчас желать: чтобы все получилось или нет! На свадьбе, после того как их обвели вокруг очага,она сидела уже с открытым лицом и видела, кого судички послали ей в мужья. Если бы сухой вяз вдруг вздумал протянуть к ней ветки заключить в объятия, она и удивилась бы, и испугалась бы не меньше.

Если ее старый муж справится, она станет плеснецкой княгиней. Все пойдет, как задумал ее отец – и очень скоро приведет ее на краду. А если не справится…

Со скрипом открылась дверь, стали слышнее крики, смех и нестройные песни снаружи: гулянкой по случаю княжьей свадьбы был охвачен весь городец. Величану обдало дрожью – начинается! Но она не шевельнулась, а так и лежала на спине, в белой сорочке, и глядя в дощатую кровлю клети. На миг закрыла глаза, потом вновь открыла – только пеленошные младенцы думают спрятаться под опущенными ресницами. Пришла ее судьба, нужно ее принять. Она ведь из рода древних князей дулебских, правнучка Дажьбога.

Долетали напутственные крики – на русском языке, непонятные Величане. К двери клети Етона провожали любимые его соратникииз дружины. Все моложе престарелого жениха… Может, он все же позовет на подмогу кого-то из тех, кто пьяными голосами хвалили красоту невесты? Величана содрогнулась. Нет, он не решится покрыть себя таким позором в их же глазах…

– О! – раздался чей-то вопль: похоже, кто-то из провожающих заглянул в дверь.

Потом донесся хлопок и легкий шум борьбы. Величана зажмурилась от стыда. Вот она и замужем – чужие мужчины теперь могут пялить на нее глаза в самый миг жизненного перелома, батюшка с матушкой больше ей не защита, и вся честь ее – в руках мужа.

Она ждала, что дверь закроется, но услышала звуки иного рода – шум шагов нескольких человек. Подняла голову и вздрогнула: в клеть входил мужчины, целой ватагой. Величана подтянула одеяло и прижала к груди, в изумлении взглянула на ковылявшего впереди Етона.

Он шел, опираясь на клюку и волоча ноги. Уж куда такому на брачное ложе! Мелькнула дикая мысль, что при таком-то бессилии ему требуется помощь не одного, а семерых более молодых мужчин, но Величана отогнала ее – так недолго совсем ума лишиться.

Но что это значит?

Князь сделал ей успокаивающий знак рукой. Теперь наконец закрылась дверь, шум со двора приутих. Величана мельком оглядела вошедших – это те же ближние бояреЕтона, что занимали почтенные места на свадебном пиру. Вон тот рослый, кажется, Семирад, Етонов воевода и глава его отроков, за ним невысокий круглоголовый Стеги – этих двоих Величана помнила по прежним годам, когда они же приезжали в Луческ ее сватать.

Все вошедшие тоже имели изумленный вид и чувствовали себя немногим менее неловко в этой клети, чем сама новобрачная.

– Присядьте, – Етон показал им на пол, усыпанный свежей соломой. – Хоть речь моя недолга будет, а все же на ногах не всякий такие новости выдержит.

Он усмехнулся. Бояре переглянулись, потомСемирад первым сел на пол – привычно, как сидел в походах на земле у костра. Остальные, по его примеру, расселись так, чтобы видеть и князя, и будущую княгиню на лежанке.

Величана смотрела то на них, то на супруга. Вот он стоит перед ней – ее доля, ее муж. Руки и ноги, будто у рака, борода как у лешего… Искривленный давним переломом нос почти расплющен, волосы седые, брови косматые… но взгляд его показался Величане довольно приветливым.

– Будь жива, жена! – сказал он негромко. Потом сел на ларь, где стоял светильник – лезть на высокое ложе из снопов ему показалось неспродручно. – Что молчишь? Боишься меня?

Величана молчала, неподвижно сидя на перине. Боится ли она его? Нет. Изумление вытеснило страх, она будто вся одеревенела. Вся ее свадьба, странная с самого начала, делалась чем-то совсем уж несуразным.

Но даже сейчас, когда Етон назвал ее женой, она не могла увидеть в нем мужа. Уж слишком разными они были – как хмурый вечер заснеженного месяца стужена и утро цветущего травеня в шелесте свежей листвы. Сухой пень и синеокая пролеска… И от сознания острой несправедливости судьбы на глазах у Величаны вновь выступили слезы. Чем она так провинилась?

Да и сам Етон смотрел на нее вовсе не тем взглядом, как жених смотрит на желанную невесту. В его тусклых глазах было легкое любопытство, он оценивал ее, но не придавал такой уж важности. Сколько цветущих дев и юных жен повидал он за свой нескончаемый век? Он не отрок, что в приведенной деве видит свою судьбу и долю на всю жизнь. Для старика она – последний шаг на долгом пути, оставшемся за спиной, одна из многих таких же. Зачем-то она ему понадобилась, и теперь он смотрит, прикидывая, пригодна ли она для того дела?

Какого? Украсить собой его пышное ложе на краде погребальной?

Етон взялся за кринку, заглянул в нее, понюхал и поставил назад – хмельного ему сегодня уже хватило.

– Нынче, други, свадьба моя… последняя на сем веку, видать, – Етон опять усмехнулся. – Ведаете вы все, какова судьба моя. Живу давно… Из вас половина, – он остановил взгляд на некоторых из сидевших перед ним мужчин, – сыновья сверстников моих, с кем вместе учились мечом владеет, а их самих ни одного уж в живых нет. Ни единого… Как помер дед твой, Гребина, – он взглянул на самого молодого, лет двадцати трех, из бояр, – последний из побратимом отрочества моего, так и понял я: видать, мой черед скоро. А коли скоро, то пора мне кой-какую тайну вам открыть.

Никто из бывших в клети не смел, казалось, и вздохнуть поглубже. Когда старик замолчал, переводя дух, стал слышен мышиный шорох в дальнем углу и нестройное пение во дворе. По лицам мужчин Величана замечала, что ни поражены всем этим не меньше, чем она, и тоже не возьмут в толк, зачем старый князь привел их сюда, к ложу молодой своей жены.

