Княгиня Ашанская. Наследник для генерала

Глава 1

Анна

Февральское утро выдалось холодным, но я едва замечала мороз. Карету швыряло на заносах, колёса оглушительно скрежетали по обледенелой булыжной мостовой, а желудок то и дело сводило мучительной судорогой. Третий месяц беременности — это вам не шутки.

Насчёт токсикоза я не заблуждалась: гормоны лупили по организму на полную мощность, и меня мутило от одного только застарелого запаха кожи в салоне экипажа. Но я упрямо сжимала зубы и дышала в приоткрытое окно. Раскисать времени не было. Вчерашняя депеша Воронова о том, что Михаил пропал без вести в заснеженном кавказском ущелье, заставила меня вспомнить о том, кто я такая. Не изнеженная Анна Бельская. Я Анна Николаевна Ашанская! Жена генерала Ашанского! И я не стану сидеть и оплакивать Михаила, о судьбе которого ещё ничего не известно!

Да и вообще, я нутром чуяла — он жив!

Экипаж с грохотом затормозил у петербургского особняка моего дражайшего братца. Пока этот гвардейский картёжник обживал казематы Третьего отделения и находился под следствием, его дом напоминал склеп. Слуги почуяли неладное и потихоньку разбегались. А значит, мне пора было навести здесь порядок. И так я вдоволь расслабилась.

Я вылетела из кареты, даже не дожидаясь, пока лакей откинет подножку. Капитан Воронов, бледный, с залёгшими тенями под глазами от недосыпа, тенью следовал за мной, положив ладонь на эфес шпаги.

Дубовая дверь усадьбы поддалась от сильного толчка. В полумраке пустого холла нам навстречу выскочил испуганный управляющий:

– Ваше сиятельство… Анна Николаевна… Но барина нет дома, они под арестом… На каком основании…

– Прочь с дороги, – ледяным тоном, не терпящим возражений, отрезала я, упрямо вскидывая подбородок. Княгине Ашанской не пристало запрашивать позволения у прислуги. – На основании того, что ваш барин — государственный изменник, и этот особняк со дня на день пойдёт с молотка под конфискацию, я забираю часть долгов своей кровью. Марфутку ко мне в карету. Немедля.

Управляющий побледнел и враз прикусил язык.

Не теряя ни одной лишней секунды, я по-хозяйски прошла мимо него вглубь коридора и рванула на себя дверь кабинета дражайшего братца. Здесь пахло перегаром и дешёвым табаком. Намётанный взгляд сразу зацепился за замаскированную за тяжёлым гобеленом нишу. Стальной немецкий сейф. Векселя, расписки, тайные архивы Бельских и весь его компромат на петербургских собутыльников — всё это сейчас лежало там без присмотра.

– Воронов, взламывайте, – скомандовала я, отступая на шаг.

Адъютант среагировал мгновенно. Спустя пару минут я уже хладнокровно выгребла из сейфа брата всё содержимое до последнего листа прямо в свою дорожную сумку. Дома разберусь, что там.

Пока обкрадывала братца, привели испуганную Марфутку, замотанную в поношенный тёмный платок. Девка дрожала, как осиновый лист, понимая, что если барин выйдет на свободу и узнает, кто выкрал его расписку для императора, её запорют на конюшне до смерти. Но я не собиралась позволять случиться подобному. Не в мою смену!

– Спокойно, Марфутка. Теперь ты под моей защитой, – хмуро бросила я ей, уводя её за собой. – В обиду не дам. Воронов, едем обратно!

Обратный путь прошёл в молчании. Внутри всё клокотало, а утренний спазм желудка снова начал мучить меня, но я силой воли подавила рвотный позыв. Не до слабостей, когда впереди маячила настоящая светская буря.

И да, я примерно представляла, в каком теперь положении. Потому и сорвалась с места, решив навести в родовом имении порядок. Правда, знаний мне всё же не хватало. Но ничего, мне есть, у кого все узнать.

Едва карета затормозила у крыльца особняка Ашанских, Дуняша поспешно увела Марфутку в девичью, подальше от лишних глаз. Я же, стянув замшевые перчатки и бросив их на столик в холле, прошла в парадную гостиную.

У камина застыла Елизавета Петровна. Старая вдова, которая после моих мазей уже уверенно стояла на обеих ногах без всякой трости, впилась в меня своим цепким взглядом. Она явно ждала слёз, истерики, меланхолии или того, чем ещё любят страдать девицы этого века. Но мне было не до этого.

