Книга вторая. Взыскатель в продуктиве

Часть первая. Возврат. Глава 1. Сеанс завершён

Капитан Рябцева курила в кабинете, хотя на двери висела табличка «Не курить». Табличка была старая, с жёлтым пятном от никотина посередине. Видимо, курили под ней давно и с удовольствием.

— Ещё раз, — сказала она. — Медленно. Для протокола.

— Я пошёл в серверную, — сказал я. — Перезагрузить сервер. Было без пятнадцати двенадцать. Тридцатое сентября.

— Дальше.

— Дальше я вышел из серверной.

— Сегодня.

— Сегодня.

— Пять недель спустя.

— Пять недель спустя, — согласился я.

Рябцева выпустила дым в сторону форточки. Не попала. Дым повис между нами, как туман над вокзалом.

Ей было лет под сорок. Короткая стрижка, тёмные круги под глазами, свитер с вытянутыми рукавами. На столе — три кружки, все с недопитым кофе. На мониторе — моя фотография в колпаке. Та самая, с корпоратива.

Я посмотрел на неё. Не специально. Просто посмотрел. Я теперь так смотрел на всё.

>> Пользователь: Анна Рябцева.

>> Контур: ПРОД.

>> Технический долг: 61.

>> Основные источники: дела, закрытые «за отсутствием состава» для отчётности (14 шт.).

Шестьдесят один.

Я отвёл глаза. Мне было неловко. Как будто я случайно заглянул человеку в медицинскую карту.

— Камеры в коридоре, — сказала Рябцева, — видели, как вы вошли в серверную. Тридцатого, в двадцать три сорок шесть. И видели, как вы вышли. Сегодня, в шесть сорок одну. Между этими моментами дверь не открывалась. Ни разу. Я смотрела запись. Пять недель записи, Гордеев. На ускорении. У меня глаза до сих пор дёргаются.

— Сочувствую.

— Серверная — три на четыре метра. Окон нет. Вентиляция — труба диаметром пятнадцать сантиметров. Я туда лично лазила. С фонариком. Девятого октября. Вас там не было.

— Не было, — согласился я.

— А где вы были?

Я подумал. Честно подумал. Как Гоша.

Можно было сказать правду. «Я был в тестовой копии нашего города, которая каждую ночь откатывалась к эталону двадцатилетней давности. Я там жарил шаурму из бесконечного холодильника, дрался с Откатышами, взял на себя долг в миллион и вернулся через дверь, которую сам же и сделал». Рябцева бы кивнула, записала и вызвала скорую. Со смирительной рубашкой.

Можно было соврать. Я умел. Восемь лет врал начальству про солнечную активность и падение серверов.

Но я теперь спрашивал перед тем, как нажать. И, кажется, начал думать перед тем, как соврать.

— Я не могу вам сказать так, чтобы вы поверили, — сказал я. — Поэтому я вам скажу так: я был в серверной. Я не знаю, как объяснить, почему вы меня там не видели. Я не прятался. Я не уходил. Я был там. Все пять недель.

Рябцева смотрела на меня долго.

— Знаете, сколько раз за двадцать лет службы мне так отвечали? — спросила она.

— Сколько?

— Ни разу. Мне всегда врут красиво. Похитили инопланетяне. Ударился головой, очнулся в Сочи. Уехал к любовнице в Пятигорск. — Она затушила сигарету в одной из кружек. Кофе зашипел. — А вы говорите — был в серверной, сам не понимаю. Это либо правда, либо очень хорошее враньё.

— А вы как думаете?

— Я думаю, — сказала Рябцева, — что у вас на шее деревянные счёты. И фартук «Лучший повар в мире». И пятинедельная щетина. И руки — с ожогами от сковородки. Я двадцать лет смотрю на руки. — Она помолчала. — Где вы жарили, Гордеев?

Я посмотрел на свои руки.

На тыльной стороне ладони — маленький красный след. От брызнувшего масла. Утро в Изнанке. Курица. Две шаурмы для Ники.

— В шаурмичной, — сказал я.

* * *

Меня отпустили в одиннадцать. Без обвинений. Рябцева сказала, что «формально состава нет». Что взрослый мужчина имеет право исчезнуть на пять недель, если хочет. Что заявление о пропаже закрывается «в связи с обнаружением». Что кружка с окурком — это у неё кофе такой.

На прощание она сказала:

— Если опять пропадёте — я вас найду. Лично. И тогда поговорим без протокола.

— Я не пропаду.

— Все так говорят, — сказала Рябцева.

>> Технический долг: 61.

Её долг висел над ней, когда я выходил из кабинета. Шестьдесят один. Ниже порога. Но не так уж и ниже.

* * *

В коридоре сидела мама.

На пластиковом стуле. В пальто, застёгнутом не на ту пуговицу. С сумкой на коленях. Она держала сумку обеими руками, как держат что-то очень важное. Я потом понял — там был мой свитер. Она пять недель носила его с собой. Не знаю зачем.

Она увидела меня. Встала.

Не побежала. Не закричала. Просто встала и стояла.

Я подошёл. Она подняла руку и потрогала мою щёку. Щетину. Медленно. Как будто проверяла, настоящий ли.

— Похудел, — сказала мама.

— Немного.

— Есть будешь?

— Буду, мам.

Она кивнула. Застегнула пальто на правильную пуговицу. Взяла меня под руку. И мы пошли.

Больше она ничего не спросила. Ни в тот день, ни потом. Мама у меня учительница. Тридцать лет в школе. Она знает, когда спрашивать бесполезно, а когда — жестоко.

Я посмотрел на неё. Не хотел — само.

>> Пользователь: Татьяна Петровна Гордеева.

>> Технический долг: 0,4.

>> Основные источники: журнал успеваемости (оценки, исправленные «чтобы не портить статистику класса»), 1988–2019.

Ноль целых четыре десятых. За тридцать лет в школе. Я чуть не засмеялся. Мама исправляла тройки на четвёрки. Чтобы не портить статистику. Тридцать лет. И набрала меньше половины единицы.

Я сжал её руку.

* * *

Город был тот же. И другой.

Тот же — потому что всё было на месте. Улица Ленина. Аптека — с вывеской, висящей где положено. Остановка. Шаурмичная «У Ашота» на углу — с открытой дверью, с очередью из трёх студентов, с запахом, от которого у меня сжался желудок. Женщина на рекламе стоматологии — с двумя глазами. Обычная. Улыбается. На плакате кто-то маркером пририсовал ей усы.

Другой — потому что теперь я его видел.

«Лог» работал. Пассивный навык. Его нельзя выключить. И в проде он работал так же, как в Изнанке. Я смотрел — и видел.

Светофор на перекрёстке Ленина и Пушкина.

>> Объект: Светофор.

>> Контур: ПРОД.

>> Изменён: подрядчиком (обслуживание городской сети), 2017.

>> Тип изменения: костыль.

>> Описание: кнопка вызова пешеходной фазы отключена, фаза работает по таймеру. Кнопка оставлена «для вида».

>> Технический долг объекта: 2,1.

Толян. Толян нажал кнопку на светофоре пятнадцать раз, потому что не загорался зелёный. Сентябрь двадцать первого. Палыч записал.

Кнопка была для вида. С семнадцатого года.

Я стоял на перекрёстке и смеялся. Мама смотрела на меня с тревогой.

— Лёша?

— Ничего, мам. Просто… светофор.

Банкомат у аптеки.

>> Объект: Банкомат.

>> Изменён: обслуживающей организацией, 2022.

>> Тип изменения: костыль.

>> Описание: датчик купюроприёмника отключён из-за ложных срабатываний; ошибки приёма списываются вручную раз в месяц.

>> Технический долг объекта: 4,7.

Ещё один банкомат. Опять банкомат. Я начинал думать, что банкоматы — это зло во всех контурах.

Канализационный люк — костыль. Фонарный столб — костыль. Автобус, который проехал мимо, — три костыля сразу: тормозная система («временно» подпаяна), валидатор («временно» без связи), водитель («временно» без медкомиссии, долг 23 — его собственный).

Город стоял на костылях. Весь. Каждый объект. Каждая система. Где-то по чуть-чуть, где-то — много.

Изнанка была тестовой копией этого города. Я думал, что это Изнанка была кривой.

Нет. Изнанка была честной. Она просто показывала, какой он на самом деле.

* * *

Мамина квартира была на пятом этаже девятиэтажки на Кооперативной. Моя — через три дома, на Садовой. Мама настояла, чтобы я сначала поел у неё.

Я ел борщ. Настоящий. Со сметаной. Мама сидела напротив и смотрела, как я ем. Как Ника на первую шаурму.

Потом я пошёл к себе.

Подъезд. Пятиэтажка, хрущёвка, без лифта. Я поднимался по лестнице — и смотрел.

>> Объект: Почтовые ящики.

>> Костыль: замок ящика №14 заменён на проволоку (2015).

>> Технический долг: 0,1.

>> Объект: Электрощиток (этаж 3).

>> Костыль: автомат «жучок» — медная проволока вместо предохранителя (кв. 11, 2009).

>> Технический долг: 6,8.

«Жучок» в щитке. Семнадцать лет. Квартира одиннадцать. Я знал соседа из одиннадцатой — дядя Валера, бывший электрик, вечно чинил всем розетки. «Жучок» — его. И долг шесть и восемь — его.

Я остановился у щитка. Долго смотрел.

Медная проволока вместо предохранителя. Если что-то замкнёт — предохранитель не сработает. Проводка загорится. Весь стояк.

Семнадцать лет не загорелось. Не трогай. Оно работает.

Я пошёл дальше.

* * *

Моя квартира пахла пылью. Пять недель никого. Цветок на подоконнике засох. Холодильник — пустой, только кетчуп и банка огурцов, которые мама засолила в позапрошлом году. В раковине — чашка с засохшим чаем. Утро тридцатого сентября. Я торопился на работу.

Я сел на диван. Не включая свет.

Снял счёты с шеи. Положил на колени. Щёлкнул костяшкой. Одной.

Достал два блокнота Палыча. Положил рядом.

Открыл интерфейс.

>> Пользователь: Алексей Гордеев.

>> Класс: Отладчик.

>> Контур: ПРОД.

>> Уровень: 5.

>> Навык «Лог»: активен.

>> Навык «Костыль»: недоступно в контуре ПРОД.

>> Навык «Патч»: использован (1/1).

>> Архив: 247 записей.

>> Технический долг: 1 048 647.

>> Взыскатель (контур ПРОД): назначен.

>> Расстояние: 2,7 км.

Два и семь.

Утром было три и четыре. Потом три и одна, когда мы с Никой сидели на бордюре. Он шёл. Медленно. Как Аркадий Семёнович когда-то шёл через город к вокзалу. Километр в час. Может, меньше.

Только Аркадий Семёнович шёл туда, где порог превышен. За конкретным должником.

А я — не мог быть взыскан. Я это понимал. Аркадий Семёнович объяснял: «Новый носитель основного долга не может быть взыскан в контуре». Поэтому меня передали в прод. Здесь — можно. Здесь назначили взыскателя.

Тогда почему он не идёт прямо ко мне?

Я смотрел на цифру. Два и семь. Два и шесть.

Два и семь.

Он не приближался. Он кружил. Я понял это к полуночи, когда цифра раз двадцать прыгнула туда-сюда. Два и пять. Три. Два и восемь. Один и девять. Два и два. Как будто кто-то ходил по городу, не выбирая направления. Или выбирая — но не меня.

Я не спал. Сидел на диване. Смотрел на цифру. Щёлкал костяшкой.

Щёлк.

* * *

В половине второго позвонила Ника.

На мой телефон. Мой, который она пять недель носила в кармане, а утром отдала. Номер высветился как «Неизвестный».

— Не спишь? — спросила она.

— Нет.

— И я нет. — Пауза. — Я у мамы. В Железноводске. Мама плачет третий день. Я сплю на раскладушке в кухне. Раскладушка скрипит.

— Ника, а ты не помнишь, у тебя в Изнанке была мама?

— Была, конечно. Она же тут. Я просто… — Ника помолчала. — Я про неё там не думала. Почти. Думала про ту женщину. С ребёнком. Как будто мама — это само собой. Как будто она всегда будет.

— Знаю.

— А ты что не спишь?

Я посмотрел на цифру.

>> Расстояние: 1,4 км.

— Считаю, — сказал я.

— Что считаешь?

— Расстояние.

Ника замолчала. Долго. Я слышал, как скрипит раскладушка. Как где-то на фоне тикают часы. Как в Железноводске проезжает поздняя машина.

— Ты про то, что сегодня утром, — сказала Ника. — На бордюре. Взыскатель.

— Да.

— Он идёт к тебе?

— Не знаю. Кружит. То ближе, то дальше. Как будто ищет что-то. Не меня.

— А кого?

— Не знаю, Ника.

>> Расстояние: 0,9 км.

— Лёш, — сказала Ника. Тихо. — Мне приехать?

Я подумал. Честно.

— Нет, — сказал я. — Не надо. Сейчас — не надо. Если он ко мне — ты ничего не сделаешь. Если не ко мне — тем более.

— А если к тебе?

— Тогда я тебе позвоню.

— Если сможешь.

— Если смогу, — согласился я.

Ника помолчала.

— Ты спросил, — сказала она. — Прежде чем отказаться. Ты сказал «я подумал». Это ты так спросил сам себя?

— Наверное.

— Учишься, — сказала Ника. — Ладно. Звони, если что. Я на раскладушке. Она скрипит, но я быстро встаю.

Она положила трубку.

>> Расстояние: 0,6 км.

* * *

В три часа ночи цифра стала меняться быстрее.

Ноль пять. Ноль четыре. Ноль три.

Я встал. Подошёл к окну. Отодвинул штору.

Садовая улица. Тёмная. Три фонаря — два горят, один мигает. Мигающий был костылём, я видел: «контакт закреплён изолентой, 2020». Машины во дворе. Детская площадка с качелями, которые скрипят от ветра.

Пусто.

>> Расстояние: 0,2 км.

Я смотрел на улицу. На тротуар. На угол, из-за которого, если идти от центра, выходят все.

Никого.

>> Расстояние: 0,1 км.

Я понял, что не дышу. Заставил себя вдохнуть. Счёты на шее стукнули о грудь. Щёлк.

>> Расстояние: 0,05 км.

Пятьдесят метров.

Никого на улице не было.

Я медленно повернул голову. От окна. От улицы. Внутрь. В квартиру. К двери. За которой был подъезд. Лестница. Почтовые ящики с проволокой. Электрощиток на третьем этаже.

С «жучком» дяди Валеры.

>> Расстояние: 0,03 км.

Тридцать метров. Вниз и в сторону.

Подъезд.

Он был в моём подъезде.

>> Расстояние: 0,02 км.

Шаги. Я их не слышал. Я их знал. Я знал, как он ходит: неторопливо, ровно, как ходят люди, которые знают, что их всё равно дождутся.

На лестнице кто-то поднимался.

Я стоял посреди тёмной комнаты. В фартуке. Со счётами на шее. С миллионом долга. С архивом на двести сорок семь человек в груди.

И слушал, как в моём подъезде, этажом ниже, кто-то медленно останавливается у двери квартиры номер одиннадцать.

У двери дяди Валеры.

>> Расстояние: 0,01 км.

Глава 2. Первое исчезновение

Я вышел на лестницу босиком.

Не знаю зачем. Можно было не выходить. Можно было стоять у окна и смотреть на цифру. Ноль-ноль-один. Можно было запереть дверь, лечь на диван и сделать вид, что я сплю. Это не моё дело. Дядя Валера — взрослый человек. Электрик. Семнадцать лет «жучок» в щитке.

Не трогай. Оно работает.

Я вышел.

На лестничной клетке пахло табаком. Свет не горел — лампочка на моём этаже перегорела ещё в августе, и никто не поменял. Свет шёл снизу. С третьего этажа. Там лампочка горела — тусклая, жёлтая, на голом проводе.

Я перегнулся через перила.

Дядя Валера стоял у щитка. В майке, в трениках, в тапочках. С сигаретой. Он всегда курил на площадке, когда не спалось. Жена не разрешала дома. Он стоял, привалившись плечом к стене, и смотрел в потолок. Пускал дым кольцами. Хорошо пускал — ровные кольца, одно в другое. Сорок лет практики.

А рядом с ним стоял человек.

Высокий. В длинном сером пальто. Руки в карманах. Спиной ко мне.

Дядя Валера его не видел. Он смотрел в потолок. Пускал кольца. Человек стоял в полуметре от него — близко, как стоят в очереди, — а дядя Валера не поворачивал головы.

Как на вокзале. Как со Стасом.

>> Взыскатель (контур ПРОД): обнаружен должник.

>> Должник: Валерий Николаевич Сорокин.

>> Технический долг: 104,3.

>> Порог взыскания: превышен.

>> Основные источники: «жучки» в электрощитках (342 шт., 1991–2025), обход заземления (около 1 100 случаев), подключение в обход счётчика (17 случаев, в т.ч. личный).

Триста сорок два «жучка». По всему району. Тридцать четыре года.

Дядя Валера чинил всем розетки. Всем. Бесплатно. «Да чё там, Лёха, пять минут». Я сам к нему ходил, когда у меня выбивало пробки. Он пришёл, поковырялся в щитке, сказал «всё, больше не выбьет». Больше не выбивало.

Я посмотрел на свой щиток. Четвёртый этаж. Тоже — «жучок». Тоже — его.

>> Технический долг объекта: 0,3 (перенос на пользователя: Алексей Гордеев).

Я тоже был должен. Ноль-три. Из-за того, что у меня больше не выбивало.

Человек в сером пальто вынул руку из кармана.

— Стой! — крикнул я.

Голос сорвался. Эхо покатилось по лестнице вниз, до первого этажа.

Дядя Валера вздрогнул. Опустил голову. Посмотрел вверх — на меня.

— Лёха? — сказал он. Удивлённо. — Ты вернулся, что ли? А мне Нинка говорила — пропал…

Рука легла ему на плечо.

* * *

Я видел это уже два раза. Стас — по рассказу Палыча. Банкомат. Палыч.

Три раза — это не привычка. Это никогда не станет привычкой.

Дядя Валера стал серым. Майка — первой. Белая, застиранная, с дыркой на боку — стала пепельной. Плечо. Рука с сигаретой. Сигарета догорала, дым шёл вверх, — и дым тоже стал серым. Не дымчатым — бесцветным. Как на старой фотографии.

Он смотрел на меня. Не испугался. Не успел. На лице — удивление. «Ты вернулся, что ли?»

Потом — контур.

Потом — ничего.

Сигарета упала на бетонный пол. Не исчезла. Просто упала. Покатилась к ступенькам. Тлела.

Человек в сером пальто убрал руку в карман.

И пошёл вниз. По лестнице. Неторопливо. Мимо почтовых ящиков. Мимо двери подъезда, которая не открылась.

Я бросился за ним. Босиком, по холодным ступенькам. Четвёртый этаж — третий — второй. На втором споткнулся о собственную ногу, проехал коленом по бетону. Встал. Первый.

Дверь подъезда была закрыта.

Я её открыл. Выскочил во двор.

Пусто. Фонари — два горят, один мигает. Качели скрипят. Машины.

>> Расстояние: 0,4 км.

Ноль-четыре. За десять секунд. Как Аркадий Семёнович на вокзале: был — и не был.

Я стоял посреди двора. Босиком. В фартуке. С разбитым коленом. Счёты на шее раскачивались, костяшки стукались друг о друга.

Щёлк. Щёлк.

* * *

>> Архив взыскателя.

>> Добавлена запись.

>> Запись 248.

>> Пользователь: Валерий Николаевич Сорокин.

>> Контур: ПРОД.

>> Взыскан: технический долг 104,3.

>> Остаточные данные (последнее перед взысканием):

>> «…Лёха вернулся, надо Нинке сказать, она переживала. И щиток ему глянуть, у него опять, наверное, за пять недель чего-нибудь… пять минут…»

Двести сорок восемь.

Архив был в Изнанке — двести сорок семь. Те, кого взял Аркадий Семёнович. Они перешли ко мне вместе с долгом. Я думал — это всё. Закрытая книга. Я ношу их, как рюкзак, и никто больше в этот рюкзак не добавится.

Двести сорок восемь.

«И щиток ему глянуть. Пять минут».

Я сел на бордюр у подъезда. Тот, где летом сидят бабушки. Холодный, мокрый от ночной росы.

Сидел и смотрел на окна. На третьем этаже, в квартире одиннадцать, горел свет на кухне. Нинка. Жена. Ждала, наверное, пока он докурит.

Не дождётся.

* * *

Ника приехала в половине седьмого утра. На первой электричке из Железноводска, потом на велосипеде от вокзала.

Я сидел на том же бордюре. Не поднимался домой. Не мог.

Она бросила велосипед на газон. Подбежала. Увидела моё лицо. Мои ноги. Колено в засохшей крови.

— Лёша.

— Он пришёл, — сказал я. — Не за мной. За соседом. Дядя Валера. Электрик. Триста сорок два «жучка».

Ника села рядом. Не спросила, что такое «жучок». Курьеры знают. Курьеры восемь лет звонят в квартиры, где в щитке вместо предохранителя медная проволока.

— Как Палыча? — спросила она тихо.

— Как Палыча.

— И теперь…

— Теперь все его забудут. Кроме меня.

Ника посмотрела на окна.

— У него кто-то был?

— Жена. Нина Фёдоровна. Она пекла пироги на Пасху и угощала весь подъезд.

Ника молчала. Долго.

— Пошли, — сказала она наконец.

— Куда?

— К ней. Посмотрим. Может, она… — Ника не договорила. Мы оба знали, что «может» не бывает.

* * *

Нина Фёдоровна открыла дверь в халате. С бигуди. С чашкой чая.

— Лёшенька! — Она всплеснула руками. Чай плеснул на коврик. — Вернулся! Господи, а мы тут все… Татьяна Петровна чуть с ума не сошла, на каждой лавочке плакала… Ты зайди, зайди, я пирожков…

— Нина Фёдоровна, — сказал я. — Доброе утро. А где… дядя Валера?

Она моргнула.

— Кто?

— Валера. Валерий Николаевич. Ваш муж.

Нина Фёдоровна посмотрела на меня. Потом на Нику. Потом снова на меня. Улыбка медленно сползла с её лица. Осталось вежливое беспокойство. Как у врача, который понимает, что пациент не в себе.

— Лёшенька, — сказала она мягко. — Я одна живу. С девяносто восьмого. Ты же знаешь. Я вдова. Мой Коля на шахте погиб, в Кузбассе, ещё до того, как я сюда переехала.

— А кто вам щиток чинил?

— Какой щиток?

— Электрический. На лестнице. Кто вам ставил… кто вам делал, чтобы пробки не выбивало?

Нина Фёдоровна нахмурилась. Подумала.

— Не помню, — сказала она. — Электрик какой-то. Из ЖЭКа. Давно. Лёшенька, ты зайди. Ты бледный. Пирожки с капустой. Ты голодный, наверное…

Я посмотрел за её плечо. В прихожую.

На вешалке висели две куртки. Её — бежевая, с меховым воротником. И мужская. Рабочая, синяя, с потёртыми локтями. С надписью на спине: «ЭЛЕКТРОМОНТАЖ».

На полке для обуви — женские сапоги. Тапочки. И мужские ботинки. Огромные, сорок пятого размера.

На тумбочке — пачка «Явы». Зажигалка. Отвёртка с изолентой на ручке.

Нина Фёдоровна проследила мой взгляд. Посмотрела на куртку. На ботинки.

Нахмурилась сильнее.

— Это… — сказала она. — Это чьё?

Она подошла к вешалке. Потрогала синюю куртку. Понюхала рукав. Табак. Машинное масло. Что-то ещё.

— Это чьё? — повторила она. Голос дрогнул. — Лёшенька, это кто-то оставил? Я не понимаю. Я одна живу. С девяносто восьмого. Я… — Она прижала рукав к лицу. — Почему пахнет… Почему так знакомо пахнет?

Ника взяла меня за руку. Крепко. Ногти впились в ладонь.

— Пойдём, — сказала она. Шёпотом. — Пожалуйста. Пойдём.

* * *

На лестнице, у щитка на третьем этаже, валялся окурок. Потухший. Я поднял его. Положил в карман фартука.

Потом посмотрел на щиток.

>> Объект: Электрощиток (этаж 3).

>> Изменение «жучок» (кв. 11): взыскано.

>> Статус: автомат отсутствует. Квартира 11 обесточена.

Взыскано. Вместе с ним. Как дверь Стаса. Как банкомат. «Жучок» исчез. Медная проволока, семнадцать лет державшая свет в квартире Нины Фёдоровны, — исчезла. В щитке была пустая клемма.

Свет в одиннадцатой не горел. Холодильник не гудел. Нина Фёдоровна стояла на кухне в темноте, прижимая к лицу рукав чужой куртки, и не понимала, почему ей так плохо.

Я посмотрел на свой щиток. Четвёртый этаж.

>> Объект: Электрощиток (этаж 4).

>> Изменение «жучок» (кв. 14): взыскано.

>> Статус: автомат отсутствует.

Моя квартира тоже была обесточена.

Все триста сорок два. По всему району. Взыскано. Сейчас, в семь утра, триста сорок две квартиры просыпались без света. Звонили в аварийку. Ругались. Варили кофе на газу.

И никто не помнил, кто был им должен.

* * *

Мы сидели на кухне у мамы. Мама ушла в магазин — увидела Нику, всё поняла по-своему, улыбнулась и ушла, сказав: «За хлебом». Хлеб был. Три батона.

— Я его видел, — сказал я. — Со спины. Пальто. Как у Аркадия Семёновича. Только…

— Только?

— Только Аркадий Семёнович был взыскателем, потому что должен был миллион. А этот…

Я открыл интерфейс. Посмотрел. Нашёл строку, которую не прочитал ночью — было не до того.

>> Взыскатель (контур ПРОД): назначен.

>> Основание назначения: [подробнее].

Я ткнул в «подробнее».

>> Основание: носитель основного долга (Алексей Гордеев, 1 048 647) передан в контур ПРОД.

>> Взыскание с носителя: невозможно.

>> Причина: [см. запись взыскателя].

>> Погашение основного долга носителя: производится за счёт взыскания иных должников контура.

Погашение основного долга носителя. За счёт взыскания иных должников.

Я перечитал. Медленно. Как обещал Нике. Она сидела напротив, смотрела на моё лицо, ждала.

Потом я посмотрел на свой долг.

>> Технический долг: 1 048 542,7.

Ночью было шестьсот сорок семь.

Сто четыре и три десятых. Меньше.

Ровно на дядю Валеру.

Я закрыл интерфейс.

— Лёша, — сказала Ника. — Что?

Я не мог сказать. Не мог выговорить. Сидел на маминой кухне, смотрел на клеёнку в цветочек и не мог.

— Лёша.

— Он гасит мой долг, — сказал я. — Взыскатель. Он берёт людей. Чтобы гасить мой долг. Дядя Валера — это сто четыре единицы. Минус из моего миллиона.

Ника смотрела на меня.

— Он… работает на тебя?

— Получается, так.

— Ты его нанял?

— Нет. Система его назначила. Меня нельзя взыскать. Я не знаю почему — там написано «см. запись взыскателя», а записи взыскателя я не вижу. Доступ запрещён. Как у Аркадия Семёновича тогда, на Пустыре. — Я посмотрел на свои руки. — Но мой долг нужно гасить. И Система нашла способ. Он ходит по городу и собирает. Тех, у кого больше ста. И всё, что собирает, — идёт в мой счёт.

— Миллион, — сказала Ника. Медленно. — Миллион, Лёша. Если по сто единиц… Это…

— Десять тысяч человек, — сказал я. — Примерно. Если у каждого — около ста.

— В городе…

— В городе сто тридцать тысяч.

Тишина.

Ника встала. Подошла к окну. Мамина кухня выходила во двор. Детская площадка. Гаражи. Тополь, с которого облетали последние листья.

— Каждый десятый, — сказала Ника. Не оборачиваясь.

— Если у каждого десятого есть больше ста. Не у каждого. Я пока не знаю, у скольких. Я видел за вчера человек двести. У большинства — мелочь. Единицы. У некоторых — двадцать, тридцать. У Рябцевой — шестьдесят один. У дяди Валеры — сто четыре.

— А если ни у кого не будет больше ста?

— Тогда он будет ждать, — сказал я. — Как Аркадий Семёнович ждал у вокзала. Пока у кого-нибудь не перевалит. Люди же копят. Каждый день. Новые костыли. «Временно». «Потом переделаем». Перевалит.

Ника обернулась.

— Тогда что делать?

Я смотрел на клеёнку.

В Изнанке было просто. Там был Откат, костыли, минуты. Там можно было погасить долг минутами. Можно было переложить на банкомат. Можно было отдать себя залогом, как Палыч.

Здесь не было минут. Не было костылей — «недоступно в контуре ПРОД». Был только «Лог». Я видел. И больше ничего не мог.

— Не знаю, — сказал я. — Пока не знаю.

* * *

Мама вернулась с хлебом. Четвёртым батоном. Положила на стол рядом с тремя. Посмотрела на нас. На Нику у окна. На меня над клеёнкой.

Ничего не спросила.

Налила чай. Нике — в свою любимую чашку, с ромашками. Мне — в мою детскую, с зайцем.

Ника взяла чашку. Посмотрела на маму.

— Спасибо, Татьяна Петровна.

— На здоровье, Никочка, — сказала мама. Она знала Нику пятнадцать минут и уже звала Никочкой. — Ты пей. Ты с велосипеда, замёрзла.

Ника пила. Я смотрел на неё. На маму. На тополь за окном.

>> Пользователь: Татьяна Петровна Гордеева.

>> Технический долг: 0,4.

>> Пользователь: Ника.

>> Технический долг: 0.

Ноль. Ника отработала свои двадцать четыре в Изнанке. И здесь — ничего. Ни одного костыля за полгода в проде до Изнанки? Я удивился. Потом понял. Курьеры не ставят костыли. Курьеры их объезжают.

Хорошо.

Хоть кто-то.

Я посмотрел на свой долг. Миллион сорок восемь тысяч пятьсот сорок два и семь десятых.

А потом — на расстояние.

>> Взыскатель: 1,8 км.

Он ушёл. Куда-то. Искать следующего.

Я встал. Подошёл к окну. Встал рядом с Никой.

— Мне нужно его увидеть, — сказал я.

— Кого?

— Взыскателя. В лицо. Аркадий Семёнович был человеком. Двадцать пять лет назад. У него было имя. Данила спросил — и узнал. Я спросил — и узнал. — Я помолчал. — Этот тоже кто-то. Его кто-то назначил. Из кого-то сделал. Мне нужно узнать — из кого.

Ника смотрела на меня.

— Ты пойдёшь за ним?

— Пойду.

— Один?

Я подумал. Повернулся к ней.

— Ника, — сказал я. — Можно я тебя попрошу?

Ника посмотрела на меня долго. Потом поставила мамину чашку с ромашками на подоконник.

— Можно, — сказала она. — Только сначала доешь хлеб. Четыре батона, Лёша. Твоя мама на нас обиделась бы.

Глава 3. Лицо

Мы ловили его три ночи.

Ловили — громко сказано. Ловить его было нельзя. Его нельзя было ударить, остановить, задержать. Аркадий Семёнович когда-то прошёл в полуметре от Гоши с поднятым знаком, и Гоша не смог даже дёрнуться.

Мы его искали. Чтобы посмотреть.

План был простой. Как все мои планы. Я смотрю на расстояние в интерфейсе. Ника — на карту города в телефоне. Я говорю цифру. Она прикидывает, куда это может быть. Мы едем туда. Я на маминой «Оке», которую мама не водила с девятнадцатого года и которая завелась с третьего раза. Ника на велосипеде, потому что «Ока» её раздражала.

Первая ночь — ничего. Он кружил по окраинам. Два-три километра. Мы приезжали — его уже не было. Однажды я увидел цифру «0,1» у старого рынка, выскочил из машины — и через минуту было «1,4». Он двигался не как человек. Как курсор, который кто-то двигает мышкой.

Вторая ночь — ничего. Только Ника нашла в районе гаражей мужика с долгом девяносто два. Он ковырялся в старом «Жигули» при свете фонарика.

Я посмотрел на него.

>> Пользователь: Геннадий Сухов.

>> Технический долг: 92,1.

>> Основные источники: скрученные пробеги (автомобили на продажу, 2008–2026, 211 шт.).

Двести одиннадцать скрученных пробегов. Ника посмотрела на меня. Я посмотрел на мужика.

— Геннадий, — сказал я. — Добрый вечер. Можно вопрос?

Он поднял голову из-под капота. Посмотрел на меня — в фартуке, со счётами, в полночь у гаражей. Потом на Нику — рыжую, с велосипедом.

— Чё надо?

— Вы пробеги больше не скручивайте, ладно?

Геннадий смотрел на меня долго.

— Ты из полиции?

— Нет.

— Из страховой?

— Нет.

— А откуда?

— Из Изнанки, — сказал я. — Это неважно. Просто не скручивайте. Вам до порога восемь осталось. Восемь машин — и всё.

— Какого порога?

— Плохого.

Геннадий подумал. Потом опустил капот. Аккуратно. Вытер руки тряпкой.

— Слышь, — сказал он. — Ты больной?

— Немного, — признался я.

— Ну тогда иди лечись. А я тут сам разберусь.

Он снова поднял капот.

Мы ушли.

— Это было бесполезно, — сказала Ника.

— Было, — согласился я.

— Ты так собираешься всем говорить? Каждому? «Добрый вечер, не скручивайте»?

— Не знаю, Ника. Я пока не знаю, что ещё говорить.

* * *

На третью ночь он пришёл к аптеке.

Круглосуточная, на Пушкина. Через дорогу от фонаря — того фонаря, который в Изнанке горел всю ночь, потому что Данила дал ему питание с примечанием «чтобы было видно дорогу домой». Здесь, в проде, фонарь был обычный. Горел. Иногда мигал.

Я увидел цифру в одиннадцать сорок.

>> Расстояние: 0,8 км.

Ноль восемь. Ноль семь. Он шёл в одну сторону. Не кружил. Прямо.

— Пушкина, — сказала Ника, глядя в телефон. — Или Кирова. Или… Пушкина.

Мы поехали.

«Ока» заглохла на светофоре у Ленина. Я дёргал ключ. Ника не стала ждать. Рванула на велосипеде — я видел, как мелькает её рыжий хвост в свете фонарей. Курьерский рывок. Без интерфейса, без навыка — просто она так ездила.

«Ока» завелась с четвёртого раза.

>> Расстояние: 0,2 км.

Я бросил машину у тротуара. Побежал.

* * *

Аптека светилась зелёным крестом. Стеклянная дверь, за ней — прилавок, стеллажи, плакат про витамины. За прилавком — женщина лет пятидесяти. Полная, в белом халате, с очками на цепочке. Считала что-то в тетради. Шевелила губами.

Ника стояла на тротуаре. Метрах в десяти от двери. Держала велосипед.

Не двигалась.

Я остановился рядом с ней. Посмотрел туда, куда смотрела она.

У стеклянной двери аптеки стоял человек.

Серое пальто. Длинное. Руки в карманах. Спиной к нам. Лицом к двери. Смотрел внутрь. На женщину в белом халате.

Ника схватила меня за рукав.

— Он там, — сказала она. Шёпотом. — Я его вижу. Лёша, я его вижу.

В Изнанке Серого видели не все. Палыч — видел. Кремень — один раз. Гоша — когда тот прошёл рядом. Остальные — нет. Видели те, кто оценивал. Или те, кто был близко к долгу.

Ника видела.

Я посмотрел на женщину в аптеке.

>> Пользователь: Людмила Аркадьевна Ветрова.

>> Технический долг: 99,6.

>> Основные источники: списание просроченных препаратов «по документам» с последующей продажей (2011–2026); корректировка журнала учёта.

Девяносто девять и шесть. Четыре десятых до порога.

Она считала в тетради. Шевелила губами. Может, как раз сейчас — списывала. Ещё одну упаковку. Ещё одну десятую.

— Если она сейчас допишет… — сказала Ника.

Я пошёл.

* * *

Я встал между ним и дверью.

Не знаю, зачем. Как Гоша. Я не был Танком. У меня не было «Стойки» и знака «Уступи дорогу». Но я встал. Спиной к стеклу аптеки. Лицом к нему.

И увидел лицо.

* * *

Это было моё лицо.

Не похожее. Не «как у брата». Моё. Точь-в-точь. Нос — с горбинкой, которую я сломал в девятом классе на физкультуре. Шрам над левой бровью — велосипед, семь лет. Родинка на щеке. Щетина — пятинедельная, как у меня в первое утро после возвращения. Я с тех пор побрился. Он — нет.

Глаза — мои. Серые. Только пустые. Как у манекена в витрине «Вертикали». Как у фоновых с мётлами на площади перед мэрией.

Он стоял и смотрел на меня. Без выражения. Как на предмет.

Я смотрел на него.

Сзади Ника ахнула. Громко. Я слышал, как упал её велосипед.

— Лёша, — сказала она. — Лёша, у него твоё…

— Я вижу, — сказал я.

* * *

Я посмотрел на него «Логом». Не надеялся. У Аркадия Семёновича был «доступ запрещён». Я думал — и здесь.

Строки пошли.

>> Объект: Дубль пользователя «Алексей Гордеев».

>> Тип: запись-дубликат.

>> Источник: ошибка синхронизации (создан при попадании пользователя в контур ТЕСТ).

>> Местонахождение (до передачи): двор водолечебницы, контур ТЕСТ (локализация дублей пользователя Д*).

>> Переход в контур ПРОД: совместно с носителем, канал «Дверь (кухня, шаурмичная «У Ашота»)».

>> Воля: отсутствует.

>> Повторяющееся действие: «поддержание работы».

>> Функция: Взыскатель (контур ПРОД).

>> Основание назначения: носитель основного долга и ближайшая запись носителя — одно лицо. Взыскание с носителя невозможно (взыскатель не может взыскать сам себя). Погашение основного долга носителя — за счёт взыскания иных должников.

>> Доступ: открыт (для носителя).

Я читал. Перечитывал.

Двор водолечебницы. Двор с дублями. Я стоял там дважды. Видел «себя» у фонтана — полупрозрачного, повторяющего одну фразу. «Не трогай. Оно работает». Я поморщился тогда. Вот, значит, что от меня осталось, когда из меня убрали волю.

Переход в контур ПРОД — совместно с носителем.

Он прошёл со мной. Через дверь. Когда меня передавали. Дубль — это запись. Лишняя копия. Без воли. Её нельзя позвать, её нельзя оставить. Она просто следует за оригиналом. Как тень. Как дубль товара в базе, который при обмене уезжает вместе с основной карточкой.

Я передавался в прод — и мой дубль передался со мной.

А здесь Системе нужен был взыскатель. Для моего долга. Меня взыскать нельзя — я и есть носитель. А ближайшая подходящая запись — вот она. Мой дубль. Пустой. Без воли. Идеальная функция.

Как Аркадий Семёнович. Только у Аркадия Семёновича хотя бы был свой долг.

У этого — мой.

* * *

— Ты гасишь мой долг, — сказал я ему.

Он смотрел на меня. Моими глазами. Пустыми.

— Ты берёшь людей. Дядю Валеру. Ты взял дядю Валеру. Он мне щиток чинил. Пять минут. Он хотел Нинке сказать, что я вернулся.

Молчание.

— Ты понимаешь? Ты его взял — для меня. Чтобы мне стало меньше. На сто четыре единицы.

Дубль наклонил голову. Чуть-чуть. Как Аркадий Семёнович тогда, на вокзале.

Открыл рот.

И сказал моим голосом:

— Не трогай. Оно работает.

Я стоял. Холод полз по спине. Голос был мой. Интонация — моя. Так я говорил коллегам, когда они хотели «немножко поправить» отчёт, который еле держался. Так я говорил главбуху. Так я говорил Вадиму Сергеевичу. Тысячу раз.

«Не трогай. Оно работает».

Это была моя самая частая фраза. Моё самое сильное желание. Чтобы ничего не ломалось. Чтобы работало. Чтобы никто не трогал.

У дубля Гоши было «Мама, у меня всё хорошо». У дубля Ники — «Отменить доставку».

У моего — это.

И Система сделала из этого желания профессию.

«Повторяющееся действие: поддержание работы».

Он поддерживал работу. Моего долга. Моего баланса. Он брал тех, у кого перевалило, — и списывал. Как я восемь лет списывал ошибки, чтобы отчёты сходились.

* * *

— Нет, — сказал я ему. — Нет. Не трогай. Это я тебе говорю. Её — не трогай.

Я показал через плечо. На аптеку. На Людмилу Аркадьевну в белом халате.

Дубль посмотрел на неё. Сквозь меня. Сквозь стекло.

>> Должник: Людмила Аркадьевна Ветрова.

>> Технический долг: 99,6.

>> Порог взыскания: не достигнут.

Не достигнут.

Он не мог её взять. Пока. Четыре десятых.

Он стоял и ждал. Как Аркадий Семёнович ждал у вокзала, пока у Стаса перевалит. Терпеливо. Руки в карманах.

За моей спиной, в аптеке, Людмила Аркадьевна перевернула страницу тетради. Взяла ручку.

Я обернулся. Постучал в стекло.

Она подняла голову. Посмотрела на меня — в фартуке, со счётами, в полночь. Сняла очки. Подошла к двери. Открыла — на цепочку.

— Вам что, молодой человек? Круглосуточно, но через окошко.

— Людмила Аркадьевна, — сказал я. — Вы сейчас что-то списываете?

Она замерла.

— Что?

— В тетради. Вы сейчас что-то списываете. Просрочку. По документам.

Её лицо изменилось. Медленно. Как у человека, которого поймали за руку в чужом кармане.

— Вы из проверки?

— Нет.

— Тогда откуда…

— Не списывайте, — сказал я. — Пожалуйста. Сегодня. Сейчас. Закройте тетрадь.

Она смотрела на меня. Потом — мимо меня. На тротуар. На серое пальто.

Я увидел, как она его увидела.

Не сразу. Сначала — как будто там пустое место. Потом — как будто что-то мелькнуло. Потом — глаза расширились. Рот приоткрылся. Она отступила на шаг от двери. Цепочка натянулась.

— Кто это? — сказала она. Шёпотом. — Это кто там стоит? Молодой человек, это ваш… это же вы. Это же у него ваше…

— Закройте тетрадь, — сказал я.

Людмила Аркадьевна посмотрела на меня. На него. На меня.

Медленно, не отрывая взгляда от серого пальто, протянула руку назад. Нащупала на прилавке тетрадь.

Закрыла.

* * *

Дубль постоял ещё минуту. Ровно. Неподвижно.

Потом вынул руку из кармана — я вздрогнул, Ника за спиной вскрикнула, — и поправил пальто. Как поправляют, когда собираются уходить. Обычный человеческий жест. Мой жест. Я так поправляю куртку, когда выхожу из офиса.

Он повернулся и пошёл.

По Пушкина. Мимо фонаря. Неторопливо. Как ходят люди, которые знают, что их всё равно дождутся.

На углу обернулся. Посмотрел на меня — через всю улицу. Моими пустыми глазами.

И исчез.

>> Расстояние: 1,1 км.

* * *

Ника подняла велосипед. Руки у неё тряслись. Она поставила его на подножку — подножка сложилась, велосипед упал снова. Она подняла. Опять поставила. Опять упал.

Я подошёл. Поднял. Прислонил к фонарю.

Ника смотрела на меня.

— У него твоё лицо, — сказала она.

— Я знаю.

— Твоё лицо, Лёша. Шрам. Родинка. Всё. Только глаза… — Её передёрнуло. — Глаза как у тех. С мётлами.

— Это дубль, — сказал я. — Помнишь двор? У фонтана? «Я» — который говорил «не трогай, оно работает». Твой дубль нажимал «отменить доставку». Гошин — звонил маме.

— Помню.

— Он прошёл за мной. Через дверь. Дубли идут за оригиналом. Он — лишняя запись. Его никто не удалил. Его просто… взяли на работу.

Ника молчала.

— Он — это ты? — спросила она наконец.

Я подумал. Честно.

— Нет, — сказал я. — Это то, что от меня останется, если убрать всё, кроме одной фразы. Это моя самая плохая привычка. С ногами и в пальто.

Ника долго смотрела на меня. Потом шагнула вперёд и обняла. Крепко. Как в серверной, когда вышла из лага.

— Ты не такой, — сказала она мне в плечо. — Слышишь? Ты не такой. Ты в серверной трогал. Ты всё трогал. Ты кирпичи свои трогал, и Откат, и миллион. Ты трогал, когда работало. Ты не такой.

— Иногда — такой.

— Иногда все такие, — сказала Ника. — Это не считается.

* * *

Людмила Аркадьевна вышла из аптеки через десять минут. С тетрадью. Сняла цепочку с двери, вышла на тротуар в белом халате, в тапочках. Посмотрела туда, где стоял дубль. Пусто.

Подошла к нам.

— Я его видела, — сказала она. Голос дрожал. — Он был… у него было ваше лицо. Я… я думала, вы близнец. Потом поняла — нет. Он не живой. Он… он смотрел на меня, как… как я на просрочку смотрю. Когда списываю.

Она протянула мне тетрадь.

— Возьмите. Я не знаю, кто вы. Я не хочу знать. Но я больше не буду. Пятнадцать лет. Я больше не буду.

Я не взял.

— Людмила Аркадьевна, — сказал я. — Тетрадь — ваша. Вы её завтра отнесите заведующей. И расскажите. Всё. Как было.

— Меня уволят.

— Может быть.

— Меня посадят.

— Может быть, — сказал я. — Но он не придёт. Я думаю. Я не знаю точно. Но я думаю — если вы расскажете, это будет как… — Я поискал слово. — Как будто вы сами его исправили. Свой долг. Не просто перестали. А исправили.

Людмила Аркадьевна смотрела на меня.

Потом прижала тетрадь к груди. Обеими руками. Как мама держала сумку с моим свитером.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Завтра.

Она ушла в аптеку. Закрыла дверь на цепочку. Села за прилавок. Положила перед собой тетрадь. И сидела, не открывая.

>> Пользователь: Людмила Аркадьевна Ветрова.

>> Технический долг: 99,6.

Не изменился.

Пока не изменился.

* * *

Мы ехали домой на «Оке». Велосипед Ники торчал из открытого багажника, привязанный бельевой верёвкой. Ника сидела рядом. Молчала.

У светофора на Ленина и Пушкина мы остановились. Красный. Кнопка для пешеходов — для вида. С семнадцатого года.

— Лёша, — сказала Ника. — А если ты прав? Про «исправить»?

— Не знаю, прав ли я.

— Но если прав. Если человек исправит свой костыль — по-настоящему, не просто перестанет — его долг исчезнет?

— Может быть. В Изнанке долг гасился минутами. Здесь минут нет. Должно быть что-то другое. Что-то, чем платят в проде.

— А чем платят в проде?

Я смотрел на красный свет.

— Работой, — сказал я. — В проде всегда платят работой. Это я точно знаю. Восемь лет.

Загорелся зелёный.

Я тронулся. «Ока» заглохла.

Ника засмеялась. Впервые за три ночи.

>> Технический долг: 1 048 542,7.

>> Взыскатель: 2,3 км.

Глава 4. Курьерская

Электрика из ЖЭКа звали Рустам. Он пришёл в одиннадцать утра, открыл мой щиток и долго молчал.

— Это кто вам так сделал? — спросил он наконец.

— Как — так?

— Так. — Рустам ткнул отвёрткой в пустую клемму. — Тут ничего нет. Вообще. Провод висит. Ни автомата, ни пробки, ни «жучка». Голый провод. Как у вас вообще свет был?

— Был «жучок», — сказал я.

— И где он?

— Исчез.

Рустам посмотрел на меня. Я стоял на лестнице в фартуке и со счётами. Он посмотрел на фартук. Потом на счёты. Потом решил ничего не спрашивать. Электрики ЖЭКа видели и не такое.

— По всему району так, — сказал он. — С понедельника. Триста квартир. Мы с мужиками третий день бегаем. Везде одно и то же. Голая клемма. Как будто кто-то ночью прошёл и всё повыдёргивал. Полиция приезжала, думали — воры, цветмет. А чё там воровать? Проволоку медную? — Он пожал плечами. — И никто не помнит, кто им «жучки» ставил. Спрашиваю: кто ставил? «Не помню». Все триста квартир — «не помню».

Он достал из сумки автомат. Новый, белый, в упаковке. Поставил. Подключил. Щёлкнул.

Свет в квартире загорелся.

>> Объект: Электрощиток (этаж 4).

>> Автомат: установлен (ПРОД, штатное решение).

>> Технический долг объекта: 0.

Ноль. Первый раз за пять дней я видел что-то в проде с нулевым долгом.

— Готово, — сказал Рустам. — С вас подпись.

Я расписался в наряде. Рустам убрал отвёртку в карман. Посмотрел на меня ещё раз.

— Слышь, — сказал он. — А ты в Изнанке был?

Я замер.

— Где?

— В Изнанке, — повторил Рустам. — Ну, это так, говорят. Бабки на лавке. Что кто пропадает, а потом возвращается — тот в Изнанке был. У нас в девяносто восьмом сосед пропал на год. Вернулся — седой. Говорил, что был в городе, где по ночам всё обратно отматывается. Мы думали — запил. — Он пожал плечами. — Ты на него похож. Глаза такие же.

Я молчал.

Рустам кивнул сам себе. Подхватил сумку. Пошёл вниз.

На площадке третьего этажа остановился. У щитка дяди Валеры. Открыл его. Посмотрел на пустую клемму квартиры одиннадцать.

— Эх, — сказал он. Непонятно кому. — Хороший был, наверное, мужик. Который всем это ставил. Руки золотые. Только голова — бестолковая.

Он поставил автомат и в одиннадцатую. Без наряда. Просто так.

Свет в квартире Нины Фёдоровны загорелся. Я услышал, как за дверью загудел холодильник.

* * *

Людмила Аркадьевна позвонила в два часа дня.

Я оставил ей свой номер. На бумажке. Сунул в окошко аптеки, когда мы уходили. Не знаю зачем.

— Это я, — сказала она. — Из аптеки. На Пушкина. Помните?

— Помню.

— Я ходила. К заведующей. С тетрадью. — Пауза. — Меня уволили.

— Мне жаль.

— Не надо. — Она помолчала. — Заведующая сказала — пятнадцать лет, Люда, как ты могла. А я сказала — могла. Пятнадцать лет могла. Каждый месяц. Я ей всё рассказала. Все суммы. Все упаковки. Она сидела и плакала. Не из-за денег. Из-за того, что я всё время была самая надёжная.

Я молчал.

— И знаете что? — сказала Людмила Аркадьевна. — Мне легче. Мне так легче, молодой человек. Как будто я пятнадцать лет носила мешок картошки. Каждый день. И вот поставила.

Я посмотрел в интерфейс. Не на неё — она была далеко. Но в списке недавних — она была. Я научился вчера: если долго смотреть на человека, он остаётся в «Логе». Как в истории браузера.

>> Пользователь: Людмила Аркадьевна Ветрова.

>> Технический долг: 31,2.

>> Изменение: «Корректировка журнала учёта» — исправлено (признание, восстановление учёта). −68,4.

Тридцать один и две десятых.

Было девяносто девять и шесть.

— Людмила Аркадьевна, — сказал я. — Вам больше не надо бояться. Он к вам не придёт.

— Кто?

— Тот. В пальто.

— Откуда вы знаете?

— Знаю, — сказал я. — Вы исправили. Не просто перестали — исправили. Это разное.

Она помолчала.

— А тот, с вашим лицом, — сказала она тихо. — Это кто?

— Это я, — сказал я. — Только плохой.

Она не стала спрашивать дальше.

* * *

Ника пришла в четыре. С тетрадью. Толстой, в клетку, на кольцах.

— Я подумала, — сказала она, садясь на мой диван. Без разрешения. Как на кухонный стол в шаурмичной. — Ты не можешь ходить по всему городу и смотреть на всех. Это сто тридцать тысяч человек. Тебе жизни не хватит.

— Не хватит.

— А курьеры ходят, — сказала Ника. — Каждый день. В каждую квартиру. В каждый офис. В каждую дыру. Я за полгода до Изнанки была в половине квартир этого города. Знаю, где собака злая, где домофон не работает, где бабка без зубов, которой надо в руки отдавать, иначе обидится.

— И что?

— А то, что я — твои глаза. Нет. Ноги. Глаза — это ты. А я — ноги. Я знаю, куда идти. Ты знаешь, на что смотреть.

Она открыла тетрадь. На первой странице — таблица. Нарисованная от руки, по линейке. Колонки: «Адрес», «Кто», «Сколько», «Что за костыль», «Сказали?», «Исправил?».

Как у Палыча. В двойной бухгалтерии. Только колонок больше.

Я смотрел на таблицу.

— Ника, — сказал я. — Ты сама это придумала?

— Сама. А что?

— Палыч бы тебе цену поднял.

Ника покраснела. Чуть-чуть. Отвернулась.

— Пошли, — сказала она. — У меня маршрут на сорок адресов. До вечера успеем.

* * *

Это было похоже на курьерскую смену. Только без посылок.

Ника вела. Знала каждый двор, каждый короткий путь, каждую дыру в заборе. Я шёл следом. Смотрел. Говорил цифры. Ника записывала.

Первый адрес. Пятиэтажка на Кирова. Бабушка на лавке у подъезда.

>> Пользователь: Зинаида Михайловна Котова.

>> Технический долг: 4,1.

>> Основные источники: магнит на газовом счётчике (2016–2026).

— Четыре, — сказал я. — Магнит на счётчике.

Ника записала. Посмотрела на бабушку.

— Сказать?

— Четыре — это далеко. Ей до ста — сто лет.

— Ладно, — сказала Ника. Поставила в колонке «Сказали?» прочерк.

Второй. Офис страховой компании на Ленина. Девушка на ресепшене.

>> Технический долг: 0,8.

Третий. Автомастерская. Хозяин.

>> Технический долг: 47,3.

>> Основные источники: установка контрафактных запчастей под видом оригинальных (2014–2026).

— Сорок семь, — сказал я.

— Сказать?

Я подумал.

— Пока нет. Но записывай. Вернёмся.

Четвёртый. Пятый. Десятый.

К шести вечера у нас было сто двенадцать строк.

Больше половины — до пяти. Мелочь. Магниты на счётчиках, списанные больничные, «подправленные» табели. Маленькие человеческие костыли. «Временно». «Все так делают». «Ну а чё».

Тридцать человек — от пяти до тридцати.

Пятнадцать — от тридцати до шестидесяти.

Четверо — выше шестидесяти.

И двое — выше девяноста.

* * *

Первый из двоих был директор школы.

Школа номер семь, на Садовой. Через дорогу от моего дома. Я туда ходил — давно, пятнадцать лет назад. Тогда директором был другой. Этого я не знал.

Он стоял на крыльце школы. Курил. Невысокий, в сером костюме, с портфелем. Смотрел на пустой двор — уроки кончились.

>> Пользователь: Сергей Викторович Лопатин.

>> Технический долг: 91,4.

>> Основные источники: завышение показателей успеваемости в отчётности (2012–2026); фиктивные мероприятия в отчётах; «мёртвые души» в списках кружков.

— Девяносто один, — сказал я. Тихо.

Ника посмотрела на него.

— Директор?

— Директор.

— Отчёты?

— Отчёты.

Ника подумала.

— Твоя мама так же делала. Тройки на четвёрки.

— Мама — ноль-четыре. За тридцать лет. А он — девяносто один. За четырнадцать.

— В чём разница?

Я посмотрел на директора. На его портфель. На то, как он курил — быстро, жадно, глядя в одну точку.

— Мама исправляла, чтобы не обидеть детей, — сказал я. — А он — чтобы не обидеть начальство.

Ника записала. Поставила восклицательный знак.

— Сказать?

— Сказать.

* * *

Я подошёл. Ника осталась у ворот.

— Сергей Викторович, — сказал я. — Добрый вечер.

Он посмотрел на меня. На фартук. Поморщился.

— Вы родитель?

— Выпускник. Одиннадцатого года.

— А. — Он затянулся. — Чем могу?

Я подумал, как сказать. Геннадий у гаражей послал меня лечиться. Людмила Аркадьевна поверила — потому что увидела дубля. Директор дубля не видел.

— Сергей Викторович, — сказал я. — Вы ведь знаете, что ваши отчёты врут?

Он поперхнулся дымом. Закашлялся.

— Что?

— Успеваемость. Кружки. Мероприятия. Вы знаете. Четырнадцать лет.

Директор смотрел на меня. Лицо побагровело.

— Вы кто такой? Вы из департамента? Из прокуратуры?

— Я — сосед, — сказал я. — Вон мой дом. Через дорогу. Пятый этаж… то есть четвёртый. Я просто хочу вам сказать: остановитесь. И исправьте. Пока не поздно.

— Пока не поздно — что?

Я посмотрел на него. На его долг. Девяносто один и четыре.

И сказал правду. Как Гоша.

— Пока за вами не пришли, — сказал я. — Не из департамента. Хуже. Вы его не увидите. Ваши ученики вас забудут. Жена вас забудет. Через неделю никто не вспомнит, что в школе номер семь был директор.

Сергей Викторович смотрел на меня долго. Сигарета догорела до пальцев. Он не заметил.

— Вы псих, — сказал он наконец. Без злости. Устало. — Вы просто псих. Идите домой, выпускник. Я сейчас охрану позову.

— Хорошо, — сказал я. — Я пойду. Но вы подумайте. Вот я сказал. Вы подумайте.

Я ушёл. Он стоял на крыльце. Не звал охрану. Смотрел мне вслед.

Ника ждала у ворот.

— Ну?

— Псих, — сказал я.

— Записать?

— Записывай. «Сказали — да. Исправил — нет».

* * *

Второй из двоих был сантехник.

Михалыч. Он жил в моём доме, на первом этаже. Я его знал лет десять. Он чинил всем трубы, как дядя Валера — розетки. Пахло от него пивом и солидолом. Добрый. Матерился через слово, но без злобы, а как будто разговаривал с трубами на их языке.

Мы его не нашли.

Ника постучала в его дверь в семь вечера. Никто не открыл. Мы спросили у соседки — она сказала, Михалыч ушёл с утра на вызов. На Кооперативную, к маме моей, кстати, в соседний подъезд. Прорвало стояк. Сказал, что поставит хомут временно, а завтра приедет менять трубу.

Временно.

Я посмотрел в «Лог». Михалыч был в истории. Я видел его вчера вечером, когда возвращался.

>> Пользователь: Пётр Михайлович Глухов.

>> Технический долг: 98,7 (вчера, 22:14).

Девяносто восемь и семь. Вчера.

Хомут на стояке. Временный. «Завтра приеду менять». За тридцать лет Михалыч ни разу не приехал менять. Ни один хомут. Весь город стоял на его хомутах.

Сколько стоит хомут? Сколько стоит ещё один?

— Ника, — сказал я. — Кооперативная. Быстро.

* * *

Ника была там раньше меня. Как всегда.

Когда я добежал — от Садовой до Кооперативной двенадцать минут, если бегом, а я бежал как никогда, — она стояла у подъезда соседнего с маминым. Держала велосипед. Не двигалась.

Как у аптеки.

Я подбежал. Посмотрел туда, куда она смотрела.

Дверь подъезда была открыта. Подпёрта кирпичом. Внутри, на первом этаже, у открытого люка в подвал, стоял ящик с инструментами. Ржавый, огромный. На ящике лежала кепка. Старая, с надписью «Водоканал».

Никого.

— Я опоздала, — сказала Ника. Голос был ровный. Слишком ровный. — На четыре минуты. Я видела, как он выходил. Из подъезда. Пальто. Руки в карманах. Он прошёл мимо меня. Посмотрел. Твоими глазами. И ушёл.

Я стоял и смотрел на кепку «Водоканал».

>> Архив взыскателя.

>> Добавлена запись.

>> Запись 249.

>> Пользователь: Пётр Михайлович Глухов.

>> Контур: ПРОД.

>> Взыскан: технический долг 100,3.

>> Остаточные данные (последнее перед взысканием):

>> «…хомут поставил, держит. Завтра трубу. Точно завтра. Татьяне Петровне сказать, что её сын вернулся, она в соседнем подъезде, пусть порадуется, а то все глаза выплакала…»

Двести сорок девять.

Он хотел сказать маме, что я вернулся.

Как дядя Валера хотел сказать Нинке.

* * *

Хомут на стояке тоже исчез. Взыскан вместе с ним. Вода хлынула в подвал в восемь вечера. Аварийка приехала в десять. Весь подъезд без воды до утра.

Я сидел на лавке у маминого подъезда. Ника — рядом. Тетрадь на коленях.

Она открыла её. Нашла строчку. «Глухов П. М. (Михалыч). Сантехник. 98,7. Хомуты. Сказали? —. Исправил? —».

Взяла ручку. Подумала.

Зачеркнула строчку. Аккуратно, по линейке. Как Палыч зачёркивал в своих блокнотах.

А на полях, мелко, написала: «Опоздали. 4 мин.».

— Это не твоя вина, — сказал я.

— Я знаю, — сказала Ника. — Это ничья вина. Это просто — опоздали. Курьеры опаздывают. Это бывает. — Она закрыла тетрадь. — Только раньше от этого остывала пицца. А теперь…

Она не договорила.

Я посмотрел на свой долг.

>> Технический долг: 1 048 442,4.

Минус сто и три десятых. Ровно на Михалыча.

Он шёл в мой счёт. Каждый. Дядя Валера. Михалыч. Каждый, кто ставил хомут «временно», «жучок» «на пять минут», «потом переделаем».

