Книга пятая: Древний
Глава 1
Строками этого посвящения мне хотелось
бы выразить благодарность моему отцу
за безмерную поддержку и помощь!
А также сказать спасибо всем тем,
кто мотивирует меня каждый день
садиться за клавиатуру и творить.
snp123, Amir097, Yan Besidski, Anatoli,
Eldar Levin, Favn, sasa, Vassili Arkadiev,
LikanTrop, Mynglam, Logus, Croaker,
sinnauka, Сергей Сергей, Saref-fox, Nikolay,
Александр Григорьев, BookReader,
Николай Михайлов, Никита Куратов,
and753, The_NCL, Max Mironenko,
Alorian, FATTOADD, wokylord,
Иван Лашков, Басаков Иван,
Николай Перов, Некромант
и многие-многие-многие другие.
Ребята, эти строки посвящаются вам!
Приятного чтения.
Глава 1
– Адепт, ты понимаешь меня?
Жуткий голос, шелестящий в моей голове, говорил на каком-то странном английском, в котором я понимал через слово, а то и через два. Хоть мой словарный запас и был достаточно богатым, чтобы общаться на этом языке практически на равных с его носителями, сейчас я испытал серьезные затруднения.
Со мной говорили то ли с каким-то неведомым мне акцентом, тщательно проговаривая согласные, то ли путали гласные буквы, то ли вообще обращались на смеси языков с щедрым добавлением немецкого. Смысл сказанного мне приходилось больше угадывать по созвучности некоторых слов…
– Да, понимаю. – Подтвердил я на английском и замер в испуганном ожидании ответа.
– Твой мерсийский просто ужасен, – раздалось в моем разуме, – ты что, был рабом? Какой твой родной язык?
Неведомый собеседник подавлял и вызывал лишь единственное желание – скукожится до размеров букашки и затаиться в надежде показаться ему слишком незначительным. Может хотя бы тогда он побрезгует обращать на тебя свое внимание? Даже мертвые вокруг меня притихли, словно боялись, что это существо их заметит. Однако мой внутренний голос подсказывал мне, что молчать смысла нет, что от него невозможно спрятаться.
– Нет, я не был рабом. Мой родной язык русский, – смиренно ответил я, выстраивая максимально простые и грамматически верные предложения, строго соблюдая порядок слов. Однако сущность, звучащую в моей голове, это все равно не удовлетворило.
– Дьявол и его приспешники! Мне больно слушать, как ты уродуешь своей речью мой язык! Но в то же время, я не имею понятия, где расположены те дикие места, где говорят на… ру… русском. Но ты ведь понимаешь что я тебе говорю?
– Относительно. – Честно сказал я после небольшой заминки, которая потребовалась мне для осмысления такой длинной реплики. Пусть я разобрал не все, но переспрашивать у этого голоса совершенно ничего не хотелось. Тем более что общий смысл сказанного я действительно сумел постичь.
– Прекрасно, Адепт. Тогда я хочу поздравить тебя с первым погребением. Клянусь вечностью, пройдут тысячелетия, а воспоминания об этом дне будут свежи, как только что распустившаяся роза. Цени этот момент, и лелей его в своей памяти.
Когда до меня дошла суть чужих слов, мне захотелось содрогнуться. Если эти отвратительные ощущения будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь, то я лучше бы прыгнул в печь крематория, если б знал. Только представьте, все мое сознание, затопленное чувством вины и ненависти к себе, запертое в клетке из загустевшей боли, что застыла где-то на периферии восприятия незримыми стенами. И эти стены пугали, потому где-то во мне жила убежденность, что рано или поздно, придется штурмовать их колючую неприступность, и вот тогда-то станет по-настоящему хреново…
– Что значит «с первым?» – Осторожно переспросил я, на самом деле боясь услышать ответ.
– Вечность, как же мало ты о себе знаешь, юный Адепт… – я представил, как непроглядно черный силуэт, выделяющийся даже на фоне могильного мрака, сокрушенно пожимает плечами. А может и не представил, а эта сущность сама транслировала мне в мозг такой образ…
– Ты можешь рассказать мне хоть что-нибудь?
– Ха, а ты не робкого десятка! Я знаю, какое впечатление произвожу на новообращенных, но в тебе совсем мало страха!
В этих речах мне послышалось такое простое и понятное человеческое самодовольство. И сразу после этого воспринимать своего чудовищного собеседника стало немного легче. Но черти бы тебя подрали, если это ты называешь «мало страха!» Хотя, чего греха таить, любопытство оказалось во много крат сильнее…
– Что ты хочешь знать, юный Адепт? Спрашивай, и я отвечу тебе!
Я ненадолго задумался, пытаясь понять, чего мне хочется узнать больше всего, но после всего пережитого мысли собирались в кучу совсем туго. Так что, скорее всего, мой первый вопрос сложно было назвать самым оригинальным.
– Кто ты такой? И кто я?
Я ожидал новой порции удивления или печального порицания, но сущность ответила вполне прямо.
– Таких как мы… говоря «Мы» я подразумеваю себя и тебя, Адепт. Таких как мы, смертные прозвали Темные Жрецы. Мы повелители мертвой плоти и душ павших. В наших силах заставить ожить то, что должно неподвижно гнить в земле, удобряя собой почву. Впрочем, об этом тебе прекрасно известно. Я почувствовал, как ты совершил свой первый шаг к Перерождению, и внимательно следил за тобой. Твой талант неоспорим, и даже будучи презренным самоучкой ты сумел добиться выдающихся результатов и не сошел при этом с ума. Поверь мне, это впечатляет.
– О чем ты? – Озадаченно спросил я, а сам лихорадочно пытался перевести корявое звучание чуждого мне языка. Я не ослышался? Мы? Темные Жрецы? Со мной что, говорит такой же некромант? – Какой первый шаг? Какое перерождение?
– Ах, – в этом вздохе неизвестного мне вдруг послышалась легкая наигранность, что еще на йоту, но все же упростило процесс общения с неведанным собеседником, – все никак не привыкну к тому, что ты совсем ничего не знаешь о том, что тебе было даровано Мортой. Внимай, Адепт, и запоминай! Мы – Темные Жрецы. Смертные нас боятся и ненавидят, они всеми способами пытаются нас убить. Но на их беду, мы благословлены самой смертью, так что она никогда не забирает своих последователей, но глупым людишкам этого не объяснить. Они так и норовят зарыть нас поглубже, словно шелудивые псы недогрызенные телячьи кости!
Смесь торжества и гнева в голосе сущности достигала таких пределов, что если бы я мог, то наверняка бы раскрыл рот, слушая его речи.
– Вот только этим они играют нам на руку, Адепт. И одним из первых этапов Перерождения считается усмирение смертной плоти. Как только ты перестаешь нуждаться во сне, а затем и в пище, значит твой Дар готов к тому, чтобы пойти на поклон к Морте. Проходя через погребение, тебе перестает быть нужным и воздух. Обрати внимание, ты сейчас лежишь под толщей земли, но мы с тобой все еще говорим. Хоть ты уже не живой, но и мертвым тебе никогда не стать. Теперь ты шагнул за грань этих понятий, являя собой нечто иное, нечто неподвластное устоявшемуся порядку вещей, властвующему в мире. А твоим самым первым шагом была жертва Морте. Пусть она была совсем неумелая, безыскусная и небрежная, но богиня приняла ее, и с этого началось твое восхождение…
В моих воспоминаниях помимо воли возникло разбитое в мясо лицо Вагона, которое я вминал своими кулаками в бетонный пол загаженного подвала. Видение было настолько живым и ярким, что я снова ощутил боль сбитых костяшек, теплые брызги крови на лице и трепыхание едва ощутимого огонечка чужой жизни…
– Подожди… – мне требовалось немного собраться, чтобы убедить самого себя, что я не ослышался. – Ты говоришь, я не могу умереть? Но почему? Как?! А огонь? Разве я не должен сгореть, если попаду в пламя?
– Мне слышится огорчение в твоих словах, и мне это не нравится. Возможно, я несколько переоценил ясность твоего ума. – Строго молвил голос, но потом все же пояснил. – Пламя опасно только для совсем слабых и неопытных Адептов, тех, кто еще даже не начал идти по пути Перерождения. Их дар слишком слаб, чтобы выдержать прикосновение раскаленных языков, поэтому он спешит покинуть своего носителя, отчего неизбежно гибнет и сам.