– Куда вы ездили с утра пораньше, Анна Николаевна? – строго спросила она, но я не торопилась с ответом. Вместо этого я упрямо поджала губы, сбросила на диван тяжёлую зимнюю шаль и гордо задрала подбородок, смотря в упор на генеральшу:

– Это не столь важно, Елизавета Петровна. Лучше расскажите мне, какое теперь у меня положение? Я вдова?

Глава 2

Елизавета Петровна от моего вопроса даже не вздрогнула. Старая генеральша лишь с достоинством вскинула подбородок и посмотрела мне прямо в глаза.

– Настенька, – негромко, но зычно позвала вдова. Прибежавшая из коридора горничная тут же застыла в поклоне. – Чай в гостиную. Крепкий, с мятой. И чтобы лакеи носа сюда не совали, пока я не позволю. Выполнять.

Девка испуганной тенью растаяла за портьерами. Бороздина тяжело прошлась по комнате и неторопливо направилась к дивану. Села, расправив складки юбки, и сделала жест, приглашая меня присоединиться. Я покорно опустилась на мягкую обивку, упрямо поджав губы.

Хотя сидеть я не могла. Внутри что-то так и толкало начать действовать, а не сидеть на месте и вести пустые разговоры. Но сейчас… сейчас я обязана была всё выяснить. Ради Михаила, себя и нашего малыша.

К горлу снова подкатывала удушливая волна утреннего токсикоза, но я заставила себя дышать ровно. Никто в этом доме, даже преданная мне вдова, не должен был сейчас заметить мою слабость.

Горничная бесшумно выставила на латунный столик серебряный поднос с дымящимися чашками и фарфоровым чайником, после чего мгновенно испарилась, плотно притворив за собой тяжёлые дубовые створки.

– Извольте выпить чаю, Анна Николаевна. У вас губы посинели, – сухо произнесла Елизавета Петровна, пододвигая ко мне чашку. Она выждала, пока я сделаю первый глоток, и только тогда заговорила. – Теперь о вашем вопросе. Забудьте слово «вдова». Официально вы — жена безвестно отсутствующего генерала. И в высшем свете это положение, скажу я вам, подобно капкану.

Я цинично хмыкнула, чувствуя, как мятный отвар немного успокаивает взбунтовавшийся желудок:

– И в чём же капкан, Елизавета Петровна?

– В законах империи, милочка. Раз Михаил пропал в ущелье, его не признают покойным ни сегодня, ни через месяц. На это Сенату требуются годы. А пока его статус не определён, всё имущество рода Ашанских — миллионы в банках, уральские земли и этот самый особняк — зависает в воздухе. Вы — молодая, неопытная девушка девятнадцати лет. Вы не имеете права полной правоспособности. Вы не можете снять со счетов ни единого рубля без подписи мужчины. Дворянская опека в таких случаях назначает Опекунское управление из числа ближайших кровных родственников мужского пола. У Михаила родни нет. А со стороны вашей семьи по закону первым в очереди стоит ваш старший брат. Дмитрий.

Я ледяным взглядом посмотрела на вдову:

– Дмитрий сидит в казематах Третьего отделения за измену! – вот уж чьё имя я бы не хотела больше слышать. Но увы.

– Сегодня сидит, а завтра его приятели-картёжники соберут деньги, дадут на лапу чиновникам, и его выпустят за недостатком явных улик, – невозмутимо ответила генеральша. – Дмитрий Бельский гол как сокол, его долги по векселям огромны. Узнав, что Михаил пропал на Кавказе, ваш братец из кожи вон вылезет, лишь бы наложить лапу на имущество Ашанских. Он наймёт пронырливого стряпчего, пришлёт сюда судебных приставов и заблокирует нам каждый шаг. Опечатает дом, перекроет выдачу денег и оставит нас с вами на паперти. Вот такое у вас сейчас положение, княгиня. И ничего не предпринять, то стервятники сожрут нас к началу весны.

Елизавета Петровна умолкла, тяжело дыша и буравя меня своим цепким взглядом. В гостиной повисла тишина. Слышно было только, как в камине трещат поленья. Я аккуратно поставила чашку на столик и нахмурилась.

