Книги Илуге. Часть 1. Джунгар. Обитель духа

Глава 1. Властелин степей

Тот, кто побеждает в шести битвах из десяти, следует правилам звезд. Тот, кто побеждает в семи битвах из десяти, следует правилам солнца. Тот, кто побеждает в восьми битвах из десяти, следует правилам луны. Тот же, кто побеждает в десяти битвах из десяти, - искуснейший из полководцев, но может зайти слишком далеко. Сунь Цзы

ПРОЛОГ

"В хрониках Шан сказано: этот мир случился оттого, что обезьяна стала пускать мыльные пузыри. Произошло это так: выйдя к Желтой реке напиться, обезьяна увидела, как бог судьбы Синьмэ сидит у воды и забавляется, пуская мыльные пузыри над ее поверхностью. Улучив момент, когда бог отвернулся, обезьяна схватила тростинку и с силой дунула в нее. Оттуда вылетела целая гроздь мыльных пузырей. Оплодотворенные слюной бога, оставшейся на кончике тростинки, они превратились в миры. С тех пор, подобно грозди винограда, эти миры продолжают витать в Великой Пустоте Шу, тесно прижатые друг к другу, и в каждом из них отражается то, что происходит в других. Но воля Синьмэ такова, что происходит это в них разновременно или немного иначе, - подобно тому, как искажаются черты лица на всякой выпуклой поверхности. Отсюда и проистекает дар людей, умеющих предсказывать будущее: они могут заглядывать за границу других миров, в которых все, что происходит здесь, уже случилось. Однако при толковании вещих снов человеку сведущему всегда следует помнить, что каждый из этих, так похожих на наш, миров - другой. Оттого подобные откровения чаще всего неясны и бесплодны. Потому не следует воспринимать всерьез слова пророчества, которые взволновали чернь на площади Шамдо в базарный день. Женщина, распространявшая эти вредные слухи, была допрошена незамедлительно. Ее непричастность к заговору доказана под пыткой. Пророчество же ее, в котором мне поступило соизволение разобраться, гласило, что зеленоглазый варвар с севера покорит весь мир, и Срединная империя падет к его ногам, подобно червивому плоду. Исходя из своих ничтожных магических возможностей, я нижайше уверяю Господина Шафрана в том, что безумная женщина видела в своих откровениях не этот, но другой мир. Мир, в котором это уже случилось пятьсот лет назад. Или еще случится." Из донесения Сюй Ши, придворного гадателя, императору в год 1354 от начала правления императора Кайгэ. Месяц Кленов, восьмой день. Резолюция Первого Министра: за малозначимостью на доклад не представлять.

Год 1359 от начала правления императора Кайгэ, третий день месяца Сливы Донесение начальника караула наместнику провинции Западный Гхор: "Выражая нижайшее почтение Хранителю Шафрановой печати, докладываю: сегодня при осмотре каравана, прибывшего через перевал с запада, был схвачен подозрительный человек. При нем обнаружено пять камней величиною с орех, именуемых опалами. На вопрос об их происхождении человек отвечал, что такие камни добывают в горах северные варвары из горного племени лханнов и меняют их ургашским торговцам на зерно, виноград и фиги. Обмен держится в большой тайне, так как подобная торговля для Ургаха безмерно выгодна. Человек же этот после примененных к нему мер убеждения весьма покладист и утверждает, что знает, где именно лханны прячут свои сокровища. Прошу Вас распорядиться насчет него и конфискованных у него ценностей."

Резолюция начальника провинции Западный Гхор: освободить и доставить для допроса.

Год 1359 от начала правления императора Кайгэ. Месяц Хризантем, семнадцатый день. Наместник провинции Западный Гхор - Первому Министру. Доклад о состоянии дел в провинциях.

" Следуя высочайшему повелению, мы внимательно следим за происходящим на севере. Последние гадания явственно указывают, что северное направление входит в долгий и неблагоприятный для него период И (разобщенность), а потому военную угрозу для наших земель следует считать преувеличенной. Эти люди (если их возможно называть людьми, подобно жителям Срединной) грубы, тупы, неотесанны и совершенно не имеют представления о дисциплине. Они не знают величайших достижений цивилизации - счета и письма, живут в странных складных домах и не брезгуют сырым мясом, которое, напротив, считается у них деликатесом. Поклоняясь деревянным божкам, они намазывают им голову бараньим жиром в качестве приношений. Большинство из них так бедны, что им приходится наниматься в рабство к более богатым соплеменникам. Они часто ведут между собой войны с большими потерями с обеих сторон, однако не имеют представления о регулярных маневрах и военных сооружениях. Их единственным воинским достоинством являются отличные навыки управления лошадьми, их единственным богатством - стада полудиких животных, которые по качеству мяса и шкур значительно уступают равнинным. Всего варварских племен двенадцать, из них самыми сильными считаются джунгары. К прискорбию, их хан отверг наши дары и принял наших посланников весьма сдержанно. В связи с этим мы были вынуждены изменить свои первоначальные планы и использовать иные возможности для проведения желаемой Вами политики. Однако успех в этом деле тем не менее достигнут. Благодаря скрытому маневру с нашей стороны, намечавшийся военный союз под предводительством джунгаров развалился. В настоящее время девять из двенадцати степных племен охвачены войной. Камнем преткновения послужило нападение племени ичелугов на маленькое горное племя лханнов, искусно спланированное с нашей помощью. Выполняя свою часть уговора, ичелуги продали нам на границе всех захваченных пленных. Остальная добыча столь ничтожна, что не заслуживает упоминания. Пользуясь случаем, нижайше просим Вас оповестить, будут ли какие-то указания насчет дальнейшей судьбы пленных? По нашему скромному разумению, всех их следует уничтожить вместе с иными свидетельствами."

Резолюция Первого Министра: утверждаю.

Глава 1

ВЛАСТЕЛИН СТЕПЕЙ

Осень 1371 года от начала правления императора Кайгэ по куаньлинскому календарю Месяц Кленов

В полдень пошел снег. Прилетел вместе с северным ветром, высекая из глаз невольные слезы, - такой же жесткий, колючий, всепроникающий. Небо быстро потемнело, длинные рваные клочья облаков превратились в мутно-серые реки, а потом в сплошной - от края до края - небесный поток, уносящий прочь последние остатки тепла. Илуге вместе с десятком других пастухов находился на летнем выпасе, по ту сторону Горган-Ох. Весной стада племени перегоняли по еще крепкому льду реки в пойму и вместе с ними кочевали к северу. Места здесь считались безопасными: за кромкой долины тянулись на двадцать конных переходов каменистые безводные пустоши, северная граница Великой Степи. Потому военные дозоры оставались на берегу реки, а дальше пастухи следовали за стадами налегке, имея при себе одно кнутовище и небольшой запас сухой еды. Да еще ургух - плащ из дубленой овечьей шкуры, который легко можно было свернуть и приладить на спину мохноногим лошадкам. Десятник пастухов, кривоногий Менге, поднял к небу обветренное рябое лицо и поскреб пятерней подбородок: - Ы-ы-х… Рано в этом году. Если сейчас к дому откочуем, скотина тощей останется, жира не нагуляет. Зимой, как собаки, кости грызть станем. Сгрудившиеся вокруг пастухи молчали. Прав Менге, сейчас уйти - навлечь недовольство хозяев. Но и оставаться при стаде - без теплой одежды, на промозглом ветру - никому не хотелось. - Замерзнем же, хозяин, - проблеял из-за чужих спин узкоплечий Хэ, потирая покрасневшие пальцы. Раб был из южных земель, он и в жару-то постоянно дрожал и кутался, а теперь и вовсе выглядел жалко: губы побелели, кожа приобрела странный серовато-землистый оттенок. - Невелик ущерб, если и подохнешь! - рыкнул на него Менге. - Работник из тебя - что скакун из тарбагана. Вот вернемся, скажу хозяину, чтоб продал кхонгам на рудники, если ты немедля же свою вонючую пасть не закроешь! - Может, разделимся? - предложил Торган, молодой пастух из свободных. Менге зыркнул на него исподлобья, но промолчал: в этого и палкой рвения не вколотишь. Он по весне привел в юрту жену. Надо думать, только и мечтает по возвращении распустить ей пояс. Старик пожевал губы, обежал взглядом полные надежды лица. Он уже привык к тому, что на летний выпас к нему отдают рабов - большей частью из тех, кто попал во временное рабство из-за долгов или по бедности. Стремясь побыстрее отработать долг, они изо всех сил старались быть расторопными и послушными помощниками. Такие не сбегут. Да и куда бежать? К соседям? В рабство еще более тяжкое, если не на верную смерть? - Ладно, - решился Менге, еще раз взглянув на хмурое небо. - Разделимся. Те, кто пойдет вперед, отдадут свои ургухи. Эва! - резко осек он жалобный ропот. - Кто замерзнуть боится - пускай остаются тут, с нами. Веселее будет. Он хищно ощерился, глядя, как пастухи виновато отводят глаза и переминаются с ноги на ногу. Помолчав, добавил: - И пускай заберут сосунков: молодняк по такой погоде держать тут нечего, померзнут. - Эй, а как мы в одних безрукавках добираться будем? - в ужасе закричал Хэ. Взгляд Менге сделался прямо-таки ощутимо неприятным, узкие глаза полузакрылись, а рука красноречиво легла на кнутовище: - Глупый раб всегда сам скажет то, за что его высекут, - процедил он, и Хэ обеспокоенно втянул голову в плечи - как бы не оставили. Раздвигая пастухов, вперед протиснулся Эсыг, напарник Менге. Его сивые нечесаные волосы были до сих пор заплетены в воинские косицы, хоть Эсыг уже и утратил это право, оставшись в последнем набеге без левой ступни. - Ладно, Менге, пускай едут, - прогудел он, как из бочки. - Оставим еще пару кнутов, да больше и не надо, продержимся. Все, затаив дыхание, уставились на старого воина: как бы не спугнуть неожиданную удачу! Один Тургх нетерпеливо приплясывал на месте. Этот рослый парень с хитроватыми глазами и копной курчавых волос всегда лез в заводилы, хоть и без особого толку. Он был прижитком - тем, кого мать прижила от чужака. То не считалось каким-то особым позором, поскольку его мать хоть и бедна, а юрте своей была хозяйка. Но для юношей с чистой кровью все же находилось занятие получше, чем топтаться на дальнем выпасе с калеками и рабами. Впрочем, Тургх, похоже, от этого не страдал. Как и от избытка скромности. - Эсыг дело говорит! - выкрикнул он, не удержавшись. - Тут уж дело для настоящих мужчин! А слабаки пущай вертаются - под женскими-то юбками оно завсегда теплей! - Тому петуху, что громче кукарекает, первому и в котел попасть, - хмыкнул Менге. - Вот и поглядим, что из тебя за мужчина. Остаешься ты, и… и ты. - Менге нарочито медленно оглядел замерших пастухов, заскорузлый палец описал полукруг и ткнул, конечно, в Илуге. Остальные украдкой выдохнули, пряча проступающее на лицах облегчение. Никого бы не обрадовала такая участь - почти до самого дня Йом Тыгыз болтаться по промерзшей степи, а потом гнать в ледяную шугу упирающееся стадо. Только у Тургха было счастливое лицо нашедшего казну. Дурак человек, такой из одного пустого хвастовства сам себя высечет. Илуге на выбор Менге только коротко кивнул. По его узкому, горбоносому, так отличному от остальных лицу давно было сложно определить, что он на самом деле думает. Илуге носил на теле достаточно отметин, чтобы теперь при любых обстоятельствах сохранять это вот равнодушное выражение. Которое вполне могло бы сойти за покорность, если бы не какая-то пугающая сосредоточенность в холодных, светло-зеленых, как у волка, глазах. Он был слишком высок, слишком беловолос. Среди низкорослых, смуглых косхов Илуге с детства выглядел наотличку. А ко всему этому быть рабом - значит притягивать беды, что одинокое дерево в грозу. Хотя ему-то как раз не было никакого повода торопиться. Даже глупый суслик - и тот по своей воле в силок не полезет. А он - человек. Говорят, человек становится рабом потому, что чем-то прогневил Вечно Синее Небо, и следует терпеливо ждать, когда духи перестанут гневаться. Чем же он виноват? И чем виновата Янира? Она же была совсем крохой, когда их, как баранов, ичелуги гнали прочь от разграбленного становища… Потом пленных разделили, и всех, кроме десятка детей, неспособных перенести дорогу, угнали куда-то на юг. Больше никого из соплеменников они не видели. У ичелугов жизнь была несладкой. Илуге по любому поводу сильно секли, он даже носил кангу, но смиреннее от этого не становился. Потому от него были рады избавиться и продавали дешево: кому нужна собака, кусающая руку, что ее кормит? Да только Хораг, нынешний хозяин Илуге, знал, что делал, когда покупал лханнского волчонка вместе с сестрой. Когда бьют тебя, это можно стерпеть. Можно умереть, иногда так даже лучше. Чужой же болью, чужой жизнью смиряют самых непокорных. Янире тогда очень повезло. Девочку заприметила борган-гэгэ, мать вождя, и Хорагу ничего не оставалось делать, как отдать ее в услужение. Борган-гэгэ была вздорной и грозной старухой, и от ее служанок все держались на почтительном расстоянии. Теперь за жизнь сестры можно было не опасаться - если, конечно, не уронит старухе на колени котел с кипятком. Но с этого момента Илуге, хоть и продолжал втайне мечтать о побеге, оказался связан прочнее самых крепких пут. С годами боль и ярость утихли, только иногда, будто старые рубцы на спине, в сердце что-то начинало ныть глухо и тревожно. Хораг отдал Илуге к Менге подпаском в ту же весну. Работа была по большей части грязная и тяжелая - как раз из тех, на которые ссылают за провинность. Но было в ней одно-единственное преимущество, которое в глазах Илуге делало ее сносной. Менге - то ли привыкнув за долгие годы ко всякому, то ли из природного чувства справедливости - никому не потакал, но ни на ком и не отыгрывался. Да и вину свою на других спихнуть не норовил. Скажем, прошлый год, когда он, Илуге и еще двое пастухов слишком сгрудили стадо при перегоне, и под ярким весенним солнцем лед на Горган-Ох проломился… Илуге тогда попытался было выгородить старика (не сдюжит же! , взять вину на себя. Но Менге только зыркнул на него исподлобья, отодвинул плечом и вышел к позорному столбу, под плети, - первым… Однако с тех пор - Илуге чувствовал это - старик ему зла не желает. Оставил при себе - пусть, злым языкам работы меньше. Пара-тройка злорадных взглядов, брошенных на него уходящими пастухами, только подтверждала это. Пусть. Илуге поежился, плотнее запахиваясь в ургух. Кроме ургуха, у Менге еще была небольшая войлочная скатка, которую в случае сильной метели можно превратить в навес. Да и это разве от чего спасет? Все равно что пятерней лысину прикрывать… А только все лучше, чем возвращаться. Он со скрытой тревогой следил за поспешными сборами. Менге вместе с Торганом отбирали самых маленьких ягнят и телят из жалобно мычащего и блеющего стада. Для того чтобы гнать несмышленышей и кормить их в пути, пришлось отобрать и большинство стельных телок. Наконец под вопли животных и людские окрики отобранная отара двинулась к реке и медленно потянулась на юг, подгоняемая все усиливающейся непогодой. Менге, перегнувшись через луку седла, неторопливо сплюнул вслед уходящим: - Несладко придется и им. На броде через Горган-Ох мальков придется перевозить на руках, вымокнут… Но если они мне потеряют хоть одного ягненка… - Нам тоже тут не медом намазано, - буркнул Эсыг, искоса поглядывая на небо, продолжающееся плеваться хрупкими ледяными комочками. - Завтра надо будет откочевать ближе к сопкам, они прикрывают от ветра. Да там можно и разжиться чем-нибудь… Запас еды, которую брали с собой пастухи, состоял из высушенных полосок вяленой козлятины, муки из поджаренного ячменя и чжан - прессованных высушенных листьев горного кустарника. К этому иной раз разрешалось набрать и молока, из которого тут же, сами, сбивали масло и делали хурху - лепешки из сухого творога, или айран. Забой скота, вверенного пастухам хозяевами-скотоводами, карался смертью. За каждую потерянную или павшую голову следовало суровое наказание: увеличение срока отработки долга или - для рабов - битье палками. Хораг, хозяин Илуге, владел не менее чем четвертью пасущихся стад. Случись что, Илуге лучше и не возвращаться… - Эй, Илуге! - Тургх замахал рукой. - Сюда! Менге отдал юношам свою скатку. Сейчас Тургх пытался растянуть войлок на колышках, чтобы защищал хотя бы от ветра и снежной крупы, которая уже вовсю набивалась за ворот и отвороты сапог. Совместными усилиями они установили навес, настолько крохотный, что еле смогли там поместиться. Эсыг запалил костер. В такую погоду глупо было бы пытаться отойти - стадо сбилось в плотный ком, подставив ветру лохматые бока с космами длинной грубой шерсти. В поисках крох тепла многие коровы и овцы уже стояли вплотную друг к другу, шумно дыша и складывая друг на друга печальные, терпеливые морды. Менге достал из мешка кожаный походный бурдюк, перелил в него воды из меха и сунул в разгорающийся огонь нагревательные камни. Тургх и Илуге выбрали место посуше - там, где снежная поземка еще не превратилась, смешавшись с землей, в ледяную вязкую жижу, - и протянули над костром замерзающие пальцы. Какое-то время молчали, согреваясь, покачивая головами, сосредоточенно вбирая мгновения тепла. - Да, давненько такого не было, - словно соглашаясь с ними, протянул Менге. - Почитай, пятнадцать лет хожу со скотом, а чтобы раньше, чем наступит месяц йом, - не помню. Бывало, в это время займутся дожди, - тоже не сладко, особенно когда дня три без продыху поливает… Степь развезет, всюду лужи, под ногами чавкает, молодняк увязает, мерзнет… Залезешь в войлоки, а снизу тоже подтекает, и мокро, и холодно - тьфу! И с места нельзя двинуться, пока не прояснит… А вот чтобы так, сразу, снегом завалило - не помню. У кхонгов - дальше на восток, такое случается, на ихних взгорьях. Ну так то выше гораздо, там уже и Крох-Ог начало берет… А у нас - нет. Плохая то примета. Ранняя будет зима и суровая, помяните мое слово. Одна ранняя зима - к беде, две - к вареной лебеде, а как три прийтить - тут и войне быть… - Давай без своих вечных присказок, Менге, - оборвал Эсыг. - Нынче времена мирные. Десять зим, поди, не воюем. Джунгары только шалят, скот уворовывают, ну да это несерьезно, это у них мальки щеголяют. Кхонги тоже затихли, из своих каменных нор носа не кажут. И на юге, слышал я, свара между уварами и койцагами тоже закончилась вроде вничью… - А из-за чего бились-то? - встрял Тургх. - А пес их разберет, - сплюнул Эсыг. - Началось все с той старой истории с ичелугами, а потом пошло-поехало… Слышал я, последний раз из-за бабы свара у них вышла. Тьфу, песий народ и есть! Из-за одной бабы воинов на корм волкам двенадцать зим отправляли. А теперь затихли, обескровели. Ждут, пока ихние бабы новых нарожают. - А ойраты, наши восточные соседи? - Вот им-то кхонги и надавали по зубам в последний раз, - хохотнул Эсыг. - Из ойрата воин, что из крота - куница! Они ходить в набег не привыкли. Окраинное племя, одно слово. Это не то как нам: только успевай озираться! Подняли они на войлоках юнца говорливого, а тот и надумал кхонгские серебряные рудники разграбить. Знаете же, небось, что кхонги в своих горах норы роют, а в тех норах серебряные жилы текут. А уж как куют кхонгские кузнецы - глаз не оторвешь, хоть воину побрякушками тешиться и не пристало. Однако кхонги - они ведь не только побрякушки ковать горазды. Были бы более воинственными - давно бы нас под себя подмяли. А так, живут себе, только уж ты к ним не суйся. Вот и ойраты, как сунулись - так и высунулись. Правда, юнца своего обратно по частям принесли. - А тэрэиты? - А что тэрэиты? Тэрэиты тоже. Разбили мегрелов, взяли в плен ихнего вождя. Теперь вроде как вместе управляют. Только какой там вместе, когда один у другого кинжал за спиной держит… Но все же мир. - Не мир это, - проворчал Менге, - а затишье перед бурей. На его лице, освещенном огнем костра, резко обозначились все морщины, и теперь оно казалось вырезанным из коры какого-то диковинного красноватого дерева. - Тысячу зим идет раздор в степях, - покачал головой Эсыг. - Сто племен, сто вождей, сто распрей. И все - на руку куаньлинам, этим церемонным слизнякам. Пока сквозь ущелья Трех Драконов рекой утекают рабы, а взамен - никчемные побрякушки, да клинки, чтоб верней убивать друг друга. Пройдет зима, две - и все начнется заново: война за чужой скот и чужих женщин, месть за убитых… Все начнется снова… Илуге опустил глаза, чтобы не выдать блеснувший в них недобрый огонек. Кому, как не ему, знать, что такое война и что она с собой приносит? Может, у ичелугов и были причины напасть. А только ему все равно. Он отомстит каждому из них - когда-нибудь… - А куаньлины могут напасть? - спросил Тургх. - Эру-лен рассказывал, у них огромное, специально обученное войско и разные приспособления для войны. - А зачем? - горько усмехнулся Эсыг. - Зачем им тратить силы, сынок? Мы, степняки, для них - что собака, охотящаяся за собственным хвостом: пока она вертится, можно зайти в юрту и все вынести. - Но ведь многие понимают, как оно на самом деле, - осторожно сказал Илуге. Обычно он предпочитал помалкивать - себе дороже. Но за долгие годы, что они провели бок о бок, Илуге заслужил от обоих стариков если не уважение, то хотя бы некоторую симпатию. Ему дозволяли слушать. А иногда и говорить. - Понимают. И что с того? - Почему же не найдется того, кто объединит все племена и не создаст единое племя? Если всех вместе собрать - большое выйдет войско, и куаньлинам не устоять! - Это только с глупого языка слетает легко, - отмахнулся Эсыг. - Где найти такого вождя, который не выставит вперед свой род и свое племя, на зависть и злобу другим? Который собьет в одно стадо и джунгаров, и ичелугов, и охоритов, и всех прочих? Примирит все вековые обиды? Заставит все шальные головы забыть о соблазне ограбить соседа или умыкнуть чужую невесту, - а сколько раз из-за этого начинали кровавые распри? - А что же шаманы не вмешаются? - выспрашивал Тургх. - Что же не вмешаются духи предков, которые все видят и все знают? Менге неторопливо, с оттяжкой отвесил юнцу подзатыльник. - Ты, сопляк, такие вещи к ночи не поминай. А то понавыползет поглазеть на тебя… - Глянь-ка, Менге. Вода согрелась. - Эсыг сунул палец в бурдюк и облизал его. - Айда, подставляй! У каждого имелся крепко сшитый кожаный мешочек для еды. Если плеснуть на сушеное мясо немного горячей воды, через какое-то время, размокшим, оно становится даже вкусным. А если залить листья чжан, наболтать туда жареной муки, добавить соли и масла, - получится сытное горячее варево, с которым можно попытаться уснуть. Менге раздал всем из висевшего у седла бурдюка масла с последнего раза, столько, сколько смог зачерпнуть пальцем. Негусто, но и того было за радость. Илуге почувствовал, как его внутренности наполняются теплом. - А теперь вон отсюда! - рыкнул Эсыг. - Скотина, если кто подойдет близко, такой шум поднимет, что никаких часовых. А мы таки посидим еще чуток, а то от нашего храпа у вас, юнцы, перепонки лопнут! - Как же, лопнут! - ворчал Тургх, пытаясь одновременно влезть в ургух и заползти под войлок. - Просто у Эсыга есть чего покрепче листьев чжан, да делиться не хочет. - Нам какое дело. - Илуге дал увальню умоститься и начал укладываться тоже: один ургух наземь, вторым укрыться, прижаться вплотную к боку Тургха. Ноги, оттаявшие было у костра, вновь начали мерзнуть. А войлоки Менге для него коротковаты. Придется, ети их, ноги подвертывать… Янира отбросила за спину мешавшую ей медную косу и выпрямилась. Не без труда. Борган-гэгэ являлась женщиной во всех смыслах внушительной и массировать ей ноги было занятием не их простых. Старуха возлежала на груде подушек в своем шатре и блаженно шевелила большими пальцами ног, на которых, как у мужчин, росли короткие жесткие седые волоски. Сама борган-гэгэ занималась выщипыванием собственных бровей, которые без этой процедуры были бы достойны всяческого внимания. На почтенной даме был надет расшитый фиолетовыми цветами роскошный куаньлинский халат - подарок сына, в нескольких местах не слишком красиво заляпанный жиром. Борган-гэгэ выдрала у себя еще один толстый седой волос, дернулась и ворчливо заверещала: - Что ты меня щипаешь еле-еле, лентяйка! Давай шевелись. - Я стараюсь, борган-гэгэ, - послушно сказала Янира, усиливая нажим. Ее пальцы ныли. Она незаметно покосилась на откинутый полог юрты: тени стали длинными, а это значит, скоро принесут ужин. После ужина у старухи всегда улучшалось настроение. - Ну и времена нынче настали, - разглагольствовала старуха. - Нынче рабы стали вровень с господами, не бьет их никто. А ведь совсем недавно, до войны с джунгарами, бывало, за малейший проступок плетьми драли до крови. А как еще, если такие, как ты, только и норовят побездельничать. Вот верну тебя обратно твоему хозяину, скажу: забирай свой подарок, никчемная оказалась девчонка, ничего не умеет… - Это через пять-то зим? - усмехнулась Янира. - Право, борган-гэгэ, хозяин Хораг будет рад получить меня обратно. За меня взрослую сейчас дадут куда больше! - Дура девка, - фыркнула старуха. - Нашла чем гордиться! Продадут задорого, и будешь какого-нибудь толстопузого хряка ублажать. Или тебе того и надо? В возраст вошла, засвербило? Смотри, коли увижу - прикажу сечь, пока шкура со спины не слезет! - Вовсе нет, - оборвала ее Янира, улыбаясь. - Мне и здесь хорошо. Да только меня, бедную, каждый день в дурных мыслях подозревают. Как тут не подумать, что любой удел лучше, чем незаслуженно терпеть обиды… - На обиженных воду возят. - Старуха наконец поняла, что ее дразнят, и разулыбалась. - Вот если б тебя за эти пять зим хоть раз высекли - тогда другое дело. Да больно я мягка. Совсем ослабла после смерти нойона Галзут-Шира. Что я теперь? Никчемная старуха! А то, случись ему отлучиться, и всем племенем управляла… И уж делала все как надо! - Не сомневаюсь, что у вас это отлично получалось, - хмыкнула Янира. - То-то весь Совет Племени до сих пор обходит эту юрту за десять шагов… - Да эти сопляки на моей памяти еще с голым задом бегали, - выпятила губу борган-гэгэ. - Что я, не знаю, что у них на Совете происходит? Сядут, напыжатся, будто думу умную думают, а сами глазами зырк-зырк: как бы побольше для себя отхватить! Еще хорошо бы просто за свое добро радели. Это хоть и зазорно, а простительно. Да только больше всего, простит Небо, задницами своими меряются: кто впереди кого сел, да кто перед кем не так шапку заломил. Вот в чем дни свои проводят, мне ли не знать! Насмотрелась! - Разве может такое быть? Конечно же, мудрые вожди заботятся лишь о нашем общем процветании, - благочестиво косясь на хозяйку, сказала Янира. - О твоем процветании забочусь я, и - ох! - по-моему, я слишком щедра! Ну кто еще, скажи, потчует рабынь с барского стола? - Тот, кто боится, что их отравят, - насмешливо бросила Янира. Подбородок борган-гэгэ дернулся: стрела попала в цель. - Ах ты, неблагодарная негодяйка, - завопила она, запуская в Яниру шелковой подушкой. - Я придумала эту сказку, чтобы посадить тебя, безродную замарашку, за свой знатный стол, а ты еще и дерзишь? - О, разве я о вас, борган-гэгэ? - защищалась Янира. Ее глаза, густо-синие, как горная горечавка, смеялись. - Да мне бы и в голову не пришло… - Госпожа Хотачи. - Полог шатра дернулся. Показалась голова второй постельной служанки, Муйлы. - Соблаговолите ужинать? - Соблаговолю, - барственно махнула пухлой, унизанной перстнями рукой госпожа Хотачи, и Муйла, скинув кожаные башмачки без задников, внесла в шатер уставленный яствами поднос. В душе борган-гэгэ привязанность к девушке явно боролась со страхом. Отпустив Муйлу, она даже протянула руку к куску баранины, но владевшая ею столько лет мания не желала выпускать ее из рук: пальцы борган-гэгэ скрючились, а потом сжались в кулак. - Ешь, - приказала она Янире. Решив, что на сегодня хватит испытывать терпение хозяйки, Янира принялась за обе щеки уписывать вареную баранину, жаренных на вертеле уларов и вкуснейшие сырные лепешки, не переставая расхваливать искусство повара и щедрость борган-гэгэ. Наконец голод в старухе пересилил подозрительность, и она протянула руку, как обычно, выхватив кусок, который уже взяла было Янира.

«Я бы ее пожалела, если б могла, - подумала девушка. - В конце концов ее муж, сын и еще боги знают сколько родственников было отравлено. Но мне от этого не легче. А лучше б я ее хотя бы ненавидела…» После ужина борган-гэгэ, вытерев о подушки жирные руки, подобрела и пожелала послушать, как Янира играет на куаньлинской цитре: у девочки с детства неплохо получалось, и теперь она действительно могла гордиться собой. Нежные, щемяще чистые звуки расползались в вечернем воздухе, унося за собой, поднимаясь выше, к начинающему темнеть небу, - там, за пределами шатра… - Мой сын опять собрался жениться, - неожиданно сказала госпожа Хотачи, задумчиво глядя, как в маленькой жаровне мерцают принесенные Муйлой угольки. - Мало ему трех жен. Надеется, что женитьба обеспечит ему мир с кхонгами. - А разве не так происходит? - мягко спросила Янира. - Что ты знаешь об этом, девочка, - невесело засмеялась борган-гэгэ. - Думаешь, мы, дочери вождей, особенно отличаемся от таких, как вы? Да нас точно так же продают ради своей выгоды, но только отцы и братья, а это куда обидней. И за свою жизнь я не раз видела, как клятвы за брачным столом нарушаются раньше, чем жениха разует невеста! - Но ведь племя уже десять лет живет в мире… - нерешительно пробормотала Янира. Она часто вела такие разговоры с хозяйкой и хорошо знала, когда нужно промолчать, а когда - сказать что-нибудь, поддерживая беседу. - Как будто в этом такая заслуга моего сына, - неожиданно горько скривилась старуха. - Нас, косхов, просто до поры до времени не принимают в расчет. Мы зажаты между могущественными соседями, словно мышь в когтях орха. Тот, кто пойдет на нас - кхонги ли, джунгары, ойраты или увары с койцагами, - тут же должен ожидать, что на него нападут остальные. А сами мы вряд ли сможем защитить себя. Последняя война нас вконец обескровила, воинов нет, одни рабы да кони, - все равно что жирный беспечный тарбаган под носом у голодной лисицы. Рано или поздно кто-то наплюет на благоразумие… Надо было бы нам перенять джунгарский обычай Крова и Крови - о нем во времена моей молодости еще вспоминали… - А что это за обычай такой? - рискнула полюбопытствовать Янира. К ее облегчению, глаза хозяйки затуманились, как бывало, когда борган-гэгэ ударялась в воспоминания: - Э-э, да где тебе знать… Джунгары не всегда владели таким большим богатством. И не всегда слыли такими могущественными, - издалека начала старуха. - Говорят, что раньше это было маленькое племя на краю Великой Степи, оттесненное туда более удачливыми соседями. Как мы теперь. Но джунгары всегда были не в пример воинственнее. У них случались, и теперь случаются, драки между собой со смертельным исходом, и никто не несет наказания. А такие вещи не способствуют увеличению численности воинов. Мальчик у них не считается мужчиной, пока не убьет кого-нибудь в поединке или не пригонит табун ворованных коней. Это тебе не в теплой юрте языком чесать, многие гибнут по собственной глупости и по недостатку опыта. Вот они и завели себе обычай принимать чужаков, да и не спрашивать, зачем, мол, пожаловали. Чужак, коли пришел, обращался к вождю с ритуальной просьбой Крова и Крови, то есть обещался за кров над головой пролить кровь за народ и земли джунгаров. А вождь назначал чужакам испытание. А уж прошел его - любой чужак, хоть раб, хоть убийца, - принимался в племя. Правда, испытание было, как правило, очень суровым… Так или иначе, а к джунгарам утекли буйные головы со всей степи. И через какое-то время застонала степь под копытами джунгарских коней… Госпожа Хотачи осеклась и замолчала. Молчала и Янира, стараясь ничем не показать, что ее заинтересовала эта неожиданная откровенность. Наконец борган-гэгэ пошевелилась, блеснула красным камнем в кольце. - Я буду почивать. Оставь меня… Нет, не оставляй. Ляг у порога. Завтра я намереваюсь посетить моего сына перед тем, как состоится ежегодный Обряд Посвящения. Встанешь до рассвета и сделаешь все необходимые приготовления, чтобы к полудню мы могли выехать с должным почетом. И пожалуй, я хочу переговорить с шаманом Тэмчи, этим старым хорьком… Янира дождалась, пока стихнет ее бормотание, довольно быстро перешедшее в размеренный храп. Девушка лежала в темноте, и жизнь неожиданно показалась ей невыносимой, быстрые слезы побежали из раскрытых глаз, беззвучно скатываясь за уши.

«Илуге! - мысленно закричала Янира. - Где же ты, Илугее-е-е!» Несчастье - это то, что случается неожиданно. А если то, что происходит, ожидаешь, это не несчастье, это просто такова воля Вечно Синего Неба. И воля эта совершенно необязательно направлена на твое ничтожное благо. Ничего хорошего от ближайшего будущего Илуге не ожидал. Кое-как переночевав (ему пришлось хуже всех, к рассвету ноги заледенели так, что пришлось долго прыгать, чтобы наконец почувствовать онемевшие пальцы), они отогнали стадо под защиту сопок, ближе к реке. На это ушел весь день, а днем к мелкому колючему снегу прибавился дождь, и под копытами коней ощутимо захлюпало. Мир сузился до крошечных размеров: сейчас в нем существовали только вонь и вопли перегоняемых животных, покрасневшие на холоде носы и пальцы и промокшие сапоги. Мысль о том, что кто-то сейчас может оказаться в теплой сухой юрте, взять кусок жирного вареного мяса из пленительно булькающего котла, казалась такой далекой, что даже не пробуждала зависти. Зато ближе к вечеру стало, пожалуй, получше. Сыпавшаяся с неба гадость иссякла, оставив, правда, грозно висящие фиолетово-серые тучи. Ветер стих, и хотя Менге, глядя на небо, тревожно цокал языком, Илуге радовался - стало значительно теплее, почти даже терпимо. Ко всему они разбили лагерь с подветренной стороны сопки - там, где сухие южные ветры выели ее пологий бок, обнажив красноватые сланцевые плиты, обычные для этих мест. Как раз под такой нависшей плитой оказалось достаточно места для того, чтобы растянуть изрядно намокшие войлоки и развести костер. Скоро к запаху дыма прибавилась едкая вонь сохнущей шерсти, но Илуге жадно ловил ноздрями этот запах: он предвещал какую-то надежду на то, что эта ночь будет лучше, чем предыдущая. С хворостом для костра, правда, было жидковато. Удалось нарубить только немного сырой и мелкой ивы-чозении да корявого тамариска - деревьев поблизости не было. На сегодня им хватит, но завтра придется потрудиться, если они захотят здесь остаться. А они захотят, Илуге в этом не сомневался. Ночь прошла спокойно и даже с некоторым намеком на удобство. Проснувшись поутру, люди изрядно повеселели и выглядели посвежевшими. Илуге и самому сегодня, казалось, все по плечу. Однако погода к такому радужному настроению не располагала: тучи продолжали ходить вокруг, глухо порыкивая и взблескивая зарницами на горизонте. Оседлав лошадей, они за день вдоль и поперек излазили небольшую долину. Менге хотел знать все: где растет трава, а где камни, чьи следы встретятся на пути. И вроде бы, как он сам сказал, не впервой ему бывать именно здесь, а только дотошнее старика, наверное, на свете не рождалось. Илуге провел день вместе с Тургхом, который мастер был других передразнивать, и уж передразнивать Менге у него получалось до того уморительно, что у Илуге даже бока от смеха свело. Правда, по совести сказать, хорошее для скота место. Вода близко - значит, трава сочнее и не жухнет дольше, а от снега и ветра сопки хоть слегка прикрывают. Знает Менге свое дело, что сказать. Вернувшись, они обнаружили, что и старики даром времени не теряли: одна из тех абсолютно одинаковых, бесформенных куч камней, мимо которых сегодня они проезжали, оказалась тайным пастушьим схроном. Такие, как знал Илуге, иногда оставляли до будущих времен. В схроне был запас дров и два войлока - большое подспорье для них. Этот вечер запомнился Илуге - безветренный, относительно теплый. Войлоки подсохли. Правда, хвороста - и того, что из тайника, и того, что они вчетвером собрали в округе, - еле-еле должно было хватить до рассвета. Но сейчас, наевшись горячей сытной болтанки, натянув на сучья сапоги для просушки и завернув босые ноги в теплые, щекочущие войлоки, - сейчас жизнь казалась не просто сносной, она казалась замечательной. Тем более что Эсыг разошелся не на шутку и ударился в воспоминания о своих первых походах. А это обоим молокососам, каковыми и были Илуге с Тургхом, было куда как интересно послушать. Илуге и раньше с удовольствием слушал старого воина, но оказия вот так весь вечер просидеть у костра, жадно ловя каждое слово, выпадала редко. Ведь что такое компания в два десятка людей. Обязательно кто-то то перебьет, то не в жилу заржет, то под дурацкими вопросами всю соль похоронит. А в этой особенной доверительной тишине, перемежаемой только дальними вздохами жующих свою жвачку животных, каждое слово прямо в душу западает. Перед глазами встают картины отгремевших боев, воинской удали и чести. По рассказам Эсыга так и выходило: вся степь полнилась героями-ашурами, которым непременно покровительствовали могущественные духи-покровители. Вот, например, у косхов нет лучше покровителя, чем Молочный Жеребец. Увидеть во сне лошадь - к удаче. А если сон приснится в канун важного дня - еще и знамение. У джунгаров - степной волк, у ичелугов - журавль, у баяутов - рыба налим, за что окрестные племена их частенько так и величают - налимы. Но эти истории - Илуге знал их все - для дурачков, которые рты разевают. А когда останутся у костра два-три самых стойких, Эсыг посмотрит остро и расскажет совсем другую историю. После которой те, прочие, ребячьими сказками покажутся. Илуге всегда дожидался до самого конца. И сейчас эту историю - он знал это - Эсыг рассказывает, скорее, для него. - Это было, когда ты еще не родился, а я еще ходил к бабам на двух ногах, - заводил старый воин, плутовато ухмыляясь и показывая довольно-таки большую щель между крепкими белыми зубами. - Пошли мы тогда, значится, на кхонгов. Как сейчас, аккурат перед Йом Тыгыз дело было. Погода - дрянь. Началось-то все с топора. Да, да, с топора. Хороший, скажу я вам, был топор. Кхонги в своих горах железо добывают, кузнецы они хорошие, а вот воины у них - так себе, безо всякого огоньку. Приехали они на торг и привезли, значит, тот топор. Ну, торг как происходит: разложили на шкурах свои товары в два ряда, смотрят, цену набивают, языками цокают. Погода - дрянь, говорю, дождь за шиворот поливает, мечи на глазах ржой покрываются. А я смотрю - лежит топор. Рукоять из берцовой кости, выглажено по руке отменно, с первого взгляда видать. Железо черно-синее, в прожилках, такое только небесные камни дают. Священного железа топор. Обоюдное лезвие в локоть длины, прорезное, с дивным орнаментом. Вскинешь, размахнешься - и поет топор, ей-ей поет! За такой топор не то что красную девку - лучшего коня отдать не грех! «Сколько?» - спрашиваю. Ну, тот кривоногий паскудник и ломит цену несусветную, видит, что глаза разгорелись. Десять кобылиц, говорит, и глаза жмурит. Мне и трети той цены не наскрести, да только азарт взял, - сколько, думаю, сторгую. А торговаться-то я мастер, и предмет торга достойный. Так, навроде не поесть из котла, дак хоть понюхать. Торгуемся с ражем, ногами топчем, шапки наземь скидываем. Уперся, морда кротовья, и ни чуточки не скинет. Ну, наш военный вождь тогдашний, Сэчен, и подойди посмотреть. Посмотрел, подкинул пару раз. Вижу, - как легла его рука в рукоять, так и прилипла. «Пять, говорит, коней, и дочь мою в жены». А дочка у нашего вождя, стоит сказать, была не слишком красавица. Кто из вас не знает рябую Илдару? Вот-вот, она и есть. Тогда еще молодая была, еще можно было позариться… ежели в темноте, да сразу не испугаться! А только кхонг и бровью не повел. «Десять коней, - говорит. - А жена мне не надобна». Поторговались еще для виду, да только смотрю, у нашего Сэчена глаз кровью набух - мало того, что такой топор упустили, дак еще и смеяться, теперь, поди будут: мол, Сэчен свою дочку уж и торгом за топор замуж отдать не может. Так и увезли кхонги свой топор, да только отъехать-то толком не успели, как поднял нас Сэчен и говорит: облапошили нас, говорит, все как есть сторговали. Несправедливый, мол, торг был. А ведь, надо сказать, многие из нас тогда за кхонгские чудные мечи, да топоры, да копья разве последние штаны не сняли. Кое-кто даже пешими остались, вот до чего дошло! А как раж прошел, да меч желанный к поясу пристегнулся, тут и душу заняло: эх, а как бы так, чтоб и меч был, и коня оставить. Конь-то он ведь вроде товарища, ежели особенно с жеребенка его выкормил… «Отобьем-ка мы у них коней обратно, - говорит Сэчен. - Тут, главное, стреножи распутать, а как хозяин свистнет - конь сам прибежит. И главное, вины нашей никакой в этом не будет. Не сберег свое - не пеняй на других!» Нашим-то эти слова куда как по душе пришлись. И мне, признаться, - Эсыг запускает пятерню в нечесаную гриву сивых волос, - тоже. Я, сказать по правде, тогда… э-э… своего коня на вот этот топор сторговал. - Узловатые пальцы машинально гладят массивную ручку боевого топора из темной узорчатой древесины. - Не так хорош, конечно, как тот, но, как говорится, лучше уголек в очаге, чем луна на небе. Пошли мы, значит, следом. Кхонги-то земель наших не знают, прямиком поперлись, а там дорога овражистая, вот и увязли. А мы Волчьим Логом обернулись, да прямиком на них к ночи и вышли. А только кхонги тоже не дураки совсем, стражу выставили. И тот, с топором, тоже среди них был. Да где им нас услышать. Сэчен, да я, и еще Худай - мы так прошли, что нас и кони не услышали. А потом, когда они, родные, нас почуяли, ни один не дернулся: умницы, клянусь Молочным Жеребцом, все как один ждали, когда освободим. Нашел я своего Бурана, признал он меня, ну я его за узду и уводить потихонечку. Да только тут и взяла жадность нашего Сэчена за горло. Увидал он снова топор и забыл обо всем. На коня вскинулся, да с налету и прыгнул. Мало того, что нас обнаружили, так и уйти враз не можем: как своего вождя одного во вражеском стане бросить? Пришлось нам тогда биться. Одному я башку, как есть, новеньким топором проломил, - только что бежал на меня, пикой тыкал, ан нет, хрястнуло, что яичная скорлупа, - и вся недолга! Второму в спину с седла тюкнул, когда он почти было Худая достал, - глубоко вошло, еле выдернул. Ай, думаю, хорош кхонгский топор! А только глаза поднял - Худаю кто-то стрелу прямо в глаз засадил, до самого затылка! Кони ржут, на дыбы вскидываются: уходить надо, а Сэчен с кхонгом по земле катаются, в топор этот треклятый вцепились. И ведь не разобрать в темноте-то, - так и своему позвонки разрубишь раньше, чем поймешь… Эсыг вздыхает, переводит дух. В тишине потрескивает костер. Чурки стали алыми и прозрачными, выплескивают вверх языки синеватого огня, и искорки уплывают вверх, к беззвездному темному небу. - И что же? - хором спрашивают Тургх и Илуге, оба захваченные рассказом. - А то, что и красть надо умеючи, - говорит Эсыг, резким движением бросая щепку в костер. - Узнал я Сэчена по поясу - он у него приметный, с круглыми бронзовыми бляхами был. Хвать за пояс-то - и к своим что есть силы! А только как отъехали, - смотрю, кровища мне в сапог до отворота залилась. Полоснул-таки его кхонг топором по шейной жиле… - А что дальше? - Что - дальше? Мстить пошли, - кривится Эсыг. - А вождя нет, так что? Как глупцы, в ихние горы сгоряча полезли. Двенадцать воинов положили, а кхонгов не достали почти совсем. Потому как лезть за ними на ихние горные тропы, да не зная ходу наверняка, - большая глупость. - И так все и закончилось? - разочарованно тянет Тургх. - А ты думал, что есть только истории, в которых мечом махнул - и семерых уноси? - невесело усмехнулся Эсыг. - Нет, брат, жизнь наша по воле Вечно Синего Неба такова, что крови, грязи и глупости в ней куда больше, чем славных побед… - Двенадцать воинов. А с их стороны? - спросил Илуге. - Ну, может… семь… восемь-то они потеряли, - неохотно ответил Эсыг. - Они, кхонги то есть, таковы, что сами на рожон не лезут, но и ты к ним не суйся, значит. Не одни мы такими глупцами были, кто спящего медведя за дохлого принял. - А ногу ты тоже… так потерял? - Тоже, - жестко отвечает Эсыг. - Только по еще большей глупости. А теперь спать, голодрань, не то завтра хлыстом поднимать буду! Несмотря на угрозу, Илуге долго лежал без сна. От рассказа оставалось ощущение горечи. Хотелось, чтобы все было по-другому. Чтобы отбили коней, отобрали топор и вернулись славными багадурами. Он бы хотел быть героем такой истории, а не той, где можно стать одним из тех двенадцати. Хотя в бою, Эсыг много раз говорил, ни о чем таком не думаешь. Все просто: убей - или будешь убит. Степной закон. Много зим. А ему и этого не дано. Но уж лучше быть убитым в бою, чем всю жизнь гонять по степям чужое стадо. Мысль о том, что он никогда не сможет стать даже простым воином, была невыносимой. Надо что-то делать! Убежать, или спасти жизнь толстому ненавистному хозяину, или достать Луну с неба - хоть что-нибудь! Уже засыпая, Илуге видел себя во главе огромного войска, с бронзовым рогатым шлемом на голове. Он вытянул руку, и всадники широкой лавиной скатились с холма, заколыхались бунчуки, заревели тысячи глоток… А ночью небо наконец взорвалось невиданным дождем. Грозы осенью большая редкость, но, видимо, что-то разгневало Старика, - молнии сыпались на землю одна за другой с сухим треском, гром грохотал прямо над головами так, что, казалось, каменные плиты вот-вот обвалятся им на головы. Во вспышках молний Илуге удалось разглядеть обезумевших животных, разбегающихся куда глаза глядят. Костер потух, залитый водой, потоком текущей сверху. Вода была ледяной. А потом все они услышали то, что больше всего не хотели услышать. Волчий вой - глухой, почти неразличимый за звуками бури. Это значит, что хищники, рыскавшие вокруг стада, почувствовали удобный момент для нападения. - На коней! - взревел Менге, вылетая под дождь в одной безрукавке. Илуге только втянул голову в плечи, когда холодные струи обрушились на него. Коня было поймать нелегко, хоть любого, - чуя запах волка, они беспорядочно метались, вскидываясь на дыбы и добавляя к какофонии звуков тревожное ржание. Вой слышался с севера долины - скорее всего волчья стая попытается отогнать в пустоши часть овечьей отары. Илуге наконец удалось влезть в седло. Он ударил коня пятками, вытащил из-за пояса хлыст: уж с чем, с чем, а с хлыстом он умел обращаться, это было единственное оружие, которое ему обычно дозволялось иметь. Кроме того, Менге хоть и торопился, а успел сунуть ему в руки лук и колчан, - рабам, может, оружие и не позволено, но в такой момент мало ли… Правда, стрелять ему доводилось редко, так что в такой темноте он сможет попасть во что-нибудь, только стреляя практически в упор. Головня в руке Илуге зашипела и погасла под потоками воды, и он со злостью отбросил бесполезную деревяшку. Плохо дело. Факелами они бы легко отогнали волков. А так, в темноте, хищники почувствуют свое преимущество. И если их много… Протяжный, многоголосый вой раздался на этот раз совершенно отчетливо. Что-то впереди заметалось, донеслось испуганное ржание. Илуге несся со всей возможной скоростью, почти полностью положившись на инстинкты лошади. Наконец, он различил смутный силуэт, и одновременно до него донеслось глухое мычание, - должно быть, волки обложили корову, и Менге пытается их отпугнуть. Он уже подъехал достаточно, чтобы видеть их даже в темноте. Темный силуэт - лошадь Менге, отчаянно вертелась на месте, в то время как пастух осыпал ударами своего дубового посоха волков, пытавшихся вцепиться ей в брюхо. Лошадь визжала и взбрыкивала. Ошалевшая от страха, она может понести в любой момент. Немного позади высилась темная громада, в которой Илуге безошибочно признал Чугуша - предводителя и самого отвратительного представителя коровьего племени, какое только можно себе представить. Громадный черный бык, убивший в прошлом году пастуха-раба, пытавшегося заставить его свернуть с намеченного пути, и порвавший бок не одной излишне неповоротливой лошадке… И это его Менге собирается спасать? Эта черная скотина сама кого хочешь на рога нанижет! Вон, сопит и роет землю копытом… В этот момент какой-то молодой волк наскочил на Чугуша сбоку. Бык взревел, крутанулся на месте, и хищник отлетел со вспоротым брюхом. Ошалевшее от боли и ярости животное и не подумало остановиться, с размаху налетев на лошадь Менге. Раздался пронзительный, нечеловеческий визг, полный боли. Лошадь рухнула, увлекая за собой всадника. Бык взревел, ошарашенно мотая окровавленными рогами. И Илуге понял, что Менге, должно быть, придавило. Нечленораздельный крик вырвался у него. Илуге вытащил свой собственноручно сплетенный из добротных узловатых ремней кнут, властно щелкнул им и огрел быка со всей яростью, на которую был способен. В вопле, который издал Чугуш, ярости, напротив, совсем не было. Он только прянул вбок, и затих, словно заполошная женщина, которую окатили ведром холодной воды. И в этот момент Илуге понял, что падает. Двое волков повисли на боках у его коня. Тот взвился на дыбы, резко вскинул задом, стряхивая волков… и Илуге, который далеко выдался вперед со своим кнутом. Илуге скатился на землю кубарем и тут же вскочил - падать с лошади ему доводилось не раз и не два, особенно если попасть на необъезженную. Бывало, что он хватал коня за гриву и вскакивал ему на спину обратно раньше, чем тот успевал отпрянуть. Но не сейчас. Сейчас, подстегнутая страхом и болью, лошадь оставила его в темноте и с ржанием унеслась. Илуге обернулся. Менге стонал под тяжестью своего упавшего коня, который явно был на последнем издыхании. Густой запах крови и лошадиной мочи повис в воздухе. Илуге сделал два шага и понял, что дело плохо. Потому что волки не стали преследовать его лошадь. Кольцо светящихся зеленых глаз сжималось вокруг них - легкой добычи. Илуге до скрипа сжал деревянную рукоятку хлыста. Первого волка он уложил, как только у того оторвались от земли задние лапы. Кожаный бич, вдвое длиннее роста Илуге, сшиб мохнатое тело в прыжке, выбив зверю один глаз. Рычание перешло в визг, когда, ослепший, оглушенный, он отполз в сторону, судорожно мотая головой. Еще два зверя отведали пастушьего бича, прежде чем Илуге уловил какое-то движение у себя за спиной, - там, где лежала туша лошади. Он услышал рычание и хрип. Резко развернувшись, он бросился туда, где Менге, которого по пояс придавило тушей, ножом отбивался от матерого зверя, решившегося напасть. Илуге схватил волка за шкирку и всадил нож Менге ему в горло прежде, чем тот успел достать его клыками. Потом нагнулся, чтобы вытащить Менге, потянул на себя, оттащил странно обмякшее тело прочь от издыхавшего коня, в которого уже вцепились жадные зубы… Волк прыгнул ему на спину, страшные челюсти клацнули в опасной близости от шеи, обдав смрадом. Стряхнув его, Илуге крутанулся, пинком отбросил еще одного… и обмер. Потому что прямо на него неслась неуправляемая, темная туша Чугуша. Мельком он увидел, что Менге, приподнявшись на локтях, ползет в сторону. Но он не успеет, если быка не свернуть с пути, и… Лобастая голова с белым пятном посередине была уже совсем рядом. Илуге присел, оттолкнулся и, ухватившись за кривой обломанный рог, как хватаются за луку седла, взмахнул на толстую бычью холку. Левой рукой вцепился во второй рог, налегая всем весом и сворачивая животному голову влево. Бык коротко и озадаченно рявкнул, почувствовав на спине чужеродную силу. Резко остановился, подпрыгнул на месте, взрыв землю всеми четырьмя копытами. А потом закружился, то вскидывая зад, то опуская почти до земли вспененную морду. Не имей Илуге опыта в объездке диких жеребцов - лежать бы ему под копытами окровавленной грудой в то же мгновение. Однако ему пока удавалось удерживаться, со всей силы охаживая строптивую скотину пятками по необъятным бокам. Волки благоразумно отступили, решив с обезумевшим быком не связываться, - зачем, если их и так ждет еще теплая добыча. Надо только подождать… Илуге увидел впереди свет и заорал что есть мочи - это Эсыг с факелами (и как ему удалось удержать пламя в такую бурю?) несся к ним, ведя на поводу лошадь Илуге. - В лоб его лупцуй что есть силы! - проревел Эсыг, увидев, как Илуге после очередного прыжка чуть не свалился на землю. Однако Илуге не мог отпустить рога даже на долю мгновения. Поняв это, Эсыг поднял своего жеребца на дыбы и тот обрушился на быка сбоку и сзади. Удар был хорош - быка сшибло с ног, каким-то чудом не задев Илуге, который успел слететь вперед прямо перед упавшей мордой, изрядно вспахавшей жесткую степную стерню. Прыжок - и он снова в седле. Еще мгновение - и на рога быку, который, поднявшись на нетвердых ногах, очумело мотал головой, легла веревка Эсыга. - Менге! - Он подлетел к старику, который, словно червяк, беспомощно извивался на земле, нагнулся и рывком втянул его поперек седла. Отвоевывать у стаи волков свежий труп было определенно незачем. Эсыг послал свою лошадь в галоп и не жалел кнута, осыпая Чугуша точными ударами, от которых тот несся так, как скорее всего ни разу в своей жизни не бегал. А Илуге уже понимал, что с Менге происходит что-то не то. Его руки беспомощно скребли ему сапоги, он все силился приподняться, что-то сказать, но все тонуло в шуме бури и этой сумасшедшей скачки. Долетев до месте стоянки, Илуге все сразу понял. Когда старик свалился с седла, будто груда тряпья, подломив бесчувственные ноги в невообразимой позе. - А, дерьмо! - выругался Эсыг, которому хватило одного взгляда. - Ему хребет перебило. Слышь, малек. Конец это. - Ты говорить можешь? - спросил Илуге. Он уже поднял пастуха на руки и попытался уложить его на насквозь промокшие войлоки. Руки Менге судорожно шевелились у горла, собирая в комок мокрую ткань засаленного халата, худая грудь сотрясалась в частых всхлипах. Из темноты появился Тургх, гоня перед собой несколько визжащих овец. Поняв, что что-то случилось, он быстро спрыгнул на землю, переводя недоумевающий взгляд с Эсыга на Илуге. Эсыга прорвало: - Чего таращишься, недоносок! Пошел отсюда! И ты тоже, глаза твои рыбьи! - заорал он на Илуге. - Что, собрались посмотреть, как я своему товарищу горло резать буду? - Н-нет, - промямлил Тургх и очень живо ретировался обратно в темноту. Илуге хотел последовать за ним, но ноги словно к земле приросли. - Держи его, - остыв, буркнул Эсыг. Он достал свой тяжелый боевой нож и одним движением разрезал одежду Менге. Илуге почувствовал дрожь под пальцами и не сразу понял, что это дрожат его собственные руки. Тело Менге было неподвижно, темные глаза на морщинистом лице смотрели вверх. Хвала всем духам преисподней, смотрели не на него, Илуге. - Давай, Эсыг, - губы Менге зашевелились, - нечего тут… разводить. Ног я не чувствую. Хребет сломал, ты и сам понял. Эсыг поднял нож. Они долго смотрели друг другу в глаза, и Илуге вдруг отчетливо показалось, что между ними происходит иной, какой-то только им понятный разговор. - Я позабочусь о них. Да будет милостив к тебе Ы-ых, - отрывисто произнес Эсыг в ответ на какое-то свое молчаливое обещание и одним быстрым движением перерезал Менге горло. Илуге видел смерть. Видел, как дикий жеребец размозжил одному из пастухов череп. Видел, как в степи поймали троих удальцов из койцагов, совсем еще мальчишек, пытавшихся угнать лошадей, и их, привязав к столбам, утыкали стрелами, как ежей. Видел, как привезли раненых в последнем набеге, а потом блевал за ближайшей юртой. Но сейчас… сейчас он был совсем рядом, он смотрел, как открылась тошнотворная темная прорезь в горле и как Менге захлебнулся своим последним вздохом, уставив вверх стекленеющие глаза. Запах теплой крови ударил ему в ноздри. Илуге с натугой сглотнул и поднялся на слабеющих ногах. Ему надо уйти, сделать что-то. Схватив кнут, он вышел под дождь, бездумно глядя в темноту. Эсыг за его спиной сосредоточенно возился, монотонно что-то бормоча себе под нос. Тургх вернулся, совершенно закоченевший, забился под навес и сел, тупо глядя за завернутый в войлоки сверток у своих ног. Холод вынудил Илуге сделать то же самое. Молчали, прислушивались к звукам волчьей стаи, где матерые самцы уже набили брюхо и теперь, верно, следят, как с визгом дерется за остатки трапезы молодняк. - Завтра похороним, - наконец буркнул Эсыг, сидя на корточках и ожесточенно вгоняя нож в землю. Очищая от крови. - И стадо собрать надо. Теперь ждать не будем. Соберем скотину, какую сможем, и пойдем. Волки на том не успокоятся, они запах крови почуяли. Будут идти за стадом и резать по десятку овец за ночь, если за Горган-Ох не уйдем. Что было на это сказать? Илуге мрачно кивнул. Этой ночью была бы хорошая возможность убежать, даже украсть запасного коня. Другой такой за всю жизнь не выпадет. Никто за ним не погонится - в одиночку Эсыг стадо не убережет, стало быть, плюнет на беглого раба, а там и уйти можно… Да только не будет он сейчас убегать. Не будет - и все тут. Пусть даже потом пожалеет об этом. Ко всему добавилась новая неприятность - из каких-то щелей прямо на войлоки полилась вода, и пришлось спасать остатки не намокшего имущества. Говорить о том, что вдобавок промокли и сапоги, не приходилось - а значит, в неподвижности они быстро замерзли. Стуча зубами, Илуге думал о том, что холод - куда страшнее смерти. Потому что смерть бывает всего один раз, а холод приходит и грызет снова и снова. Потому что, если он захочет вспомнить свою жизнь, самым ярким воспоминанием в ней будет холод. Холод, заполняющий все углы в дырявой, жидко натопленной юрте. Холод в вечно мокрой, истрепанной одежде, под обжигающими ветрами степей. Холод ночей, проведенных на голой земле, когда все вокруг поутру покрывает инеем. Холод. К утру дождь поутих, но не закончился совсем - продолжал идти противной мелкой моросью, смешанной со снегом. Ледяной северный ветер не только не прекратился, но еще и усилился, и на открытом месте пробирало до костей. Небо в серых клубящихся клочьях облаков было настолько неприветливым, что казалось, день никак не наступит. Но едва дождь стал стихать и грохотать перестало - а это было еще затемно, - Эсыг взашей выгнал их на поиски. Тургх и Илуге, сказать по чести, были этому только рады: оба знали, как косхи поступают с умершим вдалеке мужчиной. Это было даже поблажкой со стороны старого воина: теперь они не увидят, как Эсыг отрежет у трупа голову, выдолбит мозг и набьет череп сухой травой, чтобы довезти ее до святилища предков, а тело завалит камнями. Погребальный обряд совершит шаман, когда они вернутся, и тогда только Посвященные соберутся, чтобы проводить старого пастуха на Поля Предков. Так что нечего пялить зенки, тем более что у всех есть чем заняться. Как и следовало ожидать, больше половины стада разбежалось. Правда, в большинстве своем скотина далеко не ушла - там и сям виднелись группки овец, мокрых и жалких, будто охапки скошенной травы. Когда дождь поутих, многие из них и сами потихоньку затрусили обратно, к сочной траве поймы, - достаточно было наподдать им под зад, как они с блеянием мчались куда надо. И все же, когда собрали и пересчитали, недосчитались не меньше трех десятков. Собрав какую могли скотину в пределах видимости, Тургх и Илуге разъехались в разные стороны по долине за пропавшими овцами. Дождь продолжал накрапывать. Илуге поехал на восток, петляя между невысокими сопками и выветренными останцами, пока не выехал на довольно обширную промоину, преградившую путь. Еще пару дней назад сухое русло ручья сейчас было забито свежей рыжей глиной. Ночью здесь, должно быть, шел целый поток из грязи и воды. Осторожно объезжая грязевые затоны, Илуге внимательно разглядывал следы. Наконец, он нашел отпечатки копыт пяти овец и двинулся вверх по руслу в расчете, что далеко они уйти не могли. Тем более что, судя по следам, одна из овец захромала. Русло ручья извивалось между двумя каменистыми осыпями, перемежавшимися редкими кочками жесткого дэрисуна. Здесь, повыше, хвала Небу, водой намыло сверху мелкого красноватого щебня, и копыта коня больше не увязали - только противно хлюпало мокрое седло. Илуге нашел одну овцу, хромую, - она отстала и жалобно блеяла, беспомощно вращая узкой маленькой головой. Илуге закинул ее поперек седла, невзирая на вопли, и двинулся дальше в расчете, что и остальные недалеко. Они и вправду были недалеко. За очередным поворотом русла стояло высохшее дерево, устремив к небу искривленные ветви в молчаливой мольбе. Три оставшиеся овцы прижались к стволу и даже не блеяли от ужаса. Потому что на дереве, расправив бархатные крылья, сидел орх - гигантский орел, самая крупная птица в Великой Степи и за ее пределами. Он только что прикончил пятую овцу, тушка которой бессильно свешивалась из его мощных желтых лап с длинными, острыми как бритва когтями величиной с палец мужчины. Размах его крыльев, ржаво-коричневых снаружи и желто-песочных изнутри, превышал рост взрослого человека. Круглые глаза, окаймленные желтой роговицей, немигающе уставились на Илуге. Он вытянул стрелу из колчана скорее автоматически, вскинул лук. Что-то помешало ему выстрелить в первый момент. А потом они застыли, и время сделалось вязким: Илуге почему-то не мог спустить тетивы, а орх почему-то не улетал. Краем глаза Илуге отметил, как рядом на ветру болтается туда-сюда сломанная ветка, завораживающе размеренно, и только поэтому он мог понимать, что мир вокруг двигается. А он почему-то все не мог отвести глаз от орха. Наконец орх вскинул крылья, тряхнув намокшими перьями, и переступил своими жутковатыми желтыми лапами, выпуская добычу, которая грузно плюхнулась наземь. В этот момент Илуге осенило.