Я вдруг вспомнил безымянного уголовника, которого повстречал в «Матросской тишине». С его горящего на куче матрацев тела действительно пыталась сбежать какая-то бесплотная сущность, похожая на паучка, но вместо этого истаяла в огне. Пока выходило так, что неизвестный некромант мне не врал…
– Ясно… – промолвил я, всеми силами стараясь поглубже упрятать свои страх и разочарование. Похоже, я слишком рано расслабился, оказавшись в могиле, и напрасно внушал себе, что от меня ничего больше не зависит. – Но можно ли как-нибудь обратить это Перерождение вспять и снова стать смертным?
– Ха-ха, Адепт, ты повеселил меня! – До меня и правда донеслись какие-то отголоски, которые можно было принять за смех. – А можно ли вернуться в материнскую утробу после своего рождения? Это так же нелепо, как и твой вопрос.
– Проклятье… – не выдержал я и ругнулся, чем, как показалось, снова посмешил некроманта. – И как же быть? Я что, буду теперь вечно бродить по планете, лишенный даже такой привилегии, как смерть?
Обуявшие меня эмоции даже на некоторое время притупили страх перед неизведанным. С того самого дня, как я осознал, что владею Силой, я мечтал о наставнике и учителе, который раскрыл бы мне все скрытые стороны моего дара. И то, что я нашел кого-то, кто может претендовать на эту роль, только сейчас, есть самая жестокая насмешка судьбы!
– Будешь бродить, если только тебе повезет. – Ровно ответил некромант. – А если нет, то будешь подобно мне медленно угасать, лежа на алтаре под каменной плитой где-то на окраине изведанных земель.
– Так ты тоже мерт… кхм, я имел в виду, погребен?
Я искренне удивился, потому что не ожидал, что мой собеседник окажется в таком же положении, что и я сейчас.
– Хуже, Адепт, гораздо хуже. Жалкие смертные долгие месяцы жгли меня огнем, чтобы вытопить из моих костей любые крохи дара Морты, а потом упрятали мои останки далеко-далеко, куда редко ступает нога даже самого отчаянного искателя приключений. Но нет на этой земле такого места, которое смерть обошла бы своим вниманием. И даже в своей позорной усыпальнице я капля по капле копил энергию, исходящую от гибнущих где-то поблизости животных. Не прошло и десятка лет, как я мог убивать и иссушать любого, кто проходил неподалеку от моей обители, будь то жалкая букашка или даже человек. Вот только шли годы, и недобрая молва разносилась по весям. Люди стали бояться и избегать тех мест, и даже глупые горные козы оказались достаточно смышлеными, чтобы перестать ходить вокруг моей гробницы. С тех пор я так и существовал в вечной тьме и в вечной мгле, изредка чувствуя как то один, то другой наш собрат разделяет мою участь. Хитрые смертные сумели найти способ совладать с тем, чего они не в силах постичь…
– Подожди, о каких собратьях ты говоришь? Вас… нас что, много?
– Нас? Я бы не сказал. Благословленных смертью всегда было много, но в большинстве своем они оказывались слишком слабы, чтобы идти путем истинного Жреца. Адептов, могущих поднять простого Кадавра, было в достатке, и с каждой новой войной появлялось все больше. Но лишь единицы из них были способны шагнуть дальше этого. И только самые сильные и смелые из этих единиц находили в себе мужество двинуться навстречу Перерождению. Когда-то, подобных мне было целых восемь. Сколько уже минуло лет? Я не имею понятия. В вечном мраке слишком трудно следить за временем. Я чуял биение их Дара на расстоянии многих миль. Но нам с ними нечего было делить, и мы продолжали заниматься каждый своим делом, пока презренные смертные не восстали против нас. Ах, что это было за время…
– Кстати, да. А что это было за время? – Отвлек я некроманта от воспоминаний, в которые он ударился, словно одинокий старик перед благодарным слушателем. – Пятьдесят лет назад? Сто?
– Сто? – Недовольно отозвался голос. – О, нет, Адепт. Прошло гораздо больше времени. Я не могу назвать точных значений, но ты можешь попытаться догадаться сам! Ты должен был слышать о той великой битве, что выкашивала смертных миллионами! Такое просто не проходит бесследно, оно должно быть вписано в века! Попробуй порыться в свой памяти. Припомни все, что рассказывали тебе в детстве старики, и постарайся ответить на свой вопрос!
И я честно попытался припомнить, как и советовал жуткий голос. Миллионы жертв… это что, вторая мировая? Выходит, со мной говорит семидесятилетний лич? С одной стороны, очень даже внушает, но я что-то не припомню, чтобы ветераны рассказывали о каких-то мертвых или Темных жрецах. А больше я ничего столь глобального и не могу припомнить…
Но нет, он ведь говорит, что прошло больше ста лет. Тогда, быть может, первая мировая война? И снова не похоже. Вряд ли армия марширующих мертвецов могла укрыться от внимания человечества в эпоху газет и фотографии.
– Если честно, мне ничего не идет в голову, – повинился я перед сущностью.
– Как же глубоко твое невежество, Адепт… ладно, я попытаюсь дать тебе подсказку. Во время этой истребительной войны смертные прозвали Черный Мор, настолько я был безудержен в их истреблении! Только не говори, что ничего об этом имени не слышал! Когда-то оно гремело на весь мир, и матери пугали им своих детей!
– Черный Мор? – Я задумался, напрягаясь изо всех сил, чтобы уцепить хвостик той догадки, что мелькнула в закоулках моих извилин. – Кажется, так сейчас называют эпидемию чумы, которая выкосила половину Европы в средние века…
– ЧУМЫ?!! – Гневный рокот ударил по моим мыслям, словно раскат грома в степи. Мне истово захотелось убежать и спрятаться, лишь бы не ощущать этого потустороннего присутствия, но куда я мог сбежать из собственной могилы? – Вот значит, как презренные смертные сложили свои летописи?! Они сравнили меня с какой-то никчемной болезнью?! Демоны и преисподняя, меня утешает только то, что низведя своих врагов, они уничтожили и подвиг своих святых героев, лишив их всякой славы! Но, дьявольские угодники, как же это подло и низко!
Пока мой незримый собеседник негодовал, посылая страшные проклятия своим давно умершим врагам, я тихо, но очень сильно охреневал. До меня вдруг дошло, на каком таком странном языке говорил со мной погребенный некромант, дошло, что это за непонятный акцент и грубое произношение… это был староанглийский! Язык, который видоизменился уже более полутысячи лет назад! От попытки представить ту сумрачную тьму веков, в которую я сейчас заглянул, по моему бездыханному телу промчались мириады мурашек, пронзающих своими тоненькими ножками каждую мою нервную клетку. Осознание того, насколько говорящая со мной сущность оказалась древней, заставляло мой разум пугливо обмереть. Я все еще до конца не мог принять этого, но, черт подери! Я, переживший ядерный взрыв, лежу в братской могиле среди радиоактивных трупов и о чем-то еще размышляю! Разве одно только это само по себе не было чем-то невообразимым?!! Почему бы не допустить и то, что со мной вполне может говорить древний недобитый лич?
– Запомни, Адепт, – рокотал тем временем некромант, – не было никакой эпидемии! А если и была, то началась она из-за того, что трупы плотным ковром усеивали улицы городов, а у живых не было сил, чтобы их сжечь! И все эти миллионы пали от моих рук и зловонных зубов моих Кадавров!
– И как же так получилось, что истребив половину Европы, ты все равно оказался… пленен? Побежден? – Я пытался подобрать слово, чтобы охарактеризовать то положение, в которое попал Древний, но замолчал на середине фразы, почуяв всю тяжесть угрожающего молчания. Да, как оказалось, тишина тоже может быть угрожающей, даже если ты не видишь своего собеседника.
– Никогда, Адепт, слышишь? Никогда не расспрашивай о поражениях тех, кто может стереть тебя в порошок одним только своим взглядом!