Плохо. Совсем плохо. Конечно, я знала, что прав у женщин никаких, учитывая, что мой дражайший братец уже раз продал меня. Точнее, Анну Бельскую. Жаловаться грех, ведь это стало лучшим поступком в его жалкой жизни, ведь Михаила я всё же полюбила. Но это не меняло того, что положение у меня никогда завидным не было. Впрочем, до этого момента меня всё устраивало, но теперь, когда Михаила нет рядом…

– Елизавета Петровна, – нарушила я тишину, поднимая серьёзный взгляд на компаньонку. – А если вдруг... чисто теоретически, я беременна?

Бороздина онемела.

Старая вдова застыла в кресле, словно её громом поразило. Её взгляд мгновенно опустился к моей талии, скрытой под складками плотного сукна дорожного платья, а затем снова впился в моё невозмутимое лицо. Прошла минута, не меньше, пока она пыталась переварить услышанное.

– Если беременна… – внезапно севшим голосом повторила вдова. – Если беременна, то это всё меняет, Анна Николаевна. Всё до единого! По законам империи, если жена безвестно отсутствующего носит под сердцем законного наследника, никакая Дворянская опека не посмеет отдать имущество постороннему. Вы автоматически становитесь главной хранительницей всех миллионов Михаила до тех пор, пока дитя не явится на свет! Ваш братец Дмитрий со своим стряпчим и близко к воротам не подойдут. Но… батюшка мой, Анна, это правда? Или вы просто блеф ладите, чтобы выиграть время?

Я цинично хмыкнула, чувствуя, как утренний спазм желудка, наконец, начинает отступать:

– Я со своим организмом на «ты», Елизавета Петровна. У меня второй месяц задержки, а корсет жмёт так, что Дуняше приходится шнуровку распускать. Физиологию не обманешь. Ребёнок Михаила точно под моим сердцем.

Бороздина перекрестилась, шумно и облегчённо выдыхая:

– Слава тебе, Господи… Жив род Ашанских.

Она резко поднялась с дивана, уверенно ступая на обе ноги, и прошлась по гостиной. Её разум уже вовсю выстраивал новую линию обороны.

– Сидеть на месте всё равно нельзя, – хлёстко отчеканила вдова, оборачиваясь ко мне. – Одной беременности на бумаге мало. Дмитрий, даже узнав о вашем положении, не отступит. Он пустит по светским салонам самую грязную сплетню. Начнут шептаться, что ребёнок нагулян, пока генерал воевал. Нам нужен такой щит, который он не пробьёт ни одним иском.

– И что за щит, Елизавета Петровна? – спросила я, подаваясь вперёд. А Бороздина остановилась и развернулась ко мне, смотря уверенным взглядом.

– Собирайтесь, Анна Николаевна. Мы едем во дворец к Государыне Александре Фёдоровне!

Глава 3

Я уставилась на Бороздину. Нет, я, конечно, много чего ожидала, но чтоб такого.

– Что вы задумали, Елизавета Петровна? – прошептала я, не спеша срываться с места. А ведь совсем недавно не могла усидеть без дела, но теперь отчего-то не торопилась.

Почему-то имя императрицы вызвало странный трепет внутри.

– Протекция Её Величества — наша главная защита. Если Императрица лично возьмёт вас под своё покровительство, никто в Петербурге не посмеет даже пикнуть за вашей спиной. Плевать в сторону фаворитки Государыни — светское самоубийство. К тому же во дворец мы вызовем лейб-медика Николая Фёдоровича. Его официальный осмотр и подпись подтвердят ваше состояние. Против бумаги царского доктора ваш брат не выставит ни одного возражения. Понимаете теперь?

Я опустилась взгляд, задумчиво рассматривая свои пальцы, и, в конце концов, упрямо вскинула подбородок:

– Хорошо, Елизавета Петровна. Государыня так государыня. Что от меня требуется?

– По дороге всё объясню, Анна Николаевна, – оборвала вдова не терпящим возражений тоном. – Времени у нас в обрез. Дуняша!

Горничная тут же появилась на пороге гостиной.

– Неси синее сукно с глухим воротом, – на ходу распорядилась Бороздина, решительно направляясь к выходу из комнаты. – Жемчужный ободок для причёски и бархатный капор. Живо! Княгиня должна выглядеть строго, но безупречно. Показная роскошь сейчас ни к чему, а вот благородное достоинство молодой жены — в самый раз.

Сборы превратились в пытку. Дуняша бережно шнуровала лиф, а желудок в ответ взбунтовался с новой силой. Наваждение какое-то!