Каждый человек, который хотел, чтобы работало. Как я.

— Ника, — сказал я. — Мне нельзя просто ходить и говорить.

— Нельзя, — согласилась она.

— Директор меня послал. Геннадий послал. Людмила Аркадьевна поверила, потому что увидела. А другие не увидят. Пока не будет поздно.

— И что тогда?

Я смотрел на мамино окно. На пятом этаже. Свет горел. Мама, наверное, сидела на кухне. Ждала меня. С пятым батоном.

— Людмила Аркадьевна исправила сама, — сказал я. — И долг ушёл. Не до нуля — до тридцати одного. Значит, исправлять работает. Только не все исправят сами. Директор — не исправит. Михалыч — не успел бы. Он тридцать лет собирался.

— И?

— И значит, кто-то должен исправлять за них, — сказал я. — Не говорить. Делать. Руками. Как Рустам сегодня — поставил автомат вместо голой клеммы. Без наряда. Просто так.

Ника посмотрела на меня.

— Ты хочешь чинить весь город?

— Нет, — сказал я. — Я хочу понять, что будет, если я починю чужой костыль. Не свой. Чужой. Сам. Что будет с тем человеком. И что будет со мной.

— Проверить?

— Проверить.

Ника открыла тетрадь. Пролистала. Нашла страницу.

— Тогда у меня есть кандидат, — сказала она. — Ты его знаешь. Он не умеет врать. А у его начальника — девяносто девять.

Я посмотрел на страницу.

«ТЦ «Вертикаль». Начальник службы безопасности. Отключённая пожарная сигнализация (2 этажа). 99,1. Сказали? —. Исправил? —».

И рядом, на полях, Никиным почерком: «Гоша там работает. Гоша знает».

* * *

Мама открыла окно. Высунулась. Увидела нас на лавке.

— Лёша! Никочка! Ужинать!

— Идём, мам!

Мама закрыла окно.

Ника встала. Сунула тетрадь в рюкзак. Посмотрела на подъезд, где на ящике с инструментами лежала кепка «Водоканал».

— Лёш, — сказала она. — Твоя мама сейчас про Михалыча не помнит?

— Не помнит.

— А он к ней шёл. Сказать, что ты вернулся.

— Шёл.

Ника помолчала. Потом подошла к ящику. Взяла кепку. Отряхнула.

Положила в рюкзак, рядом с тетрадью.

— Пусть будет, — сказала она. — Как Гошин знак у двери. Вдруг кому-то понадобится.

Мы пошли ужинать.

Глава 5. Гоша на посту

— Добрый день, — сказал Гоша.

Он стоял у главного входа в «Вертикаль». В чёрной форме охранника. С бейджем «Георгий. Служба безопасности». С рацией на плече. Огромный, как шкаф, который поставили у двери, потому что больше некуда.

Мимо шла женщина с коляской.

— Добрый день, — сказал Гоша.

Мимо шёл подросток в наушниках.

— Добрый день, — сказал Гоша.

Подросток не услышал. Гоша не обиделся.

Мимо шёл я.

— Добрый день, — сказал Гоша. Потом моргнул. Потом увидел, кто это. И лицо у него стало такое, будто ему подарили щенка. — Лёша!

Он шагнул ко мне. Обнял. Рация на его плече хрюкнула и что-то сказала про третий этаж.

— Лёша, — сказал Гоша мне в макушку. — Ты живой.

— Живой, Гоша.

— А Ника?

— Вон она. С велосипедом.

Гоша отпустил меня. Посмотрел через моё плечо. Ника стояла у парковки, держала велосипед и махала. Гоша помахал в ответ. Обеими руками. Рация снова хрюкнула.

— У меня всё хорошо, — сказал Гоша. Сразу, без перехода. — Я маме сказал. И это правда. Мама плакала. А потом мы ели пельмени. Она их полгода в морозилке держала. Говорит, для меня. Знала, что я вернусь.

— Это хорошо, Гоша.

— А ты к нам за носками? — спросил Гоша. — Тут носки ваши продаются. На втором. Дорогие.

— Не за носками, — сказал я. — За тобой.

* * *

Мы сидели в комнате охраны. Маленькой, без окон, с двумя мониторами камер, пультом и электрическим чайником. На стене — график дежурств. На столе — журнал обходов. Синий, в клеточку. Такой же, как Гошин «Журнал обходов» в Изнанке, где Палыч вёл бухгалтерию Отладчика. Гоша, видимо, покупал их пачками.

Пульт был тот самый. Я понял по Гошиному лицу. Он смотрел на него, как смотрят на место, где когда-то упал и сломал ногу.

— Это он? — спросил я. — Пульт сигнализации?

— Он, — сказал Гоша. — Я нажал — и всё. Новый был. Я первый на нём нажал. Два года назад.

— А теперь?

— Теперь старый. — Гоша пожал плечами. — Нажимаю каждый день. Ничего не происходит.

Я посмотрел на пульт.

>> Объект: Пульт управления охранно-пожарной сигнализацией.

>> Контур: ПРОД.

>> Статус: исправен.

>> Изменения: 1.

>> Изменение: «Отключение пожарных шлейфов, этажи 2–8» (2025, пользователь: Кротов Б. Е.).

>> Тип изменения: костыль.

>> Описание: шлейфы пожарной сигнализации этажей 2–8 переведены в режим «Обход» в связи с ложными срабатываниями. Режим «Обход» — постоянный.

>> Технический долг изменения: 72,0.

Семьдесят два.

Семь этажей. Огромный торговый центр. Фудкорт, кинотеатр, детская игровая. Пожарная сигнализация — выключена. Год.

— Гоша, — сказал я. — Пожарка работает?

Гоша посмотрел на меня.

Я видел, как он борется. Как тогда, перед Эдуардом. Как всегда, когда его прямо спрашивали о том, о чём он не хотел говорить. Только тогда он не хотел подводить Кременя. А сейчас…

Гоша покраснел. От шеи до ушей.

— Нет, — сказал он. — Не работает. На первом — работает. Со второго по восьмой — отключена. Борис Евгеньевич отключил. В прошлом году. На фудкорте всё время срабатывала. От кухонь. От пара. Люди пугались. Арендаторы жаловались. Директор ругался. Борис Евгеньевич сказал — отключим, временно, пока датчики не поменяем. Датчики не поменяли.

— Год.

— Год и два месяца, — сказал Гоша. Честно. — Я ему говорил. Три раза. Он сказал — Гоша, не лезь.

— А ты?

— А я не полез. — Гоша опустил голову. — Я же не умею врать. Но молчать — умею. Если не спрашивают. Он не спрашивал. Он только сказал — не лезь.

* * *

Бориса Евгеньевича Кротова я увидел через камеру. Он шёл по третьему этажу. Высокий, грузный, в пиджаке поверх формы. С планшетом. Лет пятьдесят пять. Лицо — красное, сердитое, как будто его всю жизнь кто-то будил на час раньше, чем надо.

>> Пользователь: Борис Евгеньевич Кротов.

>> Технический долг: 99,1.

>> Основные источники: отключение пожарной сигнализации (72,0); фиктивные обходы в журнале (2009–2026, 18,4); прочее (8,7).

Девяносто девять и одна.

Ноль и девять.

— Гоша, — сказал я. — Слушай меня внимательно. У Бориса Евгеньевича долг девяносто девять. Ты помнишь, что бывает на ста?

Гоша медленно поднял голову.

— Серый, — сказал он.

— Серый. Только теперь он… — Я не стал объяснять про лицо. Не сейчас. — Он есть и здесь. В проде. Он уже взял двоих. Дядю Валеру. Михалыча.

— Я их не знаю.

— Никто их не знает. Теперь.

Гоша смотрел на меня. Потом — на монитор, где Борис Евгеньевич шёл по третьему этажу и сердито тыкал в планшет.

— Он плохой начальник, — сказал Гоша. Медленно. — Он на меня кричит. Он мне премию снял, когда я сказал, что пожарка не работает. Он… — Гоша замолчал. Проверил внутри. — Но он не плохой человек. Он устал. У него сын болеет. Он берёт подработки. Он тоже не спит.

— Знаю, — сказал я. — Я не прошу его любить. Я прошу помочь мне починить.

— Пожарку?

— Пожарку. По-настоящему. Чтобы не срабатывала от пара и работала от огня. Чтобы он мог её включить и не бояться.

Гоша подумал.

— А что будет?

— Не знаю, — сказал я. — Это я и хочу узнать.

* * *

Я посмотрел на шлейфы. Через пульт. «Лог» показывал всё — как схему в учебнике.

>> Причина ложных срабатываний (этаж 3, фудкорт): дымовые извещатели типа ИП-212 установлены над вытяжками кухонь (14 шт.). Реагируют на пар и чад.

>> Штатное решение: замена на тепловые извещатели (ИП-101) в зоне кухонь; перенастройка порогов шлейфа 3; ревизия шлейфов 2, 4–8 (ложных срабатываний не зафиксировано, отключены «за компанию»).

Не зафиксировано. Отключены за компанию.

Шлейфы на этажах два, четыре, пять, шесть, семь, восемь не срабатывали ни разу. Их отключили вместе с третьим. Потому что так проще. Нажал «Обход» — и все этажи сразу. Не трогай. Оно работает.

— Гоша, — сказал я. — Тепловые датчики есть на складе?

Гоша подумал.

— Есть, — сказал он. — Коробка. В подвале. Привезли в прошлом году. Для замены. Никто не поменял.

— Четырнадцать штук?

— Двадцать, кажется.

— Стремянка?

— Есть.

— Ключ от пульта?

Гоша посмотрел на меня. Долго.

— У Бориса Евгеньевича, — сказал он. — И у меня. Дубликат. Я ночной охранник. Мне положено.

* * *

Мы начали в одиннадцать вечера. Когда «Вертикаль» закрылась.

Гоша провёл нас через служебный вход. Меня и Нику. Ника тащила стремянку — Гоша предлагал, но она сказала «ты держи коробку, я быстрее». Гоша нёс коробку с датчиками. Двадцать штук. Тепловые, белые, круглые, как пирожные.

Фудкорт ночью был похож на тот, что в Изнанке. Пустой. Столики. Стулья перевёрнуты на столы. Вывески кафе — без света. Только аварийное освещение — зелёные таблички «Выход» и тусклые лампы под потолком.

И пахло. Не мандаринами. Жиром, кофе и картошкой фри.

Я встал под первым датчиком. Над кухней «Бургер-Бума». Посмотрел вверх.

>> Объект: Извещатель пожарный дымовой ИП-212.

>> Шлейф: 3.

>> Статус: в режиме «Обход».

— Ника, стремянку.

Ника поставила. Я полез. Гоша держал стремянку снизу. Обеими руками. Как держал коридор в мэрии. Стремянка не шелохнулась.

Я снял дымовой. Поставил тепловой. Подключил.

Слез. Переставили стремянку.

Второй.

Третий.

К часу ночи — девять из четырнадцати. Руки затекли. Ника сидела на перевёрнутом столике и записывала в тетрадь. Номер датчика. Место. Время. Как Палыч.

— Десятый, — сказала она.

— Десятый, — согласился я.

* * *

В час двадцать в фудкорт вошёл Борис Евгеньевич.

Я его не слышал. Ника — услышала. Курьеры слышат шаги за углом. Она подняла голову, сказала «ой» и спрыгнула со столика.

Борис Евгеньевич стоял у эскалатора. В пиджаке. С фонариком. Смотрел на нас. На меня на стремянке. На Гошу, держащего стремянку. На Нику с тетрадью. На коробку с датчиками.

— Георгий, — сказал он. Голос был тихий. Очень тихий. Как перед грозой. — Что здесь происходит?

Гоша не отпустил стремянку.

— Мы чиним пожарку, Борис Евгеньевич, — сказал он.

— Кто разрешил?

— Никто.

— Кто эти люди?

— Мои друзья. Лёша — айтишник. Ника — курьер.

— Посторонние, — сказал Борис Евгеньевич. — Ночью. В закрытом объекте. С моим пультом. — Он подошёл ближе. Фонарик — мне в лицо. — Слезай, айтишник.

Я слез.

Борис Евгеньевич посмотрел на снятые дымовые датчики, сложенные кучкой на столике. На коробку с тепловыми. Лицо у него было красное. Злое. И — я видел — испуганное. Где-то глубоко.

— Георгий, — сказал он. — Ты уволен. Сдай ключи и форму. А ваших друзей я сейчас сдам в полицию.

— Хорошо, — сказал Гоша. — Только я сначала договорю.

— Что договоришь?

— Пожарка не работает, — сказал Гоша. — Год и два месяца. Со второго по восьмой. Я вам говорил три раза. Вы сказали — не лезь. Я не лез. А теперь полез. Потому что Лёша меня попросил. И потому что тут дети. В игровой. На пятом. Каждый день. Сто человек детей.

Борис Евгеньевич смотрел на него.

— Если что-то загорится, — сказал Гоша, — никто не узнает. Пока не будет поздно. Это правда. Я проверил. Внутри.

* * *

Борис Евгеньевич достал телефон.

— Всё, — сказал он. — Всё. Я вызываю наряд. И пульт сейчас… — Он посмотрел на меня. Глаза — злые, загнанные. — Пульт я сейчас обратно выставлю. Всё в обход. Все этажи. Чтобы вы, умники, ничего не включили.

Он пошёл к служебной лестнице. К комнате охраны. К пульту.

Я посмотрел на его долг.

>> Технический долг: 99,1.

Если он сейчас выставит обход заново — это ещё одно изменение. Ещё один костыль. Повторный. Новый.

Сколько стоит повторный костыль?

— Ника, — сказал я. Тихо. — Расстояние.

Она не поняла. Потом поняла. Я посмотрел сам.

>> Взыскатель: 0,7 км.

Ноль семь. Он был близко. Он всегда был близко к тем, у кого девяносто девять. Ходил кругами, как акула у лодки.

— Гоша, — сказал я. — Не дай ему дойти до пульта.

Гоша посмотрел на меня. Потом на Бориса Евгеньевича, который поднимался по служебной лестнице.

— Я не могу его ударить, — сказал Гоша.

— Не надо бить.

— А что?

— Ты — дверь, — сказал я.

* * *

Гоша догнал его у двери комнаты охраны.

Не догнал — просто встал. Перед дверью. Спиной к ней. Широко. Как в мэрии. Борис Евгеньевич упёрся ему в грудь.

— Георгий. Отойди.

— Нет, — сказал Гоша.

— Это приказ.

— Я уволен. Вы сказали. Значит, не приказ.

Борис Евгеньевич толкнул. Гоша не шелохнулся. Он не держал «Стойку» — в проде не было навыков. Он просто стоял. Сто тридцать килограммов. Два метра. И тридцать два года обещания маме.

— Отойди! — заорал Борис Евгеньевич. — Ты знаешь, что будет, если я сейчас не выставлю обход?! Они включат! Включат — и через пять минут сработает! На фудкорте! От пара! Ночью! Пожарные приедут! Директор приедет! Меня — уволят! Меня! Мне пятьдесят шесть! У меня сын! Мне нельзя!

— Не сработает, — сказал Гоша. — Лёша поставил тепловые. Они от пара не срабатывают.

— Откуда ты знаешь?!

— Лёша сказал.

— Твой Лёша — псих в фартуке!

— Лёша не врёт, — сказал Гоша. — Ну, то есть врёт. Иногда. Но не про это. Про это — нет. Я его знаю.

* * *

Я стоял на фудкорте. Под последним, четырнадцатым датчиком. Ника держала стремянку. Я полез.

>> Взыскатель: 0,3 км.

Наверху, у комнаты охраны, Борис Евгеньевич орал на Гошу. Гоша стоял.

Я снял дымовой. Поставил тепловой. Подключил.

Слез.

— Ника. Пульт. Нам нужен пульт. Кто-то должен вывести шлейфы из обхода.

— Пульт за Гошей. За дверью.

— Знаю.

>> Взыскатель: 0,1 км.

Я побежал. По служебной лестнице. Наверх.

Гоша стоял у двери. Борис Евгеньевич — перед ним. Красный, мокрый, с телефоном в руке.

А на площадке, у окна, — третий.

Серое пальто. Руки в карманах.

Он стоял в двух метрах от Бориса Евгеньевича. Смотрел на него. Моими пустыми глазами.

Борис Евгеньевич его не видел. Он орал на Гошу.

А Гоша — видел. Я понял это по его лицу. Он смотрел мимо начальника. На окно. На серое пальто. На лицо.

На моё лицо.

— Лёша? — сказал Гоша. Растерянно. Потом посмотрел на меня — настоящего, на лестнице. Потом снова на окно. — Нет. Не Лёша. Это не Лёша.

>> Должник: Борис Евгеньевич Кротов.

>> Технический долг: 99,1.

>> Порог взыскания: не достигнут.

Ещё не достигнут.

Дубль стоял и ждал. Ждал, пока Борис Евгеньевич доберётся до пульта и выставит обход. Ещё ноль девять. И всё.

— Гоша, — сказал я. — Пусти меня. Только меня.

Гоша посмотрел на меня. Понял. Сдвинулся. На полшага. Ровно настолько, чтобы я протиснулся боком. Борис Евгеньевич рванулся следом — Гоша сдвинулся обратно. Закрыл.

Я был в комнате охраны.

Пульт. Тот самый. Я посмотрел на него «Логом». Нашёл. Шлейфы два — восемь. Режим «Обход».

Ключ — Гоша дал мне дубликат ещё вечером. Я вставил. Повернул.

Нажал.

«Шлейф 2 — норма».

«Шлейф 3 — норма».

«Шлейф 4 — норма».

Восемь. Все восемь. Зелёные лампочки на пульте. Одна за другой.

Тишина. Ни сирены, ни звонка. Тепловые датчики на фудкорте висели под потолком и не видели никакого пара. Они ждали огня.

* * *

>> Изменение «Отключение пожарных шлейфов, этажи 2–8» (пользователь: Кротов Б. Е.): исправлено.

>> Исполнитель исправления: Алексей Гордеев (при участии: Георгий, Ника).

>> Технический долг изменения (72,0) — погашен.

>> Носитель костыля: Кротов Б. Е. — технический долг уменьшен на 72,0.

>> Исполнитель исправления: Алексей Гордеев — зачтено в погашение собственного долга 72,0 (взаимозачёт).

Я читал. Перечитывал.

Взаимозачёт.

Я восемь лет делал взаимозачёты в учётной системе. Когда две организации должны друг другу — долги закрывают друг об друга. Без денег. Просто — минус тут, минус там.

Я починил чужой костыль. По-настоящему. И его долг — ушёл. С него. И зачёлся мне.

>> Пользователь: Борис Евгеньевич Кротов.

>> Технический долг: 27,1.

>> Технический долг: 1 048 370,4.

Минус семьдесят два.

С меня. Без единого взысканного человека.

* * *

Я вышел из комнаты охраны.

Гоша стоял у двери. Борис Евгеньевич — перед ним. Уже не орал. Стоял, опустив руки. Телефон погас.

А у окна — никого.

>> Взыскатель: 0,9 км.

Ушёл. Порог не достигнут. Двадцать семь. Ему здесь больше нечего было ждать.

— Шлейфы в норме, — сказал я Борису Евгеньевичу. — Все восемь. Тепловые на фудкорте. От пара не сработают. Можете проверить. Чайник поставьте под датчиком — не сработает. Зажигалку поднесите — сработает.

Борис Евгеньевич смотрел на меня.

Потом медленно, тяжело, сел на ступеньку служебной лестницы. Прямо в пиджаке. Достал из кармана платок. Вытер лицо.

— Год, — сказал он. Глухо. — Год я каждую ночь не спал. Думал — а вдруг. Вдруг загорится. На пятом. В игровой. Каждую ночь. А включить — боялся. Сработает — уволят. Не включить — а вдруг.

— Знаю, — сказал я.

— Ничего ты не знаешь.

— Знаю, — повторил я. — Не трогай — оно работает. А оно не работает. И ты это знаешь. И каждую ночь не спишь.

Борис Евгеньевич поднял на меня глаза. Красные, мокрые.

— Ты кто такой? — спросил он.

— Айтишник, — сказал я. — Из Изнанки. Это неважно.

Он не понял. Не стал переспрашивать.

Гоша подошёл. Сел рядом с ним на ступеньку. Ступенька скрипнула.

— Борис Евгеньевич, — сказал Гоша. — Я уволен?

Борис Евгеньевич долго молчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Иди обход делай. Нормальный. Не в журнал. Ногами.

— Хорошо, — сказал Гоша. Встал. Взял фонарик. Пошёл.

На полпути обернулся.

— Лёша, — сказал он. — Это был он? У окна? С твоим лицом?

— Он.

— Он плохой?

Я подумал. Честно.

— Он — то, что от меня остаётся, если я не трогаю, когда надо трогать, — сказал я.

Гоша подумал. Кивнул.

— Тогда трогай, — сказал он. — Почаще.

И ушёл делать обход. Ногами.

* * *

Ника ждала внизу, на фудкорте. Сидела на столике. Тетрадь на коленях.

— Ну? — спросила она.

Я сел рядом.

— Семьдесят два, — сказал я. — Минус. С него и с меня. Взаимозачёт.

Ника смотрела на меня.

— Без человека?

— Без человека.

Она медленно открыла тетрадь. Нашла строчку. «ТЦ «Вертикаль». Начальник СБ. Пожарка. 99,1. Сказали? —. Исправил? —».

В колонке «Сказали?» написала: «Гоша».

В колонке «Исправил?» написала: «Мы».

И нарисовала рядом маленькую галочку. Аккуратную. Как ставят в списке дел, когда что-то наконец сделано.

— Лёш, — сказала она. — Миллион сорок восемь тысяч триста семьдесят.

— Миллион сорок восемь тысяч триста семьдесят.

— По семьдесят два за ночь.

— По семьдесят два за ночь.

Ника посчитала. В уме. Быстро, как курьер считает сдачу.

— Сорок лет, — сказала она. — Примерно. Без выходных.

— Примерно, — согласился я.

Ника закрыла тетрадь.

— Значит, нужно больше, чем по семьдесят два, — сказала она. — И нужно больше, чем мы трое.

Я посмотрел на тепловой датчик над «Бургер-Бумом». Белый, круглый, как пирожное. Ждал огня.

— Нужно больше, — согласился я.

Где-то наверху, на пятом этаже, Гоша светил фонариком в пустую детскую игровую. Проверял. Ногами.

Глава 6. Капитан Рябцева

Рябцева пришла ко мне домой в субботу в восемь утра. Без звонка. С двумя стаканами кофе из автомата на заправке.

— Не разбудила? — спросила она, когда я открыл дверь.

— Нет, — соврал я. Она разбудила.

— Врёте, — сказала Рябцева. — У вас подушка на щеке отпечаталась. — Протянула мне стакан. — Это вам. Пустите?

Я пустил.

Она вошла. Огляделась. Не так, как гости оглядываются — «ой, как у вас мило». Так, как оглядываются следователи. Быстро. Всё. Диван. Счёты на подлокотнике. Два блокнота на столе. Фартук на спинке стула. Засохший цветок на подоконнике.

Села на табуретку у кухонного стола. Не снимая куртки.

— Гордеев, — сказала она. — Вы знаете Сорокина Валерия Николаевича?

Я сел напротив. Поставил кофе на стол. Не стал пить.

— Знал, — сказал я.

— Знали.

— Знал.

Рябцева достала из кармана блокнот. Обычный, полицейский, с потрёпанной обложкой. Открыла.

— В четверг в дежурную часть позвонила гражданка Сорокина Нина Фёдоровна, — сказала она. — Ваша соседка. Квартира одиннадцать. Заявила, что в её квартире находятся чужие мужские вещи. Куртка, ботинки, бритвенный станок, удочки на балконе. Сорок пять фотографий в альбоме, на которых она — рядом с незнакомым мужчиной. Свадебная фотография. Она в платье. Он — в костюме. Она его не знает.

Я молчал.

— На куртке, — продолжала Рябцева, — бирка. Сорокин В. Н. В паспортной базе — Сорокин Валерий Николаевич, тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения, прописан по этому адресу. С девяносто восьмого. Состоит в браке с Сорокиной Ниной Фёдоровной. Работал электриком в ЖЭКе номер четыре. Вышел на пенсию в двадцать втором. — Она перевернула страницу. — В ЖЭКе его не помнят. Никто. Начальник ЖЭКа смотрел на его трудовую книжку двадцать минут. Говорит — подпись моя, почерк мой, а человека не помню.

Я молчал.

— В пятницу, — сказала Рябцева, — позвонили из подъезда на Кооперативной. В подвале — ящик с инструментами. Кепка. На ящике — инвентарный номер «Водоканала». Числится за Глуховым Петром Михайловичем. Сантехником. Тридцать один год стажа. В «Водоканале» — его не помнят. Соседи — не помнят. У него на первом этаже вашего дома, Гордеев, квартира. С вещами. С котом. Кот сидит у двери и орёт. Соседи кормят. Не знают чей.

Она закрыла блокнот.

— Два человека, — сказала она. — За одну неделю. Оба — существуют на бумаге. Документы, прописка, трудовые. Никто их не помнит. Ни жена, ни начальство, ни соседи. И оба, — она посмотрела на меня, — жили или работали в радиусе двухсот метров от квартиры человека, который пять недель назад вошёл в серверную и не вышел.

Пауза.

— Вы сказали «знал». Не «не знаю». Не «кто это?». Знал. — Рябцева наклонилась вперёд. — Вы — единственный человек в городе, который сказал мне «знал». Вы понимаете, как это выглядит?

— Понимаю, — сказал я.

* * *

Я долго молчал.

Рябцева ждала. Не торопила. Пила свой кофе. Смотрела на меня. Профессионально, терпеливо. Так, наверное, она ждала признаний двадцать лет.

Я думал.

Можно было соврать. Сказать — однофамилец. Сказать — оговорился. Сказать — видел пару раз, «знал» в смысле «знал в лицо».

Можно было промолчать. Вызвать адвоката. Я не был обязан ничего говорить.

А можно было…

— Анна… — сказал я. — Как вас по отчеству?

— Сергеевна.

— Анна Сергеевна. Можно я вам кое-что скажу? Вы не поверите. Но я скажу — а вы потом решите, что с этим делать.

Рябцева поставила стакан.

— Говорите.

— Их забрали, — сказал я. — Обоих. За долг.

— Какой долг? Кредит? Коллекторы?

— Почти, — сказал я. — Коллектор. Только долг не денежный. Технический.

— Не понимаю.

— Дядя Валера тридцать четыре года ставил «жучки» в щитках. Триста сорок два «жучка». По всему району. Михалыч тридцать лет ставил хомуты на трубы. «Временно». Каждый «жучок», каждый хомут — это костыль. Это когда делаешь не как надо, а как быстрее. Чтобы работало. А потом не переделываешь. Костыли копятся. Это и есть долг. У каждого человека он есть. У вас тоже.

Рябцева смотрела на меня без выражения.

— У меня тоже, — повторила она.

— Шестьдесят один, — сказал я.

— Что — шестьдесят один?

— Ваш долг. Шестьдесят одна единица.

— И откуда он у меня?

Я посмотрел на неё. Не хотел. Знал, что это будет как удар. Но она спросила.

>> Основные источники: дела, закрытые «за отсутствием состава» для отчётности (14 шт.).

Я посмотрел дальше. Глубже. «Лог» умел показывать подробности, если долго смотреть.

>> 1. Кража велосипеда (гр. Ковалёва), 2019 — закрыто 28.12.2019 (конец года, план по раскрываемости).

>> 2. Избиение (гр. Мельников), 2020 — закрыто, потерпевший «отказался от претензий» (под давлением начальства).

>> 3. Мошенничество с пенсией (гр. Алфёрова, 84 года), 2021 — закрыто, «отсутствие состава».

>> …

— Четырнадцать дел, — сказал я. — Закрытых «за отсутствием состава». Для отчётности. Велосипед Ковалёвой, девятнадцатый год, двадцать восьмое декабря — под конец года, чтобы план по раскрываемости. Мельников, двадцатый — «отказался от претензий», потому что начальник сказал закрыть. Пенсия Алфёровой, восемьдесят четыре года, двадцать первый.

Рябцева побледнела.

Медленно. Как будто из неё вытекали цвета. Я испугался — на секунду, по-настоящему испугался, — что это оно. Что дубль где-то рядом. Что я своими словами довёл её до…

>> Технический долг: 61.

Нет. Шестьдесят один. Просто побледнела. По-человечески.

— Откуда вы знаете про Алфёрову? — сказала она. Очень тихо.

— Вижу.

— Это дело… Его никто не видел. Оно в архиве. Я его… — Она замолчала. Сжала стакан так, что пластик хрустнул. Кофе выплеснулся на стол. Она не заметила. — Я его закрыла, потому что начальник сказал. У нас было восемь мошенничеств с пенсиями за месяц. Восемь. И ни одного раскрытого. И он сказал — Аня, закрывай, всё равно не найдём. Я закрыла. Алфёрова мне звонила потом. Три раза. Спрашивала, нашли ли. Я сказала — работаем.

— Вы сказали — работаем, — повторил я.

— Я соврала, — сказала Рябцева. — Восьмидесятичетырёхлетней старухе. Три раза.

Тишина. Кофе капал со стола на пол. Кап. Кап.

* * *

— Что будет на ста? — спросила Рябцева.

Голос был ровный. Профессиональный. Она взяла себя в руки. Быстро. Двадцать лет службы.

— На ста приходит взыскатель, — сказал я. — Кладёт руку на плечо. И человек исчезает. Все его забывают. Остаются вещи. Документы. Кот под дверью.

— А вы — помните.

— Я помню.

— Почему?

— Потому что он работает на меня, — сказал я.

Рябцева замерла.

— Что?

Я рассказал. Не всё. Не про Изнанку, не про Откат, не про шаурмичную. Про долг. Про миллион. Про то, что меня нельзя взыскать, и поэтому Система назначила взыскателя, который гасит мой долг чужими людьми. Про то, что у него моё лицо.

Рябцева слушала. Не перебивала. Не записывала. Смотрела на меня.

Когда я закончил, она долго молчала.

— Вы понимаете, — сказала она наконец, — что вы мне сейчас признались в двух исчезновениях?

— Понимаю.

— «Он работает на меня». «Он гасит мой долг». Вы понимаете, как это звучит в протоколе?

— Понимаю.

— Вы либо сумасшедший, — сказала Рябцева, — либо самый странный преступник в моей практике. Либо… — Она не договорила.

— Либо говорю правду, — сказал я.

— Либо говорите правду, — повторила она. Как будто пробуя слова на вкус. Как будто давно их не пробовала.

* * *

Она встала. Подошла к окну. Посмотрела во двор. На качели, которые скрипели. На детскую площадку. На школу номер семь через дорогу.

— Покажите, — сказала она. Не оборачиваясь.

— Что?

— Его. Этого вашего… взыскателя. С вашим лицом. Покажите мне. Если он есть — я его увижу. Если его нет — я вас закрываю. Сегодня. За два исчезновения. И мне всё равно, что дела нет, потому что нет потерпевших. Я найду, как.

Я посмотрел в интерфейс.

>> Взыскатель: 2,1 км.

— Он далеко, — сказал я. — Два километра.

— Тогда едем.

— Анна Сергеевна, его не все видят. Только те, у кого долг высокий. Или кто рядом с должником. Аптекарша увидела — у неё было девяносто девять. Ника видит — не знаю почему. Гоша видит. А вы…

— У меня шестьдесят один, — сказала Рябцева. Обернулась. — Это высокий?

— Средний.

— Тогда проверим, — сказала она.

* * *

Мы ехали на её машине. Служебная «Лада», серая, с вмятиной на крыле. Рябцева вела быстро и курила в открытое окно.

Я смотрел на цифру. Говорил направление. Она поворачивала.

— Два ноль. Один девять. Налево. Нет, направо. Он идёт на восток.

— На восток — это промзона.

— Значит, промзона.

Промзона была на окраине. Склады. Гаражи. Заброшенный завод железобетонных изделий. Автосервисы. Шиномонтаж. Пункт приёма металлолома.

>> Взыскатель: 0,4 км.

— Здесь, — сказал я. — Где-то здесь.

Рябцева остановила машину. Вышли.

Я смотрел по сторонам. «Логом». Люди — их было немного, суббота. Мужик у шиномонтажа — долг двенадцать. Двое у гаражей — восемь, девятнадцать. Охранник склада — тридцать четыре.

А у пункта приёма металлолома стоял человек.

Невысокий, в спецовке, в резиновых сапогах. Курил. Смотрел на кучу металла во дворе.

>> Пользователь: Олег Дмитриевич Пименов.

>> Технический долг: 97,8.

>> Основные источники: приём краденого металла (кабели, крышки люков, решётки ливнёвок) с подделкой актов (2015–2026).

Крышки люков. Решётки ливнёвок. Медный кабель.

Я посмотрел на кучу во дворе. Сверху — новые. Свежие. Медный кабель, ещё в оплётке. Метров пятьдесят.

Срезанный ночью. Где-то в городе. Где-то, где теперь не горят фонари.

— Анна Сергеевна, — сказал я. — Вон тот. В спецовке. Девяносто семь и восемь.

Рябцева посмотрела на мужика. Потом на меня.

— И?

— И ему осталось два и две. Сегодня утром ему привезли кабель. Он ещё не оформил. Если оформит с подделкой…

— Сколько это?

— Не знаю. Может, два. Может, три.

>> Взыскатель: 0,1 км.

Я обернулся.

Он шёл по дороге. Между складами. Неторопливо. Серое пальто. Руки в карманах.

Мимо нас. В десяти метрах.

— Анна Сергеевна, — сказал я. Тихо. — Смотрите. На дорогу.

Рябцева посмотрела.

Я видел, как она смотрит. Сначала — как на пустое место. Глаза скользят. Не цепляются.

Потом — что-то мелькнуло. Брови дрогнули.

Потом она замерла.

Сигарета выпала из пальцев.

— Это… — сказала она. — Это вы.

Дубль прошёл мимо. Не посмотрел на нас. Шёл к пункту металлолома. К мужику в спецовке, который как раз затушил сигарету и пошёл в вагончик. Оформлять.

— Это вы, — повторила Рябцева. Голос сорвался. — Гордеев. Это… у него ваше лицо. Шрам. Родинка. Это…

— Это мой дубль, — сказал я. — Анна Сергеевна. Пименов сейчас оформит кабель. С подделкой. И у него перевалит. И этот — возьмёт.

Рябцева смотрела на серое пальто. Оно остановилось у ворот пункта металлолома. Встало. Руки в карманах. Ждало.

Как акула у лодки.

— Что делать? — спросила Рябцева.

Не «что это». Не «вы псих». Что делать.

Она была полицейским. Двадцать лет. Она видела, что сейчас будет преступление. И спрашивала, что делать.

— Остановить его, — сказал я. — Не дубля. Пименова. Чтобы он не оформил.

— Как?

Я посмотрел на неё. На её удостоверение в нагрудном кармане куртки.

— Анна Сергеевна, — сказал я. — Вы же полиция.

* * *

Рябцева вошла в вагончик через тридцать секунд.

Я видел через окно, как она показывает удостоверение. Как Пименов поднимает голову от стола. Как у него падает ручка. Как Рябцева берёт со стола бланк — акт приёма — и рвёт его пополам. Как что-то говорит. Жёстко, быстро. Как Пименов бледнеет.

Через пять минут она вышла. С ним. Пименов — в наручниках. Растерянный. Смотрел на свои сапоги.

Дубль у ворот не двинулся. Смотрел на Пименова. Моими глазами.

>> Должник: Олег Дмитриевич Пименов.

>> Технический долг: 97,8.

>> Порог взыскания: не достигнут.

Не достигнут. Акт не оформлен. Кабель — вещдок. Пименов — задержан.

Дубль постоял. Потом повернулся. Посмотрел на меня. Через двор.

Потом — на Рябцеву.

Долго. Как Аркадий Семёнович когда-то смотрел на Палыча. Взвешивал.

>> Пользователь: Анна Рябцева.

>> Технический долг: 61.

Шестьдесят один. Далеко.

Он отвернулся. И ушёл. По дороге. Между складами.

>> Взыскатель: 0,6 км.

* * *

Рябцева посадила Пименова в машину. На заднее сиденье. Хлопнула дверью.

Потом подошла ко мне. Встала рядом. Достала сигарету. Руки тряслись — она три раза чиркнула зажигалкой, прежде чем прикурила.

— Он смотрел на меня, — сказала она.

— Смотрел.

— Вашими глазами.

— Моими.

— Пустыми.

— Пустыми.

Рябцева затянулась. Выдохнула. Дым ушёл вверх, в серое небо промзоны.

— Шестьдесят один, — сказала она. — Сколько мне до него?

— Тридцать девять.

— Четырнадцать дел. Алфёрова. Велосипед Ковалёвой. Мельников. — Она помолчала. — Если я их открою. Обратно. Если найду, кто это сделал. Мой долг уйдёт?

— Если исправите — уйдёт. Аптекарша призналась — и у неё упало с девяноста девяти до тридцати одного.

— А если не найду?

— Не знаю, — сказал я. — Может, считается, что вы пытались. Может, нет. Я не знаю всех правил. Я их узнаю по ходу.

Рябцева докурила. Бросила окурок. Растоптала.

— Гордеев, — сказала она. — Я сейчас отвезу этого в отдел. Оформлю как надо. По-настоящему. С кабелем, с ливнёвками, со всеми крышками за одиннадцать лет. Он мне всех сдаст. Кто резал, кто возил. Это будет первое дело за три года, которое я закрою честно.

— Хорошо.

— А потом, — сказала Рябцева, — я приду к вам. И вы мне расскажете всё. С начала. Где вы были пять недель. Откуда этот… с вашим лицом. Откуда вы знаете про Алфёрову. Всё. Без протокола.

— Вы не поверите.

— Я уже поверила, — сказала Рябцева. — Я его видела. Теперь мне нужно понять, во что именно я поверила.

Она пошла к машине. На полпути обернулась.

— И ещё, — сказала она. — Сорокин и Глухов. Дядя Валера и Михалыч. Вы их помните.

— Помню.

— Расскажите мне про них. Тоже. Я хочу знать, кого я ищу. Даже если найти нельзя.

Я кивнул.

Она села в машину. Уехала. С Пименовым на заднем сиденье.

Я остался стоять у пункта металлолома. Смотрел на кучу металла во дворе. На медный кабель. На крышки люков — штук двадцать, сложенных стопкой.

Где-то в городе двадцать открытых люков. Ночью. Без крышек.

Я достал телефон. Набрал Нику.

— Ника. Мне нужна твоя тетрадь. И список всех открытых люков в городе.

— Зачем?

— Затем, что Пименов — это не конец, — сказал я. — Пименов — это начало цепочки. Кто-то резал. Кто-то возил. Кто-то не закрыл люк, когда украли крышку, потому что «временно». У всех у них — долг. И все они будут переваливать. Один за другим.

Ника помолчала.

— Ты хочешь найти их раньше, чем он?

— Я хочу починить раньше, чем он, — сказал я.

* * *

Вечером Рябцева прислала сообщение. Одно слово. С неизвестного номера — личного, видимо.

«Пятьдесят?»

Я посмотрел в «Лог». Она была в истории. Я видел её утром.

>> Пользователь: Анна Рябцева.

>> Технический долг: 54,3.

>> Изменение: «Закрытие дела «за отсутствием состава» (приём металлолома, 2023)» — исправлено (возбуждение дела, задержание). −6,7.

Пятьдесят четыре и три.

Я написал: «54,3. Металлолом двадцать третьего года — засчитали. Вы его тогда закрыли. Сегодня — открыли».

Ответ пришёл через минуту.

«Осталось тринадцать».

Потом ещё одно.

«Алфёрова — следующая».

Глава 7. Вадим Сергеевич

В понедельник я вышел на работу.

Вадим Сергеевич давал две недели. Я взял одну. Не потому что соскучился. Потому что в офисе были мои костыли. А я теперь их видел.

Офис на Ленина, сорок два, третий этаж. Опенспейс. Кулер в углу. Мой стол — у окна. Листовку «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК» кто-то убрал. На её месте лежала открытка. «С возвращением, Лёша!» Подписи всего отдела. Главбух нарисовала сердечко. Вадим Сергеевич подписался размашисто, на полоткрытки, и приписал: «Носки ждут!!!»

Три восклицательных знака. Четвёртый не влез.

Я сел. Включил компьютер. И посмотрел вокруг.

* * *

Офис был похож на «Вертикаль». Только меньше. И на мне лично.

Кулер.

>> Объект: Кулер для воды.

>> Изменение: кран горячей воды заблокирован скотчем (2023, «чтобы не обжигались»).

>> Технический долг: 0,2.

Принтер.

>> Объект: МФУ.

>> Изменение: датчик тонера заклеен (2021, «чтобы печатал, пока не кончится совсем»).

>> Технический долг: 1,1.

Мой компьютер.

>> Объект: ПК (рабочее место Гордеев А.).

>> Изменение: отключено обязательное обновление ОС (2020, пользователь: Гордеев А.).

>> Технический долг: 0,9 (перенос на пользователя: Гордеев А.).

Я поморщился. Это был мой. Я отключил обновления, потому что они ставились посреди рабочего дня и всё вешали. «Временно». Шесть лет.

Учётная база. Я открыл её — и «Лог» вывалил на меня столько строк, что я зажмурился.

>> Объект: Информационная база «Учёт торговой компании».

>> Изменения: 214.

>> Технический долг объекта: 46,8.

>> Из них — перенос на пользователей:

>> — Гордеев А.: 14,1.

>> — Подрядчик (обслуживание, 2018–2024): 22,3.

>> — Прочие: 10,4.

Четырнадцать и одна. Моих.

Двести четырнадцать изменений. Я помнил почти каждое. Обработка, которая правила остатки после кривого обмена с маркетплейсами — «временно, пока подрядчик не поправит». Подрядчик не поправил. Отчёт по продажам, который считал возвраты дважды, — я написал к нему «исправляющий» отчёт, который вычитал второй раз. Вместо того чтобы починить первый. Регламентное задание, которое каждую ночь в три часа удаляло дубли контрагентов, — вместо того чтобы найти, откуда дубли берутся.

Костыль на костыле.

Я восемь лет говорил «не трогай, оно работает». И восемь лет ставил новые костыли, чтобы оно продолжало работать.

Мой дубль бы мной гордился.

* * *

Серверная.

Я открыл стеклянную дверь. Набрал код — один-два-три-четыре. Наклейку «Посторонним вход воспрещён» кто-то уже снова отклеил с угла.

Стойки. Огоньки — зелёные. Кондиционер, обмотанный скотчем.

>> Объект: Кондиционер.

>> Изменение: трещина корпуса заклеена армированным скотчем (2022).

>> Технический долг: 0,6.

И сервер. На двух кирпичах.

>> Объект: Кирпич силикатный (2 шт.).

>> Изменение: использование в качестве опоры серверного оборудования (2024, пользователь: Гордеев А.).

>> Тип изменения: костыль.

>> Технический долг: 0,5 (перенос на пользователя: Гордеев А.).

Ноль пять.

Мои кирпичи. В Изнанке они держали Исходный код. Целый мир стоял на них. А здесь — ноль пять. Обычный костыль. Сервер на кирпичах.

Я сел на корточки. Как тогда, в серверной под водолечебницей. Потрогал кирпич. Шершавый. Холодный. Скол на углу.

— Не трогай, — сказал я ему. — Оно работает.

Потом подумал.

И пошёл на склад за нормальной полкой.

* * *

Полку я нашёл в подсобке. Монтажную, девятнадцатидюймовую, в коробке. Купили в двадцать третьем году. Для этого самого сервера. Никто не поставил.

Ставил я её два часа. Сервер пришлось выключать — я предупредил всех в общем чате: «С 13:00 до 13:30 база недоступна». Главбух ответила: «Лёша, только не пропадай опять!» С тремя смайликами.

Я выключил сервер. Снял с кирпичей. Поставил на полку. Включил.

Огонёк зелёный.

>> Объект: Сервер.

>> Изменение «Кирпичи силикатные как опора»: исправлено (штатная монтажная полка).

>> Технический долг: 0.

Ноль.

Кирпичи лежали на полу. Два. Белые, сколотые.

Я поднял их. Отнёс к себе на стол. Поставил у монитора. Один на другой.

Главбух проходила мимо. Остановилась.

— Лёш, а это что?

— Кирпичи.

— Зачем?

— На память.

Главбух посмотрела на меня. Потом на кирпичи. Потом пожала плечами и пошла дальше. В нашем офисе видели и не такое.

* * *

Вадим Сергеевич вызвал меня в три.

Его кабинет был в конце коридора. Стеклянная перегородка, жалюзи, кожаное кресло. На стене — диплом MBA из университета, которого не существовало, и фотография с министром на выставке. На столе — три телефона. Все звонили по очереди.

— Лёш, садись. — Он махнул на стул. Трубку не положил. — Да. Да. Нет, я сказал — по старой цене. Да. — Положил. Посмотрел на меня. — Ну как ты?

— Нормально, Вадим Сергеевич.

— Отдохнул?

— Немного.

— Ты это, — сказал Вадим Сергеевич, — ты извини, что я в ту ночь… Ну, когда я тут сидел. В тапочках. — Он покраснел. Немного. — Мне охранник позвонил. Сказал — в серверной что-то гудит, дым какой-то. Я приехал. А там… — Он замолчал.

— А там подрядчик, — сказал я.

— Подрядчик. — Вадим Сергеевич кивнул. Слишком быстро. — Да. Ты говорил. Подрядчик. Высокий такой. Неудачное обновление.

— Неудачное.

— Ты его откатил.

— Отменил, — поправил я. — В проде не откатывают.

— Да-да. Отменил. — Вадим Сергеевич повертел в руках ручку. — Лёш, а он… этот подрядчик… он больше не придёт?

Я посмотрел на Вадима Сергеевича.

Не хотел. Знал, что увижу. Но посмотрел.

>> Пользователь: Вадим Сергеевич Кольцов.

>> Технический долг: 88,4.

>> Основные источники:

>> — «Самовыкупы» на маркетплейсах для поднятия рейтинга (2021–2026): 31,2.

>> — Фиктивные отзывы (412 шт., автор — гр. Кольцова Д., племянница): 18,7.

>> — Маркировка: повторное использование кодов «Честного знака» (2024–2026): 22,9.

>> — Прочее: 15,6.

Восемьдесят восемь и четыре.

Ближе Рябцевой. Ближе директора школы — тот был девяносто один, но директор хотя бы не каждый день.

А Вадим Сергеевич — каждый день. Самовыкупы — каждую неделю. Отзывы — племянница строчила по десятку в день. Коды маркировки — каждая партия.

— Вадим Сергеевич, — сказал я. — Тот, кто был в серверной. Он не подрядчик.

Вадим Сергеевич перестал вертеть ручку.

— А кто?

— Он — коллектор. По техническому долгу. У каждого человека есть технический долг. Когда больше ста — он приходит. И человек исчезает. Совсем. Его все забывают.

Вадим Сергеевич смотрел на меня. Лицо — недоумевающее. Потом — понимающее. Потом — снисходительное.

— Лёш, — сказал он мягко. — Ты, это. Ты сходи к врачу. Я оплачу. У меня есть знакомый, хороший. В Пятигорске. Он…

— У вас восемьдесят восемь, — сказал я.

— Что — восемьдесят восемь?

— Долг. Восемьдесят восемь и четыре. Из них самовыкупы — тридцать один. Отзывы — восемнадцать. Четыреста двенадцать отзывов. Пишет ваша племянница Даша. По десять в день. С разных аккаунтов. Вы ей платите пятьсот рублей за отзыв. Она студентка.

Вадим Сергеевич замер.

Ручка выпала у него из пальцев. Покатилась по столу. Упала на пол.

— Откуда… — сказал он.

— И коды, — сказал я. — «Честный знак». Вы печатаете одни и те же коды на разные партии. Две тысячи двадцать четвёртый год, двадцать пятый, двадцать шестой. Склад знает. Склад молчит, потому что вы сказали — «временно, пока не закупим новые». Не закупили.

Телефон на столе зазвонил. Вадим Сергеевич не взял.

Второй телефон зазвонил. Не взял.

— Лёш, — сказал он. Тихо. — Лёш, ты… Ты из налоговой? Тебя внедрили? Ты пять недель где был — в налоговой учился?

— Нет, Вадим Сергеевич.

— А откуда ты знаешь про Дашку?

— Вижу, — сказал я.

* * *

Вадим Сергеевич долго молчал. Третий телефон зазвонил. Он нажал кнопку, не глядя, — сбросил.

— Лёш, — сказал он. — Допустим. Допустим, я тебе верю. Допустим, есть какой-то… коллектор. Который приходит на ста. — Он облизал губы. — У меня восемьдесят восемь.

— Восемьдесят восемь и четыре.

— Сколько мне до ста?

— Одиннадцать и шесть.

— Это сколько самовыкупов?

Я подумал. Посчитал. Как Палыч.

— Тридцать один за пять лет. Это примерно шесть в год. Значит, один самовыкуп — около… ноль-одна на каждую единицу товара. У вас сколько самовыкупов в неделю?

— Ну… — Вадим Сергеевич замялся. — Штук двести.

— Двадцать единиц в неделю? Нет. Не так. — Я посмотрел глубже. — Около ноль-шести в неделю. Плюс отзывы — ноль-три. Плюс коды — ноль-пять за каждую партию. Партия у вас раз в неделю?

— Раз в неделю. В четверг.

— Значит, около полутора в неделю. Одиннадцать и шесть… Восемь недель, Вадим Сергеевич. Примерно. Если ничего не менять.

Вадим Сергеевич побледнел.

— Восемь недель.

— Примерно.

— А потом?

— А потом вас никто не вспомнит, — сказал я. — Жена. Дети. Генеральный. Даша. Будет стоять ваше кресло. Ваш диплом на стене. Ваша фотография с министром. И никто не будет знать, кто на ней рядом с министром.

* * *

Вадим Сергеевич встал. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу. На Ленина. На шаурмичную «У Ашота» на углу. На очередь из студентов.

— Лёш, — сказал он. Не оборачиваясь. — Он тогда… в серверной. В ту ночь. Он был похож на тебя.

— Похож.

— Нет. Не похож. Он был — ты. Я подумал, это ты. Я ему сказал: «Лёш, ну наконец-то». А он повернулся. И я увидел глаза. — Вадим Сергеевич передёрнул плечами. — Я потом три ночи не спал. Жена думала — сердце. Таблетки мне подсовывала.

— Это был мой дубль, — сказал я. — Копия. Пустая. Он теперь ходит по городу и собирает долги. Мои. Чужими людьми.

Вадим Сергеевич обернулся.

— Твои?

— Мои. У меня миллион. — Я помолчал. — Это долгая история. Я вам потом расскажу. Если захотите.

— Миллион, — повторил Вадим Сергеевич. — Миллион. Рублей?

— Единиц.

— А по сколько это в рублях?

Я засмеялся. Не удержался.

— Вадим Сергеевич, это не в рублях. Это в костылях.

Вадим Сергеевич не засмеялся. Он смотрел на меня. Взгляд был странный. Я восемь лет видел этот взгляд на планёрках. Когда он слышал цифру и в голове у него начинали крутиться шестерёнки. Когда он видел не проблему, а рынок.

— Лёш, — сказал он медленно. — А ты можешь… посмотреть так на любого? Сколько у него долга?

— Могу.

— И на что?

— Могу.

— И ты можешь сказать, как исправить?

— Иногда. Если понимаю, в чём дело.

— А если исправить — долг уходит?

— Уходит. У начальника охраны в «Вертикали» было девяносто девять. Мы починили пожарку. Стало двадцать семь.

Вадим Сергеевич сел обратно в кресло. Медленно. Положил руки на стол. Посмотрел на меня.

— Лёш, — сказал он. — А ты понимаешь, что это бизнес?

* * *

Я не понимал. Сначала.

Потом Вадим Сергеевич объяснил. Двадцать минут. С графиками на салфетке. Он всегда рисовал графики на салфетках. Кривые, со стрелками, с цифрами, которые не сходились.

— Аудит, Лёш. Аудит костылей. Приходишь в компанию — смотришь. Говоришь: вот у вас тут, тут и тут — костыль. Вот долг. Вот как исправить. Они платят. За аудит. А потом — за исправление. Потому что ты их пугаешь. Не врёшь — пугаешь. Правдой. — Он ткнул ручкой в салфетку. — У каждого директора есть свой «самовыкуп». Свои «отзывы». Свои «коды». Каждый ночью не спит. Каждый боится, что вскроется. А тут приходишь ты — и говоришь: вскроется. Хуже, чем вы думаете. Но можно исправить. Сейчас. Пока не поздно. Сколько, Лёш, сколько они заплатят, чтобы спать спокойно?

— Вадим Сергеевич, мне не нужны деньги.

— Тебе нужно гасить миллион, — сказал Вадим Сергеевич. — Ты сам сказал. Чужими костылями. Взаимозачёт — так? Ты исправляешь чужое — тебе засчитывается.

— Так.

— А где ты возьмёшь чужие костыли? Будешь по подъездам ходить? В фартуке? «Добрый вечер, у вас долг»? Тебя пошлют. Тебя уже посылали — я по глазам вижу.

Я промолчал. Директор школы. Геннадий у гаражей.

— А если ты придёшь как компания, — сказал Вадим Сергеевич, — с договором, с печатью, с прайсом, — тебя пустят. В любой офис. На любой завод. В любую систему. Тебе будут платить, чтобы ты пришёл и нашёл их костыли. А ты будешь их исправлять — и гасить свой миллион. Понимаешь? Тебе за это ещё и заплатят!

Он откинулся в кресле. Довольный. Красный. Как будто только что продал партию носков по тройной цене.

Я смотрел на салфетку. На кривой график со стрелкой вверх.

Было в этом что-то… Палыч бы оценил. Палыч бы сказал — правильная цена. За правду. За сон.

— А вы, Вадим Сергеевич? — спросил я. — Ваши восемьдесят восемь?

Вадим Сергеевич перестал улыбаться.

— А я, — сказал он. — Я… — Он помолчал. Посмотрел на телефоны. Все три молчали. — Я Дашке позвоню. Скажу — хватит отзывов. И самовыкупы… — Он поморщился, как от зубной боли. — Самовыкупы — урежем. Не сразу. Рейтинг упадёт. Генеральный спросит.

— А коды?

— Коды… — Вадим Сергеевич вздохнул. Тяжело. — Коды — это закупить. Это деньги. Это… Лёш, это много денег.

— Восемь недель, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— А если я исправлю коды, — сказал он, — мне сразу двадцать два и девять уйдёт?

— Если исправите — по-настоящему. Закупите. Перемаркируете. Отзовёте старые. Тогда — да.

— А ты поможешь?

— Помогу.

— И тебе зачтётся?

— Зачтётся.

Вадим Сергеевич долго молчал. Потом взял трубку. Набрал номер.

— Алё. Склад? Это Кольцов. Да. Слушай, Миш. Те коды, что мы… Да. Повторные. Сколько партий на складе с повторными? — Пауза. — Восемь? — Он закрыл глаза. — Ладно. Не отгружай. Ни одну. Да, я знаю, что четверг. Не отгружай. Отзываем. Перемаркировка. — Пауза. — Потому что я сказал. — Он положил трубку.

Открыл глаза.

— Восемь партий, — сказал он. — Это миллион двести. Рублей. Генеральный меня убьёт.

— Не убьёт, — сказал я. — А вот этот — может.

* * *

Перемаркировка заняла три дня.

Я сидел на складе с ноутбуком. Сверял коды. Ника привезла рулоны новых этикеток — из типографии, через весь город, за сорок минут. Склад — Миша, двое грузчиков и девочка-кладовщица — клеили. Вадим Сергеевич ходил по складу в пиджаке, нервничал и мешал.

На второй день он сам взял рулон. Сам клеил. Криво. Матерился. Ника его поправляла.

На третий день, в четверг, в семь вечера, мы закончили.

Я закрыл ноутбук.

>> Изменение «Повторное использование кодов маркировки» (пользователь: Кольцов В. С.): исправлено.

>> Исполнитель исправления: Алексей Гордеев (при участии: Кольцов В. С., Ника, сотрудники склада).

>> Технический долг изменения (22,9) — погашен.

>> Носитель: Кольцов В. С. — технический долг уменьшен на 22,9.

>> Исполнитель: Алексей Гордеев — зачтено 22,9 (взаимозачёт).

Вадим Сергеевич стоял рядом. Рукава закатаны. На пальцах — клей от этикеток. Галстук — в кармане.

— Ну? — спросил он.

— Шестьдесят пять и пять, — сказал я.

— Было восемьдесят восемь.

— Было.

— А Дашка?

— Дашка — ещё восемнадцать. Самовыкупы — тридцать один.

— Дашке я позвонил, — сказал Вадим Сергеевич. — Она сказала — дядя Вадим, а на что я теперь буду жить? Я сказал — на стипендию. Она обиделась. — Он вздохнул. — А самовыкупы…

— Вадим Сергеевич.

— Знаю, знаю. Урежу.

Он посмотрел на склад. На восемь партий носков с новыми, честными кодами. На грузчиков, которые сидели на ящиках и пили чай из термоса. На Нику, которая раскладывала остатки этикеток по коробкам.

— Лёш, — сказал он. — А знаешь, что странно?

— Что?

— Я три дня клеил этикетки. Руками. Как грузчик. У меня руки в клею. Мне пятьдесят один год. У меня MBA. — Он посмотрел на свои пальцы. — И я сейчас… Мне легче. Не знаю почему. Как будто я восемь недель вперёд выспался.

— Шестьдесят пять, — сказал я. — Это двадцать три недели. Если ничего не менять.

— А если менять?

— А если менять — никогда.

Вадим Сергеевич кивнул. Медленно. Достал из кармана галстук. Посмотрел на него. Сунул обратно.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, Лёш. Отзывы — завтра. Самовыкупы — на следующей неделе. А потом… — Он посмотрел на меня. Глаза снова блестели. Шестерёнки крутились. — А потом поговорим про бизнес. Про аудит. Серьёзно. Я тебе такую компанию сделаю — ты обалдеешь.

— Вадим Сергеевич, я не хочу компанию.

— А миллион ты хочешь? — спросил Вадим Сергеевич. — В одиночку? По двадцать два в неделю?

Я промолчал.

>> Технический долг: 1 048 333,0.

Миллион сорок восемь тысяч. Минус семьдесят два. Минус двадцать два. Минус кирпичи, минус обновления.

Сорок лет. Без выходных.

— Ладно, — сказал я. — Поговорим.

* * *

Вечером я сидел за своим столом. Офис опустел. Кулер булькал. За окном горели фонари на Ленина.

Кирпичи стояли у монитора. Один на другом.

Я посмотрел на них.

>> Объект: Кирпич силикатный (2 шт.).

>> Назначение: [не определено].

>> Технический долг: 0.

Назначение — не определено.

Просто кирпичи. Не опора. Не костыль. Не Исходный код целого мира.

Просто два кирпича на столе айтишника. На память.

Я щёлкнул костяшкой на счётах.

— Палыч, — сказал я пустому офису. — Я тут бизнес начинаю. С Вадимом Сергеевичем. Аудит костылей. Он будет продавать, я буду смотреть. Вы бы как оценили?

Офис молчал. Кулер булькнул.

Я открыл архив. Нашёл запись двести сорок шесть. Не стал читать. Просто посмотрел на имя.

«Пётр Павлович. Счетовод».

— Знаю, — сказал я. — Опасно. Двойная бухгалтерия. Но я буду записывать. Всё. В два столбика.

Я закрыл архив. Выключил компьютер.

Кирпичи остались стоять у монитора.

Глава 8. Мэрия

Меня не существовало.

Это выяснилось во вторник, в банке. Я пришёл снять деньги — зарплату за сентябрь, которую бухгалтерия честно перечислила, пока я жарил шаурму в Изнанке. Карта не работала. Девушка за стойкой посмотрела в компьютер, потом на меня, потом снова в компьютер.

— Алексей Игоревич?

— Да.

— У вас карта заблокирована. В связи с… — Она прищурилась. — В связи с розыском. Вы в розыске.

— Розыск отменили. В пятницу.

— У меня не отменили, — сказала девушка. — У меня — «гражданин находится в розыске, операции приостановлены до подтверждения статуса». Вам нужно в МФЦ. С паспортом. Подтвердить, что вы — это вы.

— А я — это не я?

— Пока не подтвердите — нет, — сказала девушка. Без улыбки.

* * *

МФЦ был в мэрии. На первом этаже. Там же, где в Изнанке был опенспейс с белыми рубашками.

Я стоял на площади и смотрел на здание.

Белое. С колоннами. С флагом на крыше. Высокие дубовые двери с бронзовыми ручками. Окна — чистые. Только окна не светились изнутри ровным белым светом. Обычные окна. В некоторых — жалюзи. В одном на подоконнике стоял фикус.

Перед мэрией не было фоновых с мётлами. Был дворник. Один. Узбек, в оранжевой жилетке, курил у урны. Подметал, когда мимо проходило начальство. Не улыбался.

Я посмотрел на него.

>> Технический долг: 0,3.

Ноль три. Он, наверное, иногда сметал мусор под урну. Как все.

Я вошёл.

* * *

МФЦ был обычный. Терминал электронной очереди. Табло. Окошки. Пластиковые стулья. Бабушки с пакетами документов. Молодая мать с коляской. Мужик в куртке «Газпром», который ругался по телефону.

Я взял талон. «Б-047». На табло горело «Б-012».

Сел на стул.

И посмотрел вокруг.

Терминал электронной очереди.

>> Объект: Терминал электронной очереди.