Чужой гнев обволакивал меня, как ядовитая патока, но я почему-то перестал страшиться его. Пришла какая-то шальная и отстраненная мысль: «А чего мне бояться?» Самое страшное для меня уже случилось, а если эта говорящая древность хочет меня стереть в порошок, так вперед! Я же к тому и стремился. Но что-то мне подсказывало, что это была лишь пустая угроза. Лич не тронет меня и пальцем, пока я не сделаю для него… что? Пока не знаю, но уверен, совсем скоро он об этом мне скажет сам.
– Хорошо, я понял тебя, – ответил я ровным тоном, отчего некромант слегка удивился.
– Ты удивительно быстро осваиваешься, – воскликнул он почти восхищенно, – я поражаюсь твоей стойкостью! Конечно, быть может, дело в твоей глубокой невежественности, и ты просто не совсем понимаешь, с кем именно говоришь. Но твой Дар, он должен быть гораздо умнее тебя! И он должен трепетать от одного только моего внимания. Ответь, Адепт, – голос стал вдруг вкрадчивым, – скольких Приспешников ты поднял?
– Кого?
Лич тяжко вздохнул, словно общался с самым большим олухом на планете.
– Когда ты поднимаешь мертвого человека, – преувеличенно подробно начал объяснять мне древний, будто неразумному ребенку, – то ты можешь из него сделать либо Кадавра, либо Приспешника. Некоторые называли их еще Сателлитами или fac totum. Кадавр – это просто ходячее мясо без навыков и мозгов. Нужно быть очень искусным и предусмотрительным, чтобы заставить эти тупые туши выполнять то, что ты от них хочешь. А Сателлит… это совсем другой уровень. Они не обычные мертвецы, они способны мыслить и принимать решения, словно живые. Они есть множественные продолжения тебя самого, твоих помыслов, твоих стремлений, твоих желаний, и именно поэтому к подбору Приспешников нужно подходить крайне ответственно. Они должны целиком и полностью разделять твое мировоззрение, иначе ты рискуешь сойти с ума. Твои мысли перестанут быть твоими, и не успеешь оглянуться, как твою волю начнет мотать словно флюгер на переменчивом ветру.
Слова Черного Мора едва не заставили меня истерично рассмеяться. Ах, ну да, куда же без этого! Просто очередная насмешка судьбы. Эта информация определенно очень ценна для меня, вот только пришла она ко мне с большим запозданием. Я уже на собственной шкуре сумел убедиться в том, что связь с марионетками далеко не односторонняя…
– Так ответь же, сколько Приближенных ты поднял?
Не знаю, почему Древний так настаивал на этом вопросе. Быть может, это было каким-то мерилом в среде некромантов? Может, каким-то особым показателем могущества и выдающихся способностей? Тем не менее, я не видел ничего плохого в том, чтобы ответить ему честно. Все-таки, о Даре Морты, как называет это явление лич, он знал несоизмеримо больше меня, и если для продолжения диалога мне требовалось признаться в своих многотысячных убийствах, то так тому и быть.
– Я не знаю точного количества, – предельно честно покаялся я, – но их было много.
– Тьма и лед, Адепт! – Опять взъярился некромант. – Ты что, не умеешь считать?! Не вздумай сказать мне, что ты какой-то дремучий лапотник, для которого растопыренные пальцы на его длани это уже много!
– Нет, я не лапотник, просто действительно не знаю. – Я поспешил убедить собеседника в обратном, пока тот не успел разойтись в своем гневном недовольстве. – Я поднял больше двухсот тысяч марионеток, но сколько их было на самом деле, я даже не пытался сосчитать.
Теперь мое спокойствие стало почти абсолютным. Как только я осознал, что мне нечего терять, страх перед мощью древнего некроманта заметно померк. Внутренняя дрожь дара и настойчиво стучащиеся в растрескавшейся черепной коробке опасливые мысли никуда не делись, но они уже не могли сбить меня с толку.
– Хм… – в его голосе послышалось отчетливое недоверие, которое, как мне показалось, было приправлено некоторой долей зависти. – Ты определенно знаешь большие числа, Адепт, но вот действительно ли ты можешь их сосчитать? Двести тысяч – это невероятно огромное войско. С таким количеством Приспешников, тебя не смогла бы победить ни одна армия! Чтоб ты знал, я завоевывал целые страны с армией вдвое меньше этой! И лишь каждый пятый труп был со мной связан ментально. Остальные шагали просто бездумными… как ты сказал, марионетками? Это ведь те самые новомодные неаполитанские куклы? Забавно, мне нравится твое остроумие.
Я не стал комментировать, что этим «новомодным» куклам уже лет, наверное, побольше полутысячи. Не хочу, чтобы Древний зацепился за это и принялся выпытывать у меня информацию о современном мире.
– Только я имел в виду, именно Приспешников. – Вставил я реплику. – Кадавры, как ты их называешь, в это число не входят.
– Что-о-о?! – Некромант вскричал так, что мертвецы вокруг меня испуганно заскулили, впервые подав голоса с начала нашей с Древним беседы. – История знавала величайших Жрецов, которые могли поднимать мертвых клевретов сотнями тысяч, но они зашли по пути Перерождения так далеко, что жалкому Адепту не могло даже и сниться! И ты смеешь говорить, что приблизился к их уровню?!
– Я говорю только то, что было, – я мысленно пожал плечами, не проникшись пылкой речью лича, – разве в моем положении есть смысл врать?
Тот факт, что лишь величайшие из некромантов могли управлять таким количеством мертвых, меня нисколько не вдохновил и не заставил возгордиться. Скорее всего, они просто не додумались до иерархической модели подчинения, а те, кто додумался, скрывал это знание, как величайший секрет своего могущества. Кроме того, даже так воля павших солдат чуть не смяла меня, подобно девятому валу. Так что я не питал никаких иллюзий на счет своей исключительности и выдающегося таланта в управлении мертвой плотью.
– Но где бы ты взял столько сырья для своих Приспешников? Где ты наберешь столько людишек?
– В городе с двенадцатью миллионами жителей это не представляет большой проблемы.
– Все-таки, ты сумасшедший… – грустно констатировал лич. – Ты просто бездумно называешь самые большие числа, которые тебе известны, надеясь выглядеть умнее, чем ты есть. Невозможно населить один город двенадцатью миллионами смертных!
– Очень даже возможно, – заспорил я, понимая, что вплотную подхожу к той черте, за которой находятся длительные лекции об устройстве нашего общества. – Мир сильно изменился, и есть города еще крупнее этого. Сейчас этим никого не удивить, ведь все население Земли давно уже превышает семь миллиардов.
– Что ж, – ответил некромант после непродолжительного молчания, которое, по-видимому, означало задумчивость, – похоже, ты действительно честен. По крайней мере, я чувствую, что ты сам веришь в свои слова. Выходит, ты из аристократов?
– Что? Я? Нет. – Во мне даже не было сил, чтобы удивиться, с чего Древний сделал такой вывод.
– Странно… я был готов поручиться, что ты из высшего сословия. Ты держишься со мной, как с равным, а твоя манера речи не похожа на простолюдинскую. И даже несмотря на то, что ты не знаешь мерсийского языка, ты говоришь на каком-то его подобии, а кроме этого, умеешь складывать большие числа. Это определенно говорит о твоем высоком образовании, которое не по карману даже многим преуспевающим ремесленникам. Так кто же ты?
– В нашем обществе нет привычного тебе деления на сословия, – неохотно признался я некроманту, чем, похоже, вверг его в состояние полного шока. – Такое образование получает каждый ребенок, и в наше время это не является чем-то выдающимся. Ну а твой мерсийский… я не особо владею историей, но такого языка уже давно нет. В наше время он является невероятно устаревшей версией английского.
– Тьма… в каком же варварском королевстве ты живешь, Адепт, что у вас даже нет вельмож? Впрочем, не отвечай! – На долю секунды я даже обрадовался, что он не хочет выслушать от меня обо всем, что происходило во время его заключения. – Я не хочу ничего знать об этом отсталом крае. А про то, что мерсийский давно канул в лету, мне и самому прекрасно известно. Проклятые уэссекские псы покорили Мерсию еще тогда, когда я был безусым юношей. И они же насадили свой мерзкий несуразный язык.