– Барыня, милая, да на вас лица нет, – испуганно прошептала девка, обмахивая меня платком.

– Шнуруй, – процедила я, цепляясь пальцами за край туалетного столика. – Не до нежностей. Нас ждёт Зимний дворец.

Наконец, экзекуция была закончена, и я направилась на выход.

Мы с Бороздиной уже спускались по парадной лестнице, когда из темноты холла измождённой тенью вырос капитан Воронов. Адъютант Михаила преградил нам путь у самой подножки экипажа.

– Анна Николаевна, Елизавета Петровна, извольте выслушать, – осипшим голосом заговорил капитан, оглядываясь на застывших у дверей лакеев. – Буду краток. Мои люди у тюремных ворот только что донесли: час назад к Дмитрию Николаевичу в казематы Третьего отделения экстренно прибыл его личный стряпчий. Ваш брат, Анна Николаевна, уже ладит прошение об освобождении под залог и приказывает юристу готовить права на опеку над вашим имуществом. У нас есть от силы день-два, пока Сенат не принял его бумаги.

У меня внутри всё заледенело. Поглядите-ка на него! Братец Дмитрий из тюремной камеры почуял запах чужих миллионов и зашевелился быстрее кавказских горцев.

– Благодарю за службу, капитан, – по-военному отчеканила Бороздина, решительно подталкивая меня в спину к дверце кареты. – Оставайтесь здесь и не пускайте никого, Воронов.

Загрузившись в экипаж, мы дождались, когда он тронется, и только после решили обсудить ситуацию. Очевидно, что Бороздина торопила меня не просто так. Братец решил не медлить и сразу ухватиться за возможность отобрать у меня всё. И потому план вдовы был своевременен.

– Извольте слушать меня внимательно, Анна Николаевна, – заговорила вдова, мерно покачиваясь в такт движению. – Александра Фёдоровна — женщина тонкой душевной организации, но при этом обладает редкой проницательностью. Упаси вас Бог устраивать перед ней театральные обмороки. Дворцовые интриганки проливают слёзы вёдрами, Государыня от этого давно устала.

– Предлагаете разыграть холодный расчёт? – повернула я к ней голову.

– Предлагаю быть собой, – отрезала Бороздина. – Вы — гордая жена героя, которая держит удар. Скажете тихим, но твёрдым голосом, что уповаете лишь на справедливость Её Величества. Что брат Дмитрий Бельский, воспользовавшись несчастьем с Михаилом, пытается разорить гнездо будущего наследника. Говорите мало. Мужчины любят долгие доклады, а женщины — искреннее, сдержанное горе. Николай Фёдорович уже выехал во дворец, он подтвердит ваше положение. Наша цель — растрогать Государыню настолько, чтобы она лично вызвалась стать крёстной матерью вашего младенца. Если это случится — Дмитрий со своим стряпчим пойдут ко дну в ту же секунду. Понимаете?

– Более чем, – хмыкнула я, чувствуя уверенность в том, что мы делаем.

Вскоре карета остановилась у Зимнего дворца. Едва лакей распахнул дверцу, я сразу же глубоко вдохнула ледяной воздух, заставляя утреннюю дурноту отступить. Хватит раскисать, Аня. Сейчас не время.

Мы вышли. Елизавета Петровна пошла чуть впереди, я же последовала за ней.

Стоило нам переступить порог, как на меня обрушился гул сотен голосов. По залам чеканили шаг флигель-адъютанты, в углах перешёптывались чиновники министерств, а гвардейские офицеры то и дело передавали друг другу свежие депеши.

Весть о кавказской засаде и пропаже генерала Ашанского уже была на языке у каждого стервятника в этих залах.

Когда мы проходили сквозь Пикетный и Гербовый залы, до нас стали доноситься ядовитые шепотки. Придворные дамы и кавалергарды провожали меня презрительными взглядами, совершенно не стесняясь в выражениях.

– Поглядите-ка, Ашанская… Притащилась-таки.

– Двух месяцев не прошло, как мужа прозрела, а сегодня уже вдовой осталась!

– И платье синее нацепила, сумасбродка, ни капли скорби на лице. Безумная Бельская, что с неё взять…

Я упрямо поджала губы и ещё выше вскинула подбородок, смотря строго перед собой. Внутри всё клокотало от ярости, но я держала себя в руках. Повидали мы таких зевак в приёмных покоях. Нам не привыкать.