– Было у меня две тайны, два дара волшебных. Про первый дар – три века жить – все в Плеснеске знают, на Волыни знают, даже в Киеве – и то знают. Есть второй дар – теперь вы, други мои, и ты, подружие, будете знать. В слугах моих я как в себе уверен, а с тебя хочу клятву молчать.

Он требовательно взглянул на Величану; она кивнула, от судороги в горле не в силах сказать ни слова. Какая еще тайна? Ей было отчасти и лестно, что этот старик, могучий плеснецкий князь, живое предание, хочет разделить свою тайну с ней, такой молодой и глупой, – но и жутковато. Какие же еще у него тайны – у того, кого проклял Олег Вещий, а наградил сам Один, варяжский бог?

– Поклянись, – приказал Етон; в дребезжащем голосе его прорезалась былая строгость, и Величана ощутила себя девчонкой перед грозным повелителем.

Какая она ему жена? Жену слушают… совет держат, почитают…

– М-матерью сырой землей… клянусь… – выдавила она среди напряженной тишины.

Кое-кто из мужчин переменился в лице: они вперые услышали голос своей будущей княгини.

Етон кивнул и продолжал:

– В ту ночь, когда сам Один явился мне во сне, он преподнес мне два дара. – Он помолчал, ожидая, пока все усвоят это. – Первый дар: жизнь длиною в три века человечьих. А далее сказал он мне слова, и тех слов я за всю жизнь мою ни одной живой твари не передал…

Он вгляделся в лицо своей юной супруги: она ждала, не сводя с него напряженно-боязливого взгляда, лишь под взором его отвела глаза.

– Сказал мне Один: не властен я сохранить тебе молодость на все эти три века. Но вот как будет: даже состарившись, один раз в год, в полночь, ты станешь вновь молодым, как ныне. Как в эту самую ночь, когда я говорю с тобою…

Глаза Величаны раскрылись еще шире, и она прямо взглянула в лицо Етону, будто спрашивая: я не ослышалась?

– И эта ночь – сегодня, – закончил он. – Я потому и свадьбу на сей день назначил. Нынче ночью я вновь стану молодым, чтобы… сотворить что надобно… – Он окинула взглядом ее тело под одеялом, и Величана невольно содрогнулась. – Наш брак свершится по закону. И мы даже сможем проверить, – он усмехнулся, – что если проклятье Олега наконец протухло? Все-таки ему уж лет пятьдесят!

«Как это будет? – хотела спросить Величана. – Как ты снова станешь молодым?»

От потрясения ее вновь пробрал озноб; казалось, не на перине она сидит, а на облаке небесном. Ее муж может помолодеть! Снова стать молодцом, пусть на одну ночь!

Но как? Говорят, в небесных садах растут молодильные яблоки. Или надо выпить живой воды… искупаться в вилином источнике... Или Сварог может бросить старика в свой горн, раскалить и перековать на молодого… Что будет делать Етон?

Мужчины переглядывались. Похоже, прикидывали, не пошлет ли их сейчас князь за теми яблоками. На лицах отражалось то же, что у нее, изумление: сказку им, что ли, сказывает старый их вождь?

– Видеть никому этого нельзя, и свершается превращение на могиле отца моего, Вальстена. Вы все тому видоками будете. Увидите меня вновь молодым, к ложу супруги проводите, а перед зарей уйду я и к свету стану вновь стариком.

Мужчины молчали. От Гребины до пятидесятилетнего Семирада, старшего из них, все были изумлены равным образом. Все они родились при Етоновой дружине, знали его всю жизнь, знали и окутавшие его предания. И все же не ждали, что увидят то, что случается только в «лживых сагах» о древних временах, когда сами боги участвовали в земных битвах.

– Полночь близка, – сказал Етон и поднялся. – Гребина, ступай, коней приведи…

Гребина, все с тем ж изумленным лицом, одним движением подскочил – будто солома на полу сама его подбросила, – и устремился к двери. Потрясение на его молодом лице сменилось нетерпением увидеть чудо.

– А ты жди, – обратился Етон к Величане. – Как полночь минует, вернусь к тебе парнем помоложе Гребины. На судьбу тебе пенять не придется… Свет не гаси.

Все вышли, дверь закрылась. Оставшись одна, Величана без сил откинулась на спину. Ну уж теперь-то она верно спит и чудной сон видит? Или ее старый супруг и правда ушел, обещая вернуться молодым? Да еще со свидетелями своего превращения?

Все, что она заранее воображала насчет своей брачной ночи с седым стариком, внезапно перевернулось кверх ногами и превратилось в нечто такое, чего ни она, ни мать ее, ни Тишана не могли ни вздумать, ни взгадать.

***

На широком княжьем дворе уже стояла тишина. Когда князь удалился в клеть, отроки выпроводили всех гостей, прося пожаловать обратно поутру, как придет пора будить молодых. А пока, дескать, нечего тут, князь приказал не тревожить… И даже самые пьяные гуляки понимающе кивали и удалялись чуть ли не на цыпочках.

Осенняя ночь покрыла плеснецкую гору черной тьмой, и семеро всадников выехали со двора, никем не замеченные. Все были в темных плащах, а Етон набросил на плечи старую волчью шкуру. Когда-то еще в юности он провел несколько лет в лесу, среди «серых братьев», и всю жизнь надевал шкуру, творя творить священные обряды.