Я крепко задумался, пытаясь прикинуть, сколько же моему собеседнику на самом деле лет? Я действительно почти ничего не знал об истории Британии, но где-то в моем мозгу занозой сидело убеждение, что само королевство Мерсия прекратило свое существование во времена крещения Руси, а может даже и раньше. Но вместе с тем, некромант утверждает, что Черным Мором был не кто иной, как он сам. А эти события разделяет пропасть, если память мне не изменяет, лет в четыреста, а то и все пятьсот. Могло ли существо, подобное мне, прожить полтысячи лет, и еще столько же пролежать в запертой гробнице, ожидая освобождения? Ведь если я правильно понял его, то именно этого он и ждет все эти годы. Черт, да ведь вполне может! Если даже мой дар, впервые познавший убийство лишь несколько месяцев назад, не замечал пулевых попаданий, а потом еще и выдержал близкий ядерный взрыв, то на что способен тот, кто шел по пути Перерождения десятки или даже сотни лет?
Господи, почему ты продолжаешь меня испытывать и не даешь уйти из этого мира спокойно? Во что ты меня втягиваешь на этот раз?!
Глава 2
– Скажи, Адепт, как инквизиторы сумели тебя одолеть, если твое воинство было столь многочисленно?
В своем воображении я тяжело вздохнул, ломая голову, как же древнему некроманту объяснить, что такое ядерная бомба и что никакой инквизиции больше нет и в помине? В конце концов, я просто попытался увильнуть от ответа.
– Это долгая история…
– Ты отказываешь мне?! – Тут же возмутился лич, приходя в неописуемое раздражение. – Ты слишком своенравный, Адепт! Тебе не следует так вести себя, если ты хочешь, чтобы я приоткрыл тебе тайны нашего ремесла!
И я снова задумался. С одной стороны, меня снедало жгучее любопытство, ведь открытие новых граней дара давно стало для меня чуть ли не смыслом жизни. А с другой стороны – я этой жизнью твердо решил пожертвовать, так, собственно, зачем мне вообще нужен этот разговор?
– Видишь ли… Древний? Извини, не знаю, как к тебе обратиться…
– Я полновластный Темный Жрец, поэтому, можешь так меня и звать. У нас не принято называть свои имена, а посему, я не спрашиваю твоего, а ты не интересуйся моим.
– Хорошо, Жрец, как скажешь, – легко принял я правила его игры, – но моя история вряд ли сможет тебе открыть что-то новое. Я проиграл, потому что поднял слишком много Приспешников, и они сломили меня. Все точь в точь, как ты сказал про флюгер.
Я не стал пытаться объяснить древнему существу то, что происходило у меня на душе, а пересказал события максимально скупо и сухо. А разве был смысл тратить слова? Вряд ли закостенелый некромант, проведший сотни лет в плену своей усыпальницы, сумеет их понять. Я уже приблизительно оценил, что за тварь со мной говорит, и, скажу я вам, человеческого в ней гораздо меньше, чем даже во мне.
– Так просто? То есть это не святое братство подослало к тебе паладинов? И не инквизиторские шавки пытали тебя «очищающим» пламенем? Никаких хитрых ловушек, предательств и интриг, никакого вероломного шантажа?
– Нет, ничего подобного не было. Более того, инквизиция вообще не дожила до наших дней. В современном цивилизованном мире вообще не принято пытать и убивать людей за иной взгляд на религию.
– Иной взгляд на религию?! О чем ты говоришь, Адепт? Инквизиция была создана, чтобы уничтожать нас, Жрецов! И как бы мне не хотелось отдавать должное этим шлюхиным выкидышам, свою профессию они освоили крепко. Раньше нас было сотни, а сейчас я ощущаю всего двоих Адептов, способных повелевать мертвыми!
– И один из них я?
– Верно.
– А кто второй? – Открыто подивился я, в очередной раз пойдя на поводу своего любопытства.
– Откуда мне знать? Он еще слишком слаб, и вряд ли когда-нибудь дозреет до того, чтобы встать на путь Перерождения. Сейчас он даже не сумеет пережить погребения, так что я не могу поговорить с ним, как с тобой. Я просто чувствую на нем благословение Морты, но этот олух, похоже, вовсе не стремиться его использовать. Он предпочитает влачить существование жалкого падальщика, вместо того чтобы вкусить свободной жизни истинного хищника!
Хм… это было, конечно, странно. У меня сложилось впечатление, что людей с таким даром гораздо больше бродит по планете, нежели только двое. Ведь я встретил пару таких только в одной Москве за последние месяцы, а это уже был серьезный повод задуматься. Может, все дело в том, что у большинства адептов, как выражается этот Жрец, способности настолько не выражены, что он их не может почувствовать?
– К сожалению, чем больше проходит времени, – продолжал рассуждать лич, – тем меньше становится Адептов, способных осознать себя. Раньше редкая битва проходила без того, чтобы Морта не приняла жертву от очередного отчаявшегося солдата, убившего свою жертву, и не наградила его своим благословением. Я ведь и сам ощутил касание Смерти, стоя в строю. Ах, что это был за день, Адепт! Я убил их всех. И врагов, и союзников! Я купался в чужой агонии, как в озере! Это было прекрасно…
Древний замолчал, предавшись своим «сладким» воспоминаниям, и на некоторое время в нашей странной беседе наступила пауза.
– Но сейчас все изменилось… – в голосе Черного Мора словно бы зазвучала горечь. – Я не знаю, что происходит с миром. Я чувствовал войны, я ощущал мириады смертей, но Адепты если и рождались, то очень слабые. Я не понимаю, в чем причина, но, боюсь, что таким темпом мы совсем исчезнем.
А вот я, кажется, догадывался в чем дело. Что представлял из себя средневековый бой? Тесная свалка, остервенелая рубка, кавалерия, влетающая в ряды пехоты. Глаза в глаза, щит в щит, смерь за смерть. А вот с развитием и распространением огнестрельного оружия поменялось очень многое. Убить человека, глядя на него через мушку прицела, и забить собственноручно – это очень разные вещи, поверьте. Так что я думаю, что тут сыграла роль уже банальная статистика. Меньше людей стало сходиться в смертельной рукопашной схватке, изменились их эмоции при убийстве себе подобных, вот и меньше стало появляться некромантов.
Даже если вспомнить меня, когда мой дар впервые дал о себе знать в школьной драке, то что я тогда испытывал? Хотел ли я убить своих обидчиков, истязавших меня долгие годы? Уже и не вспомню, поскольку был ослеплен ненавистью, но не исключаю этого. Ведь до такого иступленного состояния меня довели не за день, и даже не за год. Интересная, конечно, тема для разговора, но малополезная.
– Скажи, Жрец, – попытался я перевести тему на то, что меня интересовало больше, – а чем важно погребение для таких как мы? Почему из-за этого ты вдруг смог со мной связаться? И почему мертвые, помещенные в землю, вдруг оживают?
– Ха-ха, какой ты прыткий, Адепт! – В голосе древнего впервые за наш разговор послышалось довольство. Кажется даже, что он именно к этим вопросам и подталкивал меня. – А почему вода падает с неба? Почему солнце восходит востоке? Почему дым костра стремится ввысь? Почему в небе сверкают молнии? На эти вопросы нет ответа, который мог бы осветить причину, из-за которой так происходит!
Я бы, возможно, мог поспорить с его утверждением, ведь с тех пор, как был побежден этот Древний, естествознание шагнуло далеко вперед. Это в его время молния была чем-то таинственным и необъяснимым, а теперь большинству природных явлений давно уже дано подробное обоснование. Хотя, если посудить с другой стороны, понимание процесса явления не является пониманием его сути. Ведь природа того же электричества остается по сей день нераскрытой, и это несмотря на то, что оно проведено едва ли не в каждый дом. И нам ничто не мешает пользоваться им и принимать как должное. В общем, я не хотел уводить разговор в сторону и распыляться в софистском споре, а хотел лишь выслушать ответ некроманта.
– Так же и с погребением, – продолжал тем временем лич, – никто тебе не сможет ответить, отчего все происходит именно так, а не иначе. Просто погребенное мертвое тело становится вместилищем скорби, тоски, рухнувших надежд всех тех, кто его поминает. Хотя, если начистоту, не только скорбь способна переполнять их, а вообще любые чувства, в том числе злорадство и ненависть. В мое время об этом знал почти каждый смертный, и существовало даже поверье, что о мертвых нельзя говорить и думать плохо, потому что переполнившись отрицательной энергией, они могут восстать. Но это все простой суеверный бред, так что не обращай на него внимания. Восставали они не поэтому, ха-ха-ха!