Но стоило нам миновать часовых и переступить порог малой приёмной Императрицы Александры Фёдоровны, как наступила тишина.

Вот только именно в этот миг меня накрыло так, что в глазах потемнело.

Покои Государыни пропахли тяжёлыми французскими духами, амброй, камфорными примочками и едким маслом. Для моего обострённого токсикозом обоняния этот коктейль из царской роскоши и лекарств стал настоящим адским испытанием. Желудок мгновенно сжался в мучительной судороге, а утренний завтрак с новой силой попросился наружу.

– Анна Николаевна, держитесь, – едва слышно шепнула мне Бороздина, заметив, как я побелела.

Я сделала один медленный, глубокий вдох через нос, силой воли подавляя рвотный позыв и заставляя тело окаменеть.

В эту секунду высокая створка внутреннего кабинета приоткрылась, и личный камердинер Государыни объявил на всю притихшую приёмную:

– Вдовствующая генеральша Бороздина и княгиня Ашанская. Её Величество просит вас войти.

Я упрямо вскинула голову и шагнула вперёд.

Кабинет Императрицы Александры Фёдоровны встретил нас мягким полумраком. Тяжёлые бархатные портьеры глубокого винного оттенка были полузадёрнуты, спасая Государыню от яркого февральского солнца. Сама Её Величество полулежала на кушетке, обложенная шёлковыми подушками. Её бледное лицо казалось прозрачным, а в тонких пальцах, унизанных перстнями, подрагивал кружевной платок.

Мы с Елизаветой Петровной одновременно опустились в глубоких придворных реверансах. Воздух здесь был ещё гуще, насквозь пропитанный удушливой лавандовой водой и нюхательной солью. Мой желудок снова предпринял попытку взбунтоваться, но я не дала.

– Встаньте, Лиза, – с мягким немецким акцентом тихо произнесла Государыня, слабо махнув рукой в сторону Бороздиной, и её проницательный взгляд сразу переместился на меня. – И вы встаньте, Анна Николаевна. Высшая полиция вчера доложила Государю о кавказской депеше... Нам невыразимо жаль. Потерять мужа, героя Севастополя, спустя всего два месяца после того, как вы вернули ему свет… Это чудовищный удар судьбы.

Я выпрямилась, упрямо поджав губы и гордо задрав подбородок. Ни единой слезы. Полная окаменелость. Так, как и учила вдова в карете.

– Премного благодарна за сочувствие, Ваше Императорское Величество, – тихим, но твёрдым голосом отчеканила я, глядя прямо в глаза монархини. – Но мой муж не погиб. Он пропал без вести. И я нутром чую — Михаил Николаевич жив и вернётся домой.

Александра Фёдоровна удивлённо приподняла тонкие брови. Очевидно, она ждала от девятнадцатилетней барышни Бельской вёдер слёз и театральных обмороков. Но я сейчас меньше всего походила на жертву.

– Какая гордость… какая непреклонность, – тихо пробормотала Императрица, переводя взгляд на Бороздину.

– Ваше Величество, Анна сильна, но её хотят сожрать, – вступила в бой вдова, шагая ближе. – Не успели чернила просохнуть на депеше, как её старший брат Дмитрий Бельский, картёжник и изменник, прямо из казематов Третьего отделения нанял стряпчего. Дмитрий ладит прошение в Сенат о назначении опекунского управления над особняком и миллионами Михаила. Он хочет заблокировать счета, опечатать дом и разорить гнездо, пока генерал воюет в ущельях.

Лицо Государыни мгновенно стало строгим и холодным:

– Закон опеки суров, Лиза. Если княгиня Ашанская осталась одна…

– Она не одна, Ваше Величество, – перебила Бороздина. – Под сердцем Анны Николаевны бьётся законный наследник генерала Ашанского.

Глава 4

В комнате воцарилась тишина. Императрица Александра Фёдоровна медленно приподнялась на кушетке, её кружевной платок выскользнул из пальцев и упал на паркет.

– Дитя?.. – прошептала она, прижимая ладонь к груди. – Вы… вы беременны, Анна?

– Да, Ваше Императорское Величество, – спокойно подтвердила я, бережно опуская ладонь на свой ещё плоский живот.

– Но Сенату и Дворянской опеке мало слов, – быстро добавила Бороздина. – Стряпчий Дмитрия пустит по Невскому проспекту самые грязные сплетни, очерняя честь молодой жены. Нам нужно официальное подтверждение. Николай Фёдорович уже здесь, по вашему приказу.