«Это не простой орел - орлы так себя не ведут! Это вестник Аргуна, бога ветров и бурь, властелина степей, явился мне. Мне!» Илуге медленно опустил лук и неподвижно застыл в седле. Капли дождя, капая с отвисшей шапки, потянулись холодом по позвоночнику. Орх все не улетал, казалось, выжидая. Чего? Илуге понятия не имел, как себя вести в подобных случаях. - Вот, возьми овцу, великий дух, - зашептал он, в основном потому, что не знал, что делать дальше. - Это твоя добыча, я тебе ее дарю. Скажи там, наверху, хозяину Ы-ыху, чтобы ждал Менге. Ты ведь знаешь, Менге ушел. Со своим конем. Будет всадником на Полях и молодым станет. Так говорят. Про тебя говорят - это великий знак для тех, кому ты явишься. Ты принес мне весть, великий дух? Мне? Что я должен сделать? Что со мной будет? Дай мне знак! Я готов совершить все, что ты мне укажешь! - Илуге понял, что бормочет что-то бессмысленное, и замолчал. Снова раскачивалась сломанная ветка - туда-сюда. Снова Илуге утонул в глазах орха - странных, нечеловеческих глазах, - ярко-золотых, с лучистой радужкой и круглым неподвижным зрачком. Наконец, орх дернул головой, нахохлил воротник темно-рыжих, как волосы Яниры, перьев и заклекотал. Илуге показалось, что его клекот звучит осмысленно, и на всякий случай стащил с головы шапку - единственный известный ему знак почтения. - Удачной охоты тебе, великий дух, - пробормотал он. Орх еще раз резко, отрывисто крикнул, взмахнул огромными крыльями, подобрал брошенную овцу и не торопясь улетел, напоследок обдав Илуге волной влажного воздуха. Илуге поднял голову и увидел большое маховое перо, опускающееся ему на колени. Сердце его остановилось на мгновение, захлебнувшись надеждой. Но потом Илуге положил перо на ладонь и озадаченно на него уставился. Перо было белым. А у птицы, его обронившей, не было в оперении даже маленького белого пятнышка. Белый у всех степных племен был цветом зимы, цветом холода, цветом смерти. В белых одеждах приходит к мужчине Аргун Безжалостный, бог войны, покровитель воинов, и забирает его душу на свои Небесные Луга. Белую войлочную ленту вывешивают у юрты умершего воина. Белые полосы наносят на лица мужчины, уходящие в набег. Цвет смерти воина - белый.

«Менге умер, - подумал Илуге, поворачивая в руках перо. - Или это значит, что умрет кто-то еще? Воин. Воины. Белые ленты на ветру. Белые полосы на лицах…» - В памяти всплыли ритуальные слова шамана, провожающего уходящих воинов. - «Время пришло, ваше время. Вы, жертвенный нож и жертва. Вы, олень и охотник, вы - дающие и берущие. Вы - служители властелина, ибо смерть - властелин степей…»

Глава 2 Праздник Осенней Воды

- Мой сын сдал экзамен на степень сэй, - в седьмой раз повторял господин Ито, расплываясь в блаженной улыбке. Господин Ито был по этому торжественному случаю более пьян, чем обычно. Его маленькая желтая шапочка с кистью, знак его ранга, была неподобающе сдвинута на левое ухо, круглое добродушное лицо лучилось неподдельной гордостью. - Он у меня молодец, мой Юэ, - доверительно сообщил господин Ито неизвестному спящему соседу. Он сделал большой глоток дешевого кислого пива из глиняной кружки и с сожалением посмотрел на оставшееся. Несмотря на сильное желание заказать еще, господин Ито знал, что следует пойти домой, - он еще не перешел грань в половину месячного жалованья, после которого дома последует скандал. Но был опасно близок к этой грани. Идти домой совсем не хотелось. Господин Ито бросил уснувшего и пересел за соседний стол, где сидел кто-то, еще способный слушать. Будь господин Ито более трезвым и менее счастливым, он бы, пожалуй, не стал искать общества этого человека - в непроницаемых черных глазах незнакомца таилось что-то неуловимо опасное. Впрочем, в остальном его облике не было ничего предосудительного для посетителя корчмы-гэдзи средней руки здесь, в Нижнем Утуне. Одежда, в отличие от бесшабашно распахнутого ворота господина Ито, была в полном порядке. Но нижний халат был не зеленым, как у большинства жителей южных провинций, а серым, как у торговца из Восточной Гхор. Однако выговор был явно не гхорский, волосы не заплетены в традиционные для гхорцев четыре косы, а закручены в узел и подняты под шапку, как у столичных военных. На пальцах - следы чернил, и это при том, что гхорцы в большинстве своем годятся только для выпаса горных быков. В общем, господину Ито следовало бы обратить внимание на эти вопиющие несоответствия, но, как уже говорилось, господин Ито был пьян более, чем обычно. Он перебрался со своей кружкой к одиноко сидевшему незнакомцу и представился. Пожалуй, незнакомец не слишком-то горел желанием поддержать беседу. Он вообще вел себя настороженно и нервно, и словно бы кого-то ждал, так как пристально оглядывал каждого входящего. Но на круглом лице господина Ито было написано такое бесхитростное дружелюбие, что человек вдруг усмехнулся, плеснул из своей чашки в чашку господина Ито, как это принято у поддерживающих знакомство, и представился торговцем Ду из Восточной Гхор. Господин Ито был не склонен к подозрениям. Он был склонен во всех подробностях описать достижения своего двадцатидвухлетнего сына, который с немалым трудом получил со степенью доступ к карьере профессионального воина. - Теперь мой мальчик себя покажет! - восклицал господин Ито после пространного описания процедуры получения заветной степени. - Теперь ему есть на кого равняться - как на великих полководцев древности, подобных Фуси и Бусо, так и на недавних современников. Возьмем, к примеру, великого Фэня, победителя царства Луэнь и героя Первой Южной войны, - он также сдавал экзамены и прошел безо всякой протекции, совсем как мой мальчик! Торговец Ду из восточной Гхор невесело усмехнулся. - Не думаю, что вашему сыну стоит идти путем господина Фэня, - обронил он. - Я слышал, в настоящий момент господин Фэнь с семьей находится в ссылке. - Не может быть! - всплеснул руками искренне огорченный господин Ито. - Господин Фэнь известен как честнейший человек. Должно быть, его оклеветали! Господин Ито так разгорячился, что торговец успокаивающе положил ему руку на рукав: - Право, не стоит волноваться из-за этого, господин Ито. Я уверен, в столице разберутся по справедливости с этим делом. - Но они посмели оклеветать господина Фэня! - негодовал господин уездный писарь. Его добродушное лицо потемнело от гнева, узкие глаза на полном лице сверкали. - Автора «Трактата Тысячи Путей», «Записок полководца» и «Войны как средоточия ясности»! - Тише, тише! - украдкой оглядываясь, просил торговец. Он-то заметил, что трактирщик весьма внимательно прислушивается к разговору. - Смею уверить, я полностью согласен с вами, уважаемый господин Ито, но этот разговор не для здешних ушей. Такая утонченная беседа не должна касаться ушей ремесленников. Однако я поражен вашей эрудицией в подобных вещах. - Еще бы, - окончательно размяк господин Ито, - мой род небогат, но может похвастаться отличной родословной, в которой встречались великие воины. Например, при сражении на равнине Гуань… - Да-да, - торговец торопливо расплатился и вдруг совершенно неожиданно добавил: - Окажите мне честь и разрешите проводить вас, господин Ито. Наш разговор столь интересен, что мне хотелось бы продолжить его по дороге. Эй, распорядитель утробы, - обратился он к хозяину традиционным прозвищем, - присмотрите за моими вещами, пока я провожу достойного господина. - Право, не стоит даже думать, - смущался растроганный господин Ито. - Мой дом здесь прямо за углом, и я с большим удовольствием показал бы вам… Пошатывающийся уездный писарь, почтительно поддерживаемый торговцем Ду, скрылся за порогом. Какое-то время еще было слышно его неразборчивое бормотание, шаркающие шаги и успокаивающий голос его спутника - тихий и невыразительный. Однако хозяин гэдзи едва не вывернул тощую шею, стараясь уловить каждое слово. Под его подбородком, словно у большой птицы, туда-сюда нервно заходил кадык, желваки на скулах напряглись. Наконец он, воровато оглянувшись, спустился на кухню, выдернул с кухни трудившуюся там жену и прошипел: - Будет спрашивать кто - пошел за мукой для завтрашнего хлеба. И ни звука никому. Я быстро.

*** День за днем, утекающим быстро, Прихорашивается вишня Перед зеркалом вод озерных, Так желанна ли, как кажусь? Ах, пришла пора отразиться В двух озерах влюбленных глаз… Юэ закончил наносить каллиграфический текст на шелковую поверхность платка в левом нижнем углу, как требовала строжайшая из традиций. На платке было с большим искусством изображено деревце вишни, отражающееся в воде. Мягкий бледно-розовый фон наводил на мысли об утренней свежести. Несколько нежных зеленых листков оживляли пастельные разводы, белые цветки усыпали темные, прочерченные резкими штрихами ветви. Стоит сказать без ложной скромности - платок отвечал самому взыскательному вкусу. Такой подарок мог бы, как говорили многие, украсить свою владелицу. Юэ очень надеялся на это, тем более ему еще не приходилось подносить кому-то шелковый платок - традиционный символ ухаживания. Юэ собирался поднести платок своей избраннице тайно, как это описывалось в лучших любовных драмах, освященных временем и оттого тронутых патиной изысканной грусти. Правда, со стыдом признавался он себе, полюбить живущую по соседству девушку, а не какую-нибудь известную, ни разу не виденную даму, для человека, сведущего в высоких чувствах, совсем не оригинально. Но оттого тем более следовало придать своему ухаживанию всю возможную в этих приземленных обстоятельствах возвышенность. Например, как в поэме «Сань Фу» трехсотлетней давности, когда влюбленного, не успевшего признаться в своих чувствах, убивают на войне, а дама, получившая таинственный и несравненный подарок, отказывается от притязаний других женихов и до самой смерти ожидает призрачного возлюбленного… Хотя канва стихотворения содержала довольно прозрачный намек: кто еще может каждодневно следить за утренним туалетом красавицы, как не сосед, чьи окна находятся напротив ее спальни? Ах, не слишком ли явственен намек? Вдруг прелестная Ы-ни разгадает его слишком быстро - и отвернется от него, занимающего по социальной лестнице куда более скромное положение? Впрочем, если кто и может опередить соперников в борьбе за сердце девушки - это, конечно, он, Юэ. Сосед, у которого есть возможность ежедневно любоваться ею и знать о ней куда больше, чем это позволено для девушки из знатной семьи, которой зачастую позволено увидеться со своим женихом только после помолвки. Когда он закончил, за окном уже давно стемнело. Юэ подул на ткань, чтобы высохла краска, брызнул на платок из флакончика с позолотой, и на его поверхности рассыпались клейкие сверкающие пылинки. Вот так. Осталось выдержать краску в закрепителе, высушить - и думать, как преподнести. Что само по себе будет целой проблемой, учитывая, что отец Ы-ни, рин третьего ранга, господин Хаги, никак не возжаждет ухаживаний со стороны сына своего писаря. Да и отцу это может повредить. Господина Хаги, могущественного главу провинции Нижний Утун, маленький писарь весьма забавлял - своим наивным добродушием, своим пристрастием к военной истории, настолько несовместимой с его внешним обликом. И своей необыкновенной памятью, собиравшей и хранившей все, что когда-либо видел и слышал господин Ито. Следует отметить, что именно это качество, насколько ценилось господином Хаги, настолько же раздражало госпожу А-ит, супругу господина Ито. В первую очередь потому, подозревал Юэ, что оно мешало госпоже А-ит спорить с мужем, который помнил все ее доводы и упреки, приведенные годы назад. Если бы не необыкновенная кротость в семейных делах господина Ито, неизвестно даже, не отослал бы он свою супругу обратно родителям. И тогда, кстати, не было бы сейчас господина Юэ, новоиспеченного Служителя степени сэй восьмого ранга, расписывающего этот платок. Юэ усмехнулся. При сдаче экзаменов их заставляли упражняться в логике, риторике и философии.

«Войско ведет за собой сила правды. Сила правды утверждается силой слова. Сила слова рождается силой духа, а сила духа рождается в послушании и работе ума», - нараспев повторяли они цитаты из «Войны как средоточия ясности». Только Юэ к моменту поступления мог без запинки цитировать классиков военной истории страницами. Остальные осваивали науку натужно - или с его помощью. Юэ без труда стал первым учеником в выпуске - и не без труда подавлял желание поправить учителей, неверно называвших авторство или коверкавших суть древних изречений (с прискорбием заметим, что сии досадные факты случались и с лучшими из учителей, - безупречной оказывалась лишь память маленького писаря).

«Лучше иметь маленький, но безупречный талант, чем большой, но с изъяном, - записал по этому поводу Юэ в свой дневник. - Потому что первый добавляет нечто к сонму вещей, совершенных под звездами, а второй - только спеси, которая будет наказана. Ибо даже в большом таланте изъян рано или поздно разовьется, как червь в сердцевине плода, и отравит все его содержимое». Юэ, подобно древним полководцам и мыслителям, вел дневник своих собственных изречений и втайне мечтал, что когда-нибудь, после многих великих побед, в таких вот школах на степень сэй восьмого ранга будут цитировать его, Юэ. «Нечего говорить мне о молодости, юнцы! Великий Юэ записал эту мысль в возрасте двадцати двух лет. Извольте хотя бы без запинки повторить за ним!» Юэ тряхнул головой и рассмеялся. До исполнения этих великих планов еще далеко.

*** Господин Ито не слишком хорошо помнил, как попал домой. Подвыпив больше, чем следовало, он тем не менее сохранял в какой-то степени разумность и входил в дом с черного хода, чтобы не будить слуг и жену. Потому что, если жена заставала его на месте преступления, следовал громкий скандал, и господин Ито изгонялся в деревянный павильон во внутреннем дворе. Невзирая на время года, а ночи уже стояли прохладные. Видимо, в этот раз все обошлось без скандала. По крайней мере, когда господин Ито открыл глаза, расшитый птицами шелковый потолок был потолком его спальни. Правда, почему-то потолок заслоняла чья-то отнюдь не дружелюбная рожа. - Караул! Грабят! - придя в себя, что есть мочи закричал господин Ито и получил за это быстрый и сильный удар в челюсть. Господин Ито упал с кровати и закрыл голову руками, ожидая новых ударов. Его рот наполнялся кровью, язык нащупывал выбитый зуб (о милосердная Иань, уездный писарь не может щеголять прорехами во рту - это неприлично!), и господин Ито решил, что самым благоразумным будет молчать. Он только жалобно стонал, когда сапоги присутствующих обрушились на его ребра. - Отвечай, падаль, где он? - Фто? - просипел господин Ито в полном недоумении. Изо рта и носа у него ручьем лилась кровь. - Тебя с ним видели, так что не отпирайся. Говори, куда он направился? Или ты его спрятал? - Фто? - печально вопросил господин Ито. - Гофподинфу? - Ты что, издеваешься? - Господина Ито за шиворот подняли с пола, и его глаза оказались прямо напротив некоего толстогубого, дурно пахнущего рта. Передние зубы значительно выдавались вперед, как у огромного зайца. - Фто фы, гофподин, - испугался господин Ито, - никак неф! - Тогда отвечай! - Хватка чуть ослабла. - Но я нифефо не фнаю. - Господин Ито всхлипнул. - То есфь я фыл ф зафедении… Гофподин Фу пфедложил пфофодить меня… - И ты не знаешь, кто он такой? Не морочь меня, дурак! Мне донесли о чем вы говорили! - О фоенном деле, - еще больше испугался Ито. - Я им уфлекаюсь, знаете ли… Робкая улыбка на его разбитом лице привела рожу с заячьими зубами в ярость: - Тащи-ка сюда остальных! - приказал он, продолжая трясти господина Ито, как грушу. Результат не замедлил себя ждать. Двое солдат (а на них были мундиры императорских войск, помоги нам боги!) втолкнули в комнату ошарашенного Юэ, причитающую А-ит и остальных детей. Однако прежде чем начальник стражи сумел открыть рот, госпожа А-ит его опередила: - Ах ты, дно выгребной ямы! Как ты мог вовлечь семью в скандал, ослиная твоя голова? Говорила же я тебе - закончишь плохо, пьянчуга несчастный! Что он натворил, господин Сэй Шестой степени? Ах, это невыносимо - жить с пьяницей! Вы себе не представляете - он абсолютно теряет голову при одном запахе пива. А как получит жалованье - так и норовит завернуть в гэдзи, и помоги нам боги, ни разу еще не вернулся с полной мошной… Любой проходимец там его и облапошит, и оберет. А он, дурак, только тратит семейные денежки и поит всякую там шваль. С кем он на этот раз связался, господин Сэй Шестой степени? Сил нет моих больше! Уж я и молилась, и даже совершала паломничество, да все без толку, без толку! - Госпожа А-ит ринулась к мужу и принялась осыпать его плечи ударами маленьких кулачков, умудряясь при этом выглядеть деликатно и трогательно, - высокородная дама в отчаянии. - Ваш муж был замечен в компании государственного изменника, - прокашлявшись из сострадания к горю дамы, пояснил господин Сэй Шестой степени. Услышав это, госпожа А-ит взвизгнула, прижала руки к напудренным щечкам (многие знатные дамы накладывали слой белил, румян и пудры с запасом, на 3-4 дня, вынужденные поэтому спать полусидя, чтобы макияж не осыпался) и грациозно опустилась на пол. Один из стражей, не чуждый милосердия, даже попытался помочь распростертой на полу даме. Но отступил под грозным взглядом начальника, желавшего сохранить мизансцену в неприкосновенности с целью большего воздействия на совершенно уничтоженного господина Ито, который делал попытки ползти к жене с невнятными покаянными возгласами. - А вы что скажете, сэй Юэ? - не без иронии к свежему званию обратился стражник к юноше. Юэ был, пожалуй, белее стены, к которой прислонился. - Я… я спал, - выдавил он из себя. - Отец… часто задерживается, когда получит жалованье, и никто его особо не ждал. Смилуйтесь, господин Сэй Шестой степени, - осмелился добавить он, - мой отец не заговорщик! В этот момент с улицы послышался невнятный шум, застучали копыта лошадей. - Где Линь? - прозвучал властный голос. - Где этот олух? С господина Линя вмиг слетела вся спесь. Бросившись к окну, он свесился вниз и затараторил: - Я здесь, убэй Тян! Допрашиваю сопереживающего. Он почти уже раскололся, вот-вот выдаст, куда бежал преступник. Я обещаю вам, что еще до полуночи… - Что за болван, - даже в темноте было видно, что убэй Тян сплюнул в пыль. - Взяли мы его. Надеялся отсидеться в лесу. Видно, заподозрил что-то еще в трактире… Так что сворачивай тут свою мордобойню. - Так ведь сообщник здесь… Того… - пытался бормотать господин Линь. - Да это же дом пьянчужки Ито, - раздался голос из темноты, и Юэ узнал голос убэя их квартала, дородного Лэ. - Убэй Тян, этот человек никакой не заговорщик. Он скорее всего даже и не знал, с кем разговаривал. А цитаты из «Войны как средоточия ясности» я от него слышу вот уже двадцать последних лет. - Заканчивай, Линь, - снисходительно махнул рукой убэй Тян, - тебя ждет другая работа, поважнее. - Слушаюсь! - сапоги последнего уже грохотали по лестнице вниз. Только сейчас Юэ увидел, что к луке седла убэя привязана веревка. А другой ее конец тянется к темной куче, осевшей в воротах. Господин Тян натянул веревку, и на Юэ накатил приступ тошноты: в пыли валялось человеческое тело. - О, преисподняя, - прошипел господин Тян, подтягивая тело ближе. - Похоже, мы перестарались. Эй, - заорал он, задрав голову. Его палец ткнул в Юэ, подошедшего к окну: - Быстро воды! Схватив ведро, Юэ рысцой сбегал к колодцу во внутреннем дворе, вернулся ко входу и выплеснул воду на лежавшее в пыли тело. Когда вода смыла кровь с лица трупа, Юэ отчетливо увидел неподвижные глаза, глядящие в темное небо. На него почему-то снизошло спокойствие, глухое и ровное, как рокот барабана. Он будто издалека слушал, как препираются блюстители закона. Лежащий у его ног мертвый человек вовсе не выглядел разбойником или убийцей. У него были мелкие правильные черты лица, тонкие пальцы в несмываемых пятнах чернил, выбритый лоб - признак благородного происхождения. В складках одежды блеснуло серебро. Повинуясь неведомому инстинкту, Юэ нагнулся и разглядел вещицу. Он, конечно, не мог не узнать ее. На груди мертвеца красовалась высшая награда Военной академии - серебряный тигр с выгравированной надписью. Юэ не стал читать каллиграфическую вязь. Он знал, что увидит. «За высшую доблесть». Эту награду, учрежденную после великой победы над объединенным войском самозванца, провозгласившего себя новым императором, присуждали только один раз. Об этом знал каждый, хоть как-то интересующийся военным делом в империи. В пыли перед Юэ с вывороченными руками, непристойно распахнутым халатом и ободранным мертвым лицом лежал величайший военный стратег, победитель двенадцати битв, гений тактики, автор восьми несравненных трактатов, ставший при жизни легендой. Мастер Фэнь. Госпожа А-ит, несмотря на сварливый нрав, обладала хорошим инстинктом выживания. И потому начала голосить, только когда поняла, что опасность миновала. А поскольку домочадцы знали ее повадки очень хорошо, именно ее причитания вывели остальных из шока. Юэ почувствовал, что может наконец сдвинуться с места, где он и простоял пень-пнем, пока стражники бестолково суетились вокруг тела. Поняв наконец бесполезность этой суеты, они резво вымелись со двора, не трудясь обращаться с мертвецом уважительней, чем с живым. Юэ провожал глазами волочившиеся по земле бессильные руки господина Фэня, не чувствуя при этом ничего, кроме мучительных и бесплодных позывов к тошноте. Вопли матери вывели его из состояния ступора, и Юэ наконец вошел в дом, с силой захлопнув входную дверь, словно отрезая себя от увиденного. Он стал взрослым в эту ночь, определенно. Жалость душила его, застряв комком в горле. Жалость к себе, к отцу, к военному гению господину Фэню - ко всему, что обладает умом и духом и способно превратиться в слизь под сапогами гогочущих тупиц с потными рожами. Эта жалость застряла у него как кость в горле, никак не желая переходить в спасительную ярость. Господин Ито поднялся с пола и прополоскал разбитый рот в тазике, моментально принесенном служанкой (вся прислуга обожала господина Ито и старалась как могла ему Угождать). Вода тут же окрасилась в красный цвет, хотя кровь на губах уже спеклась. Господин Ито морщился, прикладывая к лицу влажную ткань. Он избегал смотреть сыну в глаза, и от этого Юэ становилось еще больше его жаль. Он любил безобидного добряка-отца любовью, какой любят детей и домашних животных, и стыдился этой любви в себе. Должно быть, отец чувствует все возможные муки, будучи избитым и униженным на глазах у жены и сына. Юэ подошел к матери, продолжавшей громко и бессмысленно причитать, и тоном, которого от него еще никто никогда не слышал, произнес: - Хватит. Мать мгновенно замолкла - то ли подчиняясь приказу, то ли просто от изнеможения. В доме наступила болезненная тишина, был отчетливо слышен шорох ветвей сливы о черепицу крыши, далекий собачий лай… - Отец, дозволь осмотреть тебя, - спокойно произнес Юэ, - в нашу подготовку входил курс медицины. Конечно, я бы не смог определить заболевания внутренних органов по пульсу, глазам или линиям ладони, но остановить кровь и предотвратить заражение мне вполне по силам. Кроме того, я полагаю, мы не станем вызывать к тебе лекаря господина Хаги, как делали это обыкновенно. Господин Ито тоже подчинился. Юэ обнаружил себя в неожиданной роли единственного человека, способного сохранять ясную голову. Он осмотрел заплывший глаз отца, ощупал ему голову, ребра, почки. Пожалуй, обошлось без серьезных повреждений. А вот зуб ему сломали, и, если не вытащить осколок, он впоследствии будет мешать, не говоря о причиняемой боли и возможности заражения. Юэ поднял голову: - Прошу тебя проводить госпожу А-ит в спальню, - обратился он к служанке. - Приготовь ванну, добавь три капли розового масла, две - жасминового и две - мятного. Сделай госпоже успокаивающий массаж. И оставайся с ней, пока она не уснет. Мать, привыкшая сама раздавать указания направо и налево, продолжала молчать и всхлипывать. Повинуясь кивку Юэ, ее увели. - Ты будешь великим полководцем, мой мальчик, коли сумел подчинить себе нашу матушку, - попытался пошутить господин Ито. Получилось жалко, и сердце Юэ снова защемило. - Мне придется удалить тебе осколок зуба, - глядя в глаза отцу, сказал Юэ. - Я не умею этого делать, и тебе может быть очень больно. Но если я этого не сделаю, ты не сможешь есть, и рана может загнить. Господин Ито кивнул и поднялся. Они молча прошли в покои господина Ито, носившие следы несвоевременного и отнюдь не дружелюбного присутствия: прелестная бамбуковая ширма с лаковыми миниатюрами перевернута, содержимое шкатулки с бумагами веером разлетелось на полу, на балдахине из зеленого шелка с толстыми кистями - след сабли. Дорогую ткань скорее всего распороли просто так, безо всякой мысли, плохой или хорошей. Юэ усадил господина Ито в глубокое, удобное кресло из твердого полированного дерева с инкрустированными перламутровыми рыбками на спинке. Зажег лампу, хотя уже начало светать. Аккуратно расстелил полотенце под подбородком покорно молчавшего отца. - Там, у кровати, должна стоять бутылка, - неожиданно произнес господин Ито. - Дай мне выпить, сынок. Это притупит боль. Вздохнув, Юэ мысленно признал его правоту. Своими руками поить отца не хотелось, слишком много бед принесло им его пьянство, но делать было нечего. Он обошел кровать, затем опустился на четвереньки, выуживая из-под нее закатившуюся бутылку. И обнаружил ее за каким-то довольно объемистым деревянным сундучком. Чтобы достать бутылку, ему пришлось выволочь из-под кровати и сундучок. А когда он наконец выудил проклятое пойло и собрался подняться, ему бросился в глаза незнакомый герб на сундучке. Иметь в гербе дракона могло только пять фамилий в Империи. - Отец, - хрипло сказал Юэ, - откуда у тебя это? Господин Ито недоуменно заморгал, вылез из кресла, свесился через кровать… И стал до того белым, что Юэ, испугавшись, бросился к нему и усадил обратно. - Это… это дал мне тот человек… торговец Ду, - прошептал он. - Я только сейчас вспомнил. Он сказал, что там последние сочинения господина Фэня. А я поверил ему… Какой я глупец! Я поверил… - Отец, - мягко сказал Юэ, - я почти уверен, что там на самом деле последние сочинения господина Фэня. Потому что это господин Фэнь был тем человеком, которого они искали. Которого волокли за лошадью и который умер в нашем дворе. Потому что ни у кого из живущих не хватит наглости подделать Разящего Тигра, а именно его я увидел на груди мертвеца. Господин Ито вскочил с кресла и тут же рухнул обратно, морщась от боли. Повинуясь невысказанному желанию, Юэ сходил за ящичком, благоговейно погладил безупречно отполированную поверхность темного дерева и нажал простой, безукоризненной формы замочек. Крышка открылась. В ней были плотно уложены тонкие, исписанные мелким каллиграфическим почерком листы. - «Обитель духа, или Трактат о феномене власти» - прочел Юэ. - Я больше не сомневаюсь, отец. Это действительно последние произведения господина Фэня. Отец молчал. Юэ повернулся к нему и увидел, что господин Ито плачет. Он плакал, на этот раз не стыдясь, резко выдыхая между всхлипами: - Это был он! Я видел его! Говорил с ним! Он назвал мои знания исключительными! Мне удалось польстить ему! О, счастливый час! - Господин Ито блаженно откинулся в кресле. - Ты понимаешь всю важность того, что мы обнаружили? - спросил Юэ. Он аккуратно уложил листки обратно, закрыл сундучок и оглянулся в поисках места, в которое его бы удалось незаметно пристроить. - Да, да, конечно. - На господина Ито явственно накатил ужас. - Мы никогда и ни при каких обстоятельствах не можем никому сказать, что у нас в руках. - Отец. - Юэ наконец пристроил сундучок в стенной нише, завалив его стопками книг, наполнявших комнату господина Ито, вечно им разбрасываемых и вечно стаскиваемых служанками в этот угол. - Я знаю, что ты пьешь и что хмель развяжет тебе язык рано или поздно. Тебе придется следить за собой, отец. И мне придется следить за тобой. Господин Ито долго молчал, его плечи виновато ссутулились. - Я знаю, что говорил это много раз твоей матери, - наконец произнес господин Ито. Его плечи распрямились, черты лица стали жестче. - Но тебе скажу в первый - и единственный раз. Я больше не стану пить. Я пил, потому что жизнь моя казалась мне лишенной смысла. Я считал, что несправедливо мне было родиться таким никчемным, ничего не сумевшим совершить. Эта мысль разъедала меня изо дня в день, как уксус. Но так было до сегодняшнего дня. Теперь я знаю, что можно прожить и сорок, и пятьдесят лет ради одного значительного события в своей жизни. Тебе не придется следить за мной. - Я верю тебе, отец. - Мысли Юэ уже были где-то далеко. - Но тебе придется нарушить свое слово еще один раз, - с этими словами он протянул бутылку. Маленький добродушный господин Ито невозмутимо разбил бутылку о стену, нимало не заботясь о том, что может кого-то разбудить. - По-моему, это тебе так было бы спокойнее, - сказал он. - Будь любезен не трусить, сынок.

*** Рассвет в Восточной Гхор - зрелище удивительное. Небо светлеет, разливает вокруг нежные оттенки розового, персикового и оранжевого. И вот наконец солнце яркой вспышкой вырывается из-за гор. Здесь, в уютной долине у их подножия, можно охватить взглядом три из четырех границ Поднебесной. На востоке - хребет Крох-Ог, - рыжеватые каменные гряды, словно горбатые спины стада древних драконов, пасущихся в облаках. За этим хребтом следуют высушенные безлюдные плоскогорья с редкими жителями неизвестных разрозненных племен, до самого края обитаемой земли, Моря Бурь. На севере - три узких горла ущелий между высокими отвесными скалами по имени Три Сестры - тонкие перемычки, отгораживающие Империю от северных степей, населенных бесчисленными красноволосыми варварами. Здесь, в Восточной Гхор, жизнь всегда неспокойна, жителям приграничья приходится быть начеку, ожидая угрозы. Однако куда чаще, чем на север, гхорцы с опаской глядят на запад. Туда, где высочайшие вершины мира, почти вдвое превышающие серебряные ледники Крох-Ог, ежевечерне кладут на долину Гхор свои густо-синие гигантские тени. Именно там, за стеной из камня и льда, прячется Ургах - княжество колдунов, средоточие ритуальных школ практически всех религий. Только шэ, посетивший Ургах, пользуется почетом. Только колдун, прошедший там испытание, будет допущен к практике. Только амулет из Ургаха помогает - и потому обладает совершенно неприличной ценой где-нибудь южнее. Половина торговцев в Восточной Гхор - торговцы амулетами, эликсирами, сборами целебных трав, поставляемыми Ургахом. Приносящие из своих путешествий смесь восхищения и ужаса перед странными обрядами, диковинными историями и несравненными творениями его мастеров… Восточная Гхор, хоть и является частью Империи, живет в тени Ургаха, как и в тени Падмаджипал, - самой высокой из шести вершин гигантского хребта, чье имя переводится с их языка как «Слеза Бога». Потому что, согласно древней легенде, когда дети бога, люди, в первый раз познали убийство себе подобных, Падме заплакал о несовершенстве сотворенного им мира, и слеза его была такой огромной, что он заморозил ее, едва она достигла земли, - так как, растаяв, она бы уничтожила все живое под слоем вод. О-Лэи просыпается оттого, что лучи солнца, появляясь между Крох-Ситх и Крох-Ратх, Небесными Братьями, падают ей на веки. Ощущение это незабываемое - словно кто-то гладит лицо теплой бесплотной рукой. Девочка втайне мечтает, что нравится Братьям, и, когда она вырастет, кто-то из них обязательно войдет в смертное тело, чтобы найти и полюбить ее, О-Лэи. Какое-то время она улыбается своим мечтам, - прежде чем вспомнить, кто они и зачем здесь. Тогда улыбка сползает с ее губ. О-Лэи открывает глаза и встречается взглядом с матерью. За эти бесконечные дни они научились понимать друг друга без слов: О-Лэи достаточно увидеть в глазах матери эту смесь отчаяния и надежды, чтобы понять: пока ничего. Опять ничего. Слава милосердной Иань - ничего. - Ждать - это великое искусство, О-Лэи, - любил говорить ей отец. - И в этом искусстве первенство принадлежит женщинам. Каждый военачальник должен начать обучение у своей матери.