– Что же получается… – я не был уверен, что все слова устаревшего языка перевел правильно. Но все равно внимательно прислушался к себе, пытаясь уловить, чьи именно чувства меня переполняют. Однако ничего ощутить так и не смог. – Я тоже сейчас стал вместилищем для чьих-то эмоций?
– Абсолютно точно! Сейчас твои недобитые враги ликуют и смеются, попирая ногами твою могильную плиту, и тем самым обрекают самих себя на погибель. Ведь когда ты выберешься, эти эманации будут определять твою личность! Ты просто не сможешь сдерживать себя, и бросишься вершить свою сладкую месть! Так было со мной, и так было с десятками представителей нашего племени! Дьявол, я даже тебе завидую, Адепт! В мире, где нет священной инквизиции, можно знатно разгуляться!
Речи Древнего звучали очень странно и непонятно... я пока решил не говорить ему, что вообще не планировал выбираться из могилы, поскольку сыт этой местью по горло, но все равно задумался над услышанным. Что значит «определят мою личность?» Звучит весьма пугающе, если честно, потому что я уже в полной мере познал, каково это, когда твоими поступками руководит нечто иное, а не ты сам. Проходить через это снова я вовсе не желаю. Но, если проанализировать ситуацию более углубленно, то какие мои враги вообще знают обо мне?
В живых таковых осталось совсем немного, всего несколько десятков человек, которых я не успел добить в подвале дома Сафарова. И, если честно, я не совсем уверен, что они вообще когда-либо будут способны на какие-нибудь другие чувства, кроме панического страха. А если так, то кто будет меня вспоминать? Вика, Дамир, изредка Саныч, да может быть Алина. Больше в голову никто не идет, потому что за свою жизнь я так и не сумел обрасти преданными друзьями и знакомыми, предпочитая быть одиночкой. Причем, Галиуллин вполне может из этого списка выпасть, ведь он наверняка считает меня живым. А вот будут ли на меня влиять мысли всех тех, с кем я воевал последние месяцы, но кто не знает, что под личиной Аида скрывался именно Сергей Секирин? В общем, странно это все. И запутанно.
Поймав себя на том, что на полном серьезе размышляю о своем возвращении в мир живых, я взял себя в руки и сосредоточился на разговоре с древним некромантом.
– Выходит, если мертвый не пробудился после погребения, о нем никто не вспоминает?
Конечно же, я не мог не вспомнить те странные молчащие могилы на кладбищах, и решил прояснить для себя этот момент. Просто для общего развития.
– Именно так и выходит. Это жалкие смертные, которые за свою жизнь не смогли обзавестись ни друзьями, ни врагами. Полные ничтожества, недостойные стать даже Кадаврами.
– Кстати о Кадаврах… почему по прошествии некоторого времени, мертвеца нельзя обратить в полноценного приспешника?
– Душа. – Коротко ответил Древний, не спеша давать пояснений.
– Что «Душа?» – Не понял я.
– Чем больше проходит времени с момента смерти, тем больше истончается незримая связь души и плоти. Оборвать вознесение и вернуть бессмертный дух в тело можно в любой момент. Можно заставить его делать то, что ты от него хочешь, но вкусив радость освобождения от земных оков, он уже не сможет там угнездиться. Он будет словно плененная дикая птица, запертая в тесной клетке, неистово хлестать незримыми крыльями прутья своего узилища, пытаясь вырваться на волю. Естественно, что ни о какой связи с таким мятежным духом и речи быть не может.
– Хм… это очень интересно, но как-то уж очень явно перекликается с христианством. Душа, бессмертный дух, вознесение…
– НЕ УПОМИНАЙ ПРИ МНЕ ЭТИХ ЛЖИВЫХ ДВУЛИЧНЫХ ТВАРЕЙ!!!
Лич завопил так резко и так внезапно, что будь у меня контроль над своим телом, я бы выпрыгнул лягушкой из-под земли от неожиданности.
– А что не так с христианами? То есть, – быстро поправился я, ощущая клокочущий гнев собеседника, – с лживыми тварями, конечно же. Почему такое отношение к ним?
– А какое еще отношение должно быть к отступникам?
– И от чего они отступили?
– Проклятые угодники, Адепт, твое невежество начинает меня раздражать! Но так и быть, я могу тебе поведать коротко об этом. Раз уж ты знаешь, кто такие христиане, то наверняка тебе знакомо и имя Иезууса Хорста?
– Ну, в целом да, – задумался я, отмечая созвучие имени другим известным человеком, – только у нас его зовут немного иначе…
– Знаешь, чем он знаменит?
– Воду в вино обращал, – сходу припомнил я один из немногих фактов, который знал о биографии того, кого у нас считали божьим посланником.
– Избавь меня от участи слушать эти сказки! – Странное дело, но Древний действительно раздражился еще больше, хотя мне казалось, что он совсем недавно уже достиг своего предела. – Вспоминай сразу конец его биографии.
– Его распяли иудеи, насколько я знаю.
– Так, – некромант вдруг стал походить голосом на преподавателя, который подталкивает студента к заветному «Удовлетворительно», – а потом?
– А потом он воскрес.
– И тебе это ничего не напоминает?
Я уже собирался в очередной раз мысленно пожать плечами, но вдруг замер, пронзенный невероятной догадкой.
– Ты хочешь сказать, что он был…
– Верно, – перебил меня лич, – он был Темным Жрецом. Талантливым, сильным, хитрым, но все же не самым выдающимся среди нашего брата.
Вообще-то, я собирался предположить, что он был марионеткой. Пусть я немного и ошибся в своих выводах, но не слишком сильно. Даже и не знаю, что обо всем этом думать. Эта информация оказалась слишком фантастична и невероятна. Если б у меня были хоть какие-то доказательства, помимо слов, она могла бы стоить просто всех денег мира! Ух, до сих пор поверить не могу, что говорю о дремучих тайнах минувших тысячелетий с давно погребенным колдуном. От этих мыслей веяло одновременно и жаром пустыни, по которой ходил Иезуус, и могильным холодом, потому что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что подобные знания являли собой страшную тайну современных конфессий. Тот, кто ей владеет, не сможет жить долго и счастливо. По крайней мере, если вздумает болтать.
– Хорст был слишком властолюбив и тщеславен, – продолжал тем временем некромант. – Ему было мало власти над нежитью, и он хотел заполучить еще и власть над живыми, поэтому он начал демонстрировать смертным «чудеса», провозгласив себя божьим сыном. Он начал учить плебеев покорности и послушанию, стал завлекать их обещаниями вечного блаженства и благоденствия после смерти. И, конечно же, тупые голодранцы бросились к нему, словно умирающие от жажды бараны к переполненному колодцу. Естественно, от внимания тогдашних правителей это не смогло укрыться, и они разобрались с Иезуусом быстро, кроваво и жестоко, чтобы смерть его стала назиданием для всех остальных «пророков».
Древний прервался, словно специально давая мне время на то, чтобы я обдумал слова плохо знакомого языка и сформировал у себя в голове определенную картину. Однако за время нашего общения я уже успел достаточно в этом поднатореть и теперь понимал его весьма сносно.