>> Изменение: принудительный сброс очереди в 13:00 (2019, «чтобы не задерживались после обеда»).

>> Технический долг: 3,4.

Табло.

>> Объект: Табло.

>> Изменение: отображение номеров «с опережением» (2022, «чтобы очередь казалась быстрее»).

>> Технический долг: 1,9.

Табло показывало номера, которые ещё не вызывали. Чтобы люди думали, что очередь идёт быстрее. Я засмеялся. Бабушка рядом посмотрела на меня с осуждением.

А потом я посмотрел на окошко номер три. На компьютер девушки-оператора.

И перестал смеяться.

* * *

>> Объект: Автоматизированное рабочее место (окно 3, МФЦ).

>> Подключено к: [Единая городская информационная система «Город»].

Я посмотрел дальше. Сквозь монитор. Сквозь провода. Туда, куда они вели.

«Лог» потянул меня, как течение.

>> Объект: Единая городская информационная система «Город».

>> Контур: ПРОД.

>> Создан: Ковалёв А. С. (отдел информатизации городской администрации), 2001.

>> Изменений: 18 744.

>> Изменено (основное): ООО «Стрельников и партнёры» (обслуживание, 2002–2026).

>> Модули: ЖКХ (расчёт и учёт водо-, тепло-, электроснабжения); Здравоохранение (запись, очереди, учёт льготных препаратов); Образование (контингент, питание); Социальная защита (пособия, льготы); Регистрационный учёт; Транспорт; Архив.

>> Технический долг объекта: 911 402,7.

Девятьсот одиннадцать тысяч.

Я сидел на пластиковом стуле в МФЦ и смотрел на эту цифру. Она висела в воздухе передо мной, над головами бабушек с пакетами.

Девятьсот одиннадцать тысяч.

Мой миллион — это был Откат. Самый большой костыль в истории Изнанки. Двадцать пять лет копился.

А здесь, в проде, — почти такой же. На одной системе. Которая считала воду, свет и отопление ста тридцати тысяч человек. Которая записывала к врачам. Которая платила пособия.

Создан: Ковалёв А. С. Двухтысячный первый.

Аркадий Семёнович. Он её построил. Здесь, в проде. Единую систему. «Революционно», — сказал Олег Валентинович в кабинете с фикусом. «Министерство дало грант. Мы получили сервер. Огромный».

А потом сделал тестовую копию. И нажал кнопку. И пропал.

А система осталась. И двадцать пять лет её «обслуживали».

>> Изменений: 18 744.

Восемнадцать тысяч костылей. За двадцать пять лет. По два в день.

* * *

— Б-сорок семь, — сказало табло. — Окно три.

Я подошёл. Девушка-оператор — молоденькая, с хвостиком, с бейджем «Кристина» — взяла мой паспорт.

— Подтверждение статуса? — спросила она.

— Да.

Она начала печатать. Медленно. Компьютер думал. Крутилось колёсико.

— Ой, — сказала Кристина. — Опять висит.

— Часто висит?

— Каждый день. — Она вздохнула. — По десять раз. Мы уже привыкли. Нажимаешь — и ждёшь. Иногда пять минут. Иногда — перезагружать.

Я смотрел на колёсико.

>> Операция: поиск гражданина по реестру.

>> Статус: выполняется.

>> Задержка: обход модуля «Регистрационный учёт» через модуль «Архив» (изменение 2014 г., «временное перенаправление запросов на период миграции»). Миграция не завершена.

Временное перенаправление. На период миграции. С четырнадцатого года. Миграцию так и не закончили. Каждый запрос шёл через архив. Медленно. Как вода через засорённую трубу.

Колёсико крутилось.

— Можно вопрос? — сказал я Кристине.

— Конечно.

— Кто у вас обслуживает систему?

— Подрядчики. «Стрельников и партнёры». — Она понизила голос. — Мы им звоним, когда висит. Они говорят — «перезагрузите». Мы перезагружаем.

— И помогает?

— На час.

Колёсико остановилось. На экране появилась моя карточка. Фотография с паспорта. «Гордеев Алексей Игоревич. Статус: в розыске».

Кристина нажала что-то. Колёсико снова закрутилось.

— Сейчас, — сказала она. — Сейчас подтвердим.

* * *

Пока колёсико крутилось, я смотрел дальше.

Вглубь. В модули. В то, что держало город.

>> Модуль «ЖКХ».

>> Изменений: 4 211.

>> Технический долг: 302 118,4.

>> Пример: «Расчёт тарифа на отопление — ручная корректировка коэффициента (ежемесячно, 2008–2026), т. к. формула в модуле содержит ошибку, исправление которой «затронет архивные начисления»».

Восемнадцать лет. Каждый месяц. Кто-то вручную подкручивал коэффициент. Потому что формула была неправильная, а исправить боялись.

>> Модуль «Здравоохранение».

>> Изменений: 3 902.

>> Технический долг: 247 001,9.

>> Пример: «Очередь на льготные препараты — ручное переупорядочивание заявок (2016–2026)».

Ручное переупорядочивание. Очереди на льготные лекарства. Кто-то вручную двигал людей в очереди.

Я вспомнил Людмилу Аркадьевну. Списанную просрочку. Алфёрову, восемьдесят четыре года, пенсия.

Восемьсот тысяч сверху. Девятьсот одиннадцать в сумме.

* * *

— Готово, — сказала Кристина. — Статус подтверждён. Через три рабочих дня в банке разблокируют.

— Спасибо.

— Не за что. — Она улыбнулась. — Вы тот, который пропадал? В серверной? По телевизору показывали.

— Тот.

— А где вы были?

Я посмотрел на неё. На её компьютер. На девятьсот одиннадцать тысяч, проходящих через её окошко.

— В серверной, — сказал я. — Почти как у вас тут. Только побольше.

Кристина не поняла. Кивнула.

* * *

Я пошёл к выходу. Через холл. Мимо стенда «Информация». Мимо гардероба. Мимо мраморной лестницы на второй этаж — с ковровой дорожкой. С медными прутьями на ступенях.

Я остановился.

Прутья. Медные. На каждой ступени. Начищенные до блеска.

В Изнанке на этой лестнице сидел Стёпа. Стажёр, который не закрыл пять обращений. Тёр один и тот же прут. Улыбался.

Здесь — никого. Просто лестница. Просто прутья.

Я поднял глаза.

На стене, у лестницы, — табличка. Мраморная, серая. С позолоченными буквами.

«Памяти сотрудников отдела информатизации городской администрации

КОВАЛЁВА АРКАДИЯ СЕМЁНОВИЧА

СТРЕЛЬНИКОВА ОЛЕГА ВАЛЕНТИНОВИЧА,

погибших при исполнении служебных обязанностей

14 ноября 2001 года».

Под табличкой — полочка. На полочке — две гвоздики в стеклянной банке. Свежие. Кто-то менял.

Я стоял и смотрел.

Погибших при исполнении служебных обязанностей.

Аркадий Семёнович сидел на скамейке в Изнанке. В тени, которую Данила зафиксировал двадцать один год назад. Ел шаурму. Двадцать пять лет не ел — забыл, какая она.

Олег Валентинович — у меня. В архиве. Запись двести сорок семь.

«Скажите ему, что я дослушал».

Две гвоздики. Свежие.

Кто-то менял.

>> Объект: Мемориальная доска.

>> Изменение: «Официальная версия гибели сотрудников (пожар в серверной)» (2001).

>> Тип изменения: костыль.

>> Технический долг: 12,0.

Двенадцать.

Двенадцать минут. Палыч оценил меня в первый день в двенадцать минут. «Я ошибся», — написал он потом в блокноте.

Двенадцать единиц — на доске, где две гвоздики. Неправда, которую кто-то двадцать пять лет назад написал позолоченными буквами. Чтобы не искали.

* * *

Я вышел на площадь.

Сел на ступени. Как Гоша в Изнанке, после того как Кремень собрал вокзал. Как бывшие фоновые, когда проснулись.

Открыл интерфейс. Нашёл строку взыскателя. Ткнул в неё. Мне был открыт доступ — как носителю. Я раньше смотрел только «основание». Теперь — посмотрел всё.

>> Взыскатель (контур ПРОД): дубль пользователя «Алексей Гордеев».

>> Взыскано: 2 пользователя (Сорокин В. Н., Глухов П. М.).

>> Погашено основного долга носителя: 204,6.

>> Текущая цель: [поиск должников выше порога].

>> Приоритетная цель: Единая городская информационная система «Город» (911 402,7).

>> Статус приоритетной цели: недоступна.

>> Причина: объект класса «Критическая инфраструктура». Для взыскания требуется полномочие взыскателя уровня «Объект». Текущее полномочие: «Пользователь».

>> Условие получения полномочия «Объект»: взыскание 30 пользователей.

>> Прогресс: 2 / 30.

Я читал. Перечитывал. Ника бы стояла сейчас рядом и ждала.

Тридцать человек.

Тридцать взысканий — и дубль получит право взять объект. Любой. И первым — этот. Самый большой. Приоритетная цель.

Девятьсот одиннадцать тысяч. Одним прикосновением. Как банкомат на вокзале. Положил руку — и всё стало серым.

И я знал, что будет потом. Как с банкоматом. Как с дверью Стаса. Как с «жучками» дяди Валеры. Взыскивается долг — вместе со всем, что его создало.

Вся система. Восемнадцать тысяч изменений. Вода. Отопление. Очереди к врачам. Пособия. Реестр жителей.

Взыскано.

Ноябрь. Через неделю — минус. Через месяц — снег. Сто тридцать тысяч человек. Без расчёта отопления. Без записи к врачам. Без льготных лекарств. Без единой строчки о том, кто где живёт.

И никто не вспомнит, что эта система была. Как никто не помнит дядю Валеру.

>> Прогресс: 2 / 30.

Два.

Дядя Валера. Михалыч.

Двадцать восемь осталось.

* * *

Я позвонил Нике.

— Ника. Сколько в твоей тетради — тех, кто выше девяноста?

Шорох страниц. Она была на маршруте — я слышал, как сигналят машины.

— Шестеро. Директор школы. Геннадий с пробегами. Сантехник… нет, Михалыча я вычеркнула. Мужик с автомойки. Бабка-процентщица на рынке. И Пименов — но он в СИЗО.

— А выше восьмидесяти?

— Ещё двенадцать.

— А в городе?

— Лёш, у меня только то, что мы видели. Двести сорок адресов. А в городе сто тридцать тысяч.

— Знаю.

— Что случилось?

Я рассказал. Про систему. Про девятьсот одиннадцать тысяч. Про тридцать взысканий.

Ника молчала долго.

— Двадцать восемь, — сказала она наконец.

— Двадцать восемь.

— А если мы будем успевать раньше него? Как с Кротовым. Как с аптекаршей. Как с Пименовым. Если мы будем чинить раньше, чем у них перевалит?

— Тогда он не получит тридцать.

— А мы успеем?

Я посмотрел на площадь. На мэрию. На дворника в оранжевой жилетке.

— Не знаю, — сказал я. — Нас трое. Ты, я, Гоша. Плюс Рябцева, если захочет. Плюс Вадим Сергеевич — он хочет продавать аудит, но это пока на салфетке. А должников по городу — тысячи. Он ходит быстрее нас. Ему не надо уговаривать. Ему не надо чинить. Ему надо просто подождать, пока перевалит.

— Значит, нужно больше людей, — сказала Ника.

— Нужно.

— И нужно чинить не только людей.

— Что ты имеешь в виду?

— Систему, — сказала Ника. — Эту. «Город». Девятьсот одиннадцать тысяч. Если ты её починишь — ну, хоть часть, — она станет меньше. А тебе — взаимозачёт. Ты же сам говорил. Сколько ты починишь — столько и зачтётся.

Я замер.

Девятьсот одиннадцать тысяч. Взаимозачёт.

Если починить её целиком — по-настоящему, все восемнадцать тысяч костылей, — это девятьсот одиннадцать тысяч минус. С моего миллиона.

Останется сто тридцать семь.

— Ника, — сказал я. — Ты гений.

— Я курьер, — сказала Ника. — Мы всегда ищем короткий путь. А теперь объясни мне, гений, как ты собираешься починить систему, которую двадцать пять лет ломала целая компания?

Я посмотрел на мэрию. На окна. На фикус на подоконнике второго этажа.

— Сначала, — сказал я, — мне нужно посмотреть на того, кто её ломал.

* * *

Компания «Стрельников и партнёры» занимала третий этаж бизнес-центра «Кристалл» на Пятигорской. Стеклянный фасад. Логотип — синяя буква «С» в квадрате. На парковке — три одинаковых белых «Тойоты».

Я стоял напротив. Через дорогу. Смотрел.

>> Объект: Офис ООО «Стрельников и партнёры».

>> Технический долг (перенос с обслуживаемых объектов): 41 207,3.

Сорок одна тысяча. На офисе. Перенос с системы «Город» — потому что они ею пользовались. Каждый день. Восемнадцать тысяч раз.

А на людях?

Я не видел их отсюда. Окна были тонированные.

Из дверей вышел человек. Высокий, худой, в тёмном пальто. Лет сорока. Без шапки, хотя было холодно. Короткая стрижка, седина на висках. Он остановился на крыльце. Достал сигарету. Не закурил. Просто держал. Смотрел куда-то вверх. На облака.

Я посмотрел на него.

>> Пользователь: Денис Олегович Стрельников.

>> Технический долг: 94,6.

>> Основные источники: обслуживание ЕГИС «Город» (перенос, 2015–2026, как руководитель подрядчика); подписание актов выполненных работ без фактического выполнения (2017–2026).

Девяносто четыре и шесть.

Стрельников. Олегович.

Я смотрел на него. На его лицо. На то, как он держит незажжённую сигарету.

Узнал.

Не лицо. Жест. Олег Валентинович держал кружку «Лучшему дедушке» так же. Двумя пальцами за ручку, не допивая. Смотрел поверх неё куда-то вверх. Когда рассказывал Даниле новости.

Денис Олегович убрал сигарету в карман. Так и не закурил. Сел в белую «Тойоту». Уехал.

Я стоял через дорогу.

>> Технический долг: 94,6.

Пять и четыре до порога.

Сын человека, которого я ношу в архиве.

Он подписывал акты выполненных работ без выполнения. Девять лет. Каждый месяц.

Как Вадим Сергеевич печатал повторные коды. Как Михалыч ставил хомуты.

Пять и четыре.

Я достал телефон. Открыл Никину тетрадь — она сфотографировала мне все страницы. Нашёл чистую строку.

Написал сам. Пальцем, в заметках.

«Стрельников Д. О. Директор подрядчика ЕГИС «Город». 94,6. Акты. Сын Олега Валентиновича. Сказали? —. Исправил? —».

И добавил: «Его отец у меня».

Глава 9. Денис

Гвоздики менял он.

Я узнал это в пятницу. Пришёл в мэрию к восьми утра — к открытию. Сел в холле, на пластиковый стул у гардероба. Смотрел на мемориальную доску. Ждал.

В восемь сорок он вошёл.

Тёмное пальто. Без шапки. В руке — две гвоздики, красные, завёрнутые в целлофан. Он прошёл через холл, не глядя по сторонам. Как проходят там, где бывают каждую неделю двадцать пять лет. Остановился у доски. Вынул из банки старые гвоздики — они ещё не завяли, только чуть опустили головы. Положил в карман пальто. Поставил новые. Поправил.

Постоял.

Не крестился. Не шевелил губами. Просто стоял и смотрел на позолоченные буквы.

«Стрельникова Олега Валентиновича».

Потом достал из кармана сигарету. Повертел в пальцах. Убрал обратно.

Повернулся, чтобы уйти.

И увидел меня.

* * *

— Вы на меня смотрите, — сказал Денис Олегович.

Не вопрос. Он подошёл. Остановился в двух шагах. Высокий. Худой. Глаза — серые, внимательные, усталые. Как у Палыча. Как у Аркадия Семёновича, когда у него было лицо.

— Смотрю, — сказал я.

— Вы стоите через дорогу от моего офиса третий день. Охрана мне показала на камере. — Он чуть наклонил голову. — И теперь — здесь. В пятницу. В восемь утра. Когда я меняю цветы.

— Я ждал вас.

— Зачем?

Я встал. Мы были одного роста. Почти.

— Меня зовут Алексей Гордеев, — сказал я.

Что-то дрогнуло в его лице. Совсем чуть-чуть. Как у Эдуарда, когда я сказал ему, что закрывал чужие тикеты без прав.

— Я знаю, — сказал Денис Олегович. — Вы пропали в серверной. Тридцатого сентября. Вышли через пять недель. Об этом писали в «Курортном вестнике».

— Писали.

— А ещё, — сказал он, — в ночь на тридцатое сентября, в двадцать три сорок восемь, старый сервер в подвале этого здания зафиксировал входящую синхронизацию. Самую мощную за двадцать пять лет. И в ту же ночь, в ту же минуту, в серверной на Ленина, сорок два, человек нажал кнопку питания.

Он смотрел на меня.

— А седьмого ноября, — продолжал он, — в час ночи, сервер в подвале зафиксировал событие. Одно. Последнее. «Связь разорвана». И больше — ничего. Ни одной строки. Двадцать пять лет он каждую ночь что-то писал в лог. А с седьмого ноября — молчит.

Пауза.

— А утром седьмого ноября вы вышли из серверной.

Мы стояли в холле мэрии. Мимо шли люди — в МФЦ, в отделы, в бухгалтерию. Мимо проходила Кристина из окна номер три, с кофе в бумажном стаканчике. Никто на нас не смотрел.

— Пойдёмте, — сказал Денис Олегович. — Я вам кое-что покажу. А потом вы мне кое-что расскажете. Договорились?

Я подумал. Честно.

— Договорились, — сказал я.

* * *

Подвал мэрии начинался за неприметной дверью рядом с гардеробом. «Технические помещения. Вход только для персонала». У Дениса Олеговича был ключ.

Лестница вниз. Бетонная, с железными перилами, выкрашенными зелёной краской. Свет — люминесцентные лампы, одна мигает. Трубы под потолком. Запах — сырость, пыль, старая проводка.

Коридор. Длинный. Двери по сторонам — «Электрощитовая», «Тепловой узел», «Архив (временное хранение)».

И в конце — гермодверь.

Тяжёлая. Стальная. С колесом-штурвалом посередине, как на подводной лодке. Выкрашена серой краской, облупившейся по краям. На двери — табличка: «Серверная. Отдел информатизации. Посторонним вход воспрещён».

«Посторонним» никто не зачёркивал.

— Это было бомбоубежище, — сказал Денис Олегович. Взялся за штурвал. Повернул. С усилием — колесо скрипело. — В семидесятых. Потом его отдали под серверную. Отец говорил — идеальное место. Толстые стены. Своя вентиляция. Не горит, не заливает.

— Но горело, — сказал я.

— Говорят, — сказал Денис Олегович. Дверь открылась. — Официально.

* * *

Серверная была огромная.

Не как у меня — три на четыре. Как спортзал. Бетонный потолок метра четыре. Стены — в кабель-каналах. И шкафы.

Высокие. До потолка. Чёрные, металлические, с дверцами из перфорированной стали. Ряд за рядом. Как стеллажи в библиотеке. Как полки в архиве под пальто Аркадия Семёновича.

Большинство — тёмные. Выключенные. Покрытые пылью.

Только один горел.

В дальнем углу. Один шкаф — старый, ещё серый, а не чёрный, с овальной табличкой производителя, которого давно не существовало. На передней панели — ряд лампочек. Зелёные. Одна жёлтая. Одна — не горела.

Рядом — стол. Старый, канцелярский. На нём — монитор. ЭЛТ, пузатый, как телевизор девяностых. И современный ноутбук, подключённый к шкафу толстым серым кабелем. И кружка. С недопитым кофе.

И раскладушка у стены. С пледом. С подушкой.

— Вы тут ночуете? — спросил я.

— Иногда, — сказал Денис Олегович.

Я посмотрел на шкаф.

>> Объект: Сервер (исходный).

>> Контур: ПРОД.

>> Назначение: хост тестового контура ЕГИС «Город» (создан: Ковалёв А. С., 2001).

>> Статус: включён.

>> Связь с контуром ТЕСТ: разорвана (07.11.2026, 01:17).

>> Причина: Патч (пользователь: Алексей Гордеев, Отладчик, ур. 5).

>> Последняя запись лога: «Связь разорвана. Синхронизация: отключена навсегда».

Причина — Патч. Пользователь — Алексей Гордеев.

Моё имя. В логе сервера. В подвале мэрии.

Денис Олегович стоял у раскладушки. Смотрел на меня.

— Вы читаете, — сказал он. — Я вижу. У вас глаза двигаются. Как будто читаете строки. Отец так смотрел на код. — Пауза. — Что там написано?

— Что связь разорвана, — сказал я. — Седьмого ноября. В час семнадцать.

— Я это знаю. Это в логе. Что ещё?

Я молчал.

— Что ещё, Гордеев?

— Что это сделал я, — сказал я.

* * *

Денис Олегович сел на раскладушку. Она скрипнула. Он не заметил.

— Мне было пятнадцать, — сказал он. — Четырнадцатое ноября две тысячи первого. Отец ушёл на работу в семь утра. Сказал — сегодня запуск, будем поздно. Мама сварила суп. Мы ждали до одиннадцати. В одиннадцать позвонили из мэрии. Сказали — пожар в серверной. Двое сотрудников. Тела не найдены, но… «но шансов нет». Так сказали. «Шансов нет».

Он смотрел на серверный шкаф. На зелёные лампочки.

— Я потом пришёл сюда. Через неделю. Меня пустил охранник — пожалел. Знаете, что я увидел?

— Что?

— Ничего, — сказал Денис Олегович. — Никакого пожара. Ни копоти. Ни сгоревшей проводки. Ни запаха. Серверная — чистая. Шкафы — целые. Вот этот — работал. Мигал лампочками. А двоих людей — нет.

Он помолчал.

— Мама поверила. Ей так было легче. Пожар — это понятно. Это можно похоронить. Пустой гроб, памятник, гвоздики. — Он кивнул наверх, в сторону холла. — А я не поверил. Я сидел здесь каждый день. После школы. Смотрел на этот сервер. Он что-то писал в лог. Каждую ночь. Я ничего не понимал. Цифры, коды. Я пошёл учиться на программиста — чтобы понять.

— Поняли?

— Через десять лет, — сказал Денис Олегович. — Я понял, что он синхронизирует данные. Каждую ночь. С какой-то копией. Тестовой. Которую отец создал в день запуска. Только копии — не было. Физически. Нигде. Ни на одном диске. Сервер отправлял данные — в никуда. И получал ответы — из ниоткуда.

Он посмотрел на меня.

— Я купил долю в компании, которая обслуживала систему, — сказал он. — Чтобы иметь доступ сюда. Потом — всю компанию. Пятнадцать лет я обслуживаю систему отца. Каждую ночь сижу здесь и читаю логи. Пытаюсь понять, куда уходят данные. Пытался отправить что-то сам. Сообщение. Запрос. «Папа, ты там?»

Голос у него не дрогнул. Ровный. Как у Рябцевой, когда она говорила про Алфёрову.

— Иногда сервер отвечал. Ошибкой. «Пользователь не найден». Иногда — ничего. Двадцать пять лет. А седьмого ноября он написал «связь разорвана». И замолчал.

Он встал. Подошёл ко мне. Близко.

— Вы знаете, где он, — сказал Денис Олегович. — Я вижу. По лицу. Вы знаете.

* * *

Я стоял в серверной под мэрией. Перед сыном человека, которого я ношу в груди. Запись двести сорок семь.

Можно было соврать. Можно было сказать — не знаю. Можно было уйти.

Я спрашивал перед тем, как нажать. Теперь я спросил себя.

И понял, что не могу сейчас. Не так. Не здесь. Не потому что страшно — а потому что правду нельзя вывалить на человека, как мусор из ведра. Её надо… довезти. Как Ника довезла извинение. Не вовремя, но довезла.

— Денис Олегович, — сказал я. — Я знаю. Но я вам сейчас не скажу.

Его лицо окаменело.

— Почему?

— Потому что у вас девяносто четыре и шесть.

Он не понял.

— Что?

— Технический долг. У вас — девяносто четыре и шесть. — Я показал на ноутбук на столе. На акты, распечатанные и сложенные стопкой рядом с кружкой. — Акты выполненных работ. По системе «Город». Без выполнения. Девять лет. Каждый месяц.

Денис Олегович посмотрел на акты. На меня.

— Откуда вы…

— Вижу. Так же, как вижу, что связь разорвал я. Так же, как вижу, что ваш отец держал кружку двумя пальцами за ручку, не допивая. Так же, как вы держите сигарету.

Он замер.

Медленно опустил руку. В пальцах — сигарета. Он даже не заметил, как достал.

— Если я вам сейчас расскажу, — сказал я, — вы пойдёте и сделаете что-нибудь. Не знаю что. Что-нибудь отчаянное. Я бы на вашем месте сделал. И у вас перевалит. За сто. И за вами придут.

— Кто придёт?

— Тот, кто забрал дядю Валеру. И Михалыча. И ещё троих на этой неделе, о которых я не успел узнать.

— Я не знаю никакого дядю Валеру.

— Никто не знает, — сказал я. — В этом и дело.

* * *

Денис Олегович долго молчал. Потом сел обратно на раскладушку. Достал зажигалку. Посмотрел на неё. Убрал.

— Вы мне угрожаете? — спросил он. Без злости. Устало.

— Нет. Я вас предупреждаю. Это разное.

— И что вы хотите?

Я посмотрел на сервер. На зелёные лампочки. На жёлтую. На ту, что не горела.

— Я хочу, чтобы вы перестали подписывать акты, — сказал я. — Липовые. Хотя бы на месяц. А я хочу… — Я помолчал. — Я хочу посмотреть на систему вашего отца. Изнутри. Всю. Восемнадцать тысяч изменений.

— Зачем?

— Чтобы починить.

Денис Олегович засмеялся. Коротко, сухо. Как Палыч.

— Починить, — повторил он. — Систему «Город». Вы знаете, что это такое? Это двадцать пять лет заплаток. Это код, который писали шестьдесят человек, и половина из них уже умерла. Это база данных на миллиард записей, где каждая третья — с ошибкой, и каждую ошибку кто-то когда-то «временно» обошёл. Её нельзя починить. Её можно только поддерживать. Пока не упадёт.

— Не трогай, — сказал я. — Оно работает.

Он посмотрел на меня.

— Да, — сказал он. — Именно. Не трогай. Оно работает.

— А если я вам скажу, — сказал я, — что она упадёт? Не сама. Её заберут. Целиком. Все модули. Вода, отопление, больницы, пособия. Через месяц. Может, раньше. И никто не вспомнит, что она была.

Денис Олегович не засмеялся.

— Кто заберёт?

— Тот же, кто забрал вашего отца, — сказал я. — Почти тот же. Его… сменщик.

* * *

Мы сидели в серверной до обеда. Я — на канцелярском стуле. Он — на раскладушке.

Он показывал мне систему. На ноутбуке. Модуль за модулем. Таблица за таблицей. Он знал её лучше, чем свою квартиру. Пятнадцать лет — каждую ночь.

А я смотрел. «Логом». И говорил ему, что вижу.

— Вот это, — я показывал на экран, — модуль ЖКХ, расчёт отопления. Здесь формула. В ней ошибка — с восьмого года. Коэффициент для домов старше шестьдесят пятого года умножается дважды. Поэтому каждый месяц кто-то вручную его делит обратно.

— Ирина Петровна, — сказал Денис Олегович. — Расчётный отдел. Восемнадцать лет. Каждый месяц. Она боится, что если исправить формулу, пересчитаются все архивные начисления. И будет скандал.

— Будет, — согласился я. — А если не исправить — у неё долг. Восемнадцать лет. Сколько ей лет?

— Шестьдесят два.

— Значит, у неё…

Я посмотрел глубже. Модуль. Изменения. Пользователи.

>> Изменение: «Ручная корректировка коэффициента отопления» (2008–2026).

>> Перенос на пользователя: Ирина Петровна Захарова. Технический долг пользователя: 89,2.

— Восемьдесят девять, — сказал я.

Денис Олегович посмотрел на меня.

— Это много?

— Это одиннадцать до порога. Она делает корректировку раз в месяц. Каждая — около ноль-пяти. Двадцать два месяца. Почти два года. Если ничего не случится.

— А если случится?

— А если случится — она исчезнет, — сказал я. — И никто не будет делить коэффициент. И весь город получит счёт за отопление — вдвое больше.

* * *

Денис Олегович долго смотрел на экран. На формулу. На коэффициент, который умножался дважды.

— Восемнадцать лет, — сказал он. — Я знал. Я знал про эту формулу. Я видел. Каждый раз, когда открывал модуль. И каждый раз думал — потом. Потом исправлю. Сейчас нельзя — сейчас конец квартала. Сейчас нельзя — сейчас отопительный сезон. Сейчас нельзя — сейчас выборы.

— Знаю.

— Отец бы исправил, — сказал Денис Олегович. Тихо. — Он бы не терпел. Он всегда… Мама говорила — он всегда дослушивал до конца. Каждого. Даже стажёров. Даже уборщицу. Он считал, что если не дослушать — пропустишь главное.

Я замер.

«Олег не дослушал. Он никогда не дослушивал. На планёрках тоже».

Аркадий Семёнович. На Пустыре. В серверной под водолечебницей.

Денис Олегович помнил отца — другим. Тем, который дослушивает. Пятнадцатилетний мальчик, который видел отца утром и вечером. Который ждал его с супом до одиннадцати.

Может, дома Олег Валентинович дослушивал. Может, это было на работе — что он не умел. Может, Денис помнил то, что хотел помнить.

Я не стал говорить.

— Денис Олегович, — сказал я. — Давайте начнём с формулы.

— С какой?

— С этой. С отопления. Исправим её. Сейчас. По-настоящему. А пересчёт архивных начислений… — Я подумал. — Пересчёт можно сделать отдельно. Аккуратно. Не обнуляя прошлое. Только вперёд. Ирина Петровна перестанет делить. Её долг уйдёт.

— А ваш?

— Мой тоже уменьшится, — сказал я. — Взаимозачёт. Я вам потом объясню.

Денис Олегович смотрел на меня. Долго.

— Вы странный человек, Гордеев, — сказал он.

— Мне говорили.

— Вы разорвали связь, по которой я двадцать пять лет пытался достучаться до отца. Вы знаете, где он. Вы мне не говорите. И вы хотите исправлять систему, которую я пятнадцать лет боюсь трогать.

— Да.

— Почему я должен вам верить?

Я подумал.

— Не должны, — сказал я. — Но вы меняете гвоздики. Каждую пятницу. Двадцать пять лет. Значит, вы умеете делать то, что надо, даже когда никто не видит. Это редкость. Я хочу с этим поработать.

* * *

Мы исправили формулу к четырём часам.

Сорок строк кода. Денис Олегович писал — быстро, уверенно, как человек, который пятнадцать лет знал, что надо написать, и не решался. Я смотрел. Говорил: «здесь ещё», «тут зависимость», «это затронет льготников — проверь».

В четыре десять он нажал «Применить».

Колёсико крутилось. Долго. Минуту. Две.

Потом остановилось.

>> Изменение «Ручная корректировка коэффициента отопления» (2008–2026): исправлено.

>> Исполнитель: Денис Олегович Стрельников (при участии: Алексей Гордеев).

>> Технический долг изменения (231,7) — погашен.

>> Носитель: Захарова И. П. — технический долг уменьшен на 79,4.

>> Носитель: Стрельников Д. О. (перенос как руководитель подрядчика) — технический долг уменьшен на 12,1.

>> Исполнители исправления: Стрельников Д. О. — зачтено 115,8; Гордеев А. — зачтено 115,9 (взаимозачёт).

>> Объект «ЕГИС «Город»»: технический долг уменьшен на 231,7.

Двести тридцать один. Одна формула. Сорок строк.

Я посмотрел на Дениса Олеговича.

>> Пользователь: Денис Олегович Стрельников.

>> Технический долг: 0.

Ноль.

Было девяносто четыре и шесть. Минус двенадцать — его доля по формуле. Минус сто пятнадцать — зачёт. Ушло в ноль. С запасом.

— Денис Олегович, — сказал я. — У вас ноль.

— Что?

— Долг. Был девяносто четыре. Стал ноль. Вы сами исправили — и вам зачлось.

Он смотрел на меня. Не понимал. Потом — понимал. Медленно.

— Ноль, — повторил он.

— Ноль. Он к вам не придёт. Пока снова не накопите.

Денис Олегович сел на раскладушку. Посмотрел на ноутбук. На исправленную формулу. На распечатанные акты рядом с кружкой.

Взял акты. Верхний. «Акт выполненных работ № 2026-11. Обслуживание ЕГИС «Город», ноябрь. Работы выполнены в полном объёме».

Посмотрел на подпись. Свою.

Порвал. Пополам.

— Это за ноябрь, — сказал он. — Он ещё не подписан заказчиком. Я его не отдам.

— Хорошо.

— Отец бы… — Он не договорил.

Я встал.

— Денис Олегович, — сказал я. — Я вам скажу. Где он. Обещаю. Но не сегодня.

— А когда?

Я посмотрел на сервер. На зелёные лампочки. На жёлтую. На ту, что не горела.

— Когда вы сможете это услышать, — сказал я, — и не сделать ничего отчаянного.

— Откуда вы знаете, когда это будет?

— Я посмотрю, — сказал я. — У вас ноль. Это хорошее начало.

* * *

Я вышел из мэрии в пять. На площади уже горели фонари. Дворник в оранжевой жилетке подметал у урны.

У мемориальной доски в холле стояли две свежие гвоздики.

>> Технический долг: 1 048 015,5.

Минус сто пятнадцать и девять. И ещё минус двести один и шесть — откуда, я понял не сразу.

Я посмотрел на взыскателя.

>> Взыскатель: прогресс 4 / 30.

Четыре.

Ещё двое. За эту неделю. Пока я сидел в подвале и чинил формулу отопления, кто-то в городе перевалил. И он пришёл.

Я открыл архив.

>> Запись 250. Пользователь: Тимур Ахмедович Галиев. Технический долг: 101,2. Основные источники: подделка разрешений на строительство (2009–2026).

>> Запись 251. Пользователь: Ольга Игнатьевна Брызгалова. Технический долг: 100,4. Основные источники: «мёртвые души» в списках получателей субсидий (2012–2026).

Я их не знал. Никто их теперь не знал.

Кроме меня.

Я стоял на площади перед мэрией. С формулой отопления на одной чаше весов и двумя людьми — на другой.

Палыч бы посчитал. Палыч бы сказал — двести тридцать один против двухсот одного. Хорошая неделя, Алексей. В плюсе.

Я не чувствовал себя в плюсе.

Глава 10. Кухонная дверь

К концу второй недели нас было шестеро.

Не команда. Не клан. Не «Стальной Нарзан» и не Курьерская служба. Просто шесть человек, которые знали. Которые видели — или верили тем, кто видел.

Я. Ника. Гоша. Рябцева — неофициально, «без протокола», по вечерам. Вадим Сергеевич — официально, с салфетками, с графиками, с прайсом на «аудит», который он нарисовал за одну ночь. И Денис Олегович — молча, из подвала мэрии, по ночам.

Мы собирались у Ашота.

Это придумала Ника. Сказала — нужно место. Не офис, не подвал, не мамина кухня. Место, куда можно прийти в любое время, где тепло и где кормят. Где можно разложить тетрадь, и никто не спросит, почему у тебя на шее счёты.

— Шаурмичная, — сказала она. — Как там.

— Там была шаурмичная Данилы, — сказал я.

— А здесь — Ашота, — сказала Ника. — Тоже сойдёт.

* * *

Ашоту было шестьдесят два. Невысокий, плотный, с густыми седыми бровями и руками, которые двигались над грилем быстрее, чем я успевал моргнуть. Он знал меня десять лет. По имени. Шаурма — двойная, без лука, с острым. Каждый день в обед.

Когда я пришёл первый раз после возвращения — с Никой, вечером, в фартуке «Лучший повар в мире», — Ашот посмотрел на меня поверх гриля. Долго. Потом посмотрел на фартук.

— Это откуда? — спросил он.

— Из другой шаурмичной, — сказал я.

— Где?

— Далеко.

Ашот хмыкнул. Завернул шаурму. Двойную, без лука, с острым. Не спрашивая. Протянул.

— Хороший фартук, — сказал он. — Мой был такой же. Двадцать лет назад. Потерялся куда-то.

Я замер с шаурмой в руке.

Посмотрел на фартук. Выцветший. С пятнами от соуса. «Лучший повар в мире».

Посмотрел на Ашота.

— Ашот, — сказал я. — А двадцать лет назад вы закрывались?

Ашот перестал резать мясо.

— Закрывался, — сказал он. — Пятнадцать лет был закрыт. Откуда знаешь?

* * *

Мы сидели за дальним столиком. У стены. Ашот закрыл шаурмичную в десять, перевернул табличку «Закрыто», сел с нами. Налил всем чаю. Себе — тоже.

Ника. Я. Ашот.

— Был у меня парень, — сказал Ашот. — Даня. Двадцать один год назад. Тощий, в очках, в свитере растянутом. Работал где-то в санатории, компьютеры чинил. А по вечерам — ко мне. Шаурму ел. Каждый день. Как ты.

Я молчал. Ника тоже.

— Денег у него не было, — продолжал Ашот. — Зарплата в санатории — копейки. Он мне говорит: Ашот-джан, давай я тебе кассу починю, а ты меня кормить будешь. У меня касса была — старая, «Ока» называлась, как машина. Ломалась каждую неделю. Он её починил. Не знаю как. Что-то там внутри переделал. Она двадцать лет потом работала. Ни разу не сломалась.

— Не трогай, — сказал я. — Оно работает.

Ашот посмотрел на меня.

— Он так и говорил, — сказал он. — Точно так. «Ашот-джан, не трогай, оно работает». Наклейку на кассу приклеил. Жёлтую. С этими словами.

Он встал. Ушёл за стойку. Вернулся с чем-то в руках.

Старая касса. Серая, тяжёлая, с механическими клавишами. «Ока-400». На боку — жёлтая бумажка. Выцветшая, почти белая. Скотч по краям пожелтел. Кривой торопливый почерк. Почерк человека, который много печатает и мало пишет руками.

«Не трогай. Оно работает. — Д.»

Ника тихо ахнула.

Я посмотрел на кассу.

>> Объект: Контрольно-кассовая машина «Ока-400».

>> Контур: ПРОД.

>> Изменён: пользователем Ершов Д. (2005).

>> Тип изменения: исправление (штатное).

>> Технический долг: 0.

Исправление. Штатное. Не костыль.

В проде Данила не ставил костыли. Он чинил. По-настоящему. Кассу Ашота — по-настоящему. Двадцать лет работала.

А в Изнанке — ставил. Тридцать восемь. Потому что там иначе было нельзя. Там всё откатывалось.

— А потом? — спросил я.

— А потом он пропал, — сказал Ашот. — Ноябрь пятого года. Не пришёл вечером. И назавтра не пришёл. Я в санаторий позвонил. Сказали — пропал. В серверной. Дверь закрыта изнутри, а его нет. Милиция приезжала.

Он помолчал. Погладил кассу. Как кошку.

— Через месяц касса сломалась, — сказал Ашот. — Не эта. Терминал. Для карточек. Новый, я его как раз поставил. Даня его не трогал — не успел. А чинить некому. Мастера приезжали — один, другой. Не могут. Говорят — менять. А денег нет. И так, знаешь, одно к одному. Мясо подорожало. Аренда. Жена заболела. — Он пожал плечами. — Закрылся. Думал — на месяц. Вышло — пятнадцать лет.

Пятнадцать лет. Шаурмичная «У Ашота» с закрытыми ставнями. Поросшими серой плесенью. Двадцать лет закрыто, сказала Ника в первое утро в Изнанке. Ломом, топором, гранатой.

А в проде — пятнадцать. Почти так же.

— Пять лет назад сын уговорил, — сказал Ашот. — Открылись снова. Касса — эта, Данина — включилась с первого раза. Пятнадцать лет в подвале стояла. Включил — работает. — Он покачал головой. — Я тогда подумал: Даня где-то есть. Живой. Раз касса работает.

* * *

— А кухня? — спросил я.

— Что — кухня?

— Дверь на кухню. Можно посмотреть?

Ашот посмотрел на меня странно. Потом встал. Повёл.

За стойкой — дверь. Деревянная, простая, крашеная. С табличкой. «Посторонним вход воспрещён».

«Посторонним» — зачёркнуто. Давно. Маркер выцвел до серого. Сверху — кривыми буквами — «Никому». Ниже, мелко — «Кроме меня».

Я стоял перед дверью.

Та же дверь. Та же табличка. Тот же почерк.

В Изнанке я зачеркнул «Никому» и «Кроме меня». И написал: «КАЖДОМУ, КТО ЗАХОЧЕТ». Через неё ушли Гоша, Ника, Кирилл, тётя Лара с дядей Мишей. Через неё меня выкинуло в прод.

Здесь — старая надпись. Нетронутая.

— Это Даня написал, — сказал Ашот за моей спиной. — Шутил так. Говорил: «Ашот-джан, на кухню никого не пускай, кроме меня. Я тут главный по технике». Я не стирал. Пусть будет.

Я посмотрел на дверь.

>> Объект: Дверь (кухня, шаурмичная «У Ашота»).

>> Контур: ПРОД.

>> Технический долг: 0.

>> Связь с объектом контура ТЕСТ «Дверь (кухня, шаурмичная «У Ашота»)»: [эталонный объект].

Эталонный объект.

Двадцать один год назад, когда сделали полное обновление эталона Изнанки, — шаурмичную Ашота скопировали. С этой дверью. С этой надписью. Данила ещё не пропал — надпись уже была. Он её написал здесь, в проде, в шутку. А потом пропал. И в Изнанке нашёл свою же шутку. На той же двери. В той же шаурмичной. И сделал там свою базу. Свой холодильник.

Потому что это было единственное место, где он чувствовал себя дома.

— Ашот, — сказал я. Голос сел. — Можно я возьму маркер?

* * *

Я не стал зачёркивать.

Взял чёрный маркер со стойки — Ашот им подписывал коробки с соусами. Подошёл к двери. И ниже, под «Кроме меня», мелко, своим почерком, написал:

«Он живой. Сидит в библиотеке. Читает «Таинственный остров». — Л.»

Ашот прочитал. Через моё плечо.

Долго молчал.

— Ты его видел, — сказал он. Не вопрос.

— Видел.

— Где?

— Далеко, Ашот. В другой шаурмичной. Где этот фартук. — Я потрогал фартук. — Он там тоже на кухне хозяйничал. Холодильник себе сделал. Бесконечный. С курицей. Каждую ночь — полный.

Ашот смотрел на меня. На фартук. На дверь.

Потом медленно положил мне руку на плечо. Тяжёлую. Тёплую. Пахнущую мясом и луком.

— Ешь, Лёша, — сказал он. — Ешь. Я тебе ещё сделаю. Двойную. Без лука.

* * *

С тех пор мы собирались у Ашота.

После десяти, когда он переворачивал табличку. Шесть человек за двумя сдвинутыми столиками у стены. Ашот приносил чай и шаурму. Не спрашивал, о чём мы говорим. Иногда садился рядом. Слушал.

Ника раскладывала тетрадь. Она теперь вела три. Одну — «Люди» (адреса, долги, что сказали, что исправили). Вторую — «Объекты» (светофоры, люки, банкоматы, кассы). Третью — «Архив» (те, кого мы не успели). В третьей было шесть строк. Дядя Валера. Михалыч. Тимур Галиев. Ольга Брызгалова. И двое, которых взяли во вторник, пока Рябцева допрашивала Пименова и раскручивала цепочку металлистов.

Двое металлистов. Резчики кабеля. Те, кого сдал Пименов. Рябцева выехала на задержание — и опоздала. На двадцать минут.

>> Запись 252. Пользователь: Руслан Карамов. Технический долг: 100,8.

>> Запись 253. Пользователь: Виктор Сомов. Технический долг: 102,1.

Рябцева пришла в тот вечер к Ашоту бледная. Села. Не закурила — Ашот не разрешал. Пила чай. Молчала.

— Двадцать минут, — сказала она наконец. — Я нашла их адрес. По показаниям Пименова. Приехала. Квартира открыта. Вещи на месте. Ботинки в прихожей. Телевизор включён. Соседи говорят — тут никто не живёт, квартира пустая.

— Знаю, — сказал я.

— Я их не помню, Гордеев, — сказала Рябцева. — Я ехала их задерживать. Я знала их имена — у меня в блокноте записано, своей рукой. А сейчас смотрю на блокнот — и не помню, кто это. Как будто я записала чужие имена.

— Это пройдёт, — сказал я.

— Что пройдёт?

— Ощущение, что вы должны помнить. Оно пройдёт. Через неделю. Останутся только имена в блокноте.

Рябцева посмотрела на меня.

— А вы?

— А я помню, — сказал я. — Руслан Карамов. Всегда здоровался первым, даже с теми, кого не знал. Резал кабель на окраинах, потому что у него трое детей и ипотека. Виктор Сомов — его напарник. Бывший шахтёр. Пил. Последнее, о чём он думал, — что надо бросить. С понедельника.

Рябцева молчала.

— Расскажите мне про них ещё, — сказала она наконец. — Я запишу. Рядом с именами. Чтобы было.

* * *

>> Взыскатель: прогресс 6 / 30.

Шесть.

Мы считали каждый вечер. За шаурмой у Ашота. Как сводку с фронта.

Вадим Сергеевич принёс таблицу. Свою. Нарисованную в Excel, с графиками, с цветными столбиками. Шесть строк в колонке «Взыскано». Тридцать девять — в колонке «Исправлено». Кротов. Вадим Сергеевич сам. Ирина Петровна из расчётного. Людмила Аркадьевна — она призналась сама, но Вадим Сергеевич всё равно записал в «наши». Шесть директоров мелких фирм, которых он затащил на «бесплатный пробный аудит» и которые, услышав от меня про свои костыли, побледнели и согласились чинить. Двадцать девять мелочей — светофоры, банкоматы, терминал электронной очереди в МФЦ, который мы с Денисом Олеговичем перенастроили за одну ночь.

— Тридцать девять к шести, — сказал Вадим Сергеевич. — Это хорошая конверсия, Лёш.

— Это шесть человек, Вадим Сергеевич.

— Я знаю, — сказал Вадим Сергеевич. Тихо. Для него — очень тихо. — Я знаю, Лёш. Я просто… Я так умею считать. По-другому не умею.

Ника посмотрела на него. Потом на меня.

— Палыч бы так же считал, — сказала она. — В два столбика. Сколько спасли. Сколько не успели.

Вадим Сергеевич не знал, кто такой Палыч. Но кивнул.

* * *

>> Технический долг: 1 047 214,3.

Минус восемьсот за две недели. Шестьсот — нашими исправлениями. Двести — шестью людьми.

Миллион сорок семь тысяч.

Вадим Сергеевич посчитал в своей таблице. С нашей скоростью — двадцать семь лет. Если ускориться вдвое — тринадцать. Если в десять раз — два с половиной.

— А если починить систему «Город»? — спросила Ника. — Девятьсот одиннадцать. Целиком.

Денис Олегович, который до сих пор молчал, поднял голову.

— Её нельзя починить целиком, — сказал он. — Не за год. Не за пять. Восемнадцать тысяч изменений. Шестьдесят человек её писали. Половина кода — без комментариев. Половина таблиц — без документации. Чтобы её починить, нужно знать, как она была задумана. С самого начала. А это знал только один человек.

— Ваш отец? — спросила Рябцева.

— Нет, — сказал Денис Олегович. — Отец был заместителем. Он вёл проект. Но архитектором был Ковалёв. Аркадий Семёнович. Он её придумал. Он один знал, зачем там каждая таблица. — Денис Олегович помолчал. — А он погиб. Вместе с отцом. Четырнадцатое ноября.

Я посмотрел на свою шаурму.

Аркадий Семёнович сидел на скамейке. В Изнанке. В тени, которая не двигается. Свободный. Старый. Без долга.

Единственный человек во всех контурах, который знал, как устроена система «Город».

А связь — разорвана. Навсегда. Мной.

* * *

Денис Олегович ушёл последним. Все разошлись — Ника на велосипеде, Гоша пешком к маме, Рябцева на своей «Ладе» с вмятиной, Вадим Сергеевич на такси. Ашот мыл гриль.

Денис Олегович стоял у двери. В пальто. Без шапки. Держал незажжённую сигарету.

— Гордеев, — сказал он.

— Да.

— Две недели. У меня ноль. Ни одного липового акта. Я каждую ночь в подвале — чиню с вами. Мне кажется, я могу услышать.

Я посмотрел на него.

>> Пользователь: Денис Олегович Стрельников.

>> Технический долг: 0,4.

Ноль четыре. За две недели. Какая-то мелочь — наверное, где-то в коде поставил «временную» заглушку, когда чинили терминал. Как все.

— Мой отец у вас? — спросил Денис Олегович.

Ашот перестал мыть гриль.

Я стоял посреди шаурмичной. У стойки. Рядом с кассой «Ока-400» с жёлтой наклейкой «Не трогай. Оно работает. — Д.».

Можно было сказать «потом». Можно было сказать «не сегодня». Можно было соврать.

Я спросил себя. Как всегда теперь.

Он менял гвоздики. Двадцать пять лет. Каждую пятницу.

— Да, — сказал я. — Он у меня.

Денис Олегович не двинулся.

— Живой?

— Нет. И не мёртвый. Он… — Я поискал слово. — Он записан. Во мне. Как в архиве. Вместе с двумястами пятьюдесятью тремя другими. Я помню его. Его последние мысли. Его голос. Я разговаривал с ним. Перед тем как.

— Перед тем как что?

— Перед тем как его взыскали.

Сигарета в пальцах Дениса Олеговича сломалась. Пополам. Табак посыпался на пол.

Он не заметил.

— Его можно вернуть? — спросил он.

Голос был ровный. Слишком ровный. Как у Рябцевой. Как у Ники, когда она опоздала к Михалычу на четыре минуты.

Я открыл интерфейс. Нашёл строку, которую видел много раз и никогда не трогал. «Архив: 253 записи». Ткнул.

>> Архив взыскателя.

>> Носитель: Алексей Гордеев.

>> Записей: 253.

>> Статус записей: сохранены (до полного погашения основного долга носителя).

>> Действие при полном погашении: [данные недоступны].

До полного погашения. Действие — данные недоступны.

Аркадий Семёнович говорил: «Никто ещё не доходил до «потом»».

— Не знаю, — сказал я. Честно. — Записи хранятся, пока я должен. Что будет, когда я перестану, — не написано. Никто ещё не доходил. Никто не платил миллион.

Денис Олегович смотрел на меня.

— Сколько у вас? — спросил он.

— Миллион сорок семь тысяч двести четырнадцать.

— Миллион, — повторил он.

— Миллион.

Он долго молчал. Ашот за стойкой стоял неподвижно, с тряпкой в руках.

Потом Денис Олегович наклонился. Собрал с пола табак от сломанной сигареты. В ладонь. Аккуратно. Высыпал в урну у двери.

Выпрямился.

— Значит, надо заплатить миллион, — сказал он.

И вышел.

Дверь шаурмичной закрылась. Колокольчик над ней звякнул.

Ашот положил тряпку. Подошёл ко мне. Встал рядом. Посмотрел на дверь.

— Хороший парень, — сказал он. — Упрямый.

— Упрямый, — согласился я.

— Как Даня.

Я посмотрел на кухонную дверь. На надпись. «Никому. Кроме меня». И на свою — мелко, внизу. «Он живой».

— Как Даня, — согласился я.

* * *

>> Технический долг: 1 047 214,3.

>> Архив: 253 записи.

>> Взыскатель: прогресс 6 / 30.

Конец первой части.

Часть вторая. Взаимозачёт. Глава 11. ООО «Отладка»

Я рассказал им всё в среду.

Не потому что решил. Потому что Вадим Сергеевич спросил. Прямо, за шаурмой, в одиннадцатом часу:

— Лёш, а миллион-то откуда?

Все замолчали. Ника перестала писать в тетради. Гоша перестал жевать. Рябцева поставила стакан с чаем. Денис Олегович, который сидел у стены и смотрел в телефон, поднял голову.

Я смотрел на шаурму.

Две недели я отвечал «долгая история». «Потом расскажу». «Это неважно». Они не настаивали. Рябцева — потому что следователь и знала: сам расскажет. Вадим Сергеевич — потому что ему было важнее «что делать», чем «почему». Денис Олегович — потому что знал: я сказал про отца, когда было можно. Скажу и это.

— Ника, — сказал я. — Гоша. Можно?

Ника посмотрела на Гошу. Гоша посмотрел на Нику.

— Это твоя история, — сказала Ника.

— Это наша история, — сказал я.

Гоша подумал. Кивнул.

— Тогда рассказывай правду, — сказал он. — Всю. А я буду говорить, если ты что-то пропустишь.

* * *

Я рассказывал два часа.

Ашот перевернул табличку «Закрыто» в десять. В половине первого он принёс третий чайник. Сел за соседний столик. Слушал.

Серверная. Кнопка питания. Девять процентов. Пол, который потёк. Два кирпича, вращающиеся в пустоте, как планеты.

Улица. Аптека без вывески. Женщина на плакате без глаз. Ника с палкой. «Живой. Жаль».

Класс «Отладчик». «Лог». «Костыль». Технический долг — один.

Шаурмичная. Флаг «Не трогать». Бесконечный холодильник.

Ашот на этом месте встал, ушёл на кухню, вернулся. Положил на стол между нами пачку лаваша. Ничего не сказал. Сел обратно.

Лифт, который едет вбок. Пустырь. Фигура в сером пальто.

Палыч.

Я рассказывал про Палыча долго. Про весы. Про сорок пять минут. Про «я не учу, я считаю». Про чистую рубашку. Гоша дважды меня перебил — «он ещё говорил, что двенадцать минут — это ошибся», «он Нике сказал правду, потому что не мог промолчать». Ника не перебивала. Сидела, сжав тетрадь, и смотрела на счёты у меня на шее.

Крыша вокзала. Семеро погибших. Мага. Санёк. Нина Сергеевна, которая шила бесплатно.

Банкомат. «Частично».

Администраторы. Мэрия. Белые рубашки. Фоновые с мётлами.

Денис Олегович на этом месте опустил телефон на стол.

Кабинет с фикусом. Календарь с котятами за две тысячи первый год. Кружка «Лучшему дедушке».

Олег Валентинович.

Я посмотрел на Дениса Олеговича. Он смотрел на меня. Не мигая.

— Он был добрый, — сказал я. — Он правда думал, что спасает. Он двадцать пять лет готовил мир, где никому не больно. Он ошибался. Страшно ошибался. Но он не был злым.

Денис Олегович ничего не сказал. Только пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак.

Я рассказал дальше.

Серый — Аркадий Семёнович. Миллион. «Назначается взыскателем до полного погашения». Данила на одном колене. Исходный код. Кирпичи под сервером. Патч. Дверь. Последний костыль.

«Взыскано».

— Он сказал «взыскано», — сказал я. — Не «полностью». Просто «взыскано». А ваш отец… — Я посмотрел на Дениса Олеговича. — Перед этим он надел очки. Медленно. Дужку за левое ухо, дужку за правое. Как будто на совещание собирался.

Денис Олегович встал. Резко. Стул упал.

Постоял.

Вышел на улицу.

Через стеклянную дверь было видно, как он стоит на тротуаре. Без шапки. Под фонарём. Держит в пальцах незажжённую сигарету.

Никто не пошёл за ним. Ашот поднял стул.

Через десять минут Денис Олегович вернулся. Сел. Положил сигарету на стол.

— Дальше, — сказал он.

* * *

Я закончил в час ночи. На бордюре у бизнес-центра. На шаурме, которую Ника купила у Ашота. На строке «Взыскатель (контур ПРОД): назначен».

Тишина.

Рябцева первая пошевелилась. Достала сигарету. Посмотрела на Ашота. Ашот покачал головой. Она убрала.

— Знаете, Гордеев, — сказала она. — Двадцать лет. Двадцать лет мне врали красиво. Инопланетяне. Сочи. Любовница в Пятигорске. — Она помолчала. — А вы мне рассказали про город, где по ночам всё откатывается, про бесконечный холодильник, про старика со счётами, который отдал за вас жизнь. И я верю. Каждому слову. Это, наверное, профессиональная деформация.

— Это я его видела, — сказала Ника. — Палыча. Я его поцеловала. В макушку. А потом забыла. А потом вспомнила. — Голос у неё дрогнул. — Это правда. Всё правда.

— Правда, — сказал Гоша. — Я проверил. Внутри. Пока он рассказывал. Всё — правда.

Вадим Сергеевич сидел, глядя в свою таблицу на ноутбуке. Не говорил ничего. Это было так непохоже на него, что все посмотрели.

— Вадим Сергеевич? — сказал я.

Он поднял голову. Глаза были мокрые.

— Лёш, — сказал он. — Ты, когда в ту ночь… в серверной… кнопку нажал. Это я тебе звонил каждые десять минут. «Лёш, ну что там». Это из-за меня ты туда пошёл. Перезагружать. Потому что я торопил. С носками.

— Вадим Сергеевич…

— Это из-за меня, — повторил он. — Всё это. Пять недель. Миллион. Палыч твой. Из-за моих носков.

Я подумал. Честно.

— Нет, — сказал я. — Не из-за вас. Сервер на кирпичах стоял два года. База висела третьи сутки. Я сам не закрыл свой сеанс. Если бы не вы — я бы всё равно пошёл перезагружать. Через час. Или через день. — Я помолчал. — Но вы звонили каждые десять минут. Это правда. Это раздражало.

Вадим Сергеевич засмеялся. Сквозь слёзы. Вытер глаза рукавом пиджака.

— Я больше не буду, — сказал он. — Каждые десять. Буду каждые пятнадцать.

* * *

— Значит, так, — сказал Денис Олегович.

Все повернулись к нему. Он сидел прямо. Сигарета лежала на столе перед ним. Лицо — спокойное. Слишком спокойное.

— Миллион, — сказал он. — Чтобы вернуть архив. Может быть. Никто не знает. Но может быть.

— Может быть, — согласился я.

— Двести пятьдесят три человека. Отец. Ваш Палыч. Все остальные.

— Двести пятьдесят три.

— А взыскатель будет брать ещё. Каждую неделю. Тридцать — и он получит право брать объекты. Первым — систему отца.

— Двадцать четыре осталось.

— Значит, — сказал Денис Олегович, — надо две вещи. Быстро чинить людей, чтобы он не набрал тридцать. И быстро чинить систему — чтобы, если наберёт, взять было меньше. И чтобы вам зачлось. — Он повернулся к Вадиму Сергеевичу. — Вы говорили — компания. Аудит.

Вадим Сергеевич выпрямился. Шестерёнки в его голове скрипнули и завертелись.

— Говорил.

— Делайте, — сказал Денис Олегович. — Регистрируйте. Сегодня. Завтра. Я дам денег на старт. И дам подряд — субподряд, официально, на аудит системы «Город». Через мою компанию. Чтобы у Гордеева был законный доступ к каждому модулю. Не по ночам в подвале. Днём. С пропуском.

Вадим Сергеевич открыл рот. Закрыл.

— Денис Олегович, — сказал он. — Вы понимаете, что это… Вы мне только что дали первого клиента. Городского. На старте.

— Понимаю.

— Это… — Вадим Сергеевич посмотрел на меня. — Лёш. Лёш, ты понимаешь?

Я понимал.

— А название? — спросила Ника.

Вадим Сергеевич подумал. Секунду. Он всегда думал над названиями секунду. «Носки Плюс». «Крем-Экспресс». «Мир Колготок».

— «Отладка», — сказал он. — ООО «Отладка». Звучит? Звучит. Солидно. Технологично. И правда.

Гоша кивнул.

— Правда, — сказал он.

* * *

ООО «Отладка» зарегистрировали в пятницу.

Вадим Сергеевич — генеральный директор. По доверенности, потому что я отказался. Я — «ведущий специалист по аудиту». Ника — «руководитель логистики». Гоша — «начальник службы безопасности», совмещая с «Вертикалью», по вечерам. Рябцева отказалась официально — «я полицейский, мне нельзя», — но взяла визитку. Ашот сдал нам комнату над шаурмичной. Бывший склад. Пятнадцать квадратных метров, одно окно, батарея, которая грела только наполовину.

— За шаурму, — сказал Ашот. — Аренда — шаурма. Одна в день. Каждому.

Вадим Сергеевич попытался заплатить деньгами. Ашот посмотрел на него так, что Вадим Сергеевич убрал кошелёк.

Мы принесли два стола. Четыре стула. Чайник. Доску с маркерами — Вадим Сергеевич нарисовал на ней график. Ника повесила на стену карту города. Бумажную, огромную, купленную в книжном. Начала втыкать флажки. Красные — взысканные. Синие — исправленные. Жёлтые — «на подходе», от девяноста.

Красных было шесть. Синих — сорок один. Жёлтых — девятнадцать.

Я поставил на свой стол кирпичи. Один на другой.

* * *

В понедельник пришёл Кирилл.

Я не ждал. Не звал. Он просто появился в дверях нашей комнаты над шаурмичной. В куртке, в шапке, с рюкзаком. Без бейджа. Похудевший.

— Привет, — сказал он. — Мне Ашот сказал, что вы тут.

Я встал.

— Кирилл.

— Я увидел в новостях, — сказал Кирилл. — Про исчезновения. Что люди пропадают, а их никто не помнит. Только вещи. — Он помолчал. — Я сразу понял. Я же… я в мэрии два года работал. Там. Я видел, как это бывает.