Путь предстоял не столь далекий: через городец, через новую сторожевую башню наружу, вниз по увозу – к жальнику. Волыняне хоронили здесь своих мертвых с незапамятных времен, за столетия до того как здесь появилась первая русская дружина. Первоначально между обиталищами живых и мертвых оставалось расстояние, но все это время они ползли навстречу друг другу, и теперь невысокие насыпи – по пояс человеку – подступали уже довольно близко к первым дворам предградья. Под каждым из песчаных холмиков лежали остатки погребальной крады: волыняне сжигали мертвых не на особом месте, а возводили насыпь над остывшим кострищем. Старые насыпи давно поросли травой, иные сгладились от времени и были едва заметны. Здесь Думарь соскочил с седла, отдал повод Гребине, а сам повел княжеского коня – чтобы тот не споткнулся в темноте и не сбросил престарелого всадника. Думарь все так же был телохранителем Етона и за минувшие шестнадцать лет почти не изменился: только борода на впалых щеках из рыжеватой стала седой, а на шее сзади, рядом с шейными позвонками, выросла шишка величиной с перепелиное яйцо.

Куда идти, все знали. Могила Вальстена, второго здешнего князя русского рода, всем была хорошо известна. Сейчас она была высотой в два человеческих роста, но Етон рассказывал, что во времена его детства она была еще выше. Здесь, наряду с каменной вымосткой в святилище перед идолом Перуна, Етон приносил жертвы перед выступлением в поход и по возвращении. Весной и осенью, в дни встречи и проводов чуров, он пировал со своей живой дружиной, воздавая честь всем погибшим и умершим соратникам. На десятки шагов от могилы в траве попадались старые кости от угощения с тех пиров.

– Стойте! – окликнул Етон, когда оставалось шагов тридцать. – Здесь станем. Дальше вам нельзя.

Всадники остановились, спешились. Думарь и Гребина помогли князю сойти наземь.

– За мной никто не ходите, – предостерег он. – Я на землю-матушку лягу, шкурой накроюсь, земля в меня силу свою вдохнет – скину шкуру да встану удалым молодцем. Ждать недолго.

– Мы обождем, как прикажешь, – подал голос Храрь.

Говорить это было не обязательно, но он был из тех, кто долго молчать не умеет.

Холодной осенней ночью среди могил, в ожидании невиданного дива, бывалых мужчин пробирала дрожь. Шуршали на ветру высокие стебли высохшей травы, и в темноте казалось, будто кто-то ползет по земле… или выползает из-под земли… Каждый держался за свое оружие и жалел, что не привезли с собой огня. Хотя наверное, не зря князь не приказал брать огня…

– Ну, ждите, – повторил Етон и ушел в темноту, в сторону Вальстеновой могилы.

Поначалу было слышно, как шуршит трава под старческими шагами – Етон подволакивал ноги. Потом шарканье стихло. Все прислушивались в напряженном молчании, вглядывались во тьму, ожидая… сами не зная чего. Удара грома? Вспышки молнии? Никто не представлял, каким образом должно свершиться чудо омоложения.

– Смотрите! – вдруг вскрикнул Храрь.

Над вершиной могилы вдруг вспыхнул сноп искр – разлетелся по ветру и сразу погас. «Вот оно!» – подумали разом все.

– Оборотился! – шепнул Храрь, но Рудовит шикнул на него.

Казалось, сейчас, когда сама земля-мать творила волшебство, любое неосторожное слово могло принести беду.

У многих теснило в груди. Едва дыша, бояре ждали, пялили глаза во тьму.

На вершине могилы засветился огонь. Сначала слабый, даже казалось – мерещится. Но вот он разгорелся и… двинулся сюда.

Ближники Етона были людьми храбрыми – иначе не заняли бы столь высокого положения в дружине. Но многим из них сейчас захотелось попятиться… даже пуститься прочь отсюда, подальше от этого огня из могилы… Казалось, ее давно покойный житель приближается к ним из мрака осенней ночи…

Огонь все рос. Уже стало видно факел в руке человека – рослый, с длинными руками, во тьме он показался великаном. Отблески пламени падали на руку, плечо, иногда на голову, но разглядеть еще ничего было нельзя.

Нет, это не видение. В шорохе травы под ветром что-то изменилось… В нем появилась живая упорядоченность звука шагов. К ним шло существо из живой плоти – как и то, что недавно их покинуло. И в то же время совсем другое…

И когда гость из мрака приблизился на расстояние в три-четыре шага, даже Семирад невольно подался назад. Пришедший был высок – выше ростом, чем они все. Именно таким они, родившиеся и выросшие в Плеснеске, с детских лет запомнили своего князя – огромным, как великан.

Но теперь он не горбился и не волочил ноги. Стан его был прям, плечи широки, походка легка. Остановившись, он осмотрел потрясенные лица перед собой. Факел он держал так, чтобы свет не слепил ему глаза, и все же бояре неплохо его рассмотрели.

Молодое безбородое лицо сразу напомнило им о Етоне –крупные, не слишком красивые черты, густые темные брови, широкий нос. На памяти ближних у Етона нос был уже сломан и расплющен. У стоявшего перед ними этого перелома не было, и это доказывало, что они и впрямь видят своего господина таким молодым, каким никто его не помнил! Таким он был пятьдесят с лишним лет назад, а в ту пору даже Семирад, старший из них, еще кувыркался в чреве своей матери!

На нем была та же одежда – тот же роскошный греческий кафтан, где нитями пяти или шести разных цветов был искусно выткан всадник с луком в руке, зеленое дерево, белая лань… Поверх него тот же бурый плащ, который Етон накинул, чтобы не выделяться в темноте. Только руки с широкими юношескими костями запястья выдавались из слишком коротких ныне рукавов. Блеснула серебром подвеска с вязаными рунами – заклинием старого мудреца Хавтора…

Никто не произнес ни слова. Взгляд нового Етона остановился на лице Думаря – тот держал его коня. И телохранитель единственный выдержал взгляд своего помолодевшего господина без дрожи и сомнений.

– Поехали, – сказал Етон, и от звука его голоса – молодого и глубокого – все вздрогнули. – Жена молодая заждалась, а мне до свету сюда вернуться надо.

Он подошел к Думарю и взял у него повод своего коня. Легко вскочил в седло, подобрал поводья и первым тронулся через жальник назад. Думарь загасил принятый у него факел, сам сел на своего коня и поехал впереди господина, как обычно. Прочим оставалось лишь последовать за ними. Умом все знали, что произошло, глаза их видели итог превращения старого князя, но оторопь не позволяла здраво рассуждать.