«Различают ожидание кролика, ожидание орла и ожидание змеи, - повторила про себя О-Лэи слова из отцовской книги. - Тот, кто ожидает как кролик, будет рано или поздно съеден, потому что его ожидание вызвано слепым страхом. Тот, кто ожидает как орел, обозревает цель и выбирает добычу. Но в это же самое время он сам уязвим для стрелы. Его слабость проистекает из выбранной им атакующей позиции, из его силы. Самое правильное ожидание - это ожидание змеи. Когда змея лежит на камнях, она кажется полностью расслабленной. Но если присмотреться, ее тело всегда двигается почти незаметно для глаза. Потому, если ее потревожить, змея бросается мгновенно на не ожидающего этого противника. В этом - суть стратегии ожидания». Мы ожидаем как кролик. - О-Лэи, помоги мне. - Мать села перед зеркалом и начала обновлять слой пудры на лице. Служанок им дать и не подумали, своих слуг взять не позволили, и теперь с премудростями прически матери управлялась О-Лэи. - Будь добра, сегодня «Ветви ивы в ожидании осени», - невозмутимо попросила мать. Придворная прическа второго ранга, настроение - осеннее, с намеком на тоску по Ушедшему. Госпожа И-Лэнь, бывшая фрейлина императрицы второго ранга, дочь главы провинции Транг, племянница Первого Министра из благородного рода Яншао, знала толк в умении произвести впечатление. Несмотря на отсутствие слуг. Несмотря на вопиющую убогость жилища. Несмотря на то, что им самим приходилось стирать себе одежду и выносить ночные горшки. Ни одной жалобы за все эти четыре года ссылки. - Прекрасно, О-Лэи! - Мать изогнула кипенно-белую шею, поворачивая голову, чтобы разглядеть прическу. - На днях нужно будет попросить немного басмы, чтобы закрасить седину. Благородная дама не имеет возраста. Запомни это, О-Лэи. И принеси мне шарф - тот, прозрачный. «Ветви ивы в ожидании осени» прекрасно сочетается со всеми осенними цветами. Черные, как обсидиан, глаза матери цепко оглядели ее. - Пожалуй, ты еще продолжаешь расти… Это хорошо, а то я уже испугалась, что ты останешься такой крошечной, тебе же уже двенадцать. Впрочем, маленькие женщины хоть и не в моде, но имеют больше шансов на замужество - не так много мужчин любят иметь жену выше себя ростом… Вытащи палец изо рта, О-Лэи! Как можно грызть заусенец! Разве ты какая-нибудь скотница? Вот так. Теперь повернись. Яркие цвета тебе носить еще рановато, а белый так потом трудно отстирать! Давай обойдемся тем, цвета весенней зелени. К нему пойдет прическа «Не тревожьте!» Ведь правда, ты бы не захотела, чтобы тебя тревожили? И снова наденем вот эти гребни с нефритовыми вставками. Чудесно. Этот бледно-зеленый очень идет тебе, ты в нем похожа на водяную фею чани - из тех, что живут один день, хоть это и грустно, но так прекрасно… - Мама, сколько прошло времени с того, как он уехал? - О-Лэи знала, что этот вопрос нельзя задавать, но утерпеть не могла. - Сорок семь дней, - ровно ответила госпожа И-Лэнь. Ее пальцы, закреплявшие гребень на голове девочки, слабо дрогнули. - Тогда… Тогда скоро мы… Лицо матери вмиг оказалось рядом с ее, широко распахнутые черные глаза обожгли. - Молчи. Молчи, если хочешь жить. Если хочешь, чтобы твой брат жил. О-Лэи невольно обернулась туда, где безмятежно сопел пятилетний Бусо, ее брат. Который уже ничего не помнит, кроме этого глинобитного дома в горах. Не помнит, как отец вернулся победителем величайшей из битв, как копыта его коня утопали по бабки в цветах, брошенных на дорогу в его честь. - Извини, мама. Ей стоило больших усилий, чтобы голос не задрожал. - Вчера я встретила женщину-шэ, - помолчав, сказала госпожа И-Лэнь. - Я возвращалась из храма, где молилась о… Мы шли с другими паломницами обратно. Та женщина сидела у дороги. Она была так грязна, по ее слипшимся волосам ползали насекомые. Боюсь, я подобрала подол платья, чтобы обойти ее. Правда, я бросила ей монетку. Тогда та женщина ухватила меня за подол и сказала: «Завтра ты начнешь новый путь. Та монетка, что ты дала мне, покатится к самой высокой горе в Пределе Печали. Но те вши, от которых ты хотела себя уберечь, поселятся в одеждах твоей дочери». - Я никогда не опущусь до этого, мама. - О-Лэи вздернула подбородок. - Лучше умереть. - И я скорее умру, чем допущу это, - очень официальным тоном произнесла госпожа И-Лэнь. - Всегда помни, кто ты, О-Лэи. Всегда помни: в тебе течет кровь императоров, прямых потомков Синьмэ. Ты - дитя двух благороднейших родов Империи. Ты - дочь Фэня из рода Дафу, величайшего стратега всех времен. На последнем слоге голос женщины зазвенел, она сглотнула. - Я помню, мама, - прошептала О-Лэи. - Всегда буду помнить. Мать прижала ее к себе, и какое-то время они сидели в тишине. А потом в дверь постучали. - Господин убэй Тян вернулся и просит вас спуститься в зал, - прокричал через дверь чей-то голос. Сердце О-Лэи ухнуло куда-то вниз и сейчас трепыхалось где-то внизу живота, изнемогая от понимания, смешанного с остатками надежды. - О-Лэи, возьми Бусо и закрой лицо, - приказала госпожа И-Лэнь. Она подошла к зеркалу и принялась поправлять практически незаметные глазу изъяны макияжа. Ее лицо было совершенно неподвижным под толстым слоем белил, изящный разрез глаз подчеркнут тушью тонкой линией, достигавшей висков. Губы выкрашены в цвет сливы в полном соответствии с дворцовой модой. Все в ней, казалось, кричало о неподобающем обрамлении для этого великолепного средоточия женской красоты и изящества. Госпожа И-Лэнь оглядела дочь, поднявшую на руки заспанного мальчика, качнула головой, одобряя открывшуюся картину, и поднялась. «Ах, какой выход! - с невольным восхищением подумал господин Ожанг, новый глава рода Дафу, глядя, как его невестка с детьми входит в просторный приемный зал дома убэя Тэня. - Эта женщина аристократка до мозга костей. Каков выбор одежд для себя и дочери - нежная весна и ранняя осень, где об увядании говорит лишь разлитая в воздухе грусть, неясное ожидание… Девочка трогательна, как фея, - с сонным ребенком на руках. И оттеняет изысканность мизансцены, заставляет уловить (или отыскать?) какой-то невысказанный, смутный намек. Какая женщина! Она будет умирать не менее величественно, чем в эту минуту. Такие становятся императрицами. И теперь она в моей власти…» Увидев его, госпожа И-Лэнь ничем не выдала своего изумления. Негромким, мелодичным голосом с безукоризненным столичным выговором она произнесла положенные приветствия - ровно отмеренная дань вежливости, ни словом больше - и замерла. Девочка за ее спиной молчала, молчал и ребенок, все еще растерянно хлопая длинными ресницами. Тишина затягивалась. Госпожа И-Лэнь позволяла ей длиться и длиться, заставляя их почувствовать себя неловко. - Высокородная госпожа, я, право, не знаю, как сообщить вам нашу скорбную весть, - наконец, не выдержав, промямлил убэй Тян. От него, убэя приграничной провинции, никто и не ждал особых манер, но убэй Тян был возмутительно неотесан. Он и обычно-то говорил, будто сплевывал, из-за какого-то дефекта гортани, а сейчас, выступая в несвойственной ему роли, был и жалок, и косноязычен. - Мой муж убит? - спокойно спросила госпожа И-Лэнь. Ее напудренное и набеленное по всем канонам лицо придавало ей сходство с масками театра ду-фу, где реплики актеров подаются из черной дыры на месте предполагаемого рта. Ее губы тоже почти не шевелились, усиливая ощущение пантомимы. И одновременно ощущение, что именно здесь и сейчас разыгрывается великая драма, достойная лучших поэм эпохи Шань. - Нет, нет, его никто не убивал, - в ужасе воскликнул убэй Тян. - Боюсь, уважаемый господин Фэнь не перенес тяжестей дороги. - Это сказано о победителе двенадцати битв? - Госпожа И-Лэнь позволила себе слегка приподнять бровь. Убэй на этом совсем замешкался и что-то невразумительно пробормотал. - Разумеется, меня сразу известили, дорогая сестра, - вступил в разговор господин Ожанг. - Как печально! Я оставил все свои дела, чтобы прибыть сюда одновременно, дабы ты имела возможность отдаться скорби в узком кругу, как и полагается даме твоего ранга. Госпожа И-Лэнь прямо взглянула ему в глаза. Ожанга обдало жаром. Эта женщина представлялась ему старой - ведь она была даже чуть старше него (а женщины быстро теряют прелесть) - и сломленной. Но то, что он увидел в этой зале, заставило его поменять свои планы. Быстро поменять. - Где его тело? - спросила госпожа И-Лэнь. - Мне дадут попрощаться с ним? - По моему решению его тело временно захоронено в Нижнем Утуне, - ответил он. - Боюсь, не было никакого смысла везти его сюда. Тем более что я послал ото-ри к Господину Шафрана с тем, чтобы выхлопотать для моего уважаемого брата право быть захороненным в семейном склепе Дафу. Это все, на что мы в данный момент можем надеяться. - Благодарю вас, - тихо сказала госпожа И-Лэнь, но какая-то нотка, внезапное понижение тона в ее голосе заставили сердце господина Ожанга забиться быстрее. - Конечно, я не смею спрашивать, что будет с нами. Со мной и детьми. Я буду покорно дожидаться здесь решения Господина Шафрана. - Мой ото-ри везет к Солнцу Срединной также и ходатайство о вашей судьбе, дорогая сестра, - поспешил заявить господин Ожанг. Пожалуй, сейчас его в голосе было больше чувства, чем он сам от себя ожидал. Конечно, такое решение напрашивалось - и было для него ну очень выгодным. - Я взываю к его милосердию. Он не откажет вам в праве провести остаток дней в уединении, а я готов предоставить своим родственникам все подобающие условия. Я понимаю, вам непросто довериться самой и доверить своего сына малознакомому человеку, тем более в минуты такого горя. Но я смиренно прошу вас всего лишь дать мне возможность заслужить ваше доверие. Госпожа И-Лэнь бесстрастно смотрела на него.

«Фэнь предупреждал меня насчет него. Алчный недалекий толстяк. Жесток, как и все глупцы. Бусо он в лучшем случае сделает монахом. В худшем… Оставить ли ему О-Лэи? В конце концов, она еще слишком мала, и, если он осмелится, скандал можно поднять чудовищный… Нет, риск слишком велик. Глупец, ты думал растрогать меня своей подачкой? Я знала, что ты предпримешь, дурак». - Боюсь, я все еще с трудом сдерживаю свое горе, - произнесла госпожа И-Лэнь таким тоном, что мужчины почувствовали себя неуклюжими увальнями. - Я уже старая женщина и должна более тщательно следить за собой. Мне необходимо… - Господин убэй, ото-ри от Первого Министра, - запыхавшийся слуга распахнул дверь, не оставляя никому возможности сделать хоть шаг. Убэй Тян и господин Ожанг замерли на месте от неожиданности. В залу вошел запыленный ото-ри в синем мундире с желтой окантовкой и широких шароварах цвета глины. Он вынул из-за пазухи кожаную торбу, залитую красным воском с обеих сторон и скрепленную узнаваемой печатью господина Тоя. Несколько растерянный убэй сломал печать, его лицо неожиданно вытянулось: - Как он узнал? Он машинально протянул письмо господину Ожангу, тот впился в него взглядом и нахмурился. - Воистину Первый Министр знает о каждом зерне в закромах Империи, - сказал господин Ожанг, мысленно перебирая в памяти, где, адские демоны, где и когда он допустил ошибку. - Прошу вас собраться с духом, дорогая сестра. Первый Министр извещен о смерти господина Фэня, вашего мужа, и призывает вас. Право, я поражен интересом, который проявляют к вам великие мира сего, сестра. - Я думаю, Первый Министр делает так из сострадания к несчастной, убитой горем вдове, - мягко сказала госпожа И-Лэнь. - Будучи слабой женщиной, я трепещу и покоряюсь. О-Лэи, будь добра отдать распоряжение о сборах.

«Но наши вещи собраны три дня назад. Пожалуй, я догадываюсь, куда делся браслет с изумрудами - и тот бродячий монах, с которым мать любила вести беседы о неизреченном пути богов. Она знала? Но как? Она не могла знать - еще сегодня утром, она не смогла бы меня обмануть. Нет. Она догадывалась. И продумала все возможные пути, а ожидала только, какой из них будет можно выбрать с наибольшей отдачей. Она ожидала, как змея. Не правда ли, папа? О, папа…»

***

- Ы-ни, прекрати вертеться перед зеркалом! - шикнула на дочь госпожа У-Цы, супруга господина Хаги. Сказать по чести, шикнула беззлобно, невольно залюбовавшись. Девочка становится настоящей красавицей: белоснежная гладкая кожа, крохотный носик, большие влажные глаза. И пока обходилось без глупостей. - Мне обязательно нужна нефритовая брошь, мама, - серьезно сказала Ы-ни, разглядывая свое отражение. - К этому розовому парадному платью - обязательно. Без броши все пропало - никак не смотрится! - Не говори глупостей, - отмахнулась госпожа У-цы, занятая тем, чтобы получше расположить складки на своей объемистой груди. - И сними парадное, еще оботрешь раньше времени. Пока тебе будет довольно и двух других платьев, которые тебе купил отец. - Но это же Праздник Осенней Воды, - насупилась Ы-ни. - И я хочу быть в розовом. Зачем мне папа его купил? Чтобы хранить в сундуке до седых волос? - Так уж и до седых, - усмехнулась У-цы. - Не торопись. А на праздник вполне можно надеть и вот это, цвета лаванды. Оно тоже новое. - Но розовое мне больше идет, - упрямилась Ы-ни. - Ты нас с отцом разоришь! - в сердцах воскликнула госпожа У-цы. - Прекрати капризничать, Ы-ни. Розовое платье я припасла на особый случай. - Какой? - Ы-ни вмиг перестала канючить и повернулась к матери, ее глаза заинтересованно заблестели. - Это тебе знать не обязательно, - сурово отрезала госпожа У-цы. - Довольно с тебя, что родители о тебе заботятся. Будь добра переодеться. Ы-ни хоть и дулась для острастки, но переоделась довольно быстро. Лавандовый наряд тоже был очень красив. А нижние одежды белого и бледно-зеленого цвета усиливали ощущение свежести, исходившее от юной прелестницы. Госпожа У-цы, предпочитавшая оттенки красного, осталась довольна. Дамы грациозно поднялись по услужливо подставленной лесенке в свой позолоченный паланкин и задернули шторы - верх неприличия, когда на знатную женщину может глазеть любой прохожий. Церемония Осенней Воды приходилась на осеннее равноденствие и происходила ежегодно на озере У-Лунь. Окрестности озера в это время были сказочно красивы - листья облетали, ложились золотыми пятнами на темную, таинственную поверхность озера, в воздухе махали крыльями последние из отлетающих птиц… Жрецы Храма Водяной Лилии зажигали ритуальные огни и монотонно ударяли в гонги, отчего над водой плыл тягучий, завораживающий звон. В воздухе разливался томительный запах дыма и опавших листьев. Жители Нижнего Утуна, выстроившись в две шеренги вдоль дороги, ведущей из храма к плавучему павильону, ожидали, пока появится процессия, несущая статую богини Иань, покровительницы плодородия. После погружения статуи на ритуальную барку и ее торжественных проводов в зимний павильон, что символизировало поворот года к зиме, жители тоже грузились в барки, лодки, а то и просто плоты, и все озеро превращалось в пеструю карусель лавирующих суденышек. В этот день следовало зажигать на воде огни, есть рисовые колобки с тыквой, пить сливовое и абрикосовое вино нового урожая, много шуметь и бить в бамбуковые полости, чтобы отпугнуть злых духов. Считалось, в этот день они могут наступить на тень человека и остаться с ним до весны, высасывая силы, принося болезни и несчастья. Конечно, лодка господина Хаги была лучшей из всех. Ее позолоченный нос в виде головы священной гусыни Иань - символа богини - был специально изготовлен для этого праздника. Широкое днище и низкая осадка делали барку устойчивой настолько, что в нее можно было не опасаясь переходить из других барок и лодок, тут же окруживших ее, как мелкие рыбки окружают акулу. Господин Хаги полулежал в специально для него изготовленной нише в позе божества богатства. Его жена и дочь помещались чуть сзади, расправив длинные полы своих одежд и застыв со склоненными головами, словно позируя для старинной картины на небеленом шелке. В Праздник Осенней Воды принято творить добрые дела и одаривать подарками. Очередь из дарителей уже выстроилась к господину Хаги, и, мягко улыбаясь, он принимал дары и выслушивал благопожелания. На носу лодки домоправитель господина Хаги подносил каждому, удостоившемуся аудиенции, чарку вина - ответный дар. Что говорить, большинство полученных даров были куда более существенны в надежде заслужить расположение господина рина, даже просто обратить на себя его высочайшее внимание! У Ы-ни на этом празднике был свой интерес. Она была первой девушкой на выданье в Нижнем Утуне и еще не была помолвлена, - господин Хаги медлил, присматривая для нее наиболее выгодную партию. Но все ухажеры уже заняли свое место в очереди, пользуясь поводом наглядеться на нее. Ы-ни не упускала случая одарить юношей длинным взглядом из-под ресниц - она достаточно репетировала их перед зеркалом, чтобы быть уверенной в произведенном впечатлении. К сожалению, знатным девушкам не так много позволено - сначала родители, а потом мужья держат своих дочерей, сестер и жен в закрытых женских покоях. На людях они могут появляться только в сопровождении - любая сплетня способна разрушить удачное замужество. Но Ы-ни было шестнадцать лет, она страстно хотела попробовать мир на вкус, - и пробовала, в пределах того, что ей дозволялось. Ее взгляд был способен расплавить камень как масло. Юэ с борта своей небольшой лодки, где сидел с матерью и отцом, смотрел, как она кокетничает с сыном торговца шелком, с сыном уездного судьи, с другими знатными шалопаями, вьющимися вокруг нее. Сегодня она была просто невозможно хороша, ее красота расцветала неудержимо, как распускающийся бутон, - еще вчера плотный зеленоватый комочек, а сегодня уже роскошный цветок… Осенние сумерки плыли над озером, пришло время пускания на воду огней - самая поэтическая часть церемонии. Окруженная толпой поклонников, готовых предложить ей помощь, Ы-ни прошествовала к низкому бортику и опустила на воду свой кораблик с прикрепленной к нему свечой. Темная вода тут и там озарялась светлячками, всюду звучал смех, вода причудливо искажала звуки. В маленькой лодочке напротив кто-то опустил на воду кораблик одновременно с ней. Ы-ни узнала Юэ, своего соседа. Его большие темные глаза светились теплотой, мягким юмором и чем-то еще, от чего у нее заныло в груди. Он был так красив - высокий, стройный, с выразительным правильным лицом и четко очерченным ртом с чуть приподнятыми уголками. Такие губы часто бывают у статуй богов - возможно, от этого его улыбка кажется столь притягательной? Их кораблики плыли навстречу друг другу по темной холодной воде, а Ы-ни, забыв про все на свете, смотрела на Юэ. Обычное кокетливое выражение слетело с ее лица, сквозь него будто проступил внутренний свет, робкая, не свойственная ей улыбка тронула губы… Кто-то настойчиво теребил ее за рукав, привлекая к себе внимание. Ы-ни рассеянно повернулась к сыну торговца шелком, и улыбка, расцветавшая на ее губах, была такой, что парень залился краской до самых ушей. Там, за ее спиной, уплывала в темноту маленькая лодочка, но она всей кожей чувствовала его взгляд. Юэ… Кто бы мог подумать - Юэ? Все ее существо полнилось радостным изумлением. Она машинально что-то щебетала, легонько стукала веером по плечу своих ухажеров, но происходившее с ней было так ново, так странно, что проступало в чертах ее лица, заставляя вздыхать даже почтенных старцев, уже давно забывших о забавах юности.

«О нет! - Госпожа У-цы была достаточно опытна, чтобы понять, что происходило только что на ее глазах. - Сын опального соседа! Ничтожного писаришки! Без гроша! Такая красавица, как Ы-ни, заслуживает большего. Пока девочка глупа и не понимает, какие возможности раскрывает перед ней красота. Нужен только толчок, шанс… И вовсе не вовремя здесь этот смазливый сын писаря. Но ночь Осенней Воды на озере У-Лунъ волшебна. В эту ночь духи - добрые и злые - выходят из своих убежищ и их можно увидеть или даже приманить заклинанием. А моя бабка и мать успешно колдовали. Получится ли у меня?» Кораблик, пущенный Юэ, встретился с корабликом, пущенным Ы-ни, и оба они прибились к борту барки. Госпожа У-цы, улучив момент, незаметным движением выудила оба из воды и засунула себе в рукав. Она хорошо помнила заклинание «Легкий путь в гору Иань», которое являлось самым сильным для привлечения богатства и удачи, хотя использовалось редко. В основном потому, что магический узор не терпит асимметрии - и удача, приходящая к одному, должна отвернуться от другого. Иначе говоря, при произнесении приворота «Легкий путь в гору Иань» требовалось два человека и две вещи, принадлежащие им. Один - тот, на кого произносится приворот и кому обеспечивается магическое привлечение удачи. Второй - тот, что уравновесит магический узор. Своими неудачами. Сегодня, в Праздник Осенней Воды, идеальная ночь для совершения такого приворота. И, кажется, она знает, чье имя произнести вторым.

Глава 3. Лонг-тум-ри

В темноте позвякивает колокольчик. Не дребезжащий, глухой, неровный звук колокольцев, какие привязывают на шею горным быкам и козам. Ритмичное, мелодичное позвякивание, не приглушенное соприкосновением с телом, идет от высокой, в локоть, шапки из светлой овечьей шерсти, на конце которой закреплен серебряный колокольчик. Его звук является пропуском на всех границах. Его обладателю обязаны подать все лучшее, что только есть. Но при необходимости лонг-тум-ри, так называют обладателей таких шапок, могут обходиться без еды сутками и проводить ночи на голом льду. Говорят, когда лонг-тум-ри спешит по своему делу, его тело горячо, как огонь, его глаза обращены зрачками вовнутрь, его мышцы тверды как камень. Если напротив лонг-тум-ри поставить стену - он пройдет сквозь стену, если на пути его возникнет пропасть - он перепрыгнет пропасть, а если поставить глыбу льда, он расплавит лед жаром своего тела.

Ей доводилось касаться тела лонг-тум-ри. Они действительно были необычайно горячи. Как ей говорили, в их школах мальчиков поили специальными снадобьями. И обучали создавать огонь внутри себя......

Ицхаль Тумгор, Верховная жрица школы Гарда, единокровная сестра князя Ургаха ждала, вперив взгляд в темноту. Звяканье колокольчика стало ближе, из-за поворота неясной тенью показался человек. По мере того, как он приближался , - а приближался он со скоростью пущенной в галоп лошади, - Ицхаль молча разглядывала его. Худ, страшно. Смуглые ноги в кожаных обмотках с невероятной быстротой мелькают в странном подпрыгивающем полушаге-полубеге. Со стороны кажется, что лонг-тум-ри касается земли только носками, и при соприкосновении земля отбрасывает его назад, в воздух, ведь его имя значит " летающий человек" или, точнее " человек, которого отталкивает земля". В пальцах у него зажат маятник, - им лонг-тум-ри отсчитывает ритм и убыстряет в соответствии с ним не просто ритм бега, но и ритм сердца, ритм тока крови, свое внутреннее время. Потому лонг-тум-ри долго не живут. Потому все лонг-тум-ри, которых она видела, были либо совсем мальчиками, либо юношами. Куда исчезают лонг-тум-ри, когда становятся взрослыми, она никогда не спрашивала.

Лонг-тум-ри уже приблизился настолько, что она могла разглядеть его лицо: сосредоточенное, невидящее, как у слепых. Повернутое зрачками внутрь. Идущий к своей цели лонг-тум-ри ничего не видит из того, что происходит вокруг. Все его чувства сконцентрированы на достижении цели. Доставив свое сообщение или свою ношу, он должен будет еще провести ночь в медитации, очищая свою кровь и мышцы от продуктов распада, вызванных перенапряжением, а потом будет спать - двое, трое суток подряд. И только после этого сможет есть, пить и видеть.

Лонг-тум-ри шел к ее брату. Она сама считала их использование кощунственным, а вот Ригванапади только усмехался на вспышки ее гнева:

- Их секта создает их для этого, разве не так? В таком случае, в чем смысл их существования, если я не буду давать им работу? И потом, они великолепны. Ничто не может сравниться с ними в скорости. Лошади в Ургахе скорее украшение, нежели польза, а птицы все равно останавливаются на ночлег. Так что они - лучшие, сестра.

Какое послание несет брату этот мальчик с застывшим неземным лицом?

Ицхаль отвернулась. Ее уши слышали, как позвякивание колокольчика отдается эхом в гранитной толще Зала Церемоний, - лонг-тум-ри вошел в Цитадель. Пожалуй, это не ее дело.

Ей следует заняться тем, что ее непосредственно касается: разрешением споров, назначением доверенных лиц, списками неофиток и ремонтом сомпа - духовных центров школы, раскиданных на всей территории Ургаха , и еще за тысячи ли - в северных степях, на горных плоскогорьях и плодородных равнинах куаньлинов.

Школа Гарда была самой престижной из трех женских религиозных и оккультных школ, практиковавших безбрачие для своих послушниц. Ицхаль была туда определена в возрасте четырнадцати лет, сразу после смерти отца. Ни одному из трех ее братьев, последовательно занимавших престол, не нужны были новые претенденты на шаткий трон Ургаха. Было время, когда она ненавидела каждого из них за это и мечтала им отомстить. Впрочем, в ее вмешательстве пока не было необходимости. В первый же год после смерти отца ее старший брат Каваджмугли, был убит ее средним братом Падварнапасом. В ту же ночь были убиты все женщины покойного, а после наступили несколько лет жесточайших репрессий, охвативших большинство знатных семей Ургаха. В те времена она серьезно опасалась за свою жизнь и старалась по возможности никак себя не проявлять. Закончилось все тем, что Падварнапас восстановил против себя большинство ключевых фигур, - одних из-за гонений на них самих и их родственников, других - из-за непредсказуемости собственной политики. Она, как и Ригванапади, знала о готовящемся заговоре и, как и он, позволила ему случиться. Отчасти потому, что все еще возлагала надежды. Отчасти потому, что тогда была значительно моложе, - в год смерти Падварнапаса ей было чуть больше двадцати. Тогда она, глупышка, не понимала, что, как только любимый, единственный оставшийся в живых братец уберет всех прочих родственников, он может взяться за нее.

Последние двенадцать лет она балансирует на краю бездны. Первые несколько лет Ригванапади ограничивался тем, что приставил к ней двух своих соглядатаек. Ицхаль терпела и делала вид, что не замечает. Все свои секретные дела она вела, умело пользуясь искусством создания иллюзий или, что было еще проще, ограничиваясь простыми снотворными. Все шло хорошо.

Однако шесть лет назад любимая наложница князя, практически прочившаяся ему в жены и носившая от него ребенка, неожиданно умерла. Ицхаль действительно не имела к этому никакого отношения, но Ригванапади после нескольких бесплодных попыток найти виновных ( завершившихся несколькими казнями) начал подозревать и ее. В числе прочего по всему княжескому дворцу ходили слухи о том, что она убила Ходеиру и ее ребенка своим колдовством. Но тогда он все-таки не решился.

Первая попытка ее убить произошла три лета назад. Ицхоль безошибочно распознала яд и своевременно приняла противоядие. Наутро она выскользнула из своих покоев, обманув своих стражниц, тайным ходом, известным ей еще с детства, прошла мимо охраны в спальню Ригванапади и приставила к его горлу кинжал.

Пробуждение вельможного князя было несколько неприятным.

- Что может быть для меня проще, дорогой брат? - холодно сказала Ицхаль, слегка надавливая на клинок и с наслаждением чувствуя, как подрагивает под нажимом его кадык, - Я могу сделать это сейчас и могла сделать это сотню раз за эти годы, - она убрала кинжал и ее длинные, странного разреза, какой бывает у куаньлинов, зеленые глаза блеснули в темноте, как у кошки. - К сожалению, моя вера и мое воспитание отрицают убийство. Прошу тебя не быть столь глупым, дорогой брат, чтобы отяготить твою или мою душу убийством близкого человека. Уж лучше займись куда более богоугодным делом и наплоди себе десяток собственных наследников.

Если эта угроза и была высказана ей скорее для устрашения, то Ригванапади , скорее, ей поверил. Однако, не смотря на все старания, наследников не было. Начали поговаривать, что Ходеира могла ради того, чтобы привязать к себе князя, зачать не от него. Кто знает... И кто сейчас из любимых наложниц нашептывает братцу, что он должен избавиться от этой зеленоглазой ведьмы Ицхаль, что именно ее порча лежит на нем за смерть брата, за сотни других смертей.....

Ицхаль прижала руки к вискам. Пожалуй, ей все же интересно, какие вести принес лонг-тум-ри. Она подобрала грубую ткань своего черного одеяния монахини и вошла с балкона в свои покои, - большую, скудно обставленную комнату, на высокий ранг обитательницы которого указывали только гобелен эпохи Цуа из шерсти вымерших винторогих антилоп, и массивный стол из сердцевины дерева орад, - редкость с южной оконечности континента, страны обширных болот, губительных топей и маленьких каннибалов. Этот стол один стоил половину сокровищницы князя. Но это, кстати, не его собственность и даже не ее. Это комната настоятельниц школы Гарда, она занимает ее вот уже без малого восемь лет. Ее неизменные спутницы, Амда и Пьяла, молча сидят у двери на одинаковых низких стульчиках, инкрустированных костью . За эти годы они будто бы даже стали походить друг на друга, - то ли настороженным выражением лиц, то ли просто.... Ицхаль заставила себя улыбнуться.

- Благодарю вас, - пропела она, - Мое время для вечерней молитвы подошло. Вы присоединитесь ко мне в часовне?

На лицах обеих женщин появилось выражение такой скуки, что Ицхаль улыбнулась снова, на этот раз искренне.

- Конечно, мой брат не вправе требовать от вас так много. Пожалуйста, можете воспользоваться моим набором для игры в сяку.

Этот ритуал повторялся достаточно часто, и тем не менее, Ицхаль всегда разыгрывала его. Ей просто нравились их сконфуженные лица. Стыдно сказать, но от этого у нее всегда поднималось настроение.

Она быстро прошла в часовню для молитв, смежную с ее покоями. Часовня в соответствии с требованиями школы Гарда была также практически не украшена. Помимо всего прочего, комната имела дыру в потолке, сквозь которую в нее беспрепятственно проникал холодный воздух, снег и лунный свет. На освещенной маленькой лампадой с ароматическим маслом стене был начерчен знак Гард, - и этой надписи было более пяти столетий. По преданию, его начертил основатель школы, Желтый Монах, когда переночевал в келье маленькой монахини, поразившей его своей скромностью и духовной силой, которая впоследствии и стала первой матерью-настоятельницей.

На полу перед святыней была расстелена пушистая шкура ирбиса - снежного барса. Ицхаль опустилась на колени и закрыла глаза. Она привыкла проводить здесь долгие часы. Все здесь было ей родным, вошло в ее плоть и кровь, - каждый выступ на стенах, каждый узор на полу. Здесь ей явились первые видения, здесь она проводила первые ритуальные голодовки и тонула в неясных образах, кружащихся вокруг нее. Здесь познала пронзительную радость обладания силой, с какой не сравнится никакое из плотских наслаждений. Совет дал ей все необходимые знания, но идти она могла только по своему собственному пути - таков был закон школы Гарда. Ицхаль считала этот закон мудрым.

Ее последние упражнения лежали в области изучения возможностей ментальных двойников. Ицхаль пока не очень хорошо умела управлять своим двойником на дальних расстояниях, но у нее уже довольно хорошо получалось в пределах одной-двух ли. Она может попытаться... проверить свои способности....

Ицхаль начала повторять молитвы, призванные увеличить концентрацию. Постепенно чувствуя, как теряют чувствительность конечности, Ицхаль сосредоточилась на том, чтобы "выпустить" двойника резким сокращением брюшины. Последние несколько месяцев ей начало это удаваться все лучше и лучше, и сознание при этом оставалось все более ясным.

Ицхаль сейчас пребывала " с двойником" и потому это ее сознание фиксировало взгляд на себя, сидящую со скрещенными ногами перед начертанным на стене знаком, со стороны. Ицхаль еще ни разу не удавалось ощущать себя " с двойником" настолько отчетливо. Она знала, что двойники бесплотны и передвижение по воздуху не представляет для них никаких проблем. Ощущая восторг и тянущую пустоту, она поднялась на восходящем потоке сквозь дыру в потолке.

Йоднапанасат - столица Ургаха, - лежала перед ней, поблескивая золотом дворцовых крыш, огоньками зажженных лампад и белым камнем, из которого возводились здания и которым мостили дороги. Город производил грандиозное впечатление на нищих обитателей равнин, - казалось, он парит над долиной, над лежащими у подножия плоскогорья равнинами, над миром.... Усуль - Дорога Молитв, по которой перемещались паломники, белой лентой струилась, обнимая бока головокружительных вершин, и заканчивалась на огромной квадратной площади перед Цитаделью - дворцом князей. Ицхаль с ощутимым усилием рассталась с желанием взмывать все выше и выше, в тугую, черную, ледяную пропасть разреженного горного воздуха, и направила себя дорогой лонг-тум-ри. В состоянии двойника, как оказалось, можно много заметить. Например, сила, управлявшая лонг-тум-ри, буквально сочилась из него, и еще не успела рассеяться. Ицхаль отчетливо видела ее красноватые потеки, оставшиеся на каменном полу. Словно светящийся след, они вели ее, пока она не оказалась у личных покоев брата. Оттуда слышались невнятные голоса.

Как проходят сквозь стены, Ицхаль пока не умела понимать. Она ощутила нечто, похожее на головокружение, или, скорее, напряжение. Ментальное тело будто бы стало плотнее, осталось прикосновение каких-то шершавых полотен, - и она оказалась по ту сторону двери.

Лонг-тум-ри стоял перед ее братом. Алый огонь бил изнутри него, как факел, обтекал фигуру, дрожал, заставляя мальчика поминутно дергаться и вздрагивать. Князь взял у него из рук письмо из темно-желтого пергамента, сломал печать, и затем прошептал что-то ему на ухо.

Ицхаль заметила изменения в ауре лонг-тум-ри. Алый свет начал светлеть, переходя в оранжевый, затем в желтый. Скорее всего, подумала Ицхаль, в письме указана ключевая фраза, снимающая гипноз. Мальчик явно выходил из своего странного транса.

Князь щелкнул пальцами и кто-то из слуг, бесшумно появившись из-за трона, увел его.

Ицхаль очень хотелось посмотреть на то, что за письмо принес лонг-тум-ри, - она узнала причудливую вязь письма куаньлинов и печать - печать имперского Дома Приказов. Она не сразу сообразила, что вполне может воспользоваться своей бесплотной формой, - скорее, ее желание переместило ее за спину князю раньше, чем она успела его осознать. Со зрением в ментальной оболочке происходили какие-то странные вещи, - она видела строчки словно сквозь толщу воды. Но , несмотря на некоторые трудности с концентрацией, смогла их прочитать.

Ее потрясение было столь сильным, что она потеряла контроль над своим двойником, и оказалась внутри какой-то воронки, потом последовала серия видений, которые ее испуганный разум не мог идентифицировать, - окружающее походило на клочья какой-то редкой черной ткани, шевелящейся на ветру. Но нить, связывающая ее с телом, сохранялась и Ицхаль, собравшись и успокоившись, применила технику медленного выдоха, - ее практика медитаций говорила, что это лучший способ возвращения в свое тело.

Тело возвестило о себе разбегающимися мурашками. Видимо, при данном магическом акте ток крови действительно замедляется, как у спящих или впадающих в летаргию людей. Техники, бережно хранимые школой Гарда, позволяли особо одаренным послушницам совершать длинные путешествия вне своих тел на сотни ли. Впрочем, это было опасно и не гарантировало возвращения. Мир духов, по которому приходилось совершать путешествия, населен странными существами и явлениями...

Ицхаль открыла глаза. Напряжение давало знать о себе. Голова кружилась, внутри что-то мелко подрагивало, рот наполнился кислым привкусом.

Она долго молча лежала в темноте , приходя в себя и анализируя увиденное, отделяя явь от сна, но тут ее прервал осторожный стук в дверь. Ицхаль нахмурилась: она настрого запрещала беспокоить себя во время медитаций. По понятным причинам. Но в данный момент она узнала голос, доносившийся из-за двери: ее звала Элира, ее ближайшая помощница. В этом случае случилось что-то действительно важное. Верховная Жрица поднялась с колен, поморщилась, чувствуя, как в онемевшие ноги приливает кровь, прошивая их крохотными иголочками, и откликнулась:

- Что тебе, Элира?

- Мне нужно поговорить с Вами, - Элира стояла на пороге в не подпоясанном балахоне, - Вы сказали, что вам необходимо немедленно сообщить , если....

Сердце Ицхаль оборвалось. Она не мешкая вытащила Элиру за руку мимо осоловевших стражниц, на ходу бросив:

- Срочное дело в храме. Много времени не займет.

В ночных коридорах их шаги звучали дробным длинным эхом. И та, и другая отлично видели в темноте, и потому освещение было им не обязательно. Три лестничных пролета вниз, поворот, еще одна каменная спиральная лестница.

Ицхаль нетерпеливо толкнула дверь потайной кельи, где на коленях перед лежащей в трансе женщиной стояла еще одна послушница.

- Она говорит? Она говорит? Что? Как давно? - торопливым шепотом спросила Ицхаль.

- Да. Она что-то сказала. Что, - мы не поняли, но на всякий случай затвердили наизусть. Потом найдем толмача...

- Давно она в трансе?

- Около двух ударов назад.

- Что она сказала?

- Только одну фразу. На языке северных варваров.

- Я знаю их язык. Повтори ее.

- Т-с-с... потом. Снова начинается.

Лежавшая в трансе женщина выгнулась, ее веки приоткрылись, жутко блеснули белым закатившиеся глаза. Ицхаль и Элира ждали, сцепив руки, - неподвижные, готовые поймать каждое слово...

Напряженное, будто сведенные судорогой тело женщины обмякло, веки закрылись, и затем распахнулись вновь, - на этот раз из-под них сияли осмысленные темные глаза

- Сурге, - Ицхаль наклонилась над ней.

Женщина улыбнулась незнакомой улыбкой. Затем ее лицо искривилось, из распахнутых глаз побежали быстрые слезы, беззвучно стекая за уши.

- Илуге, - чужим, звонким девичьим голосом закричала женщина, - Где же ты, Илуг-е-е-е?!

***

- Она была здесь, - донесся до Ригванапади глухой голос человека из глубины комнаты. - Точнее, здесь был ее цампо, - ментальный двойник.

- То есть она уже достигла того уровня, когда обучаются управлять цампо? - раздраженно спросил князь, - Почему тогда я не могу? В нас течет одна кровь, и я мужчина!

- Создание и управление цампо требует многих лет концентрации, - прошелестел бесплотный голос, - То время, которое ваше высочество потратил на решение государственных дел, увеселения и наложниц, Ицхаль Тумгор использовала иначе.

- Ты хочешь меня в чем-то упрекнуть, жрец? - голос Ригванапади налился металлом, все его когда-то мощное, но теперь несколько оплывшее тело напряглось.

- Вовсе нет, сиятельный князь, - в голосе появилась неуловимая насмешка, - или ему показалось? - Я всего лишь объясняю это явление таким, каково оно есть. Человеческое существо имеет ограниченное количество времени и энергии, которые заключены в нем. Оно может значительно различаться у разных людей, но все равно в любом случае конечно. Это значит, что любое произведенное человеком действие - трата времени и энергии. Каждый имеет свое предназначение, и каждый распоряжается этим даром по-своему. Только и всего.

- Что ей было нужно?

- Я думаю, любопытство, - ответил невидимый собеседник, - Ее привлек лонг-тум-ри.

- Значит, она может догадываться..... Хитрая ведьма ! - в сердцах выругался князь. Он все еще сжимал в руках пергамент со сломанной печатью Двора Приказов Срединной Империи.

- Даже если так, вряд ли это что-то меняет. Ицхаль Тумгор не связана ни с одной из группировок, достаточно сильных, чтобы вам помешать, - возразил собеседник.

- Выйди на свет, Горхон, - поморщился князь, - Твои колдовские фокусы меня раздражают.

Горхон, глава школы Омман, появился в круге света, который отбрасывал бронзовый масляный светильник. Горхон был немолод, но и за старца его принять было никак нельзя. Гладкое скуластое безвозрастное лицо разрезали очень узкие, угольно-черные глаза, жесткие складки у рта выдавали решительность и упорство. Голову украшала маленькая квадратная шапка с символами школы, длинная коса достигала каблуков. На грудь свисало ожерелье из 108 круглых серых матовых бусин. Ригванапади знал, что это за бусины. Каждая из них была выпилена из человеческого черепа. О последователях школы Омман болтали разное, и некоторые их обряды были воистину отвратительны, но они были, несомненно, самой влиятельной школой в Ургахе.

- Император Срединной ищет нашего союза, - медленно проговорил он, - и предлагает объединиться для совместного покорения северных земель. - Что ты об этом думаешь?

- Все последние гадания посвященных различных школ, - и не только моей, ты волен проверить это в любой из ста восьмидесяти школ и сект Ургаха, - показывают, что равновесие сил, продержавшееся последние десять лет, готово нарушиться, - произнес Горхон. Его пальцы под широкими рукавами двигались, переплетались, отчего создавалось жутковатое впечатление, будто жрец держит там какое-то мелкое животное размером с крысу. - Нынешний год будет годом Грифа по солнечному календарю и Годом Дракона - по лунному. Такое сочетание говорит о начале нового цикла, именно в это время в ткани бытия происходят структурные изменения, которые станут явными позднее. Кроме того, звезда Умм начинает движение к земле, а ее приближение приносит войны. Так что война начнется, с твоим участием или без. В таких условиях самым верным будет вовремя принять ту сторону, которая сулит наибольшее из обещаний.

- Что говорят твои духи о Срединной как о союзнике? - нетерпеливо спросил Ригванапади. Его глаза, зелено-коричневые, как чешуя змеи фэй, пристально следили за жрецом.

- Слабость внутри силы. Сила внутри слабости. Неверное решение приведет к неожиданному финалу. Боги гневаются, - нараспев произнес Горхон, и добавил другим тоном, - Я толкую эти предсказания так, что саму Срединную тоже могут ждать изменения. В настоящее время вокруг императора, - кстати сказать, слабого и капризного юнца, забавляющегося мальчиками, идет ожесточенная борьба группировок. Партию внутреннего средоточия возглавляет Первый Министр, и ранее к ней принадлежал весьма одаренный стратег Фэнь. Но они были разгромлены пять лет назад Партией Восьми Тигров, которую возглавляет придворный евнух Цао, наставник императора. Именно от них исходит полученное сегодня предложение. Они размахивают знаменами и призывают к победоносным войнам с целью покрыть растущие расходы империи. Третья сила - это партия императрицы-матери. Ее можно охарактеризовать как срединную, они, скорее, борются за подступы к императорскому трону, нежели за какую-нибудь реформу. Еще есть жрецы всех четырех официальных религий, с десяток сановников, довольно влиятельная, хоть и небольшая, партия судей. В общем, список бесконечен. Нас может интересовать только основное.

- Что именно ? - задумчиво спросил князь, рассеянно засунув в рот засахаренный абрикос из широкой нефритовой вазы на низком столике.

- Не мы ли являемся конечной целью их завоевания, - пожал плечами Горхон. Про себя он при этом подумал, что князь, умудрившись убрать с дороги двух братьев и захватить престол Ургаха, тем не менее, не блещет масштабным политическим мышлением. - Северные варвары для Срединной - слишком маленькая цель.

- А это возможно? - Ригванапади нахмурился, - По-моему, Ургах не так-то легко завоевать.

- Я не говорю о возможности завоевания, - с растущим раздражением парировал Горхон, - Я говорю о возможности существования таких мыслей в чьей-то голове. Ургах обладает сокровищами, накопленными в течение тысяч лет, и его ни разу не завоевывали. Зависть и жадность могут оказаться плохими советчиками. Впрочем, их планы могут быть в действительности прямолинейны. Северные варвары, плохо обученные и разрозненные, достаточно легкая добыча для куаньлинов. Если меня что-то и настораживает, то только то, что Империя решила привлечь к этому Ургах. На самом деле они в нас не нуждаются.

- Ты их переоцениваешь, жрец, - князь выпятил нижнюю губу, - Они только что ввязались в войну на юге. Их лучшие силы стянуты туда. Обратившись к нам с предложением о союзе, они убивают двух зайцев, - одновременно решают вопрос о дополнительном притоке прибыли, приносимом войной, и отвлекают нас от их собственной уязвимости.

" А он не так уж не прав, - подумал Горхон, - Возможно, это и так."

- Нам в любом случае надо ответить словами мира и дружбы, - произнес князь, - Времени подумать у нас достаточно. А вот моя сестра сейчас меня волнует гораздо больше.

Глава 4 Йом Тыгыз

В воздухе восхитительно пахло копченым мясом и хуль – жирным студнем из разваренных бараньих ног, душистых степных трав, дикого лука и ячменя. Запах был такой, что Илуге приходилось сглатывать наполнявшую рот слюну. Над летним становищем плыли сиреневые завитки дыма с тонким запахом ольхи и трав. В преддверии праздника суетились женщины, озорничали дети, пользуясь тем, что взрослые заняты.

Праздник Йом Тыгыз, праздновавшийся в день осеннего равноденствия, знаменовал поворот Вечно Синего Неба на юг. Там, наверху, в небесном шатре, расшитом синим шелком с серебряными звездами, старик Ыых распускает шнур, сплетенный из волос утопленников, и достает из сундуков белые войлоки. Это значит, что скоро заметут метели и степь станет белой. Пора откочевывать в более южные края. Перед долгой дорогой следует забить часть отар на шкуры и мясо. Йом Тыгыз и следующий за ним месяц йом, – пожалуй, самый приятный месяц из двадцати четырех в степном календаре. Степь поутру серебрится от инея, воздух прохладен и свеж, а небо, будто ручей весной, – прозрачное и холодное. Высоко в небе старуха Ен-Зима, жена Хозяина, уже выгнала провинившихся птиц из своих владений, и, печально крича, они покидают насиженные места.

Наверное, у его народа были свои верования, рассеянно подумал Илуге, запрокинув голову, чтобы проводить взглядом длинный клин плывущих над ним журавлей. Вечное Синее Небо и Старика со Старухой почитали все степные племена, но у каждого были свои легенды. Ичелуги, у которых он жил раньше, например, производили свой род от Журавля-стерха, и рассказывали, что от их прародительницы – Журавлиной девы Елань и Старика родился первый охотник из рода. А журавли улетают каждый год потому, что Старуха может их заморозить в отместку за свершенное Еланью.

– Тучных тебе стад и силы в чреслах! – Вычурное приветствие, каким обычно приветствовали важных гостей на торгу, вместе с залихватским смешком в устах Баргузена звучало не без издевки. Он всегда так обращался к Илуге, и тот мог бы не оборачиваться, чтобы увидеть друга. В отличие от светлокожего рослого Илуге Баргузен был настоящим сыном ветра, как себя обычно величали степняки, – невысокий, гибкий, с поджарым смуглым телом и худым скуластым лицом. Его волосы были странного цвета – почти черные пряди чередовались с красно-коричневыми, глаза поблескивали гагатом. А уж его манера себя вести была просто невероятно дерзкой для раба, но парень все время умудрялся балансировать на грани, которая отделяет забавную шутку от оскорбления. Баргузен был одним из тех, кого купили в племя в тот слякотный весенний день пять зим назад, вместе с Янирой и Илуге.

– И тебе того же, – проворчал Илуге, чувствуя себя рядом с Баргузеном каким-то увальнем. Их дружба была предопределена в тот момент, когда обоих вытащили из кожаных мешков, царапающихся и шипящих, как диких котят, и они вместе вошли в становище косхов. Она выдержала и испытание временем, и острым языком Баргузена.

Баргузен уселся рядом с Илуге на жесткую пожухшую траву и осведомился:

– По какому случаю безделье? Хораг что, ослеп?

– Сам ты ослеп, – беззлобно огрызнулся Илуге. – Сегодня Ночь Посвящения, а сын Хорага будет среди тех, кому предстоит пройти Обряд.

Сын Хорага, Хурде, был моложе Илуге и Баргузена. Но рабов не посвящают в мужчины. Лоб раба никогда не пересечет полоса священной татуировки, и рабу никогда не нарекут тайного имени, которое будут знать только свидетели Обряда.

Видимо, Баргузен тоже подумал об этом, потому что внезапно помрачнел.

– А что поздно вернулись? – Он резко сменил тему и принялся с преувеличенным вниманием разглядывать горизонт, где плавно перетекали одна в другую сопки с выщербленными ветром круглыми боками.

– Старуха пришла слишком рано – началась метель, – бесцветно ответил Илуге. Его мысли, как и мысли Баргузена, были далеко, – с теми двенадцатью юношами, которых сейчас всей семьей собирают для ночного посвящения, норовя угостить самым вкусным куском. – Мы вчетвером остались. Пришлось туго. Вот, вернулись недавно.

Он не хотел думать о том, что произошло. Так бывает. Смерть – властелин степей, и неизвестно, кого возьмет себе следующим. Проще не думать об этом вовсе.

– Не выйдет из тебя сказитель, – разочарованно протянул Баргузен. – Слова из тебя не вытянешь, клянусь Небом. Вон Тургх уже вовсю хвастает, а сам, насколько я его знаю, скорее, обмочился там на месте! Говорит, десять волков завалил. Голыми руками!

Илуге хмыкнул.

– Может, и десять. – Он, правда, при этом лукаво ухмыльнулся. – Я не считал. Всякое бывает…

– Если и бывает, то не с ним, – фыркнул Баргузен. – А Эсыг-то вот обронил, что без тебя ему б туго пришлось. Тьфу, что ты покраснел, ровно невеста! Нет, чтобы другу свои подвиги поведать…

– Разве ж это подвиги? – горько усмехнулся Илуге. – Скотине хвосты крутить…

– А ты бы чего хотел? – поднял бровь Баргузен.

– Стать воином, – вырвалось у Илуге, прежде чем он сумел остановиться. – Пойти на ичелугов! Отомстить им!

– А я думал, ты хочешь стать лучшим козопасом у Хорага. – В голосе Баргузена была насмешка, но лицо, глаза оставались серьезными. – Не высоко ли метишь, брат?

– Так… мысли одни, – засмущавшись, Илуге снова ушел в себя. Такие мысли и думать-то глупо, не то что говорить вслух. Дзерен, возмечтавший возглавить волчью стаю, – вот он кто. И еще дурак. Да, дурак, если треплет об этом, словно ему к языку трепло привязали. Будь он сегодня на месте Хурде, посвящаемым в воины сыном богатого скотовода, и то говорить такое – что шелудивому щенку прогнать луну своим тявканьем. Илуге вмиг стало муторно от того, что он так некстати разболтался. Но… как говорится, ручеек всегда течет в реку, а дурная мысль – к языку. А мысли эти вертелись в его голове непрестанно.

Тот разговор с Эсыгом словно зажег внутри него какой-то саднящий огонь. А потом это … Это не может не быть знаком. Он избран, избран самым могущественным из известных Илуге духов… неизвестно для чего. Но с того момента глаза и уши Илуге открылись, мир вокруг стал для него не просто местом обитания, – но подсказкой. Все приобрело ранее невозможное значение – ничего не значащие слова, след волка, пересекающий дорогу лошади, необычно алый закат… И мир говорил с ним этим своим таинственным языком, каким, верно, с ним разговаривают шаманы и безумцы. Пока что мир тоже присматривался к Илуге и выжидал. Но внутренним чутьем Илуге чувствовал, что время ожидания заканчивается, что мир снова вот-вот заговорит с ним, и вместе с этим вновь придет смесь облегчения, ужаса и восторга, которой он никогда ранее не знал.

– «Знаешь, чем я отличаюсь от тебя?» – спросил медведь бурундука», – неожиданно процитировал Баргузен известную сказку. – «Тем, что смею!»

По спине Илуге прокатилась холодная волна. Время споткнулось и остановилось, зависнув над ними в прохладном осеннем воздухе. Это не Баргузен – это мир снова заговорил с ними на языке, вроде бы ничего не значащем постороннему глазу, – но Илуге с того самого момента чувствовал это безошибочно.

– Почему ты так сказал? – резко повернувшись, спросил он.

– Как сказал? – удивился Баргузен. – Ты что, никогда этой сказки не слышал?

– Слышал, – кивнул Илуге, его дыхание выровнялось. – Но так – впервые.

– Эй, да ты не напился ли тайком шаманского зелья? – Баргузен говорил шутливо и обеспокоенно одновременно. – Я слышал, его дают посвящаемым. Ты что, украл его у Хурде?

По спине Илуге прошла новая волна дрожи. Что-то неведомое разворачивало события ему навстречу ранее, чем он мог бы их осознать – и отказаться.

– Пока нет, – медленно сказал Илуге. – Но я сегодня это сделаю.

В какой-то момент ему показалось, что это не он, это кто-то чужой, незнакомый, говорит эти слова его губами. Странное и пугающее ощущение.

– Ты это сейчас понял? Плохая мысль, – скривился Баргузен. – Тебя поймают, и заклеймят, или чего хуже. И потом, кто знает, – может быть, это зелье убьет тебя, если ты не пройдешь Обряд. Я слыхал и такое…

Колокол внутри головы Илуге превратился в гонг и отбивал в его висках мерные, звенящие удары. На лбу юноши выступил пот.

– Там… там что-то должно произойти. Что-то важное.

– Ум у тебя напрочь отшибло! – взорвался Баргузен (впрочем, он без слов понял, где это – там). – И чего ты добьешься, даже если подсмотришь Обряд? И свободного-то за это положено живьем в землю зарыть, а уж чужаку-рабу, будь уверен, придумают что похлеще!

– Там что-то произойдет, – монотонно повторил Илуге. Его глаза полузакрылись, колокол теперь ударял во что-то мягкое и шелестел, как крылья ночной птицы. Этот шелест, казалось, заполнял его со всех сторон.