Ника подошла. Обняла его. Быстро, неловко. Кирилл покраснел до ушей.

— Роутер обновил? — спросила она.

— Обновил, — сказал Кирилл. — В первый же вечер. Мама плакала. Сказала — два года без интернета, сериалы не досмотрела.

Он снял рюкзак. Поставил на пол.

— Я не знаю, что умею, — сказал он. — В проде. Без прав. Без планшета. Я два года закрывал тикеты. Сортировал обращения. По приоритету. По срокам. По исполнителям. Это всё, что я умею. Здесь это, наверное, не нужно.

Я посмотрел на карту на стене. На девятнадцать жёлтых флажков. На тетради Ники. На таблицу Вадима Сергеевича.

На хаос.

— Кирилл, — сказал я. — Ты умеешь сортировать обращения по приоритету.

— Умею.

— У нас девятнадцать человек выше девяноста. Двести — выше пятидесяти. И система на восемнадцать тысяч изменений. И нас шестеро. И мы не знаем, с чего начать каждое утро.

Кирилл посмотрел на карту. На флажки. Глаза у него стали другие. Внимательные. Профессиональные.

— Вам нужна первая линия, — сказал он медленно.

— Нам нужна первая линия.

Кирилл снял куртку. Повесил на спинку стула. Сел за второй стол. Открыл Никину тетрадь «Люди». Пролистал.

— Тикеты, — сказал он. — Каждый человек — тикет. Приоритет — по долгу и по скорости роста. Исполнитель — кто ближе и кто умеет. Срок — до порога. — Он поднял голову. — У вас есть таблица?

— У меня есть, — сказал Вадим Сергеевич.

— Покажите.

Вадим Сергеевич показал. Кирилл посмотрел. Поморщился. Как я морщился, глядя на костыли в учётной базе.

— Можно я переделаю? — спросил он.

Вадим Сергеевич посмотрел на меня. Я кивнул.

— Можно, — сказал Вадим Сергеевич. Обиженно.

* * *

К вечеру у нас была система.

Кирилл сделал её за шесть часов. На бесплатном облачном сервисе для тикетов, который он нашёл в интернете. Каждый человек из Никиной тетради — карточка. Долг, скорость роста, «до порога — N дней». Цвет — от зелёного к красному. Исполнитель. Статус: «Обнаружен», «Предупреждён», «В работе», «Исправлено», «Взыскан».

Последний статус Кирилл сделал серым. Не красным.

— Серым, — сказал он, когда я спросил. — Как пальто. Я не мог сделать его красным. Красный — это когда ещё можно успеть.

Девятнадцать карточек горели оранжевым и красным.

На самой красной — «Лопатин С. В. Директор школы №7. 96,1. Скорость: +0,4/нед. До порога: 9 недель. Предупреждён — да. Реакция — отказ».

— Девяносто шесть, — сказал Кирилл. — Было девяносто один. Он ускоряется.

— Конец полугодия, — сказал я. — Отчёты.

— Значит, первый, — сказал Кирилл. — Кто исполнитель?

Я посмотрел на Нику. Ника — на Гошу. Гоша — на Вадима Сергеевича.

— Я, — сказал Вадим Сергеевич.

Все посмотрели на него.

— Я, — повторил он. — Лёша ходил — его послали. Как психа. В фартуке. А я пойду в костюме. С визиткой ООО «Отладка». С договором на бесплатный пробный аудит. Директора боятся проверок. Директора уважают визитки. Директора не посылают людей в костюмах. — Он поправил галстук. — Я двадцать лет продаю носки людям, которым не нужны носки. Продам и директору школы его же отчёты.

Кирилл вписал в карточку: «Исполнитель — Кольцов В. С.».

* * *

Вечером я сидел один. В комнате над шаурмичной. Остальные ушли. Ника — к маме. Гоша — на смену в «Вертикаль». Кирилл — к своей маме, с ноутбуком и обещанием «доделать фильтры». Вадим Сергеевич — домой, репетировать речь для директора школы перед зеркалом.

Батарея грела наполовину. Снизу пахло шаурмой. Ашот домывал гриль.

Я смотрел на карту на стене. На флажки.

Шесть красных. Сорок один синий. Девятнадцать жёлтых.

На доске — график Вадима Сергеевича. Кривой. Со стрелкой вверх. Подпись: «Цель: 1 000 000».

На экране ноутбука — система Кирилла. Карточки. Цвета. Серый статус.

Я подумал о Палыче.

Палыч сидел за столом у кассы номер четыре. Пятнадцать лет. Со счётами и весами. Один. Взвешивал чужие жизни. Никому не говорил, что видит. «Я не учу. Я считаю».

А у меня — шестеро. Ника. Гоша. Вадим Сергеевич. Рябцева. Денис. Кирилл. Ашот внизу. Каждый со своим. Тетради. Таблицы. Тикеты. Визитки. Удостоверение. Подвал с сервером.

Палыч бы сказал — это много. Это дорого. Каждый человек — это цена. И ответственность.

А потом бы сказал — хорошее вложение.

Я снял счёты с шеи. Положил на стол. Рядом с кирпичами.

Щёлкнул костяшкой.

— Шестеро, Палыч, — сказал я. — Плюс Ашот. Плюс Кирилл пришёл. Я их не звал. Они сами.

Щёлк.

>> Технический долг: 1 047 112,9.

>> Взыскатель: прогресс 7 / 30.

Семь.

Я открыл архив.

>> Запись 254. Пользователь: Нурлан Абишев. Технический долг: 100,2. Основные источники: обход техосмотра для автобусов маршрута №12 (2013–2026).

Маршрут номер двенадцать. Автобус с подпаянными тормозами. Я видел его в первый день. Три костыля сразу.

Водитель тогда был — двадцать три. А механик, который подписывал техосмотр, — вот он. Сто и две.

Кирилл ещё не успел завести на него карточку.

Я открыл систему. Создал карточку сам. «Абишев Н. Механик автопарка. 100,2. Техосмотр маршрута 12». Статус — серый.

И сразу — вторую. «Автобус маршрута 12. Тормоза. Подпайка. 4,3». Статус — «Обнаружен».

Исполнитель — я.

Срок — завтра.

Глава 12. Светофоры

Автобусный парк был на окраине. За промзоной, за пунктом металлолома, где Рябцева задержала Пименова. Бетонный забор с колючкой, будка охранника, ворота на цепи. За воротами — тридцать два автобуса. Жёлтые, облезлые, с номерами маршрутов на табличках.

Автобус двенадцатого маршрута стоял в дальнем ряду. Номер борта — 417.

Я его узнал. По трём костылям.

>> Объект: Автобус ПАЗ (борт 417).

>> Изменения: 3.

>> 1. Тормозная магистраль задней оси — подпайка трещины (2019, «до замены»). Технический долг: 4,3.

>> 2. Валидатор — работа без связи (2022). Технический долг: 0,8.

>> 3. Техосмотр — фиктивный (2013–2026, ежегодно). Технический долг: перенесён на пользователя Абишев Н. (взыскан).

Абишев Нурлан. Механик. Сто и две. Взыскан во вторник. Последнее, что он думал, — «надо бы трубку на четыреста семнадцатом поменять, а то не дай бог». Тринадцать лет «надо бы». Не поменял.

— Ты понимаешь в тормозах? — спросила Ника.

— Нет, — сказал я. — Я айтишник.

— А зачем мы тогда тут?

— Затем, что я вижу, где трещина. А он, — я кивнул на человека, который шёл к нам от мастерской, — понимает в тормозах.

Человека звали Фёдор Ильич. Шестьдесят восемь лет. Бывший механик этого же парка, на пенсии с двадцатого года. Ника нашла его через курьерскую сеть — она за полгода до Изнанки привозила ему лекарства от давления каждый четверг. Помнила адрес. Помнила, что он ворчит, но даёт чаевые.

— Ну, — сказал Фёдор Ильич. — Показывай, умник. Где твоя трещина.

Я показал.

Фёдор Ильич лёг под автобус. На картонку. С фонариком. Кряхтел. Ругался. Минут через пять вылез. Лицо — серое.

— Подпайка, — сказал он. — Медью. По живой трубке. Это ж… Это ж он на ней возил. Людей. Семь лет. Школьников по утрам.

— Возил.

— Кто подпаял?

Я подумал.

— Механик. Абишев. Его больше нет.

— Уволился?

— Можно и так сказать.

Фёдор Ильич долго смотрел на автобус. Потом сплюнул.

— Трубку я тебе поменяю, — сказал он. — Новую. Сегодня. Только трубку где взять?

— Вадим Сергеевич купит, — сказала Ника.

— Какой ещё Вадим Сергеевич?

— Наш генеральный, — сказала Ника. — Он всё покупает. Ему нравится.

* * *

Трубку привезли к обеду. Вадим Сергеевич лично. На такси. В костюме. С трубкой в пакете из автомагазина, как с букетом.

— Это та? — спросил он, протягивая Фёдору Ильичу.

Фёдор Ильич посмотрел на трубку. Потом на Вадима Сергеевича. Потом на костюм.

— Та, — сказал он. — Галстук сними. Замараешь.

Вадим Сергеевич снял галстук.

К трём часам трубка стояла. Фёдор Ильич вылез из-под автобуса весь в масле, довольный, как человек, который тридцать лет делал одно и то же и вдруг понял, что всё ещё может.

>> Изменение «Тормозная магистраль — подпайка» (2019): исправлено.

>> Исполнитель: Фёдор Ильич Лавров (при участии: Алексей Гордеев, Ника, Кольцов В. С.).

>> Технический долг изменения (4,3) — погашен.

Четыре и три. Немного.

>> Взаимозачёт: Лавров Ф. И. — 2,2; Гордеев А. — 2,1.

У Фёдора Ильича был свой долг. Девятнадцать. Тридцать лет в автопарке — что-то и он подпаивал, что-то и он подписывал. Стало шестнадцать восемь.

— Чего ты на меня так смотришь? — спросил он.

— Ничего, Фёдор Ильич. У вас стало меньше.

— Чего меньше?

— Того, за что потом стыдно.

Фёдор Ильич посмотрел на меня. Подумал. Вытер руки тряпкой.

— Слышь, умник, — сказал он. — У вас там, в этой вашей… «Отладке». Механик не нужен? Я на пенсии. Скучно. Жена пилит. А тут — трубки. Я тут ещё штук пять таких знаю. По парку. Я их тридцать лет видел и молчал.

Ника достала тетрадь.

— Фамилия? — спросила она.

— Лавров.

— Записала, — сказала Ника.

* * *

Директор школы номер семь сдался в среду.

Вадим Сергеевич рассказывал об этом у Ашота два часа. С подробностями. С жестами. С голосами.

— Он мне говорит — какой ещё аудит? Я говорю — пробный, бесплатный, для образовательных учреждений, по программе цифровой трансформации. Он говорит — какой программе? Я говорю — региональной. Он говорит — я про такую не слышал. Я говорю — а вы и не должны были, она пилотная. — Вадим Сергеевич сделал паузу. — Лёш, никакой программы нет. Я её придумал. В лифте.

— Вадим Сергеевич…

— Подожди, подожди. Он меня пустил. В кабинет. Я сажусь. Открываю ноутбук. Говорю — вот у вас тут, Сергей Викторович, кружок «Юный эколог». Сорок два ребёнка по спискам. Он говорит — да, есть такой. Я говорю — а педагог кто? Он говорит — Анна Петровна. Я говорю — Анна Петровна в декрете с двадцать третьего года. Он бледнеет. Я говорю — а кружок «Робототехника»? Тридцать пять детей. А робот в школе один. И тот в коробке, не распакован. С двадцать первого года.

— Откуда вы это знали? — спросил Кирилл.

— Лёша сказал. Утром. Я записал на бумажку. — Вадим Сергеевич достал из кармана бумажку. Мятую. Исписанную. — Вот. Двенадцать пунктов. Я их ему по одному. Как карты на стол. Кружки. Мероприятия. Успеваемость по восьмому «Б», где у всех пятёрки по физике, а физичка уволилась в сентябре. — Он спрятал бумажку. — На шестом пункте он встал и закрыл дверь. На девятом — сел обратно. На двенадцатом — спросил: «Сколько?»

— Сколько — что?

— Сколько я хочу, чтобы молчать. Он думал — я шантажист. — Вадим Сергеевич выпрямился. С достоинством. — А я ему говорю: Сергей Викторович, я ничего не хочу. Я хочу, чтобы вы спали. Вы же не спите. Я вижу. У вас глаза — как у меня месяц назад. Красные. Вы каждую ночь думаете — а вдруг проверка. А вдруг вскроется. А вдруг. — Он помолчал. — А вы, говорю, возьмите и вскройте сами. Сейчас. Пока не поздно. Напишите в департамент. Скажите — ошибка в отчётности. Исправим. И спите.

— И?

— И он заплакал, — сказал Вадим Сергеевич. Тихо. — Директор школы. Пятьдесят восемь лет. Сидел за столом и плакал. А потом сказал — хорошо. Я напишу.

Тишина.

Я посмотрел на карточку в системе Кирилла. Кирилл обновил её ещё днём.

«Лопатин С. В. Директор школы №7. 61,3. Статус: В работе. Исполнитель: Кольцов В. С.».

Девяносто шесть — шестьдесят один. Он только начал. Написал в департамент. Распустил «мёртвые» кружки. Тридцать пять единиц — за один день. Остальное — когда переделает отчёты за все годы.

— Вадим Сергеевич, — сказал я. — Вам зачлось.

— Что?

— Взаимозачёт. Вы исполнитель. Вам — часть.

Вадим Сергеевич замер.

— Сколько у меня?

Я посмотрел.

>> Пользователь: Вадим Сергеевич Кольцов.

>> Технический долг: 21,4.

— Двадцать один и четыре, — сказал я. — Было шестьдесят пять. Отзывы Даши — вы закрыли. Самовыкупы — урезали. И директор — семнадцать с половиной зачлось.

Вадим Сергеевич смотрел на меня. Долго.

— Лёш, — сказал он. — Я чиню других — и у меня становится меньше.

— Так работает.

— Это же… — Он поискал слово. Не нашёл. — Это же лучше, чем носки.

* * *

Светофоры были идеей Кирилла.

Он сидел над картой два дня. Смотрел не на людей — на объекты. На Никину тетрадь «Объекты». Сортировал.

— Смотрите, — сказал он в пятницу. Повернул ноутбук. — Светофоры. Сто сорок штук в городе. Кнопка для пешеходов — для вида — на девяноста восьми. С семнадцатого года. Долг на каждом — около двух. Это двести единиц.

— И?

— И у каждого светофора — перенос. На всех, кто нажимал кнопку и ждал. Миллион нажатий за девять лет. По одной тысячной. — Кирилл постучал пальцем по экрану. — Это мелочь. Но она есть у всех. У каждого жителя города. У каждого, кто стоял на переходе и жал на кнопку.

— У Толяна, — сказал я. Тихо.

— У кого?

— Неважно. Дальше.

— Дальше — подрядчик. Тот, кто отключил кнопки. — Кирилл открыл карточку. — ООО «Светофор-Сервис». Директор — Гусев А. П. Долг — шестьдесят восемь. Из них светофоры — сорок один. Он их отключил, потому что кнопки ломались и надо было менять. А менять — дорого. Проще — таймер. А кнопку оставить. Чтобы люди думали, что работает.

— Гусев? — переспросила Рябцева.

Она сидела в углу. В куртке. Пила чай.

— Гусев А. П., — повторил Кирилл. — Андрей Павлович.

Рябцева поставила чай.

— Брат, — сказала она. — Это брат моего начальника. Подполковника Гусева. Николая Павловича.

* * *

Светофоры чинили три ночи.

Денис Олегович дал подряд — через «Город», модуль «Транспорт». Официально. Фёдор Ильич привёл двух бывших электриков из автопарка. Гоша стоял на перекрёстках в оранжевой жилетке и регулировал движение руками, пока электрики лазили в шкафы управления. Водители сигналили. Гоша каждому кивал.

— Добрый вечер, — говорил он. — Извините. Тут работы. Добрый вечер.

Кнопки меняли на новые. Сорок восемь штук за первую ночь. Пятьдесят — за вторую. За третью — оставшиеся.

На перекрёстке Ленина и Пушкина я менял сам.

Открыл коробку на столбе. Вытащил старую кнопку — пластиковую, жёлтую, с облупившейся надписью «Нажмите и ждите». Внутри — ни одного провода. Просто кнопка. Пустая. Для вида.

Вставил новую. Подключил. Закрыл.

Нажал.

Светофор подумал. Секунду. Две.

Загорелся зелёный.

Я стоял на пустом перекрёстке в половине третьего ночи и смотрел на зелёного человечка.

— Толян, — сказал я вслух. — Загорелся.

Ника стояла на другой стороне перехода. С тетрадью. Посмотрела на меня.

— Это ты кому?

— Толяну. Он в Изнанке нажал кнопку на светофоре пятнадцать раз, потому что не загорался зелёный. И его затянуло. Палыч записал. «Дурак, но нормальный».

Ника посмотрела на кнопку. На зелёного человечка.

Подошла. Нажала сама. Светофор переключился. Подумал. Зелёный.

— Загорелся, — сказала она.

>> Изменение «Кнопка вызова пешеходной фазы — отключена» (140 объектов, 2017): исправлено.

>> Технический долг изменений (283,6) — погашен.

>> Носитель: Гусев А. П. (ООО «Светофор-Сервис») — технический долг уменьшен на 41,0.

>> Перенос на пользователей (все, кто нажимал): погашено.

>> Взаимозачёт: Гордеев А. — 94,1; Лавров Ф. И. — 31,2; …

Погашено. Перенос на всех, кто нажимал.

Сто тридцать тысяч человек. У каждого — минус одна тысячная. Никто не заметил.

Но где-то, я думал, в Изнанке, на скамейке у вокзала, Толян почесал лысину и не понял, почему ему вдруг стало легче.

* * *

Рябцева нашла мошенника Алфёровой в воскресенье.

Это было не сложно. Оказалось. Три года назад — сложно. Восемь дел за месяц, ни одной зацепки, начальник говорит — закрывай. А сейчас она открыла дело заново. Подняла звонки. Посмотрела записи с камер у банка, куда Алфёрова ходила снимать деньги для «внука, попавшего в аварию».

Внука звали Игорь. Ему было двадцать девять. Он жил в соседнем доме с Алфёровой. Знал её с детства. Знал, что у неё есть внук в Москве, которого она не видела пять лет.

Рябцева рассказывала у Ашота. Без жестов. Ровно. Как рапорт.

— Он позвонил ей вечером. Сказал — бабушка, это я, Серёжа, я в аварии, нужны деньги, приеду человек, отдай ему. Она отдала. Восемьдесят тысяч. Всё, что было. На похороны откладывала. — Рябцева пила чай. — Человек — это он сам и был. В кепке, в маске. Она его не узнала. Он ей потом три года помогал сумки носить. Из магазина. Она говорила — какой хороший мальчик, Игорёк, не то что мой Серёжа.

— Нашли деньги? — спросила Ника.

— Половину. Остальное — проиграл. Ставки на спорт. — Рябцева поставила стакан. — Он у меня в камере плакал. Говорил — я отдам, я всё отдам, я ей сам принесу.

— А она?

Рябцева помолчала.

— Я к ней поехала. Вчера. С сорока тысячами в конверте. Восемьдесят девять лет. Однокомнатная, на Кирова. Котик. Фотографии на стене. Она открыла дверь — и узнала меня. Через пять лет. «Девочка из милиции. Вы мне говорили — работаем». — Голос у Рябцевой дрогнул. Чуть-чуть. Она взяла себя в руки. — Я сказала — нашли, Валентина Степановна. Вот половина. Остальное — потом. Она взяла конверт. Посмотрела. Положила на стол. И говорит: «А кто?» Я сказала. Она долго молчала. Потом говорит — «Игорёк? Который сумки носил?» И заплакала.

Тишина.

— А потом, — сказала Рябцева, — она встала, пошла на кухню и принесла мне пирог. С капустой. Завёрнутый в полотенце. Сказала — вы, девочка, работали. Пять лет работали. Возьмите.

Рябцева достала из пакета что-то, завёрнутое в полотенце. Положила на стол. Развернула.

Пирог. С капустой. Наполовину съеденный.

— Я половину съела по дороге, — сказала Рябцева. — В машине. Не удержалась. Остальное — вам.

Я посмотрел на неё.

>> Пользователь: Анна Рябцева.

>> Технический долг: 39,1.

>> Изменение «Закрытие дела «за отсутствием состава» (мошенничество, гр. Алфёрова В. С., 2021)»: исправлено. −15,2.

Тридцать девять.

— Тридцать девять, — сказал я.

— Знаю, — сказала Рябцева. — Я посчитала. Металлолом — шесть. Алфёрова — пятнадцать. Ещё двенадцать дел.

— Ещё двенадцать.

— Следующее — Мельников, — сказала она. — Избиение. Двадцатый год. Начальник велел закрыть. — Пауза. — Подполковник Гусев. Николай Павлович.

Она отрезала кусок пирога. Положила мне на тарелку.

— Ешьте, Гордеев. Валентина Степановна старалась.

* * *

Вечером, когда все ушли, я открыл систему Кирилла.

Карточки. Цвета.

Девятнадцать жёлтых флажков стали двенадцатью. Директор школы — оранжевый, потом жёлтый. Кротов в «Вертикали» — зелёный. Вадим Сергеевич — зелёный. Рябцева — жёлтый, но с зелёной стрелкой вниз.

Серых карточек — девять.

>> Взыскатель: прогресс 9 / 30.

Девять.

Абишев. И ещё двое — за неделю, пока мы меняли кнопки на светофорах. Я не успел их увидеть. Узнал по архиву.

>> Запись 255. Пользователь: Регина Мухаметова. Технический долг: 100,7. Основные источники: фиктивные справки о прохождении медосмотра (2014–2026).

>> Запись 256. Пользователь: Степан Корнеев. Технический долг: 101,4. Основные источники: продажа квот на вылов рыбы (2011–2026).

Регина Мухаметова. Фиктивные справки о медосмотре. Водителям автобусов. Водителю двенадцатого маршрута — тоже.

Я закрыл архив.

Девять из тридцати. За три недели.

Тридцать — к Новому году. Если ничего не изменится.

А если ускорится?

Я посмотрел на карточку, которую Кирилл завёл утром. Сверху списка. Красную.

«Гусев Н. П. Подполковник полиции. Начальник следственного отдела. 97,8. Скорость: +1,1/нед. До порога: 2 недели. Предупреждён — нет. Исполнитель — ?».

Подполковник Гусев. Начальник Рябцевой. Тот, кто велел закрыть Мельникова. Тот, кто велел закрыть Алфёрову. Тот, кто двадцать лет говорил своим следователям — «закрывай, всё равно не найдём».

Девяносто семь и восемь.

Две недели.

В колонке «Исполнитель» стоял знак вопроса.

Я подумал.

Потом вписал: «Рябцева».

И стёр.

И вписал: «Я».

Глава 13. Задержание

Камеры видят всё.

Я понял это слишком поздно. В Изнанке Серого видели не все. Палыч, Кремень, Гоша — когда близко. Остальные — нет. Взгляд соскальзывал. Как с того места на стене, куда не смотришь.

Но в Изнанке не было камер. Ну, были — в «Вертикали», в мэрии. Но никто не смотрел записи. Зачем? Там всё откатывалось.

А в проде камеры были везде. На перекрёстках. На подъездах. На банкоматах. На автобусах. В магазинах. Тысячи камер. И у камер нет глаз, которые соскальзывают.

Камеры видели его.

С моим лицом.

* * *

За мной пришли в понедельник. В девять утра. В комнату над шаурмичной.

Я сидел за столом, смотрел карточки Кирилла. Ника раскладывала флажки на карте. Кирилл пил кофе. Вадим Сергеевич говорил по телефону с очередным «пробным клиентом».

Дверь открылась без стука.

Двое в форме. Сержанты. Молодые, крепкие. За ними — третий. В штатском. В кожаной куртке, с папкой. Лет сорока пяти. Короткая стрижка, тяжёлая челюсть, глаза — светлые, внимательные, недобрые.

>> Пользователь: Константин Пахомов.

>> Технический долг: 23,4.

Не Гусев. Пахомов. Я слышал фамилию от Рябцевой — её напарник. Старший лейтенант. Двенадцать лет в отделе.

— Гордеев Алексей Игоревич? — сказал он.

— Да.

— Пройдёмте.

— На каком основании? — спросил Вадим Сергеевич. Положил трубку. Встал. В костюме. Генеральный директор ООО «Отладка».

Пахомов посмотрел на него. Потом на меня.

— Подозрение в причастности к исчезновению граждан, — сказал он. Ровно. Как читают с бумажки. — Сорокина, Глухова, Галиева, Брызгаловой, Карамова, Сомова, Абишева, Мухаметовой, Корнеева.

Девять фамилий. Он прочитал их все. Без запинки. Без выражения.

Ника замерла с флажком в руке.

— Каких граждан? — спросил Вадим Сергеевич. — Никто не знает этих граждан!

— Вот именно, — сказал Пахомов.

* * *

Меня привезли в отдел. В тот же, где месяц назад Рябцева курила под табличкой «Не курить». Только не в её кабинет. В другой. На третьем этаже. Просторный, с портретом на стене, с кожаным креслом, с флагом в углу.

За столом сидел подполковник Гусев.

Николай Павлович. Шестьдесят лет. Крупный, грузный, с седыми усами и багровым лицом гипертоника. Китель расстёгнут. На столе — папка. Толстая. С моей фамилией на обложке.

>> Пользователь: Николай Павлович Гусев.

>> Технический долг: 98,9.

>> Основные источники: указания о прекращении уголовных дел «для отчётности» (2004–2026, 211 дел); фальсификация показателей раскрываемости; прочее.

Девяносто восемь и девять.

Было девяносто семь и восемь. Неделю назад. Кирилл считал — плюс один и одна в неделю. Две недели до порога.

Он ускорился.

— Садитесь, Гордеев, — сказал Гусев.

Я сел. Пахомов встал у двери. Сержанты остались в коридоре.

Гусев открыл папку. Достал фотографии. Разложил на столе передо мной. Веером. Как карты.

— Узнаёте?

Я посмотрел.

Фотография первая. Чёрно-белая, зернистая. Камера подъезда. Мой подъезд, на Садовой. Три часа семь минут ночи. Человек выходит из двери. Высокий. В длинном пальто. Лицо — чуть повёрнуто к камере.

Моё лицо.

Фотография вторая. Камера аптеки на Пушкина. Полночь. Человек стоит у стеклянной двери. Пальто. Лицо — в профиль. Шрам над левой бровью.

Фотография третья. Камера на Кооперативной. Подъезд соседний с маминым. Человек выходит. Вечер. Кепка «Водоканал» на ящике за его спиной.

Фотография четвёртая. Промзона. Пункт металлолома. Человек у ворот. И рядом — второй. Тоже я. Настоящий. В фартуке. С Рябцевой.

Пятая. Шестая. Седьмая. Восьмая. Девятая.

Девять фотографий. Девять мест. Девять исчезновений.

И на каждой — моё лицо.

— Девять адресов, — сказал Гусев. — Девять граждан, которые существуют в базах, но которых никто не помнит. Я сначала думал — сбой в базе. Кто-то наплодил липовых записей. Потом поехал по адресам. Вещи — на месте. Документы — на месте. Кот у Глухова — на месте, жрёт. А людей — нет. — Он постучал пальцем по фотографиям. — И на каждом адресе, в ночь исчезновения, — камера пишет вас. Гордеев. Вас.

— Это не я, — сказал я.

— А кто?

Я посмотрел на фотографии. На своё лицо — пустое, серое, чужое.

— Мой двойник.

Гусев засмеялся. Громко, раскатисто. Как смеются на корпоративах, когда начальник рассказывает анекдот.

— Двойник, — повторил он. — Пахомов, ты слышал? Двойник. — Он перестал смеяться. Наклонился вперёд. — Гордеев, у вас нет брата-близнеца. Я проверил. Вы единственный ребёнок. Отец умер в двенадцатом. Мать — учительница на пенсии. Никаких близнецов. Никаких двойников.

— Это не близнец.

— А что?

Я подумал. Как объяснить подполковнику полиции, шестидесяти лет, с гипертонией и двумястами одиннадцатью закрытыми делами, что такое запись-дубликат из двора водолечебницы в тестовом контуре?

— Николай Павлович, — сказал я. — У вас девяносто восемь и девять.

* * *

Гусев замер.

— Что?

— Девяносто восемь и девять. Вам осталось одна и одна. Если вы сейчас сделаете то, что собираетесь, — у вас будет больше ста.

— Что я собираюсь?

Я посмотрел на папку. На верхний лист под фотографиями. Протокол. Уже напечатанный. С пустыми строками для подписи.

>> Объект: Протокол допроса подозреваемого (черновик).

>> Содержание: признательные показания Гордеева А. И. в похищении и убийстве девяти граждан (текст подготовлен до допроса).

>> Изменение (ожидаемое при подписании): фальсификация доказательств. Оценка технического долга: 2,4.

Два и четыре.

— Вы приготовили протокол, — сказал я. — До допроса. Там написано, что я признаюсь. В похищении и убийстве. Девяти человек. Вы хотите, чтобы я подписал. Или — если не подпишу — вы напишете, что я отказался от подписи, но устно признался в присутствии свидетеля. — Я кивнул на Пахомова у двери. — Свидетель — он.

Пахомов вздрогнул. Едва заметно.

Гусев смотрел на меня. Лицо — багровое. Глаза — светлые, холодные.

— Откуда вы знаете, что в протоколе?

— Вижу.

— Пахомов, — сказал Гусев. Не оборачиваясь. — Ты ему показывал?

— Нет, товарищ подполковник.

— А он откуда знает?

Пахомов не ответил.

* * *

Гусев встал. Обошёл стол. Встал надо мной. Большой, тяжёлый. Пахнущий одеколоном и табаком.

— Слушай, Гордеев, — сказал он тихо. — Слушай внимательно. У меня девять пропавших. У меня девять фотографий с твоей рожей. У меня газеты пишут — «серия загадочных исчезновений». У меня генерал звонит каждый день. У меня пенсия через год. Мне нужно закрыть это дело. Быстро. Красиво. До Нового года.

— Знаю.

— Ничего ты не знаешь, — сказал Гусев. — Ты подпишешь. Или не подпишешь. Мне всё равно. Протокол будет. Признание будет. Суд будет. Двадцать лет. Может, пожизненное. А девять человек — найдутся или не найдутся. Это уже не моя забота.

— Николай Павлович, — сказал я. — Если вы это сделаете — вы исчезнете.

Гусев не мигал.

— Это угроза?

— Нет. Это… — Я поискал слово. — Это прогноз. Как погода. Вы допишете протокол — и у вас будет сто одна и три. А ночью, может, днём, может, прямо здесь, — он придёт. Тот, что на фотографиях. С моим лицом. Положит вам руку на плечо. И вас не станет. Жена не вспомнит. Генерал не вспомнит. Пахомов не вспомнит. Останется кресло. Китель. Портрет на стене. И это дело. В папке. Подписанное человеком, которого никто не знает.

Гусев смотрел на меня долго.

Потом выпрямился. Вернулся за стол. Сел. Взял ручку.

— Знаешь, Гордеев, — сказал он. — Я тридцать пять лет в полиции. Мне угрожали бандиты, депутаты, прокуроры и одна бабка с топором. — Он придвинул к себе протокол. — А вот прогноз погоды мне ещё никто не давал. Оригинально.

Он открыл ручку.

— Пахомов. Свидетелем будешь.

Пахомов у двери не двинулся.

— Пахомов.

— Товарищ подполковник, — сказал Пахомов. Голос был хриплый. — Может, не надо?

Гусев медленно поднял голову.

— Что?

— Может, не надо так, — сказал Пахомов. — Сразу. Без допроса. Он же ещё ничего… Мы же его даже не допросили толком.

— Пахомов, — сказал Гусев. Очень тихо. — Ты мне сейчас что сказал?

Пахомов молчал. Лицо у него было белое.

* * *

Дверь открылась.

Без стука. Резко. Ударилась о стену.

На пороге стояла Рябцева.

В куртке. Растрёпанная. Запыхавшаяся — бежала по лестнице. В руке — удостоверение. Как пистолет.

— Николай Павлович, — сказала она. — Отставить.

Гусев посмотрел на неё. На удостоверение. Медленно положил ручку.

— Рябцева, — сказал он. — Ты в отпуске. С сегодняшнего дня. Я подписал утром.

— Я знаю. Мне Пахомов позвонил.

Гусев повернул голову к Пахомову. Пахомов смотрел в пол.

— Николай Павлович, — сказала Рябцева. — Не подписывайте. Я вас прошу. Не подписывайте этот протокол.

— Почему?

— Потому что он не виноват.

— А кто виноват?

Рябцева посмотрела на фотографии на столе. На моё лицо. Девять раз.

— Я не могу вам объяснить, — сказала она. — Вы не поверите. Я сама не верила. Пока не увидела.

— Что ты увидела?

— Его, — сказала Рябцева. Кивнула на фотографию. — На промзоне. У пункта металлолома. В двух метрах. Он стоял рядом с Гордеевым. Два одинаковых лица. Один — живой. Второй — нет.

Гусев смотрел на неё долго.

— Рябцева, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? Ты двадцать лет у меня работаешь. Лучший следователь отдела. И ты мне сейчас рассказываешь про… привидения? С лицом подозреваемого?

— Я вам рассказываю, что видела.

— Это не показания. Это бред.

— Это показания, — сказала Рябцева. — Я, капитан Рябцева, видела. На промзоне, в субботу, в одиннадцать сорок. Человека в сером пальто с лицом Гордеева. Гордеев стоял рядом со мной. Это два разных человека. Я готова записать. Под протокол.

Гусев смотрел на неё.

Потом взял ручку. И подписал протокол. Размашисто. На последней странице.

— Пахомов — свидетель, — сказал он. — Рябцева — отстранена. Гордеев — задержан на сорок восемь часов. В камеру его.

>> Пользователь: Николай Павлович Гусев.

>> Технический долг: 101,3.

>> Порог взыскания: превышен.

* * *

Меня увели в камеру.

Подвальный этаж. Коридор, решётки, лампа под сеткой. Камера — два на три. Нары. Унитаз в углу. Окошко под потолком, забранное решёткой. Через него было видно ноги прохожих на тротуаре.

Как в библиотеке Данилы. Только хуже.

Я сел на нары.

Открыл интерфейс.

>> Взыскатель: 3,2 км.

Три и два. Он был далеко. На другом конце города.

Он придёт. Не сразу. Аркадий Семёнович шёл к Стасу полдня. К банкомату — несколько часов. Ко мне в шаурмичную — от рассвета до сумерек.

Этот ходил быстрее. Но не мгновенно.

Час. Может, два.

>> Взыскатель: 3,0 км.

Я встал. Подошёл к решётке.

— Эй! — крикнул я. — Дежурный!

Никого.

— Дежурный! Мне нужно поговорить с подполковником!

Тишина. Где-то наверху хлопнула дверь.

>> Взыскатель: 2,7 км.

Он шёл сюда. Прямо. Не кружил.

Я схватился за решётку. Холодная. Ржавая.

Подполковник Гусев сидел этажом выше. В кабинете с портретом и флагом. Подписал протокол. Довольный. Дело закрыто. До Нового года. Красиво.

А через два часа его не станет.

И никто не вспомнит, кто подписал.

* * *

Через сорок минут в коридоре послышались шаги.

Не сержант. Лёгкие. Быстрые.

Рябцева.

Она подошла к решётке. Без удостоверения. Без куртки — видимо, у неё её отобрали вместе с допуском. В свитере с вытянутыми рукавами.

— Меня отстранили, — сказала она. — Но дежурный — мой бывший стажёр. Пустил на пять минут.

— Анна Сергеевна. Он перевалил. Гусев. Сто одна и три.

Рябцева замерла.

— Когда?

— Когда подписал. При вас.

— Сколько у него времени?

Я посмотрел.

>> Взыскатель: 1,4 км.

— Полчаса. Может, меньше.

Рябцева стояла у решётки. Смотрела на меня.

— Что делать? — спросила она. Тот же вопрос, что на промзоне. Не «это правда?». Не «вы уверены?». Что делать.

Я думал. Быстро.

Пименов — порог не достигнут, акт не оформлен. Можно было остановить до. Кротов — починили пожарку, долг ушёл. Директор школы — написал в департамент.

Гусев — уже за порогом. Сто одна и три.

Чтобы его спасти — нужно, чтобы стало меньше ста. Сейчас. За полчаса.

Сто одна и три. Минус одна и три — хотя бы.

— Протокол, — сказал я. — Мой протокол. Если его отозвать — это минус два и четыре. Будет девяносто восемь и девять.

— Как его отозвать?

— Не знаю. Порвать? Нет — порвать нельзя, это будет ещё один костыль. Сокрытие. — Я думал. — Отменить. Официально. Признать ошибку. Написать, что протокол составлен с нарушениями. Что признания не было.

— Это может сделать только он, — сказала Рябцева. — Или прокурор. Или…

— Или следователь, который ведёт дело. Если найдёт нарушения.

— Дело веду не я. Меня отстранили.

— А кто?

Рябцева посмотрела на меня. Потом — в коридор. Туда, откуда пришла.

— Пахомов, — сказала она.

* * *

>> Взыскатель: 0,8 км.

Рябцева ушла. Бегом. По коридору. Вверх по лестнице.

Я остался у решётки.

Окошко под потолком. Ноги прохожих. Ботинки, кроссовки, сапоги. Обычные люди шли по обычному тротуару. Не знали.

>> Взыскатель: 0,5 км.

Я сел на нары. Снял счёты с шеи. Их не отобрали — сержант посмотрел и решил, что это чётки. Положил на колени.

Щёлк.

— Палыч, — сказал я тихо. — Он плохой человек. Гусев. Двести одиннадцать закрытых дел. Алфёрова. Мельников. Он сейчас подписал, что я убил девять человек. Чтобы закрыть до Нового года.

Щёлк.

— Но вы бы его тоже посчитали. Да? Вы бы сказали — цена. Каждый имеет цену. Даже он.

Щёлк.

— Кого он ждёт, Палыч? Кто его ждёт?

Счёты молчали.

>> Взыскатель: 0,2 км.

Наверху, этажом выше, хлопнула дверь. Голоса. Кто-то кричал. Женский голос — Рябцева. Мужской — низкий, раскатистый — Гусев.

Потом — третий голос. Молодой. Срывающийся.

Пахомов.

Я не разбирал слов. Только интонацию. Рябцева — требовала. Гусев — гремел. Пахомов — сначала тихо. Потом громче. Потом — крик.

Потом — тишина.

>> Взыскатель: 0,1 км.

Я встал. Подошёл к решётке. Прижался лицом к прутьям.

В конце коридора, у лестницы, — никого.

>> Взыскатель: 0,05 км.

Пятьдесят метров. Вверх. Этаж.

Он был в здании.

Глава 14. Допрос

Я этого не видел. Мне рассказали. Рябцева — в тот же вечер, у Ашота. Пахомов — через неделю, когда смог об этом говорить. И сам Гусев — через месяц. Один раз. Коротко. Больше никогда.

Поэтому я расскажу так, как рассказали они.

* * *

Рябцева влетела в кабинет Гусева в двенадцать сорок одну.

Гусев сидел за столом. Протокол — подписанный — лежал перед ним. Он пил чай из стакана в подстаканнике. Советском, мельхиоровом, с гербом. Ему его подарили на тридцатилетие службы.

Пахомов стоял у окна. Спиной к двери.

— Николай Павлович, — сказала Рябцева. — Отзовите протокол.

Гусев поставил стакан.

— Рябцева. Ты отстранена. Тебя здесь нет.

— Отзовите протокол. Пожалуйста. У вас полчаса. Меньше.

— До чего?

— До того, как вы исчезнете.

Гусев засмеялся. Тем же смехом, что час назад надо мной. Громким, раскатистым. Потом перестал.

— Аня, — сказал он. Впервые по имени. — Аня, я тебя двадцать лет знаю. Ты лучший следователь, какой у меня был. Ты никогда не верила ни в какую чушь. Ни в гадалок, ни в экстрасенсов, ни в «Битву экстрасенсов» по телевизору. Ты единственная в отделе, кто смеялся, когда Сидоренко принёс оберег от сглаза. — Он покачал головой. — А теперь ты стоишь у меня в кабинете и рассказываешь, что я исчезну. Потому что так сказал подозреваемый в девяти похищениях. Что с тобой, Аня?

— Я его видела, — сказала Рябцева.

— Кого?

— Того, кто придёт. Он стоял рядом с Гордеевым на промзоне. В двух метрах от меня. У него было лицо Гордеева. И глаза — пустые. Как у манекена. — Рябцева сглотнула. — Николай Павлович, я двадцать лет смотрю на руки, на глаза, на походку. Я отличу живого человека от неживого. Это был неживой.

Гусев смотрел на неё долго.

— Пахомов, — сказал он. Не поворачиваясь. — Выведи её.

Пахомов не двинулся.

— Пахомов.

— Товарищ подполковник, — сказал Пахомов. Не оборачиваясь от окна. — Я свидетелем не буду.

* * *

Пахомов рассказывал это мне через неделю. В комнате над шаурмичной. С чаем, который остыл, пока он говорил.

— Я двенадцать лет у него, — сказал он. — С лейтенанта. Он меня всему научил. Как допрашивать. Как оформлять. Как… — Он помолчал. — Как закрывать. Он говорил — Костя, у нас план. План — это зарплата, премия, звёзды на погонах. Нет плана — нет отдела. Закрывай.

— И вы закрывали.

— И я закрывал. — Пахомов посмотрел на свои руки. — У меня двадцать три, вы сказали?

— Двадцать три и четыре.

— Двадцать три. — Он кивнул. — Я думал — больше. Я думал — я такой же, как он. Только моложе. Только ещё не успел.

— Вы не такой же, — сказал я.

— Откуда вы знаете?

— Вы сказали «может, не надо». Когда он открыл ручку. Вы сказали «может, не надо так». Он — никогда не говорил. Двести одиннадцать раз.

Пахомов долго молчал.

— Я сказал это, — сказал он наконец, — потому что вы меня напугали. Вы сказали — свидетель он. И посмотрели на меня. И я понял, что я сейчас подпишу, что видел, как вы признались в убийстве девяти человек. А я не видел. Я ничего не видел. Вы даже рта не раскрыли. — Он покачал головой. — Двенадцать лет я подписывал, что видел. Много раз. По мелочи. Всегда по мелочи. «Подозреваемый отказался от подписи в присутствии свидетеля». А тут — девять человек. Убийство. Пожизненное. И я понял — это уже не мелочь.

* * *

В кабинете Гусева Пахомов повернулся от окна.

— Я свидетелем не буду, — повторил он. — Я не видел признания. Его не было. Протокол составлен до допроса. Я видел, как вы его печатали. Утром. В восемь. Вы сказали — «чтобы потом не возиться».

Гусев медленно встал.

— Пахомов, — сказал он. Очень тихо. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

— Понимаю.

— Ты пишешь рапорт на своего начальника. Ты заканчиваешь свою карьеру. Здесь. Сейчас. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Ради чего? Ради психа в фартуке? Ради Рябцевой, которая видит привидения?

Пахомов посмотрел на Рябцеву. Потом на Гусева.

— Ради себя, товарищ подполковник, — сказал он. — Мне сорок шесть. Я двенадцать лет подписываю, что видел то, чего не видел. Я больше не хочу.

Он подошёл к столу. Взял чистый лист из принтера. Сел на стул для посетителей. Достал ручку.

И начал писать.

«Начальнику ГУ МВД… Рапорт. Довожу до Вашего сведения, что протокол допроса подозреваемого Гордеева А. И. от сегодняшнего числа составлен до проведения допроса, признательные показания в протоколе не соответствуют действительности, подозреваемый признательных показаний не давал…»

Гусев смотрел, как он пишет.

Рябцева смотрела на Гусева.

И увидела.

* * *

— Он стоял в дверях, — рассказывала Рябцева у Ашота. Вечером. С пирогом Алфёровой, который так и не доели. — Я не видела, как он вошёл. Дверь была открыта — я её не закрыла, когда влетела. Он просто стоял. В проёме. Серое пальто. Руки в карманах. Лицо Гордеева.

Ника сжала мою руку под столом.

— Я его увидела, — сказала Рябцева. — Как на промзоне. Сначала — пусто. Потом — что-то. Потом — он. И я поняла, что Гусев его тоже видит.

— Видит?

— Видит. — Рябцева посмотрела на стакан с чаем. — У него лицо стало… Я не знаю, как описать. Двадцать лет он был — гора. Ничего его не брало. Генералы, прокуроры, бандиты. А тут — он посмотрел в дверь. И я увидела, как он понял.

* * *

Гусев стоял за столом. Смотрел на дверь.

На человека в сером пальто. С лицом подозреваемого, которого он только что отправил в камеру.

Человек стоял неподвижно. Смотрел на Гусева. Пустыми глазами.

— Это… — сказал Гусев. — Это кто?

— Это он, Николай Павлович, — сказала Рябцева. Тихо. — Тот, про кого я говорила.

— Это Гордеев.

— Гордеев в камере. В подвале. Вы его туда отправили сорок минут назад.

Гусев не отводил глаз от двери.

— Это Гордеев, — повторил он. Голос дрогнул. — Как он… Как он вышел из камеры?

— Это не Гордеев.

Человек в дверях сделал шаг. Вошёл в кабинет. Неторопливо. Руки — в карманах.

Пахомов поднял голову от рапорта. Увидел. Ручка выпала у него из пальцев.

— Господи, — сказал Пахомов.

Он видел. Рябцева потом спрашивала его — почему. У него было двадцать три. Это мало. Но он сидел в метре от Гусева. Рядом с должником. Наверное, поэтому.

Человек в сером пальто сделал ещё шаг. Остановился у стола. Рядом с Гусевым. Близко. Как стоят в очереди.

Вынул руку из кармана.

* * *

— Пиши! — крикнула Рябцева.

Пахомов смотрел на руку. Серую, медленную, поднимающуюся к плечу Гусева.

— Костя, пиши! — Рябцева схватила его за плечо. Встряхнула. — Подписывай рапорт! Сейчас! И регистрируй! В системе! Быстро!

Пахомов схватил ручку. Дописал последнюю строку. Криво. Расписался. Дата. Время.

Схватил телефон со стола Гусева. Набрал дежурную часть.

— Дежурный! — Голос сорвался. — Регистрируй рапорт! Номер… — Он смотрел на руку. Рука была уже над плечом Гусева. В сантиметрах. — Регистрируй! Рапорт старшего лейтенанта Пахомова о нарушениях при составлении протокола допроса по делу Гордеева! Сейчас! Немедленно!

Дежурный что-то сказал в трубке.

— Да мне плевать, что обед! Регистрируй!

Пауза. Секунда. Две.

Рука легла Гусеву на плечо.

* * *

Рябцева рассказывала, что время остановилось. Что она смотрела, как серая ладонь лежит на погоне подполковника, — и ничего не происходило. Ни серого цвета. Ни контура. Гусев стоял за столом. Живой. Багровый. Смотрел на руку на своём плече.

Секунду. Две. Три.

Потом человек в сером пальто убрал руку.

Посмотрел на неё. На свою ладонь. Как будто не понимал.

Потом — на Гусева.

Потом — на Пахомова. С трубкой у уха.

В трубке дежурный сказал:

— Зарегистрировал. Номер четыре-семь-два-один. Время — двенадцать пятьдесят шесть.

Человек в сером пальто постоял ещё. Ровно. Неподвижно.

Потом повернулся и вышел из кабинета.

* * *

Я тогда этого не знал. Я сидел в камере. Смотрел на цифру.

>> Взыскатель: 0,01 км.

Десять метров. Вверх. Этаж.

А потом — строка, которую я раньше не видел.

>> Взыскатель: попытка взыскания.

>> Должник: Николай Павлович Гусев.

>> Проверка порога… выполняется.

>> Изменение «Фальсификация доказательств (протокол допроса Гордеева А. И.)» — исправлено (рапорт о нарушениях, зарегистрирован). −2,4.

>> Технический долг должника: 98,9.

>> Порог взыскания: не достигнут.

>> Взыскание: отменено.

Отменено.

Я сидел на нарах и перечитывал. Раз. Другой. Третий.

Отменено.

Впервые. Он положил руку — и не взял.

Потому что за секунду до этого кто-то исправил. Не Гусев — Пахомов. Чужой костыль. Взаимозачёт.

>> Пользователь: Константин Пахомов.

>> Технический долг: 21,0.

>> Взаимозачёт: −2,4 (исправление: протокол Гордеева А. И.).

* * *

>> Взыскатель: 0,005 км.

Пять метров.

Я поднял голову.

Он стоял в коридоре. За решёткой. У моей камеры.

Серое пальто. Руки в карманах. Лицо — моё. Шрам. Родинка. Щетина. Глаза — пустые.

Он смотрел на меня.

Я встал. Подошёл к решётке. Мы стояли друг напротив друга. Через прутья. Как в зеркале. Только у отражения не было зрачков.

— Не получилось, — сказал я.

Он не ответил.

— Не получилось, — повторил я. — Ты положил руку. А он остался. Потому что Пахомов исправил. За секунду. Ты не успел.

Молчание. Лампа под сеткой гудела.

— Ты видишь, как это работает? — сказал я. — Ты ждёшь, пока у них перевалит. А мы — исправляем. До. И даже после. Пока ты не положил руку. Даже когда положил — если успеть. Ты не всесильный. Ты не Аркадий Семёнович. У тебя нет миллиона на плечах. У тебя — мой. А я — плачу.

Он наклонил голову. Чуть-чуть. Как Аркадий Семёнович когда-то.

Открыл рот.

— Не трогай, — сказал он моим голосом. — Оно работает.

— Нет, — сказал я. — Не работает. Ты — не работаешь. Ты — костыль. Самый большой. Ты — мой костыль. Я тебя поставил. Не нарочно. Но я. Я прошёл через дверь, и ты прошёл за мной. И Система тебя взяла, потому что больше некого было. Временное решение. Которое стало постоянным.

Он смотрел на меня. Пустыми глазами.

— А костыли, — сказал я, — исправляют. Рано или поздно. Я тебя исправлю. Не знаю как. Пока не знаю. Но исправлю.

Он стоял.

Долго. Минуту. Две.

Потом вынул руку из кармана. Медленно. Поднял.

Положил ладонь на решётку. На прут. Между нами.

Ладонь была серая. Холодная — я чувствовал холод через сантиметр воздуха. Мои пальцы. Мои ногти. Шрам на мизинце — я порезался открывалкой в двадцать лет.

Я посмотрел на его ладонь. На свою.

И положил свою ладонь напротив. На тот же прут. С другой стороны.

Мы стояли так. Ладонь к ладони. Через железо.

>> Взыскатель: попытка взыскания.

>> Должник: Алексей Гордеев.

>> Проверка… взыскание невозможно (взыскатель и должник — одно лицо).

>> Отменено.

Он убрал руку. Медленно. Сунул в карман.

Повернулся. Пошёл по коридору. К лестнице. Неторопливо.

На лестнице обернулся.

— Не трогай, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом. — Оно работает.

И исчез.

>> Взыскатель: 1,2 км.

* * *

Меня выпустили в шесть вечера.

Не через сорок восемь часов. Через пять. Протокол отозвали — по рапорту Пахомова. Дело возбуждено «по факту исчезновения», без подозреваемого. Фотографии с камер — приобщены. «Неустановленное лицо, внешне схожее с Гордеевым А. И.».

Меня вывел дежурный. Бывший стажёр Рябцевой. Молодой, с веснушками. На выходе он посмотрел на меня странно.

— Это правда? — спросил он. — Что вы видите?

— Что вижу?

— Ну… это. Долги. Капитан Рябцева говорила.

Я посмотрел на него.

>> Технический долг: 3,8.

— Правда, — сказал я. — У вас — три и восемь. Вы иногда пишете в журнале «проверено», не проверив. Перестаньте — и будет меньше.

Дежурный покраснел. До веснушек.

— Откуда вы…

— Вижу, — сказал я.

* * *

Рябцева ждала на крыльце. Курила. Без куртки, в свитере, дрожала от холода.

Рядом стоял Пахомов. В кожаной куртке. Тоже курил. Не смотрел на меня.

— Гордеев, — сказала Рябцева.

— Анна Сергеевна.

— Он положил руку, — сказала она. — Я видела. Положил. И ничего.

— Я видел в «Логе». Пахомов успел.

Пахомов поднял голову. Посмотрел на меня.

— Я не успел, — сказал он. Глухо. — Я опоздал. На секунду. Он уже положил. А я ещё держал трубку.

— Зарегистрировано в двенадцать пятьдесят шесть, — сказал я. — Он положил руку в двенадцать пятьдесят шесть. Проверка порога — после. Пока проверял — рапорт уже был. Вы успели, Константин. На полсекунды. Но успели.

Пахомов смотрел на меня долго.

— Полсекунды, — сказал он.

— Полсекунды.

Он затянулся. Выдохнул. Дым ушёл вверх, к фонарю.

— А он? — спросил Пахомов. — Гусев?

— Девяносто восемь и девять.

— Он придёт снова?

— Если Гусев снова что-нибудь закроет «для отчётности» — придёт.

Пахомов кивнул. Медленно.

— Он сидит в кабинете, — сказал он. — С тех пор. Не выходит. Не звонит. Сидит и смотрит на дверь. Стакан в подстаканнике — остыл. Не пьёт. — Пахомов помолчал. — Я к нему заглянул час назад. Он поднял голову и спросил: «Костя, он ушёл?» Я сказал — ушёл. Он сказал: «Он вернётся». Я сказал — не знаю. Он сказал: «Вернётся. Я знаю. Я двести одиннадцать раз…» И замолчал.

Рябцева бросила сигарету. Растоптала.

— Мне вернули допуск, — сказала она. — Гусев сам подписал. Пять минут назад. Молча. Протянул мне бумагу и отвернулся.

— Это хорошо.

— Это странно, — сказала Рябцева. — Двадцать лет я его знаю. Он никогда ничего не отменял. Ни одного решения.

* * *

Мы шли к шаурмичной. Рябцева, Пахомов и я. По Ленина. Мимо светофора на Пушкина. Я нажал кнопку. Светофор подумал. Зелёный.

— Константин, — сказал я. — Можно вас спросить?

Пахомов посмотрел на меня.

— Спрашивайте.

— У вас двадцать один. Это мало. Но двенадцать лет «подписывал, что видел». Если вы захотите… Если захотите исправить — у нас есть команда. Над шаурмичной. «Отладка».

— «Отладка», — повторил Пахомов.

— Мы исправляем костыли. Чужие. Свои. Пока он не пришёл.

Пахомов шёл молча. Долго. До самого угла.

У двери шаурмичной остановился. Посмотрел на вывеску «У Ашота». На табличку «Открыто». На запах из двери.

— Я двенадцать лет закрывал, — сказал он. — Может, пора начать открывать.

Он открыл дверь. Колокольчик звякнул.

Ника сидела за столиком у стены. С тетрадью. Увидела меня. Вскочила. Тетрадь упала на пол.

Я не успел ничего сказать. Она уже обнимала меня. Крепко. Молча. Минуту.

Потом отпустила. Посмотрела на Пахомова за моей спиной.

— Это кто? — спросила она.

— Это Пахомов, — сказал я. — Он успел. На полсекунды.

Ника посмотрела на Пахомова. Подняла тетрадь с пола. Открыла на чистой странице.

— Фамилия? — спросила она.

— Пахомов. Константин.

— Записала, — сказала Ника.

>> Взыскатель: прогресс 9 / 30.

>> Взыскание «Гусев Н. П.»: отменено.

Девять. Не десять.

Первый раз — не десять.

Глава 15. Предложение Дениса

Гусев пришёл к Ашоту через три дня.

В гражданском. В старой куртке, в кепке, без усов — сбрил. Я его не узнал сначала. Увидел в дверях грузного пожилого мужика с папкой под мышкой и подумал — клиент. Вадим Сергеевич тоже так подумал. Встал, поправил галстук, достал визитку.

— Добрый вечер! ООО «Отладка», пробный аудит…

Мужик посмотрел на него. Потом на меня.

— Гордеев, — сказал он.

Голос я узнал.

Рябцева, сидевшая в углу, медленно поставила стакан. Пахомов, сидевший рядом с ней, встал.

— Николай Павлович, — сказал Пахомов.

Гусев кивнул ему. Не глядя. Подошёл к нашему столу. Положил папку. Толстую. Перевязанную бечёвкой.

— Двести одиннадцать, — сказал он. — Дел. Которые я велел закрыть. Здесь — список. Номера, даты, фамилии следователей. Кого я заставил.

Он сел. Без приглашения. Стул под ним скрипнул.

— Я три ночи не спал, — сказал Гусев. — Сижу и думаю. Он придёт. Я знаю. Он положил руку — и не взял. Из-за Кости. Из-за полсекунды. — Гусев посмотрел на Пахомова. — А в следующий раз Кости рядом не будет.

— Не будет, — сказал я.

— Сколько у меня? Сейчас?

Я посмотрел.

>> Пользователь: Николай Павлович Гусев.

>> Технический долг: 98,9.

— Столько же, — сказал я. — Девяносто восемь и девять.

— Одна и одна до порога.

— Одна и одна.

Гусев положил ладонь на папку.

— Двести одиннадцать дел, — сказал он. — Если их открыть. Все. Обратно. Сколько уйдёт?

Я посмотрел на папку. «Лог» не читал бумагу — бумага была просто бумагой. Но долг Гусева был связан с этими делами, и я видел, как он раскладывается.

>> Основные источники: указания о прекращении уголовных дел «для отчётности» (2004–2026, 211 дел). Технический долг по источнику: 86,2.

— Восемьдесят шесть, — сказал я. — Если все. Если по-настоящему. Не открыть и снова закрыть — а найти. Кого можно найти.

— Не всех найдёшь, — сказал Гусев. — Половина — двадцатилетней давности. Свидетели умерли. Потерпевшие уехали.

— Не всех, — согласился я. — Но попытка — тоже считается. Если честная. Я видел у Рябцевой. Она открыла Мельникова, не нашла, но оформила как надо — ушло почти столько же, как если бы нашла.

Гусев посмотрел на Рябцеву. Рябцева кивнула.

— Мне шестьдесят, — сказал Гусев. — Через год — пенсия. Двести одиннадцать дел. Я один не потяну.

— Не один, — сказала Рябцева. — Я возьму сорок. Те, где я была следователем.

— Я — тридцать, — сказал Пахомов. — Мои.

Гусев смотрел на них.

— Вы понимаете, — сказал он, — что если мы откроем двести одиннадцать дел, отдел провалит раскрываемость лет на пять? Меня снимут. Вас — разгонят.

— Понимаем, — сказала Рябцева.

— И вам зачтётся, — сказал я. — Каждому. Кто исправляет чужое. Пахомову — за его тридцать. Рябцевой — за её сорок. Вам — за ваше.

Гусев молчал. Долго.

Потом развязал бечёвку на папке. Достал первый лист. Положил перед Рябцевой.

— Начнём с Алфёровой, — сказал он. — Нет. Ты её уже. Тогда — с Мельникова. Двадцатый год. Избиение. Я сказал тебе — закрывай. Его избили сыновья начальника рынка. Я знал. Я сказал — закрывай.

Рябцева взяла лист.

— Начнём, — сказала она.

* * *

Кирилл завёл двести одиннадцать карточек к утру.

Не спал. Сидел над ноутбуком в комнате над шаурмичной, пил кофе Ашота, сортировал. По давности. По шансам. По следователям. Пахомов принёс ему из отдела копию реестра — неофициально, на флешке, «я не видел, ты не брал».

— Это же… — сказал Кирилл утром, показывая мне экран. — Это же весь отдел. Двести одиннадцать тикетов. Они будут работать как… как первая линия. Каждый следователь — исполнитель. Каждое закрытое дело — это минус Гусеву и плюс исполнителю.

— Взаимозачёт, — сказал я.

— Это не взаимозачёт, — сказал Кирилл. — Это конвейер.

Он был прав. За неделю у Гусева стало девяносто один. Ещё через пять дней — восемьдесят четыре. Рябцева упала до двадцати четырёх. Пахомов — до одиннадцати. Ещё шестеро следователей отдела, которых Гусев вызвал по одному в кабинет и сказал «будешь работать», — потеряли по пять-десять.

А мне, через всех них, по цепочке, — зачлось триста двенадцать.

>> Технический долг: 1 046 488,1.

Миллион сорок шесть.

Медленно. Но — вниз.

* * *

Денис Олегович пришёл в четверг. Поздно. В одиннадцатом часу. Когда все уже разошлись и я сидел один в комнате над шаурмичной.

Без пальто. В свитере. С ноутбуком под мышкой. Глаза красные — не спал.

— Гордеев, — сказал он. — Есть разговор.

— Садитесь.

Он не сел. Открыл ноутбук на моём столе. Рядом с кирпичами. Развернул ко мне.

На экране — лог. Старого сервера. Из подвала мэрии. Строки, строки, строки. Двадцать пять лет.

— Я три недели читал, — сказал Денис Олегович. — Весь. С две тысячи первого. Каждую ночь, после того как мы с вами чиним. Искал.

— Что?

— Как была устроена связь. — Он ткнул пальцем в экран. — Вот. Две тысячи первый, четырнадцатое ноября, ноль-ноль-ноль-семь. Первая синхронизация. Отец и Ковалёв её запустили. Сервер создал канал. Вот параметры. — Палец пополз вниз. — А вот — седьмое ноября этого года. Ваш Патч. «Связь разорвана». Видите, что он сделал?