***

Когда вновь отворилась дверь клети, Величана села. Она уже не пыталась угадать, что увидит, а просто ждала. За время ожидания у нее наступила какое-то онемение в мыслях: прошла шумная свадьба, и вот она, княгиня новобрачная, половину ночи лежит одна и ждет, когда дряхлый супруг вернется к ней омоложенным… Она спит. Или бредит. Ничего не пытаясь понять, не пыталась заглянуть в будущее, она просто доверилась времени. Порой едва ли не забывала, где она и почему.

Вот они вошли. Етона с боярами не было – это Величана сразу отметила. Зато был человек, которого она никогда еще не видела. Очень рослый парень, с широким носом, крупными чертами лица, довольно длинными темно-русыми волосами… Всего на три-четыре года старше нее, может, на пять, но одетый богаче всех, он удивительно выделялся среди бояр. На кафтане выткан всадник – эту чудесную одежду она уже видела… И тут Величана сообразила. Это же свадебный кафтан Етона. А значит…

– Признаешь ли меня, супруга моя любезная? – Парень в Етоновом кафтане остановился перед ложем и положил руки на пояс.

Величана молчала. Узнает ли она его? Как она может его узнать, если видит впервые?

Она взглянула на Семирада.

– Это князь наш, – хрипло подтвердил тот. – Взошел на могилу Вальстенову, на землю-матушку лег, шкурой покрылся – а как сбросил шкур и встал, так вот… – он показал на парня, – стал молодец… молодцом.

Величана всмотрелась в лицо парня. Она не узнавала Етона. Уж слишком сильно он изменился! Как она может узнать его таким, каким он был пятьдесят с лишним лет назад, ведь тогда и матери ее не было на свете! Много было сходства, но глаза… Прежний Етон смотрел на нее усталым взглядом человека, который много повидал и ничему уже не придает особой важности. А у этого… При свете огонька на ларе она не могла разобрать, такие ли у него стали глаза, как были прежде, но взгляд его сделался пристальным и хищным. Это был взгляд лесного зверя, и на нее он смотрел, как на добычу. Изучал… будто видел впервые и не понимал, кто перед ним… Он сам не узнавал своей супруги! Хотелось попятиться… уйти с его дороги… спрятаться…

– Мужи плеснецкие видоки – я и есть твой муж, князь Етон, – сказал парень.

Свежий юношеский голос звучал довольно низко, и от этого звука Величану вновь пробрала дрожь. И уже не отпускала.

– Хватит время терять. Мне до зари назад обернуться надо. Думарь и Гребина, ждите с конями во дворе, – не оборачиваясь и не отрывая глаз от Величаны, распорядился он. – Прочие ступайте восвояси. На заре возвращайтесь.

Бояре шевельнулись. Величана едва не крикнула: нет, не уходите! Так не хотелось ей оставаться наедине с этим новым Етоном. Ждала она в мужья не старика, а отрока – вот он, перед ней. Молодой, статный, сильный, пусть не красавец, но по-своему весьма привлекательный, он был бы женихом не хуже других. Да и получше многих. Но этот взгляд лесного зверя на человеческим лице… Такими должны быть оборотни, те, что, умеют надевать волчьи шкуры… Етон покрылся волчьей шкурой на могиле… а встал вот таким… Он оборотень! Оборачивается самим собой, но из былого своего века… И теряет в этом превращении человеческую душу… Уж лучше бы стариком оставался!

Мужи плеснецкие вышли, затворили дверь клети. Етон тем временем сбросил плащ прямо на пол и стал расстегивать кафтан. Величане бросилось в глаза, что застегнут он был кое-как – мелкие золоченые пуговки частью всунуты не в те петли, иные не застегнуты вовсе… будто он очень торопился, когда одевался… Цепь с серебряной подвеской зацепилась за пуговку, и он дернул с досадой, едва не оторвал.

Величану трясло. Она ощущала себя на грани гибели, будто дева из сказаний, которую унес Змей Горыныч. Нави со всей их страшной ворожбой смотрели ей в глаза. За что? Почему именно с ней все это должно было случиться? Со свадьбы – события важного, но все же вполне обыденного, – она вдруг перенеслась в страшную байку, что рассказывают зимой на павечерницах. Почти как про мертвые кости, которые озорные девки приглашали зайти в шутку, а они возьми да и приди… Почему именно ее занесло в это сказание, почему ей выпало стать женой невиданного оборотня – старика и молодого разом?

Етон небрежно бросил дорогущий кафтан на ларь и присел на край ложа, чтобы снять черевьи. Величана отодвинулась, насколько позволяла ширина лежанки. И закрыла глаза, решив не открывать их, пока все не завершится. Не ведали батюшка с матушкой, за кого отдают свою дочь единственную, но теперь кончено – нет ей дороги назад...

Глава 5

...Шла последняя седьмица перед Купалиями, когда войско Святослава достигло реки Горины. Позади остался Веленеж и Деревская земля, подчиненная киевским русам; впереди лежали владения русов волынских. Немало рек брало исток в том краю и текло на восток, к Днепру, но в верховьях они мало были пригодны для прохода большого войска в лодьях. Святослав привел около тысячи человек – всю свою большую дружину с прибавлением боярских дружин Полянской земли. Князь не требовал собирать ополчение, но нашлось немало охотников пройтись по богатой Волыни, в той ее части, что не была затронута войнами последних десятилетий и потому сулили богатую добычу – полон и разное добро. Сам молодой князь после возвращения из полюдья с большой охотой ухватился за возможность новой войны, но и старшая дружина находила, что очень недурно прибрать наконец к рукам еще одну часть пути к мораванам, уграм и баварам. Тем более что Етон по старческой дурости дал Святославу такой повод для похода, который никак нельзя был оставить без внимания.