– Это верная смерть, – безжалостно заявил Баргузен. – Не думал я, что ты, Илуге, такой дурак, чтобы дать себя убить ни за что.

С этими словами он вынул из-за пазухи флягу с водой и хладнокровно выплеснул ее содержимое в лицо другу.

– Ты чего? – Илуге озадаченно заморгал. Вода стекала по его бровям и волосам, затекая за шиворот кожаной безрукавки.

– А так, – оскалился Баргузен, – пригляд за тобой нужен. Сам ты не свой какой-то.

Илуге и впрямь чувствовал себя как-то мутно.

– Пора нам возвращаться, – озабоченно посматривая на друга, произнес Баргузен. – Что-то я уже думаю, где бы кусок урвать. Вот она, жизнь раба: думай, как набить себе брюхо, – и вся недолга! Да и не так плохо тут с нами обращаются, – неожиданно добавил он.

– Вовсе нет, у ичелугов хуже было, – кивнул головой Илуге, поднимаясь на ноги. Он никак не мог собрать свои мысли. Казалось, какая-то из них, самая важная, выпорхнула из головы, как птица из силка, и теперь вьется над головой.

– Я слышал недавно, что здесь рабам позволяют даже брать жен, – заговорщически прошептал Баргузен. – Ты, может, это… чумной такой с того, что слишком сильно к Дархане прикипел? Заедает тебя, поди, что ее, окромя тебя, еще и хозяин с дружками тискает?

– Дархане? – непонимающе переспросил Илуге. – Нет. Я вообще об этом не думал.

– А пора бы! – хохотнул Баргузен, подмигивая. – Ежели захочешь поразвлечься – ты только скажи! Я пути знаю!

– Да ну? – Изумление было столь сильным, что туман, плававший в голове Илуге, отступил, и реальность вернулась. – Ты хочешь сказать, что…

– Женщина – что горн, взялся ковать – не позволяй остынуть, – во всю рожу ухмыльнулся Баргузен, – и если знать, где есть такая остывшая постель, то уж найдется путь, как в нее забраться…

– Ох, увижу я твою голову на колу, – простонал Илуге. – Видит Хозяйка…

– Лучше бы не поминал ревнивую Старуху, – скривился Баргузен, – говорят, она покровительствует и обманутым мужьям.

– Дурак ты сам, Баргузен, – не выдержал Илуге, – куда ты денешься, если кто-нибудь в становище родит ребенка с такими же волосами?

– «Пока думаешь, что будет, потеряешь то, что есть!» – пропел Баргузен слова расхожей ичелугской прибаутки. Помнится, там дальше было что-то о слишком скромной девице. – Сам попробуй, а потом обзывайся!

– Ладно, – как всегда, сдался Илуге, – там поглядим.

– И тебе даже не интересно, кто это? – не выдержал Баргузен. Илуге внутренне усмехнулся. Так он и знал: сам все расскажет – дай только достаточно времени.

– Не интересно, – как можно равнодушнее сказал он, пожимая плечами.

– А может, это Янира? – подбоченясь, подначивал Баргузен.

В тот же миг пальцы Илуге сомкнулись на его горле и хорошенько тряхнули.

– Про мою сестру думать забудь, – ровным голосом сказал Илуге, не замедляя ходу и вынуждая Баргузена быстро перебирать ногами, что со стороны выглядело куда как нелепо.

– Пусти, пес бешеный, – хрипел Баргузен. – Шуток не понимаешь…

– Таких – не понимаю, – так же ровно ответил Илуге, но шею отпустил. Синяки на горле у нахала еще до-олго не сойдут, Илуге знал это.

Баргузен замедлил ход, вроде бы невзначай зашел за спину. Илуге поймал его удар правым локтем, остановился, плавно отодвинулся влево и, развернувшись, сбил нахала с ног.

– Никак не пойму, как это у тебя получается, – отдышавшись, сказал Баргузен. Илуге протянул другу руку, чтобы помочь подняться.

– Так… как-то, – буркнул Илуге. – Ну и кто она?

– Ах ты, сучий потрох, – восхитился Баргузен. – И ведь не поймешь по роже, что думает! …Кто-кто… Вдова Бохды!

– Уй, да ладно! – недоверчиво протянул Илуге. Вдова Бохды, умершего от заворота кишок прошлой зимой, была предметом вожделения всей способной к таким мыслям части племени – гибкая, пышногрудая, с осиной талией и соблазнительным задом. К слову сказать, Илуге тоже она иногда снилась. Правда, эти сны всегда заканчивались как-нибудь по-дурацки: например, приходил мертвый Бохда и жаловался, что у него поминальный веник наоборот в ногах лежит.

– Клянусь Вечно-Синим! – вдохновенно выдохнул Баргузен. Ему наконец-то удалось достать Илуге, и в его глазах загорелись огоньки азарта и удовольствия.

– И как она? – выпалил Илуге и тут же почувствовал, как кожу снова заливает густая краска. Краснел он легко, выдавая любую выводящую из равновесия мысль, а потому в такие минуты себя ненавидел. Краснеешь – значит, выдаешь себя, даешь любому возможность зацепить за живое.

– Небесное блаженство! – Баргузен закатил глаза в преувеличенном обожании.

– Скажи, – неожиданно серьезно спросил Илуге, – она стоит того, чтобы из-за нее начать войну?

– Ты о чем? – удивился Баргузен, а потом опять разулыбался. – Конечно, стоит! Где самка, там и драка! А где драка, там и война!

– Ах вот как? – сзади раздался знакомый голос, и оба одновременно развернулись: там с презрительной ухмылкой стояла Янира, бросив в пыль связку пустых бурдюков.

– Янира! – обрадовался Илуге. Он не видел сестру с момента возвращения, когда она до изнеможения рыдала в его объятиях, а он силился понять, что ее так разволновало.

– Да пошлет Небо долгих лет борган-гэгэ, – по обыкновению, съерничал Баргузен, однако Илуге заметил, что он глаз не сводит с девушки. Илуге попробовал посмотреть на Яниру глазами стороннего мужчины – и ужаснулся. И когда она из худющей рыжей девчонки с сопливым носом превратилась в эту длинноногую, быструю, гибкую, как ивовая лоза, красавицу? У степных племен больше пользовались почетом крупные спокойные женщины с широкими бедрами – из тех, кто может выносить двенадцать детей и в одиночку управиться с ними, – но девушкой нельзя было не залюбоваться. Удивительные создания женщины! Как такие с виду хрупкие существа могут быть такими выносливыми – и давать жизнь таким, как он, Илуге?

– И твоему хозяину того же, – парировала Янира. – А еще побольше вшей в голову, – может, тогда он обозлится настолько, чтобы отрезать тебе язык?

– Не тебе молоть языком попусту, женщина, – нарочито презрительным тоном бросил Баргузен. Илуге с удивлением увидел, что тот разозлен куда больше, чем только что, когда Илуге сшиб его на землю. – Известно же, что баб думать никто не научил. Потому и мелют что ни попадя.

– От кого я это слышу? – с преувеличенным изумлением спросила Янира. – От того, кого никогда не назовут воином и мужчиной?

Слова болью отдались в сердце Илуге, и откуда-то изнутри опять застучал далекий колокол.

Баргузен побледнел от злости и собрался что-то сказать, но Илуге тяжело опустил Янире на плечо свою руку, в очередной раз почувствовав себя неуклюжим.

– Если ты хотела кого-то оскорбить, тебе это удалось, – спокойно сказал он.

– Ой, Илуге, я не хотела! – моментально вскинулась Янира. Ее кожа была такой же белой и так же легко краснела, как и у него. На этом, пожалуй, их сходство и заканчивалось. Янира посмотрела на него своими густо-синими, как горечавка, глазами, и внутри вдруг что-то заныло. – Прости меня, Илуге…

– Как насчет попросить прощения и у меня? – вкрадчиво вмешался Баргузен.

– Обойдешься, – отрезала Янира, распрямляя плечи. Несмотря на надетый на ней толстый халат, делавший многих женщин похожих на какой-то прямоугольный короб, и овчинную безрукавку мехом наружу, она двигалась легко и стремительно – настоящая соколица. Рыжие волосы забраны под уродливую войлочную шапку, на лице грязные разводы, но спрятать светлую кожу, стремительный разлет каштановых бровей, яркие глаза невозможно. Илуге почувствовал, как мышцы его живота сжались в неприятном предчувствии. Сколько пройдет времени, прежде чем Хораг увидит очевидное: девчонка выросла и превратилась в женщину? Совсем немного.

– Что ты здесь делаешь? – схватив сестру за руку, он потащил ее к шатру борган-гэгэ.

– Что с тобой, Илуге? – Янира вырвала у него руку и остановилась. – Ты все еще злишься? Я же извинилась! Борган-гэгэ послала Муйлу за водой, а я вызвалась вместо нее – хотела пройтись, да и с тобой повидаться. Я не ожидала такого. – Она пожала плечами.

– Вот пусть Муйла и ходит! – сквозь зубы процедил Илуге. – А тебя я чтоб среди бела дня в становище не видел! Нашла время задом вилять!

– Ты сегодня грубый, – надула губы Янира.

– Еще недостаточно, – проворчал Илуге. – Что, скажи, я буду делать, если завтра же Хораг продаст тебя какому-нибудь воняющему салом ублюдку? Постельной служанкой? А?

Янира выдохнула с облегчением.

– Ну я же осторожна! – гордо вскинулась она. – Погляди, как вырядилась! Меня в этом наряде можно перепутать с толстой Тутхын!

Илуге только мрачно сверкнул глазами. Дура девка – она дура и есть.

– Продолжай в том же духе, – странно хриплым голосом сказал Баргузен.

– Тебе-то что? – огрызнулась Янира. – Ты бы еще радовался, если бы меня продали хоть куаньлинам!

– Напрасно ты так думаешь, – тем же странным голосом сказал Баргузен. – Наоборот, я был бы… очень опечален.

– Ну, хватит ссориться, – оборвал обоих Илуге. – Одна беда с вами. Стоит встретиться – и сцепляетесь, как два кота по весне. Янира, ты поняла меня? Сиди в юрте и не высовывайся, пока я… пока мы что-нибудь не придумаем. А ты, Баргузен, мог бы вообще придержать свой язык, а то еще беду накличешь.

– Уже молчу! – покладисто пообещал Баргузен. – И даже берусь проводить твою сестру. В знак примирения.

– Проводи меня ты, – взмолилась девушка.

– Не сегодня, – мягко ответил Илуге. – Лучше уж приду к юрте борган-гэгэ вечером, когда стемнеет.

– Я позабочусь обо всем, – пообещала Янира, одаряя брата лучезарной улыбкой. Впрочем, все ее благодушие к Баргузену не относилось. С ним она продолжала себя вести как великая госпожа – это чувствовалось даже по их удалявшимся спинам. Илуге хмыкнул. Пожалуй, Янира не даст себя в обиду этому новоявленному женолюбу.

– Илуге, тебя хозяин зовет, – к нему подлетел запыхавшийся парень – новый служка Хорага. Илуге никак не мог запомнить его имя.

– Хорошо, – неторопливо ответил он, внутренне сожалея: он было надеялся, что Хораг вовсе о нем сегодня забудет. В конце концов Илуге редко попадался на глаза хозяину, да и рабов у того было больше сотни. Не тут-то было!

Мысленно вздохнув и покосившись на солнце, которое уже перевалило зенит, Илуге поплелся следом за парнем. Юрту Хорага было издали видать – она возвышалась своим узорчатым куполом над серыми войлочными шатрами его слуг и прочей челяди, вращавшейся вокруг крупнейшего в племени скотовладельца. Илуге редко бывал в ней. Последние годы, возвращаясь с пастбищ, он все равно жил с пастухами: ведь и зимой у пастуха невпроворот грязной и тяжелой работы. Место Илуге, отведенное ему старшим надсмотрщиком, вечно пустовало. Впрочем, все всегда знали, где его искать: стада постоянно требуют присмотра, если хочешь, чтобы они множились и приносили богатство. Илуге и сам держался работы со скотиной – от нее по крайней мере не ожидаешь удара в спину. Вообще, людей он скорее не любил. Возможно, потому, что раба за человека не считают. А ведь он не родился рабом. Когда-то у него было племя. Была мать – высокая женщина с белыми волосами, в белых одеждах. Он помнил, как она умерла. Как из ее живота вдруг тошнотворно и страшно вылез наконечник стрелы, как изо рта вытекла темная густая струйка крови и подломились колени. Больше он почти ничего не помнил о своем детстве. Но когда-нибудь он отомстит ичелугам за нее. Когда-нибудь. Когда станет свободным. Иначе вообще зачем тогда жить?

Конечно, среди рабов в ходу были истории о том, как такой-то и такой-то спас хозяина (хозяйскую любимую лошадь/жену/дочь) и в награду ему сбили рабский ошейник. Но на пытливые вопросы Илуге, а что же случилось дальше, рассказчики, как правило, пожимали плечами: «Да так он и жил дальше, как жил. Только теперь он был свободным». И это лишало все их рассказы достоверности.

Дверь была такой высокой, что Илуге, по привычке нагнувшись, понял, что сделал это зря. Пол юрты был сплошь застлан коврами. Поверх шерстяных войлоков с нашитыми на них узорами из цветной ткани – техника, принятая у степняков, – лежали и густо затканные причудливыми завитками ковры с юга. Здесь, в степях, это было знаком великого богатства. Наверху гибкие ребра из светлой и гибкой, еще не успевшей потемнеть осины соединялись у дымового отверстия, сквозь которое виднелся кусочек неба. Юрта была разделена в соответствии с традицией: на восход солнца – вход, на закат – лавка с онгонами, место семейного сбора и поклонения предкам. Справа – половина хозяина, его спальное место и место для приема гостей, слева – половина хозяйки, сундуки с одеждой и закуток для приготовления еды. Сейчас Илуге, отодвигая войлочные пологи, прошел на половину хозяина. Хораг сидел, подвернув по обычаю ноги, на расшитом золотыми тиграми куаньлинском шелковом покрывале. Перед ним стоял низкий резной столик из какого-то невиданного ранее Илуге темного гладкого дерева. Зеленоватая жидкость в чашке, стоявшей перед хозяином, пахла нежно и терпко. Также по традиции, часть юрты была отгорожена для Хурде – старшего сына. Сейчас пологи были откинуты вверх, на держащие их балки. Хурде, облаченный в сидевшую на нем тесновато традиционную одежду – меховую безрукавку, кожаные штаны и островерхую шапку с длинными ушами из волчьих хвостов, – выбирал себе оружие. Даже с порога было заметно, что делает он это без того особенного благоговения, с каким к оружию обычно относятся воины. Эсыг, например.

Завидев Илуге, Хораг недовольно сдвинул брови. Этот грузный мужчина с широкими губами и плоским, как блин, лицом считался в их племени чуть ли не Берге – богом богатства. По крайней мере не одна женщина подносила своего ребенка погладить Хорага по тугому, круглому, выпирающему животу – существовало поверье, что это может принести малышу богатство, когда он вырастет. Хораг действительно был богат – даже богаче, чем вождь племени Бугат и его брат Эрулен. Стада его овец были самыми многочисленными и давали лучшую шерсть. Его белые, как молоко, кобылицы, славились далеко за пределами их становища. Хораг – немыслимое дело! – с некоторых пор держал вооруженных людей, которых кормил просто за то, чтобы они находились при нем. «Это на случай нападения. У меня много врагов!» – говаривал он, но его глаза при этом были холодными, как у змеи. И каждый невольно начинал думать о том, что наемники Хорага могут не только отбивать нападения, но и в один прекрасный день или вечер прийти к кому-нибудь, ничего не замышляющему против.

– Ниже голову, раб, – процедил Хораг, видя, как тот неловко нагибает шею. Илуге знал, что люди невысокого роста часто недолюбливают рослых – когда могут. У него была возможность в этом убедиться на своем опыте. Неприятное предчувствие нарастало.

Выпрямившись, Илуге предпочел промолчать. Он и так-то бывал не особенно разговорчив, поскольку много времени проводил вдали от становища. А болтать лишнее с таким человеком, как Хораг, воистину неразумно.

– Что ж, Эсыг хвалил мне тебя, раб, – лениво растягивая слова, сказал Хораг. Не дождавшись обычного почтительного лепета, к которому, несомненно, привык, он теперь поглаживал свой гладкий пухлый подбородок, с оскорбительной оценивающей медлительностью разглядывая Илуге. – Полагаю, мне следует наградить тебя.

Сердце Илуге на какой-то сумасшедший миг трепыхнулось – он, конечно, совсем не верил в рассказываемые байки, но вдруг… «Нет, – резко осадил себя Илуге. – Благодарность так не выражают. С таким лицом расставляют силки на глупых сусликов». Он заметил, что хозяин тем не менее пристально наблюдает за ним, и постарался придать лицу обычное угрюмое выражение.

– Я думаю, ты должен быть счастлив узнать, что больше не будешь гонять вонючие отары, – продолжал Хораг. – Завтра мой сын будет посвящен. Я решил, что ему нужен отважный слуга, и дарю тебя ему.

В этот момент Илуге понял, что убежит. Он не просто подумал об этом – его охватила ясная, как морозная ночь, уверенность. Правда, прямо сейчас он убежать не сможет – из-за Яниры. Сестру он не оставит: Хораг не замедлит отыграться на ней, а уж что хозяин способен сотворить с молоденькой и красивой рабыней, лучше и не предполагать. Но все, что сейчас ему скажет этот человек с толстыми, жирно блестящими губами, уже не имеет значения.

И в этот момент Хораг понял, что зря так надолго упустил из виду мальчишку – слишком уж спокойно, не теряя достоинства, держится этот белобрысый ублюдок, который по всем приметам должен вскидываться от его реплик, как огретая кнутом кобыла. И смотрит он своими зелеными глазищами вовсе не так, как следует рабу – смотрит тяжелым неуютным взглядом, каким не всякий зрелый воин одарит. Без ярости или страха, с какой-то каменной, пугающей бесстрастностью.

– Что же ты молчишь? – чувствуя нарастающее раздражение, спросил он. – Или не рад хозяйской милости?

– Спасибо, хозяин, – сухо ответил Илуге, чем привел того в еще большую ярость.

– Не благодари, ну что ты. – Хораг в притворном благодушии замахал руками. Ему захотелось сделать мальчишке по-настоящему больно. – Благодарить будешь, когда я твою сестру устрою.

Он буквально кожей почувствовал, как раб вздрогнул. Постороннему взгляду это было бы не заметно, но Хораг этого ждал, и его пронзила острая игла удовольствия.

– Мне кажется, борган-гэгэ ею довольна, – осторожно проронил Илуге.

– Ну что такое прислуживать капризной старухе? – ласково улыбаясь, спросил Хораг. – Но, скажу тебе по секрету, недавно ею у меня интересовался Эрулен. Если вы оба будете себя хорошо вести, я позволю себя уговорить. У девчонки будут все шансы жить в довольстве. И всех делов – знай поахивай! – Хораг грубо хохотнул, его глаза стали масляными.

– Спасибо, хозяин, – повторил Илуге, но теперь совсем с другой интонацией. Счет в его голове вместо месяцев пошел на дни.

– А теперь ступай, – милостиво кивнул Хораг. Он был доволен, истолковав по-своему последние слова Илуге, – тот показался ему еле сдерживающим бешенство. Что было в принципе недалеко от истины, только вот сдерживающие причины были совсем, ну совсем иными.

По знаку Хорага невидимые слуги опустили войлок, отделявший его от сына, и Илуге оказался лицом к лицу с Хурде. За своей спиной он слышал, как Хораг, кряхтя, поднимается на свои короткие ноги и, отдуваясь, словно после бега в гору, направляется к выходу.

– Зашнуруй мне сапоги, – неестественно громко приказал Хурде. Илуге уловил в его манере очевидное: тот сказал это специально для удалявшегося отца и послушно опустился на одно колено. Но не успел он протянуть руки к кожаному сапогу с узорчатым, щегольски загнутым вверх носочком, как Хурде прошипел:

– Вставай! Брось!

«Чего он от меня хочет?» – Илуге стало очевидно, что наследник выпросил его у отца раньше срока, и выпросил для какой-то цели. Хурде в упор посмотрел на Илуге.

– А теперь слушай меня, раб, – надменно процедил он. – Делать будешь только то, что я скажу. Обо всем, что я тебе скажу и прикажу сделать, будешь молчать. Иначе прикажу забить плетьми до живого мяса. Понял?

В его угрозе прозвучало что-то жалкое… какой-то отголосок страха. Словно сын Хорага сейчас расскажет ему свой самый страшный сон, и потом возьмет клятву никому об этом не проговориться. Илуге молча кивнул, нисколько не испугавшись.

Хурде быстро достал из-за пазухи кожаный бурдючок:

– Пей!

Внутри бурдючка плескалась темная пахучая жидкость.

– Что это? – с опаской спросил Илуге.

– Пей! – с угрозой, но тихо прошипел Хурде. Его круглое, как у отца, лицо на глазах наливалось краснотой. Но в узких глазах под набрякшими, словно вздутыми веками плескался страх. – Илуге теперь знал, что не ошибся.

– От этого не умирают, – все же добавил он, видя, что Илуге все еще колеблется. – Это мне шаман прислал. Будто я такой дурень, чтобы вместе со всеми хлебать это гадкое пойло!

Колокол внутри Илуге ударил. Даже не так – это Илуге стал колоколом, огромным медным телом, которое сейчас наливалось тягучим гулом. Он взял бурдючок и осушил его содержимое одним махом. Жидкость была какой-то маслянистой и пахучей, очень пахучей. Илуге пришлось долго сглатывать необычную протяжную горечь, остававшуюся во рту.

– Хороший раб. – Хурде с облегчением и любопытством смотрел на него. – Но я тебе соврал. Это яд, – и он хихикнул.

Илуге молчал. Он чувствовал, что Хурде сказал правду тогда, а не сейчас, и не испытывал никакого страха. Пухловатый наследник скорчил разочарованную гримаску, поняв, что шутка не удалась.

– Ладно, я пошутил, – признался он, криво улыбаясь. – С чего бы мне вдруг тебя травить? Слушай меня лучше. К моему возвращению сходи к Дархане. У нас с ней уговор. Проследи, чтобы Дархана все сделала как надо, и девчонка меня ждала. Когда вернусь, кивнешь мне, вот так. Я тогда буду знать. Ничего сложного. Ты понял, тупая твоя башка?

– Да, – односложно ответил Илуге.

– Ну что, что-нибудь чувствуешь? – с каким-то болезненным интересом спросил вдруг Хурде.

– Ничего. – Илуге пожал плечами. С ним действительно ничего не происходило.

– Так и должно быть. Шаман сказал, начнет действовать не раньше чем на закате, – важно пояснил наследник. На его лице совершенно явно проступало, как на смену мучительному страху приходит его обычная самоуверенность. – Так что ступай, проспись пока. Потом мне все расскажешь – мало ли, шаман еще вопросы задавать будет… И постарайся, чтоб тебя никто не видел. Еще досужих языков не хватало.

– Хорошо. – Илуге хотелось ущипнуть себя, чтобы поверить, что все происходящее ему не снится.

Он покинул шатер Хорага и побрел по привычке в сторону юрт пастухов, прислушиваясь к ощущениям внутри себя. Ничего не происходило. Он слышал, как вокруг шумит и дышит становище. Как грызутся, сцепившись из-за обгорелой кости, две суки – матерая и молодая, как где-то истошно визжит ребенок, неосторожно сунувший руку в горячий котел. Солнце, светившее до полудня, затянуло дымкой, но Илуге видел на горизонте широкие полосы света, – к ночи скорее всего опять прояснит, и выглянут звезды.

Конечно, он знал, где проводят Обряд Посвящения. Все это знали. Там, к западу от становища, за сопкой Утиный Нос – ее так назвали, потому что ее очертания и впрямь напоминали вытянутый утиный нос, – высится курган Орхоя, величайшего воина племени. С давних пор повелось, что в кургане Орхоя хоронят умерших вождей. Даже если вождь умер зимой, вдалеке от кургана, – шаманы его выпотрошат, набьют тело сухой травой, завернут в пропитанные маслом пелены, и в таком виде он все равно прибудет сюда. На место, куда, по древнему поверью, когда-то ударила молния, и из расколотой земли вышел первый из косхов, ведя на поводу Молочного Жеребца. Поэтому Обряд будет проходить там, перед духами предков, чтобы и они увидели всю правду и всю славу своих потомков. Чтобы приняли благосклонно вновь вступающих в ряды воинов. Чтобы в тяжелый час пришли на помощь знаком или своевременной случайностью.

Закат выдался странный – будто на шатер Старика плеснули огнем. Облака ушли на запад, расслоились, наползли друг на друга, являя россыпь невероятных цветов – темно-пурпурного, светло-алого, оранжевого, бирюзового. Закат полыхал, как огромный погребальный костер, – Илуге доводилось несколько раз издали видеть зарево, и оно накрепко ассоциировалось у него с отвратительным чадом горелого мяса, тревогой и отвращением.

«Сегодня, быть может, тоже кто-то умрет», – отрешенно подумал Илуге, наблюдая за закатом. Он сидел у коновязи на окраине становища, бесцельно вглядываясь в сполохи на горизонте. Время будто бы остановилось. Становище и люди вокруг, казалось, исчезли, звуки набегали откуда-то издалека. Илуге был наедине с закатом, огромным, неистовым, силящимся пожрать шатер Старика и бессильно вскипавшим у его порога. Быть может, Старик сегодня замерз и пожарче развел костры вокруг своих Молочных Кобылиц, а он, Илуге, видит отсветы этого костра?

Над закатным заревом зажглась в небе сначала незаметная, а потом все более отчетливая звезда. Илуге отвел взгляд от завораживающей игры теней в облаках и увидел, что степь начала затягиваться вечерним туманом – низким, зыбким, матовым, как колышащееся серое кружево.

Оцепенев, он смотрел, как воины покидают лагерь, – все верхом, торжественным неспешным шагом. Отсюда было слишком далеко, чтобы рассмотреть их лица, но Илуге почти ощущал исходящую от них суровую сосредоточенность.

Эта ночь была во всех отношениях значительной. Это была ночь Йом Тыгыз, ночь колдовства и духов, когда предки говорят с людьми и люди с предками. Полыхающий над степью закат говорил об этом яснее всяких слов. Илуге слышал разливающуюся в воздухе магию, как тысячи крошечных колокольчиков. Что-то внутри него начинало звенеть на той же волне.

Он не чувствовал ни решимости, ни страха. Просто та, другая реальность, где он был Илуге, раб, вдруг отодвинулась от него, заволакивая все туманом. А он встал и легким шагом направился следом за исчезающими воинами – со спокойной и ясной уверенностью, что никто его не видит, словно он стал бесплотным.

В голове его воцарилась звенящая пульсирующая пустота. Что-то звало его за собой, тянуло вперед, – и Илуге шел следом упругим шагом человека, привыкшего исхаживать так степь от заката до рассвета. Его ноги сами находили удобное место для того, чтобы поставить стопу, не оскальзываясь и не создавая лишнего шума. Он не чувствовал и холода, растекавшегося над степью вместе с туманом, – того, что к рассвету заморозит росу в сверкающие ледяные иголочки.

Когда он перестал видеть воинов, его тело само перешло на легкий, пружинящий бег. Так учил его бегать Эсыг – дыхание в такт движениям и ударам сердца, – и Илуге знал, что мог бы бежать неутомимо, всю ночь, если потребуется.

На фоне темнеющего неба показался курган Орхоя, и у его подножия он увидел крошечные светляки огней. Летом шаман племени постоянно жил здесь, и к началу посвящения уже все было подготовлено.

В гробницу предков вел узкий, темный лаз наподобие пещеры. От посторонних вход заваливали большим камнем, который воины двигали, налегая на рычаги. Перед входом была расчищена ровная, покрытая рыжеватым щебнем площадка, на которой сейчас пылали восемь костров. Шаман и его два помощника, в звериных масках, стояли лицом к Илуге, остальные – лицом ко входу в гробницу.

Все это он увидел, уже подойдя достаточно близко. Соседняя пологая сопка поросла куцым, редким леском и кустарником, закрывая его от зорких взглядов дозорных. Илуге удалось незамеченным подойти совсем близко – деревья надежно укрыли его не только от посторонних взглядов, но и от довольно-таки резкого ветра. На земле лежал толстый слой прелой листвы, и Илуге улегся на него, замерев в ожидании.

С ним пока ничего особенного не происходило, если не считать каких-то странных приступов, то болезненно обострявших зрение и слух, то отступавших. В моменты прилива он даже умудрялся видеть узоры на широком узорчатом нагруднике шамана. Этот узор из повторяющихся завитков втягивал его, завораживал.

Посвящаемых поставили в один ряд лицом к пещере. Остальные встали полукругом, кроме шамана, затянувшего монотонную, неритмичную песнь без начала и конца. Внутри Илуге что-то незнакомое отозвалось на это пение, и он неожиданно обнаружил себя сидящим на корточках и раскачивающимся в такт. Шаманское зелье действовало.

Совсем стемнело, свет костра стал ярче, проложил от стоящих в сторону Илуге длинные уродливые тени. Помощник шамана что-то сказал, двенадцать посвящаемых взялись за руки и начали кружиться вокруг костра, ритмично высоко вскидывая руки, хлопая в ладони и одновременно гортанно вскрикивая. И опять Илуге почувствовал, что совершает такие же движения, словно он тоже был участником круга.

А потом он моргнул – и окружающий его мир пропал. Илуге очутился в огромном засасывающем туннеле, и впереди этого туннеля, направленного вверх, летел шаман, его одежды развевались. Был ли рядом кто-нибудь еще, Илуге не сумел понять, так как вращение было очень сильным. Шаман обернулся, погрозил ему пальцем, и сердце Илуге от страха ушло в пятки.

Безо всякого перехода он вдруг оказался один под черным небом без звезд. Бархатная темнота касалась его лица, будто крылья огромных черных бабочек, подначивая и щекоча. Все вокруг полнилось этим бесшумным и невидимым трепетом – и наполняло Илуге пьянящим восторгом. Он широко раскрывал глаза и все равно ничего не видел – только бесшумную трепещущую темноту, и в этой темноте было что-то, что Илуге мучительно нужно было найти. Эйфория отступила, накатила слабость вперемешку с ознобом. Илуге понял, что должен бежать. Небо, казалось, стало плоским черным листом над головой. Илуге даже подпрыгнул, и его рука коснулась неба – оно было шершавым, как кора. Потом Илуге побежал. Его силы были неисчерпаемы. Он бежал в волнах высокой травы и ощущал, как дышит ночная земля, как внутри нее кроты и черви роют ходы, как шуршит сухими стеблями полевка и готовится к зимнему покою змея, медленно сворачиваясь в кольца и замирая до весны. Он бежал, и его ноги в этот миг не оставляли следов. Он был един со всем, живущим под вечно синим небом.

Накатил неестественно быстрый рассвет, вдалеке завиднелись горы, и Илуге вдруг обнаружил, что может летать, что вместо рук у него выросли крылья. Он взмахнул ими, мощная волна воздуха подняла его, захлестнув головокружительным восторгом свободного полета. Он обнаружил, что летит, словно летал всегда, растопырив перья (пальцы?) на кончиках крыльев и удерживая ими равновесие. От земли поднимались струи, столбы воздуха, и он видел их своим новым, птичьим зрением.

Горы приблизились, и самая большая из них закрыла полнеба. Илуге был поражен тем, что такая огромная гора земли может подниматься на такую высоту. Он кружил все выше и выше, поднимаясь на восходящем потоке, пока небо над его головой не изменило цвет с голубого на льдисто-синий.

Илуге увидел, как внизу что-то блеснуло, но рассмотреть, что именно, не успел: вокруг раздался протяжный грохот, задрожала земля и вокруг взметнулись фонтаны снега, он буквально захлебывался в них.

То, что он увидел потом, его сознание не могло связать – какие-то скачущие во весь опор кони, чьи-то лица; вот смуглая рука вертит в пальцах какую-то резную коробочку в холеных пальцах; вот груда мертвых людей, они навалены друг на друга, окровавлены, скрючены… какой-то человек в куаньлинской одежде, в причудливом шлеме, бросается на него с мечом… Илуге видит широкие темные глаза на молодом лице, чуть приподнятые уголки красивых губ, золотых извивающихся драконов, вышитых на халате. Меч взвивается вверх и падает, падает, падает…

Боль. Немыслимая боль, затопляющая все тело. Он воет, упав на колени, в окружающей темноте. Темнота полнится запахом падали и гари, а перед ним, будто огромная багровая рана, остывает гигантское пепелище. Там, в темноте, – он знает и чует это, – в ров свалены сотни, тысячи мертвых людей. Полузасыпанные землей руки, головы, лица, кажется, вот-вот придут в движение, и эта страшная шевелящаяся масса поглотит его…

Илуге тошнит, и он проваливается в следующий уровень сна. Он идет по воде – под его ногами лениво плавают красно-белые рыбины, шевеля прозрачными плавниками. Шаги раздаются в ушах немыслимым грохотом. Он видит внизу носки собственных туфель, расшитые жемчугом. Огромные красные резные двери раскрываются – и его глазам открывается колыщащееся море обтянутых блестящей тканью, согнутых в поклоне спин.

Тошнота. Новый поворот. Девочка с белыми волосами в хрустальном гробу, вокруг мрачные старухи в черном… И лица, лица. Лица…

Илуге начинает казаться, что он сходит с ума. Его руки залиты кровью. Кровь на одежде, на руках, волосы слиплись от нее, он купается в кровавом море… тонет… кровь заливает ему рот…

Новый уровень, отчетливый до рези, словно бы все предыдущее было где-то далеко, а до этого – можно вдохнуть, дотронуться… Илуге стоит на пороге юрты. Незнакомый шаман в дохе из беличьих хвостов вдруг оборачивается, насмешливо улыбаясь, и говорит что-то, а что – не уловить. Илуге делает шаг… и над его головой хлопают крылья. Он опять в горах, закрывающих небо. Вокруг холодно, очень холодно. Он ранен. Он извивается червяком на снегу. И там, в этой холодной тьме, его ждет чудовище… Мягкие крылья шуршат над его головой. Это снежный гриф. Неизвестно откуда, но он знает это.

Огромная белая птица с голой черной шеей, обрамленной воротником ярко-красных перьев, садится рядом на снег. Взгляд отливающих антрацитом нечеловеческих глаз бездонен и жуток. Когти скребут по занесенному снегом камню – цвырк-цвырк… Сейчас он умрет под ударом клюва величиной с его ладонь…

Неизвестно как, он оказывается на спине у летящего грифа. Нос щекочут белые перья, крылья простерты намного дальше его рук, вытянутых поверх гигантских крыльев. Илуге хочет крикнуть, что тоже умеет летать, но огромная диковинная птица летит быстро и ровно, делая длинные, плавные, могучие взмахи в такт ударам его сердца. Илуге думает, что так он мог бы облететь полмира, посмотреть, что происходит на самом краю земли, но гриф начинает снижаться, и Илуге узнает место, откуда начал свое странное путешествие.

Гриф величаво плывет вниз, сила тяжести прижимает Илуге к теплым белым перьям, втягивает в себя… И вот уже Илуге шевелит в воздухе огромными белыми крыльями в полтора раза больше, чем крылья орха. Теперь он точно знает, чье было перо, сброшенное ему с неба.

***

Илуге очнулся от боли в нещадно заломленных за спину руках. Какое-то время он ничего не соображал, в горле что-то невнятно клекотало. Ему хотелось рассказать о своем видении хоть кому-нибудь, но тут он ощутил довольно сильный удар по лицу и открыл глаза.

Он находился не там, где должен был бы, – в лесочке, а прямо перед входом в пещеру предков. Там, где проходили Обряд остальные. И они тоже были здесь, рядом с ним, – с такими же очумелыми глазами. Но в отличие от него они не были связаны.

Илуге начал осознавать, что его дела плохи. Точнее, хуже некуда. Во всех племенах степи подсмотревшего обряды племени непосвященного ждала смерть.

Его снова ударили, и он узнал хозяина. Он смотрел на него с яростью, что-то кричал, но слова проплывали мимо сознания Илуге, еще совсем недавно бывшего в теле диковинной птицы. Шаман что-то резко сказал ему, отчего у Хорага перекосило рот. Потом, наклонившись к пленнику, Тэмчи приподнял ему неудержимо слипающиеся веки. Насилу сфокусировав взгляд, Илуге встретился глазами с шаманом… и начал понимать то, что тот говорил ему, точнее, что говорил ему дух ворона, язык которого Илуге, в отличие от человеческого, мог сейчас понимать.

«Ты умрешь, – сказал ему Дух Ворона, и сказал он это шуршанием сухой травы под их ногами, отблеском на черных перьях. – Мне жаль, что так. Ты только что родился, маленький брат, и ты призвал к себе странного могущественного духа-покровителя издалека. Но ты умрешь, ты умрешь, потому что это право тебе не принадлежало, право быть с нами. Ты чужой нам, и ты умрешь…»

Странно, но это не вызывало у Илуге никаких эмоций. Перед глазами его плавали красные круги, в ушах звенело. Происходящее воспринималось словно издалека. Он увидел, как шаман завершает обряд посвящения, надевая висящую на шнурке фигурку зверя – духа-покровителя, на шею вновь посвященным, и они один за другим становятся в полукруг. Это продолжалось до тех пор, пока перед костром не остался шаман, Хурде и Илуге. Шаман что-то тихо сказал Хурде, после чего тот, брызжа слюной, принялся кричать, показывая пальцем на Илуге. Илуге было странно и смешно наблюдать за ним – слова все еще казались неясным шелестом. Шаман сдвинул брови, и Илуге скорее почувствовал, чем понял, что он гневается. Он взял Хурде за руку и вывел на пределы круга. Больше Илуге его не видел.

Шаман вернулся к костру. Помощник подал ему бубен, украшенный мелкими перышками на длинных кожаных ремешках. Звуки бубна показались Илуге волшебными, он содрогался в глухом, гудящем ритме и снова ощущал себя летящим, – опьянение от удивительных видений этой ночи еще не прошло. Потом к звуку бубна присоединилось горловое, монотонное пение окружающих его людей. Голоса гудели на одной ноте, низкие и завораживающие, будто вокруг него кружились гигантские шмели. Илуге чувствовал этот звук всей кожей, он опять уносил его куда-то за пределы этого мира, но на сей раз в нем слышалась глухая угроза. Илуге видел, как шаман кружится в своем танце, как его движения становятся все более яростными. Потом помощник шамана одним резким движением провел по лбу Илуге, от чего кожу невыносимо защипало – так, что заслезились глаза. В другой руке у него была чаша, и он знаком показал на нее. Пить хотелось, и Илуге осушил чашу до дна.

Время остановилось? Или пронеслось? Илуге, казалось, только что закрыл глаза, но, открыв их, он обнаружил, что солнце снова садится. В голове немного прояснилось. Шаман все еще совершал свой обряд. Он устал, его движения были по-стариковски неверными, на губах выступила пена. Воины-косхи в звериных масках продолжали тянуть свою жутковатую песню без слов.

Но вот край солнца коснулся сопки, и шаман замер, вскинув руки. Косхи закричали. Двое помощников шамана подняли Илуге и понесли в глубь горы. И тут только он ощутил, что, несмотря на прояснившуюся голову, тело его совсем не слушается, даже язык бессильно ворочается во рту, не в силах связать слова. Должно быть, его напоили каким-то новым шаманским зельем.

Внутри пещеры было темно и сыро. И холодно. Один-единственный факел, который нес впереди один из помощников, выхватывал из темноты только стены, расписанные картинами битв и охот. Некоторые из этих вырубленных в скале картин были полустерты, словно время уже источило рыхлый песчаник. Илуге ничего не мог выговорить, и сделать тоже ничего не мог. Расписанный коридор кончился, они вступили в огромную подземную полость, где свет не достигал потолка, освещая груды огромных камней, наваленных слева и справа.

Это все, что он успел увидеть. В следующее мгновение его лопатки и ягодицы ощутили холод каменной плиты, и свет стал исчезать вместе с удаляющимися шагами. Илуге охватил страх – самый настоящий, некрасивый ужас. Плача от беспомощности, он попытался хотя бы закричать, но из горла вырвалось только слабое сипение.

А потом свет погас, шаги затихли, и он оказался один.

Все еще не веря в происходящее, Илуге долго извивался на холодном полу, отчаянно вслушиваясь. Ему даже почудилось, что он улавливает чьи-то голоса. Темнота была полной. Какое-то время он до боли всматривался в нее, пытаясь уловить хотя бы проблеск света. Потом в отчаянии закрыл глаза: так было привычнее и легче, не так страшно.

В голове все еще шумело, но действие парализующего напитка уже проходило. Он почувствовал связанные руки и ноги – они сильно затекли и их неприятно покалывало. Илуге принялся изо всех сил вертеться, дергаться и вырываться – он приблизительно помнил направление выхода и подумал, что если сможет найти выход, то сможет и убежать. Эти вонючие хорьки еще пожалеют, что оставили его здесь! Надо только найти подходящий камень с острым краем, чтобы перетереть ремни из сыромятной кожи, стягивающие ему конечности. Катаясь взад-вперед, натыкаясь на какие-то предметы, – должно быть, приношения, – Илуге наконец наткнулся на нечто, подходившее его целям. Довольно острый каменный угол какого-то выступа или ступени. Ремни перетирались медленно, немилосердно раздирая кожу, но Илуге был терпелив. Время в этой темноте потеряло всякий смысл, – его отрезвляла и вела за собой только боль. Он равномерно двигал руками, думая о том, что воины, должно быть, уже вернулись, и праздник начался. Хотя у кого-то (например, у Хорага и Хурде, подумал он не без злорадства) этот Йом Тыгыз, конечно, отравлен. Нет никаких сомнений, что Хурде во всем обвинил его – например, соврал, что Илуге украл напиток. Да только какая ему-то разница? Даже если он выберется отсюда – обратного хода ему нет. Придется в одиночку идти по голой, замерзающей степи, без воды, еды, одежды и оружия. Или подобраться к лагерю и выкрасть коней, запас еды – и сестру? Знает ли она, что случилось? Не отдал ли Хораг ее своему сыну в качестве утешения, наплевав на свою выгоду от предложения Эрулена и гнев борган-гэгэ? Люди в ярости способны на что угодно…

В ладонь стекло несколько капель крови, и Илуге уловил ее густой запах в холодном мертвом воздухе пещеры. Он ощупал ремни: проклятая кожа поддалась только наполовину. Эдак он скорее протрет себе руки до кости. Однако от нажима ремни немного растянулись, и к рукам хотя бы вернулась чувствительность.

Илуге решил еще раз обследовать пол пещеры. Откатившись вправо от своего выступа, он наткнулся на что-то, с шумом обрушившееся на него. Предмет был каким-то неприятно шершавым и пыльным, и пах чем-то вроде давно обгоревшей земли. Но одновременно рядом глухо звякнуло, и Илуге затаил дыхание: быть может, в числе приношений окажется оружие? Хотя бы нож… Он на ощупь принялся обследовать пол, и – о чудо! – его пальцы соприкоснулись с металлом. Точнее даже – он порезал пальцы! Илуге засмеялся от радости, и его смех гулким эхом разнесся по пещере. Подтянув к тебе оружие – на ощупь оно казалось широким кривым мечом странной формы, – он быстро перерезал ремни на руках и ногах и в следующее мгновение уже стоял на ногах.

И сразу же темнота ожила. Сначала слух Илуге уловил будто бы неясный шелест. После долгой и абсолютной тишины, нарушаемой только его собственными звуками, сердце само собой заколотилось. Илуге вдруг осознал, где именно он находится. Суеверный страх охватил его – вдруг духи разгневались на того, кто так непочтительно обошелся с принесенными им дарами?

Потом ему показалось, будто пещера наполнилась невнятным многоголосым шепотом. Уши заложило, рот наполнила вязкая слюна. Илуге отчаянно сжал рукоять найденного оружия и выставил его напротив живота, не столько надеясь защититься, сколько приглушить переполняющий его животный ужас, – тот, с которым люди бегут сломя голову или падают наземь и сходят с ума. К шепоту прибавились какие-то непонятные звуки, вроде шуршания сухой травы или тихого шарканья. Звук шел будто бы со всех сторон, и Илуге принялся судорожно вертеться на одном месте, пытаясь защитить спину от невидимой опасности. Никогда в жизни, ни до этого момента, ни после, он не будет больше так бояться. Потому что весь ужас, какой способен испытать человек, уже вошел в него. Он чувствовал, как у него на голове шевелятся волосы.

Шепот и шелест становились отчетливее, словно вокруг него сжималось невидимое кольцо. Он стал ощущать движение воздуха, словно кто-то или что-то кружит над ним на бесшумных крыльях. Илуге вертелся на месте, бешено размахивая мечом, но поверхность клинка по-прежнему не встречала никакого сопротивления. В темноте ему начали мерещиться какие-то тени, красноватое свечение чьих-то глаз. Возможно, это было игрой воображения, но в тот момент Илуге не сомневался, что это духи подземного мира пришли за принесенной им жертвой на запах крови.

Внезапно шелест и шепот стихли. Вновь воцарилась тишина – бездонная, невыносимая. Илуге слышал свое собственное дыхание – неровное, всхлипывающее – и понял, что по его щекам беззвучно текут слезы, слезы страха. Он до хруста сцепил челюсти и крепче перехватил неудобную рукоять: хоть духам, хоть демонам, хоть кому – пока в его руках есть оружие, и он может бороться – он будет бороться! Его затопила ярость, пронзительная и благословенная, ибо, вытесненный ею, страх отступил, съежился, и Илуге почувствовал облегчение. Где-то в сознании неясным воспоминанием мелькнули белые крылья.

По пещере разнесся протяжный вздох. Страх снова пополз по позвоночнику, но теперь Илуге знал, как заставить его отступить. И когда страх неохотно отступил обратно в свое темное логово в тайниках его души, Илуге заставил себя улыбнуться. Хоть углы губ непослушно дергались, он чувствовал себя воином, – а воин встречает смерть с улыбкой!

Шелестящий круг как будто раздвинулся и опять стих. Вздох повторился. Вместе с ним ноздри Илуге уловили затхлый щекочущий запах трухи. Да, так пахнет сердцевина дерева, рассыпавшаяся в пыль. Шелестящий звук возник снова, но теперь, сухой и легкий, он звучал, будто звук шагов человека… или… или не человека. Илуге повернулся на звук, освободив левую руку и выбросив ее вбок, чтобы лучше держать равновесие.

Шаги замерли. Казалось, прошла целая вечность, в течение которой всю пещеру наполнял стук его сердца. Илуге будто бы видел, как оно бьется в его собственной груди, чужими, холодными, жадными глазами. И ярость, и страх ушли, – видимо, человек не в силах испытывать столь сильные эмоции так долго. На смену пришло какое-то неестественное спокойствие. Илуге открыл глаза, которые закрыл машинально, чтобы лучше слышать. И… увидел. Увидел свои руки клубком красных пульсирующих линий, зеленоватое свечение меча. Увидел белые изгибающиеся фигуры призраков, однако не почувствовал ничего, кроме холодной решимости продать свою жизнь подороже. И эта решимость, словно невидимый кокон, укрыла его. Призраки извивались, шелестели, словно натыкаясь на окружавший его невидимый барьер. Илуге медленно водил мечом перед собой, его мышцы сводило от напряжения, живот, казалось, завязался в узел.

Прямо напротив него один из призраков имел даже человеческие черты: это был кряжистый носатый воин с косицами по обеим сторонам скуластого лица. В провалы на месте его глаз и рта смотреть совсем не хотелось. Призрак сжимал в руке такой же призрачный скипетр.

Он ударил скипетром внезапно и очень быстро. Илуге еле успел подставить меч. Невидимая граница дрогнула и призраки взвыли от восторга – по крайней мере теперь их шелест Илуге воспринимал как вой. Илуге чувствовал, что долго держать их за барьером не сможет, что сила его истощится. Ему нужно любой ценой добраться до выхода!

Делая мелкие шажки, взмокнув от напряжения, Илуге принялся двигаться туда, где, как ему казалось, находился выход. Живая стена вокруг него колыхалась и шипела, призрак-предводитель нанес еще несколько ударов, которые Илуге отбил, сам не зная как, – и руки после каждого удара все больше немели.

Наконец, своим неожиданно открывшимся внутренним зрением Илуге увидел своды коридора. Радость вспыхнула в нем, и круг вокруг него мгновенно расширился. Но и призраки, видимо, поняли, в чем дело. Шипение и шелест стали интенсивнее, теперь призраки носились и над его головой, протягивая оттуда бледные руки-щупальца. Илуге отступал в тоннель, ведущий к выходу, сжимая найденный клинок. Призрак-предводитель, наполняя пещеру свистящими выдохами, будто он мог еще дышать, наносил ему удары скипетром. Один за другим. И удары эти становились все сильнее и быстрее. Илуге всем телом почувствовал, как граница его воли ослабела, сжалась… Призраки торжествующе заволновались и полезли ближе, красноватое свечение на месте глаз усилилось.

Путь до выхода казался бесконечным. Илуге отступал еще на шаг, каждый раз надеясь, что вот-вот упрется спиной в камни, загораживающие выход, но сзади была все та же пустота, и он делал еще один шаг, и еще один, и еще…

Круг его воли уже был не больше длины его рук. Его шатало, из прокушенной губы на подбородок стекала липкая кровь. Правая рука была, похоже, сломана – или просто потеряла чувствительность и казалась каким-то неуклюжим онемевшим деревянным обрубком. По мере того как Илуге слабел, призрак-предводитель, похоже, наоборот, набирал силу и становился все более отчетливым. Илуге уже видел его звериный оскал, подбитые металлом кожаные латы на его груди…

Должно быть, это призрак великого воина. Куда ему, рабу, тягаться с ним, промелькнула жалкая мыслишка. И тут же усталость и боль вцепились в его тело. Круг еще больше сжался. Из последних сил Илуге сделал шаг – и тут его спина коснулась шероховатого холодного камня.

Выход! Он нашел выход! Правда, в следующее мгновение радость сменилась глухим отчаянием: ему никак не удастся выбраться, в одиночку отвалив тяжелый камень, которым каждый раз закладывали вход. Даже если бы он не сражался с толпой разгневанных духов – все равно камень можно отвалить только снаружи.

Бороться дальше было бессмысленно. Это конец.

Илуге выше поднял голову, прислонился к стене и закричал, разрывая шелестящую тьму, словно хотел звуком человеческого голоса в последний раз нарушить торжество этого царства смерти. Рассыпалось эхо, белесые тени заметались по пещере, доставив Илуге напоследок злорадное удовольствие.

Круг его воли погас совсем, и Илуге почувствовал, что теряет свое удивительное вновь приобретенное видение. Снова вернулись тьма и шелест. А потом что-то коснулось его. И тьма снаружи, и тьма внутри него слились.