Я смотрел.

>> 07.11.2026 01:17:03 — Канал синхронизации ТЕСТ–ПРОД: статус «Активен» → «Разорван».

>> 07.11.2026 01:17:03 — Параметр «Восстановление канала»: заблокировано (постоянное изменение, Патч).

>> 07.11.2026 01:17:04 — Исключение: объект «Дверь (кухня, шаурмичная)». Направление: ТЕСТ → ПРОД. Режим: ручной.

— Заблокировано, — сказал Денис Олегович. — Не удалено. Канал — физически — на месте. Он просто заблокирован. Постоянным изменением. Патчем.

— Я знаю.

— А постоянное изменение, — сказал Денис Олегович, — можно отменить только другим постоянным изменением. Ещё одним Патчем.

Он посмотрел на меня.

— У вас есть ещё один?

— Нет, — сказал я. — Один на пользователя. До полного погашения долга.

— А у кого есть?

Я молчал.

* * *

— Гордеев, — сказал Денис Олегович. Сел наконец. Напротив. — Послушайте меня. Я посчитал. У вас миллион сорок шесть тысяч. Вы гасите по тысяче в неделю. Со всеми этими следователями, светофорами, автобусами. По тысяче. Это двадцать лет.

— Знаю.

— Мой отец в вашем архиве. «До полного погашения». Через двадцать лет. Мне будет шестьдесят. Если доживу. Если вы доживёте.

— Знаю.

— А там, — Денис Олегович ткнул пальцем в ноутбук, в строку «Разорван», — Ковалёв. Архитектор системы. Единственный человек, который знает, как она устроена. Если его вернуть — систему можно починить. Целиком. Девятьсот одиннадцать тысяч. За год. Может, быстрее. Он её построил. Он знает каждую таблицу. Это девятьсот одиннадцать тысяч вам в зачёт. Почти весь миллион.

Я молчал.

— Нужно открыть канал, — сказал Денис Олегович. — На одну ночь. На час. Чтобы передать ему сообщение. Чтобы он пришёл. Через вашу дверь. Он может пройти — дверь же для всех, кто захочет. Он просто не знает, что он нам нужен. Он сидит на своей скамейке и не знает.

— Денис Олегович…

— А ещё, — сказал он. Быстро. Не давая мне договорить. — Ещё — там другие правила. Вы сами рассказывали. Там всё было возможно. Костыли. Исключения из Отката. Бесконечные холодильники. Может быть, там можно… — Голос у него дрогнул. — Может быть, там можно вернуть архив. Не через миллион. Как-то иначе. Через какой-нибудь баг. Как Данила находил. Как вы.

Он замолчал.

Я смотрел на ноутбук. На строку «Разорван».

Он был прав. Во многом. Аркадий Семёнович — единственный, кто знает систему. Без него — двадцать лет.

Но.

— Денис Олегович, — сказал я. — Открыть канал — это синхронизация. Каждую ночь — мусор. Битые данные. Через плохой канал. Аркадий Семёнович сам говорил: тест разваливался не от отсутствия Отката, а от связи. От синхронизации. Откатыши — это мусор синхронизации. Если открыть канал — мусор пойдёт. И не только туда. Сюда — тоже. В ту ночь, когда шло Слияние, у меня в офисе стоял Откатыш. У кулера. Вадим Сергеевич его видел. В тапочках.

— На час, — сказал Денис Олегович. — На одну ночь.

— Вы не знаете, что будет за час. И я не знаю. Никто не знает. — Я помолчал. — Я разорвал этот канал, потому что через него шла смерть. Двести человек за двадцать пять лет. Откатыши на вокзале. Обнулённые с мётлами. Слияние, которое чуть не залило прод Откатом. Я его не открою. Даже если бы мог.

— А если бы был способ? — спросил Денис Олегович. — Если бы был кто-то с Патчем?

Я долго молчал.

— Нет, — сказал я. — Даже тогда.

* * *

Денис Олегович сидел напротив. Смотрел на меня. Лицо — спокойное. Слишком спокойное. Как в шаурмичной, когда я сказал ему «он у меня».

— Значит, двадцать лет, — сказал он.

— Значит, двадцать лет. Или пятнадцать. Или десять — если ускоримся. Нас становится больше. Гусев. Пахомов. Следователи. Фёдор Ильич с механиками. Каждую неделю — больше.

— А он? — Денис Олегович кивнул на окно. На город. — Взыскатель? Девять из тридцати. Он не станет ждать двадцать лет. Он наберёт тридцать — и пойдёт за системой отца. И вы ничего не сможете сделать. Ничего.

— Мы будем исправлять людей быстрее, чем он их берёт.

— Вы уверены?

Я не был уверен.

Денис Олегович встал. Закрыл ноутбук. Сунул под мышку.

— Я вас понял, Гордеев, — сказал он. — Вы не откроете. Хорошо. Я уважаю. Вы там были. Я — нет.

Он пошёл к двери. Остановился.

— Но вы сказали «даже если бы мог», — сказал он. Не оборачиваясь. — Значит, вы думали о том, кто может. Значит, кто-то может.

Я ничего не ответил.

Денис Олегович вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице. Как звякнул колокольчик внизу, у двери шаурмичной. Как Ашот сказал «до свидания, Денис». Как хлопнула дверь.

Я сидел за столом. Смотрел на кирпичи.

Данила.

У Данилы был Патч. Неиспользованный. Пятый уровень, двадцать один год в лаге. Он так и не дотянулся до люка. Патч — при нём.

Но Данила был в Изнанке. За разорванным каналом. За дверью, которая открывалась только в одну сторону.

Это было хорошо, подумал я. Это было правильно. Данила далеко. Денис не может до него добраться.

И почему-то мне от этой мысли стало не легче, а тяжелее.

* * *

В двенадцатом часу у Ашота внизу зазвонил телефон.

Не мобильный. Стационарный. Старый, кнопочный, на стене за стойкой. Ашот держал его для заказов — по старой памяти, хотя заказы давно шли через приложение. Номер не менял двадцать пять лет.

Телефон звонил. Долго. Ашот, видимо, мыл гриль и не слышал.

Я спустился.

Ашот стоял у раковины. С мокрыми руками. Смотрел на телефон.

— Кто звонит в двенадцать ночи на городской? — сказал он. — Двадцать лет никто не звонит на городской.

Он вытер руки о фартук. Снял трубку.

— Алло. «У Ашота». Закрыто уже, дорогой.

Пауза.

Я видел, как меняется лицо Ашота. Медленно. Как будто кто-то стирал с него шестьдесят два года — и под ними проступало что-то давнее.

— Кто? — сказал Ашот. Голос дрогнул.

Пауза.

— Кто это? — повторил Ашот. — Повтори.

Он слушал. Губы шевелились. Пальцы на трубке побелели.

Потом он медленно, очень медленно повернулся ко мне. Протянул трубку. Рука тряслась.

— Это тебя, — сказал Ашот. Шёпотом. — Это… Лёша. Это Даня.

* * *

Я взял трубку.

В трубке — треск. Шум. Как будто звонили из очень далёкого места. По очень старой линии.

И голос. Хриплый. Неуверенный. Знакомый.

— Ашот-джан? — сказал голос. — Ашот-джан, это ты? Я тут… Я не знаю, где я. То есть знаю. В санатории. В серверной. Тут всё разрушено. Окна выбиты. Снег на полу. Холодно, как… Ашот-джан, тут телефон-автомат в холле, представляешь, работает, я жетон нашёл в кармане, с две тысячи пятого… Я твой номер помню. Единственный, который помню…

— Данила, — сказал я.

Тишина в трубке.

Треск.

— Кто это? — спросил голос.

— Л., — сказал я. — Второй. Который «сорок семь раз — нормально».

Долгая пауза. Треск. Шум ветра где-то на том конце.

— Лёха? — сказал Данила. — Лёха, ты?

— Я.

— Лёха, — сказал Данила. — Лёха, ты обещал написать. Помнишь? Я спросил — «как там в проде?», ты сказал — «узнаю, напишу». А связи нет. Я ждал. Три с лишним недели. Каждый день на кухне смотрел на дверь. — Пауза. — А потом подумал: он не напишет. Связи нет. Он не может. Значит, надо самому.

— Ты прошёл через дверь.

— Прошёл, — сказал Данила. — «Каждому, кто захочет». Я захотел. — Он засмеялся. Хрипло, неуверенно. — Лёха, тут холодно. Очень. Санаторий заброшен. Двадцать один год. Я не знал. Я думал — выйду в свою серверную, а там Зинаида Петровна чай пьёт. А тут — снег на полу. И граффити на стенах. «Витёк лох». — Пауза. — Лёха. Сколько сейчас лет моей маме?

Я молчал.

— Лёха?

— Данила, — сказал я. — Стой там. Никуда не уходи. Мы едем.

— Мы?

— Мы, — сказал я. — Нас теперь много.

Я положил трубку.

Ашот стоял рядом. Смотрел на меня. Глаза мокрые.

— Даня, — сказал он. — Живой.

— Живой.

— Где?

— В «Горном воздухе». В серверной. Замерзает.

Ашот снял фартук. Бросил на стойку. Сорвал с вешалки куртку.

— Я с тобой, — сказал он.

Я уже набирал Нику.

— Ника. Мне нужна «Ока». И ты. И одеяло. И термос. Едем в «Горный воздух».

— Зачем? — Ника была сонная. — Лёш, первый час ночи.

— Затем, — сказал я, — что Данила пришёл.

Тишина в трубке.

— Еду, — сказала Ника.

* * *

Мы выезжали в половине первого. Ашот — за рулём своей старой «Нивы», потому что «Ока» опять не завелась. Я — рядом. Ника — сзади, с одеялами, термосом и пакетом шаурмы, которую Ашот завернул за две минуты, не спрашивая.

Двойная. Без лука. С острым.

— Он такую любил, — сказал Ашот, выруливая на трассу. — Даня. Как ты. Двойную, без лука. Я, наверное, поэтому тебя и запомнил десять лет назад. Ты заказал — а я подумал: как Даня.

Я посмотрел на свой интерфейс.

>> Взыскатель: 4,1 км.

Далеко. За спиной. В городе.

А впереди, в горах, в заброшенном санатории, в серверной со снегом на полу, сидел человек с неиспользованным Патчем.

И Денис Олегович сказал: «Значит, кто-то может».

Я смотрел на тёмную дорогу и думал, что, наверное, впервые в жизни не хочу, чтобы кто-то узнал, что я знаю.

Глава 16. Гость из санатория

«Горный воздух» стоял на склоне горы, в двадцати километрах от города. Дорога шла серпантином. Асфальт — в трещинах, в ямах, местами просто кончался и превращался в щебёнку. Ашотова «Нива» прыгала на кочках. Ника на заднем сиденье держала термос двумя руками.

— Здесь раньше автобус ходил, — сказал Ашот. — Каждый час. Отдыхающие. Бабушки на процедуры. Ванны, грязи, массаж. Я сюда шаурму возил — на выходные. Даня меня уговорил. Говорит — Ашот-джан, тут народу тьма, и все голодные после ванн.

— И как?

— Хорошо было, — сказал Ашот. — Пять лет возил. Потом Даня пропал. Потом санаторий закрыли. Говорят — денег не стало. Говорят — главврач проворовался. Говорят — ещё что-то. — Он пожал плечами. — Пятнадцатый год. Я слышал — тут потом бомжи жили. Потом и они ушли.

Фары выхватили из темноты ворота. Чугунные, с завитушками, ржавые. Одна створка — открыта. Висела на одной петле. Над воротами — арка. Буквы на ней облезли, но читались: «САНАТОРИЙ ГОРНЫЙ ВОЗДУХ».

>> Объект: Ворота.

>> Технический долг: 0.

Ноль. Здесь некому было ставить костыли. Пятнадцать лет.

* * *

Главный корпус был огромный. Четыре этажа. Колонны. Балконы. Окна — выбиты. Почти все. Чёрные провалы, как глазницы. Крыша местами провалилась. На фасаде — граффити. Кривые буквы, нарисованные из баллончика. «ВИТЁК ЛОХ». «ЗДЕСЬ БЫЛ КЕША 2019». «НЕ ВХОДИТЬ — ПРИВИДЕНИЯ».

Последнее — красным. Свежее.

Ашот остановил «Ниву» у центрального входа. Фары светили в двери. Двери были распахнуты.

— Он сказал — телефон-автомат в холле, — сказал я.

Мы вошли.

Холл. Огромный, с мраморным полом, засыпанным битым стеклом и прошлогодними листьями. Люстра — без лампочек, половина хрусталя на полу. Лестница наверх — широкая, с перилами, по-барски. На стене — доска объявлений. Пожелтевшая бумажка под стеклом: «Расписание процедур на ноябрь 2005 г.».

И у стены — телефон-автомат. Советский, серый, с трубкой на металлическом шнуре. Трубка висела. Покачивалась.

>> Объект: Таксофон.

>> Технический долг: 0.

>> Статус: работает.

Работает. Пятнадцать лет в заброшенном здании — работает. Я подошёл ближе.

>> Изменён: пользователем Ершов Д. (2004).

>> Тип изменения: исправление (штатное).

>> Примечание пользователя: «Для отдыхающих. Если что — звоните».

Даже здесь. Двадцать два года назад. Он починил таксофон — для отдыхающих. Штатно. И он работал до сих пор.

— Данила! — крикнул я.

Эхо покатилось по холлу. Вверх по лестнице. По пустым коридорам.

Тишина.

— Даня! — крикнул Ашот. — Даня, это я! Ашот!

Тишина. Потом — где-то внизу, под полом, — звук. Скрип. Шаги.

— Серверная, — сказала Ника. — Он сказал — в серверной. Где серверная в санатории?

— В подвале, — сказал Ашот. Уверенно. — Он туда меня водил. Показывал свои компьютеры. Гордился. — Он показал в угол холла. — Там. Дверь. Вниз.

* * *

Подвал был холодный. Холоднее, чем на улице. Бетонные стены, трубы под потолком, сырость. На полу — снег. Настоящий. Намело через разбитое окно под потолком.

Дверь в конце коридора. Открыта. Из-за неё — свет. Тусклый, жёлтый. Фонарик.

Я вошёл первым.

Серверная санатория «Горный воздух» была маленькая. Меньше моей. Два на три. Облупленная зелёная краска на стенах. Металлический стеллаж — пустой, кроме одной коробки. Стол. На столе — системный блок. Бежевый, пузатый, с надписью «Pentium II». Монитор — выпуклый, ЭЛТ. Всё — в пыли.

На стуле у стола сидел человек.

В растянутом сером свитере. В джинсах. В кедах — летних, мокрых от снега. В очках с погнутой дужкой. Обхватил себя руками. Дрожал.

В руке — фонарик. Маленький, на батарейках. Светил в потолок.

Он поднял голову.

Худой. Небритый. Щетина — недельная. Тридцать четыре года. Двадцать один год назад.

— Лёха? — сказал Данила.

— Привет, Данила.

Он смотрел на меня. Щурился сквозь кривые очки. Потом встал. Ноги подкосились — он схватился за стол. Пыль взлетела облаком.

— Лёха, — сказал он. — Ты настоящий? Или я замёрз и мне кажется?

— Настоящий.

— Докажи.

Я подумал.

— Капитан Немо, — сказал я. — В конце. Сорок семь раз — нормально.

Данила засмеялся. Хрипло, лающе. Закашлялся. Смеялся и кашлял одновременно. Потом перестал смеяться. Стоял и смотрел на меня.

А потом увидел, кто стоит у меня за спиной.

* * *

Ашот вошёл в серверную медленно. Как в церковь. Остановился у двери.

Данила смотрел на него. Долго. Фонарик в его руке опустился. Светил теперь в пол, на снег.

— Ашот-джан? — сказал Данила.

Ашот не ответил.

— Ашот-джан, ты… ты седой. Совсем. — Голос у Данилы дрогнул. — Ты был с чёрными усами. Ты меня на кассе ругал, что я пломбу сорвал. Тебе было… сорок?

— Сорок один, — сказал Ашот. Хрипло.

— А сейчас?

— Шестьдесят два.

Данила стоял. Смотрел на Ашота. Я видел, как до него доходит. Медленно. Как вода сквозь засорённую трубу. Как запрос через модуль «Архив».

Двадцать один год.

Не цифра в интерфейсе. Не строка «время в зависании». Ашот. Седой. С морщинами вокруг глаз. С руками, на которых проступили вены. Шестьдесят два.

— Ашот-джан, — сказал Данила. — Прости.

Ашот шагнул вперёд. Три шага. Обнял его. Крепко. Как обнимают сына, который пропал на войне и вернулся.

Данила стоял, опустив руки. Фонарик упал на пол. Покатился.

Потом поднял руки. Обнял в ответ.

Ника тихо вышла в коридор. Я — за ней.

* * *

Мы стояли в коридоре. Снег под ногами. Холодно.

— Он думал, что выйдет в серверную, а там Зинаида Петровна чай пьёт, — сказала Ника. Тихо.

— Думал.

— А тут — снег. И «Витёк лох».

— Тут — снег.

Ника достала термос. Налила в крышку. Протянула мне.

— Отнеси ему, — сказала она. — Он замёрз. А я… я тут постою. Минуту.

Я посмотрел на неё. Она смотрела в стену. На облупленную краску. Губы сжаты.

— Ника?

— Я в Железноводске, — сказала она. — У мамы. На раскладушке. Мама — пятьдесят шесть. Через двадцать один год ей будет семьдесят семь. — Она замолчала. — Если бы я там застряла. Как он. В лаге. Двадцать один год. Вышла бы — а она…

Она не договорила.

Я поставил крышку с чаем на подоконник. Обнял её. Молча.

— Ты не застряла, — сказал я.

— Я знаю.

— Мама на кухне. Раскладушка скрипит.

— Я знаю, — сказала Ника. Голос сорвался. — Я знаю, Лёша. Я просто… Он же почти такой, как мы. Он просто не успел.

* * *

Мы вывели Данилу через полчаса. В одеяле. С термосом. Он шёл, держась за Ашота. Ноги не слушались — двадцать один год на одном колене, потом три недели в Изнанке, потом ночь в ледяном подвале.

В холле он остановился. У таксофона.

Посмотрел на него. Потрогал трубку.

— Я его чинил, — сказал он. — Две тысячи четвёртый. Отдыхающие жаловались — не работает. Главврач сказал — не наша забота, пусть с мобильных звонят. А у бабушек не было мобильных. Я починил. За два вечера. Без наряда.

— Он работает, — сказал я.

— Вижу. — Данила посмотрел на меня. — Ты тоже видишь? Здесь? В проде?

— Вижу.

— «Лог»?

— «Лог».

Данила кивнул. Медленно.

— У меня тоже, — сказал он. — Как только вышел — увидел. Всё. Каждый объект. Ворота. Таксофон. Снег. — Он помолчал. — Я думал — пройдёт. Что это только там. Не прошло.

— Не проходит.

— Хорошо, — сказал Данила. Неожиданно. — Хорошо, что не проходит. Я бы не хотел перестать видеть. Это как… как если бы ты всю жизнь был близоруким, а потом надел очки. И тебе говорят — снимай, хватит.

Он поправил свои очки. С погнутой дужкой.

— Лёха, — сказал он. — Можно я спрошу?

— Спрашивай.

— Моя мама, — сказал Данила. — Ты знаешь?

Я не знал. Но Ника — знала. Я видел по её лицу. Она что-то смотрела в телефоне, пока мы ехали. Нашла.

Ника подошла. Встала рядом.

— Данила, — сказала она. Тихо. — Вера Ивановна Ершова. Улица Октябрьская, двенадцать. Да?

Данила замер.

— Да.

— Я нашла, — сказала Ника. — В городском архиве, через приложение. Там некрологи. Она… — Ника сглотнула. — Двенадцатый год. Март.

Данила стоял. Не двигался.

— Две тысячи двенадцатый, — повторил он.

— Да.

— Через семь лет после.

— Да.

— Она ждала семь лет.

Ника молчала.

Данила медленно сел. Прямо на пол холла. На мраморные плиты, засыпанные битым стеклом и листьями. Одеяло сползло с плеч. Он не поправил.

Сидел и смотрел на таксофон.

— Я ей звонил, — сказал он. Глухо. — Только что. Перед тем как Ашоту. С этого автомата. Набрал наш номер. Домашний. Там сказали — «номер не обслуживается». Я думал — поменяли. Думал — новый номер дали. Думал — найду.

Ашот сел рядом с ним. На пол. Тяжело. Обнял за плечи.

— Она тебя ждала, Даня, — сказал Ашот. — Я её видел. Она ко мне приходила. Раз в месяц. Покупала шаурму. Твою. Двойную, без лука. Садилась у окна. Съедала. Уходила. Пока я не закрылся.

Данила повернул голову. Посмотрел на Ашота.

— Приходила?

— Приходила. Говорила — Даня любил. Говорила — когда вернётся, скажите ему, что я его ждала. — Ашот помолчал. — Я думал, не придётся говорить.

Данила закрыл лицо руками.

Мы сидели в холле заброшенного санатория. Четверо. На полу. Среди стекла и листьев. У таксофона, который работал двадцать два года, потому что кто-то починил его для бабушек без мобильных.

Никто ничего не говорил.

* * *

Обратно ехали молча.

Данила сидел сзади. С Никой. В одеяле. Ника держала его за руку. Он не возражал. Смотрел в окно. На тёмные склоны. На огни города внизу.

— Город вырос, — сказал он один раз. — Вон там был пустырь. А теперь дома.

— Это «Вертикаль», — сказал я. — Торговый центр. Девятнадцатый год.

— «Вертикаль», — повторил Данила. — Тот, где лифт вбок?

— Тот.

— Я им питание дал. В Изнанке. Двадцать лет назад там ещё не было «Вертикали». Только фундамент. А при частичном обновлении эталона — появилась. И лифт был без питания. Я его подключил. От фонаря. — Он помолчал. — Глупо, да? В Изнанке — торговый центр, которого не было, когда я пропал. А я ему питание даю. Как будто он мой.

— Не глупо, — сказал я.

Данила долго молчал.

Потом сказал:

— Лёха. Остановись.

— Что?

— Останови машину. Ашот-джан, останови.

Ашот притормозил. Мы были на въезде в город. Последний поворот серпантина. Дальше — частный сектор, потом — первые пятиэтажки. Фонари.

Данила смотрел в окно. На обочину.

Там стоял человек.

В свете фонаря. Серое пальто. Руки в карманах. Смотрел на нашу машину.

Моими пустыми глазами.

>> Взыскатель: 0,02 км.

Ника сжала руку Данилы.

Данила смотрел на серое пальто. Долго. Не мигая.

— Это твой, — сказал он. Не вопрос. — Из моего двора.

— Мой.

— Он прошёл с тобой.

— Прошёл.

— И его… — Данила нахмурился. Смотрел «Логом». Я видел, как дёргаются его глаза. Строки. — Его назначили. Взыскателем. Твоего долга.

— Да.

Данила откинулся на сиденье. Закрыл глаза.

— Это моя вина, — сказал он.

— Что?

— Двор. С дублями. — Он не открывал глаз. — Я их собрал туда. Двадцать один год назад. Дубли. Лишние записи. Они бродили по городу, пугали людей. Я их собрал в одном месте — во дворе водолечебницы. Поставил ограничение. Чтобы не уходили.

— Я знаю.

— А удалить — не удалил, — сказал Данила. — Пожалел. Они же… Они же как люди. Без воли, но как люди. Повторяют что-то своё. Твой — «не трогай». Гошин — «мама». Я сидел там иногда, слушал их. Это было… — Он открыл глаза. — Это было как радио. Только из людей.

Человек в сером пальто на обочине смотрел на нас.

— Если бы я их удалил, — сказал Данила, — твоего бы не было. И не за кем было бы пройти. И некого было бы назначить.

— Данила…

— Я пожалел дубля, — сказал Данила. — А теперь он забирает живых.

Дубль на обочине повернулся. Пошёл. Вдоль дороги. К городу. Неторопливо.

>> Взыскатель: 0,08 км.

Мы сидели в машине. Ашот выключил двигатель. Тишина.

— Сколько он забрал? — спросил Данила.

— Девять.

— Девять. — Данила кивнул. — А сколько ему надо?

Я рассказал. Про тридцать. Про полномочие «Объект». Про систему «Город» — девятьсот одиннадцать тысяч. Про Аркадия Семёновича, который её построил.

Данила слушал. Не перебивал.

Когда я закончил, он долго молчал.

— Лёха, — сказал он наконец. — А ты знаешь, что дубли делают в нормальной системе?

— Удаляют.

— Не всегда, — сказал Данила. — Иногда — нельзя удалить. Потому что на дубль уже ссылаются. Документы. Проводки. Связи. Удалишь — сломаешь всё, что на него завязано.

— И что тогда?

Данила посмотрел на меня. Сквозь кривые очки. Глаза — усталые, мокрые, но — я увидел — в них что-то зажглось. То самое. Которое я знал по себе. Когда находишь в чужом коде ошибку, из-за которой три месяца падали отчёты.

— Тогда дубли объединяют, — сказал Данила.

* * *

Ашот завёл «Ниву». Мы поехали дальше. В город.

Данила смотрел в окно. На фонари. На пятиэтажки. На светофор у въезда — я нажал на кнопку на прошлой неделе, когда мы меняли.

— Объединяют, — сказал он. Сам себе. — Основную запись и дубль. В одну. Все ссылки — переносятся на основную. Дубль — исчезает. Но не удаляется — сливается.

— Как? — спросил я.

— В нормальной системе — обработкой. «Поиск и удаление дублей». Выбираешь основной, выбираешь дубль, нажимаешь «объединить». — Данила помолчал. — В Изнанке я бы сделал костылём. Здесь костылей нет.

— Здесь — нет.

— Значит, — сказал Данила, — нужно постоянное изменение.

Я молчал.

Данила посмотрел на меня.

— Лёха, у тебя Патч есть?

— Использован. Разрыв связи. Дверь.

— А у меня — есть, — сказал Данила.

Ника перестала держать его за руку.

Ашот за рулём посмотрел в зеркало заднего вида.

— Неиспользованный, — сказал Данила. — Я тянулся к люку двадцать один год. Не дотянулся. Патч — при мне. — Он помолчал. — Я его даже не чувствую. Как запасной ключ в кармане, про который забыл.

Я смотрел вперёд. На дорогу. На фонари.

«Значит, кто-то может».

Денис Олегович. Сегодня. Два часа назад.

И я подумал — впервые за этот вечер, — что, может быть, надо было оставить Данилу на скамейке в Изнанке. С «Таинственным островом». С фонарём на Пушкина.

Подальше от всех, кому нужен его Патч.

Включая меня.

>> Технический долг: 1 046 488,1.

>> Взыскатель: прогресс 9 / 30.

Глава 17. Данила в проде

Данила спал у меня на диване три дня.

Не спал — лежал. Смотрел в потолок. Иногда вставал, ходил на кухню, пил воду из-под крана, возвращался. Ел, когда я ставил перед ним тарелку. Не говорил.

Ашот приходил каждый вечер. С шаурмой. Двойной, без лука. Садился рядом с диваном на табуретку. Молчал. Уходил.

На третий вечер Данила сел.

— Ашот-джан, — сказал он. — Где она похоронена?

* * *

Кладбище было на окраине, за железной дорогой. Старое. С кривыми оградками, с берёзами, с воронами на ветках.

Ашот знал, где. Он ходил на похороны. Двенадцатый год, март. Слякоть. Человек десять — соседи, две подруги с работы. Ашот стоял сзади. Потом подошёл к гробу и положил шаурму. Двойную. Без лука. Завёрнутую в фольгу.

— Я подумал — пусть возьмёт ему, — сказал Ашот, пока мы шли между могилами. — Если встретит. Глупо, да?

— Не глупо, — сказал Данила.

Могила была простая. Гранитная плита. Фотография на эмали — женщина лет шестидесяти, в платке, с усталыми глазами. Глаза — Данилины. «Ершова Вера Ивановна. 1948–2012».

Рядом с плитой — скамейка. Маленькая. Покосившаяся.

Данила сел на неё. Долго смотрел на фотографию.

Я посмотрел на скамейку. Машинально.

>> Объект: Скамейка (кладбищенская).

>> Технический долг: 0.

Ноль. Даже здесь.

Ника стояла у ограды. С пакетом. В пакете — гвоздики. Две. Она купила по дороге. Не спрашивала. Просто купила.

Данила взял гвоздики. Положил на плиту.

— Мам, — сказал он. — Я… — Он замолчал. Не знал, что говорить.

Долго молчал.

Потом достал из кармана свитера книжку. Маленькую, потрёпанную. «Таинственный остров». Из библиотеки Изнанки. Он взял её с собой, когда шёл через дверь.

Положил рядом с гвоздиками.

— Я его сорок семь раз перечитал, — сказал он фотографии. — Ты мне его в восьмом классе подарила. На день рождения. Помнишь? Ты сказала — читай, там про людей, которые на необитаемом острове всё сами сделали. Без ничего. Из ничего. Я тогда не понял. А потом — понял. Там. — Он помолчал. — Там был необитаемый остров, мам. Почти. Я там всё сам делал. Фонарь. Холодильник. Колонку с водой. Сорок семь раз читал, чтобы не забыть, как это — делать из ничего.

Ветер шевельнул страницы книжки.

— Я опоздал, — сказал Данила. — На семь лет. Даже больше. На четырнадцать. Прости.

Он сидел на скамейке. Мы стояли у ограды. Ашот. Ника. Я.

Вороны на берёзах молчали.

* * *

Обратно Данила шёл сам. Без Ашота. Без одеяла. В моей старой куртке, которая была ему велика.

У ворот кладбища он остановился. Посмотрел на меня.

— Лёха, — сказал он. — Мне нужно что-то делать. Сейчас. Иначе я лягу на этот диван и больше не встану.

— Знаю.

— Что у вас есть?

Я подумал.

— Двести одиннадцать дел Гусева. Сто сорок тикетов Кирилла. Девятьсот одиннадцать тысяч в системе «Город». И один дубль, который ходит по городу с моим лицом.

Данила кивнул.

— Начнём с системы, — сказал он.

* * *

Прод оказался для Данилы странным.

Не страшным — странным. Как для человека, который уснул в электричке и проснулся через двадцать лет на той же станции.

Телефон.

— Это телефон? — спросил он, когда Ника дала ему свой старый смартфон. — Где кнопки?

— На экране.

— А как набирать?

— Пальцем.

Данила смотрел на экран. Ткнул пальцем. Экран отреагировал. Данила отдёрнул руку.

— Он… он чувствует палец?

— Чувствует.

— Как?

— Ёмкостный сенсор, — сказал я.

— Знаю, что ёмкостный, — сказал Данила. — В двухтысячном были ёмкостные. В КПК. С перышком. А тут — без пёрышка. Пальцем. — Он смотрел на телефон, как на живое существо. — У меня была «Нокиа». Три-три-десять. Её можно было уронить с пятого этажа.

— Эту — нельзя.

— Вижу, — сказал Данила. — «Лог» показывает. Трещина в стекле, заклеена плёнкой. Технический долг — ноль-два. — Он посмотрел на Нику. — Это ваш костыль.

Ника покраснела.

— Я её роняла, — сказала она.

— Все роняют, — сказал Данила. Великодушно.

Деньги.

— Сколько стоит шаурма?

— Триста пятьдесят.

— Рублей?

— Рублей.

— Ашот-джан продавал за шестьдесят!

— Двадцать один год назад, — сказал Ашот из-за гриля.

Данила сел на стул. Посмотрел на меню на стене. На цены.

— Триста пятьдесят, — повторил он. — Это же… Это же шесть шаурм. По-старому.

— Инфляция, — сказал я.

— Это не инфляция, — сказал Данила. — Это костыль. Экономический. На всю страну.

Ашот засмеялся. Громко. Первый раз за эти три дня.

Компьютеры.

Данила сидел в комнате над шаурмичной. За моим ноутбуком. Смотрел на экран. На систему «Город», которую Денис Олегович открыл для нас удалённо.

— Что это за окна? — спросил он. — Прозрачные. Тени у них. Скруглённые углы.

— Интерфейс.

— Красивый, — сказал Данила. — Бесполезный, но красивый. У нас были серые. Квадратные. Зато всё было видно.

Он открыл модуль ЖКХ. Посмотрел.

Минуту. Две. Пять.

Я смотрел на него. На то, как двигаются его глаза. Строки, строки, строки. Он читал так же, как я. Только быстрее. Двадцать один год опыта — на костылях Изнанки. На тридцати восьми исключениях из Отката.

— Лёха, — сказал он наконец. — Кто это писал?

— Подрядчики. Двадцать пять лет. Шестьдесят человек.

— Шестьдесят человек, — повторил Данила. — И ни один не прочитал, что писал предыдущий. — Он ткнул пальцем в экран. — Смотри. Вот тут, две тысячи восьмой. Кто-то написал функцию расчёта пени. А вот тут, две тысячи одиннадцатый, — кто-то другой написал ещё одну функцию расчёта пени. Рядом. Не заметив первую. А вот тут, четырнадцатый — третью. Три функции. Считают одно и то же. По-разному. И система вызывает — все три. По очереди. И складывает.

Я посмотрел.

>> Модуль «ЖКХ». Подсистема «Пени».

>> Изменения: 3 (дублирование функционала, 2008, 2011, 2014).

>> Технический долг: 1 847,2.

>> Перенос: на всех абонентов, получавших начисление пени (2014–2026).

Тысяча восемьсот сорок семь.

Двенадцать лет весь город платил тройную пеню.

— Дубли, — сказал Данила. — Опять дубли. Везде дубли.

Он посмотрел на меня. В глазах — то самое.

— Я это исправлю, — сказал он. — Сегодня. Можно?

Я подумал. Он спросил. Не стал просто делать — спросил.

— Можно, — сказал я. — Только надо, чтобы Денис Олегович подписал. Он — подрядчик. Официально.

— Денис Олегович, — повторил Данила. — Стрельников. Сын Олега Валентиновича?

— Сын.

Данила помолчал.

— Он знает? Про отца?

— Знает. Я рассказал.

— Всё?

— Всё.

Данила долго смотрел на экран.

— Олег Валентинович приходил ко мне, — сказал он. — Каждую неделю. Двадцать один год. Я не слышал — я был в лаге. Но… — Он нахмурился. — Но иногда мне кажется, что я слышал. Обрывки. Как во сне. Про какого-то Стёпу. Про то, как он улыбается. — Данила снял очки. Протёр свитером. — Он рассказывал новости. Мне. Как будто я его сын.

— Он сказал, что любил тебя как сына.

Данила надел очки.

— А его сын, — сказал он, — менял гвоздики. Каждую пятницу. Ты говорил.

— Менял.

— Двадцать пять лет.

— Двадцать пять.

Данила долго молчал.

— Странно, — сказал он. — Он двадцать один год сидел у меня. А его сын двадцать пять лет стоял у пустой доски. И ни один из них не знал про другого.

* * *

Тройную пеню мы исправили к полуночи.

Данила писал. Я смотрел. Денис Олегович — по видеосвязи из подвала мэрии — проверял и подтверждал. Кирилл вёл тикет.

Данила писал не так, как я. Не так, как Денис Олегович. Странно. Как будто он думал не о том, как исправить, а о том, как оно должно было быть с самого начала. Он удалил все три функции. Написал одну. Короткую. Двадцать строк. С комментариями.

«// Пеня. Одна. Считается один раз. Если тут три функции — значит, кто-то не прочитал. Читайте. — Д.Е.»

— Ты комментарии в коде так пишешь? — спросил Денис Олегович с экрана.

— Всегда, — сказал Данила. — Иначе следующий не поймёт. И напишет четвёртую.

>> Изменение «Дублирование функционала расчёта пени» (2008, 2011, 2014): исправлено.

>> Исполнитель: Ершов Д. (при участии: Гордеев А., Стрельников Д. О.).

>> Технический долг изменения (1 847,2) — погашен.

>> Перенос на абонентов: погашено.

>> Взаимозачёт: Ершов Д. — 615,7; Гордеев А. — 615,8; Стрельников Д. О. — 615,7.

Шестьсот пятнадцать.

Мне. За одну ночь.

Я посмотрел на Данилу. На его интерфейс я не мог посмотреть — не моё. Но я видел его.

>> Пользователь: Данила Ершов.

>> Класс: Отладчик.

>> Контур: ПРОД.

>> Уровень: 5.

>> Технический долг: 0.

Ноль. У него был ноль. Даже до пени. В проде — ноль. Его долг, тот, тридцать восемь костылей, остался в Изнанке. Вместе с костылями. Он ушёл чистым.

И теперь ему зачлось шестьсот пятнадцать. В никуда. На ноль.

— Данила, — сказал я. — У тебя ноль. Тебе не нужен зачёт.

— Знаю.

— Тогда зачем…

— Затем, что тебе нужен, — сказал Данила. — И Денису. А мне — нравится. — Он потянулся. Хрустнул спиной. — Двадцать один год я ничего не чинил. Стоял на колене. А теперь — чиню. Мне это нужно больше, чем зачёт.

* * *

>> Технический долг: 1 045 671,1.

Миллион сорок пять.

Неделю назад был сорок шесть с половиной. Две недели назад — сорок семь.

Тысяча в неделю. Потом — полторы. Теперь — с Данилой — может, две. Три.

Кирилл пересчитал в своей системе. Повесил график на доску. Рядом с графиком Вадима Сергеевича. Кривая шла вниз. Медленно. Но — вниз.

— Восемь лет, — сказал Кирилл. — Если так же. Если Данила будет работать каждую ночь.

— Восемь лет, — повторил Денис Олегович с экрана. Из подвала. Голос был ровный.

Слишком ровный.

* * *

На следующий вечер мы собрались у Ашота. Все. Впервые с Данилой.

Девять человек за тремя сдвинутыми столами. Я. Ника. Гоша — с работы, в форме. Рябцева. Пахомов. Вадим Сергеевич. Кирилл с ноутбуком. Фёдор Ильич — он пришёл с термосом и пирожками от жены. Денис Олегович — последним, в пальто, без шапки.

И Данила.

Он сидел рядом с Ашотом. В моей куртке. С кружкой чая. Смотрел на всех.

— Это все? — спросил он меня тихо. — Вся твоя команда?

— Пока все.

— Много, — сказал Данила. — У меня там был только холодильник.

Гоша протянул ему руку. Через стол.

— Георгий, — сказал он. — Гоша. Мы с вами в Изнанке говорили. У шара. Я вам «спасибо за колонку» сказал. Вода хорошая.

Данила посмотрел на Гошу. На его огромную руку. Пожал.

— Я помню, — сказал он. — Не тебя. Голос. Ты сказал «вода хорошая». Мне казалось — во сне. Я тогда подумал: значит, кто-то пьёт. Значит, не зря.

Гоша покраснел.

— Не зря, — сказал он. — Весь вокзал пил. Двенадцать лет.

Ника протянула руку следом.

— Ника. Курьер. Я вам «спасибо за фонарь на Пушкина» сказала.

— Помню, — сказал Данила. — Тоже голос. Ты сказала — «я по нему каждую ночь бегаю». Я подумал — какая быстрая. Она бы, наверное, успевала.

Ника не нашлась, что ответить.

* * *

Денис Олегович сидел напротив Данилы. Через стол.

Не здоровался. Смотрел.

Данила посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Вы — сын Олега Валентиновича.

— Да.

— Похожи, — сказал Данила. — Он так же держал кружку. Двумя пальцами. Не допивая.

Денис Олегович посмотрел на свои руки. На сигарету, которую держал так же.

Медленно положил её на стол.

— Он приходил к вам, — сказал Денис Олегович. — Каждую неделю. Двадцать один год. Лёша рассказал.

— Приходил.

— А вы его — не слышали.

— Почти не слышал, — сказал Данила. — Обрывки. Как радио за стеной.

Денис Олегович молчал.

— Он рассказывал вам новости, — сказал он наконец. — Мне — не рассказывал. Он ушёл утром. Сказал — сегодня запуск, будем поздно. Суп. До одиннадцати.

— Я знаю, — сказал Данила. — Он и про суп говорил. Мне. Я помню это слово. «Суп». И «Дениска». Я думал — это во сне.

Денис Олегович замер.

За столом стало тихо. Даже Вадим Сергеевич перестал жевать.

— Он говорил «Дениска»? — спросил Денис Олегович. Голос — чужой.

— Говорил, — сказал Данила. — Я не помню что. Только слово. «Дениска». И «суп». И ещё что-то… про одиннадцать. — Данила нахмурился. — Я не уверен. Это было как во сне. Я тогда думал — кто такой Дениска? Наверное, внук.

Денис Олегович встал. Стул скрипнул.

Постоял.

Сел обратно. Медленно.

— Спасибо, — сказал он.

* * *

Это случилось через полчаса.

Мы обсуждали план. Кирилл показывал график. Вадим Сергеевич спорил о том, какие компании брать на аудит следующими. Рябцева говорила о Гусеве — тот открыл уже шестьдесят дел из двухсот одиннадцати, и у него семьдесят два. Фёдор Ильич предлагал «пройтись по всем автобусам, у меня там ещё штук двадцать трубок».

Данила слушал. Пил чай. Потом сказал:

— А почему вы не объедините?

Все посмотрели на него.

— Что? — спросил Кирилл.

— Дубля, — сказал Данила. — Лёхиного. Взыскателя. Почему вы его не объедините с Лёхой? Это же дубль. Дубли объединяют. Основная запись поглощает дубль — и дубля больше нет. Взыскателя — нет. Никто больше не исчезает.

Тишина.

— Как? — спросила Ника.

— Постоянным изменением, — сказал Данила. — Патчем. У Лёхи — использован. А у меня — есть. Неиспользованный.

Я закрыл глаза.

Он не знал. Он не знал про разговор с Денисом Олеговичем. Про канал. Про «значит, кто-то может». Я ему не рассказал. Не успел. Или не захотел.

Он просто сказал. При всех. Как Гоша сказал Эдуарду про Кременя.

Я открыл глаза.

Денис Олегович сидел напротив. Смотрел на Данилу.

Лицо — неподвижное. Совершенно. Как у человека, который двадцать пять лет держал незажжённую сигарету и вдруг увидел огонь.

— У вас есть Патч, — сказал Денис Олегович. Тихо.

— Есть, — сказал Данила. — А что?

Денис Олегович посмотрел на меня.

Я посмотрел на него.

Мы оба знали.

Один Патч. Одно постоянное изменение.

Объединить дубля — и никто больше не исчезнет.

Или открыть канал — и вернуть архитектора. И, может быть, отца.

Одно.

>> Взыскатель: прогресс 11 / 30.

За эти три дня он взял ещё двоих. Пока Данила лежал на диване. Пока мы ездили на кладбище.

Одиннадцать.

— Лёха? — сказал Данила. Растерянно. Он видел наши лица. — Я что-то не то сказал?

— Нет, Данила, — сказал я. — Ты сказал правду. Просто теперь её все знают.

Глава 18. Поиск и удаление дублей

Мы спорили до трёх ночи.

Ашот закрыл шаурмичную, перевернул табличку, погасил гриль. Принёс четвёртый чайник. Сел у кассы «Ока-400» с жёлтой наклейкой. Слушал.

На доске, которую Вадим Сергеевич притащил сверху, из комнаты «Отладки», Кирилл написал три строки.

«1. Объединить дубля с Лёхой. Взыскатель исчезает.

2. Открыть канал. Позвать Ковалёва. Починить «Город».

3. ?»

Третью строку он оставил с вопросом. «На всякий случай, — сказал он. — Вдруг есть что-то, чего мы не видим».

— Патч — мой, — сказал Данила. — Я правильно понимаю?

— Твой, — сказал я.

— Тогда я хочу понять, — сказал он, — что будет с каждым вариантом. По-честному. Без «я думаю» и «наверное». Что будет.

* * *

Первым говорил Денис Олегович.

Он встал. Подошёл к доске. Взял маркер. Не писал — просто держал. Как сигарету.

— Вариант два, — сказал он. — Открыть канал. На час. Отправить сообщение Ковалёву. Он приходит через дверь. Он архитектор системы «Город». Он знает каждую таблицу. Он чинит систему — с нами — за год. Может, быстрее. Девятьсот одиннадцать тысяч. Гордееву — зачёт. Почти весь миллион. Долг погашен — архив раскрывается. Двести шестьдесят человек возвращаются. — Он помолчал. — Включая моего отца. Включая вашего Палыча. Включая всех, кого взял этот… с лицом Гордеева.

— А взыскатель? — спросила Ника.

— Взыскатель продолжает, — сказал Денис Олегович. Ровно. — Пока долг не погашен. Год. Может, меньше. Сколько он возьмёт за год — я не знаю. Кирилл?

Кирилл посмотрел в ноутбук.

— Сейчас — около двух в неделю, — сказал он. — Но растёт. Зима. Морозы. Аварии. Аварийные бригады — хомуты, сварка «на живую», временные подключения. Каждую ночь. Через месяц — может быть, пять в неделю.

— Через месяц он наберёт тридцать, — сказал я.

— Если наберёт тридцать — он пойдёт за системой, — сказал Денис Олегович. — Я знаю. Но если Ковалёв будет здесь — мы будем её чинить. С каждым днём — меньше долг. Меньше — и, может быть, он её не возьмёт целиком. Возьмёт — модуль. Два. Не всё.

— А люди? — спросила Рябцева. Тихо. — Те, кого он возьмёт за этот год?

Денис Олегович посмотрел на неё.

— Вернутся, — сказал он. — Когда долг погашен — архив раскрывается. Все вернутся. Все двести шестьдесят. Или сколько их будет. Пятьсот. Тысяча. Вернутся.

— Может быть, — сказал я.

— Может быть, — согласился Денис Олегович. — Но это единственный вариант, где они вообще возвращаются.

* * *

Потом говорил я.

Я не вставал. Сидел. Смотрел на счёты на столе перед собой.

— Вариант один, — сказал я. — Объединить. Данила говорит — дубль и основная запись сливаются. Все ссылки — на основную. Функция взыскателя — переходит ко мне. Но я — должник. Взыскатель не может взыскать сам себя. Значит, функция… — Я посмотрел на Данилу.

— Значит, функция зависнет, — сказал Данила. — Исключение. Система не сможет её выполнить. Она её остановит. Заморозит. Никто больше не исчезнет.

— Никто больше не исчезнет, — повторил я. — С завтрашнего дня. Ни одного. Ни Гусев, ни директор школы, ни аварийщики в мороз. Никто.

— А долг? — спросил Вадим Сергеевич.

— Долг остаётся. Миллион. Сорок пять тысяч. Я его гашу, как гасил. Исправлениями. Восемь лет. Может, пять, если ускоримся.

— А архив? — спросил Денис Олегович.

Я посмотрел на него.

— Архив остаётся закрытым, — сказал я. — До полного погашения. Восемь лет. Может, пять.

— Восемь лет, — повторил Денис Олегович. — Мне будет сорок восемь.

— Знаю.

— А если система рухнет раньше? Если город без Ковалёва не справится, и мы будем латать её, как латали двадцать пять лет, — и она развалится сама? Без всякого взыскателя? Тогда — что?

Я молчал. У меня не было ответа.

* * *

— А вариант три? — спросил Гоша.

Все посмотрели на него. Он сидел в конце стола. В форме охранника. С кружкой.

— Кирилл написал «три» и вопрос, — сказал Гоша. — Я подумал — может, есть третий.

— Какой? — спросила Ника.

Гоша подумал. Долго. Морщил лоб.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я просто подумал — вдруг Данила может патчем починить систему. Сразу. Целиком. Без Ковалёва. Без канала. Нажал — и девятьсот одиннадцать тысяч ушло.

Данила покачал головой.

— Нельзя, — сказал он. — Патч — это не кнопка «сделать хорошо». Это одно изменение. Конкретное. «Объединить запись А с записью Б». «Разорвать канал, кроме объекта В». Нужно точно сказать, что меняешь. Систему нельзя исправить одним изменением. Там восемнадцать тысяч костылей. Каждый — своя история. Своя ошибка. Свой человек, который боялся.

— Значит, третьего нет, — сказал Гоша.

— Значит, нет, — согласился Данила.

Гоша кивнул. Не расстроился. Просто проверил.

* * *

Потом говорили все.

Рябцева — за первый. Сразу, твёрдо.

— Я видела, как он кладёт руку, — сказала она. — На плечо Гусеву. Я видела. Мне это снится. Каждую ночь. Я не хочу больше видеть. Ни одного раза.

Пахомов — за первый. Тихо, не поднимая глаз.

— Полсекунды, — сказал он. — Я успел на полсекунды. В следующий раз — не успею.

Вадим Сергеевич — колебался.

— С точки зрения бизнеса, — сказал он, — вариант два — это стратегия роста. Вариант один — это стратегия выживания. — Он помолчал. — Но я в бизнесе двадцать лет, Лёш. И я знаю: компании, которые выбирают рост вместо выживания, — чаще всего не выживают.

Кирилл — за первый. Показал график.

— Через месяц — пять в неделю. Через два — десять. Это экспонента. Я два года сортировал тикеты в мэрии. Когда тикетов становится больше, чем исполнителей, — система падает. Всегда.

Фёдор Ильич — за первый.

— Я механик, — сказал он. — Если тормоза не держат — сначала чинишь тормоза. Потом думаешь, куда ехать.

Ашот у кассы — молчал. Его не спрашивали. Он не вмешивался.

Ника — молчала долго. Потом сказала:

— Я опоздала к Михалычу на четыре минуты. Я не хочу больше опаздывать.

Гоша — подумал. Долго. Посмотрел на Дениса Олеговича.

— Я за первый, — сказал он. — Но я понимаю Дениса. У меня тоже мама. Если бы она была в архиве… — Он замолчал. Проверил внутри. — Я бы, наверное, тоже хотел второй. Это правда.

Денис Олегович посмотрел на Гошу.

— Спасибо, — сказал он.

* * *

Данила сидел неподвижно. Смотрел на доску. На три строки.

— Лёха, — сказал он наконец. — А ты?

— Я сказал. Первый.

— Нет, — сказал Данила. — Ты сказал, что будет. А я спрашиваю — чего ты хочешь.

Я посмотрел на него.

— Я хочу, чтобы никто больше не исчезал, — сказал я.

— Это правда, — сказал Гоша. Сам себе. Тихо. Как будто проверил за меня.

— А ещё? — спросил Данила.

Я помолчал.

— А ещё я хочу, чтобы вернулся Палыч, — сказал я. — И дядя Валера. И Михалыч. И отец Дениса. И Стас, которого я не знал. Все. Я их ношу. Каждый день. Двести шестьдесят. Мне тяжело.

— Это тоже правда, — сказал Гоша.

— Но я не открою канал, — сказал я. — Через него шла смерть. Двадцать пять лет. Откатыши. Обнулённые. Слияние. Если его открыть — даже на час — может пойти снова. Я не знаю, что пойдёт. Никто не знает. А дубль — я знаю, что он делает. Я вижу каждый день. Я выбираю то, что знаю.

Данила кивнул. Медленно.

Потом повернулся к Денису Олеговичу.

— Денис Олегович, — сказал он. — Я понимаю. Я правда понимаю. Моя мама семь лет ходила к Ашоту есть мою шаурму. Если бы был способ её вернуть — любой — я бы…

Он не договорил.

— Но Патч — один, — сказал Данила. — И я его отдам Лёхе. На объединение.

* * *

Денис Олегович долго молчал.

Потом встал. Взял пальто со спинки стула. Надел. Медленно. Застегнул на все пуговицы.

— Хорошо, — сказал он.

— Денис Олегович…

— Хорошо, — повторил он. — Я понял. Большинство — за первый. Владелец Патча — за первый. Я — один. — Он поправил воротник. — Я двадцать пять лет один. Я привык.

Он пошёл к двери.

— Денис, — сказал Гоша.

Денис Олегович остановился.

— Ты не один, — сказал Гоша. — Ты с нами. Просто мы выбрали по-другому. Это не значит, что ты один.

Денис Олегович не обернулся.

— Спокойной ночи, Георгий, — сказал он.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

* * *

— Как? — спросил я Данилу, когда все разошлись. — Как объединить?

Мы сидели вдвоём. За столиком у кассы. Ашот ушёл домой, оставив нам ключи. «Закроете — под коврик».

Данила рисовал на салфетке. Как Вадим Сергеевич. Только не графики — схемы. Квадраты, стрелки.

— Объединение — это операция над двумя записями, — сказал он. — Основная и дубль. Обе должны быть… — Он поискал слово. — Обе должны быть в контексте операции. В одном месте. В один момент. Как в нормальной базе — открываешь обработку, выбираешь основной элемент, выбираешь дубль. Они оба должны быть доступны. Не заблокированы. Не в процессе.

— То есть он должен стоять рядом со мной.

— Рядом. И не взыскивать в этот момент. Если он в процессе взыскания — запись заблокирована. Объединение не пройдёт.

— А как заставить его стоять рядом и ничего не делать?

Данила посмотрел на меня поверх кривых очков.

— Не знаю, — сказал он. — Ты его знаешь лучше. Он — это ты.

Я подумал.

Он приходил ко мне в камеру. Стоял у решётки. Положил ладонь на прут. Я положил свою напротив. «Взыскатель и должник — одно лицо». Отменено.

Он не взыскивал тогда. Он просто… стоял.

— Он приходит ко мне, — сказал я. — Иногда. Когда ему не за кем. Стоит. Смотрит. В камере стоял. На въезде в город, у дороги. Он… он как будто проверяет.

— Что проверяет?

— Работает ли, — сказал я. — Его единственная фраза. «Не трогай. Оно работает». Он проверяет — работаю ли я. Как основная запись.

Данила посмотрел на салфетку. На два квадрата со стрелкой.

— Значит, — сказал он, — нужно, чтобы ты был… — Он нахмурился. — Нужно, чтобы ты выглядел, как будто ты сломался. Не работаешь. Тогда он придёт проверять. И встанет рядом. И не будет взыскивать — потому что тебя взыскать нельзя.

— И ты его объединишь.

— И я его объединю.

Я долго смотрел на салфетку.

— Как сломаться, чтобы он поверил?

Данила пожал плечами.

— Ты айтишник, — сказал он. — Ты знаешь, как выглядит система, которая сломалась. Изобрази.

* * *

Мы готовились пять дней.

Данила сидел в комнате над шаурмичной и писал. Не код — формулировку. Точную. Для Патча. «Объединить запись «Дубль пользователя Алексей Гордеев» с основной записью «Алексей Гордеев». Все ссылки, функции и связанные изменения дубля перенести на основную запись. Дубль удалить после переноса». Переписывал. Двадцать раз. Тридцать.

— Одна ошибка, — сказал он, — одно слово не так — и Патч уйдёт в никуда. Или хуже — сделает что-то не то. Я видел, как ты менял цель своего на ходу. Когда Олег держал тебя за руку. Это было… — Он покачал головой. — Это было безумие. Я так не умею.

— Я тоже не умею, — сказал я. — Просто деваться было некуда.

Я в это время — изображал.

Я не ходил на работу. Не ходил к Ашоту. Не чинил. Сидел дома. Лежал на диване, где три дня лежал Данила. Не брился. Смотрел в потолок.

Ника приходила каждый вечер. Приносила еду. Смотрела на меня.

— Это игра? — спросила она на третий день.

— Игра.

— А выглядит — как не игра.

— Знаю.

Ника села на край дивана.

— Лёш, — сказала она. — А если он не придёт?

— Придёт.

— А если ты, пока изображаешь, по-настоящему…

— Не сломаюсь, — сказал я. — Ты же приходишь.

Ника посмотрела на меня. Долго.

— Прихожу, — сказала она. И осталась до утра.

* * *

>> Взыскатель: прогресс 14 / 30.

Четырнадцать.

Три за пять дней. Пока я лежал на диване. Пока Данила переписывал формулировку.

Кирилл присылал мне сообщения. Каждый вечер. Коротко. Фамилия, долг, источник.

«Захарченко, сварщик теплосетей. 100,4. Сварка «на живую» на магистрали. Мороз».

«Ибрагимова, завхоз поликлиники №3. 101,1. Списание медикаментов».

«Тарасов, прораб. 100,9. Акты скрытых работ».

Три серые карточки.

Мороз пришёл на четвёртый день. Минус пятнадцать. Для нашего города — небывалое. Трубы лопались по всему городу. Аварийные бригады работали круглые сутки. Варили «на живую». Ставили хомуты. «Временно». «До весны».

Каждый хомут — долг. Каждая сварка без остановки — долг. Каждый «временный» байпас.

Кирилл перестал присылать сообщения по одному. Прислал список. Сразу. В шесть утра.

«Выше 95 — 23 человека. Все — аварийщики. Теплосети, водоканал, электросети. Работают третьи сутки. Ставят временное. Каждый час — плюс».

Двадцать три человека.

И мне — шестнадцать до тридцати.

* * *

На пятую ночь он пришёл.

Я не спал. Лежал. Смотрел в потолок. Ника спала рядом — свернувшись, на краю дивана, в моём свитере.

>> Взыскатель: 0,3 км.

Ноль три. Ноль два.

Я не шевелился.

>> Взыскатель: 0,05 км.

Подъезд. Лестница. Мимо щитка дяди Валеры — с новым автоматом от Рустама.

Дверь моей квартиры я оставил открытой. Пять дней. Так договорились с Данилой.

>> Взыскатель: 0,01 км.

Шаги. Я их не слышал. Я их знал.

Он вошёл.

Серое пальто. Руки в карманах. Встал в дверях комнаты. Смотрел на меня.

Я лежал на диване. Небритый. С пустыми глазами — я пять дней тренировался смотреть так. В потолок. Как будто ничего нет.

Он смотрел. Минуту. Две.

Потом сделал шаг. Ещё. Остановился у дивана. Рядом. Смотрел сверху вниз. На меня. На Нику, спящую на краю.

Наклонил голову.

— Не трогай, — сказал он. Тихо. Моим голосом. — Оно…

Он не договорил.

Я смотрел в потолок. Не двигался. Не отвечал.

Он стоял. Ждал. Как будто ждал, что я скажу «работает». Что я встану. Что я пойду чинить. Как каждый день.

Я не встал.

Он стоял.

>> Взыскатель: попытка взыскания.

>> Должник: Алексей Гордеев.

>> Взыскание невозможно (одно лицо).

>> Статус взыскателя: ожидание.

Ожидание.

Он ждал.

Я лежал и думал: Данила. Данила, где ты. Мы договорились — ты в соседней квартире, у Нины Фёдоровны, она пустила. Мы договорились — когда он войдёт, я напишу одно слово в телефон. Ты придёшь. Пять секунд. Десять.

Телефон лежал у меня под рукой. Под подушкой.

Я медленно, очень медленно, не поворачивая головы, нащупал его. Пальцем. Экран — на ощупь. Я пять дней тренировался. Последнее сообщение — Даниле. Кнопка «отправить» — внизу справа.

Слово было написано заранее. Одно.

«Здесь».

Я нажал.

* * *

Данила не пришёл.

Десять секунд. Двадцать. Минута.

Дубль стоял у дивана. Смотрел на меня. Ждал.

Я лежал. Не двигался. Смотрел в потолок.

Две минуты.

Телефон под подушкой завибрировал. Один раз. Сообщение.

Я не мог посмотреть. Дубль стоял в метре.

Три минуты.

Дубль медленно выпрямился. Посмотрел на меня ещё раз. Долго.

Потом повернулся и пошёл к двери.

На пороге остановился. Обернулся.

— Не трогай, — сказал он. — Оно работает.

И ушёл.

>> Взыскатель: 0,1 км.

Я сел. Резко. Ника проснулась — вскинулась, схватила меня за руку.

— Что? Что?! Он был?

— Был.

— А Данила?

Я достал телефон. Посмотрел на экран.

Одно сообщение. С номера Данилы.

Только не от Данилы. Я понял по первому слову. Данила никогда не начинал с моей фамилии.

«Гордеев. Данила со мной. В подвале мэрии. Он согласился посмотреть канал. Просто посмотреть. Простите. — Д. С.»

Я сидел на диване. Ника — рядом. Читала через моё плечо.

— Д. С., — сказала Ника. — Денис.

— Денис.

— Он его забрал.

— Он его уговорил, — сказал я. — Данила бы не пошёл силой. Он пошёл сам. «Просто посмотреть».

Ника смотрела на меня.

— Данила обещал тебе Патч.

— Обещал.

— А Денис…

— А Денис двадцать пять лет меняет гвоздики, — сказал я. — И сегодня ему сказали, что отец вернётся через восемь лет. Если вообще вернётся.

Я встал. Ноги затекли за пять дней. Я пошатнулся. Ника подхватила.

>> Взыскатель: прогресс 15 / 30.

Пятнадцать.

Пока я лежал и изображал сломанного, он взял ещё одного. По дороге ко мне. Или от меня.

— Ника, — сказал я. — Можно я тебя попрошу?

— Проси.

— Буди всех.

Ника уже набирала номер.

Глава 19. Падение системы

Мороз был минус семнадцать.

Я выскочил из подъезда в два ночи. В куртке, в шапке, которую Ника натянула мне на голову, когда я пытался выйти без неё. «Ока» не завелась. Вообще. Даже не чихнула. Аккумулятор умер от холода.

Ника вызвала такси. Такси не ехали — все машины стояли, никто не хотел выезжать в такую ночь. Через десять минут подъехала Рябцева. На служебной «Ладе» с вмятиной. В пижаме под курткой.

— Садитесь, — сказала она. — Пахомов едет. Гоша — пешком, он ближе. Вадим Сергеевич — не берёт трубку. Кирилл — едет с Фёдором Ильичом на автобусе.

— На каком автобусе? — спросил я.