Шли через Деревскую землю, и по пути к киевскому войску присоединился Олег Предславич, нынешний князь деревский, сидевший в новом городце Вручем. Родной внук Вещего, какое-то время он был киевским князем, но двадцать лет назад был изгнан со стола молодым Ингваром и больше уже туда не возвращался. Однако он сумел сохранить не только жизнь, но и дружбу с княгиней Эльгой, своей двоюродной теткой. Благодаря этому после истребления рода деревских князей из Искоростеня их осиротевшая земля была вручена Олегу-младшему на условиях подчинения и дани Киеву. К тому же он теперь приходился Святославу тестем – прошлой осенью Святослав взял в жены его дочь Горяну, хоть и против воли как девушки, так и ее отца. Но Олег Предславич смирился с этим. Человек умный и не лишенный храбрости, он был слишком мягкосердечен для вражды с родней, и, как истинный христианин, безропотно принимал волю Божью. Оказавшись у стремени своего молодого зятя, теперь он был вынужден вместе с ним идти в поход на запад и пополнил войско сотней своих гридей и оружников.

К Горине киевское войско подошло со стороны верховьев Хоморы и какое-то время двигалось по долине вдоль русла, выбирая место для переправы. В этих местах река была не слишком широка, и половодье, приходившееся на месяцтравень, уже спало. Впереди шел верховой дозорный десяток с малым стягом Святослава, своим хорошим снаряжением и общим видом без слов сообщая чужой земле: пришел на тебя князь киевский!

Возглавлял киевский передовой разъезд Игмор, сын Гримкеля Секиры. Гримкель, сотский Ингваровых телохранителей, погиб в один день со своим князем, как отцы и еще немалого числа нынешних Святославовых гридей. Игмор, ровесник Святослава, здоровяк с красным от солнца лицом, рыжей бородкой и волосами, заплетенными в две светлые косы, человек не очень глубокомысленный, но храбрый и верный, пользовался наибольшим доверием князя – особенно после изгнания Улеба.

С запада, из-за реки, донесся звук рога. Отроки переглянулись и прибавили хода. Тропа вышла из гущи прибрежных ивовых зарослей, глазам открылась долина реки, и стало видно, что на другом берегу стоит войско. На зеленой траве белели шатры, кое-где стояли шалаши, покрытые уже увядшими ветвями и еловыми лапами, паслись лошади. И везде были люди – многие сотни белых и серых рубах метались туда-сюда, собирались к широкой желтой отмели. Блестело на солнце железо клинков.

Игмор лишь оглянулся на трубача – тот вскинул рог и протрубил знак для идущей позади киевской рати.

Между пологими берегами Горина разлилась широко: из сильного лука едва добить с одного до другого. И брод был широкий: шагов полста.

– На самой середине вода лошади по грудь, дно прочное, – докладывал князю Игмор, вернувшись к войску. Он проверил сам, заехав верхом до середины реки, и по возвращении привез в щите две засевшие вражеские стрелы. – Даже с обозом перейдешь – кабы бы не Старый Йотун на той стороне. До середины их луки добивают, хрясни их Перун…

Когда к реке вышло основное войско, уже сотни четыре пеших бужан были готовы к бою: крепкая стена щитов преграждала дальний конец брода. Сверкали на ярком солнце ряды шлемов и копейных жал. Сразу видно: гриди, не ратники, – оценил Святослав, с коня оглядывая противника. Ратники, собранные по весям, стояли выше по склону берега. Их было легко отличить: из оружия перенасаженные топоры и копья, шлемов и щитов ни у кого почти нет, разве что у бояр. Еще выше, на гребне берега, трепался на ветру стяг самого Етона.

Дивиться было нечему: Етон не мог не понимать, что киевский князь не стерпит оскорблений. И у него было почти полгода на то, чтобы собрать и снарядить войско, а потом выслать его к месту вероятной переправы в тот срок, когда примерно стоило ждать нападения.

К Святославу подъехал Асмунд – его вуй, бывший кормилец и ныне воевода.

– Лучников у них много, – он слегка показала плетью. – И стоят удобно. Пойдем через брод – станут поверх своих рядов бить.

– Сам вижу, – дернул углом рта Святослав.

– Так давайте их от берега отгоним, – предложил Лют.

– Ты, что ли, возьмешься? – обернулся к нему Святослав.

Игмор и названные братья из числа ближних гридей Святослава переглянулись, ухмыляясь. Свенельдичу-младшему здесь не доверяли. Он был братом того, в ком Святослав с отрочества видел соперника. Со дня смерти Ингвара Святослав, тогда тринадцатилетний, делил власть с матерью-соправительницей, а Мистина все это время оставался ее первым советником, воеводой и правой рукой. В семьях старых гридей и Олеговых бояр ходило немало рассказов о скрытом соперничестве Ингвара с его побратимом, что окончилось только со смертью князя. Соперничестве во всем: в ратной славе, удаче, влиянии на русь и полян. Мистина никогда не пытался явно оттеснить своего побратима от власти, но через него осуществлялись все решения, принятые Ингваром, а после его смерти – Эльгой.

И могло ли соперничество этих двоих не затронуть сам источник власти русов в Киеве – Эльгу и ее любовь? Много лет Святослав пресекал эти разговоры, оберегая честь матери. Но в последний год стало ясно, что молодой князь и впрямь неявно получил Мистину в отчимы. Мистина умел держаться так, чтобы не задевать самолюбие «пасынка», не жертвуя своим; не вмешивался в его дела, не допуская в то же время до своих. После изгнания Улеба напряженность между вырастившим его Мистиной и Святославом еще больше возросла, и многие опасались, не дошло бы до открытой вражды между молодым князем и тайным мужем его матери. А многие, из числа недругов того и другого, надеялись на это.