***

Илуге открыл глаза и увидел небо. Утреннее, прозрачное, с несколькими небольшими облачками, словно кто-то бросил на бледно-голубой шелк комки птичьего пуха. Никогда прежде он не видел такого прекрасного неба.

Внутри него царили покой и тишина. Илуге зажмурил глаза, ловя на веках восхитительный, неяркий, ласковый солнечный свет.

– Илуге! – возникло лицо сестры, она опустилась рядом, словно у нее ослабели ноги. – Живой…

– Ха, а что я тебе говорил? – раздался торжествующий голос Баргузена. – А ты что, женщина? Сразу в слезы?

– Но он же был такой… такой… – голос Яниры прервался, – …и не дышал совсем… и сердце не билось…

– Да, мы подоспели вовремя. Еще немного – и ты бы задохнулся в этой пещере, братец. – Баргузен нагнулся над ним, потрогал щеку. – Ехать сможешь? Нам с Янирой удалось увести шесть лошадей из табунов Хорага. Но Эсыг, по-моему, меня видел. А если поймут, куда и зачем мы направились, очень скоро будут здесь.

Илуге хотел ответить, но понял, что язык его не слушается. Из растрескавшегося рта вырвался только стон. Янира тут же бросилась к нему, раздвинула непослушные губы и влила в них немного воды из бурдюка.

– Говорил же тебе, – махнул рукой Баргузен, его лицо сострадательно искривилось. – А, да что теперь! Ехать надо. Не то нас всех троих в курган Орхоя отправят. Да еще вход получше законопатят, чтобы снова не сбежали.

– Помоги ему лучше, – сердито сказала Янира, пытаясь приподнять его тяжелое, непослушное тело. – Ты же видишь, они били его. У него вывихнута правая рука.

– Ага, и губы – в месиво, – согласился Баргузен, резким рывком вправляя руку. У Илуге вырвался крик, и он снова почувствовал, что слабеет. Вдвоем им удалось перевалить Илуге на спину одной из лошадей. Еле двигаясь, то и дело сползая, ему кое-как удавалось держаться в седле, пока Баргузен занимался поспешными сборами.

Янира собрала неподалеку охапку жестких стеблей пахучей полыни, протащила по пыли. Слабая попытка сбить со следа – шесть лошадей натоптали так, что не заметить их может только слепой. Слепой… Что-то билось в голове, какая-то пугающая темнота. Нет, не поймать. Илуге удалось согнуть пальцы левой руки и вцепиться в жесткую конскую гриву.

– Верно. – Баргузен, уже в седле, подъехал к нему вплотную. – Главное – удержаться в седле. Нам нужно бежать отсюда, бежать быстро, понимаешь? Оно, конечно, вчера праздник был, потому, даст Старик, не сразу хватятся-то, но все же…

С этими словами он взял лошадь Илуге под уздцы и потянул за собой. Янира тоже пустила свою кобылу рядом – на случай, если он соскользнет с седла. Но Илуге удавалось держаться, и Баргузен послал коней рысью. Запасные следовали за ними. Будь Илуге в состоянии, он бы оценил выбор: Баргузен взял не самых лучших (тем более бросятся в погоню, и уж тогда будут гнать до последнего!), но и не самых бросовых лошадей. Так, середнячок. Но из тех, что проходят двадцать конных переходов на одном подножном корму.

– Куда теперь? – Янира явно обращалась к Илуге. Но тот только мычал, мотая головой – координация движений и речь никак не хотели возвращаться к нему.

– Туда, где нас не достанут, – тут же откликнулся Баргузен. – То есть к тем племенам, которые или не имеют дел с косхами, или во вражде с ними.

– А ты знаешь, где их искать? – спросила Янира.

– Найдем. – беззаботно махнул рукой Баргузен. – Главное – сбить со следа погоню, а потому сейчас едем на запад. Там течет Уйгуль, приток Горган-Ох. Берег там пологий, и вся пойма заросла тальником. В нем можно будет отсидеться. Это не то, что в открытой степи – от горизонта видать!

– Сколько туда ехать? – озабоченно нахмурила брови Янира. Она то и дело беспокойно оглядывалась назад.

– При таком ходе – до полудня, не меньше. – Баргузен сощурился на солнце. – Я-то рассчитывал добраться туда уже сейчас.

– Ну и скачи, раз рассчитывал, – накинулась на него девушка, – ты что, не видишь, в каком он состоянии? А я своего брата не брошу!

– Я и не говорил, что надо кого-то бросать, – примирительно ответил Баргузен. – Просто надо поторопиться…

Илуге слушал, как они препираются, и ему казалось, что все это – и Янира, и их предыдущая перепалка с Баргузеном, и праздник Йом Тыгыз – было с ним давно-давно, века назад. Но смысл их разговора медленно дошел до него и он нечеловеческим усилием выпрямился, сжал бока лошади, пустив ее быстрей. Янира ахнула, дернулась за ним, а Баргузен улыбнулся во весь рот:

– Вот это по-нашему! Йо-хо-о! Йо-хо-о!

Подстегивая лошадь возгласами, он лихо рванулся вперед, увлекая за собой остальных. Утренний иней уже сошел, и теперь они мчались по сухой рыжей траве, выгоревшей за лето и уже побитой первыми морозами. Осеннее солнце светило им в спину, делая тени длинными. Лошади, долго простоявшие стреноженными в табуне, радовались возможности размяться и неслись ровной рысью, изредка переходя в галоп. У Илуге в ушах звенело, рот наполнился чем-то соленым и теплым, но все его существо сейчас сосредоточилось на том, чтобы удержать поводья и бока лошади в этой скачке. Помогли долгие летние месяцы, из года в год проводимые в седле, – тело словно бы помимо своей воли примерялось к ритму скачки. Иногда он ловил озабоченный и страдающий взгляд сестры, но у него не было сил улыбнуться ей, подбодрить, – тоже, поди, потребовалось немало мужества, чтобы броситься ему на выручку, ускользнуть незамеченной от хозяйки, выкрасть коней…

Кожаные мешки для поклажи, притороченные к седлам, заметно оттопыривались. Догадались собрать запас еды и воды? Это было бы хорошо, очень хорошо. А пока – вперед, вперед! Несмотря на боль во всем теле и странную немоту, Илуге физически чувствовал, как к нему возвращается жизнь. Будто что-то темное и странное отступало под лучами солнца. Но что? Илуге силился вспомнить, как очутился в пещере, – но в его памяти клубились какие-то разрозненные, невнятные обрывки. Потом, он соберет их потом. Вперед!

До Уйгуль добрались действительно ближе к полудню, и погони пока не было видно. С разгону влетев в неглубокую, вольно рассыпавшуюся говорливыми перекатами речку, лошади осторожно пошли по мелким камешкам, устилавшим дно. Теперь следы смоет – нужно только подыскать подходящее место, где бы конское ржание или случайный звук не выдали их. Баргузен порыскал немного и, махнув им, потрусил вниз по течению. Там начались заросли ивняка, уже с изрядно облетевшей и пожухшей листвой, но все еще достаточно густые, чтобы скрыть горизонт. Янира недоверчиво закусила губы. Илуге хотел сказать ей, что так же, как она, не видит погоню, и погоня не увидит их, – но не смог.

Баргузен привел их на выступавший из воды островок – такой крошечный, что было непонятно, как можно на нем разместиться с лошадьми. Вырубив ивняк посередине, он завел туда лошадей, привязал их к пням, а срубленные ветви примотал к соседним, освободив крошечное пространство для них троих. Вдвоем с Янирой они дотащили туда Илуге, которого еще плохо слушались ноги. Внутри было мокро и тесно. Рядом переступали копытами лошади, которые никак не желали ложиться наземь, остро пахло навозом и царапались торчащие со всех сторон обрубленные ветки. Но это было убежище, и другого им пока не найти.

– Будем ждать до темноты, – решил Баргузен, оглядывая пустынную пойму. – Если до сумерек не будет погони – поедем. Хорошо бы он, – Баргузен кивнул на Илуге, – хоть немного в себя пришел. А то, если обнаружат, далеко не уйдем. Молись Старику, чтобы к вечеру не похолодало – пар от дыхания вмиг нас выдаст.

– Следи лучше, – хмуро сказала Янира, положив голову Илуге себе на колени, – и подумай, как бы лошади не выдали.

Лошади, впрочем, тоже подустали от утренней скачки и теперь, напившись вволю, меланхолично пофыркивали, пробуя на вкус жесткую осоку, росшую в подножии кустарника.

Сколько они так прождали, трудно сказать. Время растянулось в бесконечность, прерываемую плеском рыбин на перекатах да фырканьем лошадей. Ранние осенние сумерки уже поднимали с реки туман.

– Едут! – вдруг прошипел Баргузен и тенью проскользнул в укрытие. Янира тоже поднялась, протиснулась ближе к лошадиным мордам и принялась поглаживать их и нашептывать что-то ласковое, уговаривая лежать спокойно. Вскоре Илуге услышал топот копыт и возбужденные голоса. Расстояние было слишком большим, чтобы уловить слова, но вот послышался плеск воды и топот, – кто-то послал лошадь вдоль берега и теперь, судя по шуршанию и замысловатой ругани, продирался сквозь низко нависшие ветки, высматривая беглецов.

– Нету, – услышали они. – Наверно, вверх по течению ушли, там за излучиной тоже есть заросли, и до леска недалеко…

– Может, глянем на том островке, что ли? – с ленцой протянул голос. В этот момент Илуге отчетливо услышал, как они, все трое, перестали дышать. Каждый звук вдруг стал очень отчетливым.

– Да ты что, Сургутай, – засмеялся кто-то, – охота тебе сапоги мочить? Где ты спрячешь там шесть коней, а следы-то шестерых коней идут сюда! Скорее всего стервецы проехали немного вниз по течению, чтобы навести нас на ложный след, а потом повернули обратно вверх по реке. Я бы на их месте так поступил. Надо торопиться, а то до темноты не догоним.

– А может, они все же вниз пошли? – с сомнением спросил Сургутай. Илуге узнал его – меланхоличный парень, который, кроме как о еде, по общему мнению, вовсе ни о чем не думал.

– Зачем им вниз, сам посуди? – раздраженно отозвался второй голос, в котором Илуге узнал старшего надсмотрщика Хорага, Тузука. – Там, внизу, Уйгуль сливается с Горган-Ох, а до слияния наши земли. В этом месте через Горган-Ох им не перебраться, да и незачем – одна каменистая пустыня. По ту сторону Уйгуль; джунгары – а они чужакам будут ох как рады – тут же наденут ярмо, если сразу не пристрелят! Нет, они пошли вверх, в предгорья, через летние кочевья кхонгов или уваров.

– Кто их знает, как они думают, – пробормотал Сургутай.

– Давай шевелись! – Голос Тузука налился свинцом. – Как будто у нас времени навалом! Вот уйдут до темноты, тогда поймешь, как попусту языком шлепать! Господин Хораг нам голову снимет, если не вернем, особенно белобрысого. И девку!

– Да я что… Я уже еду… – послышались удаляющиеся всплески: всадники уходили вверх по реке. Илуге удалось поднять с земли голову и отыскать глазами Яниру – на ее бледном, как полотно, лице проступало облегчение.

– Нам повезло, – одними губами выдохнул Баргузен. – Лошади спокойны были. Одна бы заржала – и…

– Я их зерном кормила, – прошептала Янира, и Илуге увидел, что ее безрукавка топорщится на животе, – должно быть, она высыпала зерно себе за пазуху из седельной сумы.

– Умеешь, когда хочешь. – Баргузен скрыл за шуткой прозвучавшее в голосе одобрение и погладил девушку по рыжей голове.

– Иди давай глянь, не осталось ли кого, – ворчливо бросила девушка и отвернулась к брату.

Начинало смеркаться. Над рекой поплыли завитки холодного сырого тумана, и еще никогда он не был так желанен, как сейчас. Вернулся Баргузен, вывел из укрытия лошадей.

– Теперь у нас нет выбора, – сказал он. – Надо ехать вниз по течению. Они приедут и туда, но позже. Хорагу не хватило ума – или щедрости – послать достаточно людей, чтобы они могли разделиться.

– Но нам действительно некуда оттуда бежать, – вскинулась Янира.

– Отсидимся в поймах, – отмахнулся Баргузен, – а придут снега, пойдем вверх, в предгорья. К тому моменту погоню прекратят, а там, глядишь… Не к джунгарам же соваться – на верную смерть!

– Джунгары, – вдруг чужим, хриплым голосом сказал Илуге. – Джунгары меня примут.

И потерял сознание.

Глава 5. Заложница

Ей было жаль девочку, хотя проявление любых суетных чувств и запрещено уставом. Церген Тумгор, Верховная жрица школы Гарда, поднялась с места осторожными движениями старухи и зябко закуталась в черный плащ, подбитый мехом ирбиса – горного кота. Последнее время она все время мерзла. Должно быть, ей давно пора покинуть свою плоть и вновь ступить в лабиринты ардо – пути, который проходит отлетевшая душа к своему следующему рождению. Церген Тумгор возглавляла обитель долго, очень долго – более сорока лет. Среди ее послушниц встречались девочки из знатных семейств, от которых по тем или иным причинам хотели избавиться. Однако княжну ей всучили впервые. И в самом что ни на есть противном для послушницы возрасте – княжне вот-вот сравняется пятнадцать. Обычно девочек отдавали в школу в возрасте от пяти до восьми лет, и к моменту полового созревания их каналы чувств уже поддавались управлению. А вот для юной княжны, выросшей совсем в других условиях, все окружающее, верно, кажется настоящей тюрьмой. Однако Церген Тумгор умела мыслить, не замутняя рассудок лишними эмоциями. Для школы посвящение Ицхаль (она приняла обет после полугодичной подготовки и четырех побегов) – большая удача, приток подношений и неофиток уже заметно увеличился. Кроме того, весь период пребывания Ицхаль им гарантированы богатые пожертвования со стороны правящего Дома. И наконец девочка пока сама не понимает, что только толстые стены обители Гарда гарантируют ей жизнь. История Ургаха пестрит внезапными смертями правящих князей и их наследников – тем более наследников…

Церген с некоторым усилием проследовала на небольшой балкончик, выходящий во внутренний двор. Во дворе занимались послушницы, и Церген некоторое время машинально прислушивалась к тому, как они нараспев произносят слова ритуальной молитвы. Звонкие детские голоса, разносясь в прохладном воздухе приближающейся весны, делали заключенный в них смысл по-особому прекрасным, словно вливая в них что-то новое. Старуха оперлась на перила и посмотрела вниз. Ицхаль нельзя было не заметить. Она сидела в переднем ряду – на голову выше окружающих ее девочек – с закрытыми глазами и застывшим, пустым лицом.

«Я не права, – подумала Церген. – Я не права, определив ее наравне с остальными новообращенными. Мой разум затмила ярость и обида на владык Ургаха, навязавших свою волю могущественному ордену. Но княжна не виновата. Она никогда не станет покорной, пока занимается вместе с девочками, которые вдвое моложе ее. Это лишь усиливает ее унижение. А она здесь на всю жизнь – и с этим придется считаться. Если не мне, то тем, кто придет следом за мной. Нет, это был мелкий и злой поступок».

Церген вернулась в свою келью и позвонила в небольшой бронзовый колокольчик в виде мифической птицы. Позвонив, она поставила его на массивный стол из дерева орад – единственную роскошь, против которой она была не в силах устоять. Ее пальцы коснулись прохладного, матового дерева изысканного серо-зеленого цвета в причудливых прожилках, напоминающих драгоценный жад. Столу было не менее двухсот лет, а лак, сваренный по древним рецептам, сохранял его в первозданном виде. Считалось, что древесина дерева орад служит развитию мистических способностей и аккумулирует благодатную энергию шу, пронизывающую все сущее.

Приказав появившейся послушнице привести Ицхаль, Церген Тумгор опустилась в кресло, развернула его ко входу и принялась ждать, поглаживая висевший на груди круглый золотой диск на длинной, причудливой вязи цепочке. Ицхаль вошла и остановилась у двери, не обратив внимания на приглашение садиться, сделанное Верховной жрицей. Не сделала она и ритуального жеста, – тремя сомкнутыми пальцами коснуться лба – знак приветствия жриц старшего ранга. Плечи развернуты, глаза опущены, длинные светлые волосы наполовину закрывают лицо – девочка демонстративно подчеркивает свою роль узницы.

Реклама

Узнать больше

Реклама

– Сядь. – Церген отбросила мысль о том, что ей удастся вразумить княжну уговорами. Девочка, похоже, сделана из твердой породы. Она сцепила пальцы под подбородкам и оценивающе уставилась на Ицхаль. Молчание длилось долго, и, как она и ожидала, Ицхаль не выдержала первой:

– Зачем меня вызвали?

– Это входит в мои обязанности, – тут же ответила Церген, внутренне усмехаясь. – Я обязана заботиться о своих воспитанницах.

Как она и ожидала, девочка не удержалась:

– Да неужели. – Ее губы презрительно скривились. – Конечно, мои братья должны настаивать на том, чтобы я оставалась живой, но обо всем прочем договоренности не было, не так ли? А я не хочу изучать ваше учение, потому что считаю его глупым! И вам меня не переубедить, не сделать вашей послушной куклой!

– От этого зависит, будет ли вся твоя дальнейшая жизнь такой плохой, какой, судя по всему, она сейчас тебе представляется, или такой, какова она, скажем, для меня, – с рассчитанной холодностью процедила Церген. – Выхода отсюда нет ни у одной из нас. Твоя ярость похожа на ярость пса, грызущего железную цепь: он может только сломать себе зубы.

– Но если это тюрьма – а это так, раз ты так говоришь, – то тогда почему ты называешь это школой? И при чем здесь твои боги? Все это лицемерие! – неожиданно выкрикнула девочка. – Нет уж. Предпочитаю, когда вещи называют своими именами.

– Меня не интересует, что ты там предпочитаешь, послушница. – На этот раз тон действительно был ледяным. – Я вижу, начинать твое обучение действительно было ошибкой. Сначала следует излечить тебя от гордыни.

– Я – княжна Ургаха. Как ты собираешься заставить меня забыть об этом, старуха? – высокомерно бросила Ицхаль.

– Ты – горстка праха в жерновах времени, – отозвалась Церген.

Да, девочку придется готовить отдельно. И заставить прекратить сопротивление. Такие цельные натуры, как она, если оставить их в покое, способны лелеять свои обиды годами, а это ни к чему хорошему не приведет.

– Мне не нужны твои глупые, пахнущие пылью изречения, старуха, – заносчиво вздернув подбородок, выпалила Ицхаль.

– Что ж, придется тебе это по-настоящему продемонстрировать, – пожала плечами жрица. – Я полагала, что практиковать уединенность для тебя еще рано, но другого пути успокоить твою гордыню нет. Ты все время пытаешься разыгрывать свой спектакль. В мире, где все есть иллюзия, тебе придает силы отражение той иллюзии, которую ты создаешь в других. Ты думала, мне неизвестна эта простая истина? Но это не все, далеко не все, моя самонадеянная девочка. Есть вещи и силы, перед могуществом которых ты – не более чем муравей, песчинка. Познав это, твоя душа утешится и обретет покой.

– Никогда! – страстно выкрикнула Ицхаль. – Вам не сломать меня этой болтовней!

– Ветер и вода сокрушают даже самые твердые скалы, – еще раз улыбнулась жрица. Ей девочка определенно нравилась.

Когда Ицхаль узнала, что ее отправляют в Храм Снежного Грифа, она даже решила пожаловаться брату, – какую бы ненависть к нему ни питала. Но потом передумала. В конце концов, злобная старуха Церген ждет от нее именно этого. Зря она сцепилась со старой каргой. Ей не следовало раньше времени выдавать себя. Но, возможно, там, в этом храме, у нее наконец будет шанс убежать, потому что убежать отсюда нет никакой возможности. И куда она пойдет – родовая княжна, ни разу не покидавшая высокогорный Ургах? Которую в Ургахе слишком многие знают, а значит, и найдут прежде, чем она сможет что-нибудь предпринять? У нее не осталось здесь ни одного человека, на которого она могла бы положиться, кому могла хотя бы открыть свои помыслы. Все, все до единого предали ее, лицемерно отворачивая лица от той, кому еще совсем недавно угодливо улыбались! Возможно, путешествие в Храм Снежного Грифа будет более полезным, чем кажется на первый взгляд…

Если бы она знала! Они выехали из Йоднапанасата на рассвете. Никто даже и не подумал предложить ей паланкин, подобающий ее рангу, и Ицхаль была вынуждена ехать на лохматом горном быке, который ужасно вонял, и спина у него была на редкость ребристая, что не сглаживала даже толстая войлочная попона. По мере того как они взбирались все выше и выше по немыслимой тропинке, Ицхаль бросила дуться за паланкин и теперь уже судорожно хваталась за луку седла, чтобы не свалиться. И ни в коем случае не смотреть вниз, под ноги, – туда, где меланхоличное животное, казалось, еле находит место поставить копыта. А справа распахивалась темно-голубая, дышащая вечным холодом пропасть. Ицхаль чувствовала, как бьющий оттуда ветер высекает слезы из ее глаз.

Сама она никогда здесь не пройдет – это она поняла отчетливо. Проводники, узкоглазые, низкорослые шерпа, натирающие жиром свои плосковатые, обветренные морозом и ярким светом лица, сноровисто тянули животных, нагруженных ее багажом, словно вытягивали одну за одной огромных рыбин. Она, Ицхаль, не принимала в этом никакого участия. Страшно и непривычно было понимать, что ее жизнь зависит от неосторожного движения неповоротливой скотины. Ицхаль изо всех сил сдерживала слезы.

Головокружительный подъем продолжался все утро. В полдень, когда яркое солнце стало нестерпимым и белые вершины зажгли в густо-сиреневом, морозном небе три солнца, шерпа разыскали крохотную площадку, чтобы она могла размять ноги. Ицхаль еще ни разу не чувствовала свое тело настолько измученным и одеревеневшим.

Далее они перевалили через хребет, и начался не менее чудовищный спуск. Животные постоянно оскальзывались на обледеневших камнях, ветер набрасывался на них резкими порывами с разных сторон. И было еще страшнее, потому что приходилось все время смотреть вниз. Ицхаль несколько раз заплакала, чувствуя, как слезы срезает со щек ветром. Время тянулось бесконечно. Она уже не замечала ни запаха животных, ни обожженных морозом и солнцем щек – в этот момент она безропотно покорялась даже не приказам – жестам простого погонщика скотом. К концу дня Ицхаль поняла, что ей хотела показать Церген Тумгор. У нее не осталось душевных сил даже на ненависть к старухе.

…Когда десять дней спустя Ицхаль увидела черепитчатые крыши Храма Снежного Грифа, она подумала, что ничему в жизни так не радовалась. Ее буквально пришлось снять с седла, так как идти она была практически не в состоянии. Навстречу ей вышли две монахини, обе выглядели сморщенными и неопрятными. Сам храм представлял собой квадрат, сложенный из светлого сланца и покрытый черепицей, с внутренним двором и колодцем. Из внутреннего двора одинаковые беленые двери вели в кельи. По мощенному камнем двору гулял ветер, выдувая из углов остатки мелкого, колкого снега. Над монастырем нависала совсем уж гигантская Падмаджипал, воздух был ощутимо более разреженным, и небо потеряло голубой цвет. В ушах шумело.

Одна из монахинь знаками показала ей ее келью. Ицхаль еле держалась на ногах и как сомнамбула двинулась за ней, даже не посмотрев, что стало с ее вещами.

А наутро она обнаружила себя в самой сердцевине тишины. Никто не пришел будить ее. Проснувшись, она долго лежала, задыхаясь и вслушиваясь в звук собственного дыхания. Храм Снежного Грифа как будто вымер. Найдя в себе силы встать, чувствуя слабость и головокружение, она нашла свои вещи, сваленные в кучу у дверей, – и никаких следов деятельности. Никто не бродил по двору. Никто не распевал гимны, как это было положено. Никто не спешил на кухню или из кухни, сжимая в руках плошку. Дым из трубы, впрочем, Ицхаль нашла. Нашла и кухню, в которой тоже никого не было. Дал знать о себе голод, и она впилась зубами в лежавшую на столе половину ячменной лепешки.

Когда во дворе раздались шаги, она чуть ли не обрадовалась. Вошла вчерашняя монахиня, сгибаясь под тяжестью вязанки кривых сучьев, какие, вероятно, только и можно найти поблизости. Ицхаль заговорила с ней, удивляясь, как странно звучит здесь ее собственный голос. Монахиня в ответ только молча показала ей на вязанку и ушла. Быть может, немая?

Ицхаль даже обрадовалась какому-то занятию. Она долго сидела, глядя на пламя и методично скармливая ему новую пищу. Время парило над ней, как гриф, на мягких бесшумных крыльях.

Когда тени стали длинными, пришла другая монахиня. Она тоже не говорила – не хотела или не могла. В стене за очагом обнаружился коридор, приводящий в скрытый в горе ледник. Там в глиняных чанах обнаружилась мука, растопленное масло, какие-то коренья, подвешенные связками к потолку.

На ужин была болтанка из воды, муки и масла и горсть сушеных абрикосов. Молча поев, монахиня ушла, знаками показав, что очаг следует затушить. Ицхаль еще какое-то время с наслаждением грелась и не заметила, как горы окутала величественная, бесконечная темнота. Звезды в разреженном воздухе горели ярко и ровно, без привычного мерцания, и казались огромными. Ицхаль вышла на морозный воздух, долго стояла, запрокинув голову. Все ее чувства, похоже, действительно остались там, внизу.

В храме, оказалось, жило около десяти монахинь. Большинство из них большую часть года обитало в пещерах на той стороне горы, исполняя свои обеты. Разговаривать в храме не запрещалось, но, видимо, в общении здесь не чувствовали необходимости. За Ицхаль никто не следил – не было нужды. Она поздно вставала, с трудом привыкая к постоянно окружавшему ее холоду. Делать было совершенно нечего. Ицхаль любила уходить из храма в горы, но холод быстро давал себя знать, и, устав от однообразных ландшафтов, она возвращалась.

Сны стали очень яркими, словно скудость внешнего восприятия компенсировалась внутренней памятью. Они были настолько выпуклыми, живыми, что, проснувшись, Ихцаль порой долго не могла понять, не теперь ли ей снится бесконечный, протяжный, странный сон.

Весна в горах почти не ощущалась – разве что увеличилась длительность дня и солнце стало ярче. Вокруг прочти ничего не происходило, но однажды Ицхаль довелось увидеть необычайное. Она по обыкновению бродила вокруг храма с неясной надеждой найти тропку, которая – по волшебству, не иначе – выведет ее отсюда. Одна из троп показалась заманчивой, и Ицхаль долго карабкалась по ней. Однако тропинку, должно быть, протоптали горные бараны – она привела ее всего лишь на небольшую, усыпанную мелким щебнем площадку на склоне горы. Раздраженная, запыхавшаяся, Ицхаль даже не обрадовалась открывшемуся перед ней изумительному виду на Падмаджипал. Гигантская гора возносила к нему свой белоснежный купол, отделенная от нее только долиной, заполненной клубящимися облаками. Казалось, что она может дойти по ним, словно по пушистому ковру, до далекой вершины, сверкавшей на солнце своими вечными льдами.

И тут это произошло. Горы дрогнули. Она услышала странный протяжный звук, словно вздохнул кто-то нечеловечески огромный. Мимо нее прокатилось несколько мелких камней, исчезнув за краем обрыва. Звук повторился, и Ицхаль, всерьез испуганная, прижалась к боку горы. Она выросла в горном княжестве и наслышалась историй об обвалах и внезапных лавинах, погребавших под собой целые караваны. Пытаться сейчас вернуться по узкой, извилистой тропке, проходившей под нависающими валунами, было равносильно самоубийству. Дрожа от страха, Ицхаль прижалась к гладкой поверхности скалы и ждала.

Звук повторился снова. Он гремел, отражаясь от всех поверхностей, вибрируя в ней нотами такого ужаса, какой она доселе и представить себе не могла. А потом она увидела, как прямо напротив нее с Падмаджипал катится вниз страшная, клубящаяся белая волна. Такая огромная, что кажется, она несется прямо на нее, и сейчас она задохнется в белом сверкающем пламени…

Кажется, Ицхаль кричала и не слышала звуков собственного голоса – таким был рев взбесившихся скал, раскачивающихся вокруг нее, как шальные. Рев нарастал, становясь нестерпимым. Ей в лицо полетели осколки льда и снежной пыли, когда на ее глазах лавина, разбухнув до невероятных размеров, ухнула вниз, в белую бездну долины. Какое-то время Ицхаль слышала замирающий внизу грохот и видела, как колышется вновь сомкнувшаяся пелена облаков. Ей было страшно даже представить, что это чудовище сделало с долиной.

Потом все затихло. Тишина показалась для ее слуха неестественной. Ицхаль всхлипнула и затихла, боясь даже этого слабого звука. Она не помнила, как оказалась на коленях, – видимо, в какой-то момент ноги просто отказали ей. Она нерешительно попыталась подняться, ноги дрожали. Камень прошуршал под ногой. Ицхаль поскользнулась и опять упала, не почувствовав ни боли, ни холода, – лавина запорошила весь склон толстым слоем мелкого снега. Ицхаль провела рукой по волосам и тоже обнаружила, что она вся покрыта снегом – волосы, брови, ресницы, одежда.

Она видела Белое Пламя и осталась жива. Она знала легенды о Князе Лавин, раз в триста лет сходящем с Падмаждипал, – таком огромном, что стирает с лица земли целые поселения, на века превращая их в заледеневших призраков. Пока в какое-нибудь особенно жаркое лето с гор не сойдет сель и не обнажит мертвых людей в старинных одеждах и предметы, вышедшие из обихода давным-давно… Ни один человек на ее памяти не мог сказать, что видел Белое Пламя. Были лишь те, кто слышал от прадедов, как содрогались горы под непосильной тяжестью Князя Лавин.

Ицхаль еще долго сидела, не решаясь спуститься вниз, – сидела, пока не замерзла, и на землю не начали опускаться сумерки. А когда вернулась, то обнаружила, что половину своего радостного возбуждения растеряла лишь потому, что ей не с кем им поделиться. От огорчения и обиды Ицхаль заплакала.

Через несколько дней, одинаковых, как две капли воды, случившееся с ней уже стало казаться Ицхаль каким-то странным сном. Конечно, монахини слышали. Но когда она попыталась подойти к одной из них с вопросами, та пожала плечами с полнейшим равнодушием, – вероятно, ничто в этом суетном мире ее не интересовало. Все в Ицхаль протестовало против этого обволакивавшего ее безразличия. В такие минуты ей хотелось кричать, – путаясь в длинном грубом подоле, она выбегала на дорогу и долго стояла, задыхаясь от бессилия и сглатывая подступающие слезы.

Еще через несколько дней она первый раз увидела лонг-тум-ри. Завидев с облюбованной ей смотровой площадки неподалеку от храма, что по тропе внизу двигается человек, Ицхаль взволнованно сцепила руки: до этого момента она думала, что пройти этот путь пешком невозможно. Ей нужно увидеть его во что бы то ни стало! Перепрыгивая через крупные валуны, которыми был усыпан склон после недавнего обвала, Ицхаль заторопилась вниз.

Лонг-тум-ри прошел мимо нее, и она была потрясена всем его странным видом, его невидящими черными глазами, его странной, нечеловеческой быстротой. До этого момента она слышала о людях-птицах, но никогда не видела их. А еще ее поразило, что лонг-тум-ри оказался таким юным. У него оказались правильные черты лица и нос с горбинкой, луком выгнутый рот. А опушенные темными ресницами глаза были, наверное, даже красивыми…

Ицхаль прокралась в зал. Появление лонг-тум-ри было целым событием! К сожалению, ей не удалось увидеть, что передал посланец старшей монахине. Но она находилась во внутреннем дворе, когда он снова появился, следуя за второй монахиней, и исчез в одной из келий, все с тем же отрешенным, пустым, невидящим лицом. И не выходил оттуда еще три бесконечных дня, которые она ожидала, изнемогая от любопытства.

На четвертый день, рассердившись на самое себя, она решила собрать дров и почти все утро пролазила по горам, найдя несколько жалких веток. Растерянная и злая от того, что не понимала всей тяжести жизни монахинь, она с ободранными коленками и перемазанными руками понесла свою добычу на кухню. Кроме прочих бед, ветер унес ее капор, и новый взять было неоткуда, по крайней мере с собой она запасной не привезла. Войдя, она с грохотом сбросила принесенный хворост на пол. И уставилась на сидящего за столом с чашкой похлебки лонг-тум-ри. А он уставился на нее. Если это вообще был он – настолько изменились черты его лица, оживленные обычной, человеческой мимикой.

Он показался Ицхаль красивым. Чуть старше ее, но уже гораздо выше. У него оказался зуб со щербинкой и ямочка на щеке, когда он произнес слова приветствия, и Ицхаль обрадовалась звукам его голоса, звукам человеческого голоса, как ребенок. Она ответила ему. Она была с ним более приветлива, чем с большинством из тех знатных людей Ургаха, которых она знала. Она принесла ему половину испеченной вчера лепешки – а их здесь пекли далеко не каждый день, и Ицхаль считала их лакомством. Лонг-тум-ри, впрочем, этого не знал. Он уплетал лепешку, вгрызаясь в нее крепкими зубами, и улыбался ей.

Потом обостренный слух Ицхаль уловил шаги и она сочла благоразумным удалиться. Все внутри нее пело от радости этой неожиданной встречи. Кроме того, она безошибочно разглядела в глазах этого незнакомого юноши восхищение собой, и оно умостилось внутри нее теплым пушистым комком. Ицхаль, впервые за долгую бесконечность дней, почувствовала себя живой.

Лонг-тум-ри ушел через два дня, и она виделась с ним еще несколько раз, но не осмеливалась больше заговаривать, хотя ей очень того хотелось. И ему тоже – она видела, как каждый раз вздрагивают его губы, готовые что-то произнести. Но он не решался, и несказанные слова повисали между ними, жгущие небо, как снег. В последний раз она видела его стоящим посреди двора, прислонясь к колодезному вороту, безо всякой видимой цели. День клонился к закату, на землю ложились сумерки, высоко над головой зажглась зеленоватая звезда. Увидев ее, лонг-тум-ри повернулся, и Ицхаль, замерев на месте, поняла: он ее ждал.

Они долго стояли друг напротив друга. Потом Ицхаль вернулась в келью, задыхаясь от его обжигающего взгляда. Она знала, что он вернется. Знала.

Он снился ей, почти каждую ночь. Сны были яркими, обрывочными, и запоминались с трудом. Но она продолжала ощущать на своем лице, на своем теле взгляд его темных глаз. Это ощущение было чисто физическим и вызывало у нее тянущую, смутную боль.

Теперь Ицхаль выходила только в сторону дороги. Весна вовсю хозяйничала в долинах – отсюда, с высоты, Ицхаль могла разглядеть далеко внизу зеленую дымку лугов и крошечные коричневые квадратики полей. Там, наверное, уже цветет хохлатка, пронзительно синеют среди камней цветки краснокоренника, тянет к свету пурпурные венчики дикий лук. Один раз она увидела, как мимо нее, почти вровень, пролетела стая белых журавлей, – гонимые инстинктом, они пускались в свой ежегодный путь на север. Ицхаль никогда не видела этих изящных птиц так близко – и залюбовалась невиданной картиной.

Воздух стал более влажным, несколько раз прошел короткий дождь из туч, зацепившихся за горные вершины. И туман. Теперь по утрам и вечерам долину затягивало влажной дымкой, и она поднималась сюда, к храму, восхитительной и печальной пеленой.

Ицхаль не было на дороге, когда лонг-тум-ри пришел во второй раз. Ее послали стирать белье, и она несколько часов провела по колено в ледяной воде в неумелых попытках справиться с поручением. Вымокшая, раскрасневшаяся, она вернулась почти затемно. Все было как обычно – и все изменилось. Она не знала, как она почувствовала его присутствие, но не сомневалась в своей уверенности.

Той же ночью она прокралась туда, где он обитал в первый раз. Глядя на то, как он дышит, находясь в своем то ли трансе, то ли сне, Ицхаль в первый раз почувствовала, как обруч плотского желания стиснул ее, прокатился лавой по венам.

«Я это сделаю, – повторяла она про себя, лежа в темноте и наблюдая, как медленно ползет по стене лунный свет, льющийся из окна. – Вы заперли меня в монастырь, чтобы я сгнила тут безо всякой надежды? Чего тогда стоят обеты, которые меня заставили произнести? И нужны ли богам, даже если они есть и допускают все это, такие обеты? Нет! Богам все равно, что делают внизу людишки во имя них. А я не собираюсь быть покорной жертвенной овцой! Ты думала, что сломаешь меня, старуха? Ты выпустила птицу из клетки!»

Это утро Ицхаль запомнит на всю жизнь. Мир снова засиял красками, стал отчетливым. До рези живым. Каждое ее движение становилось плавным, как в танце, запахи и звуки опьяняли. Ицхаль долго прихорашивалась, перебирая руками длинные светлые пряди волос, проводя кончиками пальцев по телу с новыми, незнакомыми ощущениями. Она была сосредоточена, как лучник перед выстрелом, и полна бурлящего восторга уверенности. Никто не сможет ей помешать!

Как ни странно, нетерпения не было. Ицхаль была полна спокойного ожидания. Она делала свои повседневные дела, стараясь не попадаться никому на глаза, и обнаружила, что на это ей потребовалось вдвое меньше времени, чем обычно. Она спустилась к ручью и выкупалась в ледяной воде – то, что раньше внушало ей ужас, неожиданно доставило наслаждение, словно загоревшийся внутри нее огонь согревал ее изнутри.

Такой он ее и увидел, когда на закате пришел в себя и выбрался из кельи, – пылающей, как факел. Лонг-тум-ри обладали некоторой частью тайновидения – это было побочным эффектом от применения стимулирующих снадобий, болезненно обострявших все чувства. Она шла ему навстречу, глядя на него без улыбки своими невероятными глазами цвета жада, ее мокрые волосы были перевиты в жгут и лежали на плече, сквозь черную намокшую ткань рясы отчетливо проступили соски, подрагивая в такт шагам.

Он судорожно сглотнул, не в силах отвести от нее взгляд. Им запрещались всякие контакты с женщинами во время приема снадобий. Учителя повторяли, что это для них смертельно опасно, так как, потратив свою шу на сексуальный выплеск, лонг-тум-ри не будет иметь их достаточно для перехода – и может погибнуть на пути.

Но когда она остановилась совсем рядом с ним в пустом, гулком дворе, когда их накрыли густые синие сумерки, и он своим обостренным чутьем уловил теплый и терпкий запах ее кожи, все прошлое и будущее показалось сном. Они стояли в эпицентре настоящего, неподвижного и вязкого, как смола. Она была сравнительно высокой и настолько красивой, нереально красивой, что он подумал о ней как о божестве, о молчаливой чани этих странных мест. Быть может, она растает, если ее коснуться?

Маленькие горячие пальцы охватили его запястье и потянули за собой в черное чрево кельи. Оглушенный происходящим, он все еще не решался, его руки безвольно висели вдоль тела, но изнутри начала подниматься жаркая, туманящая разум волна. Ее руки легли на его пояс и скользнули вверх, к лопаткам.

Видят боги, ни один живой мужчина под небесами не смог бы с этим справиться. Он сжал ее плечи, отбросил назад волосы. В темноте смутным пятном белело запрокинутое лицо, изогнутая линия шеи… Ее кожа на ощупь оказалась почти такой же горячей как у него, на шее лихорадочно билась жилка.

Он взял ее прямо там, в коридоре, держа на весу и сходя с ума от ее запаха, от ее движений навстречу. Позже он увидит, что она до крови прокусила себе руку, чтобы не закричать. Ее боль была почти так же сильна, как ее ярость, ее безумие.

Когда он отпустил ее, ноги ее не держали, и она скользнула к его ногам, опустошенная. И тогда он поднял ее на руки и принялся целовать – неумело, с непроходящей жадностью. Ее впервые кто-то целовал.

Они соединялись еще несколько раз этой ночью, и следующей, – в ее келье, находившейся дальше от спален остальных обитателей. Не говоря друг другу ни слова, – отчасти от нетерпения, отчасти из опасения быть услышанными. И быть может, оттого, думала Ицхаль, что слова могли что-нибудь разрушить. А сейчас все как будто происходило не наяву – явь была где-то далеко, сонная и слепая, а они растворялись в своем нестерпимом молчаливом блаженстве. Боль ушла, осталась только ненасытная жажда, такая сильная, что Ицхаль боялась дать ей волю. Ее зубы и ногти оставляли следы на его коже.

На утро следующего дня он поднялся до рассвета и несколько часов провел в неподвижности, сосредотачиваясь. Потом выпил из маленького флакона. По его лицу прошла судорога, и Ицхаль даже на расстоянии уловила, насколько возрос жар его тела. С невероятной быстротой он исчез, оставив ее одну.

Дни покатились, как стершиеся монеты, наполненные бессильным ожиданием и снами. В этих снах Ицхаль преследовали видения бескрайних степей, какие-то вопящие, окровавленные люди. Огромный человек с белыми волосами что-то кричал перекошенным ртом и сносил чью-то голову, а теплая кровь брызгала ей в лицо.

Ицхаль кружила вокруг дороги. Радостная ранняя весна сменилась туманом и затяжными дождями. Она задыхалась в серой вате, мир, казалось, сузился до крошечных размеров.

А потом он пришел снова. И снова. Они были как бесплотные тени, танцующие в темноте, – ненасытные, бесшумные. Все это действительно напоминало безумие, но Ицхаль стало казаться, что она больше не одна, что она сможет противостоять тем силам, которые сломили ее и бросили в свои жернова, как пушинку. Здесь, в этом странном мете, все становилось возможным.

А еще у ее тайного любовника появилось имя. Ринсэ. Его звали Ринсэ. Он обнимал ее горячими, твердыми как камень руками, гладил по волосам и говорил, что заберет ее отсюда, что они убегут, он ведь бегает быстрее ветра. Ицхаль верила. Она только что узнала прелести первой любви, почему же ей было не верить?

Он ушел от нее на рассвете, так же тихо и бесшумно, как и раньше. Ицхаль приготовилась ждать – он вернется с припасами и лошадьми, они убегут в степи, на его родину, а там… там как-нибудь. Дальше думать было просто глупо – слишком трудно было осуществить хотя бы то, что они собирались сделать.

Прошел месяц. Ицхаль обнаружила, что забеременела. Это наполняло ее смесью удивления и торжества. И только после того, как вторая луна пошла на убыль, в ней шевельнулась тревога. Ринсэ не возвращался.

Народилась новая луна. Ночи стали холодными. Ицхаль отбросила всю свою гордость и рыдала до изнеможения, затыкая рот подушкой. А потом лежала, обессилев, глядя в темноту и поскуливая, как больной зверек. Все ее доводы, все ее честолюбивые планы поблекли перед тем, что она больше не увидит его. Она знала это, каким-то образом знала.

Ребенок рос в ней, шевелился. На этой большой высоте у нее начала часто идти носом кровь, шумело в ушах, – видимо, из-за возросшей нагрузки. Ицхаль начала обнаруживать себя в разных местах, не поняв, как туда попала. Объемная одежда послушницы позволяла многое скрывать, но она несколько раз ловила на себе пытливые взгляды монахинь. Ей было, пожалуй, все равно.

Церген Тумгор прислала за ней, когда долины внизу начали покрываться рыже-красной дымкой начинающейся осени, когда пронзительным синим огнем в долинах зажглись горечавки. Ицхаль обнаружила звериное упрямство. Мотая головой и забившись в угол, она не желала выходить из своей кельи, кусалась и царапалась, пока ее не связали. В результате один из шерпа посадил ее в седло перед собой и удерживал, когда она пыталась вырваться. Из того путешествия Ицхаль почти ничего не помнила и ничего больше не боялась. Она была пуста, выпотрошена, сломлена. Ринсэ унес с собой всю ее жизнь, и бороться теперь было не за что. И незачем.

Церген обставила ее возвращение большой тайной. Шерпа принесли ее прямо к настоятельнице. Взглянув на оборванную, со спутанными волосами, что-то бормочущую княжну, Церген быстро провела ее потайным ходом в свою личную спальню. Усадила в кресло. Плеснула в лицо воды. Ощупала живот цепкими пальцами. При этом Ицхаль, выйдя из своего полубреда, все же попыталась сопротивляться. Верховная жрица уложила девушку в свою кровать, провела по голове рукой, – и Ицхаль провалилась в глубокий, глухой, будто темнота пещеры, сон.

Остаток своего срока она провела в подземельях храма. За ней ухаживали сама Церген Тумгор и еще одна молоденькая жрица по имени Лосса. Они кормили ее, поскольку сама Ицхаль отказывалась от еды, обмывали, пытались с ней заговаривать. Но стена молчания, которым ее разум отгородился от горя, была слишком толстой. Она слышала их слова как неясный шум, не принимая смысла.

Над Ургахом закружили снега, величавые вершины вновь покрылись льдом, стали непроходимыми перевалы. Сердце Ицхаль умирало, замерзало вместе с занесенной снегами землей, она уходила все дальше…

Роды пришлись на глубокую, ясную зимнюю ночь. Сама Ицхаль, конечно, об этом не знала – она лежала в келье без окон, придавленная своей болью и чудовищной толщей камня, где-то глубоко в недрах горы. Лосса и Церген Тумгор принимали роды. Возможно, это боль вернула ей разум, но в перерывах между схватками Ицхаль осознала, где находится и что с ней происходит. И что, если об этом станет известно братьям, они наверняка избавятся от ребенка.

– Не дайте его убить, – шептала она обметанными коркой губами. – Не дайте убить моего ребенка!

– Тужься, – кричала в ответ Церген Тумгор, надавливая ей на живот, и Ицхаль казалось, что она умирает уже сейчас, что плод разрывает ее.

– Спасите его. – Она чувствовала, как кровь теплой рекой течет по ногам, и тошнотворная слабость начинает подбираться к горлу. – Спасите хотя бы его…

– Тужься! – Церген Тумгор выкрикивала над ней заклинания, и внутри нее завязывались и расплетались огненные узлы. – Тужься, осталось немного!

– Поклянитесь, что спасете его. – Ицхаль вцепилась в руку женщины. – Иначе я вас всех прокляну! Проклятие умирающей даже вам снять не под силу!

– Откуда столько злобы, княжна? – усмехнулась старуха. – Ну да ладно. Клянусь! Тужься!

Издав какой-то звериный крик, Ицхаль почувствовала облегчение. Ребенок родился. Она знала, что это мальчик. Слезы облегчения хлынули из ее глаз, голова кружилась, ее знобило. При следующей схватке вышла плацента, боль уменьшилась, однако что-то теплое продолжало течь по ногам, пропитывать под ней простыни.

Изрезанное морщинами лицо Церген Тумгор наклонилось над ней.

– Мне придется спрятать твоего сына, княжна. Я поклялась оставить его в живых и сдержу слово. Но оставить его здесь – самоубийство для нас обеих. И знать, что с ним стало, тебе тоже не след: в Ургахе есть школы сновидцев, которые что хочешь из тебя, неопытной девочки, вытянут. Так что посмотри на своего сына, княжна. Он останется жив, но, может статься, ты видишь его в первый и последний раз. Тебе есть что сказать?

– Имя, – прохрипела Ицхаль. – Я хочу дать ему имя…

Сознание стремительно покидало ее. Жрица помолчала.

– Это могущественное оружие. Есть те, кто находит по имени. Но… так тому и быть.

– Илуге, – выдохнула Ицхаль, прежде чем черная воронка захлестнула ее. – Илуге…

– Илуге, – задумчиво повторила Церген Тумгор, словно бы вглядываясь во что-то невидимое. – Белое Пламя. Князь Лавин, что сходит раз в триста лет и все сметает на своем пути. По древним поверьям, он несет с собой обновление существующего мира… Ты выбрала подходящее имя, девочка.

– Она умирает! – Лосса, державшая наконец заплакавшего ребенка, показала пальцем на бескровные губы и остановившийся взгляд Ицхаль.

– Давай сюда ребенка. Лосса! Она уже на Пути! Заклинание возвращения, Лосса! Вместе! Еще раз…

Глава 6. Джунгары

…Темнота. Черная, жирная, клубящаяся тьма. Над головой – плоское небо из черного железа, на котором тускло поблескивают медные гвозди звезд. Впереди – бездонная пропасть. Он чувствует дыхание холодной пустоты и далекий рев невидимого водопада. Оттуда приходит зло, кромешное зло, и Илуге ощущает боль, смешанную со страхом. Он знает, что через мгновение возникнет во тьме…

Его глаза различают нить, натянутую из пустоты. Это мост из конского волоса, по которому из мира живых в царство Эрлика – Владыки Преисподней, попадают души умерших. Водопад, что ревет внизу – река из человеческих слез. По мосту беззвучно скользит воин.

Илуге знает его, самый страшный из своих кошмаров, шелест в темноте. Воин из кургана со свисающими по обе стороны лица косицами, в кожаном панцире и скипетром в руках. Мертвец идет по мосту из конского волоса, и мост раскачивается, жутко и бесшумно. Если воин ступит на землю, Илуге умрет.

Железное небо вспыхивает красноватыми отсветами – это свет из дворца Эрлика, где владыка подземного мира кует черное железо человеческих бед и пожирает приносимые ему кровавые жертвы. В красных отсветах Илуге видит, что противник совсем близко, и до хруста сжимает меч. Мертвец ухмыляется ему волчьим оскалом и наносит удар.

Железо звенит о железо, сыплются искры. Воин крутит тяжелый посох с нечеловеческой быстротой, меч Илуге в сравнении с ним – детская игрушка. Все, что он может, – обрубить мост, и тогда мертвец канет в темноту, исходя яростным криком. Илуге дважды это удавалось. Но куда чаще он…

Посох с рукоятью, заточенной, словно серп, свистит у него над головой. Удар! Илуге делает выпад, пытаясь достать противника, но тот, ловко балансируя на мосту, уходит в сторону, и меч распарывает пустоту. Удар! Серповидная рукоять устремляется к его горлу, и Илуге вынужден отклониться, инерция несет его назад, сделать шаг назад… Почти задев кожу, страшный серп проходит мимо… и обратный конец скипетра бьет ему в висок. Тьма.

– Эй, когда ты научишься держать меч, щенок? – Он ощущает болезненный удар по пальцам. Ему десять зим. Пальцы мерзнут. Ослепительный свет ясного морозного дня заполняет его, глаза слепит. И оттуда, из слепящего света, приходит резкий удар, сбивающий с ног, в рыхлый снег. А потом выходит кряжистый старик. Дед. Поднимая его за шкирку, старик бормочет:

– Никакого из тебя толку не выйдет. Сколько раз говорил, меч – это продолжение руки. Не держи его, словно палку, которой собрался отогнать шелудивого пса. Кисть должна быть расслаблена, иначе прямой удар ее сломает. Ты упражнялся, сколько велел?