– Но коварный Хорст даже свою казнь сумел превратить в оглушительный успех. Явив смертным очередное «чудо», он склонил на свою сторону тысячи тысяч фанатично преданных последователей. Он бы мог начать самую кровопролитную войну на Ближнем Востоке, но не сделал этого, предпочтя надолго уйти в тень. Оттуда он ненавязчиво руководил своим детищем и постепенно обращал в Приспешников любого, чей авторитет становился достаточно высок. Однако покорить Аравию ему так и не удалось. Доподлинно неизвестно, что или кто помешал ему в этом, но ему пришлось податься дальше на восток, в Европу. Минули многие столетия, и он свил себе настоящее гнездилище неподалеку от Рима. Последнее, что я о нем слышал, так это то, что он стремительно набирает силу, делая свое логово сердцем всего христианства. Не знаю, удалось ли ему это. Однако тысячи храмов, сотни монастырей, миллионы послушных прихожан, нескончаемый золотой поток, просто так плывущий в руки – это точно заслуга его изощренного ума. Однако же не все Жрецы возрадовались успеху Иезууса. Многие, как ты понимаешь, восхотели если не превзойти его, то хотя бы попытаться пройти по проторенной им тропе. Раболепие и покорность одурманенных сладкими речами смертных были очень лакомыми кусочками даже для таких, как мы. И тогда то тут, то там, начали появляться новые «божьи сыны», пытающиеся создавать свои конфессии, паразитируя на идее христианства. И тогда появилась инквизиция…
Древний некромант при этих словах едва не зарычал, настолько сильна оказалась его ненависть. Не думаю даже, что его разбушевавшийся гнев смог бы успокоить факт, что никого из тех инквизиторов уже не осталось в живых.
– Чертов Иезуус знал все наши слабости! Он стал натаскивать смертных на Адептов словно цепных собак! Начались первые стычки, гонения и волнения. До поры до времени, он не трогал истинных Жрецов, а те, на свою беду, не обращали внимания и на него. Когда же Хорст вошел в полную силу, противостоять ему становилось невероятно сложно. Медленно, но верно, он сумел запереть в некрополях всех, кто не был настроен лояльно к его новой вере и открыто выступал против. А потом принялся и за всех остальных, дабы у него не появлялось впредь и других конкурентов на этой ниве. Я не знаю, что с ним стало в конце концов, чем закончилось это противостояние, но больше походило на то, что взращенное им чудовище поглотило и его самого. Спустя долгие годы после начала моего заточения, я перестал ощущать последнего могучего Жреца.
– Подожди, но как же так? – Уцепился я за одну нестыковку. – Ты ведь говорил, что такие как мы не можем умереть?
– Слушай внимательнее, Адепт, а заодно старайся и понимать! Я не сказал, что Жрецы вымерли или были убиты. Я сказал, что перестал ощущать их. На деле это означает, что большинство, подобно мне, оказались заперты в узилищах, где попросту сошли с ума. Вероятно, они до сих пор лежат скованные ржавыми цепями, потеряв всякий разум, и даже не понимают, кто они и где находятся. Морта отобрала у них свое благословение, и теперь они обречены на вечное прозябание во тьме и мраке без надежды на освобождение.
От озвученной судьбы неизвестных мне некромантов стало как-то не по себе. Отчего-то сразу представилось, как я медленно теряю рассудок, сгнивая вместе с сотнями окружающих меня трупов, и моя твердая уверенность провести вечность в могиле сразу как-то сильно пошатнулась.
– Помни, Адепт, что я тебе рассказал, и без разговоров убивай любого встреченного тобой христианина, ведь только так ты сумеешь сберечься.
Я не стал объяснять, что за прошедшие сотни лет вся мировая религия претерпела значительные изменения и уже не занимала столько места в жизнях людей, сколько ей отводилось во времена Древнего. Во-первых, это было наверняка бесполезно. А во-вторых, после услышанных откровений мне вообще не хотелось говорить. Даже краткий пересказ тех давних событий почему-то вверг меня в подавленность и меланхолию. Возможно, общий негативный характер рассказа каким-то образом наложился на мои собственные переживания, и теперь мне вообще стало казаться, что мир целиком состоит и тьмы и грязи. Пожалуй, прав был царь Соломон – во многих знаниях многие печали. Так пусть же история и дальше хранит свои порочные секреты, нечего в них лезть…
– Я запомню это. Но, думаю, пришло время сказать, зачем вообще весь этот разговор был нужен? Ты ведь не просто так явился мне, Жрец? Тебе что-то от меня нужно.
Последняя часть моей реплики была сказана уже утвердительно. Я не спрашивал, я твердо знал, что так оно и есть. Теперь осталось только разузнать подробности.
– Да, Адепт, ты нужен чтобы вызволить меня из узилища, где я коротаю свой век. Приди ко мне, разбей мои цепи, поделись каплей Дара Морты, и когда я восстану, награда затмит любые твои самые смелые чаяния.
Я в ответ только хмыкнул, удивившись тому, как все, оказывается, просто и приземленно.
– Что такое?! – Тут же отреагировал на это древний лич. – Тебе что-то показалось смешным в моих словах?!
– Вовсе нет, только ты не учел одного момента. Я и сам сейчас лежу под землей, придавленный многотонной плитой. Даже если бы я захотел тебе помочь, то не смог.
– Это ты кое-что не учитываешь, Адепт. Я лежу в глухих горах, где перестали летать даже птицы, а ты находишься среди тысяч трупов… да-да, я ощущаю их страх рядом с тобой! А помимо этого, в тебе все еще достаточно энергии. Я бы даже сказал, что ее слишком много для простого Адепта! Кто бы ни занимался твоим погребением, сделал он это очень небрежно. Ты вполне в состоянии выбраться из своей могилы!
– Зачем?
– Что за глупые вопросы?! Ты что, все-таки тронулся умом?! Прекрати городить эту нелепицу и слушай. Сейчас я расскажу тебе, как использовать Дар Морты более рационально, чтобы он исцелил твое тело быстрее и точнее. Пока что он у тебя подобен неумелому плотнику, который вместо того, чтобы заделать дырку в стене, сносит весь дом и строит его заново…
– Я не собираюсь тебе помогать, Древний, не трать слова.
– ЧТО-О-О?! Да как ты… – некромант задохнулся от возмущения, но потом быстро взял себя в руки, успокоился и сменил тактику. – Почему ты не хочешь вызволить своего собрата? Нас ведь и так осталось совсем мало.
Теперь его голос звучал вкрадчиво и почти жалобно. Если бы во мне были силы, я б удивился такому талантливому лицедейству.
– Таких как мы вообще не должно остаться на земле… – убито ответил я, неволей вспоминая все те чудовищные вещи, что успел натворить. – А кроме этого, я уже встречал других Адептов, и знаю, как мой собственный дар реагирует на них. Думаю, тебе захочется просто меня уничтожить, а не отблагодарить.
Я ждал от властолюбивого некроманта любой реакции, но только не смеха…
– Ха-ха! Ты просто смешон! Не оскорбляй меня сравнением с собой, потому что я над своим Даром Морты работал сотни лет, ограняя и усмиряя его. А вот твой похож сейчас на капризное и избалованное дитя, которое не умеет себя контролировать! Но не бойся, если дело только в этом, я научу тебя, как укротить свое второе Я.
– Нет. Я останусь здесь.
Я понял, что аргументами ничего не добьюсь, поэтому не стал даже и пытаться объяснить свое решение. Вряд ли древнее отродье сможет разделить и понять мои терзания. Судя по тому, что людей называет исключительно «смертными» и «людишками», у него точно такой же комплекс высшего существа, который совсем недавно был и у меня. Скорее всего, при убийстве человека он испытывал эмоций не больше, чем лесоруб, срубающий дерево. Так что у меня не может быть никаких общих целей с ним. О чем бы он мне не рассказывал, чему бы ни учил, это все будет просто тратой времени.
– Глупец! Ты хоть представляешь, что тебя ждет?! Твой рассудок не выдержит долгого пребывания во тьме! Совсем скоро твое тело начнет ломать от долгой неподвижности, а разум скрутит судорога отчаяния! Ты будешь готов залезть хоть к черту в пасть, лишь бы прекратить это и не находиться больше в осточертевшей могиле! Поверь мне, Адепт, я за свою жизнь много раз прошел через это. Сбереги свое время, используй Дар Морты, подними Кадавров, сколько сможешь, и пробей с их помощью путь к свободе!
Мне показалось, что некромант немного изменил тон, словно мой отказ заставил его изрядно понервничать. Хотя, если принять во внимание, что во всем мире осталось только два человека… или как там нас можно назвать, способных помочь Древнему, то его переживания вполне оправданы. А уж если тот второй даром и не пользуется вовсе, как сказал лич, то я вообще его единственный шанс.
– Не выйдет, – все еще спокойно ответил я, – я не могу управлять Силой, дар меня не слушается.