Лют Свенельдич, разумеется, знал все это не хуже других, но не мог отказаться от участия в этом походе. Он принял на себя оскорбления, нанесенные киевскому князю, а часть из них назначалась ему самому. Даже неприятель не мог оспаривать его права искать свою долю мести. Соглашался и Мистина: пусть его брат рожден от челядинки, но это не повод тыкать ему в лицо этим позором, будь ты хоть трижды князь и трижды йотун. Он дал брату сотню оружников и принес на Святой горе жертвы богам за его удачу.

Пусть и понимал: не только оскорбленная честь толкает Люта в этот поход…

Даже сам Святослав не так стремился на тот берег Горины, где начинались владения Етона, как Лют Свенельдич. Вон она, перед ним – земля, где живет Величана. Раз виден стяг Етона – значит, она еще жива. Но он так привык к мысли, что рядом с мужем ее жизни угрожает постоянная опасность, что его мучил каждый миг промедления.

– Я и отгоню, – подтвердил Лют. – Позволь только.

Святослав подумал, затем кивнул:

– Давай. Возьми еще две сотни к своей в придачу. Немилову и … – он глянул на Игмора, соображая, – Дорогостеву. Мне нужно, чтоб ты связал их боем: пусть попятятся, а тут и мы подоспеем.

Лют коротко поклонился и ударил коня пятками.

– Думаешь, справятся? – с показным недоверием хмыкнул Игмор.

Весь вид его говорил: от Свенельдичей ничего хорошего ждать не стоит!

– Не своих же на стрелы посылать, – со снисхождением к его недогадливости пояснил вполголоса Святослав, глядя, как Лют скачет прочь.

На этот случай младший брат материного воеводы был то, что надо. Как ни мало доверял Святослав верности Свенельдовых сыновей, в их отваге, упорстве и ратном искусстве сомневаться было бы глупо.

Войско киян выстроилось на берегу в полной готовности. Три сотни первыми вошли в темную воду, двинулись вперед, поднимая облака мути со дна. Важно было быстрее пересечь стремнину. На том берегупорядки бужан оживились: шевельнулись копья, поднялись щиты. Волна движения, как судорога, пробежала по рядам; пролетел над водой низкий звук боевого рога.

Передовые сотни спешили как могли, но вскоре вода дошла отрокам до пояса, а затем и до подмышек, не позволяя идти быстро. Люди брели через поток, борясь с течением.

Вот тут бужане и дали первый залп. Туча стрел поднялась над строем и обрушилась на бойцов в реке. Те пытались закрываться щитами и спешили изо всех сил. Кияне со своего берега посылали стрелы в ответ, но редко какая доставала до той стороны, и Святослав велел прекратить.

А бужанские ополченцы стрел не жалели. Летели и камни из пращей, и все больше среди киевских бойцов в воде появлялось убитых и раненых. Строй смешался, идущие по краю брода, оступившись,попадали на глубину. Оброненные щиты плыли по течению.

Но вот уже глубокое место осталось позади,и передние ряды шли едва по колено в воде. Пустились бегом, спеша быстрее сойтись с бужанами и уйти из-под стрел. Не имея времени выровнять строй, задыхаясь, валили нестройной толпой в туче брызг и злой брани.

Бужане ждали у самой кромки воды, неподвижно и молча. Лишь когда до передовых бойцов киевской дружины оставалось с десяток шагов, вновь грянул боевой рог, и строй шагнул, как один человек.

Шаг, шаг, шаг… волна нападающих ударила в них и разбилась, как об утес.

Лют выбрался на мокрый песок одним из первых, держа над собой щит ради спасения от сыплющихся сверху стрел. Телохранителя слева от него уже не было: отрок споткнулся в воде и открылся – одного мгновения хватило, чтобы волынская стрела ужалила в шею. Тот, что справа, Гуннульв, старался держаться чуть впереди, но когда дно пошло на подъем и войско нестройно рванулось, приотстал.

Бужанские щиты были уже совсем рядом, перед глазами. Правый край киевского строя налетел на них с разгону; над берегом взвился лязг, хруст дерева, яростная брань. Бужане чуть подались назад. «Плохо без строя!» – успел мельком подумать Лют, а дальше ему стало не до раздумий. И даже не до того чтобы глядеть по сторонам. Кто-то обогнал его, махнул секирой и перерубил сунувшееся к нему копье, вновь вскинул секиру – и опрокинулся назад с пробитым горлом. Лют метнул сулицу, что держал в правой руке, прямо в лицо копейщику из второго ряда. Рванул из ножен меч.

– Ру-у-у-усь! Перу-ун!

Гуннульв вновь занял свое место справа, а Лют сшибся с каким-то долговязым бородачом в высоком шлеме с султаном из конского хвоста. Щит хрустнул от мощного удара. Лют ответил таким же, метя в глаза, и тут же рубанул вправо – достал бившегося с телохранителем бужанина чуть выше локтя вскинутой для удара руки. Тот выронил оружие, а Лют, более не обращая на него внимания, шагнул вперед, в открывшуюся брешь. Отбил еще один удар слева. Если сейчас за ним пойдут и получится разорвать строй, зацепиться за берег… Бужане уже не стреляют, и Святослав должен послать вслед подмогу через брод.

– Ру-у-усь! – невнятно ревело вокруг него.

Что-то хищное мелькнуло на самом краю поля зрения. Лют вскинул меч, защищаясь, но остановить разогнавшееся лезвие ростового топора не смог. Тяжелое лезвие двуручной секиры снесло клинок, лязгнуло по краю шлема и обрушилось на плечо, корежа наплечник доспеха. Лют упал на колени, меч выпал из враз ослабевшей руки на песок. Кто-то прикрыл его собой, чьи-то руки подхватили из воды и потащили назад.

Бужанский строй устоял: щит к щиту, четыре ряда в глубину. Передовые ряды киян опрокинули и подняли на копья, уцелевших погнали обратно в реку. Те, из строя превратившись в толпу, больше мешали друг другу. Одни пятились, другие лезли вперед. Но наконец все обратились вспять.

Дружина плеснецкого князя зашла в воду не глубже, чем по середину бедра, а теперь вновь откатилась на свой берег. И стояла там так же грозно и молча, как перед началом боя.