– Упражнялся, – слышит он свой голос, голос мальчишки десяти зим от роду. – Он тяжелый, меч.

– Привыкай, – сурово отвечает дед. – Меч – что конь, ты должен срастись с ним в одно существо. Только так получаются воины. Ты хочешь стать воином?

– Хочу-у.

– Тогда нападай!

– Уй, больно!

– Где твое чувство равновесия, сосунок? Ты наносишь удар, а не пытаешься проткнуть неподвижное чучело. Чучело – оно как стояло, так и стоять будет, а противник – живой, подвижный, отступил на шаг, и осталось только за руку тебя дернуть – сам полетел носом в землю!

– Ты слишком быстрый.

– Это ты слишком медленный. Еще раз!

– Уй!

– Ну, еще красных соплей не хватало! Когда держишь меч так высоко, наподдать тебе под локоть, чтобы ты сам себе рожу распахал – что пукнуть!

– Я тебя почти достал!

– Почти не считается. Я тебя почти убил. Иди упражняйся, и пока не научишься, ко мне подходить не смей!

– Дед, а дед! А ты в скольких битвах сражался?

– У тебя волос столько на голове не наросло еще, щуренок.

– Дед, а ты во всех победил?

– Во всех битвах только Эрлик побеждает. А я – живой, и ладно.

– Дед, я во всех битвах буду побеждать!

– Сначала сопли утри.

– А вот буду!

– Сначала научись меня достать. Хотя бы поцарапать.

– Я боюсь тебя поцарапать. Ты же мой дед.

– А ты не бойся.

– Уй!

– Гляди-ка, оцарапал, паскудник! Вот я тебе сейчас всыплю!

– Ты же сам сказал!

– Так то в поединке!

– Так ты сам сказал – в жизни поединков не бывает. Либо достал – либо убит!

– Ну-ка, снимай штаны!

– Это несправедливо!

– А кто сказал, что я справедливый? И только попробуй опять кусаться! А, чтоб тебя!

– Нет, ты бейся со мной, дед! Не пущу!

– Ну ладно, сучий послед, сейчас я тебя по степи на войлоки раскатаю! Давай-ка сюда свою игрушку… Ого, да ты удар с плеча выучил! А что до того сопли жевал? Ну-ка, посмотрим, как ты от этого удара уйдешь? Э-эх… А если бы у меня в руке был меч, а не палка?

***

– Илуге! Очнись, Илуге! – кто-то трясет его за плечи. Темнота медленно отступает, он раскрывает глаза. У женщины рыжие волосы, синие глаза. В этих глазах есть что-то, что мешает ему провалиться обратно в бархатную, желанную темноту.

– Где… – невнятно говорит он.

– Что с тобой? Ты болен? У тебя лихорадка? – Пальцы женщины ощупывают его лицо. – Мы боялись разжигать огонь, увидят же… И снег выпал. Давай я согрею тебе руки. Ты совсем болен, совсем в себя не приходишь. Как же мы без тебя, Илуге?

– Что… случилось? – с трудом говорит он, борясь с желанием опустить веки.

– Мы уже ушли вниз по Уйгуль. Четыре дня кочуем. Все снегом занесло, такой холод… Илуге, что нам делать? Хотели вернуться в верховья, но боимся погони. А останемся здесь – замерзнем же, если костер жечь не будем. А они сюда рано или поздно все равно придут. Баргузен говорит – надо уходить дальше, за Горган-Ох. Авось отсидимся.

– Этого я не говорил, – слышится из-за ее спины. – Я сказал, что это один из путей. На крайний случай. Через Горган-Ох мы здесь только по льду сможем перейти, а река еще ох как не скоро станет. Да и даже если перейдем, подохнем там все равно. Все равно подохнем!

Голос ожесточенный, злой. Рыжая плачет, утирая слезы кончиком косы.

– Илуге! Что сделать, чтобы ты выздоровел? Я такой болезни никогда не видела. Я не знаю, как быть.

– Надо ехать, – говорит он и пытается встать.

– Куда? Куда ехать? Мы уже все, что было из припасов, съели почти! Ни лука, ни стрел не взяли. Если не добудем еды – тоже пропадем…

– Надо… ехать… – бормочет он. В висках шумит все сильнее, и сквозь этот шум он уже слышит шелест невидимых крыльев, он уже снова перед мостом из конского волоса. А по ту сторону реки…

Тьма. Воин возникает из темноты. Он идет по качающемуся мосту, словно ничего не весит, но каждое движение выдает в нем силу – литую силу опасного хищника. Зверь пришел, чтобы убить его. Снова. Илуге сжимает меч в онемевших пальцах. У него нет шансов победить. В красноватых отсветах лицо противника похоже на маску, какую надевает шаман на камлание, – шершавая кора вместо щек, черные дыры на месте глаз и рта. Из глаз глядит тьма. Удар

Илуге встречает его, позволив посоху скользнуть туда, куда ведет его инерция, мягко уходит в сторону и бьет с разворота. Мост качается, противник начинает проваливаться в пропасть. Острый конец скипетра вонзается ему в плечо, разрывает плоть до кости. Илуге дико кричит от боли. А мертвец, ухмыляясь, снова на мосту, – зацепив Илуге, будто рыбу гарпуном, он вновь обрел равновесие.

Илуге с яростью, застилающей глаза, делает шаг вперед, на мост, вырывая лезвие из плеча. Его меч слишком короток, но это вопрос быстроты, терять ему нечего. Под ногами – поющая пустота, полнящаяся странными, гулкими вздохами, полными невыразимой печали. Мост под его ногами, ногами смертного, угрожающе скрипит.

Мертвец отступает на два шага и ждет. Чего? В железном небе грохочет, словно Эрлик, покровитель кузнецов, кует новую звезду на своей чудовищной наковальне. Голова Илуге разрывается от боли, ноги теряют опору… Он прыгает назад, почти не надеясь ощутить почву под ногами. Падает, и склизкий камень под щекой кажется ему благословением. Почему противник не сбросил его в пропасть?

Удар! Скипетр ударяет о камень там, где только что была его голова. Осколки брызжут во все стороны, резкая боль и что-то теплое стекает по подбородку. Кровь?

Противник уже почти ступил на землю. Тогда – конец. Илуге еще не успел встать во весь рост, он из своей позиции выворачивается влево, отталкивается от земли левой рукой и бьет ниже, целясь в пах. Удар! Ему почти удалось – меч ощущает сопротивление кожаного панциря, распарывает его… Свистит скипетр, со всего маха ударяя его по спине, – так, что из легких выбивает весь воздух. Силясь вздохнуть, хрипя, Илуге пытается вдохнуть, когда бронзовый шлем закрывает небо. Тьма…

– Вот они! – Из-за сопки вылетают всадники с бунчуком из бычьих хвостов – тотемом баяутов.

Жеребец под ним нервно перебирает бабками. Красивая масть – серый в яблоках. Подарок отца. Они одно целое, уже давно.

Степь умыта недавним летним дождем и свежа, словно поцелуй девушки. Он хорошо помнит этот вкус, вкус теплых и нежных поцелуев в полутьме у догорающего костра, когда…

Баяуты все ближе, видны орущие что-то на чужом языке рты. Они ждут их, выстроившись в линию, упругие и сосредоточенные, словно кижуч, идущий на нерест. Отец высоко поднял руку: когда махнет, нужно все сделать быстро, очень быстро. Ошибки не должно быть, даже в первом бою.

Краем глаза он замечает движение отцовской руки, и, прежде чем она опустится, он уже до уха натягивает тетиву. Баяуты уже на расстоянии выстрела, и они тоже тянут стрелы из колчана. Все решат мгновения. Стрела со свистом уходит вперед. Промахнулся! Он промахнулся. От досады хочется взвыть, но некогда, нельзя. Нужно рвануться с места как можно быстрее – неподвижные, они служат хорошей мишенью, и весь расчет на то, что баяуты пошлют стрелы туда, где их в это мгновение уже не будет. Поэтому резко вбок – и вперед по широкому кругу, навстречу визжащим ублюдкам! Промахнулся? Пусть – сейчас он вернет свое, и отрезанные уши врага еще украсят его пояс!

Рядом с виском свистнула стрела, обдав волной воздуха. Хвала Аргуну, пронесло! Где-то сзади истошно заржала лошадь, в которую попали. Чья? Оглянуться назад некогда – прямо на него прет редкозубый баяут с совершенно диким лицом, размахивая над головой ужасающего вида топором. Если такой попадет в него или в коня…

Он бросает коня вправо – умница Ойдо, мгновенно подчиняется, и теперь баяуту труднее достать его, – если, конечно, тот не левша. Правда, он и себя лишает удобной позиции – но не зря же дед научил его метать нож? Он бросает широкий обоюдоострый клинок так, как его учили, – развернувшись на полкорпуса, с левой руки быстрым движением назад. Есть! Нож воткнулся в спину, а что дальше – нет времени, он скорее чувствует, чем видит, нацеленную на него стрелу. Соскользнуть с седла, прижаться к коню сбоку, вцепившись в седло, – давай, Ойдо, не подведи, Облачко! Пронесло! Можно метнуть еще нож, пока баяут открылся, вытаскивая следующую стрелу из колчана. Ножом грудные пластины не пробить, а вот бок, где панцирь крепится кожаными ремешками, не прикрыт, и он бросает второй нож. Больше у него нет. Но и этот поражает цель – баяут, нелепо взмахнув руками, слетает с седла. Вторые уши!

Он счастливо улыбается. Не стыдно перед отцом!

Он с размаху влетает в гущу схватки, Ойдо, кусаясь, с пронзительным яростным ржанием сшибается с гнедым конем, на котором восседает здоровенный мужик, обросший рыжей бородой. У него, должно быть, даже уши волосатые! В одной руке он держит меч, в другой – топор, светлые свиные глазки заливает пот.

С мечом на него лезть глупо, и он пытается достать коня, полоснув по грудной мышце. Гнедой встает на дыбы, баяут бешено орет что-то, и он всем телом чувствует страшный удар, обрушившийся сзади. У Ойдо вырывается какой-то человеческий вопль, и в этом крике он слышит смерть. Молотящие по воздуху белые бабки подламываются, и он летит кувырком под ноги мечущихся коней, ощущая вкус крови. У смерти голубые глаза, он успевает увидеть их прежде, чем его голова коснется земли…

***

У всех остальных – вожди да князьки, а у джунгаров – ханы. Этим они подчеркивают свое высшее предназначение, волю Вечно Синего Неба, которое благоволит своим избранникам. Однако и под Вечно Синим Небом находятся те, кто лелеет злобу в своем сердце и осмеливается оспаривать заведенный предками порядок вещей.

Темрик, хан джунгаров, имел все основания беспокоиться за свою жизнь. Он был уже стар. Четверо его сыновей – четверо рослых бесшабашных красавцев, один за другим ушли за степным волком, своим предком, в Небесную Степь на Поля Аргуна. Двое погибли уже очень давно, в последних войнах, покрыв себя и род Темрика неувядающей славой. Оставалось два сына, и Темрик начал готовить обоих себе в преемники. Пять зим назад Юдай, его официальный наследник, умер от пришедшей в племя черной болезни, от которой начинают кашлять кровью и умирают в бреду. Тогда много народу умерло, племя обезлюдело. Темрик был безутешен: Юдай был бы лучшим правителем среди всех его сыновей – самым разумным, самым выдержанным, самым справедливым. Младший сын, Иху, был слишком ветреным и бесшабашным, но Темрик отдал ему всю свою любовь и заботу, которую раньше боялся показать остальным сыновьям из боязни быть обвиненным в слабости. Иху в эту зиму исполнилось бы всего двадцать три. Но весной он с двумя шуринами – зятьями Темрика – поехал поохотиться. Ничто не предвещало беды. Однако обратно Иху принесли со стекленеющим взглядом и вялым, бесчувственным телом: по рассказам, его неудачно сбросила лошадь. Темрик, в свое время славившийся силой, вышел из юрты и свалил провинившегося коня с ног одним ударом пудового кулака. И заплакал. Иху пролежал неподвижно еще несколько дней, а потом перестал дышать.

Темрик остался один. У него было достаточно оснований, чтобы подозревать, что произошедшее с Иху не было обыкновенным несчастьем. Но впрямую предъявить свои обвинения он не мог. Хотя и видел, как зятья ведут свои игры по перетягиванию на свою сторону самых влиятельных членов племени. Но пока закон джунгаров охранял его: хан либо назначает себе преемника сам, либо его надлежит победить в честном бою. Сорок зим назад Темрик стал ханом именно этим последним способом, и с тех пор не родился в племени джунгаров человек, который мог бы побороть его, хотя его голова уже была полностью седой.

Но если с ним, Темриком, случится какая-нибудь такая же «неожиданность», то оба зятя будут иметь все права на ханство. Тем более что один из них – Тулуй – опытный и пользующийся уважением военный вождь, – третий человек в племени после самого хана и шамана. Тем более что сын Тулуя – старший из восьми внуков Темрика. Наследование сыновей Степного Волка идет по мужской линии, согласно которой теперь наследником должен стать Джэгэ – старший сын Юдая, который уже повидал четырнадцать зим. Однако Тулуй, не будь Темрика, смог бы, пожалуй, повернуть оглобли в свою сторону.

Темрик вздохнул. Он познал худшую из горестей, какие выпадают на долю человека, – смерть собственных сыновей и предательство собственных родичей. Бояться ему не пристало, да и страха он не испытывал. Однако он понимал, что необходимо урезонить зарвавшегося Тулуя, который уже почти в открытую показывал хану свое неповиновение. И все-таки Темрик колебался. Ему было жаль свою дочь Ахат. Не хотелось убивать того, кому когда-то он собственными руками преподнес блюдо с мясом – знак благосклонного сватовства, в чьи пальцы вложил пальцы своей дочери.

Тем более не стоило этого делать сейчас, когда последние гадания шамана предвестили большую войну. Тулуй обладал большим военным опытом. Когда-то он стал военным вождем именно в боевом азарте последних войн десятилетней давности. Тогда они с его погибшими сыновьями были лучшими друзьями, они вместе скакали на лихих конях, рубились с врагами, брали пленных девушек и смеялись над страхом смерти. Его сыновья ушли за Степным Волком, а Тулуй выжил, хоть и получил серьезные раны. Никто из джунгаров не сомневался в его храбрости после тех лет.

Потому Темрик выжидал, делая вид, что не замечает все более откровенных действий Тулуя. Второй зять, Буха, тоже вел свою игру, однако пока держался заодно с Тулуем. Возможно, если они убьют его, Темрика, или с ним что-то «вдруг» случится, то эти двое начнут войну между собой. А распря в такой момент просто недопустима. Джунгары – пастухи степных народов, и когда начнется война, они должны быть готовы к тому, чтобы побеждать, а не быть разбитыми из-за внутренних склок.

Темрик какое-то время обдумывал, с какой стороны ждать войну и с кем следует объединиться. Ичелугов надо бы потрепать непременно – разжирели они на работорговле, того и гляди заведут себе куаньлинские порядки. Тэрэитов и мегрелов – обязательно. Хорошо бы объединиться с кхонгами, да только они в последнее время не воюют. Ах да, и обязательно обеспечить себе тыл с охоритами. Они с Кухуленом, главой охоритов, с давних пор побратимы, между ними царит благословенный для обеих сторон мир: охоритские меха в обмен на соль и железо, которые добывают в землях джунгаров. А соболя у охоритов куда как хороши!

К весеннему ежегодному обмену товарами надо будет съездить повидаться с Кухуленом. Это наверняка образумит и Тулуя: охоритские роды сильны, и, быть может, его не в меру ретивый зять одумается…

Размышления Темрика прервали громкие крики приближающихся всадников. С тех пор как ему привезли тело последнего сына, его сердце всегда противно сжималось при этом, как он ни старался себя превозмочь. Рассерженный на себя за это, Темрик рывком откинул полог и вышел на румяный свет морозного утра. Перед его юртой гарцевали всадники, впереди – Тулуй на красивом кауром жеребце с белыми бабками.

– Требуем справедливости! – Тулуй произнес ритуальную фразу, означавшую, что произошло убийство. Темрик нахмурился.

– Что случилось? – строго произнес он, и его голос скорее напоминал глухой рык. Темрик не любил драк со смертельным исходом в своем племени и не скупился на плети.

– Ночью дозорные выглядели в степи чужой костер. – Тулуй все еще не спешивался, заставляя хана смотреть на него снизу вверх. – Поутру донесли мне (Тулую, а не ему, хану!). Мы отправились посмотреть. Уйгуль со стороны косхов перешли три чужака. Беловолосый мальчишка, раб и рыжая девка. Девка успела сказать слова Крова и Крови, прежде чем мы их пристрелили. Откуда они узнали, что у наших предков существовал такой обряд – поистине удивительно! Но, боюсь, моих парней это не особо остановило – девки, они всегда что-то орут, а иногда и от удовольствия. – Тулуй ухмыльнулся, но тут же посерьезнел. – Раба они прижали, чтоб не трепыхался, а белобрысый валялся на земле, как снулая рыба, – видно, что больной. Кто мог знать, что он воткнет Дохе меч в спину, когда тот решил малость потискать девчонку? Я чуть не убил его на месте, когда понял, что Доха мертв… Но все-таки, – Тулуй неприятно улыбнулся, – обычай есть обычай. Дадим ему Крова и Крови, которых он просит! Медленно. Сначала напоим его кровью своего раба, потом кровью девки и нахлобучим ему на голову ее рыжий скальп. И только потом – потом! – не торопясь срежем с него шкуру на ремни. Узкими полосками!

Неприятно. Очень неприятно. Потому что обычай просить Крова и Крови был одним из самых священных и почитаемых у джунгаров. Правда, на памяти Темрика он уже ни разу не применялся и стал, скорее, красивой легендой из прошлых времен. Обычай этот был рожден во времена войн и мора, когда умерло столько людей, что племени грозило исчезновение. Тогда джунгары стали принимать в свое племя тех, кто просил Крова и Крови, – то есть обещал в обмен на защиту племени пролить свою кровь, став джунгарским воином. Именно этот обычай позволил джунгарам быстро пополнять свои ряды удальцами из всех окрестных степных племен и завоевать впоследствии свою заслуженную славу лучших воинов в Великой Степи. И самых многочисленных. До последнего мора джунгары могли выставить больше, чем две тьмы воинов.

Просившие Крова и Крови чужаки становились кандидатами в воины, их надлежало испытать, и либо принять, либо отвергнуть и дать уйти восвояси. Но с момента произнесения ритуальной просьбы кандидат становился неприкосновенным – только так джунгары в свое время могли гарантировать безопасность тем, кто решался пополнить их ряды. А уж поступить так, как поступили челядинцы Тулуя, было позорным нарушением освященного веками обычая. Что ж, долгий мир и сытная жизнь сделали джунгаров, особенно молодых, равнодушными и нахальными. Но убийство…

Темрик вскинул глаза на Тулуя. Хитер, сукин сын! Не убил чужака на месте, не преступил обычай – привез ему, Темрику. Если он прикажет убить чужака – преступит обычай он, Темрик. Не прикажет убить – родственники Дохи ополчатся опять же на него, Темрика. А Тулуй может жмурить свои круглые зенки и молчать – как ни кинь, он все равно в выигрыше.

– Приведите чужаков, – приказал Темрик. Он вышел из юрты в одной меховой безрукавке, и сейчас мороз уже щипал его уши и щеки, но хан не хотел показывать своей слабости. Его седые волосы трепал утренний ветерок.

Молодые дозорные с несколько растерянными лицами сбросили к его ногам с седел три шевелящихся тела. Руки у всех троих были жестоко заломлены за спину, у беловолосого на плече глубокий порез – странная рана, будто бы в плоть засадили гарпун, с каким ходят на рыбу сомон ханх. Лицо у него и вправду было какое-то странное, будто он обпился архи или выпил шаманского зелья: мутный, ничего не выражающий взгляд, серая кожа, безвольно отвисшая губа, теряющаяся в мягкой, светлой, едва начавшей отрастать бородке. И это бессмысленное существо убило Доху? Хоть он и высок, а молод, зеленые глаза странного разреза, какой бывает у куаньлинов. На лбу – татуированная едким соком хме полоса – след Обряда Посвящения. Судя по воспалению, заживало долго и плохо. И недавно.

Второй парень, такой же или даже старше по возрасту, татуировки не имел – наверняка раб. Девушка поднялась со стоном, показав яркие синие глаза на давно не мытом, вымазанном жиром лице, на котором уже налился лиловым большой синяк. Губы у девчонки тоже были разбиты в кровь – должно быть, сопротивлялась.

– Ты совершил убийство, – сурово сказал Темрик. – А за убийство по нашим законам полагается смерть.

Чужак молчал, мотая головой. Выносить взгляд его невидящих глаз было… непросто. Быть может, он одержим? Иногда боги посылают таким образом послание… или наказание за проступок: человек теряет память и совершает то, что совершить не под силу никому. Если он отдаст приказ его убить, не огневаются ли на него могущественные духи, что сейчас таятся внутри этого пришельца?

Сзади всхлипывала рыжая. Ни в ней, ни в смуглом рабе не было ничего необычного.

– К-крова и Крови. – Она все-таки решилась сказать это. – Мы просили…

– Знаю. – Он ожег взглядом ее хорошенькое, испуганное и почему-то виноватое лицо. – Джунгары свои законы чтут, чтут предков своих, установивших эти законы. – Теперь он говорил ей, но не для нее. – Ибо тот, кто не чтет предков своих, не чтет род. А кто не чтет род, не чтет своих родовых онгонов. Такому духи предков не помогут, ни в Срединном мире, ни на Полях Аргуна. Потому я, Темрик, хан, говорю – кто просил Крова и Крови, будет испытан!

Тулуй довольно усмехнулся, мужчины в передних рядах заволновались, предвкушая кровавую забаву. Однако Темрик все же не был дураком.

– Вот мои слова. – Он возвысил голос. – Просивший Крова и Крови запятнал себя убийством нашего воина. Это можно искупить только кровью. Но и убитый преступил священный закон предков, повелевающий принимать просящих Крова и Крови безо всякого им ущерба, словом или делом. Это вина твоя, Тулуй, а не Дохи, потому что ты должен был заставить своих людей подчиняться. И ты, как военный вождь, своей властью должен хранить обычаи предков.

Поворот был неожиданным, и ноздри Тулуя гневно раздулись. Темрик с должной торжественностью продолжал:

– По закону Крова и Крови я приговариваю чужака к испытанию. Пусть он сразится с лучшим из моих воинов – с Тулуем. Пусть духи примут сторону того или другого, показав нам, кого следует простить.

Из толпы воинов послышались одобрительные крики: решение Темрика пришлось им по нраву, так как Тулуй считался самым быстрым, самым ловким и самым умелым воином джунгаров, что было неоднократно им доказано. Фактически это была казнь, и казнь справедливая. Однако самому Тулую это пришлось не по душе.

– Это слишком милосердно, – раздраженно бросил он, не рискуя, впрочем, напрямую оспаривать решение хана. – Я убью его прежде, чем он увидит, что станет с остальными!

– Я сказал. – Темрик бесстрастно смотрел на него, и, побагровев от бешенства, Тулуй обернулся на пятках к мальчишке, прошипел:

– Я буду убивать тебя медленно! Я выпущу тебе кишки и растяну их до самой поймы!

Одобрительный рев и улюлюканье были ему ответом. Отогнав лошадей, джунгары окружили юрту широким полукругом, оставляя для поединщиков достаточно свободного пространства. Рыхлый снег под их сапогами мягко поскрипывал, пар от дыхания и предвкушение кровавой забавы повисли в воздухе. Многие из них, не особенно стесняясь, бросали ехидные реплики неподвижно застывшему чужаку:

– Эй, как больше любит твоя девка? Твой труп еще не остынет, когда мы ею займемся!

– А мне рыжие нравятся! Огню в них много!

Темрик внимательно следил за беляком. Тот продолжал мотать головой, словно от невыносимой боли. По знаку Темрика его старый друг Угэдэй бросил меч в снег перед ним, но тот даже не дернулся, продолжал себе покачиваться в своем странном трансе. Темрик удовлетворенно погладил усы: его руки чисты от крови, которая сейчас прольется. Тулуй убьет чужака, и, если есть какое проклятие от его смерти, оно пойдет за Тулуем.

Тулуй, кстати, тоже смотрит на своего «противника» с брезгливой опаской. Но и отступить уже не может – слишком много слов сказал в ярости. Слишком много слов.

– Начинайте! – Темрик махнул рукой и сложил руки лодочкой, призывая духов в свидетели. Всегда, когда это не слишком накладно, следует выказывать набожность и милосердие, – таково поведение настоящего вождя.

Тулуй, пританцовывая, двинулся по кругу – у него была не слишком удобная позиция, и он своим маневром хотел вынудить чужака встать против солнца. Тот, казалось, не осознавал, что происходит, хотя и подобрал меч: стоит себе с отсутствующим видом в самой что ни на есть невыгодной позиции.

И это случилось.

Рассудок вернулся к Илуге, словно он сбросил с плеч гигантскую ношу. Окружающее ударило в него страхом и изумлением: как, почему он оказался с мечом в руке в кругу этих злорадно настороженных людей? Смутно помнилось движение меча, спина, обтянутая овчиной, восторженный вой и затравленный, отчаянный крик Яниры…

Кому из них в голову пришла эта светлая идея – вместо того, чтобы повернуть назад, как они изначально планировали, перейти Уйгуль и углубиться в земли джунгаров? Теперь ничего нельзя изменить и они умрут. И хорошо, если быстро.

Илуге стиснул рукоять чужого меча с мрачным ожесточением. Грань между реальностью и сном стерлась. Он чувствовал над головой чугунную тяжесть неба. Но только человек напротив не внушает ему такого парализующего ужаса. Просто человек с мечом в руке. Он быстрее и сильнее. Он проведет какой-нибудь быстрый удар, а потом Илуге умрет, сразу или немного позже. Но, быть может, если он будет хорошо драться, старый вождь пощадит хотя бы Яниру. Ради этого драться стоило.

Над становищем воцарилась напряженная тишина – даже женщины, поняв, что происходит что-то необычное, начали становиться за спинами воинов. Темрик краем глаза увидел Ахат, протискивающуюся в передний ряд. Он одним из первых заметил перемену в чужаке. И, как ни странно, обрадовался. Как ни крути, не лежало у него сердце к тому, чтобы обошлось вообще без боя. Бой – радость для мужчины, момент, когда, танцуя и смеясь, он приближается к семижды семи воинам, сыновьям Улэгэна, Небесного Хозяина. Настоящий воин брезгует убийством беззащитных.

Тулуй сделал быстрый выпад. Мальчишка метнулся в сторону. Неуклюже, словно бы слишком медленно, – но он все же ушел от удара. Впрочем, Тулуй тоже еще только примеривался, больше хотел страху нагнать. Для него мальчишка был не противник, это ясно с первого взгляда, но Тулуй хотел еще и потешиться. Увидеть страх в зеленых глазах. Они принялись кружить по кругу, выставив вперед мечи и напружинившись. Тулуй сделал несколько выпадов, но не всерьез, – так, для поддержания остроты момента.

Некоторые воины, поняв, в чем дело, поджали губы. Теперь поединщики стояли ближе друг к другу, и Тулуй делал один выпад за другим, стремясь серией ложных и прямых ударов сбить противника с толку и достать его. Пока только задеть, пустить кровь. Мальчишка увертывался, одеревенелость движений, отчетливая поначалу, постепенно уходила – так ведут себя в своем первом поединке.

Они сделали еще два круга: Тулуй нападал, а чужак уходил от удара. Молча. Не обращая никакого внимания на крики, подбадривающие его противника, и возмущенное улюлюканье, когда он в очередной раз уклонялся от меча.

Тулуй, конечно, видел, что парень до нелепости подставляется. Не следит за солнцем, не следит за ногами противника, которые выдают направление удара. Он усмехнулся и ударил, метя в плечо.

«Олух! – заорал кто-то над ухом у Илуге. – Меч вверх, живо!»

Он послушно вскинул меч, и удар прошел по касательной, лишь слегка оцарапав ему щеку. Потекла кровь, но он не почувствовал боли. Наблюдатели взвыли.

Теперь Илуге кожей чувствовал, что за его левым плечом кто-то стоит. Кто-то большой. Холод прокатил по позвоночнику.

«Не держи меч, как палку, дурья твоя башка! – взревел голос. – На ноги ему смотри! Сейчас ударит справа. Защиту, дурень! А теперь бей! Бей, говорю, дубина! Тьфу! Отскок! Отходи. Шаг назад. Выманивай волчью погань! Прикрой бок… Влево – и мечом по бедру его! Так!»

Тулуй недоуменно уставился на свою штанину, на которой расплывалось темное пятно. Этот… недоносок сумел его достать! Его!

Он затылком чувствовал взгляд Темрика – снисходительный, ненавистный.

«Ну-ну, – говорит этот взгляд. – Что же ты, вождь? Оброс жирком за долгие годы мира?»

Снег ослепительно вспыхивал на ярком солнце. Лица вокруг сливались в белые пятна на темном фоне. Надо кончать, быстро. Прежде чем потеря крови ослабит его. Тулуй прыгнул.

«Куда смотришь? Сейчас прыгнет! Назад, неслух! Вниз – и снова по бедру. Тьфу! Назад! Отходи! Клянусь Эрликом, сопляк, ты дурень! Большой, неповоротливый дурень! А теперь делай все быстро. Сейчас он снова повторит свой удар – этот, с обманным движением от плеча, а потом резко влево, в обход твоего меча, под поднятый локоть, и вниз – поперек по животу. Кишки вспороть хочет, как обещал. Он уже примерялся – расстояния не хватило. Красивый удар, знаю его. Так вот, когда вверх руку потянет, на меч не смотри. Бей прямо. И быстро. Очень быстро. В сердце. Или в легкое. Куда достанешь. Не достанешь – будешь свои кишки обратно в живот запихивать. Все. Сближаемся!»

Тулуй хотел провести удар красиво. Чтобы его воины видели. Чтобы меч засвистел над головой, а потом прошел плавной дугой, словно бы он собрался ударить в голову. Мальчишка вскинет меч, защищая голову, и тогда откроет свой правый бок. И дико закричит от боли, когда меч вскроет ему живот. Старинный джунгарский удар… Только когда мальчишка не вскинул меч, он понял, что что-то не так, но Тулуй вложил в удар слишком много силы, чтобы остановиться. Прямой удар в грудь отбросил его назад, и его меч только скользнул мальчишке по плечу, сняв лоскут кожи вместе с одеждой. А вот у него в груди словно что-то раскололось.

Чужой меч торчал у него слева, под ключицей, кровь хлестала из широкой раны. Тулуй, словно не веря, попятился назад, начал заваливаться набок. Услышал отчаянный крик жены.

– Как глупо, – прошептал он, уже падая. – Как глупо…

Вот тебе и снулая рыба! Темрик сам еще не верил в произошедшее. Тулуй оседал на землю с пробитым легким (еще бы на ладонь ниже, и меч бы задел сердце, и… хм… Темрик бы решил многие из своих вопросов), а юнец стоял над ним с пустыми руками, моргая с самым ошарашенным видом. Словно бы и не он только что парировал удар, который знает не всякий опытный воин. А он парировал его так, как бы сделал это сам Темрик. Правда, Темрик бы вогнал меч точнее.

Ахат дико закричала, бросилась к мужу. Подхватила меч и бросилась с ним на чужака. Юнец только отступил – в женщине было слишком много ярости и боли, чтобы всерьез сражаться. Она пролетела мимо, остановилась, задыхаясь от бессильной ярости, а потом выронила меч, упала на колени и заплакала. По знаку Темрика воины окружили Тулуя, ощупывая рану и пытаясь остановить кровь. Не смертельная, Темрик и так знал это. Хотя проваляется с ней Тулуй изрядно.

Мальчишка казался каким-то обмякшим. Он смотрел на поверженного противника, на рыдающую женщину чуть ли не с ужасом. Темрик, кряхтя, поднялся. Произошедшее было ему не по нраву, но он еще хранил свою честь, чтобы не отступить от своих слов, и некоторые воины, потащившие было из ножен мечи, под его взглядом потихоньку вложили их обратно.

– Да будет так. Духи сказали свою волю, и моего военного вождя победил мальчик-чужеземец. Но чужак сказал Просьбу Крова и Крови, и был испытан, и прошел испытание. Джунгары не отступают от обычаев предков. Ты принят. Теперь ты один из нас. Твой раб, твои лошади и твоя женщина являются твоими, и никто не посягнет на них. Назови нам твое имя, новый брат.

– Мое… имя?.. – прохрипел чужак. Его глаза вдруг закатились, и он рухнул в снег.

***

– Орхой! Орхой!

Сотни глоток ревели его имя. Лучники поднимали в небо тысячи стрел, затмевая свет, воины хрипели и корчились в смертных муках, истошно ржали кони, падающие на всем скаку. Он поднял меч, давая сигнал к новой атаке, и из-за соседнего леска вырвался запасной отряд. Он с удовольствием смотрел на своего сына, который вел воинов в бой. Сын его огненной Асуйхан, самой красивой, самой смелой из его жен. Мальчик умело держал щит, уберег коня, когда парня, скакавшего впереди, подстрелили, и с налету врубился в массу напиравших врагов.

Тут ему пришлось отвлечься на ротозеев-кэрэмучинов, имевших наглость попасться ему на дороге. Один был совсем мальчишка с перепуганным белым лицом, и он снес ему голову одним плавным движением с легким чувством сожаления. Голова отлетела под копыта несущихся лошадей, будто войлочный мяч, красная струя из-под меча широким веером забрызгала несущихся мимо. Время замедлилось. Второй кэрэмучин несся на него, размахивая окованной железом булавой. По его ощущениям, двигался он медленно, словно во сне. Этот был на первый взгляд поопытнее, но в азарте слишком высоко поднялся в седле. Один резкий удар по ремням седла – и на такой скорости всадник перелетел через голову коня и угодил ему же под копыта раньше, чем можно успеть дважды моргнуть.

Он утер залитое потом лицо и оглянулся. В тот самый момент, когда его сын неловко взмахнул рукой, меч его бессильно звякнул о землю, и окровавленный конец широкого острозубого палаша вышел у него со спины, пропоров кольчугу и, вероятнее всего, вмяв в грудную клетку с десяток разорванных кольчужных колец.

Он понял, что кричит, и не может остановиться, и уже слишком поздно, поздно…

– Очнись! Ну очнись же! – Женский голос доносился словно бы издалека. Он открыл глаза и уставился в дымовое отверстие юрты. Сбоку тянуло теплом от разожженного очага, ныло раненое плечо. Обрешетка и войлоки юрты были закопченные, видно, что латаные, и от тепла со старых войлоков шел прогорклый, неприятный запах.

– Я… мне снилось… хвала Ыыху, снилось… – невнятно пробормотал он.

Его пересохших губ коснулся край чашки. Приподняв голову, он принялся жадно пить, проливая воду на грудь. Она стояла перед ним на коленях, помогая держать чашку. Разбитые губы и огромный синяк в пол-лица делали ее практически неузнаваемой. Но она улыбалась. Она улыбалась.

– Они дали нам юрту. Принесли от хана. Темрик его зовут, хана, – быстро заговорила она, словно боясь, что он вот-вот покинет их. – Остальные ходят, зыркают. Но не трогают вроде. Мы сами юрту поставили, криво получилось, но хоть в тепле. Ох, как я за тебя испугалась! Как ты смог его одолеть – не иначе, Вечно Синее Небо над нами смилостивилось!

– Плечо… – прохрипел он, и девушка встрепенулась, проверила повязку.

– Мы закрыли рану, чем смогли. Протерли снегом, потом наложили повязку. Очень больно, да? Не говори ничего. Тебе нужно много спать. Только вот еды у нас совсем не осталось…

Он требовательно охватил ее пальцы, потянул на себя, и, не удержав равновесие, девушка упала ему на грудь. Пальцы запутались в ее волосах.

– Всегда любил рыжих, – хрипло сказал он.

Глава 7. Сотник

– Когда эта говняная личинка уже разовьется с горошину и ее станет видать, ничего нельзя сделать! – говоривший почти кричал. – Только отрезать руку!

– Успокойся, Удо, – укоризненно произнес Юэ, стряхивая с рукава мундира невидимую пылинку. – Где ты наслушался этих баек?

– Мой брат прошел Первую Южную, – вытаращив глаза, тараторил Удо. – Он там энтого насмотрелся! Половина, говорит, не от бьетов, а от энтого говна померли.

– Вы слишком снисходительны к нему, мой господин, – покачал головой Охай, командир десятки, – его стоит пару раз вытянуть палкой за длинный язык, чтобы не пугал остальных своим трепом.

– Я его вытяну не пару, а сто раз, – пообещал Юэ, – если то, что он говорит, окажется трусливым враньем.

Негромко так сказал, спокойно. Но болтун замолк. Хотя бы на время. Юэ мысленно вздохнул – скорее всего примется за свое, как только он отвернется.

Война оказалась вовсе не такой, как он ожидал. Он еще не участвовал ни в одном бою, но зато совершал бесконечные, малопонятные маневры и получил кучу противоречивых указаний от разных лиц. Не говоря уже о том, что дорога через всю Империю к местам боев оказалась отвратительной – стояла поздняя осень, дороги развезло, люди и животные увязали в холодной жидкой грязи. После того как он получил назначение и смог выехать, Юэ догнал свою сотню уже на половине пути. Встреча оказалась незабываемой: они попытались его ограбить, а Юэ чуть не зарубил своего заместителя – табэя Яо. Месяц наполнился и угас, прежде чем они смогли как-то изгладить из памяти столь постыдный инцидент. Юэ изо всех сил старался оправдать вверенных ему людей отсутствием какого бы то ни было довольствия – обоз с провиантом скорее всего даже не выехал из столицы. А на него свалилась умопомрачительная обязанность кормить, размещать на ночлег и заставлять двигаться в нужном направлении сто вооруженных, раздраженных и разочарованных людей, удерживая их от разбоя. Две трети солдат были старше него.

Через три дня Юэ обнаружил, что умеет убедительно лгать. А лгать приходилось всем и постоянно. Своим солдатам, изобретая какие-то мифические депеши о скором приближении обоза. Землевладельцам – о том, что составленные им каллиграфическим почерком расписки следует предъявить убэю уезда, который немедленно возместит весь ущерб от постоя проходящих мимо войск. Крестьянам – что землевладельцы не взимут с них подать с потоптанных посевов и объеденных скотиной лугов. И наконец просто самому себе – о том, что все это в конечном счете оправданно.

Кроме этого, Юэ в первый раз в жизни обнаружил на себе вшей после ночевки в каком-то крестьянском хлеву.

Тем не менее они каким-то чудом умудрялись продвигаться вперед. Дороги пока еще были относительно хороши – путь пролегал по Желтой Равнине, оживленному перекрестку южных торговых путей. Мимо тянулись заболоченные поля с тучами насекомых, перемежавшиеся пологими холмами, на которых лепились сотами глинобитные домики. Порой он отправлял на вылазку самых совестливых – ограбить чей-нибудь огород. Улов, как правило, оказывался жалким: немного старой моркови, лука и репы. Как-то Охай, страшно вращая глазами, зарубил мечом ткнувшуюся под ноги курицу – зрелище было таким, что вся колонна остановилась, не в силах двигаться от хохота. Но в целом Юэ чувствовал, что, по мере того, как его отряд затягивает пояса, его политика становится все более опасной. Вечерами, изучая карту и безбожно привирая насчет расстояния до цели, Юэ ловил себя на мысли, что почти готов сдаться: разве он, в конце концов, несет ответственность за вынужденное мародерство?

К его облегчению, поселения кончились. Дорога почти совсем исчезла, по обеим сторонам вырос лес. Люди повеселели, обрадованные самой возможностью охоты. Юэ тоже повеселел – пусть леса и принадлежали Солнцу Срединной, но и войска принадлежали ему же. А разве можно наказывать леопарда за то, что он съел оленя в императорском лесу?

И они, следует признать, съели не одного оленя. Даже навялили мяса про запас. Дорога была абсолютно пустынной, и иногда Юэ ловил себя на мысли, что забыл, зачем здесь оказался.

Начинавшаяся зима в этих краях была теплой и знаменовалась обильными дождями. Лес перестал казаться таким уж гостеприимным – от земли поднимался влажный, холодный пар, одежда и утварь постоянно была сырой, запасы еды загнивали. Через десять дней пути лес поредел, и впереди блеснула широкая лента реки. Юэ вздохнул с облегчением: они достигли берегов реки Лусань, служившей естественной границей Империи. За рекой начинались земли бьетов. И значит, где-то здесь они соединятся с основной армией. А пока можно разместиться в долине – ветерок даст избавление от москитов, и есть все шансы рассчитывать на улов.

Бьеты напали ночью, неожиданно. Часовые, выставленные Юэ, были убиты маленькими отравленными стрелами, смазанными ядом, – смерть наступила мгновенно. Потом они отыскали их тела. А тогда Юэ только понял, что на него обрушилась палатка. Выпутавшись, он вскочил на ноги и побежал туда, где, потеряв всякую ориентацию, метались его люди. В свете горящего костра они служили отличными мишенями для отравленных стрел, летевших из темного, безмолвного леса. Юэ бросил на костер ближайшую палатку и весь лагерь погрузился в темноту.

– Отступать к реке, – закричал он, чтобы все услышали. – Поднять щиты! Построиться полукругом!

Услышав приказ, воины сбились в темную массу, выставили щиты и мелкими шагами отошли от леса на безопасное расстояние. Воцарилась напряженная, изматывающая тишина. Вот из леса донесся странный, протяжный звук – то ли закричала птица, то ли это сигнал к атаке… Юэ ждал, слыша неровное дыхание стоящих рядом людей. В темноте он пытался что-то разглядеть, но все было напрасно. Кто-то шепотом ругался, и это безумно раздражало, – наверное, опять этот болтун Удо…

Из леса не доносилось ни звука. Ночь выдалась ясной, и полоса травы и невысокого кустарника между лесом и рекой просматривалась достаточно хорошо. Ему показалось – или со стороны реки что-то плеснуло?

– Прикрыться с реки! – скомандовал он.

И вовремя: на серебристой водной поверхности начали появляться круглые головы и руки с трубками.

– В два ряда! Построиться в два ряда! – кричал Юэ. – Передний ряд – взять по два щита и прикрывать. Плотнее, лисьи дети! Второй ряд – готовьте луки. Целиться в пловцов! Давай лук, болван! Тебя стрелять когда-нибудь учили? – Юэ в ярости вырвал лук у скрючившегося Удо и с налета всадил стрелу в темное пятно на поверхности. Раздался хрип, и голова скрылась под водой. Воодушевленные его примером воины осыпали бьетов градом стрел. Луна светила со стороны реки, так что, под защитой щитов, они могли выбрать мишень и бьеты один за другим исчезали с поверхности.

– Скоро рассветет, – прокричал кто-то рядом. – Уйдут, ублюдки!

– И ладно, – буркнул Юэ. – Нам бы до рассвета протянуть…

Последнее он добавил уже про себя. Нападение прекратилось, потянулось болезненное, ватное ожидание. Темная громада леса жила, дышала, полнилась неясными шорохами и криками каких-то не то животных, не то птиц. От каждого звука Юэ прошибало ознобом. Он поднимал глаза к небу, где круглый желтый диск Луны, казалось, замер на небе. Глаза болели от напряженного всматривания в равнодушную, податливую тьму, руки онемели от долгой неподвижности.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Юэ наконец стал различать серые в утренних сумерках лица товарищей, очертания палаток, лежащие там и сям скрюченные тела. Бьеты напали бесшумно, как лесные духи, и, как лесные духи, растворились в предутренней тишине. Но Юэ все равно продолжало казаться, что за ними из леса продолжают следить злые, холодные глаза.

Наконец совсем рассвело. Отведя отряд на безопасное, просматриваемое со всех сторон место, Юэ отобрал пять воинов и вернулся к месту брошенного лагеря. Потери были еще больше, чем ему показалось ночью: семеро убитых в лагере, еще четверо у реки. Он потерял десятую часть вверенных ему людей, даже не прибыв под непосредственное командование…

Могилы здесь решено было не рыть. Взвалив убитых на плечи, угрюмые, встревоженные, люди потянулись вдоль реки, по возможности убыстряя шаги. Дозоры, запоздало выставленные Юэ, рыскали вокруг, но ничего подозрительного не находили.

К полудню они вышли на широкое поле, и запах, ударивший в нос, был таким, что сомневаться не приходилось: здесь была битва. Там и сям стали попадаться трупы – судя по надетой на них форме, имперские солдаты. Они были изуродованы до полной потери человеческого облика – глаза выколоты, половые органы, уши, пальцы отрезаны, в животах колья. Зрелище было таким, что некоторые из его людей просто позеленели и еле удерживали позывы к тошноте. Подойдя ближе, стало понятно, что эти люди умерли в бою и были изуродованы позже, уже после своей смерти. Не считая, конечно, забытых раненых. От этой мысли рот наполнился чем-то кислым, а между лопатками потекла струйка липкого пота. Их путь лежал через это жуткое поле, где свою жатву собрала не только смерть, но и глумление победителей. Юэ с бессильным шипением отгонял раздувшихся от обилия пищи стервятников и лисиц, которые не слишком спешили убраться прочь от роскошного пиршества. Его трясло от желания приказать расстрелять падальщиков, нагло возвращающихся к своему занятию, однако стрелы следовало приберечь для врагов. Кто знает, сколько еще их в этих незнакомых, безмолвных лесах?

Его люди подавленно замолкли – каждый представил себя на месте этого безымянного, лишенного всякого достоинства окровавленного обрубка. Ночная атака бьетов не была столь пугающей – пугаться не оставалось времени, но страшная картина, открывавшаяся их взорам сейчас, оставляла ощущение безнадежности.

– Куда же все подевались? Почему они их бросили здесь… позволили сделать над ними такое? – наконец не выдержал и заскулил кто-то. Не Удо, отметил Юэ, подавив вспышку раздражения на плаксивый, ничуть не воинский тон. – Это же наша сторона реки, почему здесь все так?..

– Ответы на свои вопросы будем искать потом, – стараясь, чтобы голос звучал твердо, ответил Юэ. – Пока мы должны найти место, чтобы похоронить павших – всех, кого сможем, – и не попасть в лапы бьетов. Я уверен, что они не удовлетворились вчерашней вылазкой и ближе к ночи повторят попытку.

– Я не умею драться по ночам! – завопил Пурех, тщедушный человечек, неизвестно как оказавшийся в числе солдат.

– Я тоже. – Юэ постарался добавить в голос насмешки. – И нам придется этому быстро научиться, если не хотим здесь подохнуть.

Он первый раз сказал это так грубо – подохнуть. Где-то на краю подсознания промелькнула рука, выводящая кистью по шелку каллиграфические строчки. Неужели это было так недавно? А злорадный внутренний голос не преминул добавить: «Тебе этого хотелось? Быть может, лучше было получить чиновничью шапку и составлять приказы?»

Юэ сжал челюсти так, что заходили желваки, и скомандовал:

– Слушайте все! Никуда мы отсюда не пойдем. Место открытое, а бьетов немного – иначе они бы добили нас еще вчера. А оставлять своих убитых вот так… это… это просто кощунство!

Он услышал в рядах своих воинов одобрительный ропот и воодушевился:

– Яо, отбери четверых нарубить веток. Остальные – сносите мертвых сюда, кладите рядами. Да осторожней, у кого даже царапина – не вздумайте лезть, может быть заражение. Кого не сможем похоронить – хотя бы завалим ветками. Понимаю, что чистая символика, и от хищников не спасет, но хоть так…

Занятые делом, воины немного повеселели, с лиц исчезло затравленное выражение. Юэ смотрел, как перед ним растет гора трупов с искаженными, вздувшимися, посиневшими лицами, с остекленевшими глазами или жуткими кровавыми дырами вместо глаз и понимал всю глубину изречений стратега Фэня:

«Лучшая война – не начавшаяся война. Лучшая победа – бескровная победа. Лучший полководец – чиновник в высокой шапке, который лестью и посулами достигает большего, чем тот, кто ведет на гибель сотни людей. Лучший военачальник – тот, кто в момент победы не радуется успеху, но скорбит о каждом из павших. Война воистину отвратительна!»

Печальные размышления Юэ прервал какой-то расхристанный всадник, который летел к ним, крича во все горло:

– Вы что, ополоумели? Сучьи дети, козьи катыши, дерьмо обезьянье!

– Я полагаю, вы представляете собой уважаемого Мяде-го, командующего Южным фронтом? – как можно любезнее спросил Юэ, поднимаясь. Его снова затрясло – на этот раз от бешенства.

– В двух ли отсюда идет бой, – пролаял всадник в лицо Юэ, – а вы тут… устроили церемонию!

– Во-первых, нас никто не известил, – спокойно ответил Юэ, – во-вторых, ночью на нас напали. Мы отбили нападение, но у нас потери, а я не привык бросать своих людей… в отличие от вас.

– Ну так я вас извещаю! – завопил посланец, явно не остывший от недавнего боя. – Молокососы! Слюнтяи! Где вас носило столько времени?! Немедленно за мной, слышите – немедленно! Это приказ!

Юэ не хотелось бросать дело, не закончив его, но он понимал правоту посланца. Он вскочил в седло, выслал вперед половину оставшихся людей и отдал Яо приказ поджечь все, что будет гореть. Почему-то его очень беспокоил огонь, который они оставят без присмотра, – сказалась въевшаяся с детства привычка горожанина. Но сейчас было не до того. А если пожар выкурит бьетов из леса – тем лучше! Юэ ударил лошадь пятками под бока и помчался за незнакомцем.

Бой проходил у кромки леса и реки, в поросшей кустарником пологой низинке. Точнее, не бой, а бойня. Куаньлины – их было, наверное, не меньше пятисот человек – сражались врукопашную под прицельным огнем засевших в лесу бьетов, осыпавших их отравленными иглами. Несмотря на явный численный перевес нападавших, их атака захлебывалась: воины не желали лезть под отравленные иглы невидимых стрелков, и мялись на месте, заслоняясь щитами. От ставки, находившейся на холме в одном ли выше по течению, туда-сюда сновали всадники с привязанным к спине желтым флажком на флагштоке – распорядители команд.

Этикет требовал от Юэ представиться и поступить в распоряжение господина Сишаня – так в приказе о назначении значилось имя его хайбэ (тысяцкого). Что-то подсказывало Юэ, что именно крыло хайбэ сейчас постыдно гибнет на глазах у собственного начальника и злорадных сослуживцев. Юэ пришпорил коня и направился к ставке, отдав Яо распоряжение строиться в боевое построение «убывающая луна».