Государыня резко кивнула:

– Позовите лейб-медика. Немедля.

Тяжёлая портьера отодвинулась, и в кабинет вошёл Николай Фёдорович. Старый доктор низко поклонился Императрице, а затем взволнованно посмотрел на меня. За время реабилитации Михаила он привык видеть во мне хирурга, но сейчас я стала его пациенткой.

Камердинер поспешно придвинул к ширме в углу кабинета мягкое кресло.

– Прошу вас, Анна Николаевна, присядьте, – тихо произнёс лейб-медик.

Осмотр проходил в глубокой тишине за шёлковой ширмой. Николай Фёдорович действовал аккуратно. Он придирчиво прослушал мой рваный пульс, оценил едва заметные изменения плотности и бережно прощупал низ живота. Я внимательно следила за всем, что он делает.

Через десять минут Николай Фёдорович вышел из-за ширмы, держа в руках лист плотной гербовой бумаги. Он подошёл к столику Государыни, макнул перо в чернильницу и уверенно поставил свою подпись.

– Ваше Императорское Величество, – объявил лейб-медик, поворачиваясь к Александре Фёдоровне. – Княгиня Анна Николаевна Ашанская, без сомнений, носит под сердцем законное дитя генерала Ашанского. Срок — начало третьего месяца. Мой официальный врачебный вердикт — беременна!

Государыня Александра Фёдоровна облегчённо выдохнула и плавно поднялась с кушетки. Она подошла ко мне, бережно перехватила мои ладони своими холодными пальцами и произнесла:

– Засим объявляю, – промолвила Государыня, оборачиваясь к Бороздиной. – Я лично беру Анну Николаевну под своё высочайшее покровительство. И я официально объявляю себя крёстной матерью её будущего младенца. Передайте эту бумагу Николая Фёдоровича в Сенат.

Я склонила голову в благодарном реверансе, чувствуя, как внутри всё успокаивается. И да, несмотря на мою стойкость и решительность, я переживала. И была готова к тому, что что-то может пойти не так. Но получилось всё как нельзя лучше.

Возвращались мы с Зимнего дворца в молчании. Дело было сделано, но это вряд ли можно было назвать победой. Маленькое преимущество, которое сыграет свою роль, но не избавит меня полностью от притязаний братца на имущество моего супруга.

На сердце было тяжело. Мысли о Михаиле не отпускали. Я заставляла себя сосредоточиться на насущной проблеме, но грудь разъедала боль. И я была уверена она со мной надолго. Пока Михаил не вернётся.

Сейчас же я была вынуждена сосредоточиться на другом. Законах этого века.

Вернувшись домой, мне отчаянно захотелось прилечь. Но было нельзя. Не знаю, сколько у меня времени есть, пока Дмитрий не начнёт действовать, но надо быть во всеоружие. И уповать только на бумагу государыни нельзя.

Потому запершись у себя, я вывалила на сукно стола всё содержимое похищенного архива Дмитрия. Плотные пергаменты, перевязанные бечёвкой, пахли дешёвым табаком моего братца и карточной пылью. Я пару раз чихнула, раскладывая бумаги на столе и внимательно изучая каждый документ.

Долговые расписки, списки питерских собутыльников и мутные векселя. Ничего интересного. Брат залез в такие долги, что казематы Третьего отделения казались для него самым безопасным местом в империи. Но среди бесконечных карточных счетов мой взгляд зацепился за одну папку, перевязанную синей лентой.

Открыв её, я обнаружила, что там тайные записи Дмитрия о взятках, которые он через своего личного юриста носил мелким чиновникам Сената.

– А вот это уже интересно, – пробормотала я себе под нос, скидывая на пол весь остальной хлам и изучая найденный документы.

Бумаг было немало, но заинтересовала одна. На оборотной стороне главного векселя наглым почерком была выведена расписка стряпчего Опекунского ведомства… Павел Аристархович Шлыков. Выходит, этот юрист сидел на крючке у Дмитрия, покрывая его махинации и подтасовывая бумаги для Дворянской опеки.

Я цинично хмыкнула, пару минут обдумывая полученную информацию. Но так ни к чему и не придя, сложила все бумаги обратно в сумку и отправилась спать.

Ничего в голову не идёт. Может, завтра, какая свежая мысль появится.