— На четыреста семнадцатом, — сказала Рябцева. — Фёдор Ильич его угнал из парка. Сказал — тормоза свои, он за них отвечает.

* * *

Город был тёмный.

Не весь. Кусками. Квартал горит — квартал тёмный. Улица с фонарями — улица без. Как будто кто-то шёл по городу и выключал свет наугад.

— Электросети, — сказала Рябцева, ведя машину. — С вечера. Подстанция на Кирова не выдержала нагрузки. Все включили обогреватели. Аварийщики работают с одиннадцати.

Я смотрел в окно. На тёмные дома. На людей на улицах — их было больше, чем обычно для двух ночи. Стояли у подъездов. Курили. Звонили. В окнах — свечи. Где-то — костёр во дворе, в бочке.

И на столбах, на подстанциях, в люках — бригады. Оранжевые жилеты. Фонари на касках. Сварка — голубые вспышки в темноте.

Я смотрел на них «Логом».

>> Пользователь: Ахмед Гаджиев. Электромонтёр. Технический долг: 97,4 (+0,8 за ночь).

>> Пользователь: Сергей Ким. Сварщик теплосетей. Технический долг: 98,1 (+1,2 за ночь).

>> Пользователь: Валентина Рогова. Диспетчер водоканала. Технический долг: 99,3 (+0,6 за ночь).

Плюс. Плюс. Плюс.

Каждый хомут. Каждый байпас. Каждая сварка на живой трубе, без остановки, потому что остановить — значит оставить квартал без тепла в минус семнадцать.

Они не могли иначе. Это было правильно. Это было единственное, что можно было сделать.

И каждый — плюс к порогу.

>> Взыскатель: прогресс 17 / 30.

Семнадцать.

— Быстрее, — сказал я Рябцевой.

— Я и так сто двадцать, — сказала она.

* * *

Мэрия стояла тёмная. Только на первом этаже — дежурный свет. И в подвале — я видел через вентиляционные решётки у фундамента — тусклое жёлтое свечение.

Гоша уже был там. У служебного входа. В форме охранника, без шапки, с красными от мороза ушами. Рядом с ним — ночной сторож мэрии, пожилой, в валенках.

— Он открыл, — сказал Гоша. — Я сказал правду. Сказал — там двое в подвале, один хочет сделать что-то плохое, второй — может, не хочет, но сделает. Он поверил.

Сторож посмотрел на меня.

— Денис Олегович там, — сказал он. — С одиннадцати. С каким-то парнем в очках. Я думал — работа. Он же всегда там по ночам.

— Спасибо, — сказал я.

Мы вошли. Я, Рябцева, Ника, Гоша.

Коридор. Бетонные стены, трубы, лампы. «Электрощитовая». «Тепловой узел». «Архив». И в конце — гермодверь.

Закрытая.

Я подошёл. Взялся за штурвал. Повернул.

Штурвал не повернулся.

>> Объект: Дверь гермозатвора.

>> Статус: заблокирована изнутри (механический стопор).

Заблокирована изнутри.

Я постучал. Кулаком. По стали. Звук ушёл внутрь — глухой, тяжёлый.

— Денис Олегович!

Тишина.

— Данила!

Тишина. Потом — динамик над дверью. Старый, советский, с решёткой. Щёлкнул. Зашипел.

— Гордеев, — сказал голос Дениса Олеговича. Искажённый, металлический. — Я знал, что вы придёте.

— Откройте.

— Не могу. Простите.

— Денис Олегович…

— Мы просто смотрим, — сказал он. — Данила смотрит канал. Параметры. Как его можно открыть. Мы ничего не делаем. Просто смотрим.

— Тогда откройте дверь.

Пауза.

— Если я открою, — сказал Денис Олегович, — вы его заберёте. И он отдаст Патч на объединение. И мой отец будет ждать восемь лет. Может, больше. Может, навсегда.

* * *

>> Взыскатель: прогресс 19 / 30.

Я смотрел на цифру. Девятнадцать.

Пока мы ехали. Пока стучали в дверь.

— Денис Олегович, — сказал я в решётку динамика. — Город замерзает. Минус семнадцать. Аварийщики работают третьи сутки. Ставят временное. У двадцати трёх — выше девяноста пяти. Он берёт по одному каждые десять минут. Девятнадцать из тридцати. Через час — тридцать. Через час он получит право брать объекты.

Тишина.

— Вы слышите? — сказал я. — Через час он придёт за системой вашего отца.

Тишина. Потом — голос. Не Дениса. Другой. Хриплый. Неуверенный.

— Лёха?

Данила.

— Данила. Ты как?

— Нормально, — сказал Данила. — Тут холодно. Как в санатории. — Пауза. — Лёха, я не знал. Он сказал — просто посмотреть. Он сказал — ты согласен. Что ты передумал. Что ты сказал «пусть посмотрит, вдруг там есть вариант, который мы не видим».

— Я не говорил.

— Я понял, — сказал Данила. — Когда он закрыл дверь на стопор. Я понял.

— Данила, ты можешь открыть?

Пауза.

— Он стоит у двери, — сказал Данила. — С монтировкой. Не угрожает. Просто стоит. Держит её, как… как сигарету. Не знаю, что он сделает, если я подойду.

Рябцева рядом со мной напряглась.

— Денис, — сказала она в решётку. Громко, чётко, полицейским голосом. — Это капитан Рябцева. Положите монтировку. Откройте дверь. Вы сейчас удерживаете человека против его воли. Это статья.

— Я знаю, Анна Сергеевна, — сказал голос Дениса. Устало. — Я двадцать пять лет обслуживаю систему, в которой каждый третий акт — статья. Одной больше.

>> Пользователь: Денис Олегович Стрельников.

>> Технический долг: 67,3.

Шестьдесят семь. Было ноль-четыре. За одну ночь. Удержание. Ложь Даниле. Стопор на двери.

* * *

— Данила, — сказал я. — Что ты видишь? В канале?

Пауза.

— Вижу, — сказал Данила. — Твой Патч. «Восстановление канала: заблокировано». Чтобы разблокировать — нужно моё постоянное изменение. Одна строчка. «Параметр «Восстановление канала»: заблокировано → разрешено. Режим: однократно, на 60 минут». Я её написал. Денис просил. Она… она на экране. Я её не применил.

— Не применяй.

— Не применяю, — сказал Данила. — Я просто смотрю. Но Лёха…

— Что?

— Если я открою на шестьдесят минут — я вижу, что пойдёт. «Лог» показывает. — Голос стал тише. — Синхронизация. Полная. Первая за месяц. Всё, что накопилось в тесте за месяц без связи, — пойдёт сюда. Изменения. Объекты. И… мусор. Удалённые данные. Которые не удалились до конца.

— Откатыши, — сказал я.

— Нет. Откатыши — это когда есть Откат. Отката нет. Но удалённые данные — есть. Они лежат там. В тумане, которого больше нет. В корзине. — Пауза. — Если открыть канал — корзина опорожнится. Сюда.

— Куда — сюда?

— В прод, — сказал Данила. — В город. В минус семнадцать. Где и так всё на хомутах.

Тишина в динамике.

Потом голос Дениса. Тихий. Почти неслышный.

— Вы не говорили про корзину.

— Я не знал, — сказал Данила. — Пока не посмотрел. Вы сказали — смотри. Я посмотрел.

* * *

>> Взыскатель: прогресс 23 / 30.

Двадцать три.

Пахомов вбежал в коридор. Запыхавшийся. За ним — Кирилл с ноутбуком под мышкой. Фёдор Ильич в ватнике, с монтажным ломом.

— Сколько? — спросил Кирилл.

— Двадцать три.

Кирилл открыл ноутбук. Прямо на полу коридора. Сел по-турецки.

— Двадцать три человека выше девяноста пяти было в шесть утра, — сказал он быстро. — Сейчас — я не знаю. Я не вижу без тебя. Скажи, кто ближе всех к ста?

Я закрыл глаза. «Лог» работал без глаз. Я видел — фоном, как всегда, тех, кто был в истории.

— Гаджиев. Электромонтёр. Подстанция на Кирова. Девяносто девять и восемь. Рогова, диспетчер водоканала — девяносто девять и семь. Ким, сварщик — уже сто ноль два. — Я открыл глаза. — Ким уже за порогом.

— Где он?

— Теплосеть. Магистраль на Пушкина. У фонаря.

— Фёдор Ильич, — сказал Кирилл. Не поднимая головы. — Пушкина, магистраль. Найдите сварщика Кима. Скажите ему — пусть остановит сварку. Сейчас.

— А если остановит — квартал без тепла, — сказал Фёдор Ильич.

— Знаю, — сказал Кирилл. — Пусть сделает нормально. Не на живую. Перекрыть, слить, заварить, пустить. Сорок минут. Квартал выдержит сорок минут.

Фёдор Ильич посмотрел на Кирилла. Двадцатидвухлетнего. В очках. На полу коридора.

— Ты кто такой, чтоб командовать? — спросил он.

— Первая линия, — сказал Кирилл.

Фёдор Ильич подумал секунду. Развернулся. Побежал.

* * *

Не успел.

>> Взыскатель: прогресс 26 / 30.

Кирилл не поднимал головы. Пальцы летали по клавиатуре.

— Гаджиев. Ника — можешь?

— Кирова — двенадцать минут, — сказала Ника. — На велосипеде. По льду — пятнадцать.

— Беги.

Ника побежала.

— Рогова. Пахомов — водоканал, диспетчерская. Это пять минут на машине.

Пахомов развернулся.

Я стоял у гермодвери. Слушал. Смотрел на цифры.

Двадцать шесть.

>> Пользователь: Ахмед Гаджиев. Технический долг: 100,1.

Ника не добежит. Двенадцать минут. Он уже.

>> Взыскатель: прогресс 27 / 30.

Гаджиев.

Я ударил кулаком по стали. Гермодверь отозвалась гулом.

— Денис Олегович! Двадцать семь! Вы слышите?! Двадцать семь!

Тишина в динамике.

>> Взыскатель: прогресс 28 / 30.

Рогова. Пахомов не успел.

>> Пользователь: Сергей Ким. Взыскан.

>> Взыскатель: прогресс 29 / 30.

Ким. Фёдор Ильич не успел.

Я стоял у двери. Кулак — в крови, я разбил костяшки о сталь. Не чувствовал.

— Денис Олегович, — сказал я. Тихо. В решётку. — Двадцать девять.

Тишина.

Потом — щелчок. Металлический. Изнутри.

Стопор.

Штурвал под моей рукой дрогнул. Повернулся. Сам. Кто-то крутил его с той стороны.

Дверь открылась.

* * *

Денис Олегович стоял на пороге. Без пальто. В свитере. Монтировка — у его ног, на полу. Лицо — белое.

За его спиной — серверная. Огромная. Тёмные шкафы. Один — серый — горит. Стол. Ноутбук. На экране — строка. «Параметр «Восстановление канала»: заблокировано → разрешено. [Применить]».

Данила стоял у стола. В моей куртке. Руки — по швам. Далеко от клавиатуры.

— Двадцать девять, — сказал Денис Олегович. — Вы сказали — двадцать девять.

— Двадцать девять.

— А система?

Я посмотрел.

>> Взыскатель: прогресс 29 / 30.

>> Полномочие «Объект»: недоступно (29 / 30).

— Ещё нет, — сказал я.

Денис Олегович выдохнул.

— Я не применил, — сказал он. — Он не применил. Мы не открыли. Я… — Он посмотрел на монтировку на полу. — Я стоял у двери и слушал, как вы считаете. Двадцать три. Двадцать шесть. Двадцать девять. Как будто… — Голос сорвался. — Как будто отсчёт. До запуска. Как в ту ночь. Двадцать пять лет назад. Отец сказал — сегодня запуск.

Я смотрел на него.

— Денис Олегович. Вы здесь — кто-нибудь ещё есть? В подвале? В соседних помещениях?

— Нет. Только мы. И сторож наверху.

— А где сервер «Города»? Текущий. Рабочий.

Денис Олегович моргнул.

— В соседней комнате. «Серверная номер два». Через стену. Почему?

>> Взыскатель: прогресс 30 / 30.

>> Полномочие «Объект»: получено.

>> Приоритетная цель: Единая городская информационная система «Город».

>> Статус приоритетной цели: доступна.

>> Расстояние: 0,04 км.

Сорок метров.

Тридцатый.

Я не видел, кто. Не успел посмотреть. Кто-то в городе — тридцатый — перевалил. Аварийщик. Диспетчер. Сварщик. Кто-то, кто ставил временное, потому что иначе — минус семнадцать.

А он уже был здесь.

Сорок метров.

Наверху. У служебного входа. Где сторож в валенках.

* * *

— Гоша, — сказал я.

Гоша уже стоял в коридоре. Между нами и лестницей. Широко. Как в мэрии в Изнанке. Как у пульта в «Вертикали».

— Я — дверь, — сказал Гоша.

— Гоша, его нельзя остановить.

— Я знаю, — сказал Гоша. — Но я всё равно встану.

Шаги на лестнице.

Я их не слышал. Я их знал.

Он спустился. Неторопливо. Серое пальто. Руки в карманах. Моё лицо.

Прошёл мимо таблички «Электрощитовая». Мимо «Тепловой узел». Мимо «Архив (временное хранение)».

Гоша стоял посреди коридора.

Дубль подошёл. Остановился. В метре от Гоши. Посмотрел на него. Пустыми глазами.

Гоша смотрел на него. Не отводил взгляд.

— Не Лёша, — сказал Гоша. — Ты — не Лёша.

Дубль постоял. Секунду.

Потом прошёл сквозь Гошу.

Не мимо — сквозь. Как лифт сквозь стену «Вертикали». Гоша вздрогнул — всем телом, как от удара током. Его развернуло. Он упал на колено.

Дубль шёл дальше. Не к гермодвери. Не ко мне.

К двери справа. Неприметной. С табличкой «Серверная № 2. Посторонним вход воспрещён».

Он открыл её. Не касаясь. Дверь просто открылась.

Вошёл.

* * *

Я вбежал за ним.

Серверная номер два была маленькая. Современная. Белый свет. Три стойки — чёрные, новые, с мигающими синими огоньками. Кондиционер — нормальный, без скотча. Табличка на стойке: «ЕГИС «Город». Основной кластер».

Дубль стоял у первой стойки.

Он вынул руку из кармана.

— Нет! — закричал я.

>> Объект: Единая городская информационная система «Город».

>> Технический долг объекта: 909 323,9.

>> Порог взыскания для объектов: превышен.

>> Взыскание: выполняется.

>> Режим: поэтапный (объект составной).

>> Этап 1: модуль «ЖКХ» (технический долг 300 271,2).

Он положил ладонь на стойку.

Синие огоньки на первой стойке начали гаснуть. Один за другим. Сверху вниз. Как свечи на ветру.

Стойка стала серой. Металл — бесцветный, как на чёрно-белой фотографии. Кабели — серые. Табличка «Основной кластер» — побледнела, расплылась.

Не вся стойка. Верхняя часть. Четыре сервера из двенадцати.

Модуль «ЖКХ».

Потом — контур. Набросок.

Потом — пустые слоты в стойке. Четыре дыры. Как выбитые зубы.

Кабели, которые шли к ним, висели в воздухе. Обрезанные. Ни во что не включённые.

>> Модуль «ЖКХ»: взыскан.

>> Технический долг: −300 271,2 (погашение основного долга носителя: Алексей Гордеев).

>> Этап 2: ожидание (требуется восстановление полномочия).

Дубль убрал руку в карман.

Постоял.

Повернулся. Посмотрел на меня. Моими пустыми глазами.

— Не трогай, — сказал он. — Оно работает.

И ушёл. Сквозь стену. Сквозь бетон. Как будто стены не было.

* * *

>> Технический долг: 743 489,9.

Семьсот сорок три тысячи.

Было миллион сорок пять.

Я стоял в серверной номер два. Смотрел на цифру.

Минус триста тысяч. За одну секунду. Больше, чем всё, что мы сделали за месяц. В сто раз больше.

Мне.

В мой счёт.

Я сел на пол. Прямо у стойки. У четырёх пустых слотов.

Ника вбежала в серверную. Запыхавшаяся, красная от мороза — она вернулась с Кирова, не добежав. Увидела стойку. Увидела меня.

— Что? — сказала она. — Лёша, что?

— ЖКХ, — сказал я. — Модуль ЖКХ. Расчёт и управление тепло-, водо-, электроснабжением. Взыскан.

Ника смотрела на пустые слоты.

— Что это значит?

Денис Олегович стоял в дверях. Белый, как стена. Смотрел туда же.

— Это значит, — сказал он. Голос был мёртвый. — Что диспетчерские теплосетей сейчас смотрят на пустые экраны. Что автоматика котельных потеряла уставки. Что насосные станции перешли в аварийный режим. Что никто не знает, сколько где давления, сколько где температуры, где авария, где нет. — Он сглотнул. — Минус семнадцать. Сто тридцать тысяч человек. Без управления теплом.

Ника медленно села рядом со мной.

— А тебе? — спросила она тихо. — Тебе — что?

Я показал ей цифру. Пальцем, в воздухе. Она не видела — но поняла по лицу.

— Сколько? — спросила она.

— Минус триста тысяч, — сказал я.

Ника смотрела на меня. Долго.

— Тебе стало меньше, — сказала она.

— Мне стало меньше, — согласился я.

— На триста тысяч.

— На триста тысяч. Больше, чем за всё время. Больше, чем за восемь лет.

— Потому что город замёрзнет.

— Потому что город замёрзнет.

Ника молчала. Потом взяла мою руку. С разбитыми костяшками. В крови. Держала.

— Лёша, — сказала она. — Это не ты.

— Это мой дубль, — сказал я. — Моё лицо. Мой долг. Моё «не трогай». Это я.

* * *

В коридоре Гоша сидел на полу. Привалившись к стене. Держался за грудь — там, где дубль прошёл сквозь него.

Рябцева стояла рядом. С телефоном у уха. Говорила кому-то — быстро, резко. «Да. Все котельные. Ручной режим. Да, все. Поднимайте всех. Пенсионеров тоже. Всех, кто помнит, как без автоматики».

Фёдор Ильич вернулся с Пушкина. Встал в дверях. Посмотрел на пустые слоты.

— Ким, — сказал он. — Сварщик. Я добежал. А его уже не было. Только горелка. Горит ещё. Лежит на снегу и горит.

Данила вышел из гермодвери. Медленно. Подошёл к серверной номер два. Встал рядом с Денисом Олеговичем. Посмотрел на стойку.

Потом на Дениса Олеговича.

Денис Олегович смотрел на пустые слоты. Не двигался.

— Это система отца, — сказал он. Тихо. — Он её двадцать пять лет назад… Он говорил — революционно. Всё в одной базе. Вода, тепло, свет. Чтобы никто не замёрз.

Он сел. На пол. Рядом с дверью. Как Олег Валентинович в кабинете с фикусом, когда понял, что его чистый мир выглядит как туман у кулера.

— Я стоял у гермодвери, — сказал он. — С монтировкой. Полчаса. Пока вы считали. Если бы я открыл сразу. Если бы я не уговорил его. Если бы я не… — Он замолчал.

— Вы бы ничего не изменили, — сказал Данила. — Он бы всё равно набрал тридцать. Мороз. Аварийщики. Он бы всё равно пришёл.

— Я бы мог быть там, — сказал Денис Олегович. — Не здесь. Там. На улице. С ними. Помогать чинить.

Данила промолчал.

* * *

Я сидел на полу серверной номер два. Смотрел на стойку. На восемь оставшихся серверов. На синие огоньки.

>> Объект: Единая городская информационная система «Город».

>> Технический долг объекта: 609 052,7.

>> Модули: Здравоохранение; Образование; Социальная защита; Регистрационный учёт; Транспорт; Архив.

>> Модуль «ЖКХ»: [взыскан].

Шестьсот девять тысяч. Шесть модулей.

>> Взыскатель: полномочие «Объект» — восстановление.

>> Следующий этап: модуль «Здравоохранение» (247 001,9).

>> Условие: 5 взысканий пользователей.

>> Прогресс: 0 / 5.

Пять.

Пять человек — и он вернётся за больницами.

Я открыл архив.

>> Записей: 277.

Двести семьдесят семь.

Палыч. Дядя Валера. Михалыч. Олег Валентинович. Ким. Гаджиев. Рогова. И ещё десяток за эту ночь. И тридцатый — которого я так и не увидел.

Я нашёл последнюю запись.

>> Запись 277. Пользователь: Юрий Сергеевич Дьяченко. Начальник смены котельной №4. Технический долг: 100,2.

>> Остаточные данные: «…если сейчас не перекинуть на резервный насос в обход автоматики — сорок домов без тепла до утра. Перекидываю. Временно. Потом сделаем как надо. Дети же. Мороз…»

«Дети же. Мороз».

Тридцатый.

Человек, который ставил временное, чтобы сорок домов не замёрзли.

Я закрыл глаза.

* * *

Утром город проснулся в холоде.

Котельные работали — в ручном режиме. Рябцева подняла всех. Пенсионеров-кочегаров. Бывших операторов. Тех, кто помнил, как было до автоматики. Фёдор Ильич нашёл двоих — они работали в котельной номер четыре в девяностых. Гусев — сам, в шесть утра, приехал в котельную на Садовой и стоял там до вечера, переписывая показания манометров в блокнот каждые пятнадцать минут. Подполковник полиции. С пенсией через год.

Батареи были тёплые. Еле-еле. Плюс шестнадцать в квартирах. Плюс четырнадцать.

Но никто не замёрз.

>> Технический долг: 743 489,9.

Я сидел в комнате над шаурмичной. Смотрел на цифру.

Минус триста тысяч.

Самая большая сумма, которую я погасил за всё время.

И самая страшная.

Глава 20. Как тебя зовут

Я нашёл его на ступенях мэрии.

Третья ночь после. Мороз ослаб — минус девять. Город всё ещё работал на ручном. Котельные — на пенсионерах и на Гусеве с блокнотом. Батареи — еле тёплые. Люди спали в куртках.

Я не спал. Сидел в комнате над шаурмичной. Смотрел на цифру.

>> Взыскатель: прогресс 2 / 5.

Два. За три дня. Медленнее, чем в ту ночь. Мороз ослаб, аварийщики выдохлись, Кирилл развесил по всем котельным и диспетчерским объявления — «Временное — тоже долг. Делайте по-настоящему, даже если медленнее. Звоните: 8-900-…». Его номер. Ему звонили. Он отвечал. Отправлял туда Фёдора Ильича, Данилу, меня.

Два. Ещё три — и больницы.

>> Расстояние: 0,6 км.

Ноль шесть. Центр. Мэрия.

Я встал. Надел куртку. Взял счёты.

Ника спала на раскладушке в углу комнаты. Мы принесли её из маминой кладовки — вторую неделю почти никто не ходил домой. Я не стал её будить.

* * *

Он сидел на ступенях.

Не стоял — сидел. Впервые. На верхней ступени, у колонны. Руки — в карманах пальто. Ноги — на ступень ниже. Смотрел на площадь.

Площадь была пустая. Фонари горели через один — после аварии на подстанции не все включились. Дворник в оранжевой жилетке ушёл. Флаг на крыше висел неподвижно — ветра не было.

Я поднялся по ступеням. Медленно.

Он не повернул головы.

Я сел рядом. На ту же ступень. В метре от него.

Мы сидели. Двое. Одинаковые. Только у одного щетина была пятинедельная, а у другого — недельная. У одного глаза пустые, у другого — красные от бессонницы.

Как на фотографии из камеры, которую Гусев раскладывал на столе веером.

* * *

— Холодно, — сказал я.

Он не ответил.

— Тебе не холодно. Я знаю. Ты не чувствуешь. — Я сунул руки в карманы куртки. — А им — холодно. Сто тридцать тысяч. Из-за тебя. Ты взял модуль ЖКХ. Ты знаешь, что это значит?

Молчание.

— Это значит, что в котельной номер четыре сидит шестидесятилетний подполковник полиции и каждые пятнадцать минут переписывает показания манометров. Потому что больше некому. Потому что Дьяченко, который знал, как там всё работает, — ты взял. Тридцатым. Он перекидывал насос в обход автоматики. Чтобы сорок домов не замёрзли. «Дети же. Мороз». Это последнее, что он думал. Ты знаешь?

Он повернул голову. Медленно. Посмотрел на меня.

— Не трогай, — сказал он. — Оно работает.

— Нет, — сказал я. — Не работает. Ты сломал. Ты — самый большой костыль в этом городе. Больше, чем «жучки» дяди Валеры. Больше, чем хомуты Михалыча. Больше, чем отключённая пожарка в «Вертикали». Ты — мой. Я тебя притащил. Не нарочно. Но я.

Он смотрел на меня. Пустыми глазами.

— А ты знаешь, что самое страшное? — сказал я. — Мне стало меньше. На триста тысяч. Ты взял систему — и мне зачлось. Я сижу и смотрю на цифру. Семьсот сорок три тысячи. А было — миллион сорок пять. Я месяц гасил по тысяче в неделю. А ты за одну секунду — триста тысяч.

Он молчал.

— Ты это для меня делаешь, — сказал я. — Да? Ты так думаешь. Что ты мне помогаешь. Гасишь мой долг. Поддерживаешь мою работу. «Не трогай, оно работает» — это ты мне говоришь? Что ты всё делаешь, а я могу не трогать?

Он наклонил голову. Чуть-чуть.

Как будто — да.

* * *

Я долго сидел молча.

Ночь. Площадь. Фонари через один.

Потом сказал:

— Как тебя зовут?

Он не ответил.

— Аркадия Семёновича спросили — и он ответил. Данила спросил — он ответил. Я спросил — он ответил. Двадцать пять лет его никто не спрашивал. А когда спросили — он стал человеком. На секунду. Я видел его лицо.

Молчание.

— Как тебя зовут? — повторил я.

Он смотрел на меня.

Долго.

Потом открыл рот.

— Алексей, — сказал он.

Моим голосом.

— Алексей Гордеев.

* * *

Я сидел и смотрел на него.

Алексей Гордеев.

Конечно. Как ещё.

У Аркадия Семёновича было своё имя. Своя жизнь. Свой кабинет, свой отдел, свой кофе, своя белая полоска от кольца. Он был человеком, которого Система сделала функцией. Внутри функции — оставался человек. Его можно было позвать. По имени.

А у этого — не было своего. Он был запись. Копия. Дубль. Его имя — моё имя. Его лицо — моё лицо. Его голос — мой. Его единственная фраза — моя.

Внутри не было никого.

Только я. Пустой.

— Ты — я, — сказал я.

Он наклонил голову.

— Не трогай, — сказал он. — Оно работает.

— Это я так говорю, — сказал я. — Восемь лет. Каждый день. Это моя самая частая фраза. Я её говорил, когда не хотел разбираться. Когда было страшно лезть. Когда было лень. Когда было проще поставить ещё один костыль, чем найти, почему сломалось. «Не трогай, оно работает». Сервер на кирпичах. Обработка, которая правит остатки. Регламентное задание, которое удаляет дубли, вместо того чтобы найти, откуда они.

Я засмеялся. Тихо. Невесело.

— Регламентное задание. Которое удаляет дубли. Каждую ночь. В три часа. Я его написал пять лет назад. Потому что не мог найти, откуда в базе берутся дубли контрагентов. Проще было удалять. Каждую ночь.

Я посмотрел на него.

— А теперь дубль — ты. И ты — удаляешь людей. Каждую ночь.

Он смотрел на меня. Пустыми глазами.

Мне показалось — только показалось, — что в них что-то дрогнуло. Как пар над шаром Данилы, когда мы сказали ему «привет». Как будто кто-то внутри очень медленно выдохнул.

Нет. Показалось.

* * *

— Я тебя исправлю, — сказал я.

Он молчал.

— Не удалю. Удалить нельзя — на тебя завязано. Двести семьдесят девять записей в архиве. Взаимозачёты. Модуль ЖКХ. Всё, что ты сделал, — ссылается на тебя. Удалишь — сломается. Данила сказал.

Пауза.

— Я тебя объединю, — сказал я. — С собой. Ты вернёшься туда, откуда взялся. В меня. Все твои ссылки — станут моими. Твоя функция — станет моей. Твой долг — и так мой. Ты перестанешь быть отдельно.

Он смотрел на меня.

— Тебе не будет больно, — сказал я. — Тебе вообще ничего не будет. Ты не чувствуешь. Но я хочу, чтобы ты знал. Я тебе говорю. Заранее. Перед тем как нажать.

Я помолчал.

— Я теперь всегда спрашиваю. Перед тем как нажать. Ника научила. Палыч научил. Гоша научил.

Я посмотрел на него.

— Можно?

* * *

Он сидел неподвижно. Долго.

Площадь. Фонари. Тишина.

Потом медленно вынул руку из кармана.

Я вздрогнул. Не мог не вздрогнуть. Эта рука легла на плечо дяде Валере. Михалычу. Гаджиеву. Киму. Дьяченко. Двадцати восьми другим. Стойке с серверами.

Он протянул её ко мне.

Не к плечу. Ладонью вверх. Раскрытой. Между нами. Над холодной ступенью мэрии.

Как Аркадий Семёнович протянул мне руку на Пустыре. Для рукопожатия.

Я смотрел на его ладонь. Серую. Мою. С тем же шрамом на мизинце — от открывалки, в двадцать лет.

Потом положил свою руку на его.

Холодную. Как железо решётки в камере. Как сталь гермодвери.

>> Взыскатель: попытка взыскания.

>> Должник: Алексей Гордеев.

>> Взыскание невозможно (одно лицо).

>> Статус: ожидание.

Ожидание.

Мы сидели так. Рука в руке. На ступенях мэрии. В три часа ночи.

Он не убирал.

Я не убирал.

Где-то далеко, в Серверной номер два, синие огоньки мигали на восьми оставшихся серверах. Где-то в котельной номер четыре Гусев переписывал манометры. Где-то на раскладушке в комнате над шаурмичной спала Ника.

А мы сидели.

>> Статус: ожидание.

* * *

Он убрал руку первым.

Медленно. Сунул в карман.

Встал. Поправил пальто. Мой жест. Как я поправляю куртку, выходя из офиса.

Посмотрел на меня сверху вниз.

— Не трогай, — сказал он.

И замолчал. Не договорил. Как тогда, у моего дивана.

Постоял.

Потом сказал. Тихо. Почти шёпотом.

— Трогай.

* * *

Я сидел на ступенях.

Он ушёл. Через площадь. Мимо фонарей. Неторопливо.

>> Взыскатель: 0,4 км.

Я смотрел на то место, где он только что стоял.

«Трогай».

Одно слово. Не «не трогай». «Трогай».

Он сказал моим голосом то, что я ему сказал. То, что сказал Гоша. «Тогда трогай. Почаще». Он слышал. В «Вертикали», когда стоял у окна. Он слышал Гошу.

Или нет. Или это было моё. Глубже, чем «не трогай». Под ним. Как пол под ковром. То, что я хотел, но восемь лет не делал.

Дубли повторяют самое сильное желание. Гошин — «мама, у меня всё хорошо». Никин — «отменить доставку».

Мой — «не трогай, оно работает».

А под ним — «трогай».

* * *

Я вернулся в комнату над шаурмичной в четыре.

Ника не спала. Сидела на раскладушке. В моём свитере. С тетрадью на коленях.

— Ты ходил к нему, — сказала она.

— Ходил.

— Один.

— Один.

Ника смотрела на меня. Долго.

— Ты спросил? — спросила она.

— Спросил.

— Что спросил?

— Как его зовут. И можно ли.

— И?

— Его зовут Алексей Гордеев, — сказал я. — А на «можно» он протянул руку.

Ника молчала.

— Он сказал «трогай», — сказал я. — Последним словом. Не «не трогай». «Трогай».

Ника встала. Подошла. Обняла. Как в серверной, когда вышла из лага.

— Тогда трогай, — сказала она мне в плечо. — Почаще.

* * *

Утром я собрал всех.

В комнате над шаурмичной было тесно. Девять человек. Рябцева — с синяками под глазами, третьи сутки на ногах. Пахомов. Гоша — с забинтованной грудью: там, где дубль прошёл сквозь, остался ожог. Не от огня — от холода. Как от жидкого азота. Вадим Сергеевич. Кирилл с ноутбуком. Фёдор Ильич — из котельной, в саже. Данила.

И Денис Олегович. В углу. Без пальто. В грязном свитере. Он три дня работал в теплосетях — с аварийщиками. Варил трубы. По-настоящему. Перекрыть, слить, заварить, пустить. Руки — в ожогах. Долг — я посмотрел — тридцать один. Было шестьдесят семь после гермодвери.

— Он придёт за больницами, — сказал я. — Через три взыскания. Может, сегодня. Может, через неделю. Кирилл?

— При текущей скорости — четыре-пять дней, — сказал Кирилл. — Если не будет новых морозов.

— Он придёт в Серверную номер два, — сказал я. — За модулем «Здравоохранение». Он должен будет коснуться стойки. Как в прошлый раз.

— И? — спросила Рябцева.

— И я буду стоять у стойки, — сказал я. — Обниму её. Руками. Буду держать.

Тишина.

— Зачем? — спросил Вадим Сергеевич.

— Затем, что если он коснётся стойки, а я — на ней, — он коснётся меня. А меня он взыскать не может. Одно лицо. Будет «ожидание». Как в камере. Как на ступенях. — Я посмотрел на Данилу. — В ожидании он не в процессе взыскания. Его запись — не заблокирована. Обе записи — в одной точке. Рядом.

Данила медленно кивнул.

— И я применяю Патч, — сказал он.

— И ты применяешь Патч.

— А если он не коснётся? — спросил Пахомов. — Если обойдёт? Если возьмёт другую стойку?

— Модуль «Здравоохранение» — на второй стойке, — сказал Денис Олегович из угла. Тихо. — Целиком. Шесть серверов. Я знаю. Я её ставил.

— Значит, я буду на второй, — сказал я.

* * *

Все молчали.

Потом Гоша поднял руку. Как в школе.

— А я? — спросил он.

— Что — ты, Гоша?

— Я где буду?

Я посмотрел на него. На забинтованную грудь. На огромные руки.

— У двери, — сказал я. — Как всегда.

— Он прошёл сквозь меня, — сказал Гоша. — В прошлый раз.

— Знаю.

— Было холодно, — сказал Гоша. — Очень. Как будто я умер на секунду. — Он помолчал. Проверил внутри. — Но я всё равно встану. Я — дверь. Даже если он проходит. Дверь не перестаёт быть дверью, если через неё прошли.

Рябцева отвернулась к окну.

Денис Олегович встал. Подошёл ко мне.

— Гордеев, — сказал он. — Можно я вас попрошу?

Я посмотрел на него.

— Просите.

— Перед тем как, — сказал он. — Перед тем как вы его объедините. Прочитайте мне. Что отец… Что у вас в архиве. Его последние… Остаточные данные. — Голос не дрогнул. Ровный. — Данила слышал обрывки. «Дениска». «Суп». «Одиннадцать». Я хочу знать целиком. Пока вы ещё — вы. Пока вы не стали… — Он не договорил.

— Я не стану другим, — сказал я.

— Вы не знаете, — сказал Денис Олегович. — Никто не знает. Никто ещё не объединялся со своим взыскателем.

Он был прав.

Я посмотрел на свой интерфейс. На архив. Запись двести сорок семь.

Я её никогда не открывал. Ни разу. Знал, что она там. Не открывал.

— Сегодня вечером, — сказал я. — У Ашота. После закрытия.

Денис Олегович кивнул.

— Спасибо, — сказал он.

* * *

>> Технический долг: 743 489,9.

>> Архив: 279 записей.

>> Взыскатель: прогресс 2 / 5.

Я посмотрел на кирпичи на столе. Один на другом.

На счёты рядом с ними.

Щёлкнул костяшкой.

— Палыч, — сказал я. — Я его спросил. Как зовут. Он сказал — Алексей. Он — я. Я его объединю. С собой. Как дубли контрагентов. Как вы бы сказали — это не взаимозачёт. Это слияние. Двух балансов в один.

Щёлк.

— Опасно, — сказал я сам себе. За Палыча. — Никто не делал.

Щёлк.

— Но дорого стоит — не делать.

Конец второй части.

Часть третья. Объединение дублей. Глава 21. Запись двести сорок семь

Ашот перевернул табличку в девять. Раньше обычного.

Никого не было. Только мы. Я, Денис Олегович, Данила. И Ашот — за стойкой, у кассы «Ока-400». Он не ушёл. Сказал — «моя шаурмичная, мой стол, мой чай». Никто не спорил.

Остальные остались наверху. В комнате «Отладки». Ника сказала — это не для всех. Это — для него. Гоша кивнул. Рябцева хотела возразить — профессиональное, «свидетель нужен», — но посмотрела на Дениса Олеговича и промолчала.

Мы сели за дальний столик. У стены. Где обычно сидела Ника с тетрадью.

Денис Олегович — напротив меня. Без пальто. В чистой рубашке — переоделся. Руки на столе. Ожоги от сварки на костяшках. Незажжённой сигареты не было.

Данила — сбоку. В моей куртке. С кружкой.

Ашот принёс чай. Поставил три стакана. Ушёл обратно за стойку.

— Готовы? — спросил я.

— Двадцать пять лет готов, — сказал Денис Олегович.

* * *

Я никогда её не открывал.

Запись двести сорок семь. Я знал, что она там. С той секунды в серверной под водолечебницей, когда Аркадий Семёнович положил руку на кардиган, и архив упал на меня, как рюкзак, набитый книгами. Двести сорок семь записей. Двести сорок шестая — Палыч. Её я открывал. Раз. Читал. Закрыл.

Двести сорок седьмую — нет.

Я не хотел знать, что думал Олег Валентинович в последнюю секунду. Я видел его лицо. Я видел, как он надевает очки — дужку за левое ухо, дужку за правое. Мне казалось, этого достаточно.

Я открыл архив.

>> Архив взыскателя.

>> Записей: 280.

Нашёл.

>> Запись 247.

>> Пользователь: Олег Валентинович Стрельников.

>> Контур: ТЕСТ.

>> Класс: Администратор (права прекращены).

>> Взыскан: технический долг 9 412 (возвращённый).

>> Взыскатель: Ковалёв А. С. (последнее взыскание).

Я посмотрел на Дениса Олеговича.

— Здесь — данные, — сказал я. — Кто. Сколько. Кем. Потом — остаточные. Последнее, что он думал. Перед тем как.

— Читайте, — сказал Денис Олегович.

— Целиком?

— Целиком.

Я открыл.

* * *

>> Остаточные данные (последнее перед взысканием):

Я начал читать вслух. Медленно. Как читают вслух письма.

— «…Аркадий Семёнович. Здесь. Двадцать пять лет. А я не видел. Я сидел в трёх шагах — у Дани. С термосом. Каждую неделю. И не видел. Не смотрел. Он прав. Он всегда был прав. Я никогда не дослушивал. На планёрках — нет. Его — нет. Даню — нет…»

Денис Олегович не двигался.

— «…Девять тысяч четыреста двенадцать. Я посчитал. Пока мальчик читал свои семь пунктов. Девяносто четыре порога. Он меня возьмёт. Аркадий Семёнович. Мой начальник. Он сказал — «возьму, это функция». А если бы выбирал — взял бы на планёрку. Заставил бы дослушать…»

Я сделал паузу. Отпил чай. Руки дрожали.

— «…Очки. Надо надеть очки. На совещание всегда в очках. Он не любил, когда я без очков — говорил, щуришься, как будто не веришь. Я всегда верил. Просто плохо видел…»

Данила рядом со мной закрыл глаза.

— «…Даня. Даня, прости. Ты был прав. В проде не откатывают. Я двадцать пять лет готовил мир, который откатывается каждую ночь, и думал, что это — порядок. Это не порядок. Это страх. Я боялся. Что всё развалится, как в первую неделю. Что мы с Аркадием Семёновичем одни на пустой сетке. Я так боялся, что построил откат на весь мир. Чтобы ничего не менялось. Чтобы ничего не терялось…»

Ашот за стойкой перестал протирать кассу.

— «…А потерялось — всё…»

Я остановился. Дальше была пустая строка. Как в письме, когда человек отложил ручку, подумал и начал снова.

— «…Дениска…»

Денис Олегович вздрогнул.

Всем телом. Как Гоша, когда дубль прошёл сквозь него.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. Глаза — открытые, неподвижные.

— Читайте, — сказал он. Шёпотом.

— «…Дениска. Четырнадцатое ноября. Я сказал — будем поздно. Таня суп сварила. Я обещал — к одиннадцати. Двадцать пять лет назад. Суп остыл. Я не пришёл…»

Пауза.

— «…Он вырос. Ему сорок. Я не знаю, какой он. Я рассказывал Дане новости — каждую неделю — а своему сыну ничего. Ни одной новости. Двадцать пять лет. Я думал — когда будет Слияние, я вернусь, и он меня встретит. Взрослый. И я расскажу ему всё. Как я строил чистый мир. Для него. Чтобы ему не было больно, как мне было больно в девяностые, когда всё рушилось…»

Голос у меня сел. Я откашлялся.

— «…Он, наверное, меня не простит. Я бы не простил. Двадцать пять лет. Ни одной новости. Только пустой гроб, наверное. Наверное, сказали — пожар. Аркадий Семёнович так придумал, наверное, чтобы искать не стали. Или они сами придумали. Неважно…»

— «…Если бы я мог ему сказать одну вещь. Одну. Вот сейчас. Пока рука ещё не на плече…»

Я остановился.

Дальше была одна строка.

Короткая.

Я смотрел на неё. Долго.

— Гордеев, — сказал Денис Олегович. — Читайте.

Я прочитал.

— «…Дениска, я дослушал. Наконец. Прости, что так поздно».

* * *

Тишина.

Ашот стоял за стойкой. Неподвижно. Тряпка в руке.

Данила сидел с закрытыми глазами.

Денис Олегович не двигался. Совсем. Смотрел на меня. На пустое место надо мной, где для меня висел текст. Он его не видел. Но смотрел туда.

Потом медленно опустил голову. На руки. На стол.

И заплакал.

Не громко. Без всхлипов. Плечи тряслись. Сорокалетний мужчина, директор компании, двадцать пять лет менявший гвоздики, сидел за столиком в шаурмичной, уронив голову на обожжённые руки, и плакал, как пятнадцатилетний мальчик, который ждал отца с супом до одиннадцати.

Я не трогал его.

Данила встал. Обошёл стол. Сел рядом с Денисом Олеговичем. На лавку. Плечом к плечу.

Ничего не сказал. Просто сел рядом.

Ашот вышел из-за стойки. Принёс чайник. Налил всем свежий чай. Поставил перед Денисом Олеговичем — рядом с головой, на краешек стола. Сел напротив. Рядом со мной.

Мы сидели так. Четверо. Долго.

* * *

— Он дослушал, — сказал Денис Олегович. Наконец. Не поднимая головы. Глухо. — Он сказал — «дослушал».

— Сказал.

— Мама говорила — он всегда дослушивал. До конца. Каждого. — Денис Олегович поднял голову. Лицо — мокрое, красное. Глаза — другие. — А вы говорили — он не дослушивал. Ковалёв говорил. На планёрках.

— Говорил.

— Значит, дома дослушивал, — сказал Денис Олегович. — А на работе — нет.

— Наверное.

— Я тоже, — сказал Денис Олегович. — Дома — дослушиваю. Жену. Дочку. — Он помолчал. — У меня дочка. Восемь лет. Я вам не говорил.

— Не говорили.

— А на работе — нет. Пятнадцать лет — нет. Подписывал акты. Не дослушивал систему. Не дослушивал Ирину Петровну с её коэффициентом. Не дослушивал вас, когда вы сказали — канал не открою. — Он вытер лицо рукавом. — Я пошёл в серверную с Данилой и закрыл дверь на стопор. Потому что не дослушал.

Данила рядом с ним пошевелился.

— Я тоже пошёл, — сказал Данила. — Сам. Вы сказали — Лёха согласен. Я не проверил. Не позвонил. Мог. Телефон был в кармане. — Он покачал головой. — Я тоже не дослушал. Двадцать один год назад — Олега Валентиновича. Сказал ему «разорву связь» и пошёл. Не спросил, чего он боится. А он боялся. Вот, — он кивнул на меня, — вот что он думал. Боялся, что всё развалится. Если бы я спросил…

— Вы бы не изменили, — сказал Денис Олегович.

— Может, и нет. Но я бы знал.

* * *

Денис Олегович повернулся к Даниле. Посмотрел на него. Долго. Сорокалетний — на тридцатичетырёхлетнего, который должен был быть пятидесятипятилетним.

— Он сидел у вас, — сказал Денис Олегович. — Каждую неделю. Двадцать один год.

— Сидел.

— Рассказывал новости.

— Рассказывал.

— Вы слышали обрывки. «Дениска». «Суп». «Одиннадцать».

— Слышал.

— Он говорил вам про меня.

— Говорил, — сказал Данила. — Наверное. Я не помню слов. Только — что было что-то тёплое. Как будто кто-то рядом сидит и думает про дом. — Он помолчал. — Я думал — это мама. Мне казалось — это мама сидит рядом. Двадцать один год. А это был он. И думал про вас.

Денис Олегович закрыл глаза.

— Данила, — сказал он. — Простите меня. За подвал. За монтировку. За ложь.

— Простил, — сказал Данила. — Ещё у гермодвери. Когда вы открыли на двадцать девятом.

— Почему?

— Потому что вы открыли, — сказал Данила. — Вы слушали, как Лёха считает. И открыли. Вы дослушали. До двадцати девяти. Это поздно. Но это — дослушали.

* * *

Ашот встал. Ушёл на кухню. Через ту самую дверь — «Посторонним», «Никому», «Кроме меня», «Он живой».

Вернулся через пять минут. С шаурмой. Тремя. Завёрнутыми в фольгу. Положил перед каждым.

— Ешьте, — сказал он. — Когда плачут — надо есть. Моя мама так говорила. В Ереване. В девяностые.

Мы ели. Молча.

Денис Олегович ел медленно. Маленькими кусочками. Как Палыч ел первую шаурму на бордюре.

Потом отложил. Посмотрел на меня.

— Гордеев, — сказал он. — Завтра. Или когда он придёт. Вы его объедините. С собой.

— Да.

— И вы станете… — Он поискал слово. — Носителем и взыскателем одновременно.

— Наверное.

— И архив — останется с вами.

— Останется.

— И отец — там.

— Там.

Денис Олегович кивнул. Медленно.

— Тогда я буду платить, — сказал он. — Ваш долг. Вместе с вами. Каждый день. Пока не погасим. Сколько бы ни было. Семьсот тысяч. Миллион. Неважно. — Он посмотрел на свои руки. На ожоги. — Я двадцать пять лет менял гвоздики. Смогу и это.

— Денис Олегович…

— Денис, — сказал он. — Просто Денис. Хватит отчеств. Вы мне только что прочитали последние слова моего отца. После этого — Денис.

— Лёша, — сказал я.

— Лёша, — повторил он. Неуверенно. Как будто пробовал слово на вкус.

* * *

Данила ушёл первым. Наверх, в комнату «Отладки». Сказал — «перечитаю формулировку Патча ещё раз, сорок восьмой».

Ашот мыл гриль.

Денис стоял у двери. В пальто. Застёгнутом на все пуговицы.

— Лёша, — сказал он. — А там ещё что-то было? В записи? После «прости, что так поздно»?

Я посмотрел. Открыл архив снова.

>> Запись 247.

>> Остаточные данные: […] «…Дениска, я дослушал. Наконец. Прости, что так поздно».

>> Конец записи.

— Нет, — сказал я. — Это последнее. Потом — рука на плечо.

Денис кивнул.

— Хорошее последнее, — сказал он.

— Хорошее.

Он открыл дверь. Колокольчик звякнул. Остановился на пороге.

— Знаете, Лёша, — сказал он, не оборачиваясь. — Я двадцать пять лет держал сигарету и не курил. Мама просила бросить, когда я был студентом. Я бросил. А сигарету — оставил. В руке. Как он кружку держал. Двумя пальцами. Чтобы… чтобы было что держать.

— Знаю.

— Больше не буду, — сказал Денис. — Не надо больше держать.

Он достал из кармана пачку сигарет. Посмотрел на неё. Положил на стойку. Рядом с кассой «Ока-400».

И вышел.

Ашот подошёл. Взял пачку. Посмотрел.

— Пусть будет, — сказал он. Положил её под кассу. Туда, где лежал фартук, пятнадцать лет назад потерявшийся. Где лежала жёлтая наклейка Данилы, пока он её не нашёл.

* * *

Я поднялся наверх.

В комнате «Отладки» горел свет. Данила сидел за моим столом. Перед ним — лист бумаги. Формулировка. Сорок восьмая версия.

Ника спала на раскладушке.

Гоша сидел у двери. На полу. С забинтованной грудью. Не спал.

— Ну как? — спросил он тихо.

— Прочитал, — сказал я.

— Целиком?

— Целиком.

Гоша кивнул.

— Это хорошо, — сказал он. — Когда целиком. Когда кусками — всегда кажется, что что-то пропустили.

Я сел рядом с ним. На пол. Плечом к плечу.

>> Взыскатель: прогресс 3 / 5.

Три.

Ещё два — и больницы.

Я посмотрел на Данилу за столом. Он писал. Медленно. Каждую букву.

На Нику на раскладушке.

На Гошу рядом.

На кирпичи у монитора.

— Гоша, — сказал я. — Если со мной что-то будет. Когда объединимся. Если я стану… другим.

— Ты не станешь, — сказал Гоша.

— Ты не знаешь.

— Не знаю, — согласился Гоша. Проверил внутри. — Но я думаю — не станешь. Потому что ты его спросил. Как зовут. И можно ли. А он сказал «трогай». Значит, внутри у него — то же, что у тебя. Ты не станешь другим. Ты станешь… — Он подумал. — Ты станешь целым.

Я долго молчал.

— Это правда, Гоша?

— Не знаю, — сказал Гоша. — Но я так думаю. А это — правда. Что я так думаю.

Глава 22. Город без тепла

Мэр города принимала в восемь утра.

Валентина Сергеевна Орлова. Пятьдесят восемь лет. Второй срок. Невысокая, в строгом сером костюме, с короткой стрижкой и очками в красной оправе. На столе — три телефона, как у Вадима Сергеевича. Все молчали — она их выключила, когда мы вошли.

Кабинет был на втором этаже. Тот самый. Над холлом. С окнами на площадь.

С фикусом на подоконнике.

Я смотрел на фикус. Не мог не смотреть. В Изнанке в этом кабинете сидел Олег Валентинович с кружкой «Лучшему дедушке». Календарь с котятами за две тысячи первый год. Чайник с вмятиной.

Здесь — ничего этого. Современная мебель. Портрет на стене. Флаг. Компьютер. Только фикус — тот же. Или другой, но на том же месте.

— Садитесь, — сказала Валентина Сергеевна.

Мы сели. Трое. Вадим Сергеевич — в костюме, с папкой. Денис — в рубашке, с ожогами на руках. Я — в куртке, со счётами под ней.

Я посмотрел на мэра.

>> Пользователь: Валентина Сергеевна Орлова.

>> Технический долг: 76,1.

>> Основные источники: корректировка показателей для регионального рейтинга (2019–2026); подписание актов приёмки по ЕГИС «Город» без проверки (2019–2026).

Семьдесят шесть. Тоже акты. Тоже «Город».

* * *

— Четвёртые сутки, — сказала Валентина Сергеевна. — Город — на ручном управлении теплом. Котельные — на пенсионерах. Я вчера звонила губернатору. Он спросил — что случилось. Я сказала — сбой информационной системы. Он спросил — какой сбой? Я не смогла ответить.

Она посмотрела на Дениса.

— Денис Олегович. Ваша компания обслуживает систему пятнадцать лет. Объясните мне, что произошло. Как из основного кластера исчезли четыре сервера. Физически. Вместе с данными. Вместе с резервными копиями — я проверила, резервных копий модуля ЖКХ тоже нет. Нигде. Ни на одном диске.

Денис молчал.

— У меня в серверной номер два, — сказала Валентина Сергеевна, — четыре пустых слота. Мои техники говорят — как будто их никогда не было. Кабели висят, обрезанные ровно. Как ножом. Ни следов взлома. Ни следов кражи. Камеры показывают — в два часа сорок три минуты ночи в серверную вошёл человек. — Она посмотрела на меня. — Похожий на вас, Алексей Игоревич. Мне Гусев показал. Тот же человек, что на девяти фотографиях по делу об исчезновениях.

Я молчал.

— Гусев сказал, — продолжала Валентина Сергеевна, — что это не вы. Что это — «неустановленное лицо, внешне схожее». И что он, подполковник Гусев, лично ручается, что вы в это время были в соседнем помещении. С капитаном Рябцевой и ещё пятью свидетелями. — Она сняла очки. Протёрла. — Подполковник Гусев сейчас сидит в котельной номер четыре и пишет в блокнот показания манометров. Каждые пятнадцать минут. Четвёртые сутки. Он отказался уезжать. Сказал — «это мой долг». Я его двадцать лет знаю. Он никогда не говорил про долг.

* * *

Денис поднял голову.

— Валентина Сергеевна, — сказал он. — Можно я скажу правду? Вы не поверите. Но я скажу.

— Говорите.

— Модуль ЖКХ не украли. Его забрали. За долг.

— Чей долг?

— Технический. — Денис посмотрел на свои руки. — Пятнадцать лет моя компания обслуживала систему. И пятнадцать лет мы ставили костыли. Временные решения. Которые не убирали. Восемнадцать тысяч. Я подписывал акты, что всё сделано. Девять лет — каждый месяц. Без выполнения.

Валентина Сергеевна смотрела на него.

— Вы признаётесь в мошенничестве? Здесь? Сейчас? Мне?

— Признаюсь, — сказал Денис. — Девять лет. Сто восемь актов. Я принёс копии. — Он кивнул на папку Вадима Сергеевича. — Там всё.

Вадим Сергеевич положил папку на стол. Толстую. Перевязанную бечёвкой — как папку Гусева.

Валентина Сергеевна не открыла.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что система моего отца, — сказал Денис, — двадцать пять лет держала этот город. А я её пятнадцать лет обманывал. И теперь её забирают. По кусочку. И следующий кусок — больницы. Если я сейчас не скажу правду — следующий кусок заберут вместе со мной.

* * *

Валентина Сергеевна долго смотрела на папку.

Потом посмотрела на меня.

— Алексей Игоревич. Вы ничего не сказали.

— Я вижу долг, — сказал я. — Технический. У каждого человека. У каждого объекта. Это… трудно объяснить.

— Попробуйте.

— У вас — семьдесят шесть, — сказал я. — Корректировка показателей для регионального рейтинга. С девятнадцатого года. И подписание актов приёмки по «Городу» без проверки. Те же акты, что подписывал Денис. Он — подписывал как подрядчик. Вы — как заказчик.

Валентина Сергеевна замерла. Очки — в руке.

— Откуда…

— Вижу.

Она долго молчала. Потом медленно надела очки.

— Корректировка показателей, — сказала она. Тихо. — Детская смертность. Девятнадцатый год. Мы были на последнем месте в крае. Мне позвонили из области. Сказали — Валентина Сергеевна, так нельзя, у вас перинатальный центр новый, а показатели как в девяностых. Поправьте. Я поправила. Перевела три случая в другую графу. «Внутриутробные». Это… Это была формальность. Дети всё равно… — Она замолчала.

— Знаю, — сказал я.

— Ничего вы не знаете, — сказала Валентина Сергеевна. Без злости. Устало. — У меня было двадцать минут на решение. И звонок из области. И новый перинатальный центр, который могли закрыть, если показатели не исправятся. Я выбирала — исправить цифры или потерять центр. Я исправила цифры.

— А центр?

— Центр работает. Лучший в крае теперь. — Она посмотрела в окно. На площадь. — А цифры — так и стоят. Неправильные. Семь лет.

* * *

Вадим Сергеевич кашлянул.

— Валентина Сергеевна, — сказал он. Голосом продажника. Мягким, уверенным. — У нас есть предложение.

— Какое?

— Восстановить модуль ЖКХ. С нуля. Силами ООО «Отладка» и компании Дениса Олеговича. Не так, как его латали пятнадцать лет. Нормально. Как надо. — Он раскрыл вторую папку. Свою. С графиками. Кривыми, со стрелками. — Сроки — три недели на базовый функционал. Управление котельными. Насосные станции. Диспетчеризация. Расчёты — потом, это можно вручную, пенсионеры справляются. Главное — тепло.

— Три недели, — повторила Валентина Сергеевна. — Ваши техники говорили — полгода. Минимум.

— Ваши техники пятнадцать лет говорили «перезагрузите», — сказал Вадим Сергеевич. — У нас есть люди, которые видят, где ошибка. Сразу. Без отладки. Без тестирования. — Он кивнул на меня. — И ещё один такой же. Наверху, над шаурмичной.

Валентина Сергеевна посмотрела на меня.

— Сколько стоит?

Вадим Сергеевич открыл рот. Посмотрел на Дениса. Денис покачал головой.

— Бесплатно, — сказал Денис.

Вадим Сергеевич закрыл рот. Лицо — как у человека, у которого на глазах уронили торт.

— Бесплатно? — переспросила Валентина Сергеевна.

— Моя компания пятнадцать лет получала деньги за работу, которую не делала, — сказал Денис. — Сто восемь актов. Эту работу — мы сделаем бесплатно. Это… — Он поискал слово. — Это возврат.

* * *

Мы вышли из мэрии в девять тридцать.

Вадим Сергеевич шёл молча. До самого крыльца. Потом остановился. Повернулся к Денису.

— Денис Олегович, — сказал он. — Вы понимаете, что мы только что отдали контракт на сорок миллионов бесплатно?

— Понимаю, — сказал Денис.

— Сорок миллионов.

— Понимаю.

Вадим Сергеевич постоял. Посмотрел на площадь. На фонари, которые ещё горели через один. На людей, идущих на работу в пуховиках, застёгнутых до подбородка.

— А мне зачтётся? — спросил он меня. Тихо.

Я подумал.

— Нет, — сказал я. — Модуль ЖКХ — взыскан. Его долг уже погашен. Мной. Если вы построите новый — это не исправление. Это новая работа. Зачёта не будет.

Вадим Сергеевич долго смотрел на меня.

— Значит, мы будем три недели строить систему бесплатно, — сказал он, — и ни копейки, ни единицы долга нам не вернётся.

— Не вернётся.

— Ни мне. Ни вам. Ни Денису.

— Ни кому.

Вадим Сергеевич вздохнул. Тяжело. Как вздыхал на складе, когда отзывал восемь партий носков.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. В конце концов, батареи у меня дома — тоже еле тёплые.

* * *

Данила проектировал новый модуль три дня.

Не писал — проектировал. На бумаге. Как двадцать один год назад, в санатории, на «Пентиуме» с бежевым корпусом. Таблицы. Связи. Стрелки. Он исписал сорок листов. Разложил на полу комнаты «Отладки». Ходил между ними в носках.

— Почему на бумаге? — спросил Кирилл.

— Потому что на экране не видно целиком, — сказал Данила. — На экране ты видишь одну таблицу. А систему надо видеть всю. Сразу. Иначе пишешь четвёртую функцию пени.

Денис приходил каждый вечер. После теплосетей — он продолжал работать с аварийщиками днём. Садился на пол рядом с Данилой. Смотрел на листы. Задавал вопросы. Данила отвечал.

На третий вечер Денис сказал:

— Это не так, как у отца.

— Не так, — согласился Данила.

— У отца — всё в одной базе. Единой. Вода, тепло, свет, больницы, школы. Всё связано. Революционно.

— Революционно, — согласился Данила. — И хрупко. Тронешь отопление — сломаешь пени. Тронешь пени — сломаешь льготы. Восемнадцать тысяч костылей — потому что всё связано. Каждое изменение — по всей системе.

— А у вас?

— А у меня — отдельно. Модуль ЖКХ — сам по себе. Связан с остальными — но через одну дверь. Узкую. С табличкой. Если что-то сломается здесь — остальное не заметит.

Денис долго смотрел на листы.

— Дверь с табличкой, — повторил он.

— Ага, — сказал Данила. — «Посторонним вход воспрещён». Только честно. Без «Никому. Кроме меня».

* * *

Писали все.

Данила — архитектуру. Я — смотрел, где будут ошибки, до того как они появятся. Это было странно. «Лог» показывал костыли в коде, которого ещё не было. Как будто видел будущее. «Вот здесь кто-нибудь через год захочет поставить временное. Сделай так, чтобы не захотел». Данила делал.

Денис — интеграцию. Знал каждый кабель в серверной номер два. Каждую насосную станцию. Каждый контроллер в каждой котельной.

Кирилл — тикеты. Двести сорок задач. По приоритету. По срокам. По исполнителям.

Фёдор Ильич — железо. Ездил по котельным с Гусевым. Проверял контроллеры. Менял, где надо. По-настоящему.

Вадим Сергеевич — закупки. Нашёл четыре сервера за два дня. Б/у, из Пятигорска, у банка, который закрывался. Торговался три часа. Купил за треть цены. Привёз сам. На такси. В костюме.

Ника — логистика. Всё, что надо было привезти, увезти, передать, — через неё. Через курьеров. Она подняла свою старую сеть — бывших коллег из службы доставки. Двадцать человек на велосипедах и самокатах, в минус девять, по льду.

Гоша — охрана. Стоял у Серверной номер два. Круглосуточно. С забинтованной грудью. Сменялся с Пахомовым.

Рябцева — котельные. Координировала пенсионеров. Сорок человек. Знала каждого по имени.

* * *

>> Взыскатель: прогресс 4 / 5.

Четыре.