Киянам пришлось возвращаться прежним путем: через глубину и под стрелами, прикрывая щитами спины. К своему берегу возвратилось лишь две сотни из трех.

Лют вышел, опираясь на Гуннульва. С рукава под искореженным наплечником текла вода, окрашенная кровью.

***

У брода остался дозорный десяток, а Святослав с дружиной отошел от берега и расположился на лугу. Свенельдича-младшего забрали его люди и теперь снимали с него доспех и кожаный поддоспешник, чтобы перевязать. Плеснецкий гридень с ростовым топором метил, как обычно, в основание шеи, но поскольку Лют частично сбил удар своим клинком, лезвие топора скользнуло по шлему и обрушилось на плечо, прикрытое железными пластинами доспеха. Две оказались покорежены, одна разрублена и погнута, но благодаря им в тело кончик лезвия вошел неглубоко. Тем не менее, когда отроки разрезали на нем поддоспешник и рубаху, на залитом кровью плече обнаружился обширный ушиб.

– Как бы тебе ключицу не сломали… Был бы в кольчуге – я бы сейчас из тебя колечки выковыривал, – бурчал Гуннульв, осторожно вытаскивая из раны нитки от рубахи.

– Колечки я бы сам достал, – ответил Лют, не меняясь в лице.

Мужчина с детства привыкает терпеть боль, – эту истину он слышал от отца и брата еще в ту пору, когда боль ему причиняли разбитые коленки. К тому времени как ему вручили деревянный детский меч, он уже прочно усвоил эту истину.

Хорошо, хватило ума в битву на воде взять не лучший свой меч, «корлязь» по прозванью Телохранитель, с серебром в рукояти, а запасной, попроще. Но и этот досадно было оставить в добычу бужанам.

Какой был бы позор, потеряй он Телохранитель! Ведь там, в Плеснеске, Лют впервые взял его в руку восемь лет назад. В гостевом доме на Етоновом дворе его меч получил имя…

Рану очистили и перевязали, плечо зажали в лубки из двух гладких дощечек и примотали к туловищу. А потом Лют встал и, с наброшенной на голые плечи рубахой, пошел на луг, где на краю под тенью больших берез устроился Святослав с приближенными.

К приходу Люта здесь вовсю кипел спор. Как ни радовала ближних гридей неудача Свенельдича-младшего, они не могли упрекнуть его в слабости или недомыслии: сам Игмор действовал бы так же, и в таких условиях для успеха требовалось куда больше сил. Предлагали разное: дождаться ночи; поискать другую переправу; сделать вид, будто хотят переправляться снова здесь, отвлечь Етона, и тем временем ударить в другом месте. Олег Предславич склонял к мысли отправить к Етону послов. Но тут Хавлот, десятский, прислал с берега гонца: с той стороны появилась лодка. На веслах всего четверо отроков и с ними один боярин.

– Это Стеги, – сказал Святославу Вальга, знакомый с приближенными Етона. Старший сын Асмунда сопровождал отца в походе и имел вес как уже бывавший в Плеснеске и знавший эти места. – Из передних мужей княжьих.

– Вооружен?

– При мече, более ничего.

– Рядиться едет, – кивнул Асмунд. – Я того и ждал.

И так было ясно, для чего через реку идет лодка с четырьмя отроками, и зеленая ветка в руках у боярина-посла была нужна лишь прикрывать лицо от жаркого солнца. Вальга с пятью своими отроками ждал у воды; лодка подошла, Стеги выбрался на песок. Еще при жизни Ингвара он ездил послом в Царьград от Етона, когда все русское княжье заключало общий договор о дружбе и торговле с Романом Старшим и его соправителями. С тех про миновало пятнадцать лет; невысокий ростом боярин Стеги располнел, живот его теперь выпирал из-под греческого клибаниона, в светлых волосах на круглой голове появилась седина. Во внешности его не было ничего выдающегося, однако даже среди киян он был известен как человек умный и отважный.

– Здоров будь, Стеги, – кивнул ему с коня Вальга, по обыкновению своему с таким лицом, будто ничего особенного не происходит. – Желаешь видеть моего князя?

Он был вдвое моложе, но, будучи сыном старшего киевского воеводы и племянником нескольких князей, держался перед послом как равный и даже с некоторым чувством превосходства.

– Здоров будь и ты, Вальгард. – Стеги, выбравшись из лодки, оправил клибанион и пояс. – Привез я Святославу речи от моего князя.

– Надеюсь, не такие ругательные, как те, какими он зимой нас проводил? В Етоновы годы, всякий скажет, пора бы вежеству научиться.

– Это хорошие речи, – Стеги пропустил мимо ушей насмешливый попрек. – Такие, что не уронят чести ни пославшего их, ни принявшего.

– Тогда ступай за мной.

Отроки остались возле лодки, Стеги один последовал за Вальгой к поляне, где на кошмах сидел в окружении приближенных сам Святослав. Стеги уже был с ним знаком: он не раз возглавлял дружины плеснецких купцов, что через Киев, согласно тому старому договору, ездили в Царьград, и всякий раз по пути туда и обратно пировал в Олеговой гриднице. Поэтому теперь он только поклонился молодому светловолосому молодцу и учтиво спросил о здоровье жены и матери.

– У меня дома все благополучно, и в землях моих, что простираются от Греческого моря до Варяжского, стоит мир, – ответил Святослав, не предлагая ему присесть. – Кроме Волыни, но и это, я думаю, ненадолго. С чем ты приехал, Стеги? Хочешь растолковать мне, отчего твой князь, на санях сидя, вдруг впал в смертный задор и вздумал свою давнюю клятву взять назад? Вздумал оскорбить меня, обидеть моих людей и разорвать наш союз?