– Это временно, Адепт. Немного придется потерпеть, пока твое тело достаточно восстановится. Я не сомневаюсь, что к тому времени, когда снова овладеешь Тьмой, ты и сам будешь молить всех богов, лишь бы они помогли тебе выбраться. Не спорь! – Повелительно воскликнул Древний, едва я успел подумать о том, чтобы возразить. – Просто доверься моему опыту. Если ты столь упрям, я ничего тебе сейчас не расскажу. Пусть те муки, что ты испытаешь, будут тебе первым уроком от меня. И помни, Адепт, я жду тебя. Спеши ко мне, как только высвободишься из сырой земли! Следуй на мой Зов, ведь теперь он всегда будет с тобой…
И злой шелестящий голос в моей голове умолк, словно никогда его и не было, а я остался наедине с мертвыми, их криками и черной пустотой своей собственной души…
Глава 3
Дни тянулись медленно, словно полуживая осенняя муха, плывущая в густом мёде. Иногда мне вообще начинало казаться, что время для меня замерло, и только лишь частые приступы боли и влажный хруст в моих костях и суставах доказывали мне, что оно все-таки движется. А вместе с ним двигался вперед и процесс восстановления пострадавшего тела.
Весьма, кстати, болезненный процесс. Поганый настолько, что с ним даже не мог сравниться тот день, когда я получил все свои бесчисленные раны. Тогда, по крайней мере, все было быстро, а сейчас я изнывал долгие часы, ощущая как Сила протаскивает сквозь растерзанные внутренности осколки разлетевшихся костей.
Но физическая боль не шла ни в какое сравнение с болью душевной, той самой, что люди зовут угрызениями совести. Ничто не способствует осмыслению своих поступков лучше, чем пребывание в собственной сырой могиле. По моему внутреннему ощущению, я провалялся тут уже не меньше месяца, и за это время я успел вспомнить и разложить едва ли не посекундно каждое из своих прегрешений, начиная с убийства Вагона, и заканчивая массовым истреблением многих тысяч солдат.
Причем, сделал я это не по одному разу, и даже не по десять. Занять свои мысли чем-либо другим у меня попросту не получалось, так что я с маниакальным упрямством воспроизводил в голове одно лишь это. Я словно заезженная пластинка проигрывал в мыслях эти эпизоды, намертво выцарапывая их в своей памяти. И с каждым новым разом осознание того, какой я бесчеловечный монстр становилось более всеобъемлющим, а боль от этого понимания вгрызалась в меня все неистовей.
И чем больше я все это обдумывал, тем больше убеждался в правоте Древнего. Я не смогу выдерживать эту пытку вечно и совсем скоро действительно сойду с ума. Тогда даже всеведущий бог не сможет сказать, какой фортель я выкину. С чокнутого некроманта станется учинить новую бойню, от жестокости которой содрогнутся даже бывалые личи. Кстати о них, вполне допускаю, что я сломя голову кинусь вызволять старую мумию, внушив себе, что это сделает меня сильнее. Если во мне проснется такая же безжалостная сущность, что и ранее, то такой вариант развития событий вовсе не исключается.
Чертов некромант оказался прав во всем. Меня нестерпимо ломало, и я готов был отдать все, лишь бы эта пытка прекратилась. Я уже перестал вспоминать о своей убежденности остаться похороненным, поскольку от нее теперь не осталось и призрачного отпечатка. Она просто бесследно испарилась, тщательно подтерев любые следы своего присутствия в моей голове. Сейчас я мог только ждать, когда же вновь смогу управлять Силой, чтобы трусливо попытаться сбежать от самого себя…
Проклятье, как же не вовремя меня решили уничтожить… ну не могли подождать еще несколько минут, пока огонь как следует не поработает с моей плотью?! Если б я лежал в могиле, не имея другого выхода, то ничего иного кроме смирения мне бы не осталось. И меня бы даже не волновало мое подступающее сумасшествие. Ведь что бы там не творилось в моих мозгах, бежать я б не сумел.
Судя по тому, какой гигантский объем энергии мой дар перевел на восстановление, чтобы ожить мне могло и не хватить того запаса, что был у меня после боя. Но чертов взрыв унес слишком много жизней, и энергия смерти со всей округи рванула ко мне, словно вода к горлышку воронки. И теперь все выглядело так, словно я сидел в темнице, держа при себе ключи от своей решетки. И какой толк от подобного заключения, если я уже почти убедил себя в том, что безопаснее для всех будет, если я сбегу отсюда?
Ответа у меня не было. А пытка, тем временем, все продолжалась, не останавливаясь ни на мгновение, и у меня не было сил ни прекратить, ни терпеть ее. Я не мог даже заснуть, чтобы попытаться скоротать время, потому что организм давно избавился от этой потребности как от бесполезного архаизма. Дни и ночи для меня смазывались в нескончаемую череду болезненного бреда, уродливые картины которого непрестанно вспухали в моем воспаленном мозгу.
К тому моменту когда Тьма впервые шевельнулась, подчиняясь моей воле, я уже не просто уступил отчаянью, я тонул в нем, я стал им. Оно затопило всю мою личность, не оставив ни единого светлого островка, на котором я мог бы утвердиться и выстоять. Так что возвращение Силы я не смог воспринять с ликованием. Это чувство к тому мигу во мне уже окончательно умерло.
Некоторое время я еще попытался сопротивляться соблазну, надеясь воскресить свою былую убежденность и пробить ею броню иступляющего желания выбраться, но эту схватку я проигрывал вчистую. Мне кажется, я не продержался даже часа, как приказал своему дару распустить щупальца Тьмы в пространство.
Мрак быстро заполонил мешок из толстого полиэтилена, в котором лежало мое тело, и по маленькой капле принялся просачиваться сквозь застегнутую молнию. Медленно, слишком медленно, но теперь у меня хотя бы появилась цель, и ужасные картины прошлого немного попустили мою психику, ослабив свою мертвую хватку.
К тому моменту, когда я поднял первого мертвеца, мне показалось, что прошли сутки, а то и больше. Спрессованная земля и мешки сильно мешали работать с Силой, поэтому первым делом соседний труп, обретший свою вторую жизнь, расковырял гниющими пальцами сначала свой мешок, а затем и мой.
Я все еще не мог пошевелиться, да и для зомби в толще земли это делать было крайне трудно. Но дело, по крайней мере, сдвинулось с мертвой точки. Сквозь дыру в мешке я мог выпустить гораздо больше Мрака, нежели через мелкие щели застежки. Поэтому количество мертвых, оказавшихся в моем подчинении, стало больше. Покойники барахтались, утрамбовывая землю и срывая кожу со своих тел, и вся наша братская могила заполнилась звуками шелестения толстого целлофана, шорохами, влажным чавканьем склизкой мертвой плоти и неопределенного скрежета.
Тьма распростиралась все дальше, с каждым часом добираясь до новых погребенных, и все больше зомби приступали к работе. К тому моменту, когда я смогу двигаться, я хочу уйти отсюда, иначе из могилы выберется вовсе не Сергей Секирин, а дьявол знает что…
***
Управлять мертвыми без ментальной связи оказалось во сто крат сложнее, чем легионерами. Если последних я всегда ощущал продолжением себя, то Кадавры, как их называл некромант, воспринимались больше обузой, нежели помощниками. Однако других мертвых мне было взять неоткуда, да я бы и не стал пытаться, потому что уже понял, насколько скользок и опасен этот путь. Не успеешь оглянуться, как ты уже катишься по отвесному склону, прямиком в пасти всех своих демонов, и затормозить это падение выше любых человеческих сил.
Я продолжал раскидывать длинные щупальца Силы так далеко, как только мог. Земля, тела, мешки – я упорно толкал Тьму сквозь все преграды, отыскивая в них микроскопические поры. Миллиметр за миллиметром я двигался вглубь длинной траншеи, что заменила могилу мне и тысячам другим погибших в этой жуткой и бессмысленной войне. Подолгу я корпел над каждым встреченным телом, чтобы напитать его Силой и объяснить, что мне от него нужно. Расстояние и препятствия очень сильно мне в этом мешали, но я продолжал свое занятие с упорством Сизифа, только в отличие от него, у меня действительно были подвижки.