Я узнал об этом в половине второго ночи. Сидел за ноутбуком над схемой насосных станций. Строка всплыла в углу. Как всегда.

Я открыл архив.

>> Запись 281. Пользователь: Тамара Григорьевна Лесничая. Старшая медсестра хирургического отделения городской больницы. Технический долг: 100,3.

>> Основные источники: подписание журналов стерилизации без фактической проверки (2011–2026).

>> Остаточные данные: «…автоклав опять барахлит, а у нас три операции утром. Отмечу как проверено, днём вызову мастера. Как всегда…»

Медсестра. Хирургия. Городская больница.

Он подбирался к больницам. Через людей. Через их костыли.

Я посмотрел на Данилу. Он спал. На полу. Среди листов. Подложив под голову свёрнутую куртку.

На Нику. Спала на раскладушке.

На Гошу. Не спал. Сидел у двери. Смотрел на меня.

— Четыре? — спросил он тихо.

— Четыре.

— Ещё один.

— Ещё один.

Гоша кивнул. Встал. Надел куртку.

— Я пойду к Серверной номер два, — сказал он. — Сменю Костю. Он с утра стоит.

— Гоша, ещё рано. Может, завтра. Может, послезавтра.

— Может, — сказал Гоша. — А может, сегодня. Я лучше постою. Если зря — ничего. Я привык стоять зря. Я два года стоял у пульта, который ничего не делал.

Он ушёл.

Я сидел за ноутбуком. Смотрел на цифру.

>> Взыскатель: прогресс 4 / 5.

Потом закрыл ноутбук. Разбудил Данилу.

— Данила.

Он открыл глаза. Нашёл очки. Надел.

— Что?

— Четыре. Медсестра из хирургии.

Данила сел. Долго смотрел на меня.

— Формулировка готова, — сказал он. — Сорок девятая. Я её больше не трогаю. Она правильная.

— Ты уверен?

— Нет, — сказал Данила. — Но я её сорок девять раз переписал. После сорока семи — уже не уверенность. Уже привычка.

Он встал. Надел мою куртку.

Я разбудил Нику.

Она открыла глаза. Посмотрела на меня. На Данилу в куртке. Поняла.

— Сколько? — спросила она.

— Четыре.

Ника встала. Без слов. Натянула мой свитер. Взяла тетрадь.

Мы пошли.

* * *

На улице было минус одиннадцать. Ночь. Тихо.

Город светился. Не весь — пятнами. Котельные работали. Батареи грели. Еле-еле. Но грели.

Мы шли к мэрии. Трое. По Ленина. Мимо светофора на Пушкина. Я нажал на кнопку. Светофор подумал. Зелёный.

— Лёша, — сказала Ника на переходе.

— Что?

— Если ты станешь другим. Когда объединишься.

— Не стану.

— Ты не знаешь, — сказала Ника. Так же, как Денис. — Никто не знает.

Я остановился. Посреди перехода. Зелёный человечек мигал.

— Ника, — сказал я. — Можно я тебя попрошу?

— Проси.

— Если стану — скажи мне. Сразу. Прямо. Как ты всегда говоришь. «Дурак ты, Отладчик». Или что-нибудь хуже.

Ника смотрела на меня.

— А если ты не услышишь?

— Услышу, — сказал я. — Тебя — услышу. Тебя я всегда слышу. Даже когда ты в лаге.

Зелёный погас. Загорелся красный.

Мы стояли посреди перехода. Машин не было.

Ника взяла меня за руку.

— Пошли, — сказала она. — Красный. Нельзя стоять на красном. Даже ночью.

Мы пошли.

Глава 23. Взыскатель у двери

Серверная номер два ночью гудела иначе.

Днём — ровно, деловито. Как офис, где все работают. Ночью — тише. Глубже. Как будто серверы спали и дышали во сне.

Восемь серверов. Две стойки — полные. Третья — с четырьмя пустыми слотами сверху, как выбитые зубы. Под ними — четыре новых. Из Пятигорска. Б/у, от закрывшегося банка. Вадим Сергеевич купил за треть цены. Мы их ещё не подключили — Данила сказал, сначала архитектура, потом железо.

Вторая стойка. Средняя. Шесть серверов, синие огоньки.

>> Объект: Стойка 2 (ЕГИС «Город», основной кластер).

>> Модуль: «Здравоохранение».

>> Технический долг модуля: 247 001,9.

Запись к врачам. Очереди. Льготные лекарства. Журналы стерилизации. Истории болезней. Все больницы города. Все поликлиники. Перинатальный центр, лучший в крае.

Двести сорок семь тысяч.

Я стоял перед стойкой. Смотрел на синие огоньки.

— Здесь? — спросил Данила.

— Здесь.

* * *

Нас было семеро. Я. Ника. Данила. Гоша — у двери, как обещал. Пахомов — с ним, в коридоре. Денис — он пришёл через полчаса, в рабочей куртке теплосетей, пахнущий сваркой. И Рябцева — она приехала последней, из котельной номер четыре, где оставила Гусева с блокнотом.

Кирилл остался в «Отладке». У ноутбука. Следить за цифрами. «Если что — позвоню. Я — первая линия».

Денис принёс стулья. Из подвального коридора. Три пластиковых стула. Поставил у стены.

Никто не сел.

— Сколько ждать? — спросила Рябцева.

— Не знаю, — сказал я. — Пока кто-то не перевалит. Пятый.

— Кирилл говорил — четыре-пять дней.

— Говорил.

Рябцева посмотрела на часы. Два ночи.

— Тогда я сяду, — сказала она. И села.

* * *

Мы ждали.

Час. Два.

Данила сидел на полу у стойки. С листом бумаги. Формулировка Патча. Сорок девятая версия. Он не перечитывал — просто держал. Как Палыч держал счёты, когда не считал.

Денис стоял у стены. Смотрел на пустые слоты третьей стойки.

Ника сидела на стуле. С тетрадью на коленях. Не писала.

Рябцева — на соседнем стуле. Закрыла глаза. Не спала — я видел, как дёргаются веки.

Гоша — у двери. Стоял. Не сел ни разу.

Я стоял у второй стойки.

Ждал.

>> Взыскатель: прогресс 4 / 5.

>> Расстояние: 2,8 км.

* * *

В четыре утра Денис заговорил.

— Лёша.

— Да.

— Когда объединитесь. Если станете… Если функция взыскателя перейдёт к вам. Вы будете видеть, как он видит?

— Не знаю.

— Он видит всех, у кого больше ста. Сразу. По всему городу. Как радар. — Денис помолчал. — Вы будете так видеть?

— Не знаю, Денис.

— А будете чувствовать? Когда кто-то переваливает?

Я подумал.

— Наверное.

— Это страшно, — сказал Денис.

— Наверное.

Денис долго молчал.

— Отец так видел? — спросил он. — Аркадий Семёнович — видел? Двадцать пять лет?

— Видел.

— И ходил.

— И ходил.

— И не мог не ходить.

— Не мог.

Денис посмотрел на меня.

— А вы сможете? — спросил он. — Не ходить?

Я не ответил. Я не знал.

* * *

В пять утра зазвонил телефон.

Мой. Кирилл.

— Лёша, — сказал Кирилл. Быстро, сбивчиво. — У меня тут… Лёша, я не знаю, как это видно, но у меня в системе — карточка. Красная. Самая красная. Я не понимаю, откуда. Я её не создавал. Она сама появилась.

— Что в карточке?

— «Кольцов В. С.», — сказал Кирилл. — Лёша. Это Вадим Сергеевич.

Я замер.

>> Пользователь: Вадим Сергеевич Кольцов.

Я посмотрел. Он был в истории. Я видел его утром. В мэрии.

>> Технический долг: 21,4.

Двадцать один и четыре.

— Кирилл, у него двадцать один.

— Я знаю! — Голос Кирилла сорвался. — Я знаю, что двадцать один! Но карточка — красная! И в ней написано — «перенос». Какой-то перенос! Я не понимаю!

Я посмотрел глубже. В Вадима Сергеевича. Туда, где «Лог» показывал подробности.

>> Ожидаемое изменение: перенос технического долга (как поручитель).

>> Основание: договор поручительства по обязательствам ООО «Отладка» перед администрацией города (подписан: 03:47 сегодня).

>> Сумма переноса при подтверждении: 81,2.

>> Ожидаемый долг: 102,6.

Договор поручительства. Подписан сегодня в три сорок семь.

— Кирилл, — сказал я. — Вадим Сергеевич что-то подписал ночью. Договор. С мэрией.

— Какой договор?! Он мне ничего не говорил!

— Поручительство. Он поручился… — Я читал. Быстро. — Он поручился за нашу компанию. Лично. Что мы восстановим ЖКХ за три недели. Если не восстановим — он отвечает. Своими деньгами. Своей квартирой.

— Зачем?!

— Затем, что мэрия иначе не давала доступ к котельным, — сказал Денис. Тихо. Из-за моей спины. — Я знаю. Мне Орлова говорила вчера. Юристы мэрии требуют гарантии. Бесплатный подряд — без гарантий — нельзя. Это нарушение. Им нужно было поручительство. Я хотел дать своё. Но у меня — уголовное дело. По актам. Меня не приняли.

— И Вадим Сергеевич подписал, — сказал я.

— И Вадим Сергеевич подписал.

Я смотрел на цифры.

>> Сумма переноса при подтверждении: 81,2.

Восемьдесят один и две. Перенос. На поручителя. Весь долг, который «Отладка» берёт на себя по ЖКХ — гарантии, сроки, обязательства. Всё, что мы можем не успеть.

Подтверждение.

— Кирилл, — сказал я. — Когда подтверждают поручительство?

— Не знаю! Я не юрист!

— Денис?

Денис смотрел в телефон. Быстро листал.

— Орлова сказала — юристы подтвердят утром. В восемь. Когда откроется канцелярия.

Я посмотрел на часы. Пять ноль восемь.

Три часа.

* * *

— Нужно отменить, — сказала Рябцева. Она уже стояла. — Пусть Вадим Сергеевич отзовёт подпись.

— Нельзя, — сказал Денис. — Если отзовёт — мэрия не даст доступ к котельным. Новый модуль не подключим. Город останется на ручном. На пенсионерах. На Гусеве с блокнотом. До весны.

— А если не отзовёт — он исчезнет, — сказала Ника. — В восемь утра.

Тишина.

Я смотрел на вторую стойку. На синие огоньки.

Пятый.

Вадим Сергеевич будет пятым.

В восемь утра — подтверждение. Плюс восемьдесят один. Сто два. Пятый. Полномочие «Объект» восстановлено.

И сюда, в Серверную номер два, придёт мой дубль. За больницами.

А я буду стоять у стойки.

— Это и есть, — сказал я. Тихо. — Это и есть пятый.

Все посмотрели на меня.

— Лёша, — сказала Ника. — Нет.

— Ника…

— Нет. Ты не будешь ждать, пока его возьмут. Ты не будешь стоять тут и ждать, пока Вадим Сергеевич перевалит, чтобы твой дубль пришёл сюда. Нет.

— Я не буду ждать, — сказал я. — Я пойду к нему. Сейчас.

* * *

Вадим Сергеевич спал.

Дома. В трёхкомнатной квартире на Лермонтова. Жена открыла дверь — в халате, растрёпанная, испуганная. Пять двадцать утра.

— Вадик спит, — сказала она. — Он в три пришёл. Из мэрии. Сказал — всё, Лена, всё подписал, теперь всё будет. Лёг. Что случилось?

— Разбудите его, пожалуйста, — сказал я.

Вадим Сергеевич вышел в коридор через минуту. В пижаме. В очках, которые он никогда не носил на работе. Без галстука.

— Лёш? — сказал он. Сонный. — Лёш, ты чего? Пять утра.

— Вадим Сергеевич, — сказал я. — Вы подписали поручительство.

Он проснулся. Сразу. Как от удара.

— Откуда ты…

— Вижу. У вас будет сто два. В восемь утра. Когда юристы подтвердят.

Вадим Сергеевич стоял в коридоре своей квартиры. В пижаме. Смотрел на меня.

Жена за его спиной побледнела.

— Сто два, — повторил он.

— Сто два.

— Это… больше ста.

— Больше.

Вадим Сергеевич долго молчал.

Потом сказал:

— Я знал.

* * *

— Я знал, — сказал Вадим Сергеевич.

Мы сидели на его кухне. Он, я, Ника. Жена Лена поставила чайник и ушла в комнату — Вадим Сергеевич попросил. Ласково. «Ленусь, иди поспи, это рабочее».

— Ты мне сам объяснял, — сказал он. — Поручительство — это перенос. Как посредник. Как ты на Нику тогда… в Изнанке. Я спросил — «а если я поручусь, мне перенесут?». Ты сказал — «наверное». Я посчитал. У меня двадцать один. Мы обязуемся за три недели восстановить модуль, которому пятнадцать лет, на б/у серверах из закрывшегося банка. Шансы — так себе. Значит, перенос будет большой.

— Вы знали — и подписали.

— Подписал, — сказал Вадим Сергеевич. — Потому что иначе котельные остаются на пенсионерах. До весны. А на улице минус одиннадцать. А у Гусева давление двести на сто. Он в котельной четвёртые сутки. Помрёт ведь.

Он отпил чай.

— Лёш, — сказал он. — Я двадцать лет продавал. Носки людям, которым не нужны носки. Кремы людям, которым не нужны кремы. Отзывы, которые писала Дашка. Самовыкупы. Коды. Я двадцать лет продавал воздух. — Он поставил чашку. — А тут — я продал мэру то, что нужно. Тепло. И за это надо было поручиться. Своим. Я поручился.

— Вы исчезнете, Вадим Сергеевич.

— Знаю, — сказал Вадим Сергеевич. — Ты сказал — восемь часов.

— Восемь утра. Через два с половиной часа.

— Ну, — сказал Вадим Сергеевич. Пожал плечами. — Значит, через два с половиной.

* * *

Ника смотрела на него.

Долго.

— Вадим Сергеевич, — сказала она. — А Лена?

Вадим Сергеевич перестал улыбаться.

— А Лена — забудет, — сказал он. Тихо. — Ты же говорил. Все забывают. Она проснётся — и не вспомнит. Будет думать, что одна живёт. Как Нина Фёдоровна. С чужими ботинками в прихожей.

— И вас это устраивает?

— Нет, — сказал Вадим Сергеевич. — Не устраивает. — Голос у него дрогнул. — Двадцать шесть лет женаты. Дочь в Москве. Внучка. Ей три. Она меня «дед Вадя» зовёт. — Он снял очки. Потёр глаза. — Не устраивает, Ника. Совсем не устраивает. Но котельные…

Он не договорил.

Я сидел на его кухне. Смотрел на него. На пижаму. На очки, которые он никогда не носил на работе. На кружку с надписью «Лучшему деду».

«Лучшему деду».

Как у Олега Валентиновича — «Лучшему дедушке».

Я закрыл глаза.

— Вадим Сергеевич, — сказал я. — Можно я вас попрошу?

Он посмотрел на меня.

— Проси.

— Не отзывайте подпись. Пусть котельные. Пусть подтверждают. Но — поедемте со мной. В мэрию. В подвал. В Серверную номер два. Прямо сейчас.

— Зачем?

— Затем, — сказал я, — что в восемь утра у вас будет сто два. И за вами придёт мой дубль. Сюда — или туда, где вы будете. А если вы будете там — рядом со мной. Рядом со стойкой. Он придёт за вами. И за больницами. Сразу. В одно место.

Вадим Сергеевич смотрел на меня.

— И что?

— И Данила применит Патч, — сказал я. — Объединит меня с ним. До того, как он положит вам руку на плечо.

— А если не успеет?

Я помолчал.

— Тогда — не успеет, — сказал я. — Но если вы останетесь здесь — точно не успеем. А там — может быть.

Вадим Сергеевич долго смотрел на меня.

Потом встал. Пошёл в комнату. Я слышал, как он говорит с женой. Тихо. «Ленусь. Мне надо на работу. Срочно. Да, в пять утра. Да, я помню, что пижама. Переоденусь».

Он вернулся через пять минут. В костюме. С галстуком. Без очков.

— Поехали, — сказал он. — Только я галстук завяжу в машине. Руки трясутся.

* * *

>> Время: 07:42.

Серверная номер два.

Нас было восемь. Вадим Сергеевич — у второй стойки. Рядом со мной. В костюме. С галстуком, который он завязал криво.

>> Пользователь: Вадим Сергеевич Кольцов.

>> Технический долг: 21,4.

>> Ожидаемый перенос (поручительство): 81,2.

>> Подтверждение: ожидается в 08:00.

— Восемнадцать минут, — сказал Вадим Сергеевич. Он смотрел на часы. — Восемнадцать минут, Лёш.

— Знаю.

— Мне страшно.

— Знаю.

— Ты обнимешь стойку?

— Обниму.

— А я?

Я посмотрел на него.

— А вы — встанете рядом. Близко. Он придёт за вами. Протянет руку к вашему плечу. Рядом — стойка. И я на ней. Если повезёт — он коснётся сразу. И вас, и меня. Тогда — ожидание. Одно лицо.

— А если не повезёт?

— Тогда он возьмёт вас, — сказал я. Честно. — А потом — больницы. И я буду стоять, обнимая стойку, и он коснётся меня, — и будет ожидание. И Данила успеет. Но вас — уже не будет.

Вадим Сергеевич смотрел на меня. Долго.

— Ты честный, Лёш, — сказал он. — Раньше ты всегда врал. Про солнечную активность. Про падение серверов. А теперь — честный.

— Учусь.

— Хорошо учишься, — сказал Вадим Сергеевич.

Он поправил галстук. Посмотрел на Данилу на полу, с листом. На Нику с тетрадью. На Рябцеву. На Дениса. На Гошу у двери.

— Друзья, — сказал он. Громко. Голосом продажника. — Если я сейчас исчезну. Если вы меня забудете. Знайте — это была лучшая сделка в моей жизни.

Никто не засмеялся.

>> Время: 07:58.

Я подошёл ко второй стойке.

И обнял её.

Руками. Грудью. Щекой — к холодному металлу. К синим огонькам. Шесть серверов. Больницы. Поликлиники. Перинатальный центр, лучший в крае. Двести сорок семь тысяч.

Вадим Сергеевич встал вплотную ко мне. Плечом к моему плечу. К стойке.

Данила поднялся с пола. Встал напротив. С листом. С формулировкой.

>> Время: 08:00.

>> Пользователь: Вадим Сергеевич Кольцов.

>> Перенос (поручительство): подтверждён.

>> Технический долг: 102,6.

>> Порог взыскания: превышен.

>> Взыскатель: прогресс 5 / 5.

>> Полномочие «Объект»: восстановлено.

>> Должник: Кольцов В. С.

>> Объект: модуль «Здравоохранение».

>> Расстояние: 0,7 км.

Ноль семь.

Он шёл.

Гоша у двери выпрямился.

— Я — дверь, — сказал он. Тихо. Сам себе.

>> Расстояние: 0,4 км.

Вадим Сергеевич рядом со мной закрыл глаза.

— Лена, — сказал он. Шёпотом. — Ленусь. Дед Вадя. Дед Вадя.

>> Расстояние: 0,1 км.

Шаги.

Я их не слышал.

Я их знал.

Глава 24. Объединение

Он вошёл в коридор подвала в восемь ноль три.

Я не видел — я стоял в серверной, обняв стойку, щекой к холодному металлу. Но я знал. «Лог» показывал. И Гоша — Гоша сказал вслух. Тихо, ровно, как говорил «добрый день» каждому, кто входил в «Вертикаль».

— Добрый день, — сказал Гоша.

Тишина.

— Ты опять пришёл, — сказал Гоша. — Я знаю. Ты пройдёшь. Ты в прошлый раз прошёл. Было холодно. — Пауза. — Но я всё равно стою. Я — дверь. Дверь не перестаёт быть дверью, если через неё прошли.

Тишина.

Потом — звук. Глухой. Как будто что-то тяжёлое упало на колено.

Гоша.

— Гоша! — крикнула Ника.

— Нормально, — сказал Гоша из коридора. Хрипло. — Нормально. Холодно. Нормально.

>> Расстояние: 0,005 км.

Пять метров.

Дверь Серверной номер два открылась. Сама. Как в прошлый раз.

Он вошёл.

* * *

Я видел его краем глаза. Щека — к стойке. Голова повёрнута. Синие огоньки слева. Серое пальто справа.

Он вошёл неторопливо. Как всегда. Руки в карманах. Моё лицо.

Остановился посреди серверной.

Огляделся.

Данила — у стены, с листом бумаги. Ника — у двери, с тетрадью, прижатой к груди. Рябцева — у третьей стойки, рука на кобуре, хотя кобура пустая — ей вернули допуск, но не вернули табельное. Денис — у пустых слотов, в рабочей куртке, руки сжаты.

Вадим Сергеевич — у второй стойки. Рядом со мной. В костюме. С криво завязанным галстуком. Глаза закрыты. Губы шевелятся.

«Лена. Дед Вадя».

Я обнимал стойку. Правой рукой — металл. Левой — Вадима Сергеевича. За плечи. Прижимал к себе. К стойке. Так, чтобы его плечо было под моей рукой.

Так, чтобы на его плече лежала моя ладонь.

Мы договорились об этом в машине. В семь сорок. Данила сказал — «если он коснётся тебя, а не его, — ожидание. Если его — взыскание. Сделай так, чтобы он не мог коснуться его, не коснувшись тебя». Я подумал. Обнять стойку — одной рукой. Его — другой. Ладонь — на его плечо. Если взыскатель кладёт руку на плечо должника — его рука ляжет на мою.

Должна лечь.

Я не знал наверняка. Никто не знал.

* * *

Он смотрел на нас.

На стойку. На Вадима Сергеевича. На мою руку на его плече.

Минуту. Две.

Не двигался.

Как в камере. Как у моего дивана. Как на ступенях мэрии.

Проверял.

>> Взыскатель: должник обнаружен.

>> Должник: Кольцов В. С. (102,6).

>> Объект: модуль «Здравоохранение» (247 001,9).

>> Анализ контакта… обнаружено препятствие.

>> Препятствие: пользователь Алексей Гордеев (носитель основного долга).

Препятствие.

Я — препятствие.

Он сделал шаг. Ближе. Ещё один.

Остановился вплотную. Как стоят в очереди.

Я видел его лицо. Близко. Моё лицо. Шрам над левой бровью. Родинка. Щетина. Пустые глаза.

Он смотрел на меня.

Я — на него.

— Привет, — сказал я. Тихо. Щекой к стойке.

Он наклонил голову.

— Можно? — сказал я.

Он молчал.

Потом вынул руку из кармана.

* * *

Медленно. Как всегда. Серая ладонь. Длинные пальцы. Шрам на мизинце.

Поднял.

Протянул.

Не к Вадиму Сергеевичу. Не к стойке.

Ко мне.

Он положил ладонь мне на щёку.

На ту, что была повёрнута к нему. Не к стойке. Свободную.

Холодную ладонь. Как железо решётки. Как сталь гермодвери. Как лёд на перилах в санатории.

На мою щёку.

>> Взыскатель: попытка взыскания.

>> Должник: Алексей Гордеев.

>> Взыскание невозможно (одно лицо).

>> Статус: ожидание.

Ожидание.

— Данила, — сказал я. Не поворачивая головы. Не отрывая щеки от его ладони. — Сейчас.

* * *

Данила читал.

Вслух. Медленно. Каждое слово. Как я читал Денису запись двести сорок семь.

— «Объединить запись «Дубль пользователя Алексей Гордеев» с основной записью «Алексей Гордеев». Все ссылки, функции и связанные изменения дубля перенести на основную запись. Дубль удалить после переноса».

Тишина.

Потом — строка. В моём интерфейсе. Я не знаю, видел ли её Данила. Я — видел.

>> Пользователь Данила Ершов (Отладчик, ур. 5) применяет Патч.

>> Тип: постоянное изменение.

>> Операция: объединение записей.

>> Основная запись: Алексей Гордеев.

>> Дубль: Дубль пользователя «Алексей Гордеев» (Взыскатель, контур ПРОД).

>> Проверка доступности записей… основная: доступна; дубль: доступна (статус «ожидание»).

>> Подтвердить? [Да] [Нет]

— Лёха, — сказал Данила. Голос дрогнул. — Спрашивает. Подтвердить.

— Ты меня спрашиваешь?

— Я тебя спрашиваю, — сказал Данила. — Это твоё. Ты — основная запись. Можно?

Я посмотрел на дубля. Близко. В его пустые глаза.

Он держал ладонь на моей щеке. Неподвижно.

— Можно, — сказал я.

Данила нажал.

* * *

Сначала ничего не произошло.

Секунду. Как всегда. Как у ставней шаурмичной, когда я первый раз вызвал костыль. Как у сервера на кирпичах, когда огонёк стал зелёным.

Потом холод пошёл в меня.

Из его ладони. В мою щёку. В кость. В голову. Вниз — в шею, в плечи, в руки. В правую руку, обнимавшую стойку. В левую — на плече Вадима Сергеевича.

Холод был не как мороз. Как пустота. Как место, где ничего нет. Как то место на стене, куда не смотришь.

>> Объединение: 4%.

Полоска загрузки.

Конечно. Куда без неё.

>> Объединение: 9%.

Девять.

Я засмеялся. Не мог не засмеяться. Девять процентов. Как в ночь закрытия квартала. Как всегда.

Ника у двери вскрикнула — она не знала, почему я смеюсь.

>> Объединение: 17%.

А потом пришли воспоминания.

* * *

Не мои.

Его.

Двор водолечебницы. Фонтан. Пар. Белая сетка за забором. Я стою у фонтана — полупрозрачный — и повторяю. «Не трогай. Оно работает». Год. Два. Пять. Девять. Время — не идёт. Время — просто есть. Рядом — «Гоша» говорит в несуществующий телефон «мама, у меня всё хорошо». Рядом — «Палыч» щёлкает несуществующими счётами.

Потом — «Палыча» нет. Исчез. Взыскан вместе с оригиналом.

Потом — «Ника». Новая. Тыкает пальцем в несуществующий экран. «Отменить доставку».

Потом — свет. Тёплый. Ровный. Как от фонаря на Пушкина. Дверь. Я иду — не потому что хочу. Потому что оригинал идёт. Запись следует за основной. Как тень.

Серверная. Моя. На Ленина. Пол — плитка. Оригинал лежит на полу. Встаёт. Выходит.

Я стою в углу. За третьей стойкой. Где ящик с кабелями. Меня никто не видит.

Строка. «Назначен». Функция. Задача.

>> Объединение: 31%.

Подъезд. Лестница. Третий этаж. Мужчина в майке. Курит. Пускает кольца. Рука — на плечо. Серый. Контур. Ничего. Сигарета катится по полу.

Внутри меня — ничего. Ни жалости. Ни страха. Задача выполнена. Минус сто четыре. Поддержание работы.

Оригинал — на лестнице. Кричит «стой». Я не понимаю, почему он кричит. Я же работаю. Для него. Он же сам этого хочет. «Не трогай. Оно работает». Я — работаю.

>> Объединение: 44%.

Подвал. Кепка «Водоканал». Мужчина у трубы. Хомут. Рука — на плечо.

Аптека. Женщина за прилавком. Оригинал — встаёт между. «Не трогай». Я — его слова. Он мне их говорит. Почему он говорит мне мои слова?

Камера. Решётка. Оригинал смотрит на меня. Кладёт ладонь на прут. Я — тоже. Холодно? Мне — нет. Ему — да. Я вижу, как он ёжится.

Ступени мэрии. Ночь. «Как тебя зовут?»

Алексей. Алексей Гордеев.

«Можно?»

Рука. Ладонь вверх. Он кладёт свою.

Что-то. Там, где ничего. Что-то шевельнулось. Не слово. Не мысль. Как пар над шаром. Как выдох.

«Трогай».

>> Объединение: 63%.

Тридцать четыре раза. Рука на плечо. Тридцать четыре раза — серый, контур, ничего. Каждый — минус. Каждый — для него. Для оригинала. Чтобы работало.

Тридцатый — мужчина в котельной. «Дети же. Мороз». Насос в обход автоматики. Рука на плечо.

Стойка. Синие огоньки. Рука на металл. Четыре сервера — серые. Минус триста тысяч. Для него.

Оригинал на полу. «Нет!» Он кричит «нет». Почему? Я же сделал. Триста тысяч. Больше, чем он за месяц.

Он сидит на полу. Смотрит на цифру. Лицо — такое, как будто это его взыскали.

Я не понимаю.

Я — не понимаю.

>> Объединение: 81%.

И теперь — он здесь. Обнимает стойку. Держит мужчину в галстуке. Смотрит на меня.

«Можно?»

Я кладу ладонь ему на щёку.

Почему на щёку? Не знаю. Рука сама.

Я… я хотел…

>> Объединение: 94%.

Я хотел, чтобы он перестал так смотреть.

* * *

>> Объединение: 100%.

>> Все ссылки и связанные изменения дубля перенесены на основную запись.

>> Дубль удалён.

Холод кончился.

Не ушёл — кончился. Как кончается фильм. Экран погас.

Ладонь на моей щеке — исчезла.

Не убралась. Не растаяла. Просто — не было. Как будто никогда не было.

Я стоял, обнимая стойку. Правой рукой — металл. Левой — плечо Вадима Сергеевича. Щекой — к синим огонькам.

Перед мной — никого.

Пустое место посреди Серверной номер два. Там, где только что стоял человек в сером пальто. С моим лицом.

Ни пальто. Ни следа на полу. Ничего.

>> Функция «Взыскатель (контур ПРОД)» — перенесена на основную запись.

>> Носитель функции: Алексей Гордеев.

>> Проверка совместимости: носитель функции является носителем основного долга.

>> Конфликт: взыскатель не может взыскивать в счёт погашения собственного долга, будучи должником.

>> Обработка исключения…

>> Функция «Взыскатель (контур ПРОД)»: приостановлена.

Приостановлена.

Я перечитал.

Приостановлена.

Не удалена. Не отменена. Приостановлена. Как процесс, который нельзя выполнить и нельзя убить.

>> Взыскания в контуре ПРОД: приостановлены.

* * *

Я отпустил стойку.

Ноги подкосились. Я сполз по ней вниз. На пол. Вадим Сергеевич — вместе со мной: я всё ещё держал его за плечо, и он не устоял.

Мы сидели на полу. У второй стойки. Двое.

Вадим Сергеевич открыл глаза.

— Лёш? — сказал он. — Лёш, я… я тут?

Я посмотрел на него.

>> Пользователь: Вадим Сергеевич Кольцов.

>> Технический долг: 102,6.

>> Порог взыскания: превышен.

>> Взыскание: приостановлено (функция взыскателя приостановлена).

Сто два и шесть. Выше порога.

И — живой.

— Вы тут, Вадим Сергеевич, — сказал я.

— А он?

— А он — тоже тут, — сказал я. — Во мне.

* * *

Ника была рядом первой. Не помню, как она пересекла серверную. Просто — была. На коленях. Передо мной. Руки — на моём лице. На той щеке, где только что лежала его ладонь.

— Холодная, — сказала она. — Лёша, у тебя щека — ледяная.

— Знаю.

— Ты как?

Я подумал.

— Не знаю, — сказал я. — Целый. Наверное.

Ника смотрела мне в глаза. Долго. Близко. Искала что-то.

— Скажи что-нибудь, — сказала она.

— Что?

— Что-нибудь. Чтобы я поняла, что это ты.

Я подумал.

— Две шаурмы, — сказал я. — С кинзой. Одна — за первый день, которая не считается. Одна — за то, что вернулась.

Ника засмеялась. Сквозь слёзы. Хрипло, неуверенно.

— Дурак ты, Отладчик, — сказала она.

— Записал, — сказал я.

* * *

Данила сидел на полу у стены. Лист с формулировкой — на коленях. Смотрел на меня.

— Получилось? — спросил он. Тихо.

— Получилось.

— Он… он что-нибудь сказал? Перед?

Я подумал. О том, что видел. О тридцати шести. О дворе водолечебницы. О ступенях мэрии. О «трогай».

О ладони на моей щеке.

— Он хотел, чтобы я перестал так смотреть, — сказал я.

Данила долго молчал.

— Это много, — сказал он. — Для дубля. Это очень много.

* * *

Гоша вошёл в серверную, держась за косяк.

Грудь — забинтованная, — под бинтом проступило что-то белое. Иней. Он прошёл сквозь Гошу второй раз. Последний.

Гоша посмотрел на меня. На пол. На пустое место посреди серверной.

— Его нет, — сказал Гоша.

— Нет.

— Совсем?

— Он во мне, Гоша.

Гоша подумал. Долго. Морщил лоб.

— Тогда я тебе скажу, — сказал он. — Ему. Через тебя. — Он помолчал. Проверил внутри. — Мне было холодно. Оба раза. Но я не сердился. Он же не хотел. Он просто не знал, как по-другому.

Я закрыл глаза.

Где-то внутри — там, где только что был холод, — что-то шевельнулось. Не слово. Не мысль. Как выдох.

— Он услышал, Гоша, — сказал я.

— Это правда? — спросил Гоша.

Я проверил. Внутри. Как он учил.

— Правда, — сказал я.

Глава 25. Целое

Мама заметила первой.

Я пришёл к ней вечером того же дня. Не знаю зачем. Ноги принесли. После серверной, после подвала, после того как Рябцева отвезла Вадима Сергеевича домой к Лене, а Денис увёл Гошу в травмпункт — показать иней под бинтом. После того как Данила лёг на мой диван и уснул в куртке, не сняв очков.

Ника пошла со мной. Не спрашивала куда. Просто пошла.

Мама открыла дверь. В халате. С полотенцем на плече — мыла посуду.

Посмотрела на меня.

И уронила полотенце.

— Лёша, — сказала она. — Ты поседел.

* * *

Я не знал.

Я не смотрел в зеркало с утра. Не до того было.

Мама подвела меня к зеркалу в прихожей. Старому, в деревянной раме, с пятнышком в углу, где отошла амальгама.

Я посмотрел.

Над левым виском — прядь. Белая. Не седая — белая. Как бумага, которую оставили на солнце на двадцать лет. Ровной полосой, от виска назад. Шириной в два пальца.

С той стороны, где была его ладонь.

Я поднял руку. Потрогал щёку. Левую.

Холодная.

Не как с мороза. Как будто под кожей — тонкий слой льда. Ника трогала её в серверной. Сказала — ледяная. Прошло десять часов. Не согрелась.

>> Пользователь: Алексей Гордеев.

>> Изменения (физические): пигментация волос (левый висок) — утрачена; терморегуляция (левая половина лица) — нарушена.

>> Причина: объединение записей (основная + дубль, функция «Взыскатель»).

>> Обратимость: [данные недоступны].

Данные недоступны.

— Это… — сказала мама. — Лёша, что это?

Я смотрел в зеркало. На себя. На белую прядь. На лицо — моё. Только что-то в нём было… не другим. Добавленным. Как будто на старую фотографию положили кальку с почти таким же рисунком, и линии чуть-чуть не совпадают.

— Это я, мам, — сказал я. — Это просто я. Целый.

Мама смотрела на меня. Долго. Учительница. Тридцать лет в школе. Она знала, когда спрашивать бесполезно, а когда — жестоко.

Она не спросила.

Подошла. Поцеловала в лоб. В белую прядь.

— Есть будешь? — сказала она.

— Буду, мам.

* * *

Ника сидела на маминой кухне. Пила чай из чашки с ромашками. Мама подкладывала ей пирожки. Ника ела. Смотрела на меня через стол.

Я ел борщ. Медленно. Левой рукой не мог держать ложку — пальцы слушались, но были как чужие. Холодные. Онемевшие. Я перехватил ложку в правую.

Мама заметила. Ничего не сказала.

Потом, когда мама ушла в комнату — «посмотреть сериал», хотя телевизор так и не включился, — Ника наклонилась ко мне через стол.

— Лёша, — сказала она тихо. — Ты что-нибудь чувствуешь? Другое?

Я подумал.

Честно. Как Гоша.

— Да, — сказал я.

— Что?

Я закрыл глаза.

* * *

Я не знаю, как это описать.

Как будто у меня появилось ещё одно чувство. Не зрение, не слух. Что-то другое. Как будто весь город — это тёмная комната. А в ней — огоньки. Не яркие. Холодные. Синеватые. Как индикаторы на серверных стойках.

Каждый огонёк — человек.

Не все. Не сто тридцать тысяч. Только те, у кого — много. Больше девяноста. Я их чувствовал. Где они. Как далеко. Как они… мерцают. Чем ближе к ста — тем холоднее.

>> Функция «Взыскатель (контур ПРОД)»: приостановлена.

>> Доступно в режиме приостановки: обзор должников (порог видимости — 90).

>> Действие «Взыскание»: недоступно.

Обзор должников.

Он так видел. Тридцать четыре раза. Каждую ночь. Каждый день. Город — как тёмная комната с холодными огоньками. И когда огонёк становился совсем холодным — он шёл.

Теперь — я так видел.

Только не мог идти. Функция — приостановлена.

— Вадим Сергеевич, — сказал я. Не открывая глаз. — На Лермонтова. Сто два и шесть. Самый холодный. Он не спит. Сидит на кухне. С Леной.

Ника молчала.

— Директор школы — на Садовой. Шестьдесят один — его не вижу, ниже порога. Гусев — котельная номер четыре. Семьдесят два — тоже не вижу. А вот… — Я нахмурился. — Тут. На Кирова. Восемьдесят… нет, девяносто три. Кто-то. Я не знаю кто. Женщина. Чувствую — женщина. Она сейчас… она что-то подписывает.

Я открыл глаза.

Ника смотрела на меня. Лицо — бледное.

— Ты их видишь, — сказала она. — Как он.

— Вижу.

— Всех?

— Всех, у кого больше девяноста. По всему городу. — Я посчитал. Огоньки. — Двадцать восемь человек. Сейчас. Двадцать восемь.

— И ты ничего не можешь с ними сделать.

— Ничего. Функция приостановлена. Я могу только видеть.

Ника долго молчала.

— Это хорошо, — сказала она наконец.

— Хорошо?

— Ты их видишь — и не можешь взять, — сказала Ника. — Значит, можешь найти. И починить. Раньше нам надо было ходить по городу. Кирилл гадал по скорости. А теперь — ты знаешь. Сразу. Где. Кто. Сколько.

Я смотрел на неё.

— Курьер, — сказал я.

— Что?

— Ты всегда ищешь короткий путь.

— Я курьер, — сказала Ника. — Мы так устроены.

* * *

Мы шли от мамы пешком. Через город. Ночь. Минус восемь. Ника держала меня за правую руку — за тёплую. Левую я сунул в карман.

Огоньки горели в темноте. В моей голове. Двадцать восемь. Я шёл и чувствовал их. Как чувствуешь, где в комнате стоит холодильник, — по гудению.

Один — на Пушкина. У фонаря. Сварщик теплосетей. Девяносто четыре. Варил «на живую» — третью ночь. Я почувствовал, как огонёк мигнул. Стал на долю холоднее.

— Стой, — сказал я.

Ника остановилась.

— Там, — сказал я. Показал. — За углом. У фонаря. Сварщик. Он сейчас варит на живой трубе. Девяносто четыре. Через час — девяносто пять.

Ника посмотрела за угол. Потом на меня.

— Пойдём, — сказала она.

Мы пошли.

Он стоял у открытого люка. Молодой, лет двадцать пять. В оранжевом жилете. Маска поднята на лоб. Сварочный аппарат гудел на тротуаре. Из люка шёл пар.

— Слышь, — сказал он, когда мы подошли. — Тут работы, обходите.

— Вы варите на живой? — спросил я.

Он посмотрел на меня. На белую прядь.

— Ну варю. А чё?

— Перекройте, — сказал я. — Слейте. Заварите нормально. Пустите. Сорок минут. Дом выдержит сорок минут.

Он смотрел на меня.

— Ты кто такой?

— Из «Отладки», — сказала Ника. — Мы с Кириллом работаем. С первой линией. Вам листовку давали? «Временное — тоже долг»?

Сварщик подумал.

— Давали, — сказал он. — Там телефон. Я звонил вчера. Мне сказали — делай нормально. Медленно, но нормально. — Он поморщился. — А бригадир говорит — быстро давай, жильцы звонят, у них плюс четырнадцать.

— Сорок минут, — сказал я. — Плюс четырнадцать — это сорок минут выдержат. А вы — нет.

— Что — нет?

Я посмотрел на огонёк. Холодный. Девяносто четыре.

— Вы до весны не выдержите, — сказал я. — Если будете каждую ночь на живой.

Сварщик долго смотрел на меня. Потом на Нику. Потом на пар из люка.

Потом выключил аппарат.

— Ладно, — сказал он. — Сорок минут. Но если бригадир спросит — скажу, что ты велел. Мужик с белой прядью.

— Скажите, — сказал я.

Мы ушли. Через десять шагов я почувствовал — огонёк мигнул. И стал теплее. Чуть-чуть. Девяносто три и восемь.

Перекрыл.

* * *

В комнате над шаурмичной горел свет.

Данила не спал. Сидел на полу у стола. С листами бумаги. С новыми. Не формулировка Патча — схема модуля ЖКХ. Сорок первый лист.

Он поднял голову, когда мы вошли.

Посмотрел на меня. На прядь. На левую руку в кармане.

— Белая, — сказал он.

— Белая.

— Холодно?

— Щека. И рука. Левая.

Данила кивнул. Будто ждал.

— Это его, — сказал он. — Его сторона. Он положил ладонь тебе на левую щёку. Левой рукой. Вот и осталось.

— Пройдёт?

— Не знаю, — сказал Данила. — Я никогда не объединял человека с его дублем. Контрагентов — да. Номенклатуру — да. Людей — нет. — Он помолчал. — Лёха, а ты… ты его чувствуешь? Внутри?

Я подумал.

— Нет, — сказал я. — Его нет. Не как отдельного. Как будто… — Я поискал слово. — Как будто я раньше был с дыркой. А теперь — нет. Целый. Но то, что заполнило дырку, — холодное.

Данила долго смотрел на меня.

— А видишь — как он?

— Вижу. Двадцать восемь огоньков. Выше девяноста.

Данила медленно снял очки. Протёр свитером.

— Аркадий Семёнович так видел, — сказал он. — Двадцать пять лет. Он мне рассказывал. На Пустыре. Говорил — это как жить в комнате, где все лампочки — чужие жизни, и ты знаешь, какие скоро погаснут. И ты ничего не можешь сделать, только подойти и… — Данила не договорил.

— Я не могу подойти и, — сказал я. — Функция приостановлена.

— Знаю, — сказал Данила. — Но ты можешь подойти и починить. Он — не мог. Ему не давали. Он мог только взыскивать. Ты — наоборот.

Он надел очки.

— Это лучше, Лёха, — сказал он. — Это гораздо лучше.

* * *

Ночью я не спал.

Лежал на раскладушке. Ника — рядом. На второй, которую Кирилл притащил из дома.

Огоньки горели. Двадцать восемь. Двадцать семь — сварщик на Пушкина опустился ниже девяноста, я перестал его видеть.

Я лежал и смотрел на них.

И думал о нём.

О том, что видел. Во время объединения. Двор водолечебницы. Девять лет у фонтана — одна фраза. Дверь. Свет. Серверная на Ленина. Угол за третьей стойкой. Строка: «Назначен».

Тридцать четыре раза рука на плечо.

«Я не понимаю».

«Почему он говорит мне мои слова?»

«Я хотел, чтобы он перестал так смотреть».

Он не был злым. Он вообще не был. Он был — моё «не трогай». С ногами. Без всего остального. Без мамы, которая подкладывает пирожки. Без Ники, которая говорит «дурак ты». Без Палыча, который считает. Без Гоши, который проверяет внутри.

Без всего, что делает «не трогай» — просто словами. А не профессией.

— Лёша, — сказала Ника в темноте.

— Не спишь?

— Нет. — Пауза. — Ты о нём думаешь.

— Думаю.

— Что?

Я подумал.

— Что ему было одиноко, — сказал я. — Девять лет у фонтана. Потом — месяц по городу. Тридцать четыре раза. И никто — ни один человек — не спросил его, как его зовут. Кроме меня. В последний день.

Ника молчала.

— Он не знал, что ему одиноко, — сказал я. — Он не умел знать. Но я сейчас — знаю. За него. Это теперь моё.

Ника протянула руку через щель между раскладушками. Нашла мою — левую. Холодную. Сжала.

Не отпустила.

— Холодная, — сказала она.

— Холодная.

— Ничего, — сказала Ника. — Я буду греть.

* * *

>> Технический долг: [заморожен].

Я открыл интерфейс утром. Строка, которую я раньше не видел. Квадратные скобки. Как «данные недоступны».

Я ткнул.

>> Технический долг: 742 806,2.

>> Статус: заморожен.

>> Основание: функция «Взыскатель (контур ПРОД)» приостановлена (носитель функции = носитель долга).

>> Заморозка действует до: Закрытие года контура ПРОД (31.12.2026, 23:59).

Тридцать первое декабря. Двадцать три пятьдесят девять.

Я читал дальше. Медленно. Все строки. Ника спала на соседней раскладушке. Но я читал для неё.

>> Действия при Закрытии года:

>> — при полном погашении основного долга (0): функция «Взыскатель» прекращается; архив взыскателя раскрывается (записи восстанавливаются в контуре по месту взыскания).

>> — при неполном погашении: функция «Взыскатель» возобновляется в режиме «Закрытие периода». Взыскание всех должников контура выше порога — единовременно. Архив взыскателя передаётся Системе (безвозвратно). Носитель основного долга назначается постоянным взыскателем контура ПРОД.

Я перечитал.

Ещё раз.

Ещё.

При полном погашении — архив раскрывается. Записи восстанавливаются. По месту взыскания.

Палыч — на тротуаре у шаурмичной в Изнанке. Дядя Валера — на лестнице, у щитка. Михалыч — в подвале на Кооперативной. Олег Валентинович — в серверной под водолечебницей. Все. Двести восемьдесят один. Восстанавливаются.

При неполном — взыскание всех выше порога. Единовременно. Вадим Сергеевич — сто два и шесть. Двадцать восемь огоньков. Сколько их будет к тридцать первому? Пятьдесят? Сто?

Архив — безвозвратно.

И я — постоянный взыскатель.

Как Аркадий Семёнович. Двадцать пять лет. Пальто. Руки в карманах. Тёмная комната с огоньками.

Навсегда.

Я посмотрел на календарь на стене. Ника повесила его неделю назад. С котятами. «Чтобы как у Олега Валентиновича», — сказала она. Невесело.

Сегодня — восьмое декабря.

Двадцать три дня.

Семьсот сорок две тысячи.

Я лежал на раскладушке и считал. Как Палыч. В уме. Столбиком.

Тридцать две тысячи в день. Тысяча триста — в час. Двадцать — в минуту.

Месяц назад мы гасили тысячу. В неделю.

Ника пошевелилась. Открыла глаза. Посмотрела на меня.

На моё лицо.

— Что? — сказала она. Сонно.

Я показал ей. Строку. Пальцем, в воздухе. Она не видела. Но поняла по лицу.

— Сколько? — спросила она.

— Двадцать три дня.

Ника села. Сразу. Без перехода.

— На что?

— На всё, — сказал я.

Глава 26. Носитель и взыскатель

Кирилл написал на доске три строки. Как тогда, перед спором о Патче.

«1. 742 806,2.

2. 23 дня.

3. ?»

Потом стёр «?» и написал: «32 296 в день».

Потом стёр и это. Написал: «1 345 в час».

Потом положил маркер и сел.

— Это невозможно, — сказал он. Тихо. Не мне — доске.

* * *

Нас было одиннадцать. Комната над шаурмичной не вмещала — половина сидела на лестнице, дверь открыта. Ашот принёс снизу две скамейки. Фёдор Ильич — табуретки из гаража. Гусев пришёл в форме — прямо из котельной, с блокнотом, исписанным цифрами манометров.

Я рассказал. Про объединение. Про приостановку. Про заморозку. Про тридцать первое декабря.

Про два варианта.

— При полном погашении, — сказал я, — архив раскрывается. Двести восемьдесят один человек. Все. По месту взыскания.

Денис у окна не шевельнулся. Только пальцы, лежавшие на подоконнике, медленно сжались.

— При неполном, — сказал я, — функция возобновляется. Взыскание всех выше порога — сразу. В одну секунду. В полночь. Архив — безвозвратно. Я — постоянный взыскатель.

Тишина.

— Сколько сейчас выше порога? — спросила Рябцева.

— Выше ста — один, — сказал я. — Вадим Сергеевич. Сто два и шесть. Выше девяноста — двадцать семь.

Все посмотрели на Вадима Сергеевича.

Он сидел на табуретке у двери. В костюме. С галстуком, на этот раз завязанным ровно — Лена завязала утром.

— Я знаю, — сказал Вадим Сергеевич. — Мне Лёша вчера сказал. — Он помолчал. — Поручительство. Восемьдесят один. Если мы сдадим ЖКХ — поручительство исполнено. Перенос снимается. Двадцать один. Так?

— Так.

— Значит, ЖКХ — первое, — сказал Вадим Сергеевич. — Не потому что я. А потому что город мёрзнет. И потому что я.

Никто не засмеялся.

* * *

— Двадцать семь выше девяноста, — сказал Кирилл. — К тридцать первому их будет больше. Зима. Аварии. Конец года.

— Конец года, — повторил Гусев. Тяжело. — Конец года — это отчёты. Годовые. Все будут закрывать. Подгонять. Править. Как я двадцать лет. — Он посмотрел на свой блокнот. — В последнюю неделю декабря у всего города долг подскочит. Я знаю. Я сам так делал.

— Сколько? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Гусев. — Ты скажи. Ты видишь.

Я закрыл глаза. Огоньки. Двадцать семь. Холодные. Я не видел будущего. Я видел только сейчас.

Но я помнил. Тридцатое сентября. Ночь закрытия квартала. Я сам. Трое суток без сна. Обработка, которая правит остатки. Отчёт, который вычитает дубли. Сервер на кирпичах.

— Много, — сказал я. — В последнюю неделю — много. Может, вдвое.

— Пятьдесят, — сказал Кирилл. — Шестьдесят. Если не помешать.

— А помешать — значит, чинить, — сказал Данила с пола. Он сидел среди листов схемы ЖКХ. — Каждого. До порога. Как сварщика вчера на Пушкина.

— Двадцать три дня, — сказал Кирилл. — Шестьдесят человек. Плюс ЖКХ — это минимум две недели работы всех. Плюс семьсот сорок тысяч. — Он покачал головой. — Математически — нет.

* * *

— А «Город»? — спросила Ника.

Все посмотрели на неё.

— Система, — сказала Ника. — Шестьсот девять тысяч. Шесть модулей. Здравоохранение — двести сорок семь. Образование, соцзащита, регучёт, транспорт, архив. Если их починить — Лёше зачтётся. Шестьсот девять из семисот сорока двух. Останется сто тридцать три.

— Ника, — сказал Денис. Тихо. От окна. — Шестьсот девять тысяч. Это семнадцать тысяч изменений. Мы с Лёшей за полтора месяца починили — сколько? Формулу отопления. Пеню. Терминал. Светофоры. Двести, триста изменений. А там — семнадцать тысяч.

— А если все? — спросила Ника. — Все вместе?

— Даже если все, — сказал Денис. — Чтобы починить изменение, надо понимать, зачем оно было. Почему его поставили. Что оно латает. Какую ошибку прячет. — Он повернулся к нам. — Я пятнадцать лет обслуживаю систему. Я знаю, может, десятую часть. Данила — видит ошибки, но не знает, как было задумано. Лёша — видит, но тоже не знает. Мы будем чинить вслепую. Каждое исправление — неделя. Не день.

— А кто знает? — спросил Гоша.

Все посмотрели на Гошу. Он сидел на ступеньке за дверью. С забинтованной грудью.

— Кто знает, как было задумано? — повторил Гоша. — Кто-то же задумал.

* * *

Тишина.

Денис посмотрел на меня.

Данила посмотрел на меня.

Я смотрел на кирпичи на столе.

— Ковалёв, — сказал Денис. — Аркадий Семёнович. Он её построил. Он один знал, зачем там каждая таблица. Он знает, что было до костылей. Как она должна работать. Он может посмотреть на изменение — и сказать: это латает вот это, а исправить надо вот так. За минуту. Не за неделю.

— Он в Изнанке, — сказал я.

— Он в Изнанке, — согласился Денис. — На скамейке. В тени. За разорванным каналом.

— Канал не откроем, — сказал я. — Данила видел. Корзина. Удалённые данные. Сюда.

— Я знаю, — сказал Денис. — Я не прошу открыть. — Он помолчал. — Я просто говорю. Вслух. Чтобы все слышали. Нам нужен один человек. И он — за дверью, которая открывается только в одну сторону.

* * *

— Он может прийти сам, — сказал Данила.

Все повернулись к нему.

Данила сидел на полу. Снял очки. Протирал свитером.

— Дверь — «каждому, кто захочет», — сказал он. — Я пришёл. Сам. Никто не звал. Я просто захотел. Потому что Лёха обещал написать — и не написал. Я подумал — что-то случилось.

— Аркадий Семёнович не знает, что что-то случилось, — сказала Ника.

— Не знает, — согласился Данила. — Но он знает, что я ушёл. Через дверь. Три недели назад. И не вернулся. — Он надел очки. — А до меня — Лёха ушёл. Гоша. Ника. Кирилл. Все ушли. И никто не вернулся. Дверь — в одну сторону.

— И что?

— А то, — сказал Данила, — что Аркадий Семёнович двадцать пять лет ходил туда, где долг. Это его… не функция. Привычка. Он видит — что-то не так. Кто-то ушёл и не пишет. Кто-то, кому он сказал «тень на скамейке никуда не денется». — Данила посмотрел на меня. — Он умный, Лёха. Он сложит. Если все ушли и никто не вернулся — значит, там, куда ушли, что-то происходит. Что-то, где он может быть нужен.

— Ты думаешь, он придёт?

— Не знаю, — сказал Данила. Честно. — Он старый. Он устал. Двадцать пять лет. Он сказал тебе — «я, кажется, устал». Он сидит на скамейке, где тень никогда не двигается. Ему там хорошо.

— Тогда почему он придёт?

Данила подумал.

— Потому что это его система, — сказал он. — А систему, которую сам построил, невозможно бросить. Даже если устал. Даже если двадцать пять лет. Я свой холодильник — не смог бросить. Я его тридцать восемь костылей держал. Аркадий Семёнович… — Он не договорил.

Денис смотрел на Данилу. Долго.

— Если он придёт — куда он придёт? — спросил Денис.

— Туда, где его затянуло, — сказал Данила. — Дверь выпускает туда, где человек был в момент. Я — в санатории. Гоша — у пульта. Ника — где нажала «Доставлено».

— Аркадий Семёнович был в серверной мэрии, — сказал Денис. Медленно. — В подвале. За гермодверью. Четырнадцатое ноября. Ноль-ноль-ноль-семь.

— Значит, туда.

Денис долго молчал.

— Я там сплю, — сказал он. — На раскладушке. Каждую ночь. Пятнадцать лет.

— Значит, — сказал Данила, — если он придёт, — первым его увидишь ты.

* * *

Мы не могли ждать.

Мы не знали, придёт ли. Когда. Если.

Двадцать три дня.

Кирилл переписал доску. Не три строки — двенадцать. Не цифры — задачи.

«1. ЖКХ. Сдать до 15.12. Ответственный — Данила. Все.

2. Огоньки (выше 90). Лёша — карта каждое утро. Ника — курьеры. Пахомов, Рябцева, Гусев — силовая поддержка.

3. Вадим Сергеевич — снять поручительство (сдать ЖКХ).

4. «Город» — модуль «Здравоохранение». Начать. Денис + Лёша.

5. Годовые отчёты по городу. Предупредить всех. Как? — Вадим Сергеевич думает.

6. …»

— Двенадцать пунктов, — сказал Кирилл. — Двенадцать направлений. Двадцать три дня. Нас — одиннадцать.

— Двенадцать, — сказал Ашот. Из-за двери. Он стоял на лестнице. С подносом. Шаурма. Одиннадцать штук. — Я тоже.

Кирилл посмотрел на него.

— Что вы умеете, Ашот?

— Кормить, — сказал Ашот. — Двадцать три дня. Двенадцать человек. Три раза в день. Без этого — никакие ваши пункты.

Кирилл подумал. Написал.

«0. Еда. Ответственный — Ашот».

Нулевым пунктом. Над всеми.

* * *

После собрания я остался один. Все разошлись по задачам. Данила с Денисом — в Серверную номер два. Ника с курьерами — по огонькам. Рябцева с Пахомовым — в отдел, разбирать двести одиннадцать дел Гусева. Гусев — в котельную. Вадим Сергеевич — думать, как предупредить город о годовых отчётах.

Я сидел за столом. Смотрел на кирпичи.

Левая рука — в кармане. Холодная.

Огоньки — двадцать шесть. Ника уже добралась до одного.

Я открыл архив.

>> Записей: 281.

Двести восемьдесят один. Я теперь знал их иначе. Не только по остаточным данным — последним мыслям. По прикосновению. Тридцать четыре из них я помнил так, как будто сам положил руку. Плечо дяди Валеры — тёплое, в майке, пахнущее табаком. Плечо Михалыча — в спецовке, мокрой от воды из трубы. Плечо Кима — в огнеупорной куртке, ещё горячей от сварки.

Плечо Дьяченко.

«Дети же. Мороз».

Я закрыл архив.

Взял счёты. Положил на колени. Левой рукой — холодной — щёлкнул костяшкой.

Звук был другой. Глуше. Как будто пальцы не до конца чувствовали дерево.

— Палыч, — сказал я. — Двадцать три дня. Семьсот сорок две тысячи. Вы бы посчитали.

Щёлк.

— Тридцать две тысячи в день. Вы бы сказали — это не столбик. Это гора.

Щёлк.

— А потом бы сказали… — Я замолчал. Я не знал, что бы он сказал.

Я сидел и смотрел на счёты.

Потом вспомнил.

«Кого ждут. Надо было считать — кого ждут. Не минуты».

Последнее. Его остаточные данные. Запись двести сорок шесть.

Я открыл архив. Нашёл. Перечитал.

«…кого ждут. Надо было считать — кого ждут. Не минуты. Хорошее вложение было. Мальчик. Двенадцать минут — я ошибся. Сильно ошибся. Хорошо, что ошибся…»

Кого ждут.

Я смотрел на строку.

Двести восемьдесят один человек.

Кого ждут?

Нина Фёдоровна — с синей курткой «ЭЛЕКТРОМОНТАЖ» на вешалке. Прижимает рукав к лицу и не понимает, почему так знакомо пахнет.

Кот Михалыча — сидит у двери на первом этаже и орёт. Соседи кормят. Не знают чей.

Денис — пятнадцать лет на раскладушке в подвале.

Дети Дьяченко.

Жена Кима.

Тётя Лара в Изнанке, которая, может быть, сейчас наливает кому-то чай и не знает, почему всё время ставит лишнюю чашку.

Я ждал Палыча.

Я понял, что надо делать.

Не считать минуты. Не считать тридцать две тысячи в день.

Считать — кого ждут.

* * *

Я спустился вниз. Ашот мыл гриль.

— Ашот, — сказал я. — Можно попросить?

— Проси.

— Мне нужен список. Всех. Кого взяли в проде. Тридцать четыре человека. Их семьи. Адреса. Рябцева поможет — у неё фамилии в блокноте.

Ашот перестал мыть.

— Зачем?

— Я пойду к ним, — сказал я. — К каждому. И скажу.

— Что скажешь?

— Что их ждут, — сказал я. — Что я их помню. Что до тридцать первого декабря — может быть — они вернутся. Если мы успеем.

Ашот смотрел на меня. Долго.

— А если не успеете?

— Тогда им будет больно, — сказал я. — Второй раз. — Я помолчал. — Но я думаю — лучше знать. Палыч бы сказал — лучше знать цену. Даже если она высокая.

Ашот вытер руки о фартук. О свой. Новый. Не тот, «Лучший повар в мире». Тот я так и носил — под курткой.

— Даня мне сказал, — сказал Ашот, — что ты его там спрашивал. В Изнанке. Через стену писал. «Ты где?» А он не мог ответить.

— Писал.

— А его мама семь лет ко мне ходила, — сказал Ашот. — И ей никто не сказал, что он живой. Никто не знал.

Он достал из-под кассы блокнот. Старый, в клеточку. Для заказов. Открыл на чистой странице. Протянул мне ручку.

— Пиши, — сказал он. — Кого ждут. Я помогу найти.

Глава 27. Город без системы

Модуль ЖКХ запустили в ночь на четырнадцатое декабря. В час семнадцать.

Я запомнил время, потому что оно совпало. Седьмое ноября, час семнадцать — я разорвал связь. Четырнадцатое декабря, час семнадцать — Данила нажал «Запустить».

Совпадение. Наверное.

* * *

Шесть дней.

Я их почти не помню. Помню куски. Как кадры на плёнке, которую кто-то порезал и склеил наугад.

Данила — на полу Серверной номер два. Среди листов. Сорок восемь листов схемы. В моей куртке, которую он так и не снял за шесть дней. Пишет. Стирает. Пишет. Иногда засыпает прямо там, сидя, с маркером в руке. Денис накрывает его своим пальто.

Денис — у стойки. Подключает четыре сервера из Пятигорска. Б/у, от закрывшегося банка. Один не включается. Денис разбирает его. Собирает. Не включается. Разбирает снова. На третий раз — включается. Денис садится на пол и смеётся. Минут пять. Никто не понимает почему.