– От твоих людей, – Стеги взглянул на Вальгу, мельком поискал вокруг еще знакомые лица, но никого не нашел и вновь взглянул на Святослава, – ты уж верно слышал, какое несчастье приключилось на Карачун. Твой человек… – он еще раз обошел взглядом приближенных князя, – именем Лют, Свенельдов сын, чуть было не похитил Етонову княгиню молодую…

– А и похитил бы! – Святослав с вызовом упер ладонь в бедро. – Я бы ему гривну золотую пожаловал, коли он бы ее ко мне привез.

– Вот как! – при всем своем опыте Стеги не сдержал изумления. И Етон, и его ближние бояре на самом-то деле считали, что Лют тогда зимой сказал правду и что похитить княгиню пытались «серые братья». – Так неужели ты вбыль… Ты приказал ему…

– К чему приказывать? Етона уже деды на том свете к околице всякий вечер встречать ходят, мне дева молодая лучше пригодится! А первое дело то, – голос Святослава посуровел, – что как смел Етон без моего совета взять в жены Унемыслову дочь!

– Етон тебе советом не обязан! – с достоинством ответил Стеги, выпрямляясь и будто желая стать выше. – Он тебе дани не дает.

– А Унемысл дает!

– С него и спроси!

– С Унемысла в свой черед спрошу. Кто чужую рабу без хозяйского позволения своей женой назовет, сам рабом становится! Етон теперь мне такой же данник, как Унемысл! А вздумал задираться, людей моих и меня оскорблять! Отвечай: он рвет наш договор?

– Думается бужанам, что боги не дали тебе такой большой удачи, как нам было обещано! – с важностью произнес Стеги те слова, ради каких был послан. – И не желают больше вручить тебе землю нашу без испытания.

– Испытания? – Святослав с негодованием поднял брови.

Судьба уже не первый год испытывала его – и без всякого снисхождения. Его злило, что с раннего отрочества он вынужден прорываться через собственную жизнь, как через бурелом. Но он былслишком молод и упрям, чтобы даже подумать о смирении. Жизнь князя – битва. Его отец прожил свою жизнь, сражаясь, и умер с мечом в руках. И до сих пор спит тот меч на дне деревской реки…

– Мужи такого рода, как вы, удачу свою с оружием в руках пытают. Зовет Етон тебя, Святославе, на поле. Ты одолеешь – подтвердишь удачу свою, и тогда владей землей Бужанской по праву. А Етон одолеет – не княжить тебе здесь, и тогда он сам себе наследника выберет, какого пожелает.

– На поле? – повторил изумленный Святослав и оглянулся на соратников, будто спрашивая, не ослышался ли он.

Но его окружали столь же изумленные лица.

Святослав не удивился бы вызову, приди тот от равного ему родом и положением. Но Етон, старик, годившийся ему не в деды, а в прадеды…

– И он меня одолеть надеется?

– На божьем суде не в мышцах сила, а в удаче. За кем из вас удача, тому и земля бужанская.

– Ну так… согласен я, – ответил Святослав, еще не вполне веря, что этот нелепый вызов ему не снится. – Где Етон? С вами, при войске?

– Князь в Плеснеске. Просит тебя туда пожаловать с малой дружиной.

– Э, нет! – Святослав уверенно засмеялся: показалось, что вот теперь все стало ясно. – За дурня меня держите? Знаете, что войском вам мое войско не одолеть, так хотите к себе заманить с малой дружиной?

– Большим войском пойдешь – не миновать земле нашей урону. А коварства князь мой не замыслил никакого, могу на том тебе меч поцеловать.

– Если не замыслил, отчего не приедет сюда?Хоть вот здесь, – Святослав кивнул на поляну перед собой, – чем не поле? А мне коварства и не нужно…

«Я и так его одолею», – слышалось в его умолчании.

– Нельзя сюда, – мягко возразил Стеги. – Местом князь назначает святилище наше. Чтобы боги земли нашей, могилы дедовы и вся чадь плеснецкая видоками была. Ты ведь хочешь землей и родом нашим владеть – перед ними и покажи свое право, не перед соснами да березами.

В этих словах была своя правда, и Святослав задумался. Его отец погиб, когда шел с малой дружиной по чужой земле. Святослав повзрослел в тени этого подвига; образ последнего неравного боя над Тетерев-рекой был главным преданием его взросления, примером – и, возможно, предсказанием. С тех пор шло девятое лето, но в земле Полянской впечатление от тех событий было столь свежо, что не отпускало тот бой в прошлое – он по-прежнему стоял в памяти так близко, будто случился лишь вчера.

– Если хочешь, князь даст тебе таль, – добавил Стеги, видя его колебания. – Но мы так слышали, твоя мать не просила тали у Маломира, когда тоже с малой дружиной отправилась в Деревскую землю…

Он не договорил, но все здесь и так знали, к чему привел тот поход Эльги. Обстоятельства были совсем не те, чтобы равнять эти два случая. Но Святослав уловил то, что Стеги этим хотел ему сказать. Его мать отвагой не уступала отцу. А он, мужчина, неужели уступит матери?

Никто еще не уходил от судьбы. Судьба привела Ингвара с тремя десятками ближней дружины на берег Тетерева, где ждали его куда более многочисленные враги. Но не судьба, а он сам решил сражаться до последнего вздоха и лишь после смерти выпустил из пальцев рукоять меча. Судьба сделала Эльгу вдовой, но княгиня сама осмелилась пойти навстречу опасности и переломить ход событий в свою пользу. Теперь судьба желала, чтобы сын их лишь с гридями-телохранителями отправился в самое сердце враждебной ему земли. Но лишь от него зависело принять ее вызов так, чтобы ни матери в Киеве, ни отцу в Валгалле не было за него стыдно.

– Ну, что же, – спокойно, будто о самом обычном деле, обронил Святослав. – Так завтра и поедем. А то ведь супротивник мой уж больно стар, – он усмехнулся, – промедлим, на белом свете не застанем…

Стеги поклонился: дескать, сговорились.

Яркое солнце золотило вершины берез над поляной – годовое колесо вступало в самую светлую свою пору, готовя свадебные венки небу-отцу и земле-матери...