Шелковый шатер был шафранового цвета, правда, довольно-таки поблекшего. Внутри на шелковых же подушках с кистями расположились двенадцать человек. Напротив входа, на центральном месте, сидел, вероятно, сам Мяде-го – тучный человек с кустистыми бровями. Юэ поклонился как можно более почтительно, вытащил из-за пазухи пакет со своим назначением и коротко отрапортовал. Однако тучный человек оказался не Мяде-го, а одним из трех его заместителей – командующим Левой Руки господином Бастэ. Господин Сишань, которого Юэ сразу не отличил, за что теперь клял себя, сидел практически рядом с ним, у выхода, – довольно высокий мужчина, смуглый, с глазами навыкате и щегольскими усиками.

– Добрались-таки. – Господин Бастэ и не подумал быть любезным. Все жалобы, которые Юэ старательно обдумывал весь этот полный тягот путь, вылетели у него из головы. – Мне доложили, что бьеты напали на вас ночью. Как обычно, обстреляли из леса? Каковы потери?

– Одиннадцать человек убиты, раненых нет, – отрапортовал Юэ и коротко изложил подробности. Ему было мучительно стыдно, что он потерял так много людей. Разлегся на вражеской земле, как мальчишка, выставив двух караульных, словно они все еще обворовывают курятники. Ему нет оправдания! Юэ приготовился понести наказание, вплоть до публичных плетей.

– Учитесь, господа, – вместо этого сказал господин Бастэ. – На этого мальчика, только что сдавшего на низшую военную ступень, ночью напали бьеты. Напали дважды – из леса и с реки. И что я слышу? Он потерял убитыми всего одиннадцать человек. Это десятая часть от вверенной ему сотни. При этом его люди отбили нападение и собирались похоронить своих павших и ваших, господа, – тех, что вы потеряли в предыдущей бесславной битве.

Одиннадцать пар ненавидящих глаз уставились на Юэ. Он почувствовал, что кончики его ушей заполыхали огнем. «Не успел прибыть – ввязался в драку, не успел познакомиться с начальством – нажил себе врагов. Боги за что-то разгневались на тебя, Юэ, – подумал он, – Может, за излишнюю твою гордыню?»

– В этом случае, господин Бастэ, возможно, стоит послать этих свежих воинов на подмогу, – неожиданно сказал господин Сишань. – Атака моих людей увязает, остальные хайбэ не желают жертвовать своими людьми. Так что все как нельзя кстати.

«Ну почему, стоит мне предположить худшее, я неизменно оказываюсь прав?» – мысленно сокрушался Юэ.

– Что ж, давайте поглядим, – одними губами улыбнулся Бастэ.

– Вы слышали, сэй… Юэ, или как вас там? – грубо обратился к нему господин Сишань. – Сейчас построите людей и двинетесь на подмогу. Назад не отступать, пленных не брать. Принесите мне победу – или умрите… счастливчик.

Юэ еще не знал, что эта кличка с легкой руки испуганного и озлобленного хайбэ накрепко прилипнет к нему. Он лихорадочно соображал. Еще когда он подъезжал к ставке, картинка боя вертелась у него перед глазами: положение воинов явно невыгодно, они несут тяжелые потери. И будут нести, пока их посылают в бой, как ягнят: с мечом в руке под отравленные стрелы. Нет, он, Юэ, не должен так просто отправиться умирать и утянуть за собой всю свою сотню, хоть даже и дурацкого болтуна Удо.

– Могу я осмелиться задать вам вопрос, господин хайбэ? – как можно почтительнее спросил он.

– Никаких вопросов! Выполнять! – отрывисто гаркнул господин Сишань, косясь в сторону Бастэ, – еще не хватало ронять свой авторитет при начальстве.

– Спрашивайте, сэй, – махнул рукой Бастэ. Его заплывшие глаза горели живым любопытством.

– Мы можем соорудить катапульты? С помощью катапульт мы выбьем стрелков с их позиций и сможем обезопасить наших воинов.

– Каким образом? У нас нет ни времени, ни специально обученных людей, чтобы их построить. Да будет вам известно, юноша, что катапульты – тяжелые осадные орудия, их нет никакого смысла таскать за собой по этим лесам! – возразил кто-то из военачальников.

– Нам нужно хотя бы какое-то их подобие, – вздохнул Юэ. – Любое орудие с тем же принципом действия, способное достать до леса и хотя бы отвлечь засевших на деревьях стрелков. По моему скромному разумению, следует отступить до момента, когда воины смогут сражаться под прикрытием. Сейчас это напрасная трата людей.

– Господин Бастэ, разрешите мне немедленно казнить этого самодовольного юнца, осмеливающегося обсуждать приказы вышестоящего руководства! – зашипел Сишань. – В Уложении о воинском долге об этом сказано прямо!

– Значит, с тем же принципом… всего лишь отвлечь… Телеги? – бормотал Бастэ. Юэ осенило.

– Совершенно верно, господин рин-хайбэ! – Юэ даже заулыбался, оценив догадку. – Обозные телеги ведь достаточно высокие, чтобы использовать прицип рычага? Достаточно выбить одну ось…

– Хонг! – В голосе Бастэ промелькнули металлические нотки. – Немедленно разгрузить все телеги, выбить у каждой одну ось и наложить поперечины. Сугэ – все заготовленные дрова обвязать паклей и облить маслом. Дым, господа! Нам нужен дым – едкий, черный, – он не позволит этим сукиным детям прицельно стрелять. Надо забросать их всеми вонючими портками нашего войска!

Юэ, не выдержав, расхохотался вместе со всеми. Господин Бастэ намного вырос в его глазах!

Просветлев, военачальники начали выходить, коротко спрашивая соизволения.

Откланялся и Сишань, а следом за ним, согласно этикету, и Юэ. Едва выйдя из шатра, хайбэ повернул к Юэ багровое от ненависти лицо:

– Я не отменял своего приказа, господин сэй. Извольте выполнять без промедления!

И Юэ ничего не оставалось, как отправляться выполнять. Он поймал себя на том, что невольно замедляет шаги, приближаясь к своим людям, построенным безукоризненно, но, судя по настороженным глазам, не горящим сунуть руку в пасть тигра. Юэ читал, что полководец перед битвой держит пламенную речь, чтобы своим азартом и убеждением увлечь за собой войско. Но у него, Юэ, ничего этого нет. Он не чувствует необходимости сражаться по прихоти взбешенного хайбэ. Он, Юэ, виноват в том, что скоро кого-то коснется отравленная стрела… И тем не менее выхода у него нет. В конце концов, он тоже может к закату оказаться лежащим на траве с покрытым пеной ртом и вытаращенными остекленевшими глазами.

– Слушайте все! – сказал он, подняв руку. – Сейчас там, внизу, сражается наша тысяча. Господин хайбэ приказал нам поддержать их. Видите, что на поле стаскивают повозки? Слушайте мой приказ: ни в коем случае не попадайте между повозками и лесом – может задеть. А противника, наоборот, теснить туда. Следующий приказ: осторожность прежде всего. Спину врагу не показывать, закрываться щитом, близко до поры не подходить. Скоро поток стрел ослабеет, и тогда… Яо! Отбери десятерых лучших лучников и четверых им в прикрытие. Остальные – сдать Яо все стрелы! Ваша задача – прикрывать наших воинов, – обратился он к Яо. – Головой отвечаешь за лучников! Я возглавлю атаку. За мной!

– Ы-ы-ы-а-а-ах! – раздалось за его спиной из десятков глоток, и Юэ почувствовал себя так, словно у него выросли крылья. Ему хотелось так бежать целую вечность. Он видел, что повозки еще только-только устанавливают, что времени не хватает, а на поле преимущество бьетов тем временем становится все значительнее. Но вдруг что-то внутри него изменилось, ноги сами понесли его вперед, рот искривился в крике. Перед глазами встали увиденные утром искалеченные трупы, и сейчас он испытал такую ярость, словно каждый из этих безымянных был его братом. Юэ плечом почувствовал, как в щит воткнулась игла, но страха почему-то не было совсем: некогда! Он с ходу налетел на одного из бьетов, вытаскивающего короткий, широкий меч из живота какого-то воина. Бьетский воин был чуть не на голову ниже него. Круглая голова в кожаном шлеме, завязанном под подбородком кожаными ремешками, повернулась ему навстречу… Юэ наотмашь рубанул его по шее, плечом почувствовал, как хрястнул шейный позвонок, и приказал себе не смотреть. Переживать о том, что он только что впервые убил человека, было некогда.

Приободренные неожиданной подмогой, куаньлины закричали и начали теснить противника к лесу. Бьеты и сами охотно отбегали под защиту своих лучников, которые после серии свистящих команд, принялись метить по ногам. Юэ, увидев, как упал один из воинов впереди, гаркнул что есть силы:

– Целятся по ногам! Щиты вниз! Прекратить преследование!

К его удивлению, он увидел, что не только воины его сотни, но и все остальные, подчиняясь его команде, втыкают в пожухшую траву щиты. Хорошо еще, что щиты куаньлинов, в отличие от круглых бьетских, имеют прямоугольно-выгнутую форму и способны прикрыть воина с головы до ног.

В бою наступила передышка. Бьеты, воспользовавшись замешательством, продвигались все ближе к лесу – а там их будет совсем не достать…

– Я-о-о-о! – заорал Юэ, высунувшись из-за щита и оглядывая поле. Телеги уже привезли, и бьеты по ним пока даже не стреляли. Люди суетились около них. Ах, не успеть! За это время бьеты удерут в лес, и одержанная победа будет такой же бессмысленной, как и все предыдущие!

Яо дал залп из стрел. Стрелы летели на более далекое расстояние, нежели маленькие иглы бьетов, но у Яо не хватит людей и времени положить всех!

– Су! – Он окликнул десятника. – Разделяй людей. Возьми Сяо, Йе, Мо и Эку. Одним рывком двигайтесь прямо к лесу. Попытайтесь отрезать бьетов от леса. Становитесь в ряд и закрывайтесь щитами не от них, а со спины – от стрел. Остальные придут вам на помощь, когда поймут. Нас ведь почти в два раза больше!

– Слушаюсь! – Су принялся лаять команды, но сам пока с места не сдвинулся. Юэ успел заметить страх на его лице. Ничего не поделаешь, со второй половиной людей придется идти ему самому…

– Сынь! Тоги! Масэ! Пау! – выкрикивал он имена десятников. – Щиты на изготовку! Прикрывать только спину! Делать как я! За мной!

Он краем глаза успел заметить, что и Су пришел в движение. В этот момент снова ударили лучники Яо, заставив бьетов загородиться щитами. Молодец, Яо, понял, что командир что-то задумал, и отвлек внимание!

Юэ бежал почти вслепую, выставив перед собой щит. Он понимал, что шансов у них совсем немного, – но это был единственный шанс не упустить бьетов, не дать им безболезненно уйти в лес, оставив куаньлинам новую гору трупов!

Маленькая игла прошла рядом с его ухом, и Юэ инстинктивно заслонился. Им почти удалось! Быстро развернувшись спиной к лесу, он воткнул щит за спиной и сжал в руках меч. На него оторопело уставились и бьеты, и куаньлины. Что он из своей позиции сможет сделать, если стрелки бьетов с такого расстояния уже взяли его на прицел?

Рядом подбежал Масэ, развернулся, воткнул щит в землю. Затем его десятка – те из них, кто добежал. Кто-то упал… С другой стороны он скорее почувствовал, чем увидел Су…

Наконец, поняв, что их отрезают от леса, бьеты ринулись на прорыв. Но и куаньлины тоже двинулись следом, сжимая кольцо атаки. Юэ чувствовал плещущую в них ярость, которая сменила усталость и сомнение. Ему удалось вдохнуть в них силы, заставить поверить, что не все еще проиграно!

И тут самодельные катапульты дали первый залп. Над головой Юэ просвистела пылающая деревянная чурка, какие-то смрадно горящие комья. Один раз, другой, третий… Озадаченные, воины следили за полетом этих странных снарядов, и даже бьеты перестали стрелять, не понимая смысл этого непонятного маневра. Но очень скоро из леса повалили клубы дыма, жирного, черного. От такого слезятся глаза и выворачивает легкие наизнанку. Юэ даже отсюда хотелось кашлять.

– Стрел больше не будет! Нападай! – снова заорал он, явно сорвав голос на последнем слоге. Но Тоги и Охай, поняв командира, на разные лады повторили его выкрик, чтобы дошло до всех. И дошло. Оторопевшие бьеты еще толком не пришли в себя, как куаньлины, подгоняемые командирами, широким полукругом ринулись вперед. И вправду, поток стрел сильно ослабел, кое-где в ветвях виднелись мелькающие полуголые тела – стрелки покидали свои насесты.

Катапульты продолжали метать дымящие комья, а куаньлины, поняв, что смертельная опасность миновала, пошли в бой со всей яростью, на какую способен человек, который стыдится своего недавнего страха. Они буквально смели более низкорослых и слабых бьетов, охрипнув от собственных яростных воплей.

Схватка оказалась короткой. Нескольких стрелков бьетов, выскочивших из леса и попытавшихся помочь своим с земли, неторопливо сняли стрелки Яо. Пеших добивали куаньлины, превосходившие бьетов числом и умением и ослепленные возможностью наконец использовать свое преимущество. Юэ даже не хватило времени выдернуть щит и вступить в рукопашную схватку: он отбил один удар, пинком повалил напавшего на него бьета наземь, воткнул меч, увернулся от второго удара… А потом все кончилось. Горстка оставшихся – не больше двадцати человек – пробила в ряду его воинов брешь и ринулась к лесу. За ними побежали было, но Яо дал по остаткам отряда бьетов три прицельных залпа – у него хватало на это стрел, и до леса добрались не больше пяти-шести человек.

– Победа! – закричал кто-то, и рев из сотен глоток вызвал в лесу долгое протяжное эхо, сорвал с места испуганных птиц.

– Отойти на безопасное расстояние! – приказал Юэ своим вполголоса, вытирая со лба пот и копоть, – от леса продолжал валить дым и лететь хлопья сажи. Глядя, как его командиры выкрикивают его команду и как рядовые воины других сотен им следуют, он уже даже не удивлялся.

«Воины не должны обсуждать приказы командира, но и не будут без конца следовать им слепо. Хороший командир отдает приказы, вселяющие веру в победу и сохраняющие жизнь».

«Значит, я все-таки смог одержать первую победу в своем первом бою? – Внутри Юэ нарастало пьянящее ликование, он наполнялся им, как сосуд водой. – Я смог повести за собой людей, смог заставить их действовать так, как считал необходимым. Своих людей… и чужих! Не значит ли это, что вы на пути к величию, друг мой Юэ?»

Глава 8. Драконы

Господин Первый Министр рассеянно крутил в руках тушечницу с изображением дракона – фамильного тотема семьи Яншао. Он не опускался до того, чтобы вести всю свою переписку через писарей. Личные письма он составлял сам и гордился своим четким, ровным почерком. Государственные депеши – другое дело. Там необходимо сконцентрировать мысль на том, что должна передать бумага. Иногда стоит сделать несколько набросков документа, а потом только переписать набело. Для этого он держал секретаря. Впрочем, особо важные вещи тоже иногда не стоило никому доверять.

Глядя, как во внутреннем саду Дворца Глицинии облетают листья и мягко падают на влажный от утренней росы темный сланец двора, господин Той размышлял. Он совершил малопонятный ему самому поступок и размышлял теперь о том, что, собственно, заставило его это сделать. Сентиментальностью господин Той не отличался, так что столь бурная реакция на письмо своей опальной племянницы, жены ныне почившего Фэня была странной. Или нет? Слишком все противоречиво. Хотя несомненно одно – с прибытием И-Лэнь может закрутиться интересная интрига. А вот куда она повернет – неясно. Быть может, она послужит оружием к исполнению его тайных целей… В любом случае пока он ничем не рискует. Женщина слишком незначительна. Все сколько-нибудь интересное может начаться лет так через десять, когда у Фэня подрастет сын.

Но, возможно, подробности внезапной смерти Фэня можно будет использовать. В конце концов, не каждый день крупнейший военный стратег, пусть и опальный, неожиданно умирает. Если опереться на кое-какие детали, можно сообразить и какой-нибудь намек на заговор.

Тем более что Вторая Южная война похожа на одно сплошное недоразумение. Более бездарное командование трудно себе представить. Господин Той, слава богам, не принадлежал к инициаторам этого воистину дурацкого, бессмысленного, несвоевременного вторжения. Он предпочитал придерживаться осторожной политики, которую проводил на своем посту его предшественник, Фан Гочжень. Правда, старик был до глупости одержим угрозой с севера и тратил много сил и средств на то, чтобы поддерживать между племенами северных варваров незатухающие распри. Поговаривали, что виной тому якобы какое-то неоправдавшееся пророчество… Воистину человек, находящийся на столь высоком посту, не должен позволять себе поддаваться глупым суевериям!

Однако Вторая Южная война – еще большая глупость, и глупость эта тоже уже готова принести плоды, которые можно с умом употребить. Ведь все, что в результате приведет к ослаблению партии Восьми Тигров, усилит его собственное влияние. А в этом ключе присутствие госпожи И-Лэнь может оказаться полезным. Волосок к волоску…

Но старый жирный лис Цао, наперсник императора хитер и осмотрителен. И у него длинные руки. Поговаривают, что на содержание своих шпионов Цао тратит из императорской казны больше, чем весь налог на торговлю. В каждом городе, на каждой вонючей, крытой соломой заставе, – у него везде осведомители. Возможно, это он стоит за спиной Ожанга, проявившего сколь непристойную, столь и удивительную прыть, примчавшись забрать овдовевшую И-Лэнь с детьми. Или ему, Первому Министру, уже везде мерещатся эти толстые, будто обрубленные пальцы «распорядителя внутренних покоев»?

Хотя зачем Цао эта женщина, если не затем, чтобы выспросить и заставить замолчать? Господин евнух всегда относился к ним с подчеркнутым презрением и неприязнью. А позволять своим желаниям и страхам управлять собой – высшая глупость. Он, к примеру, такого себе не позволяет. Иногда какая-нибудь глупенькая певичка может решить судьбу целого государства. Не зря же говорится: «Хочешь разбить врага – собирай войско, хочешь ослабить – пришли ему красавицу».

Женщину с детьми нужно как можно более незаметно устроить и расспросить. И беречь. Да, беречь. Она может послужить орудием, его красивая и умная племянница. Какая жалость, что император не интересуется женщинами! Хотя ради того, чтобы свалить Цао, – и тем самым сберечь тысячи жизней солдат, погибающих сейчас в джунглях и болотах бьетов, – он, Той, готов предложить императору кого угодно, включая своих родственников… не близких. Но за этим Цао следит как коршун. Возможно, старый скопец и внушил императору такие пристрастия… Так или иначе, но поставкой фаворитов в постель государя занимается только Цао, и в этом его дополнительный рычаг давления на государя: в Шафрановый Покой попадают только преданные Цао люди.

Противостоять этому умному, хитрому, не гнушающемуся никакими средствами вонючему старику было очень трудно. Сначала господин Той не относился к скопцу серьезно – сказалось некоторое презрение к евнухам, которые по традиции занимали в знатных домах положение наперсников и образованной прислуги, – например, секретарей, домоправителей, распорядителей внутренних покоев и книгописцев. Это было самой серьезной его ошибкой. Она стоила господину Тою разгрома его партии, ссылки Фэня (а теперь и его смерти) и прочих очень неприятных вещей, вроде лишения права пользования государственной печатью. Теперь ею распоряжается медоречивый старик с вечно опущенными долу глазами и неслышной, крадущейся походкой. Войти с ним в какое бы то ни было соглашение было невозможно – господина Тоя физически тошнило от одного его вида, от запаха старой мочи, несмотря ни на какие благовония просачивавшегося сквозь одежды (говорили, что это побочное следствие производимых над евнухами операций), от его манеры говорить, похожей на причитание старой женщины… Иногда его ненависть была так сильна, что казалась плотной, ощутимой. Господин Той еле сохранял равновесие в присутствии Цао. Впрочем, при дворе было очень мало людей, способных выносить его. Кроме государя. Великие боги, чем он приворожил Шафранового Господина, который верит ему, будто самому Синьмэ, и Девятке Великих, вместе взятым?

Размышления Первого Министра прервал осторожный стук в дверь. Вошел пожилой слуга – с некоторых пор Первый Министр не держал евнухов. Осторожными движениями старик подошел к господину и протянул ему запечатанную записку. Еще не сломав печать, господин Той знал, о чем она. Письмо было запечатано управляющим его летней резиденции в Кудо – горной деревушки в окрестностях столицы. Письма от него он ждал уже несколько дней. Оно означало, что вдова господина Фэня с детьми доставлена.

Господин Той почувствовал, как по венам растекается тепло, словно у воина перед сражением. Это ощущение всегда появлялось у него, когда назревали важные события. Можно было даже назвать это чутьем. Чиновник хищно улыбнулся портрету императора, украшающему парадную стену, и махнул рукой:

– Готовь повозку. Без шума. Немедленно.

По дороге – а ему приготовили обычную повозку с плетеным верхним коробом безо всяких знаков различия – господин Той все более уверялся в том, что поступил верно. По крайней мере до какой-то степени И-Лэнь – его союзница. Ее ненависть может оказаться полезной. Быть может, она и не проложит путь в Шафрановый покой, но при дворе полно людей, чьи голоса господину Тою было бы неплохо заполучить, тем более что позиции его партии в последнее время значительно ослаблены.

Осень в окрестностях столицы была, по всеобщему мнению, лучшим временем года. Хэйлун, Город Девяти Чертогов, стоял на излучине широкой мутной реки Хэ, несущей в зависимости от сезона свои грязно-коричневые, глинисто-рыжие или ржаво-красные воды к морю. Хэйлун стоял на высоком берегу, а напротив, в ежегодно заливаемой пойме, находились десятки проток, заросших высоким камышом, – прибежище уток, водяных змей, москитов и разбойников.

Сейчас камыш пожелтел, и его шорох в тихую ночь доносился до покоев господина Тоя, расположенных в Яшмовом Чертоге, – квартале, где селилась высшая знать. Яшмовый Чертог вплотную примыкал к обнесенному со всех сторон сплошной стеной из красного кирпича Шафрановому Чертогу – резиденции императора. Когда повозка, запряженная волами, выехала за ворота и покатила по дороге вдоль поймы, господин Той сквозь смотровые отверстия мог видеть, как справа от него, на том берегу, колышется шуршащее блекло-желтое море, ложась неровными волнами под порывами прохладного осеннего ветра. «Воистину утонченное зрелище, – подумал господин Той. – Жаль, что в этой суете я не могу насладиться им так, как оно того заслуживает. Следовало бы прийти на берег в ясную осеннюю ночь и играть на флейте».

Вскоре дорога повернула налево и вверх, движение замедлилось: свернув с основной, мощенной камнем имперской дороги и попав на проселочную, господин Той сразу ощутил все ее прелести и раздраженно подумал, что уже который год пытается убедить императора в необходимости вымостить и эту.

Поля здесь располагались террасами, и господин Той видел квадраты распаханной под зиму ржаво-красной плодороднейшей земли, пучки сухих злаков, связанных в аккуратные снопы, и обмолоченной соломы, свалянной в плотные колоба. На полях еще работали – Первый Министр видел ряды остроконечных соломенных шляп и сентиментально подумал, что на спинах этих безропотных крестьян держится вся мощь Срединной империи. Наконец, поля кончились, холмы сменились предгорьями, и дорога пошла мимо рощ лимонных деревьев с их изумительными терпкими плодами, показывающими из вечнозеленых листьев ярко-желтые бока. Господин Той с удовлетворением вздохнул: это были его лимонные рощи. Сейчас дорога повернет еще выше, и появится его усадьба, «скромный сельский домик», как он говорил, прибедняясь по давно въевшейся дворцовой привычке. «Сельский домик» имел четыре этажа, внутренний двор, сад, искусственное озеро, четыре грота, девять павильонов и несколько сот рэ земли под плодовый и овощной сад, включая оранжерею для привозимых с юга растений и диковинных птиц.

На границе сада и дома к повозке кинулся было бдительный стражник, но отпрянул, узнав возницу, и вытянулся, провожая глазами господина. «Отлично вымуштрован», – не без одобрения отметил Первый Министр. Приятно возвращаться домой и видеть, что без тебя все находится в надлежащем порядке.

На пороге дома его уже ожидали обе его жены – старшая Ю-тэ и младшая Э-ляо. Первая жена принесла ему, тогда еще молодому главе провинции, влиятельные столичные связи своего отца и место главы правящей партии – после его смерти. Вторую жену он взял, уже обладая титулом и не имея необходимости жениться по расчету. Э-ляо была почти на тридцать лет моложе его, происходила из старинной, но бедной семьи столичных антикваров, и сама, словно бесценная старинная ваза, сияла редкой изысканной красотой. Господин Первый Министр любил обеих.

Госпожа Ю-тэ, пополневшая с годами и нелегкими родами, принесшими ему не одного, а сразу двух наследников (льстецы шептали, что, наверное, к нему особо благоволят боги), первой поспешила ему навстречу. Глядя в ее умное, породистое, до сих пор значительное лицо, господин Первый Министр понял, что соскучился: не так много собеседников доставляли ему такое удовольствие, как Ю-тэ, обладавшая блестящим образованием и острым, гибким, наблюдательным умом. Господин Той обнял жену, улыбнувшись одними глазами. Ю-тэ кивнула: она знала, что он придет к ней после официальных приветствий и будет ждать.

Э-ляо стояла совсем рядом, нервно покусывая перламутровую губку. В этом году ей сровнялось двадцать две весны, из них семь она уже замужем, и только хорошеет. Господин Той позволил себе обнять ее и, почувствовав прильнувшее к нему стройное тело, незаметно погладил жену за ушком. Э-ляо, вмиг залившись краской, отпрянула – подобные вольности на людях даже между супругами считались неприличными. Господин Той, усмехнулся, глядя, как она пытается справиться с собой. «Мой господин сегодня чуть не опозорил меня перед всеми, – скажет она ему сегодня ночью своими серебряным голоском. – От ваших вольностей у меня сквозь пудру выступил румянец, – а это непозволительно для дамы столь высокого ранга!» «И правда, какое безобразие», – засмеется он и поцелует ее в это самое место за ушком. В груди у господина Тоя разошлось приятное тепло. Дома!

Он поздоровался со своими троими сыновьями (все сильно похожи на свою мать Ю-тэ) и двумя дочерьми, одна из которых, от Э-ляо, была совсем еще крошкой.

Следом наступила очередь невесток – его сыновья недавно женились по выбору своего отца, и пока все казались довольными, – или не смели выразить недовольство. Старшая из невесток уже была беременна, и господин Той почувствовал глубокое удовлетворение.

Краем глаза он уловил движение внутри портика, ведущего из женских гостевых покоев. Там скользнула неясная, закутанная в сиреневые шелка тень, и господин Той улыбнулся: конечно, это его племянница ожидает дозволения с ним поздороваться. Он благодушно кивнул ей, и через несколько минут видение в сиреневом шелке материализовалось – госпожа И-Лэнь, пользуясь трауром и закрыв лицо, шла к нему через двор. Чуть позади, также закутанная, следовала фигурка поменьше, в бледно-желтых одеждах, – должно быть, старшая дочь Фэня.

«До чего же хороши женщины Яншао!» – подумал он, глядя, как племянница с нескрываемой грацией исполняет сложный придворный поклон, а ее дочь, будто уменьшенное отражение в зеркале, повторяет ее движения с не меньшим изяществом. Он увидел восхищение в глазах своих сыновей, и оттенок ревности на лицах невесток: никто из них, кроме Ю-тэ и управляющего, самых доверенных лиц, не знал, что за гостья прибыла под их кров.

– Благодарю вас за великодушие, да пребудет с вами милость Иань и Великой Девятки, – очень тихо, но отчетливо сказала И-Лэнь, низко склонившись перед ним. Сквозь сиреневую вуаль он увидел ее расширенные, настороженные глаза.

– Потом. Позже. Я пошлю за тобой, – тоже очень тихо проговорил Первый Министр, маскируя серьезность сказанного за благодушной улыбкой.

Она не будет присутствовать на ужине в его честь, подумал он. Слишком много разговоров ему ни к чему.

Господин Той не заметил, что рядом с его домом валяется в пыли самого что ни на есть затрапезного вида пьянчуга – один глаз подбит, рожа синюшная, на голове тюрбан из тряпья и грязен неимоверно. Едва повозка миновала его, как пьянчуга зашевелился и предпринял попытку подняться на ноги. С третьего разу ему это удалось, и пьянчуга, опираясь о глинобитную стену соседнего дома, побрел в противоположную сторону, и – о чудо! – шаг его на глазах становился все ровнее, плечи распрямлялись. Отойдя пару чи, пьянчуга сорвал с головы тряпье и протер им лицо. Огромный лиловый синяк и разбитая в кровь рожа исчезли без следа. Скинув тряпье в ближайшую канаву, человек ускорил шаги. Правда, не тут-то было. Узкую улочку практически загородил огромный воз с бочками, запряженный на редкость неповоротливым волом. Возница в ярости нахлестывал тупое животное и ругался при этом столь цветисто, что вокруг собралась целая толпа, из которой кто-то пытался дать деревенскому неумехе дельный совет, а кто-то откровенно гоготал. Понимая, что попытка пробиться мимо ошалелого, вспененного животного, которое в любой момент может прянуть в любую сторону, невозможно, путник замедлил ход и остановился, прислонясь к стене со скучающим и презрительным видом.

Наконец, вол внял увещеваниям возницы, развернулся в нужную сторону и тяжело потопал вверх. Возница кривлялся, благодарно принимая шутовски восторженное восхищение случайной публики, стягивал с головы свою нелепую шапчонку и во все стороны раскладывал самые что ни на есть императорские поклоны, какими кланяются высшие чиновники на официальных церемониях. И делал это до того потешно, что вся толпа, не сговариваясь, до самого угла провожала невесть откуда взявшегося фигляра. Когда повозка скрылась за углом, еще улыбающиеся горожане потекли по своим делам. Только через какое-то время кто-то обратил внимание на прислонившегося к стене человека. Человек стоял и улыбался, глядя вперед невидящими глазами. Позже, на вскрытии, штатный хирург евнуха Цао обнаружит в его плече небольшой шип, смазанный мгновенно действующим ядом.

Теперь толпа собралась вокруг него. То, что человек был мертв, не вызывало сомнений. Вызывало сомнения, во-первых, как он сюда попал (в этом квартале его никто никогда не видел), и, во-вторых, почему он продолжает стоять, в то время как все уважающие себя мертвецы должны непременно валиться. Пожалуй, окажись здесь случайно высокообразованный лекарь, он мог бы объяснить, что данный вид яда, добываемый из ядовитого мешочка самки шерстистого паука, приводит к одеревенению конечностей, сходному с трупным окоченением, но никаких лекарей поблизости не наблюдалось. Невесть откуда взявшиеся мальчишки откровенно глазели на мертвяка, пока самый бойкий из них не ткнул неподвижное тело.

– Уй, да он твердый! – завопил храбрец, награжденный восхищенный взглядами.

– Не знаем мы его, – рассудительно заметила служанка госпожи Огэй, в этот день спешившая с рынка и ставшая свидетельницей случившегося. – Надо сообщить табэю квартала.

– И крови не видно, – недоверчиво протянул кто-то из прохожих. – Может, он это… от удара помер.

– От удара не становятся твердыми, как доска, – возразила ему служанка госпожи Огэй. Она была уже женщиной в возрасте и обо всем имела свое непререкаемое суждение. В данном случае на ее пути встретилось что-то непонятное, и это ее озадачивало.

– Уй-уй! – восторженно взвизгнули мальчишки, когда кто-то из них еще раз ткнул мертвеца посильнее, и от этого его странное равновесие наконец нарушилось. Он заскользил по стене, но не так, как сползает обычный человек, – подогнув колени и медленно оседая, словно куль с мукой, – нет, мертвяк грохнулся, как деревянная кукла, и с соответствующим глухим стуком. Мальчишки бросились врассыпную, восторженно вереща. Женщина тоже довольно резво отпрыгнула на безопасное расстояние, брезгливо подобрав подол халата, потом поняла, что ничего интереснее не предвидится, и стражей никто вызывать не собирается, а потому фыркнула, ни к кому особо не обращаясь, и засеменила к дому.

Дома она во всех деталях поведала эту увлекательную историю изнывающей от скуки госпоже Огэй, которая, терпеливо выслушав, не проявила к ней должного интереса и отослала служанку, сославшись на головную боль. Разочарованная служанка удалилась на кухню, где обрела себе других, намного более благодарных слушателей. Что же до госпожи Огэй, то эта достойная дама, удалив не в меру болтливую прислугу, развила необычную бурную деятельность. Она резво распахнула окно и выволокла на середину комнаты длинненький сундучок, в коем обнаружилась тренога и небольшое, странного вида слюдяное зеркальце. Быстренько установив зеркальце в имеющийся на треноге зажим, госпожа Огэй поймала бьющее в окно утреннее солнце и направила лучик на установленную неподалеку по повелению Императора статую Падме. На груди Падме сиял позолотой священный восьмигранник. Получив заряд, статуя занялась игривым огнем и, засияв отраженным светом, ударила в глаза одному совсем было задремавшему человеку. Тот встрепенулся, сонно заморгал, но настойчивый лучик ударил трижды, а потом, после длинной паузы, еще один раз. Человек пулей слетел по узкой лестнице вниз, где деловито сновали одетые в серо-синие одежды люди. Один из них подошел и сделал выразительный жест подбородком: чего, мол.

– Утка с горы Ямынь улетела на север, – сказал человек.

– Я доложу господину Цао, – милостиво сказал человек в серо-синем. – Ступай.

– Итак, племянница. – Господин Той взял в руки чашку с настоем цветков хризантемы и отхлебнул. Запах и вкус были изумительными – так, как он любил. Он благодарно улыбнулся Ю-тэ, сидевшей рядом с ним. После немного затянувшегося ужина в кругу семьи следовало подумать о делах. В этом он целиком полагался на Ю-тэ и потому не удивился, когда, завернув после ужина в покои старшей жены, обнаружил там И-Лэнь. Девочки не было, значит, они могут спокойно поговорить втроем. – Что случилось с твоим мужем? Мне прислали какой-то на редкость невразумительный доклад. И это мои хорошие доносчики. А уж что блеял этот кретин в официальном послании, лучше не говорить. Что произошло?

– Фэнь попытался бежать, – медленно, в упор глядя на дядю, ответила И-Лэнь. – Его поймали и… перестарались с поимкой. По крайней мере это то, что я знаю. Увидеть его тело мне не дали.

– Какой умный человек – и какой глупый ход, – пожал плечами министр. – Скажи, зачем он это сделал?

– Бесцельность существования сводила его с ума, – просто ответила И-Лэнь. – Мой муж был полевым полководцем. Это люди действия, насколько я понимаю.

В ее голосе прорезалась стальная нотка. «Не смей принижать моего мужа!» – истолковал ее господин Той. И это при том, что она приехала к нему в роли просительницы. Воистину, мужественная женщина!

– Мы скорбим вместе с тобой, дорогая. – Ю-тэ мягко и своевременно коснулась ее плеча. – Но я как человек со стороны не могу понять, как Фэнь мог подвергнуть тебя и своих детей новой опасности… зачем…

– Он писал письма. Много писем, – неохотно сказала И-Лэнь. Ее глаза подозрительно заблестели. – От кого и кому они, он не говорил… даже мне. А потом объявил о своем решении. Я говорила, что это глупый и несвоевременный поступок. За себя я не опасалась – казнят нас вряд ли, императору незачем показывать себя излишне жестоким, а вот муж… я знала, что этим все кончится! – неожиданно вырвалось у нее, голос надломился, и плечи дрогнули.

– Ну-ну! – успокаивающе произнес господин Той. Он обменялся взглядами с женой, и та обняла душераздирающе всхлипывающую женщину. – Должно быть, кто-то обнадежил его. И, возможно, даже не напрасно.

– Фэнь попытался бежать, – медленно, в упор глядя на дядю, ответила И-Лэнь. – Его поймали и… перестарались с поимкой. По крайней мере это то, что я знаю. Увидеть его тело мне не дали.

– Какой умный человек – и какой глупый ход, – пожал плечами министр. – Скажи, зачем он это сделал?

– Бесцельность существования сводила его с ума, – просто ответила И-Лэнь. – Мой муж был полевым полководцем. Это люди действия, насколько я понимаю.

В ее голосе прорезалась стальная нотка. «Не смей принижать моего мужа!» – истолковал ее господин Той. И это при том, что она приехала к нему в роли просительницы. Воистину, мужественная женщина!

– Мы скорбим вместе с тобой, дорогая. – Ю-тэ мягко и своевременно коснулась ее плеча. – Но я как человек со стороны не могу понять, как Фэнь мог подвергнуть тебя и своих детей новой опасности… зачем…

– Он писал письма. Много писем, – неохотно сказала И-Лэнь. Ее глаза подозрительно заблестели. – От кого и кому они, он не говорил… даже мне. А потом объявил о своем решении. Я говорила, что это глупый и несвоевременный поступок. За себя я не опасалась – казнят нас вряд ли, императору незачем показывать себя излишне жестоким, а вот муж… я знала, что этим все кончится! – неожиданно вырвалось у нее, голос надломился, и плечи дрогнули.

– Ну-ну! – успокаивающе произнес господин Той. Он обменялся взглядами с женой, и та обняла душераздирающе всхлипывающую женщину. – Должно быть, кто-то обнадежил его. И, возможно, даже не напрасно.

Это следовало обдумать. То, что Фэнь бежал, не имея никакого плана действий, было невозможно.

– И он взял с собой свою последнюю книгу. – И-Лэнь перестала плакать, ее голос снова зазвучал ровно, только как-то приглушенно. – И никто ничего о ней не сказал. Не задал ни одного вопроса. А я знаю, о чем она. Это очень опасная книга. Фэнь иногда читал мне отрывки из нее. Такое молчание очень странно. Они должны были задавать мне вопросы о том, есть ли еще экземпляры, черновики, – все, что угодно. Я ожидала этого и все уничтожила. Но никто не спросил.

– Это очень странно, – согласился господин Той. – Может быть, Фэнь перед смертью встретился со своим мифическим другом и передал ему книгу?

– Он не расстался бы с ней просто так, – уверенно сказала И-Лэнь. – Фэнь считал ее своим самым великим творением… А теперь я даже не смею спросить о ней! – Ее голос опять прервался.

– Вот что, – сурово сказал господин Той, – ты сюда не рыдать приехала, племянница. У некоторых я бы списал это на слабый женский ум, – но не у тебя. – Он откинулся, наблюдая, как фраза производит должное впечатление: И-Лэнь сглотнула, выпрямилась и сжала губы – больше ее слез он не увидит.

– Ты прав, дядя, – сказала она. – Я приехала не за этим.

– Положим, кто-то хотел выманить Фэня, заставить его потерять равновесие – и избавиться от него, – размышлял господин Той. – Но для чего? Фэнь был сослан, и конца ссылке, насколько я знаю, не предвидится.

– Избавиться от Фэня мог тот, кто предвидел последствия неумелого командования на Южном фронте, – неожиданно сказала Ю-тэ. Она вела себя так, словно разговор ее не касался. Она просидела так долгие годы, чуть позади него, поднося напитки и закуски его многочисленным гостям, зачастую не обращавшим на нее внимания. Госпожа Ю-тэ, пожалуй, разбиралась в дворцовой политике не хуже его самого.

– Зачем? – обернулся к ней господин Той и понял одновременно с тем, как она произнесла:

– Чтобы дать вору повеситься… Чтобы дать Мяде-го проиграть войну… и чтобы…

Господин Той встал, коротко кивнул обеим женщинам.

– Я должен вернуться во дворец. Немедленно. Полагаю, обставлять твое появление секретностью с этого момента не имеет смысла. Скорее всего Цао уже донесли об этом. Вопрос теперь в том, как он это истолкует. Что ж, дадим ему повод понервничать – но не слишком сильный.

С этими словами он распрощался с обеими женщинами и направился к своей повозке, представляя себе огорченное личико Э-Ляо. На ступенях его догнал слуга, сжимая в руке записку:

– Мой господин! Срочное послание! Получено с голубем только что.

Господин Той развернул записку, где значилось:

«Пришлось вырубить плющ, обвившийся вокруг стены дома».

Господин Той пожал плечами и аккуратно положил записку в карман халата.

«Пожалуй, это было даже лишним», – подумал он.

***

– Каковы новости с Южного фронта? – спросил Солнце Срединной, Большой Слон, Господин Шафрана и прочая, и прочая, император Шуань-ю.

Его мягкий высокий голос не соответствовал тону, каким были произнесены слова. Император совершал утренний туалет в присутствии своего последнего фаворита Рри, неизменного «служителя внутренних покоев» Цао, и еще двух десятков придворных, ловивших каждое движение своего властелина.

Шуань-ю был немногим выше среднего роста, худ. Пожалуй, его внешность в целом была непримечательной – ни особой красоты, ни особого уродства. Император обладал довольно красивыми бархатистыми глазами, высоким лбом с линией волос, предполагающей ранние залысины, и внушительным подбородком, который любой придворный физиономист мог растолковать только как свидетельство исключительно решительного характера. Древние книги врали, император обладал только исключительной настойчивостью в достижении своих многочисленных прихотей. И на данный момент его интересовала война.

Император долго колебался, прежде чем дал свое согласие на начало кампании. В то время он был погружен в философию – размышлял о вечности, о мере добра и зла, приглашал к себе во дворец и беседовал с бродячими, завшивленными мудрецами (большая часть которых по возвращении от императора отмывалась и отправлялась с докладом к главе той или иной партии). В то время он истово молился, совершил паломничество в Храм Сияющей Пустоты и ежедневно медитировал.

Путь духовного просвещения, на который возжаждал ступить молодой император, был бы, может, и хорош, – но этот путь отрицает войну. А война, как известно, самый простой способ покрыть незапланированные или непомерные расходы. И следует отметить, Срединная империя несла колоссальные расходы на содержание немыслимого количества чиновников и сановников всех мастей, на огромную и очень неэффективную армию, на целую орду военных «умов», в жизни не побывавших ни в одном сражении, на умопомрачительную роскошь, которой щеголяли друг перед другом столичные аристократы и провинциальная знать. Короче, война требовалась настоятельно.

И тут неожиданно произошло то, что обычно случается – император опять влюбился. Но на этот раз вместо мягкого, задумчивого, со щемящим оттенком болезненности на прекрасном лице фаворита Лэ появился Рри – смешливый, дерзкий, яркий, с лукавинкой в глазах цвета дубовой коры и непослушной прядкой, постоянно падающей на лоб. Рри не интересовала философия. Жизнь била из него ключом, и он, а вместе с ним и император, желал тратить ее прямо здесь и сейчас – на всевозможные увеселения, соколиные охоты, травлю экзотических зверей и бои сверчков. Война стояла в этом списке развлечений на почетном месте.

Рри и император обложились хрусткими свитками с историями победоносных войн. Они собственноручно разработали план военной кампании, и никто из убеленных сединами военачальников не посмел указать на ошибки его величества. Возможно, это смог бы сделать величайший стратег Фэнь, славившийся своим бесстрашием, но он к тому времени отбывал четвертый год своей ссылки, и о нем никто даже не вспомнил. Что ж, память стоящих у трона властителя всегда коротка (когда это не несет им очевидной выгоды), а спины недавних соратников смыкаются быстро…

Юг, конечно, был предпочтительным направлением войны с точки зрения военных трофеев. Юг, помимо рабов, искусных в ремеслах, приносил еще и ценную древесину своих душных, влажных, сочащихся ядом лесов, шкуры экзотических зверей, а самое главное – изумительный, редчайший лиловый жемчуг, который добывали в многочисленных, отравленных малярией и холерой протоках дельты реки Лусань, кишащей к тому же крокодилами и водяными змеями.

На западе лежал Ургах, и, несмотря на его колоссальные, по слухам, сокровища, связываться с этим княжеством, защищенным с одной стороны неприступными горами, а с другой – магической славой своих обитателей, было… несвоевременно. Ургах следовало взять в союзники. На севере обитали красноволосые варвары ху. Хоть и ценились их рабы, и особенно рабыни – высокие, белокожие, с волосами и глазами самого невероятного цвета, выносливые и ненасытные в любви, – но, кроме мехов и рабов, завоевывать было особенно нечего, а поток рабов умело поддерживался Срединной путем различных интрижек, подкупа и натравливания разрозненных племен друг на друга.

Первую Южную войну выиграл Фэнь, выиграл с колоссальными потерями, взяв затерянную в джунглях столицу княжества бьетов и разграбив ее. Король бьетов накануне взятия своей столицы отравился, две его жены и еще какое-то количество придворных последовали за ним. Остальных членов королевской семьи взяли в плен, и император иногда нисходил до того, чтобы сыграть с бывшим принцем в шашки. Во дворец императора были торжественно привезены колоссальные, вырезанные из цельного нефрита статуи Падме, ковры из несравненных по яркости перьев тропических птиц, и мебель, вырезанная из огромных клыков диковинных животных, – исключительной прочности и белизны, покрытая затейливой резьбой.

Но удержать столицу бьетов они не смогли. Два года назад объединенный союз южных племен выбил куаньлинов из Джонгмо, и на данный момент все завоеванные земли были практически потеряны.

Император так разозлился, что приказал казнить наследника королевства казнью прелюбодеев и воров – четвертованием. Правда, по случаю высокого ранга конечности было приказано отрубать не сразу, а по частям. Сначала принцу отрубили пальцы на руках, потом кисти рук, потом предплечья. К прискорбию, принц умер прежде, чем ему отрубили ноги выше колен. Его смерть была настолько некрасивой, насколько вообще может быть смерть человека, – принц, пока мог, истошно визжал и унизительно обмочился. Весь двор наблюдал за казнью, конечно. Господин Цао был в восторге, а император, казалось, еле сдерживал тошноту. Остальных бьетских пленников мужского пола в тот же день оскопили безо всякой публичности и сослали на рудники. Женщины были публично проданы с торгов, а доходы пополнили казну государства.

Впрочем, бьеты также не удержали Джонгмо. Когда карательный отряд куаньлинов приблизился к городу, чтобы взять его, он не увидел даже стен: бьеты сожгли свою трижды воспетую в легендах столицу, чтобы не отдавать ее захватчикам. На обратном пути куаньлины понесли чудовищные потери, но не по причине нападений бьетов, а из-за неизвестно откуда вспыхнувшей чумы.

Командующий отрядом заразился и совершил самоубийство, а все, кто остался в живых, дезертировали на границе реки Лусань.

Император отменил планировавшуюся масштабную кампанию на неопределенное время. И вот на излете лета судьбоносное решение было принято. Это было как раз во время боев сверчков – модного увлечения столичной молодежи. Когда сверчок Рри по прозвищу Шафрановый Воин в очередной раз разорвал своего противника, император воскликнул:

– Воистину ему нет равных!

– Воистину нет равных Шафрановым Воинам (так называли воинов императора), – ответил Рри, – но только довершив разгром бьетов, мы вырвем из сердца занозу, которая еще позволяет нам в этом сомневаться!

– Да будет так! – закричал император с темными пятнами румянца на щеках. – Я достаточно проявил милосердие! Пусть их сровняют с землей! Пусть разграбят и сожгут все их города, пусть само имя бьетов сотрут изо всех свитков и из людской памяти. Вот мое слово!

И государственная машина завертелась, по обыкновению со скрипом набирая обороты. Провианта оказалось недостаточно, и пришлось срочно изобретать новую подать. Гениальные планы оказались рассчитаны на сухой сезон, в то время как предстоял сезон затяжных дождей. Расчет на подкуп и предательство не оправдался. Короче, легкой победы не получалось – предстояла нудная, некрасивая игра в прятки с бьетскими отрядами, гораздо лучше знающими местность и полными палящей ненависти. Генерал Мяде-го слал одну беспомощную депешу за другой, и император с подачи бесшабашного Рри уже пригрозил подвесить его за ребра на дворцовой площади, если он посмеет не выиграть войну до весны. А это было практически невыполнимой задачей.

– Каковы новости с Южного фронта? – повторил император, недовольно хмуря брови.

– Отсутствие новостей – уже новости, – бодро сказал Рри. – Поскольку последнее время Мяде-го шлет нам на завтрак одну кислятину!

Придворные захихикали. Император улыбнулся.

– Однако хотелось бы знать точнее, что происходит с реализацией наших планов, – упрямо сказал он. Тень легла на красивое лицо Рри: фаворит понимал, что бесславный конец войны может грозить ему, Рри, тем, что император сделает его в ответе за порочащую его затею. – Сын Неба обязан быть безупречным.

– Я пошлю дополнительный запрос в пограничную крепость Уюн, – быстро ответил Рри, незаметно переглянувшись с Цао. – Будем надеяться, Мяде-го в достаточной степени боится за свою шкуру, чтобы не проигрывать нам наши битвы!

– Пусть будет так. – Император наклонил голову, принимая решение фаворита. Он последнее время делал так постоянно, но требовалось сохранить видимость, что божественное решение исходит от него самого.

Постельничий вдел руки императора в густо затканный золотом пурпурный халат.

– Каковы сегодня наши планы? – обратился император к Цао.

Господин Цао характерным жестом потеребил двойной подбородок. Последнее время он стал не просто дородным, а по-настоящему толстым. Говорили, что это как-то связано с операциями, которые проделывали над скопцами, – помимо истончения голоса, большинство евнухов страдали болезненной, какой-то женской полнотой, когда живот становится рыхлым, а бедра тяжелеют.

– До полудня – приемы. Соблаговолите выказать свою волю касательно вашего расписания, светлейший Господин Шафрана. – Цао подал ему свиток. Несмотря на то, что он был приставлен к Шуань-ю с тех пор, когда тому сравнялось четыре года, Цао всегда соблюдал придворный этикет, иногда даже слишком нарочито.

– После полудня мой господин может выбрать то, чем пожелает развлечься. – В руках Цао как по волшебству появился второй свиток и он начал быстро перечислять: травля тигра боевыми ургашскими псами, соревнования лучников, театрализованное представление на воде, демонстрация боевых искусств школы Зхутто…

– Мы выберем потом, – судя по скучающему лицу, Шуань-ю это не слишком интересовало. Рри встретил взгляд Цао и еле заметно пожал плечами.