Кирилл — на табуретке в коридоре подвала. С ноутбуком. Двести сорок тикетов. Двести. Сто шестьдесят. Сто. Он закрывает их и пишет в комментарии: «Решено». По-настоящему. Каждый раз, когда пишет «Решено», — улыбается. Как будто в мэрии Изнанки, на первой линии, ему это не давали делать два года.

Фёдор Ильич — в котельных. С Гусевым. Ставят новые контроллеры. Проверяют датчики. Протягивают кабели к насосным станциям. Фёдор Ильич ругается. Гусев молчит. Записывает в блокнот.

Ника — везде. На велосипеде. По льду. Возит детали, кабели, флешки, термосы с чаем от Ашота. Двадцать курьеров её сети — тоже везде. Однажды ночью я видел, как она проехала мимо окна подвала мэрии на скорости, которой не бывает у велосипедов. Курьерский рывок. Без интерфейса. Просто она так ездила.

Вадим Сергеевич — в мэрии. На втором этаже. У Орловой. Каждый день. С папками. С графиками. С салфетками. Договаривается. С юристами — о поручительстве. С энергетиками — о подключении. С губернатором — по телефону, о сроках. Однажды я поднялся к нему — а он спит в приёмной мэра, на диване для посетителей, в костюме, с телефоном в руке.

Я — смотрю.

Каждую строку кода, которую пишет Данила, — смотрю. «Лог» показывает не только ошибки. Он показывает места, где ошибки будут. Где через год кто-то захочет поставить «временное». Где таблица слишком тесная. Где связь слишком хрупкая. Я говорю — Данила переписывает.

— Тут, — говорю я. — Через полгода кто-то захочет добавить ручную корректировку. Потому что формула не учитывает дома с индивидуальными котлами.

— Каких домов? — говорит Данила.

— Шестьдесят третьего года. На Садовой. Где я живу. Там половина квартир — с газовыми котлами. Их не учли.

Данила переписывает. Добавляет. Учитывает.

Через полгода никто не захочет добавить ручную корректировку.

* * *

И ещё — огоньки.

Каждое утро в шесть я закрывал глаза. Видел город. Тёмную комнату. Холодные огоньки. Считал.

Двадцать семь. Двадцать четыре. Двадцать один. Двадцать пять — после морозной ночи. Девятнадцать.

Я говорил Нике — где. Ника говорила курьерам. Курьеры находили. Говорили — «из «Отладки», первая линия, вам листовку давали?». Иногда люди слушали. Иногда — нет. Иногда Рябцева или Пахомов приезжали с удостоверениями. Иногда — Гусев. Подполковник в форме, с блокнотом. Когда приезжал Гусев — слушали все.

Огоньки гасли. Не все. Не сразу. Но гасли.

Девятнадцать. Восемнадцать. Шестнадцать.

Я смотрел на них — и думал о нём. Он так смотрел. Тридцать четыре раза. Ждал, пока огонёк станет совсем холодным. И шёл.

А мы — шли раньше.

* * *

Модуль запустили в час семнадцать.

Мы стояли в Серверной номер два. Все. Двенадцать человек — с Ашотом, который принёс в подвал термос и пакет шаурмы и сказал, что не уйдёт, пока не увидит.

Данила сидел за ноутбуком. Палец — над клавишей.

— Лёха, — сказал он. — Можно?

Я посмотрел на экран. На код. Шесть дней. Сорок восемь листов. Ни одного костыля — я проверил. Дважды. Каждую строку.

>> Объект: Модуль «ЖКХ» (новый).

>> Изменения: 0.

>> Технический долг: 0.

Ноль.

— Можно, — сказал я.

Данила нажал.

Колёсико крутилось. Долго. Минуту. Две.

Денис стоял у стойки. Смотрел на огоньки новых серверов. Синие. Мигают. Ровно.

Потом — телефон. У Рябцевой. Она взяла.

— Да, — сказала она. — Да. Котельная номер четыре? Подключилась? — Пауза. — Гусев там? Дайте ему трубку.

Пауза.

— Николай Павлович, — сказала Рябцева. — Что на манометрах?

Она слушала. Лицо — неподвижное.

Потом медленно опустила телефон.

— Он говорит, — сказала Рябцева, — что можно больше не писать.

* * *

Батареи стали тёплыми к трём часам ночи.

Я узнал об этом от мамы. Она позвонила — в три часа ночи, впервые за всю жизнь.

— Лёша, — сказала она. — Батарея горячая. Я проснулась — жарко. Я думала, у меня температура. А это батарея. — Пауза. — Это вы?

— Мы, мам.

— Хорошо, — сказала мама. — Спокойной ночи, Лёша.

Она положила трубку.

* * *

Утром я пошёл в котельную номер четыре.

Гусев сидел на табуретке у пульта. В форме. Китель расстёгнут. Блокнот — на коленях. Закрытый.

Перед ним на пульте горели зелёные лампочки. Ровно. Все. Насосы гудели. Манометры — в норме. На экране — новый интерфейс. Данилин. Серый, квадратный, «зато всё видно».

Гусев смотрел на экран.

Я сел рядом. На второй табуретке.

— Девять дней, — сказал Гусев. Не поворачиваясь. — Я тут девять дней. Каждые пятнадцать минут. Манометры. Температура. Давление. — Он похлопал по блокноту. — Восемьсот шестьдесят четыре записи.

— Знаю.

— А теперь — не надо.

— Не надо.

Гусев долго молчал.

— Знаешь, Гордеев, — сказал он. — Тридцать пять лет в полиции. Я ни разу ничего не записал честно. Ни одного протокола. Ни одного рапорта. Всё — подгонял. Под план. Под отчёт. Под генерала.

Он открыл блокнот. Показал мне. Ровные столбики. Время. Давление. Температура. Подпись.

— А тут — честно, — сказал он. — Восемьсот шестьдесят четыре раза. Ни одной подгонки. Если давление падало — я писал, что падало. Если температура не та — писал, что не та. — Он закрыл блокнот. — Первый раз в жизни.

Я посмотрел на него.

>> Пользователь: Николай Павлович Гусев.

>> Технический долг: 54,2.

Пятьдесят четыре. Было девяносто восемь и девять. Месяц назад. В кабинете с портретом и флагом.

Сто двадцать дел из двухсот одиннадцати. Открыты. Шестьдесят — найдены виновные. Сорок — закрыты честно, с объяснением. Двадцать — в работе.

— Николай Павлович, — сказал я. — У вас пятьдесят четыре.

— Знаю, — сказал Гусев. — Рябцева говорит каждое утро. Как прогноз погоды.

Он встал. Тяжело. Застегнул китель.

— Пойду домой, — сказал он. — Жена девять дней не видела. Думает, у меня любовница. В котельной.

Он пошёл к двери. На пороге остановился. Повернулся.

Положил блокнот мне на колени.

— Тебе, — сказал он. — Отдай своему Кириллу. Пусть посмотрит, как выглядит честный журнал. Для его тикетов.

* * *

Вадим Сергеевич пришёл в «Отладку» в полдень.

В костюме. С галстуком. С папкой. Положил папку на мой стол. Рядом с кирпичами.

— Акт, — сказал он. — Приёмки. Модуль ЖКХ. Подписан мэром. Сегодня. В десять утра.

Я открыл. Последняя страница. Подпись Орловой. Красная ручка — как её очки. Печать.

— Поручительство исполнено, — сказал Вадим Сергеевич. — Юристы подтвердили в одиннадцать.

Я посмотрел на него.

>> Пользователь: Вадим Сергеевич Кольцов.

>> Перенос (поручительство): снят (обязательство исполнено).

>> Технический долг: 21,4.

Двадцать один и четыре.

— Двадцать один, — сказал я.

Вадим Сергеевич закрыл глаза. Постоял.

Потом сел на табуретку у двери. Тяжело. Как Гусев в котельной.

— Шесть дней, — сказал он. — Шесть дней я каждое утро просыпался и думал — сегодня? Лена спрашивала — что с тобой? Я говорил — работа. — Он открыл глаза. — Я ей вчера сказал. Всё. Про поручительство. Про сто два. Про то, что если бы не успели — она бы меня забыла.

— И что она?

— Ударила, — сказал Вадим Сергеевич. — По щеке. Первый раз за двадцать шесть лет. — Он потрогал щёку. — А потом обняла. И плакала. Сказала — дурак ты, Вадик.

Я засмеялся. Не удержался.

— Дурак ты, — повторил Вадим Сергеевич. — Как твоя Ника тебе говорит. Я слышал. — Он посмотрел на меня. — Лёш. Это, наверное, хорошо, когда тебе говорят «дурак». Значит, кто-то за тебя боится.

* * *

Орлова собрала пресс-конференцию в три.

В зале заседаний мэрии. На втором этаже. Журналисты — человек двадцать. Местное телевидение. «Курортный вестник». Двое из краевых газет.

Я стоял в конце зала. У двери. Рядом — Денис. В костюме — первый раз за месяц.

Орлова вышла к трибуне. В сером костюме. В красных очках. Посмотрела в зал.

— Добрый день, — сказала она. — Сегодня ночью в городе восстановлено автоматическое управление теплоснабжением. После десяти дней ручного режима. Благодарю всех, кто работал. Пенсионеров-операторов. Аварийные бригады. Сотрудников полиции. Компанию «Отладка» и… — Она посмотрела на Дениса. — И компанию «Стрельников и партнёры».

Журналисты записывали.

— Теперь — второе, — сказала Орлова.

Пауза.

— В две тысячи девятнадцатом году, — сказала она, — по моему указанию в отчётность о детской смертности в городе были внесены изменения. Три случая младенческой смертности были отнесены к другой категории. Чтобы улучшить показатель для регионального рейтинга.

В зале стало тихо.

— Я это сделала, — сказала Орлова. — Сознательно. Под давлением. Чтобы сохранить финансирование перинатального центра. Центр сохранили. Он работает. Он лучший в крае. — Она сняла очки. — Но три ребёнка семь лет числились не там, где должны. Их родители семь лет видели в официальных бумагах не ту причину. Сегодня я подписала распоряжение о корректировке отчётности за две тысячи девятнадцатый год. И направила письмо губернатору.

Тишина. Кто-то из журналистов уронил ручку.

— Вопросы? — сказала Орлова.

Вопросов не было. Минуту.

Потом журналистка из «Курортного вестника» подняла руку.

— Валентина Сергеевна, — сказала она. — Зачем? Зачем вы это сейчас говорите? Никто не спрашивал. Никто бы не узнал.

Орлова надела очки. Посмотрела в конец зала. На меня.

— Потому что, — сказала она, — мне объяснили, что временные решения имеют свойство становиться постоянными. И что у них есть цена. Которую рано или поздно кто-то платит. Я решила, что лучше — я. Сейчас. Чем кто-то другой. Потом.

* * *

Я посмотрел на неё через зал.

>> Пользователь: Валентина Сергеевна Орлова.

>> Технический долг: 39,7.

>> Изменение «Корректировка показателей детской смертности (2019)»: исправлено. −36,4.

Тридцать девять.

Денис рядом со мной выдохнул.

— Она сказала, — сказал он. Тихо. — При всех. При краевых газетах.

— Сказала.

— Ей конец, — сказал Денис. — Губернатор её снимет. Через месяц.

— Может быть.

— И она это знала.

— Знала.

Денис долго смотрел на Орлову. Она отвечала на вопросы. Спокойно. Ровно. Как Рябцева, когда рассказывала про Алфёрову.

— Мне завтра в прокуратуру, — сказал Денис. — По актам. Рябцева договорилась — без задержания. Подписка о невыезде. Буду давать показания. Сто восемь актов. — Он помолчал. — Мне тоже, наверное, конец. Компании — точно.

— Может быть.

— Знаешь, что странно, Лёша? — сказал Денис. — Мне не страшно. Двадцать пять лет было страшно. Каждый день. Что узнают. Что вскроется. Что отец… Что я подвёл его систему. — Он посмотрел на свои руки. На ожоги от сварки. — А сейчас — не страшно. Вскрылось. Всё. Сам вскрыл. И стало легче.

— Мешок картошки, — сказал я.

— Что?

— Аптекарша одна так сказала. Людмила Аркадьевна. Пятнадцать лет носила мешок картошки. Каждый день. И поставила.

Денис кивнул. Медленно.

— Мешок картошки, — повторил он.

* * *

Вечером мы сидели у Ашота. Все. Двенадцать — с Ашотом.

Батареи в шаурмичной были горячие. Ашот открыл окно — душно.

Никто ничего не праздновал. Сил не было. Сидели. Ели. Молчали.

Я посмотрел в интерфейс.

>> Технический долг: 741 109,8 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

Семьсот сорок одна тысяча.

Неделю назад было семьсот сорок две восемьсот.

Тысяча семьсот за неделю. Огоньки. Мелкие исправления. Сварщик на Пушкина.

ЖКХ — ноль. Новая работа. Не зачёт.

Город тёплый. Вадим Сергеевич — живой. Гусев — дома с женой. Орлова — честная. Денис — без мешка.

А мне — минус тысяча семьсот.

Семнадцать дней.

Семьсот сорок одна тысяча.

Кирилл посмотрел на меня через стол. Он видел моё лицо.

— Сколько? — спросил он тихо.

Я сказал.

Кирилл ничего не ответил. Открыл ноутбук. Начал считать.

Я знал, что он насчитает.

Сорок три тысячи в день.

Невозможно.

Ника под столом взяла мою левую руку. Холодную.

Сжала.

Не отпустила.

Глава 28. Кого ждут

Ашот написал список за два дня.

Тридцать четыре фамилии. Его почерком — крупным, с наклоном, буквы как будто бегут. Рябцева дала фамилии из своего блокнота. Пахомов поднял адреса по базе. Ника сверила с курьерскими маршрутами.

Тридцать четыре строки.

Против каждой — кто остался.

«Сорокин В. Н. — жена Нина Фёдоровна. Садовая, кв. 11».

«Глухов П. М. (Михалыч) — один. Кот. Садовая, кв. 2».

«Ким С. — жена Светлана, сын 1 год. Кирова, 18».

«Дьяченко Ю. С. — жена Ольга, двое детей (7 и 10). Пушкина, 44».

«Гаджиев А. — брат Магомед. Октябрьская, 5».

И дальше. Тридцать четыре.

Я смотрел на список в блокноте Ашота. Клетчатая бумага. Строчки для заказов: «шаурма двойная — 2 шт.», «без лука», «на вынос».

Теперь — люди.

— С кого начнёшь? — спросил Ашот.

— С Нины Фёдоровны, — сказал я. — Она первая.

* * *

Нина Фёдоровна открыла дверь в фартуке. В муке.

— Лёшенька! — сказала она. — Заходи. Я пироги ставлю. Рождество скоро, я каждый год пеку — на весь подъезд.

Я вошёл.

Прихожая. Вешалка. Бежевая куртка с меховым воротником. И синяя — рабочая, с потёртыми локтями. «ЭЛЕКТРОМОНТАЖ».

Она висела на месте. Месяц.

Нина Фёдоровна проследила мой взгляд.

— Не могу снять, — сказала она. Тихо. Вытерла руки о фартук. — Полиция приходила. Капитан. Женщина. Сказала — можете выбросить, это не ваше, наверное, прежние жильцы. А я не могу. Каждое утро подхожу — и не могу. Нюхаю рукав. Как дура.

— Не как дура, — сказал я.

Мы сидели на кухне. Пахло тестом и капустой. На столе — миска с начинкой. На стене — часы с кукушкой. Кукушка не выскакивала — сломалась.

>> Объект: Часы с кукушкой.

>> Изменение: механизм кукушки заблокирован (1999, «чтобы не будила»).

>> Изменён: Сорокин В. Н.

Он заблокировал кукушку. В девяносто девятом. Чтобы не будила. Её. Или себя.

— Нина Фёдоровна, — сказал я. — Можно я вам кое-что расскажу?

Она посмотрела на меня. Поверх очков.

— Это про куртку?

— Про куртку.

Она долго молчала. Потом села. Сложила руки на коленях. На фартуке в муке.

— Рассказывай, Лёшенька, — сказала она.

* * *

Я рассказал.

Не всё. Не про Изнанку. Не про дубля. Про него.

Валерий Николаевич Сорокин. Электрик. Тридцать четыре года в ЖЭКе номер четыре. Всем чинил розетки. Бесплатно. «Да чё там, пять минут». Курил на площадке, потому что жена не разрешала дома. Пускал кольца — ровные, одно в другое. Сорок лет практики.

Чинил мне щиток, когда выбивало пробки.

Нина Фёдоровна слушала. Не перебивала. Руки на коленях не двигались.

— Он курил на площадке, — сказал я. — В ту ночь. В три часа. Не спалось. Пускал кольца. А потом увидел меня на лестнице. И сказал: «Лёха, ты вернулся, что ли? А мне Нинка говорила — пропал». И последнее, что он подумал… — Я открыл архив. Нашёл. Двести сорок восемь. — Последнее, что он подумал: «Лёха вернулся, надо Нинке сказать, она переживала. И щиток ему глянуть, у него опять, наверное, за пять недель чего-нибудь… пять минут».

Нина Фёдоровна не шевелилась.

— Нинке, — повторила она. Шёпотом.

— Нинке.

— Так меня только… — Она замолчала. — Так меня никто не зовёт. Двадцать лет. Я одна живу. Вдова. С девяносто восьмого. — Она смотрела на меня. — Почему ты говоришь «Нинке»? Так меня никто не зовёт.

— Он звал, — сказал я.

Нина Фёдоровна смотрела на меня. Долго.

Потом встала. Медленно. Пошла в прихожую.

Я слышал, как она снимает с вешалки синюю куртку. Как прижимает к лицу. Как стоит.

Долго.

— Валера, — сказала она. В прихожей. В рукав. Тихо. Как будто пробуя слово. — Валера.

Пауза.

— Почему я не помню? — сказала Нина Фёдоровна. Голос сорвался. — Почему я не помню, Лёшенька? Я же… Это же… Сорок лет. Свадебная фотография. Альбом. Удочки на балконе. Я же знаю, что это было. Я вижу. А не помню. Как будто кто-то вырезал. Ножницами. Ровно.

Я вышел в прихожую. Она стояла у вешалки. С курткой у лица.

— Он вернётся, — сказал я.

Она подняла голову.

— Может быть, — сказал я. — Если я успею. До тридцать первого декабря. Я не обещаю. Я не знаю точно. Но — может быть. И тогда вы вспомните. Всё.

Нина Фёдоровна смотрела на меня.

— А если не успеешь?

— Тогда — не вспомните, — сказал я. — Никогда. И я вам сейчас сделал больно. Второй раз.

Она долго молчала.

Потом повесила куртку обратно. На вешалку. Аккуратно. Расправила плечи.

— Нет, — сказала она. — Не второй. Первый. Первый раз было не больно. Было — пусто. Как будто кто-то вынес из квартиры шкаф, а я не заметила. А сейчас — больно. — Она вытерла глаза краем фартука. Мука осталась на щеке. — Больно — это лучше, чем пусто, Лёшенька. Больно — значит, что-то было.

* * *

Она проводила меня до двери. На пороге остановилась.

— Лёшенька, — сказала она. — А я могу что-нибудь сделать? Чтобы ты успел?

Я подумал.

— У вас магнит на газовом счётчике, — сказал я.

Нина Фёдоровна покраснела. До корней волос.

— Откуда ты…

— Вижу. С две тысячи шестнадцатого. Ноль три.

— Это… Это Валера… — Она запнулась. — Это кто-то поставил. Я не помню кто. Сказал — так экономнее. Я не трогала.

— Снимите, — сказал я. — И позвоните в газовую. Скажите — был магнит, сняла, пересчитайте. Это не поможет мне. Напрямую. Но это ваш долг. Маленький. И если вы его исправите — он станет меньше. А когда у всех меньше — у города меньше. А у города…

Я не договорил. Сам не знал, что у города.

Нина Фёдоровна смотрела на меня.

— Сниму, — сказала она. — Сегодня.

* * *

Михалычев кот сидел у двери квартиры номер два.

Рыжий. Толстый. С порванным ухом. Сидел и смотрел на дверь. Не орал — соседи говорили, он орал первую неделю. Потом перестал. Сидит. Ждёт.

Ника присела рядом с ним на корточки.

— Привет, — сказала она коту.

Кот посмотрел на неё. Без интереса.

— Его зовут Хомут, — сказал я. — Михалыч назвал. Двенадцать лет назад. Котёнком подобрал в подвале, где трубу чинил. Сказал — «будешь Хомутом, раз держишься».

Ника посмотрела на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Архив, — сказал я. — Не последние мысли. Глубже. Я теперь вижу глубже. После объединения.

Ника посмотрела на кота.

— Хомут, — сказала она.

Кот повернул голову. Посмотрел на неё. Внимательно.

Ника протянула руку. Кот понюхал. Потом встал. Потянулся. Подошёл. Потёрся о её колено.

— Я его заберу, — сказала Ника.

— Ника…

— Я его заберу, — повторила она. — До тридцать первого. Если Михалыч вернётся — отдам. А если нет… — Она подняла кота на руки. Тяжёлого. Рыжего. — Если нет — пусть у него будет кто-то, кто знает, как его зовут.

Хомут не сопротивлялся. Положил голову ей на плечо.

* * *

Дьяченко жили на Пушкина. В пятиэтажке напротив котельной номер четыре. Из окна было видно трубу.

Ольга Дьяченко открыла дверь с ребёнком на руках. Нет — не на руках. Держала за руку. Девочка, лет семь. В пижаме с зайцами. За ними — мальчик постарше, лет десять. Смотрел исподлобья.

— Вы из котельной? — спросила Ольга. — Насчёт отопления? У нас всё нормально, батареи горячие…

— Нет, — сказал я. — Я… насчёт Юрия Сергеевича.

Ольга нахмурилась.

— Какого Юрия Сергеевича?

Девочка посмотрела на меня.

— Это папа, — сказала она.

Ольга замерла.

— Что?

— Юрий Сергеевич — это папа, — сказала девочка. Уверенно. Как говорят дети, когда знают точно. — Папа — Юрий Сергеевич Дьяченко. Я так в садике говорила, когда спрашивали. А потом мы в школе писали про семью. Я написала — «папа работает в котельной».

Ольга смотрела на дочь.

— Катя, — сказала она. — Катя, у тебя нет папы. Папа ушёл, когда ты была маленькая. Мы же говорили.

— Нет, — сказала Катя. — Папа работает в котельной. Вон там. — Она показала в окно. На трубу. — Он ушёл на работу. Три недели назад. Сказал — мороз, надо. И не пришёл.

Мальчик за её спиной — я понял — тоже знал. Он смотрел на меня. Не исподлобья. Прямо. Взгляд — взрослый.

— Ты тоже помнишь? — спросил я его.

Мальчик долго молчал.

— Помню, — сказал он. — А мама — нет. Все говорят, папы нет. Учительница говорит. Бабушка говорит. А я помню. И Катька помнит. — Он сжал кулаки. — Я думал, я с ума сошёл.

Я стоял на пороге.

Дети помнили.

Не все — не так, как я. Обрывками. Как Данила в лаге слышал «Дениска» и «суп». Но — помнили.

Может быть, потому что дети верят дольше. Может быть, потому что Катя написала в школьном сочинении «папа работает в котельной» — и бумага осталась, и бумага держала память. Может быть — я не знал почему.

— Ты не сошёл с ума, — сказал я мальчику. — Твой папа — Юрий Сергеевич Дьяченко. Начальник смены котельной номер четыре. Три недели назад, в мороз, он перекинул насос в обход автоматики. Чтобы сорок домов не замёрзли. Ваш дом — тоже. Последнее, что он подумал… — Я посмотрел на Ольгу. Она стояла в дверях. Бледная. Держала Катю за руку. — Последнее, что он подумал: «Дети же. Мороз».

Ольга медленно опустилась на корточки. Прямо в прихожей. Обняла Катю. Потом — мальчика, который не сопротивлялся.

— Дети же, — сказала она. Шёпотом. Не мне. Себе. — Он всегда так говорил. «Дети же». Когда отказывался от отпуска. Когда брал смены. «Дети же, Оль».

Она подняла на меня глаза.

— Я не помню его лица, — сказала она. — Я помню, как он говорил. А лица — не помню.

— Он вернётся, — сказал я. — Может быть. Тридцать первого декабря. Если успею.

Ольга смотрела на меня.

— Тридцать первого, — повторила она. — Под Новый год.

— Под Новый год.

Мальчик поднял голову.

— Я помогу, — сказал он. — Что надо делать?

* * *

Я обошёл двенадцать адресов за два дня.

Брат Гаджиева, Магомед, не пустил меня на порог. Сказал — «не надо мне сказок, у меня брата нет, никогда не было, уходи, а то полицию вызову». Я ушёл. Через час он позвонил Рябцевой. Спросил — правда ли, что есть дело. Рябцева сказала — правда. Он долго молчал. Потом сказал — у меня в телефоне номер «Ахмед брат». Я не знаю, кто это. Звоню — «абонент недоступен». Рябцева сказала — это он. Магомед положил трубку.

Жена Кима, Светлана, с годовалым сыном на руках, выслушала меня молча. Потом сказала — у сына его глаза. Я каждый день смотрю и думаю — чьи? Не мои. Теперь знаю.

Мать Тарасова, прораба. Восемьдесят лет. Не помнила. Но держала на тумбочке фотографию «какого-то мужчины» — сказала, нашла в шкафу, «такой хороший, пусть стоит».

Ибрагимова, завхоз поликлиники, жила одна. Соседка кормила её кошку. Как Михалычева Хомута.

Мухаметова, справки медосмотра. Дочь — студентка, в Ростове. Я позвонил. Она сказала — «вы ошиблись номером, у меня нет матери». Потом перезвонила через десять минут. Сказала — «я не помню, но я плачу. Почему я плачу?»

Двенадцать адресов.

Двенадцать раз — «я не помню». Двенадцать раз — «но вещи». Куртки. Фотографии. Кошки. Телефонные номера. Детские сочинения.

Двенадцать раз — «может быть». «Тридцать первого». «Если успею».

Двенадцать раз — «что надо делать?»

* * *

Вечером второго дня я сидел у Ашота. Один. Ашот мыл гриль.

Ника увезла Хомута к маме в Железноводск — «на время, пока у тебя раскладушка, не могу кота на раскладушку».

Я смотрел на список в блокноте Ашота. Тридцать четыре строки. Двенадцать — с галочкой.

Ашот домыл. Сел напротив.

— Ну? — сказал он.

— Двенадцать, — сказал я. — Двадцать два осталось.

— Как они?

Я подумал.

— Все спрашивают одно, — сказал я. — «Что надо делать?» Все. Нина Фёдоровна. Мальчик Дьяченко. Жена Кима. Дочь Мухаметовой. Даже Магомед — он позвонил Рябцевой. Это тоже «что делать».

— А ты что говоришь?

— Говорю — почините что-нибудь своё. Временное. По-настоящему. Магнит на счётчике. Справку липовую. Что угодно.

— Это помогает?

— Им — да. Долг меньше. — Я помолчал. — Мне — нет. Свой долг — это не взаимозачёт. Мне засчитывается, только когда я чиню чужое.

Ашот долго молчал.

— Даня мне сказал, — сказал он наконец, — что вы тридцать одного числа или все выиграете, или все проиграете. Город, ты, люди в твоём архиве. Все разом.

— Так.

— Значит, — сказал Ашот, — это не твой долг, Лёша. Это — общий.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Общий, — повторил Ашот. — Ты сам говорил. Когда взыскивают — все забывают. Когда не успеешь — взыщут всех, у кого больше ста. Разом. Значит, не только ты должен. Все должны. Весь город. — Он пожал плечами. — Я не айтишник. Я шаурму кручу. Но когда у меня в девяностые был общий долг с братом за аренду — мы платили вместе. Кто сколько мог. Он — больше, я — меньше. Но — вместе. И когда он платил — мне тоже становилось меньше. Потому что долг был общий.

Я сидел и смотрел на него.

Общий.

Взыскатель гасит основной долг носителя за счёт взыскания иных должников контура.

Взыскания.

Иных должников контура.

Не моих. Не моих исправлений.

Их.

Он брал их долги — и гасил мой. Потому что их долги и мой — в одном балансе. В балансе взыскателя.

А теперь взыскатель — я.

— Ашот, — сказал я. Медленно. — Повторите.

— Что?

— Про брата. Про аренду.

— Когда он платил — мне становилось меньше, — сказал Ашот. — Потому что долг был общий.

Я открыл интерфейс. Нашёл строку. Ту, что видел в первый день, на маминой кухне. «Погашение основного долга носителя: производится за счёт взыскания иных должников контура».

Посмотрел глубже. Как учился после объединения. Не на строку — под неё.

>> Функция «Взыскатель (контур ПРОД)»: приостановлена.

>> Баланс взыскателя: основной долг носителя + долги должников контура (под учётом).

>> Способы погашения основного долга носителя:

>> — взыскание должника (недоступно, функция приостановлена);

>> — исправление костыля носителем (взаимозачёт);

>> — [подробнее].

Подробнее.

Я ткнул.

Ашот смотрел на меня. На моё лицо. Не понимал. Ждал.

>> — добровольное погашение должником контура (исправление собственного костыля): зачитывается в погашение основного долга носителя в размере погашенного (режим учёта взыскателя).

Я читал.

Перечитывал.

Ещё раз.

Добровольное погашение должником. Зачитывается в погашение основного долга носителя.

Нина Фёдоровна. Магнит. Ноль три.

Я посмотрел на свой долг.

>> Технический долг: 741 109,5 [заморожен].

Утром было — семьсот сорок одна тысяча сто девять и восемь.

Минус ноль три.

Нина Фёдоровна сняла магнит.

* * *

Я встал. Так резко, что табуретка упала.

Ашот вскочил тоже.

— Что? — сказал он. — Лёша, что?

— Общий, — сказал я. — Ашот, вы правы. Он общий.

— Кто?

— Долг. — Я засмеялся. Не мог остановиться. — Когда взыскатель — я, долг — общий. Весь город — в одном балансе. Кто чинит своё — гасит и моё. Нина Фёдоровна сняла магнит — мне минус ноль три. Ноль три, Ашот!

Ашот смотрел на меня.

— Ноль три — это мало, — сказал он осторожно.

— Мало, — согласился я. — Ноль три — мало. А сто тридцать тысяч человек по ноль три? А сто тридцать тысяч человек — у каждого свой магнит, своя справка, свой «жучок», своя липовая отчётность? Сколько это?

Ашот подумал.

— Не знаю. Много?

— Много, — сказал я. — Я не знаю сколько. Кирилл посчитает. Но — много.

Я схватил куртку. Счёты. Телефон.

— Ты куда? — спросил Ашот.

— К Кириллу. К Данилу. К Вадиму Сергеевичу. Ко всем. — Я остановился у двери. Обернулся. — Ашот. Спасибо. За брата. За аренду.

Ашот пожал плечами.

— Это просто шаурма, — сказал он. — И девяностые.

Я выскочил на улицу. Колокольчик звякнул за спиной.

На улице было минус шесть. Огоньки горели в голове. Четырнадцать — выше девяноста.

А под ними — я теперь чувствовал, — под порогом видимости, — тысячи. Десятки тысяч. Маленьких, тёплых, почти незаметных. Ноль три. Ноль один. Пять. Двенадцать.

Весь город.

Должники.

Мои.

Общие.

Глава 29. Математика

Кирилл считал всю ночь.

Я дал ему всё, что видел. Сел рядом, закрыл глаза, смотрел — не на огоньки, глубже. Под порог. На баланс взыскателя. Говорил цифры. Он записывал.

Это было похоже на то, как Палыч сидел за столом у кассы номер четыре и диктовал мне цены. Только наоборот. Я диктовал. Кирилл считал.

>> Баланс взыскателя (контур ПРОД).

>> Основной долг носителя: 741 103,1 [заморожен].

>> Долги должников контура (под учётом):

>> — пользователи: 418 207,4 (127 412 чел.);

>> — объекты: 1 316 884,2 (в т.ч. ЕГИС «Город» — 609 052,7).

— Четыреста восемнадцать тысяч, — сказал Кирилл. В пять утра. Не поднимая головы от ноутбука. — На людях. Сто двадцать семь тысяч человек. В среднем — три и три десятых на человека.

— Три и три, — повторил я.

— Магнит на счётчике — ноль три. Липовая справка — один-два. Подправленный табель — ноль пять. «Временно» поставил кран — ноль-один. — Кирилл поднял голову. Глаза красные. — Это — средний человек в этом городе, Лёша. Три и три. Маленькие костыли. Которые никто не замечает.

— А если все исправят?

— Все не исправят, — сказал Кирилл. — Никогда. Никто никогда не исправляет всё. Даже ты.

— Даже я.

— Но если исправят половину своего, — сказал Кирилл, — это двести девять тысяч.

Я молчал.

— А объекты, — сказал Кирилл. — Миллион триста. Из них «Город» — шестьсот девять. Остальное — светофоры, люки, котельные, трубы, школы, больницы, всё. Объекты не исправляют себя сами. Их исправляют люди.

— Кто исправит объект — тому зачёт, — сказал я. — Взаимозачёт. Мне — если я. Им — если они. Но если они исправят объект — их долг уменьшится, а мой?

Я посмотрел. Глубже.

>> Исправление объекта контура пользователем контура: долг объекта погашается; исполнитель получает взаимозачёт; при наличии у исполнителя долга менее размера взаимозачёта — остаток зачитывается в погашение основного долга носителя (режим учёта взыскателя).

— Остаток, — сказал я. — Если у человека долг меньше, чем он исправил, — остаток мне.

Кирилл смотрел на меня.

— Как у Данилы, — сказал он. — Он чинил пеню — у него ноль было. Ему зачлось шестьсот — в никуда.

— Теперь — не в никуда, — сказал я. — Теперь — мне.

* * *

Кирилл нарисовал на доске таблицу. Аккуратно. Как Палыч рисовал столбики.

«НУЖНО: 741 103.

ДНЕЙ: 14.

Источники:

1. Люди — свои костыли (добровольно): до 418 207. Реально — ?

2. Объекты — исправления (остаток после взаимозачёта): до 1 316 884. Реально — ?

3. «Город» — 609 052. Реально — ?

4. Лёша, Данила — взаимозачёт: ~3 000/день. За 14 дней — 42 000».

Мы стояли перед доской. Шесть утра. Я, Кирилл, Данила — он проснулся и пришёл с пола, с листом схемы в руке.

— Сорок две тысячи — наши, — сказал Кирилл. — Лёша и Данила, если будут работать круглые сутки. Это — без вопросительного знака. Это точно.

— Семьсот сорок одна минус сорок две, — сказал Данила. — Шестьсот девяносто девять.

— Шестьсот девяносто девять, — повторил Кирилл. — Надо найти в трёх строчках с вопросами.

* * *

— Люди, — сказал Данила. — Как заставить людей чинить своё?

— Не заставить, — сказал я. — Попросить.

— Сто двадцать семь тысяч?

— Сто двадцать семь тысяч.

Данила посмотрел на меня поверх кривых очков.

— Лёха, ты понимаешь, что ты говоришь? Ты хочешь попросить весь город — снять магниты со счётчиков? Признаться в липовых справках? Переписать отчёты? За две недели? Перед Новым годом?

— Да.

— Никто не будет.

— Нина Фёдоровна сняла, — сказал я. — Мальчик Дьяченко спросил «что делать?». Магомед позвонил Рябцевой. Двенадцать адресов — двенадцать «что делать». Они хотят. Им просто никто не говорил, что это — помогает.

— А если сказать?

— А если сказать, — сказал я, — и сказать — зачем. Что под Новый год. Что если успеем — вернутся тридцать четыре человека. Отец Кати Дьяченко. Брат Магомеда. Муж Нины Фёдоровны. Михалыч, у которого кот Хомут. И ещё двести сорок семь — из Изнанки, которых они не знают, но кого-то из них они, может, видели. Двадцать пять лет назад. Сосед, который пропал. Коллега, который не пришёл на работу.

— Кто поверит?

Я подумал.

— Те, кто помнит, — сказал я. — Дети Дьяченко помнят. Дочь Мухаметовой плачет и не знает почему. Рустам из ЖЭКа знает легенду — «кто пропадал, тот был в Изнанке». Таких — много. В каждом подъезде. Двадцать пять лет люди пропадали. Каждый город знает свою легенду.

* * *

— Объекты, — сказал Кирилл. — Миллион триста. Это — организации. Котельные, школы, больницы, транспорт. Начальники. Директора. Подрядчики.

— Вадим Сергеевич, — сказал Данила.

— Вадим Сергеевич, — согласился Кирилл. — Он продаёт. Он умеет.

— Бесплатно, — сказал я. — Не аудит. Не за деньги. Просто — «у вас вот тут костыль, вот как исправить, исправьте, пожалуйста, до тридцать первого».

— Вадим Сергеевич умеет и бесплатно, — сказал Кирилл. — Он директору школы бесплатно продал. Продаст и остальным.

— А Орлова? — сказал Данила. — Мэр. Она может приказать. Всем муниципальным. «Проверить и исправить временные решения до конца года». Это — приказ. Это — сотни объектов.

— Её снимут через месяц, — сказал я. — Денис говорил.

— Через месяц, — сказал Данила. — А нам нужно — две недели.

* * *

— «Город», — сказал Кирилл.

Мы все посмотрели на строчку.

«3. «Город» — 609 052. Реально — ?»

— Без Ковалёва, — сказал Данила, — в лучшем случае — пять тысяч в день. Мы с Лёхой и Денисом. Каждое изменение — разбираться, зачем оно. Это семьдесят тысяч за две недели. Не шестьсот.

— Семьдесят, — повторил Кирилл.

— С Ковалёвым, — сказал Данила, — не знаю. Может, в десять раз больше. Может, в двадцать. Он знает, как было. Он посмотрит — и скажет. Мы будем только руками.

— Ковалёва нет, — сказал Кирилл.

— Ковалёва нет, — согласился Данила.

Кирилл стёр вопросительный знак в третьей строке. Написал: «70 000 (без К.)».

Посчитал.

«Наши — 42 000.

«Город» — 70 000.

Итого — 112 000.

НУЖНО ЕЩЁ: 629 103 — от людей и объектов».

Шестьсот двадцать девять тысяч.

От людей и объектов.

За четырнадцать дней.

* * *

Утром я собрал всех.

Двенадцать человек. Комната над шаурмичной. Лестница. Дверь открыта.

Я встал у доски.

— Ашот вчера сказал одну вещь, — начал я. — Про брата. Про аренду в девяностые. Что когда долг общий — каждый, кто платит, гасит всем.

Ашот у двери кивнул.

Я рассказал. Про баланс взыскателя. Про «добровольное погашение». Про Нину Фёдоровну и её магнит — ноль три. Про остаток после взаимозачёта.

Про четыреста восемнадцать тысяч на людях. Миллион триста на объектах.

Про шестьсот двадцать девять тысяч, которые надо найти.

— Это значит, — сказал я, — что мой долг — не мой. Он общий. Весь город — в одном балансе. Каждый, кто исправит своё — магнит, справку, «временный» хомут, — гасит мой. Немного. Ноль три. Ноль один. Но — гасит.

Тишина.

— Сто двадцать семь тысяч человек, — сказал Вадим Сергеевич. Медленно. — Каждый — по чуть-чуть.

— По чуть-чуть.

— Это, Лёш, — сказал Вадим Сергеевич, — называется краудфандинг.

Все повернулись к нему.

— Краудфандинг, — повторил он. — Когда много людей — каждый по чуть-чуть — собирают на что-то большое. Я видел в интернете. Люди собирают на лечение, на фильмы, на книги. — Глаза у него заблестели. Шестерёнки закрутились. — Только тут — не деньги. Тут — исправления. «Почини одно — верни соседа». Нет. «Почини одно — и под Новый год…» — Он задумался. — Нет. Это надо красиво. Это надо продать. Дайте мне день.

— У нас нет дня, — сказал Кирилл.

— Дайте мне полдня, — сказал Вадим Сергеевич.

* * *

— Кто нас услышит? — спросила Рябцева. — Сто двадцать семь тысяч. Через что?

— Радио, — сказал Денис. — «Курортное ФМ». У них утренний эфир — его в каждой маршрутке слушают. В каждой котельной. В каждом такси.

— Газета, — сказала Ника. — «Курортный вестник». Её все выбрасывают, но читают сначала. Мама читает.

— Листовки, — сказал Кирилл. — Как «Временное — тоже долг». В каждый подъезд. Курьеры разнесут.

— Мэрия, — сказал Данила. — Приказ Орловой. Всем муниципальным.

— Полиция, — сказал Гусев. — Я скажу участковым. Каждому. Пусть обходят. Пусть говорят. Они знают, у кого в подъезде что.

— Школы, — сказал Пахомов. — Через директора Лопатина. Пусть детям скажут. Дети — родителям. Дети лучше верят.

— «Вертикаль», — сказал Гоша. — Там каждый день десять тысяч человек. Я каждому говорю «добрый день». Могу говорить — «добрый день, почините одно».

Все посмотрели на Гошу.

— Могу, — сказал Гоша. Серьёзно. — Это правда. Я проверил.

Фёдор Ильич кашлянул.

— Автопарк, — сказал он. — Тридцать два автобуса. Двадцать трубок, про которые я знаю. Я их за неделю поменяю. С мужиками.

— Котельные, — сказал Гусев. — Я там девять дней сидел. Я знаю каждый хомут.

— А я? — спросил Ашот.

Все посмотрели на него.

— Нулевой пункт, — сказал Кирилл. — Еда.

— Это я и так, — сказал Ашот. — А ещё?

Он помолчал. Потом показал на стену за стойкой — вниз, через пол, туда, где была кухня.

— У меня на двери написано: «Он живой. Сидит в библиотеке. Читает «Таинственный остров»». Лёша написал. Каждый, кто заходит за шаурмой, — видит. Спрашивают — кто живой? Я рассказываю. Про Даню. Двадцать один год. — Ашот пожал плечами. — Могу рассказывать про всех. Кто спросит.

* * *

Мы разошлись к обеду.

Каждый — со своим пунктом. Кирилл переписал доску. Двадцать строк. Двадцать направлений. Нулевой — еда, Ашот.

Последней строкой Кирилл написал: «Город» — Ковалёв?»

И оставил вопросительный знак.

Я сидел за столом. Один. Смотрел на доску. На вопросительный знак.

Семьдесят тысяч без него. Шестьсот девять — с ним.

Пятьсот тридцать девять тысяч разницы.

Если люди и объекты дадут шестьсот двадцать девять — успеем без него. Если не дадут — без него не успеем.

Шестьсот двадцать девять тысяч. От людей, которые за двадцать пять лет набрали четыреста восемнадцать. И объектов, которые набрали миллион триста.

Я посмотрел в интерфейс.

>> Технический долг: 741 098,4 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

Утром было сто три. Сейчас — девяносто восемь.

Минус четыре и семь. За полдня.

Кто-то ещё снял магнит. Кто-то переписал справку. Кто-то позвонил в газовую. Не потому что мы сказали — мы ещё ничего никому не сказали. Просто. Сами.

Двенадцать адресов. Двенадцать «что делать». Они рассказали соседям. Соседи — своим.

Четыре и семь.

Я смотрел на цифру.

И первый раз за эти три недели подумал, что, может быть.

Может быть.

* * *

Вечером Денис ушёл в подвал мэрии. Как всегда. На раскладушку. За гермодверь.

— Ты там будешь спать? — спросил я. — Тебе же завтра в прокуратуру.

— Буду, — сказал Денис. — Я там пятнадцать лет сплю. Привык. — Он помолчал. — И Данила сказал — если Ковалёв придёт, он придёт туда. В серверную. Где его затянуло.

— Ты ждёшь?

— Пятнадцать лет жду, — сказал Денис. — Отца. Теперь — ещё одного. Какая разница.

Он ушёл.

Я сидел за столом. Смотрел на доску. На вопросительный знак.

Взял счёты. Щёлкнул костяшкой. Левой рукой. Глухо.

— Палыч, — сказал я. — Двадцать направлений. Двенадцать человек. Сто двадцать семь тысяч должников. Четырнадцать дней.

Щёлк.

— И один вопросительный знак.

Щёлк.

— Вы бы сказали — опасно. Слишком много переменных. Не сходится.

Я посмотрел на цифру.

>> Технический долг: 741 096,1.

Минус два и три. Пока я сидел.

— А потом бы сказали, — сказал я, — «я не учу. Я считаю». И начали бы считать.

Щёлк.

Я выключил свет. Лёг на раскладушку.

Огоньки горели в голове. Одиннадцать — выше девяноста.

А под ними — тысячи. Тёплые. Маленькие. Мигающие.

Некоторые — мигали иначе. Чуть ярче. Как будто кто-то там, в темноте, в своей квартире, на кухне, — снимал магнит со счётчика. Звонил в газовую. Переписывал справку.

Я лежал и смотрел, как они мигают.

Пока не заснул.

Глава 30. Архитектор

Денис позвонил в три сорок ночи.

Я не спал. Лежал на раскладушке. Смотрел на огоньки. Девять — выше девяноста. Утром было одиннадцать.

Телефон завибрировал под подушкой. Я достал. Посмотрел на экран.

«Денис».

Взял.

— Лёша, — сказал Денис. Шёпотом. Голос — странный. Как будто он говорил из-под воды. — Лёша. Приезжай.

— Что случилось?

Пауза. Долгая.

— Тут человек, — сказал Денис. — В серверной. Сидит на моей раскладушке.

Я сел.

— Какой человек?

— Старый. В пальто. Сером. — Пауза. — Он говорит, что его зовут Ковалёв.

* * *

Я бежал.

«Ока» не заводилась с мороза. Такси не было. Ника спала в Железноводске — с Хомутом. Я бежал по Ленина. По льду. В куртке поверх фартука. Со счётами, которые стучали о грудь на каждом шаге.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Мимо светофора на Пушкина. Я не стал нажимать кнопку. Перебежал на красный. Первый раз в жизни.

Мимо фонаря у аптеки.

Мимо шаурмичной «У Ашота». Тёмной. Табличка «Закрыто».

Площадь. Мэрия. Сторож в валенках у служебного входа. Он меня знал — Гоша ему рассказал правду, и сторож теперь знал всех нас.

— Денис Олегович внизу, — сказал он. — Звал. Говорит — там кто-то. Я не видел, как вошёл. Я всю ночь тут. Никто не входил.

— Он не входил, — сказал я. — Он пришёл.

Сторож посмотрел на меня. Не понял. Открыл дверь.

* * *

Коридор подвала. Бетон. Трубы. «Электрощитовая». «Тепловой узел». «Архив».

Гермодверь — открыта. Штурвал — повёрнут до упора.

Свет изнутри. Тусклый, жёлтый. Настольная лампа — Денис принёс её неделю назад.

Я остановился на пороге.

Огромная серверная. Тёмные шкафы до потолка. Ряд за рядом. Один — серый, старый — горит. Стол. ЭЛТ-монитор. Ноутбук. Кружка.

Раскладушка у стены.

На раскладушке сидел человек.

* * *

Он был старый. Худой. Седые волосы, зачёсанные назад. Очки в толстой роговой оправе. Запавшие щёки. Глубокие морщины у рта.

Серое пальто. Длинное. Старое. С потёртыми пуговицами.

Под пальто — костюм. Тёмный, мешковатый, девяностых годов. Белая рубашка. Галстук — криво завязанный.

Он сидел на краю раскладушки. Руки — не в карманах. На коленях. Сложены. Как у человека, который пришёл к врачу и ждёт, когда позовут.

Смотрел на серый сервер. На зелёные лампочки. На жёлтую. На ту, что не горела.

Денис стоял у стола. Напротив. В свитере. Босиком — видимо, вскочил с раскладушки и так и не обулся. Смотрел на старика.

Старик повернул голову. Медленно. Посмотрел на меня.

Лицо. Я видел его лицо. Не то место, куда не смотришь. Лицо. Инженера. Начальника отдела.

— Здравствуйте, Алексей, — сказал Аркадий Семёнович.

* * *

Я не мог говорить.

Стоял на пороге гермодвери. Счёты на груди. Левая щека — холодная. Белая прядь над виском.

Аркадий Семёнович смотрел на меня. На прядь. На левую руку, которую я держал прижатой к боку.

— Вы объединились, — сказал он. Не вопрос. — С вашим дублем. Я вижу. Белое. Как у меня было. Я двадцать пять лет ходил с белой стороной. Вы просто не видели — она была под пальто.

Он чуть отвёл полу пальто. Под ней — пиджак. Обычный. Тёмный.

— Теперь её нет, — сказал Аркадий Семёнович. — Ушла. Как только я перестал быть взыскателем. Через неделю. Я проснулся на скамейке — а рука тёплая.

Он опустил полу.

— У вас тоже уйдёт, — сказал он. — Когда перестанете.

— Если перестану, — сказал я.

— Если, — согласился Аркадий Семёнович.

* * *

Я вошёл. Сел на стул у стола. Напротив раскладушки. Рядом с Денисом.

Денис не садился. Стоял. Смотрел на Аркадия Семёновича.

— Вы, — сказал Денис. Голос — чужой. Тонкий. Как у пятнадцатилетнего. — Вы — Ковалёв.

— Ковалёв, — сказал Аркадий Семёнович.

— Вы работали с моим отцом.

Аркадий Семёнович посмотрел на Дениса. Долго. Внимательно. Как Палыч смотрел на людей. Как будто взвешивал.

— Дениска, — сказал он.

Денис вздрогнул.

— Ты — Дениска, — сказал Аркадий Семёнович. — У тебя глаза Олега. И ты стоишь, как он. Чуть ссутулившись. Как будто боишься, что тебя заметят. — Он помолчал. — Тебе было пятнадцать. Олег показывал фотографию. На планёрке. С выпускного девятого класса. Ты там в пиджаке не по размеру. Олег говорил — вырастет, будет программистом. Я сказал — Олег, не придумывай за него. Он обиделся.

Денис стоял. Не двигался.

— Я — программист, — сказал он. Шёпотом.

— Вижу, — сказал Аркадий Семёнович. — Ты обслуживаешь мою систему. Пятнадцать лет. — Он кивнул на серый сервер. — Я посмотрел лог. Пока тебя ждал. Пока ты спал. — Пауза. — Плохо обслуживаешь.

Денис открыл рот.

Закрыл.

И засмеялся. Неожиданно. Громко. Как в серверной номер два, когда третий раз собрал сервер из Пятигорска и тот наконец включился.

Аркадий Семёнович смотрел на него. Не улыбался. Но морщины у рта — чуть разгладились.

* * *

— Как? — спросил я. — Как вы…

— Через дверь, — сказал Аркадий Семёнович. — «Каждому, кто захочет». Я захотел.

— Почему?

Он подумал.

— Даня ушёл, — сказал он. — Три недели назад. Сказал — «Аркадий Семёнович, я к Лёхе, он обещал написать, а не пишет». Ушёл. Не вернулся. Дверь — в одну сторону. Я знал. Я её видел — ваш Патч. Я понимал, что он не вернётся.

Он посмотрел на свои руки.

— До него ушли вы. Георгий. Девочка-курьер. Мальчик из белых рубашек. Многие. Кремень остался. Его Толян. Маргарита. Тётя Лара — нет, она ушла, с таксистом. Я сидел на скамейке. В тени. Смотрел, как уходят.

Пауза.

— А позавчера, — сказал Аркадий Семёнович, — погас фонарь на Пушкина.

Я замер.

— Данин фонарь, — сказал Аркадий Семёнович. — «Чтобы было видно дорогу домой». Двадцать один год горел. Каждую ночь. Даже без Отката — горел. Его костыль — вечный, исключение. А позавчера — погас.

— Почему? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Аркадий Семёнович. — Я посмотрел. Лог. «Изменение: исключение из Отката — активно. Питание: [источник не указан] — источник отключён». Источник. Данила дал ему питание, не указав откуда. Я двадцать пять лет думал — откуда. И не знал. — Он помолчал. — А позавчера понял. Источник был — Данила. Он сам. Его… — Аркадий Семёнович поискал слово. — Его желание. Чтобы было видно дорогу домой. Пока он был там — фонарь горел. Он ушёл — три недели горел по инерции. Потом погас.

Денис медленно сел. На край стола.

— И вы подумали… — сказал я.

— Я подумал, — сказал Аркадий Семёнович, — раз фонарь погас — Даня не вернётся. Даня нашёл свой дом. Здесь. — Он посмотрел на меня. — А раз все ушли и никто не вернулся — значит, тут что-то происходит. Что-то, где нужны люди. Я посидел на скамейке. Подумал. Тень не двигалась. Она двадцать один год не двигалась — и ещё двадцать один не сдвинется.

Он посмотрел на серый сервер.

— А система моя, — сказал Аркадий Семёнович, — здесь. И её чинить некому.

* * *

Тишина.

Серый сервер гудел. Зелёные лампочки. Жёлтая. Та, что не горела.

— Откуда вы знаете? — спросил Денис. Тихо. — Что её чинить некому?

Аркадий Семёнович посмотрел на него. Поверх роговых очков.

— Дениска, — сказал он. — Я пришёл три часа назад. Ты спал. Я сел. Посмотрел на сервер. Он — мой. Я его ставил. Двадцать пять лет назад, на этом самом месте. — Он кивнул на пол. — Вот тут стоял Олег. С чашкой кофе. Он всегда пил кофе в серверной, хотя я запрещал. А я стоял вот тут. У этого шкафа. И нажал кнопку. Ноль-ноль-ноль-семь, четырнадцатое ноября.

Он помолчал.

— А потом я посмотрел лог, — сказал он. — Двадцать пять лет. Восемнадцать тысяч изменений. Я их видел. Каждое. Пока ты спал. — Он снял очки. Протёр краем галстука. — Ты знаешь, Дениска, что такое — смотреть, как двадцать пять лет ломают то, что ты построил? По одной заплатке в день? Не со зла. От страха. От лени. От «потом переделаем»?

Денис не ответил.

— Я знаю, — сказал Аркадий Семёнович. — Теперь — знаю. Три часа знаю. — Он надел очки. — Это хуже, чем быть взыскателем.

* * *

— Аркадий Семёнович, — сказал я. — Можно я вас попрошу?

Он посмотрел на меня.

— Вы теперь всегда спрашиваете, — сказал он. — Даня рассказывал. Что вы научились. На скамейке рассказывал. Перед тем как уйти.

— Учусь.

— Просите.

— У нас четырнадцать дней, — сказал я. — До тридцать первого. До Закрытия года. У меня — семьсот сорок одна тысяча. Заморожены. Если не погашу — функция взыскателя возобновится. Во мне. Навсегда. Я стану как вы. Пальто. Огоньки. Двадцать пять лет. Больше. И архив — уйдёт. Безвозвратно. Двести восемьдесят один человек. Палыч. Олег Валентинович. Ваш последний.

Аркадий Семёнович не шевельнулся.

— А если погашу, — сказал я, — архив раскроется. Все вернутся. По месту взыскания. Олег Валентинович — в серверную под водолечебницей. В Изнанке.

— В Изнанке, — повторил Аркадий Семёнович. Тихо.

— Мы нашли, как гасить. Весь город. Каждый, кто исправит своё, — гасит моё. Общий долг. Но этого мало. Не хватает. — Я посмотрел на серый сервер. — Нужна ваша система. «Город». Шестьсот девять тысяч. Если её починить — нормально, как вы задумали, — мне зачтётся. Почти всё. Без вас — семьдесят тысяч за две недели. С вами — не знаю. Мы не знаем, как она была задумана. Вы — знаете.

Аркадий Семёнович смотрел на меня.

— Четырнадцать дней, — сказал он.

— Четырнадцать.

— Шестьсот девять тысяч.

— Шестьсот девять.

— Семнадцать тысяч изменений.

— Семнадцать тысяч.

Он долго молчал.

Потом встал. С раскладушки. Медленно. Как Палыч вставал, опираясь на колено. Выпрямился. Застегнул пальто. На все пуговицы.

Подошёл к серому серверу. Положил ладонь на корпус. Не как взыскатель. Как инженер. Как кладут руку на машину, которую сам собирал.

— Дениска, — сказал он. Не оборачиваясь. — У тебя есть кофе?

Денис моргнул.

— Есть. Растворимый.

— Неси, — сказал Аркадий Семёнович. — Олег всегда пил в серверной. Я запрещал. — Пауза. — Теперь разрешаю.

* * *

Денис принёс три кружки. Растворимый кофе. Кипяток из чайника, который он держал в углу серверной пятнадцать лет.

Одну протянул Аркадию Семёновичу.

Аркадий Семёнович взял. Двумя пальцами за ручку. Посмотрел на кружку. На надпись.

«Лучшему папе».

— Это отца? — спросил он.

— Нет, — сказал Денис. — Моя. Дочка подарила. Ей восемь.

Аркадий Семёнович долго смотрел на кружку.

— Хорошая надпись, — сказал он.

Он отпил. Поморщился — горячий. Поставил кружку на стол. Рядом с ноутбуком.

Сел на стул. Перед ЭЛТ-монитором. Пузатым, как телевизор девяностых.

— Это ещё мой, — сказал он. Потрогал монитор. — Я его ставил. Двадцать шестого октября две тысячи первого. Олег ругался — говорил, надо плоский, современный. Я сказал — этот видно лучше.

Он включил монитор. Экран — медленно, с треском — засветился. Зелёные буквы на чёрном. Консоль.

— Алексей, — сказал Аркадий Семёнович. Не оборачиваясь. — Даня где?

— Спит. В комнате над шаурмичной.

— Будите. И всех ваших. Всех, кто умеет. — Он положил пальцы на клавиатуру. Старую, механическую, с пожелтевшими клавишами. — Начнём с модуля «Регистрационный учёт». Он — основа. На нём всё держится. Там триста сорок изменений. Я их видел. Двести девяносто — можно убрать за ночь. Они латают одну ошибку, которую я сам сделал в две тысячи первом. В таблице адресов. Поле «Корпус» — я сделал числовым. А корпуса бывают «А», «Б». Олег мне говорил. Я не дослушал.

Он начал печатать.

Медленно. Двумя пальцами. Как печатают люди, которые учились на пишущих машинках.

Я смотрел на экран.

>> Пользователь: Ковалёв Аркадий Семёнович.

>> Контур: ПРОД.

>> Класс: Администратор (права прекращены).

>> Технический долг: 0.

>> Статус в контуре: [признан умершим, 2001].

Признан умершим.

На мемориальной доске наверху, у мраморной лестницы. Две гвоздики. Свежие. Денис менял в пятницу.

Аркадий Семёнович печатал.

* * *

Я вышел в коридор. Набрал Данилу.

Длинные гудки. Потом — сонное:

— Лёха? Четыре утра.

— Данила. Вставай. Буди Кирилла. Буди всех. В подвал мэрии.

— Что случилось?

— Аркадий Семёнович пришёл.

Тишина в трубке.

Долгая.

— Лёха, — сказал Данила. Совсем другим голосом. — Повтори.

— Аркадий Семёнович. В серверной. За гермодверью. Сидит за твоим монитором — нет, за своим. Пьёт кофе из кружки «Лучшему папе». Чинит поле «Корпус» в таблице адресов. Говорит — Олег ему говорил, он не дослушал.

Тишина.

Потом — звук. Как будто Данила засмеялся и заплакал одновременно.

— Фонарь, — сказал Данила. — Он про фонарь сказал?

— Сказал. Погас позавчера.

— Значит, я дома, — сказал Данила. Тихо. — Значит, я здесь — дома.

Он положил трубку.

* * *

Я стоял в коридоре подвала. У гермодвери. Смотрел внутрь.

Аркадий Семёнович печатал. Двумя пальцами. Медленно. Денис стоял рядом. Смотрел на экран. Иногда что-то говорил. Аркадий Семёнович кивал. Или качал головой. И говорил — «нет, Дениска, не так. Слушай. До конца».

Денис слушал.

До конца.

Я открыл интерфейс.

>> Технический долг: 741 071,8 [заморожен до 31.12.2026, 23:59].

>> До Закрытия года: 14 дней, 19 часов, 52 минуты.

Четырнадцать дней.

Семьсот сорок одна тысяча.

Я смотрел, как цифра медленно, почти незаметно, ползёт вниз. Ноль-три. Ноль-один. Где-то в городе кто-то не спал. Снимал магнит. Переписывал справку.

>> Изменение «Поле «Корпус» (таблица адресов): числовой тип» (2001, Ковалёв А. С.): исправлено.

>> Связанные изменения (компенсирующие, 2002–2026): 294 — более не требуются, удалены.

>> Технический долг изменений (8 211,4) — погашен.

>> Взаимозачёт: Ковалёв А. С. — 8 211,4 (долг пользователя: 0) → остаток зачтён в погашение основного долга носителя (режим учёта взыскателя).

>> Технический долг: 732 860,4 [заморожен].

Восемь тысяч.

За одно поле. За одну ошибку, которую он сделал двадцать пять лет назад и не дослушал.

Я стоял в коридоре. Держался за холодную сталь гермодвери. Левой рукой.

И смотрел, как старик в сером пальто, двумя пальцами, на клавиатуре с пожелтевшими клавишами, начинает чинить свой мир.

* * *

Я снял счёты с шеи. Щёлкнул костяшкой.

Звук был глухой. Левая рука.

Я перехватил в правую. Щёлкнул ещё раз.

Звонко.

— Палыч, — сказал я. Тихо. В пустой коридор. — Четырнадцать дней. Семьсот тридцать две тысячи. Архитектор пришёл. Весь город — в одном балансе.

Щёлк.

— Вы бы сказали — опасно.

Щёлк.

— А потом бы сказали — я не учу. Я считаю.

Щёлк.

— Считайте, Палыч. Я вас жду.

Я повесил счёты обратно на шею.

И пошёл будить город.

* * *

Конец второй книги.