Утро встретило меня очередной волной токсикоза. Желудок выворачивало наизнанку от одного только взгляда на блёклое зимнее солнце за окном, и мне пришлось добрых четверть часа дышать у открытой форточки, пока Дуняша судорожно заваривала мне крепкий чай с мятой.

Я только успела сделать первый спасительный глоток, как в дверь лаборатории постучали.

На пороге вырос капитан Воронов. Лицо адъютанта было серым от злости.

– Анна Николаевна, извольте спуститься в малую гостиную, – процедил он сквозь зубы, оглядываясь на холл. – У ворот особняка щегольская карета. Прибыл стряпчий от вашего брата Дмитрия. Представился как господин Шлыков. Наглец принёс какие-то официальные бумаги из Сената и требует немедленной аудиенции с вами.

Я замерла с чашкой в руках. Надо же, как оперативно. На дворе едва рассвело, а этот стряпчий уже примчался.

Шлыков. Его расписку я вчера видела. Где она там?

– Воронов, извольте пригласить господина в гостиную и подать ему чаю. Пусть немного расслабится, – скомандовала я, ставя фарфор на столик. – А я сейчас спущусь.

Подождав, пока адъютант выйдет, я подошла к секретеру, вытащила из сумки ту самую папку с синей лентой, которую отложила ночью, и забрала только расписку, сунув её в глубокий карман своего платья.

Не знаю, пока насколько она мне пригодится в разговоре, но прихватим.

Господин Шлыков обнаружился в малой гостиной. Стоило мне переступить порог, как присяжный поверенный вальяжно поднялся с кресла, и на его хитром лице расцвела приторная улыбка.

Типичный судейский крючкотвор: идеально накрахмаленный высокий воротничок, лоснящийся дорогой сюртук и бегающие, маслянистые глазки, которые тут же придирчиво окинули моё платье. От него за версту пахло дешёвой помадкой для усов, чернилами и нахальством.

Рядом со Шлыковым изваянием застыл Воронов. Адъютант сверлил юриста таким взглядом, словно прикидывал, под каким углом будет удобнее снести этой тыловой гниде голову.

– Княгиня, – Шлыков изобразил деликатный поклон, в котором не было ни капли истинного почтения к чужому горю. Голос у него оказался въедливым и до противного сладким. – Позвольте представиться. Павел Аристархович Шлыков, присяжный поверенный Дворянской опеки. С глубочайшим прискорбием узнал о несчастье, постигшем вашего супруга, прославленного Михаила Николаевича на Кавказе... Истинно, невосполнимая утрата для гвардии!

Я хладнокровно прошла мимо него, по-хозяйски опустилась в кресло у камина и упрямо поджала губы.

– Оставьте ваши эпитафии для Сената, господин Шлыков, – сухо произнесла я, даже не предложив ему сесть обратно. – Извольте говорить по делу. Зачем явились в мой дом на рассвете?

Адвокат ничуть не смутился.

Он тут же залез в свой кожаный портфель и вытащил оттуда лист гербовой бумаги с сургучной печатью Правительствующего сената. А затем расправил его прямо передо мной на латунном столике.

– Извольте видеть, Анна Николаевна. Дело сугубо юридическое, – сладко пропел Павел Аристархович. – Ввиду безвестного отсутствия генерала Ашанского, его имущество временно переходит под надзор Дворянской опеки. Ваш старший брат, Дмитрий Николаевич Бельский, как единственный кровный родственник мужского пола, уже подал официальный иск о назначении Опекунского управления.

– И что же? Подал и подал, – пожала я плечами, стараясь не показывать, как сильно мне неприятен этот человек. Могла бы, даже на порог не пустила бы. Но увы. – До суда ещё далеко… – прищурившись, ответила ему. Но юрист тут же подался вперёд, довольно улыбаясь:

– А сия бумага, княгиня — временное обеспечительное предписание Сената. До окончания судебного разбирательства все банковские счета вашего супруга официально заморожены. Вы не имеете права распоряжаться ни единым рублём. Более того, с сегодняшнего дня особняк Ашанских переходит под строгий надзор ведомства. Вам временно разрешено занимать левое крыло, но упаси вас Бог попытаться продать фамильное серебро или вывезти архивы генерала. Закон суров. Извольте подписать уведомление о вручении, Анна Николаевна.

А вот это уже не по плану. Вот это мне совсем не нравится.