– Как пожелаете, Сердце Срединной. – Цао ничем не выдал, что разочарован. Его круглое мягкое лицо с двойным подбородком и приплюснутым носом лучилось нежностью и заботой почище лица иной кормилицы. Злые языки поговаривали, что Цао оскопил себя сам, таким весьма решительным образом проложив себе путь в дворцовые коридоры. И то правда, что простолюдину попасть в Шафрановый Покой не было никакой возможности. Даже чиновники вроде глав провинций не удостаивались аудиенций со времен предыдущей династии. А про Цао говорили, что его отец был простым лекарем в провинции Сыма Тэ и что Цао купил себе родословную много позже. Так или иначе, но молодой предприимчивый евнух как-то ухитрился приглянуться главному распорядителю внутренних покоев при отце Шуань-ю, сиятельном Ай Госи. Вначале Цао служил обычным уборщиком на складах, затем счетчиком зерна, затем казначеем, выказав безупречную честность и проявив большие организационные способности. Следует заметить, что двор императора в правление династии Лэн насчитывал всего-то две тысячи четыреста евнухов, – куда меньше, чем, по свидетельствам историка Ва Дзе, при предыдущих правителях, когда число евнухов могло достигать шести тысяч!

Возможно, именно тогда его заметили, переведя воспитателем одного из второстепенных принцев – у светлейшего Шуань-ю насчитывалось в общей сложности четырнадцать братьев от тридцати шести (священное число!) императорских жен.

Сейчас в живых оставался только один из его братьев, восьми лет от роду, и тот, увы, отличался очень слабым здоровьем.

Император кивнул и пробежал глазами каллиграфический текст свитка, бормоча:

– Так, военный министр – в первую очередь нас очень интересует, что происходит на нашей войне. Цуй с докладом из Дома приказов – хорошо, мы ждем новостей из Ургаха. Третий министр… вопросы сбора подати… Отложить… Императрица-мать с ходатайством… Сошлись на неотложные дела, Цао… Чжу… Мятеж из-за сбора дани… Почему к нам? Цао, пускай Третий Министр даст мне полный доклад… Первый Министр по личному делу, – знаем мы, что у него за личное дело. Подождет. Распорядитель псарни – доклад о приобретениях… О, вот это мы изволим выслушать.

Глава 9 Нарьяна

Онхотой, шаман джунгаров, был молод. Даже чересчур, по мнению некоторых стариков. Полный цикл обучения из девяти ступеней длится не меньше пятнадцати зим. Как правило, посвящение шамана начинают, когда у мальчика начинают пробиваться усы, но редко кто проходит весь путь, не совершив ни единой ошибки, которая влечет за собой долгие годы отстранения от практик, дабы приобрести недостающую мудрость. Однако шамана, как известно, выбирают не люди, а небесные божества. Чтобы не было в этом деле ошибки, на тело умершего шамана наносят раскаленным клеймом метку, и только если такая метка обнаружится на теле новорожденного ребенка, он считается избранным для служения.

Быть шаманом хоть и почетно, но вовсе нелегко. И небезопасно. Потому следует выбирать очень, очень тщательно – ошибка грозит роду потерей расположения предков и Вечно Синего Неба.

Правда, бывает, что Небо само отмечает людей, которых желает призвать на служение. В этом случае оно посылает небесный огонь. Если кто остается жив после этого – быть тому шаманом.

Онхотою было восемь зим, когда Небо отметило его небесным огнем. Молния попала в их юрту, мгновенно испепелив ее вместе со всеми обитателями. Кроме него. Мальчик два года не говорил, но на нем не осталось никаких следов, только на руке чуть выше локтя остался ожог в форме листа горечавки. Столь сильный небесный знак не мог быть понят по-другому, и старый шаман скрепя сердце принялся обучать мальчишку, хоть и по всем приметам его место должен был занять Готол, на теле которого обнаружили знак. Готол так и не поднялся выше третьей ступени посвящения. А Онхотой прошлой зимой стал уже «Хэсэтэ Боо», то есть прошедший пятое испытание.

Редко какой шаман достигает и пятой ступени. Такой шаман может вызывать всех духов, населяющих земное пространство, облетать на своем бубне другие миры, может лизать раскаленное железо и раскаленные камни и входит в священный транс Тарим Табиха.

Молод Онхотой для своего сана, ох молод. Ему еще и тридцати зим нет, кровь бурлит, на девок заглядывается. Не женился еще, а это для шамана старого хорошо, для молодого плохо, потому как плотский мир глаза ему заслоняет.

Однако Темрику молодой шаман нравился. И хоть старый шаман Ашабагат так и норовил сказать про соперника что-нибудь едкое, с двойной начинкой (напрямую злые слова шаманам их кодекс произносить запрещает), но хан предпочитал пропускать его колкости мимо ушей. Онхотоя само Небо отметило, а метки шаманские только шаман и знает, мало ли где ошибка закралась…

Знал Темрик достаточно. Знал, что Тулуй пошел на поправку, рана затянулась быстро, без воспаления. Про такие говорят, с чистым сердцем нанесена. Знал, что чужак, его ранивший, действительно болен странной болезнью. Через несколько дней после Испытания его женщина послала за шаманом. Темрику было любопытно, но он ждал. Поспешность хану не к лицу. В молодости он, Темрик, совершал немало ошибок, будучи от природы деятельным и нетерпеливым. С возрастом научился смирять свою горячность жесткой уздой терпения. Известно же, что к хорошему охотнику зверь сам на выстрел подойдет, от плохого же и легкая добыча убежит, с пустыми руками оставит. И с людскими душами так же.

За месяцем йом пришел узрат – месяц зимней охоты. Джунгары снялись с места и откочевали на юг. Шли медленно, позволяя стадам объедать остатки травы – скоро все заметет глубоким снегом и корма станет меньше. Чужаки, по слухам, собирали и ставили юрту так, словно не в степи родились. Белоголовый все еще болел.

Онхотой камлал чужака еще дважды. Это значило, болезнь трудная. Но вот теперь, пожалуй, можно призвать шамана к себе. И повод достойный – до конца месяца они должны окончательно установить зимние кочевья. Наступает шаракшат – месяц женщин, в который большинство молодух рожает после весенних свадеб. Где разбить стойбище, спрашивают у духов.

Онхотой зашел, стряхнул с шапки снег. Судя по его количеству, снег валил просто стеной. Шаман был невысок, худощав и по-мальчишески строен. На смуглом скуластом лице выделялись неуютные светлые серо-голубые глаза. Недобрые, демонские глаза. Как две льдинки. В степи людей с такими глазами недолюбливали, верили, что их холодный взгляд принесет недоброе. Волосы шамана, заплетенные в девять кос, были русые, а две косички по бокам лица болтались, схваченные инеем. Видно, долго ходить пришлось.

– Рад видеть тебя. Садись. – Темрик сделал широкий пригласительный жест на подушки из конского волоса, обтянутые бычьей кожей, на узорчатый войлок с яствами: хан недавно закончил трапезу.

– Да пребудет с тобой Волк, – ответствовал шаман, уселся, скинув доху из беличьих хвостов с нашитыми на нее амулетами, и жадно вцепился в мозговую баранью кость.

– Вот, хотел спросить у тебя, где духи повелят ставить стойбище на этот раз, – начал Темрик издалека. – Где будет снега меньше да трава ближе. Где нас обойдут ветры и волчьи стаи, и злые беды Эрлика. Камлал ли ты об этом?

– Камлал, – проговорил Онхотой с полным ртом. Неторопливо прожевав, он вытер жирные руки о халат и добавил: – Нынче духи велят идти на самую границу с уварами. И соли побольше выбрать.

– Не опасно ли? – усомнился Темрик.

– Опасно. Кто говорил – не опасно? – поднял шаман светлые брови. – Духи говорят: будешь беспечен, как тарбаган, – быть тебе тарбаганом. Будешь чуток, как волк, – свой кусок добудешь.

– Что, увары могут напасть? – Темрик недоверчиво скривился. – Не ко времени это.

– Потому и встать там надо поближе, чтобы трижды подумали, стоит ли соваться, – пожал плечами шаман, протягивая руку за вторым куском.

Темрик задумчиво почесал взъерошенный седой затылок. Слова Онхотоя требовали серьезного обдумывания. Пока все спокойно в степях. Слишком долго спокойно. Подросли горячие головы, которые точно сухой трут, ждут искры…

– Что Тулуй, мой зять? – решил он сменить тему. – Выздоравливает?

– Тело его здорово. Дух он сам себе изгрыз, – лаконично сказал шаман. Его светлые глаза были бесстрастны.

– На все Воля Неба. – Темрик поднял глаза к потолку, туда, где дым, замысловато свиваясь в кольца, уходил к дымоходу с видневшимся в нем клочком серого неба. – И Небо иногда смиряет тех, кто забывает об этом.

– Мудр ты, хан! – кивнул Онхотой. – Именно эта болезнь у него и есть.

– А что тот… чужак? Что у него за болезнь? – стараясь казаться небрежным, спросил Темрик.

К его удивлению, Онхотой посерьезнел. Помолчал, потеребил свой амулет из ляпис-лазури с берегов Священного Северного моря.

– Странно с ним, – наконец сказал он. – Когда камлал его, увидел, что он три тени отбрасывает. Одну тень отбрасывает человек, две тени – шаман, и из второй тени шаман себе двойника делает, чтобы двойник по небесным тропам ходил. А у него три тени, и третья тень – мертвая. Говорят, так шаман выглядит, когда в него дух предка вселится, чужим голосом говорит.

– А прочее на него камлал? – с возрастающим беспокойством спросил хан. – Не принесли ли нам чужаки какую болезнь? Не навлекли ли на нас проклятие?

– Нет, такого не видел. Глазами Тарим Табиха смотрел. Глазами Волка смотрел. Болезнь чужака касается только его одного. Справится с ней – будет у него долгий путь к очень высокой горе. Не справится – придет женщина с белыми волосами, но не мать, и заберет его кости с собой. Да и не болезнь у него в людском смысле.

– Рад тому, что слышу. – Темрик на самом деле раздумывал, что ему с этим чужаком делать. Помрет – и ладно, тем легче. А не помрет? Тулуй его, понятное дело, под своим началом изведет быстро.

– Рыжая, что с ним, назвалась его сестрой, – неожиданно добавил Онхотой.

– А я думал – его девка, – равнодушно сказал Темрик. – Это им на пользу будет. Девка-то хорошенькая, если отмыть.

– Отмылась уже, – коротко сказал шаман. – И вправду хорошенькая.

– Ну, раз так, кто-нибудь да позарится, – пожал плечами Темрик. – Возьмет в свою юрту, породнится и примет чужаков в свой род. Нехорошо, когда человек без роду в племени живет. Онгоны огневаться могут, удача в бою отвернется. А из парня, если выздоровеет, воин, я думаю, выйдет.

– Выйдет, – снова согласился шаман, а потом вдруг замер, медленно поводя головой из стороны в сторону. Его светлые глаза начали наливаться чужой, страшной синевой. Темрика мороз продрал по коже, а уж он как вождь с шаманами дел имел немало. Знал, что за люди и как оно бывает.

Он чуял, что ли, Тулуя? Через несколько мгновений молчания полог откинулся и тот вошел, всем своим видом демонстрируя, насколько здоров: новенький черный халат, расшитый по отворотам серебряной нитью, туго затянутый пояс, расправленные плечи. Хоть сейчас в бой!

– Приветствую, хан-отец. – Он наклонил черноволосую голову с заложенными за уши косичками. – Здоров ли ты?

– Хвала Небу, – коротко ответил Темрик. Видеть зятя не хотелось. – А ты, я вижу, уже поправился?

– Пустяки, – преувеличенно небрежно отмахнулся Тулуй. Еще бы, быть раненым тяжело каким-то мальчишкой… – Пришел узнать, когда откочуем. Полагаю я, что надо откочевать нынче западнее, к урочищу Кара-Мыыг – там и трава пожирней, и койцагов потрепать можно…

– Духи вон говорят, соли выбрать надо, – невозмутимо заметил Темрик, и Тулуй впился яростным взглядом в Онхотоя. Что странно, если учесть, что такие вещи решаются с участием шамана. А ну как спросить Готола? Не подговорил ли его прыткий зятек? Что-то больно резво он свои соображения излагает…

– А вот те же духи у Готола говорят – в Кара-Мыыг, – злорадно сказал Тулуй. Не сдержался.

– А ты кто, чтобы вперед хана у духов спрашивать? – очень неприятным тоном спросил Темрик. – И Готол раньше времени зря языком треплет. Вот спрошу его – пусть скажет. Мне. А теперь я еще подумаю, спрашивать ли.

Тулуй понял, что совершил промах. Глаза превратились в узкие щелочки.

– Это он мне так сказал. К слову. Не почти за невежливость, хан-отец.

– То-то. – Темрик расслабился. – Здорова ли дочь моя Ахат?

– Хвала Небу, здорова, – кивнул зять. – Спрашивает, можно ли ей вечером прийти.

– Буду рад, – коротко ответил хан, хотя последнее время чувствовал себя с дочерью неловко: кто знает, что выберет она между отцом и мужем? А выбрать рано или поздно придется…

– Ну, я все сказал. – Лицо Онхотоя уже снова стало обычным, он не торопясь поднялся. – Перед тем как откочуем, надо мне обряды духам этого места исполнить, чтобы в следующий раз приняли нас благосклонно.

Темрик мгновение помедлил, встретившись в шаманом взглядом. Потом кивнул. Когда за шаманом закрылся полог, долго молчали, глядя на мерцающие прозрачные угли в очаге. Наконец Тулуй не выдержал:

– Больно наглый этот избранник Неба! Зря ты его привечаешь, хан-отец. Готол хоть и менее искусен в шаманском деле, а с ним проще. Этот же все хитрит-хитрит, все норовит всюду нос сунуть. Ну что шаман? Пусть духов задабривает, а решения должны вожди принимать.

Темрик неторопливо огладил подбородок, скрывая усмешку.

– Будет тебе, Тулуй. Онхотой хороший шаман, всеми признано, что хороший.

– То-то и оно, что хороший, – зло бросил Тулуй. – Даже слишком. Возомнил себя самим тэнгиром-небесным божеством прямо. Может, завтра на небо улетит?

– Может, и улетит, – спокойно сказал Темрик. – Кто знает?

Тулуй помялся, помолчал. Хан уже понял, что тот пришел с какой-то целью – зять уже давно без крайней надобности к нему не захаживал.

– Я вот решил… насчет чужака, – наконец произнес он. – Ты не думай, хан-отец, я на него зла не держу. Сам виноват, решил поиграть с сопляком, как лиса с полевкой… Но ведь он пришел Крова и Крови просить, так? Так что же ему теперь на войлоках валяться? Пусть идет ко мне, покажет, каков из него воин. В одном-то поединке и повезти могло.

Вот. Теперь понятно. Темрик нарочито медленно потянулся за глиняной чашей с кумысом, хотя пить совсем не хотел. Кивая и прикрыв глаза, обдумывал. То, чего хочет Тулуй, – очевидно. Ненависть в нем так и кипит. Что ж, пускай поразвлечется. Может, это его от прочего остудит.

– Что ж, верно ты говоришь, зять. – Он открыл глаза широко и уставился на вождя в упор. – Ежели несчастного случая с ним не случится, так почему бы и нет? Верю я, что ты, зять мой Тулуй, не настолько мелок.

– Не настолько, мой хан. – Тулуй был сама искренность. – Не настолько.

Онхотой, выйдя от хана, не спеша потянулся. Подозвал своего тишайшего коня – старого, с выпирающими ребрами и вечно сонным взглядом – и потрусил к дому. Юрту свою он всегда ставил на отшибе, так шаману сподручнее. Он жил там с двумя помощниками, дожидающимися, когда Онхотой примет Седьмую степень и будет иметь право посвящать в шаманы сам. К такому шаману и из соседних племен будут ездить, они редки. Сам Онхотой, например, ездил за посвящением к шаману кхонгов из рода Белых Кузнецов. Прожил у кхонгов целый год, а когда вернулся, волосы на его висках поседели.

Юрта шамана стояла у кривой березы, на небольшом холме. На березу обычно вешали приношения, какие хотели посвятить эзэдам – духам местности. Место считалось священным, и без особой нужды джунгары старались сюда не ходить: в таком месте духов кормят, они близко, а непосвященному сунуться – может и недобрым обернуться.

Но сейчас он издали заметил двух всадников у юрты, о чем-то толкующих с помощником. Прищурил глаза. Так и есть. Рыжая сестренка чужака. Кажется, чужака зовут Илуге. Чудное имя. Совсем не из языка косхов.

Завидев его, девушка и раб поехали навстречу. Пожалуй, надеть такие обноски постыдилась бы и последняя нищая старуха, но рыжей было явно все равно. Они действительно пришли сюда, в чем были.

– Да будет милостивы к вам эзэды, – приветливо сказал он и увидел, как у обоих расцвели лица. Видимо, немного радушия они здесь видели.

– И тебе того же, Хэсэтэ Боо, – почтительно отозвалась девушка. Она действительно отмылась. Несмотря на то, что, как и все степные жители, лицо ее для защиты от холода было вымазано жиром, было видно, что кожа у нее ослепительно белая, какая чаще всего и бывает у рыжих.

– Что привело вас ко мне? Лучше ли твоему брату? – спросил он, и был награжден страдальческой и робкой улыбкой, от которой и у столетнего старца бы дрогнуло в груди.

– Он стал меньше бредить, – ответила она. – Но все еще временами не узнает ни меня, ни Баргузена. На Баргузена один раз с мечом кинулся, чуть не убил. Ночью кричит, и язык какой-то странный.

– Давай ему то зелье, – строго приказал шаман. – Трижды в день. И онгонов, что я дал, поставь на переднем месте, жертвы им приноси. Они вас принять должны, молиться надо.

– Я все так и делаю, – кивнула девушка.

– Тогда в чем дело?

– Вот… плату тебе принесли, – смущенно пролепетала она, торопливо снимая с седла сверток. Развернула. В свертке оказался дорогой шелковый куаньлинский халат пронзительного синего цвета. Как васильки. Как ее глаза.

Онхотой расхохотался. Он смеялся долго и весело, закинув к небу острый подбородок, пока девушка не порозовела вся, до кончиков ушей.

– Зачем мне твой халат, красавица, – отсмеявшись, сказал он. – Конечно, есть такие шаманы, которые в женском камлают, но мне это ни к чему. Забери его.

– Нет, возьми. – Глаза девушки налились слезами. – Жене подаришь, сестре, матери. А ты моего брата лечил. Отблагодарить хочу.

«Упрямая», – ласково подумал Онхотой. Он вдруг представил ее в этом ярком шелке.

– Нет у меня никого, – мягко сказал он. – Ты бы лучше его на корову выменяла.

Она залилась краской еще гуще. Зим пятнадцать ей, не больше. Невеста. Онхотой нагнулся, заглянул в опущенные глаза.

– Тебя как звать-то?

– Янира. – Голос слегка дрожит. Не привыкла просить, гордая!

– Ну вот что, – теперь он говорил властным, непререкаемым тоном, – ты, женщина, слезы утри и слово мое слушай. Брату твоему нужно масло от тельной коровы для его раны. Так что иди и сделай, что я говорю. А в уплату за лечение будешь мне половину удоя приносить. Масло, хурху делать. Женщины у меня нет, так что это мне и нужно. А халат забери. Поняла ли?

Эх, хороша же девка, когда улыбнется! А она улыбнулась – широко, счастливо. Единственный был халат, подумал Онхотой.

– Поняла, Хэсэтэ Боо!

Попрощавшись, они уехали, а Онхотой, все еще улыбаясь, двинулся к юрте. Ну и странные же чужаки к ним пожаловали! Шесть коней и дорогой шелковый халат. Брат и сестра, сходства между которыми, что между орлом и цаплей. И еще этот раб их, который напоследок на него, Онхотоя, ну вовсе недружелюбно зыркнул. И еще он подумал, что плату-то девчонке не просто так назначил. Уж молока и хурхи ему достаточно и от старухи Шулуут. А только пусть принесет и чужачка.

У порога его встретили изумленные взгляды помощников. Нечасто они на его лице улыбку видали, подумал Онхотой. Не часто… Есть в этой рыжей что-то светлое, солнечное. Так и тянет погладить по огненной голове. И как ее еще никто не посватал-то, удивительно! У косхов глаз нет, вот что. Зато уж по весне будет тебе, чужак, развлечение: за сватами полог закрывать устанешь. Онхотой хмыкнул снова.

Оказавшись в приятной его глазу полутьме, шаман подошел к онгонам, помазал им разинутые рты припасенным маслом. Сбросил доху с плеч. И задумался.

Все его последние видения были так или иначе связаны с чужаком. Не простой это парень. Хану он пока об этом не сказал. Самому еще осмыслить надо. Может, даже попросить помощи у Заарин Боо – своего учителя из кхонгов. Но прежде все вспомнить надо. В точности как было.

Первый раз Онхотой увидел беляка во время Йом Тыгыз, когда проводил Обряд Посвящения. Хороший год был. К молодым воинам пришли хорошие покровители: архар, росомаха, медведь, куница. Никто не остался без покровителя. Посвящали в этом году и обоих внуков хана: Джэгэ и Чиркена. Молодой наследник хана, Джэгэ, призвал к себе странного духа. Змея пришла к Джэгэ. Сильный это дух-покровитель. Не всякий шаман такого получить может. Однако, говорил Заарин Боо, такой покровитель для человека наиболее опасен: как змея может убить своим ядом от незаметной ранки, так и дух этот слишком большую власть над человеком обрести может. Обовьется вокруг и сердце холодным и лживым сделает. Джэгэ еще мальчик, но в будущем – могучий и грозный джунгарский хан. Как-то оно выйдет, еще поглядеть надо.

К Чиркену пришел Волк – покровитель джунгаров. Великими делами Волк своих избранников отмечает, но и карает жестоко. Никому не сказал Онхотой, что проследил за путешествием мальчика и что он там увидел. А увидел он горы до самых небес, каменистое и угрюмое плоскогорье, над которым бушевала страшная гроза. Молнии били и били, с треском и грохотом раскалывая камни. И посреди этого видел шаман сражающихся людей. Одни были джунгары, и вел их Чиркен. Другие – куаньлины в своих узорчатых бронзовых шлемах. В призрачных вспышках молний, в трескучих оглушительных раскатах грома шел отчаянный, ожесточенный вой, и дыхание смерти касалось его ноздрей. Они сражались. Потом все залил ослепительный свет, и Онхотой увидел, как по равнине навстречу мчатся еще всадники. Впереди всех на белом как молоко жеребце – тот, кого он увидел вживе немного спустя. А на помощь ли, или на расправу мчится тот всадник…

Следовало еще камлать. Однако духи-покровители больше не пускали его, не давали увидеть ничего, кроме мутной багровой тьмы. Онхотой бросил бесплодные попытки попытаться проникнуть в свое старое видение.

А новое пришло неожиданно и совсем недавно, во время совершения обряда Тиирэлгэ над больными. Сэргэ-тииргэн – так называли место для совершения такого обряда – испокон веку располагалась неподалеку от зимнего становища. После летней перекочевки всех, кто болел, а также беременных женщин, следовало «провести» через обряд, чтобы духи болезни бывших и будущих потеряли их следы. Для того следовало обкатиться по земле вокруг священного места в шубе из шкуры черного барана, а шкуру потом сжечь. Онхотой руководил обрядом, а его помощники помогали участникам обряда найти верное направление, поднимали на ноги, поили кумысом на травах. Обряд уже заканчивался, и Онхотой уже начал напутственное благословение, когда увидел. Сразу несколько стремительно сменившихся видений промелькнуло в голове, наслоилось друг на друга – слишком быстро, чтобы человеческий разум сумел все их осознать и запомнить. Но кое-что ему удалось удержать в памяти. И даже этого хватило, чтобы наложить бремя молчания на его уста – уста шамана, у которого ложь или зависть отнимает по девять лет жизни. Слово – оно ведь как дыхание, не знаешь, с чем смешается и куда улетит. А слово шамана – тем более.

Онхотой охватил себя за плечи, задумчиво покачался на носках. Небесные духи принесли с чужаком дыхание перемен. Но знака не дали. Или все-таки следовало все же хана предупредить?

– У-у, глаза рыбьи, – зло сказал Баргузен, когда они отъехали.

– Что это ты? – удивилась Янира, себя не помнившая от счастья. – Он такую плату назначил, что лучше быть не может. И не в долгу остались, и корову купим. А у нас в котле один суп из деревянной ложки! Пожалел он нас.

– Обошлись бы и без его жалости, – прошипел Баргузен.

– Мне тоже было неловко, – согласилась Янира. – Но ведь это же для Илуге.

Баргузен не нашелся что ответить. Молчал, сопел, а потом вдруг взорвался:

– Ненавижу, что меня здесь держат за раба. Смотрят, как на пустое место!

– А что, к тебе раньше разве по-другому относились? – удивилась девушка. – Живы остались. Все. Я думала, нас убьют еще там, у реки. Все из-за меня. Я тогда тебе про этот джунгарский обычай рассказала.

– При чем тут это? – Баргузен почти кричал.

– Тогда я совсем не понимаю, – пожала плечами Янира.

– И не поймешь, – горько бросил Баргузен.

Они долго ехали молча, погруженные каждый в свои мысли. Уже на полпути к своей юрте Баргузен вдруг ткнул ее в бок, заставив обернуться.

Немного ниже, в небольшой круглой низинке между двумя пологими сопками, джунгары тренировались в искусстве соскакивать и запрыгивать в седло на всем скаку. Девять или десять закутанных в овчинные тулупы фигур выстроились в ряд, пока кто-то один разгонял своего коня, делая широкий круг, и прямо напротив зрителей не выполнял свой трюк – один другого сложнее. Просто уму непостижимо! То один встал во весь рост на несущемся галопом коне. То другой соскочил с седла и тут же взлетел обратно задом наперед. Янира смотрела на них во все глаза – она и не думала, что такое возможно.

– Это женщины, – прошептал Баргузен у самого ее уха.

– Не может быть! – Янира вгляделась и поняла это в то же мгновение. И действительно, для мужчин фигурки были слишком маленькими и легкими. Женщины!

– Я слышал, в старые времена джунгарки бились наравне со своими. – Баргузен остановил коня, и какое-то время они оба молча наблюдали за удивительным зрелищем.

– Если у них так умеют ездить женщины, как же ездят мужчины? – выпалила Янира. Она повернулась к Баргузену, ее глаза сияли от восторга.

– Не знаю, как ездят, а дерутся они хуже, чем Илуге. – Баргузен самолюбиво дернул верхней губой. – Подумаешь… В настоящем бою эти… показательные скачки совершенно непригодны.

– Да уж, ты у нас такой опытный боец, – фыркнула Янира. Ну что за напасть, опять они сцепились! – Кому как не тебе это знать!

– Ну и не тебе, женщина, – окрысился в ответ Баргузен, раздувая ноздри.

– Может, я сейчас и не могу, – запальчиво выкрикнула Янира. – Но раз они могут, то я-то чем хуже?

Их прервал быстрый топот копыт. От группы всадниц отделилась одна и теперь неслась на них на полном скаку. Без шапки, две длинных черных косы колотятся о спину. Лицо, наверное, было бы даже красивым, если бы не широкий шрам, располосовавший щеку до самого подбородка.

– Чего раззявились? – резко крикнула она, осаживая лошадь в трех шагах. Конь замер как вкопанный. – Здесь вам не смотрины!

– Уже уходим, – покладисто согласился Баргузен. – Поехали, Янира.

Они повернулись и проехали мимо, выпрямив спины, с каменными лицами. Всадница какое-то время провожала их взглядом, а потом, коротко свистнув, унеслась.

***

Илуге сидел у коновязи, поставив лицо неяркому солнцу, наконец пробившемуся сквозь хмурые облака. После обильных снегопадов, длившихся три дня, в первый раз хоть чуть-чуть прояснило. Судя по тому, как с полудня начало холодать, к вечеру развиднеется. На горизонте облака уже истончились, превращаясь в перистые ленты, и кое-где проглядывали клочки голубого неба.

Юрту они поставили поодаль от остальных, почти у самой Уйгуль. Место было не слишком хорошее: траву давно выели и лошадей им приходилось гонять на выпас далеко вверх по течению. В самой долине, как видел сейчас Илуге, места почти не было. Юрты джунгаров стояли небольшими группами. На десять—пятнадцать юрт – один загон для скота. Стреноженные кони пасутся тут же, подрагивая лоснящимися шкурами, шумно фыркая и выдирая из-под снега остатки жухлой травы. Женщины, собравшись в стайку, занимаются своими делами, непрерывно болтая и отгоняя собак, вьющихся вокруг в надежде на лишний кусок. Снегопад прекратился, укрыв землю пушистой белой шубой, и ребятня, восторженно визжа, высыпала на воздух. У соседней юрты тоже возится стайка мальчишек, старательно делая вид, что они его, Илуге, не замечают.

Илуге улыбнулся было им, но ответом были только настороженные, отнюдь не дружелюбные взгляды. Глупо, конечно, но ему почему-то сделалось от этого тоскливо. По большому счету все здесь было похожим: прихотливо рассыпанные по долине юрты, табунки неспешно взмахивающих хвостами коней. Снующие по своим делам женщины, играющие дети… И все было другим. Неприветливым. Незнакомым. Чужим.

Илуге чувствовал: невзирая на приказ старого хана, джунгары испытывают к чужакам скрытую, а иногда и явную неприязнь. Проявлялось все в мелочах: выплеснутые неподалеку от их юрты помои, такие вот настороженные или уже откровенно угрюмые взгляды. Женщины, чей путь по воду раньше лежал мимо их юрты, протоптали по свежему снегу новую тропу. Да, это были мелочи, – но они говорили о многом. О многом говорило и то, что до сих пор ни один человек не зашел к ним, не остановился даже поговорить. Это вселяло в Илуге грызущее душу беспокойство. Что, если так и дальше пойдет? В любом племени есть такие вот изгои, и жизнь их горше жизни иного раба. Как и почему так происходит, Илуге никогда не понимал. Что, к примеру, плохого сделала та же рябая Илдара? Ведь вроде бы и дочь вождя, и не без рук. А только все косхи, кого Илуге знал, презрительно кривились при одном о ней упоминании. А если и с ними теперь так будет?

Со стороны возившейся ребятни прилетел снежок, бессильно рассыпался в нескольких шагах. Илуге сгреб ладонью снег, принимая игру, запустил обратно. Но мальчишки бросились врассыпную, словно за ними гнался злой дух. Илуге вздохнул и вернулся в юрту.

Смешно из-за такой малости вздыхать. Великую милость оказало ему Вечно Синее Небо, что он вообще до сих пор жив. Его джунгары приняли! Не разорвали конями, не надели заново рабский ошейник. Приняли! Пусть и так. А только теперь у них есть юрта. Вконец закопченная, старая, но все же юрта, в которой можно жить. В которой можно пережить эту зиму. Есть люди рядом, чтобы не отбиваться от волков в одиночку. Его лечили. Он выздоравливает. Это даже больше, чем они осмеливались мечтать.

«Пускай косятся! – зло подумал Илуге, запуская в угасающий очаг сосновую шишку. – Хан сказал – я сделал. Хан назначил испытание – я его прошел. Как, почему – не важно. Прошел! Призовет – пойду. А только не призывает… Вон у джунгаров воинов сколько. Тысяч пять всадников с одной этой долины взять под копье можно. И не то что у косхов: здесь и в мирное время воинов видать. Даже юрты с умом расставили: полукольцом на юг, повозки в момент сомкнуть можно, и всадник не перескочит… На сопках дозорные. В степи тоже дозоры – и не дрыхнут, быстро вас сцапали. Хороший у них вождь, дело свое знает…»

Вас? Илуге застонал, схватился за голову, больно сдавил, словно бы хотел выдавить наружу эту чужую, неведомо откуда взявшуюся мысль. С тех пор как шаман последний раз камлал его и Илуге начал выздоравливать, ему перестали сниться сны. Может быть, действовало шаманское зелье, но он больше не сражался с воином на мосту, не видел чужих снов после того, последнего. Силы начали возвращаться к нему. Плечо заживало. Но он сам чувствовал, что изменился. Будто бы чужая память, чужая жизнь медленно проступала в нем, как кровь сквозь повязку. Ему иногда и до рези казались знакомыми вещи, которые он никогда раньше не видел. И наоборот, иногда он долго смотрел на что-то втолковывающую ему рыжеволосую, ухмылялся оценивающе и насмешливо и только потом, вдруг словно ухватившись за ускользающую нить, узнавал. Дикий, выворачивающий внутренности страх охватывал его, хотелось колотиться головой о землю, выть… Илуге старался о таких моментах не думать вовсе. Может быть, потому, что боялся того, что уже знал: Вечно Синее Небо ни при чем. Тем, что они до сих пор живы, он, Илуге, обязан этим снам. Снам о воине на мосту. Снам, в которых он был кем-то другим, в которых хрипели и грызлись взбешенные кони и его (?) меч рассекал чужую плоть… Поймав себя на этом, Илуге хватался пальцами за голову, зло дергал за волосы, словно бы мог вместе с волосами выдрать из-под черепа поселившуюся там тьму. Но тьма никогда не уходила совсем – только уползала куда-то вглубь, ехидно щурясь. Илуге глотал шаманское зелье и проваливался в черный, глухой, без сновидений, сон.

Другого лекарства он не знал. В светлых глазах шамана Илуге сумел прочитать нечто, похожее на изумление, но тот ничего не сказал. Потеребил свой амулет, сжал губы в нитку и ушел.

А жить-то надо. Все равно, как ни кинь. Еды нет, оружия нет. Если хан в самом ближайшем времени за ним не пришлет – самому придется идти, дела для себя просить. Просьба Крова и Крови произнесена, и он теперь за эти слова в ответе (надо будет все же спросить, откуда, Эрлик их возьми, эти двое мудрецов взяли ее. С неба? Эзэды подсказали? Тоже из вещего сна?).

Не намного сейчас у него больше свободы, чем раньше было, мрачно подумал Илуге. Хочешь не хочешь, а все равно есть над ним господин, приказам которого придется подчиняться. Для воина превыше хана, превыше рода – военный вождь. Которому он, Илуге, совсем недавно проткнул легкое мечом. Что ни говори, а некрасивая выходит картинка. Ох какая некрасивая!

И все-таки по-другому это. Пусть косятся, пусть обжигают недоверчивыми взглядами. Но они смотрят на него, а не сквозь него. Раб – не человек, он и взгляда-то человеческого недостоин.

Раньше ему казалось: только бы стать свободным! Дальше он просто не думал, слишком недосягаемым было и это. Оказалось, быть свободным – иначе. Не хорошо, не плохо – иначе. Все по-другому. Никто не огреет кнутом, но никто за тебя о твоем куске, даже самом жалком, не подумает. Никто не неволит, куда хочешь иди – а только то, что все пути перед тобой, – так оно только так кажется.

Вот так со свободой. Казалось бы, волен делать, о чем мечтал! Держи свою клятву, что дал себе мальчишкой. Бери коня, иди на ичелугов! Убей хоть одного – а дальше будь что будет. Ан нет. Получится, что он, джунгарский воин, клятву Крови и Крова нарушил. Найдут его ичелуги, схватят (а как иначе, если в одиночку против целого племени?) – пойдут на джунгаров войной. Хороша же будет благодарность за джунгарское гостеприимство! Да и что тогда с Янирой будет, с Баргузеном?

Не все оно просто, ох не все! Каждый с рождения под чьей-то властью ходит: под властью хана, под властью рода, под властью отца и матери. Но это и защита одновременно. Верно говорят: в степи человеку в одиночку не жить. Только он, Илуге, словно дерево без корней, словно перекати-поле: подует самый легкий ветер и унесет. Корни человека – в его привязанностях и привязанностях к нему других. Надо бы им тут начинать обживаться, друзей заводить. А только как это?

Друзей – их заводят с открытым сердцем. А ему часто говорили, еще у ичелугов – «змееныш». Илуге никогда не жаловался и никогда в открытую не перечил: он хорошо помнил, за кого возьмутся хозяева, когда им не удастся его сломать. И не только хозяева. В детстве его до слез удивляло, что и среди рабов находились любители отыграться на других за свое унижение. Потом перестало удивлять и это: Илуге просто старался и быть, и выглядеть безразличным. Так оно легче. Хоть чуть-чуть, а легче. Привычка вошла в плоть и кровь, и теперь он хотел бы, быть может, заговорить с кем-нибудь, попросить помощи – но не мог.

Снаружи послышался топот приближающихся коней. Еще через мгновение они ворвались – возбужденные, румяные с мороза. Он давно не видел сестру улыбающейся, и невеселые мысли улетучились, на сердце потеплело. Скинув одежду, она принялась взахлеб рассказывать о том, что произошло. О том, как добр к ним шаман, – единственный, кто был добр к ним. О джунгарских женщинах. Правда, что та, со шрамом, нагрубила, было обидно, ну да все есть о чем рассказать. Глядя в сияющие глаза сестры, Илуге без слов понял, как бы ей хотелось вместе с другими джунгарками покружиться на снегу. Внутри что-то дрогнуло: ничего, оказывается, жизнь налаживается. И она все-таки нравится ему, эта жизнь.

Есть, правда, было совсем нечего. Немного кобыльего молока – и вся еда. Но зато сидеть втроем, грея руки над весело потрескивающим костром, в теплой юрте было непривычно уютно. Было здесь совсем пусто – несколько войлоков, что они привезли с собой, переметные сумки, служившие подушками, – больше ничего. Но все равно хорошо. Баргузен тоже заметно оттаял, из глаз ушла диковатая, недобрая настороженность. Они оба бурно радовались тому, что он снова с ними, пересказывали ему в который раз все, что случилось, беспричинно и громко хохотали, тыкая друг друга в бок.

Наверное, поэтому не услышали, что к юрте кто-то подъехал. Полог откинулся неожиданно, и все трое, замолчав, с открытыми ртами уставились на неожиданного гостя. Который потоптался у порога, стянул шапку и оказался… той самой девушкой со шрамом. Точнее, не девушкой, а молодой женщиной, старше Илуге не меньше чем на пять зим. От неожиданности они даже толком и сказать что-то не смогли.

– Я Нарьяна, – коротко сказала гостья и спокойно уселась у огня, протянула к нему руки. Илуге, который знал о случившемся только по рассказам, смотрел на нее во все глаза.

– Будь гостьей, мы рады тебе, – произнес он наконец, стараясь говорить солидно, размеренно, как подобает хозяину, и радуясь, что отросшая мягкая бородка делает его старше. – Меня зовут Илуге. Это моя сестра Янира. А это Баргузен.

– Я принесла еду. – Нарьяна казалась смущенной. Так, как бывают смущенными мальчишки: с особенной грубоватой, отрывистой неловкостью она повернулась и принялась копаться в обширной суме. В общем молчании она выудила кожаный мешок, а оттуда – о чудо! – кусок холодной баранины. И нож. Рот Илуге немедленно наполнился тягучей слюной. А мысли – осознанием, что ему дают милостыню. Которую очень хочется принять.

– Мы сыты, – резче, чем следовало, выпалил Баргузен.

– Не знаю, как тебя благодарить. – Илуге укоризненно посмотрел на друга: обижать гостью не стоит, тем более ту, что пришла к ним первой. – К сожалению, нам нечем угостить тебя в ответ. Пожалуйста, прости нас.

Вот так. Об этом следует сказать сразу.

– А я знаю. – Нарьяна беззаботно пожала плечами, продолжая очень аккуратно разделять мясо на кусочки, которые удобно взять рукой. – У нас все в становище судачат, что вы едите. Может, вы, мол, и не люди вовсе.

– А ты что думаешь – люди? – не удержалась Янира.

– Думаю, что люди, – усмехнулась Нарьяна. – Я вот подумала, что зря вам нагрубила, ну и… решила заглянуть.

Янира вмиг расцвела своей самой лучезарной улыбкой, такой ослепительной, что от нее хотелось зажмуриться.

– Прости нас и ты. Нечего было нам глазеть. Но я прямо к земле приросла – до того вы красиво все это проделывали.

– Правда? – теперь улыбнулась гостья. Четко очерченные губы разошлись, показав белые зубы. Однако шрам от этой улыбки уродливо стянулся, и, словно вспомнив об этом, она снова потемнела лицом.

– Правда. – Янира, по-видимому, этого даже не заметила. – Как вам так удается?

Рядом с гостьей она выглядела восторженной девчонкой. Илуге даже удивился – давненько он не видел на ее лице такого выражения. Впрочем, что-то такое исходило от Нарьяны. Что-то строгое и одновременно доброе, когда откуда-то знаешь нутром: ты ей не безразличен. Почему и ему так хочется сказать что-нибудь – все равно что, только бы ощутить на себе взгляд темных, слегка насмешливых глаз, внутри которых – это непривычное, заботливое тепло?

– Тренируемся, – коротко ответила Нарьяна и облизала нож. – Ну, что же вы? Ешьте!

Сложнее всего было не наброситься на еду. Илуге очень осторожно взял кусочек и мучительным усилием заставил себя, не торопясь, прожевать его. О чем бы завести разговор?

– Хороший у вас шаман, Нарьяна, – похвалил он. – Лечил меня, а плату по заслугам не взял. Говорит, купите себе корову – тогда и отдадите.

– Онхотой-то? Это он с кого как. – Девушка аппетитно вгрызалась в мясо. – С иных три шкуры дерет, глазом не моргнув. Приглянулись вы ему, значит.

Воистину сегодня хороший день!

– Так прямо и три шкуры? – усомнилась Янира. – Я ему вон что предлагала. Не совсем уж мы нищие! – И она тряхнула своим халатом, тем единственным, подарком борган-гэгэ, что она, дурочка, взяла с собой. Вот ведь женщины! Нет, чтобы лишний нож прихватить!

– Красивая вещь. И дорогая. – Нарьяна пощупала халат.

– Как думаешь, можно сменять у кого на корову? – спросила Янира. – Хэсэтэ Боо сказал, надо Илуге коровьим маслом растирать.

– У тебя никто не купит, – прямо заявила Нарьяна. – После того, что твой брат с Тулуем сотворил, все вас, как чумы, сторонятся.

– Ну, значит, обойдемся без коровы, – сухо сказал Илуге. Глупо было ему, как сосунку, уши развесить лишь оттого, что девушка решила загладить свою грубость. От мыслей, что недолго витали в голове, Илуге почувствовал злость и сосущую пустоту. Это все от того, что они с Янирой так выросли. Нечасто им доводилось видеть людскую доброту. Вот оттого обоих только погладь, – они и повалятся наземь, дрыгая лапами и подставляя брюхо… Тьфу!

Гостья сразу почувствовала перемену тона, остро глянула на него.

– Продайте мне. За корову.

– А ты чем от других отличаешься? – хмуро спросил Илуге.

– Вот этим. – Нарьяна указала на шрам.

Стало тихо. Наверное, с таким лицом ее никто не посватал, вот в чем дело.

– А ты… одна живешь? – осторожно спросил Илуге. Это бы кое-что объясняло в ее неожиданном визите.

– У меня есть бабка и двое младших. Братья. Я старшая.

Это тоже многое объясняет. Старший в семье всегда взрослее, в ответе за остальных.

– А те, кто там еще был. – Янира совершенно очевидно была не в состоянии говорить о чем-то еще. – Они как? Кто их выбирает?

– Я. – Нарьяна нахмурилась еще сильнее. – Или, точнее, все мы.

– А почему вы тренируетесь отдельно от мужчин? Так принято? – как можно равнодушнее спросил Илуге. Нарьяна дернулась, видимо, попал в больное место.

– Потому что мы им не нужны, – отрывисто сказала она. – Я получила этот шрам, когда пришла к Тулую и попросилась обучаться наравне с мужчинами.

– О! – выдохнули все трое, округлив глаза.

Нарьяна в упор поглядела на Илуге.

– Так что ты нажил себе могущественного врага, – мрачно сказала она. – Считай, что я тебя предупредила.

Теперь все становилось понятным. И ее приход, и ее… дары. Но это был хоть какой-то союзник. Пусть даже настолько слабый.

– Ты можешь оказать нам еще большую услугу. – Илуге поколебался, взять ли последний кусочек мяса, на который все они жадно смотрят довольно долгое время, затем взял его и протянул Баргузену. Тот тоже отказался и кусок перешел Янире. Нарьяна с усмешкой следила за ними. С понимающей усмешкой.

– Какую? – Ее глаза были действительно красивые: черные, широкие, словно углем очерченные каймой коротких густых ресниц.

– Нас приняли в племя, о котором мы ничего не знаем, кроме обрывков слухов. Не всегда, как мне сдается, правдивых, – пояснил Илуге.

Нарьяна засмеялась снова, на этот раз забыв спохватиться.

– Нет ничего проще.

***

Тулуй прислал за ним через два дня после того, как к ним пришла Нарьяна. Не сказать, что приглашение было дружелюбным, но Илуге не смог отказаться. С тяжелым сердцем он проследовал за посланцем – худым парнем с колючим, прямо-таки ледяным взглядом – к юрте Тулуя. Вошел.

Вождь был не один. Рядом с ним сидел его сын Чиркен, ненамного моложе Илуге, и еще несколько человек, чьи лица были ему незнакомы. На вожде была типичная для степняков овчинная безрукавка мехом внутрь, с нашитыми на нее яркими узорами, и кожаные штаны. На смуглом плоском животе – богатый пояс с квадратными медными бляхами, единственное, что говорит о ранге. На голой груди слева – шрам. Свежий. Надо думать, беспокоит еще.

– И тебе, воин. – Лицо Тулуя было непроницаемым.

Он терпеливо подождал и указал на свободное место. С которого, как сразу понял Илуге, вождю будет хорошо видно его лицо.

Илуге подавил желание передернуть плечами под этим взглядом. Усевшись, он опустил руки на колени и принялся ждать, пока ему скажут, зачем за ним послали. Помолчав, Тулуй начал:

– Помнится, что твоя… гм… сестра высказала Просьбу. Помнишь ли?

– Помню, – односложно ответил Илуге. Он и сам намеревался узнать, чем потребен. Да только не к Тулую собирался.

– Что ж, способов послужить племени у нас так много, что и на пальцах не сосчитать, – хитро прижмурился Тулуй. Остальные заулыбались, довольные. Илуге понял, что ему предстоит что-то действительно неприятное. – Так что выбирай какой хочешь, воин мой.

Тулуй сделал ударение на слове «мой». Илуге скрипнул зубами: как ни крути, а воин обязан подчиняться военному вождю. И кивнул.

– Вот, собираюсь послать с десяток воинов потрепать косхов, – начал Тулуй, внимательно наблюдая за Илуге. – Можешь с ними пойти, дорогу показать.

Илуге молчал.

– Еще собираюсь с десяток людей на облавную охоту послать, пусть для племени еды добудут. Можешь пойти с ними.

Это было бы слишком хорошо, чтобы не быть каким-то подвохом. Да и стреляет он слишком плохо, чтобы быть уверенным в том, что не вернется опозоренным. Э-эх!

– Еще хан велит наши соляные рудники навестить, обновить вехи да разведать, нет ли чужих. Соль наша – дорогой товар, у нас ее и Ургах, и Гхор берут. На том наше богатство. Путь неблизок, да и непрост. Сам поведу.

– Приветствую тебя, вождь, – осторожно сказал Илуге, дольше, чем требовалось, отряхивая снег с сапогов.

Сам?

– Как велишь, вождь, – медленно ответил Илуге. Он уже и так понял: то, что выговорят третьим, последнее – и решающее. И никто здесь не давал ему выбора, просто проверяли на… на разное.

Тулуй едва заметно поднял бровь.

– Что ж, пойдешь со мной. Посмотрю на тебя поближе. Ты, я смотрю, неразговорчив.

«Смотря с кем», – подумал Илуге, но вслух не сказал, только пожал плечами. Казалось, в юрте их только двое, потому что остальные молча следили за ними, переводя взгляд с одного лица на другое.

Тулуй пододвинул ему миску с ячменными клецками в бульоне. Бульон, правда, уже выстыл окоемом жира по краям, но для Илуге и такое блюдо было вожделенным.

– Благодарю. – Он выловил пальцами клецку, засунул в рот. Только одну – чтобы не показаться невежливым. А хотелось схватить блюдо и одним махом набить полный рот.

– Как звать-то тебя, воин? – Тулуй усмехнулся. – Я надеюсь, ты всякий раз оземь не бьешься за такой вопрос?

– Илуге, – ответил он коротко.

– А сестру твою? – опять прижмурился вождь, и Илуге почувствовал опасность. Едва уловимую, будто дуновение холодного воздуха, ознобом по спине. А ведь ничем нельзя вождя упрекнуть – серьезный ведет разговор, правильный. Будто не было меж ними розни. Так и должен вести себя настоящий вождь, быть выше своих устремлений…

– Янира.

Зачем спрашивает? Мог бы у шамана узнать… Не случится ли так, что, вернувшись, он найдет сестру изнасилованной или изуродованной Тулуевыми приспешниками? «Нет, – с усилием осадил Илуге охолонувший его застарелый страх. – Не теперь, после поединка. Это была бы стыдная месть. Хораг мог бы, он был в праве хозяина. Но не Тулуй. Военный вождь могучих джунгаров не может воевать с женщинами – это бы положило конец уважению племени. Какова бы ни была его месть, она коснется только меня». Видя, как Тулуй сверлит его пытливым взглядом, Илуге подумал, что его сомнения, вероятно, отражаются у него на лице. Плохо. Он крепче сцепил челюсти.

– Ничего, справится с хозяйством, – спокойно кивнул Тулуй. – На то и девка. А на пути-то, глядишь, сурочьи норы вскроем. Или изюбра возьмем – там, к югу, леса больше встретишь. И березняк попадается, и кедрач. Да, и мешок не забудь, воин. Бывает, что и орехов набрать случается.

Тон был спокойный, неторопливый. Обыденный. Вождь им, казалось, говорил: «Ну и дурак ты. Напридумывал тут». Может, действительно – напридумывал? Травленый зверь от любого шороха вскидывается.

– Благодарю. – Илуге снова неловко поклонился и вышел наружу, на солнечный свет.

Болезненно зажмурился: после полутьмы жилища снег блестел просто ослепительно. Юрты рассыпались по снегу прихотливой дугой, снег изрыт сапогами, копытами коней, приносящих неизвестно откуда ржавую грязь к порогам… Илуге поглядел на юг – туда, где далеко на горизонте в дымке угадывались очертания невысокой горной гряды. Путь туда будет неблизок. И чего ждать? Быть может, Тулуй действительно преодолел свою ярость – по крайней мере, как он стремится показать. И как должен бы – мелочность вождя не красит. Но так ли это на самом деле? Права ли Нарьяна – или загодя готова поверить в плохое? Шрам, изуродовавший на всю жизнь, – это для женщины никакие не шутки…

Илуге вздохнул. Это только раб не выбирает своей судьбы, а потому избавлен от сомнений. Он теперь свободный человек, волен выбирать. Совершать непоправимые ошибки – тоже волен.