Все больше мертвых приходили в движение и начинали ползти под землей, извиваясь и вкручиваясь в нее на кротовий манер, отгребая грунт себе за спину. Это было медленно, просто невероятно медленно, но это было хоть чем-то. В день покойники преодолевали едва ли больше десятка сантиметров, стирая свою плоть до костей, но зато там, где прошел один труп, второй проходил гораздо быстрее и легче.
Я не знаю точно, сколько недель или месяцев у меня на это ушло, но к тому времени, когда полсотни собравшихся поблизости от меня мертвецов сумели разгрести в стороны землю и утрамбовать ее, я уже немного мог пошевелить руками. И теперь я понимал, какой ломкой пугал меня древний некромант. Ее можно было сравнить с ощущением, когда руки сильно замерзают на холоде. Когда пальцы онемевают настолько, что их даже невозможно свести вместе. Наверняка многие испытывали на себе подобные ощущения еще в детстве, когда возвращались домой с прогулки в одеревеневших от холода и льда варежках. А теперь представьте, что эти обмороженные руки сразу опустили под горячую воду. Знакомое ощущение окунания конечностей в горстку раскаленных углей? Боль и нестерпимое жжение, идущее изнутри, которое не прекращается, даже если их оттуда вынуть. А теперь помножьте это на бесконечность и раскиньте на все тело, и тогда, возможно, вам удастся осознать хотя бы малую часть тех мук, что испытывал я.
Да, это было ужасно. Терпеть эту пытку оказалось выше моих сил. Она сводила с ума чище всего остального, что происходило в моей жизни. Но я почти радовался этой боли. Ощущать хоть что-то и быть способным пошевелить хотя бы пальцем, а не быть пленником, запертым в собственном теле, было поистине прекрасно.
Вскоре зомби собрались вокруг меня на утрамбованном участке, где вполне можно было стоять, согнувшись в три погибели, и стали двигаться выше, к крышке бетонной плиты, которая перекрывала мне путь к свободе.
К тому моменту, когда я уже готов был приказать трупам разорвать свое тело на миллион маленьких кусочков, лишь бы не чувствовать этой лютой ломки, мертвецы докопались до твердого серого раствора. Сперва я обрадовался, что вот уже сейчас поднимусь из недр земли и восстану из своей смрадной могилы, заполненной спертым воздухом и вонью недоразложившихся тел, но вскоре понял, что несколько тороплю события.
Слаженные толчки почти полусотни мертвых не могли даже приподнять нашу импровизированную могильную плиту. Их спины трещали и хрустели, ломались кости, не выдерживающие адских нагрузок на которые просто не рассчитано человеческое тело. С треском рвались жилы и сухожилия, но моя воля все равно заставляла покойников пытаться снова и снова. Однако все, чего я смог добиться, это лишь то, что Кадавры все глубже утопали стопами в мягкой разрыхленной земле, а бетон даже не вздрагивал от их напора. Тогда я решил направить «кротов» перпендикулярно, чтобы добраться до стенок траншеи и попытаться прорыть там лаз за пределы неподъемного груза. Однако и тут меня ждал полный облом.
Как оказалось, наша могила представляла собой забетонированный со всех сторон канал, и уж прогрызть эти неопределенной толщины стены не было никакой надежды… хотя, если у меня в запасе будет лишние десять-двадцать лет, то вполне вероятно, что я смогу проточить себе проход, стерев в лоскуты несколько сотен мертвецов. Но вот только в том и загвоздка, что времени у меня не было. Я быстрее лишусь рассудка, чем выберусь отсюда.
Судьба снова повернулась ко мне задом, и мне не оставалось ничего другого, как размышлять, презрев свою боль. Возможно в дальнейшем это сильно скажется на моей личности, но ничего поделать было уже нельзя. Мне придется через это пройти.
Итак, что мы имеем. Бетон. Много бетона со всех сторон, прорыть который может быть под силу только Измененным. Наверняка такие меры были приняты из-за того, что наше захоронение фонит радиацией, поэтому нас укутали со всех сторон, чтобы дожди не смывали эту невидимую смерть глубже в почву. А это значило, что выход у меня только один – через верх, который был перекрыт многотонной плитой, но которую хотя бы есть шанс оторвать от земли…
Собрав еще несколько десятков мертвецов, я перебазировал весь отряд вместе с собой к ближайшей стенке траншеи. Приподнять хотя бы край плиты выглядело гораздо более реальным, чем стараться воздеть ее над землей всю целиком. Снова закипели приготовления. На этот раз я уложил самых поврежденных в процессе рытья Кадавров лицом вниз, а тех, кто еще не успел сильно пострадать, поставил на них сверху. Я полагал таким образом увеличить площадь давления на землю и предотвратить утопание в разрыхленном нашей возней грунте.
Вскоре все наконец было готово и я предпринял очередную попытку. К моему опустошающему разочарованию, крышка братской могилы не сдвинулась даже на сантиметр, и тогда я с тоской подумал, что ничего уже мне не поможет. Судя по всему, мне предстоит тут лежать и медленно прощаться с рассудком. Пройдет десяток лет, и на поверхность ни мытьем так катанием выберется сумасшедшая тварь, разум которой будет искалечен болью, могильным мраком и длительным одиночеством. И что тогда грянет на земле, известно одному лишь дьяволу. Скорее всего, это будет очень страшно…
Мелькнувшая в сознании идея была яркой, как вспышка сверхновой. Она полыхнула ослепляющей надеждой, заставив мои мысли ненадолго замереть. А ведь действительно, если отличие Кадавров и Приспешников лишь в том, насколько давно душа покинула тело, значит, в остальном механизмы псевдожизни у них схожи? Если я смогу вызвать у себя чувство страха, то оно усилит мертвецов, и мои шансы на успех резко возрастут!
Звучала идея, в принципе, достаточно просто, но теперь я столкнулся с новой проблемой. Оказалось, что мой перегоревший разум после долгого заключения в непроглядной тьме не был способен на какие-то иные чувства кроме серой всепоглощающей тоски и тягучего отчаяния. Как бы я не пытался заставить себя испугаться, у меня не выходило даже жалкой пародии. Воспаленный страдающий рассудок отказывался реагировать на любые ужасы, что я прокручивал у себя в голове, и, в конечном счете, я просто забросил эти тщетные потуги.
Неплохая была задумка, но, к сожалению, ничего из нее не вышло. Да и, раз уж на то пошло, я не был до конца уверен, что страх, того, кто поднял этих мертвецов, способен их же и усилить. Хотя жаль, было бы интересно проверить. Но теперь уже не судьба. Видимо, мне суждено здесь задержаться на гораздо более долгий срок, чем я мог себе представить. В то, что я рано или поздно выберусь, я уже не сомневался. Уже сейчас я нашел несколько способов, которые отнимут несколько непозволительно много времени, но все же выведут меня из могилы. Вопрос лишь в том, кем я буду, когда выйду?
Скорее всего, я стану безвольным чудовищем, целиком зависящим от своего жуткого дара, который будет помыкать мной абсолютно во всем. Не уверен, что я буду способен хотя бы задуматься о чем-либо другом, помимо унизительного подчинения Силе. Наверняка угождение ей станет смыслом моей жизни, как случилось совсем недавно. Хотя нет, даже не жизни. Существования.
Внезапно внутри меня что-то шевельнулось. Оно не было похоже на полноценный страх, скорее, лишь бледная его тень, но ему словно эхом сверху отозвался едва различимый то ли треск, то ли хруст. Мертвецы не прекращали попыток приподнять плиту над нашими головами, и мне показалось, что совсем немного, но она поддалась.
Вот даже как? Оказывается, меня не пугала участь пробыть в общей могиле с сотнями полусгнившими ни на секунду не замолкающими мертвецами. Мне было страшно снова стать марионеткой своего темного дара и потерять способность мыслить… что ж, это уже что-то! Осталось только попробовать развить успех.
Я тут же стал фантазировать, как через год, два или десять, окончательно двинусь по фазе, как моя расколотая на мелкие части личность будет агонизировать в неподчиняющемся ей теле, как я стану наблюдать, словно сторонний зритель, за теми ужасными вещами, что будет делать моими руками дар. И эффект не заставил себя ждать. Мертвые, чувствуя мой, ну пусть будет, испуг, явно обрели гораздо большую мощь, чем та, что могла в теории угнездиться в их останках.
Раздавшееся потрескивание было похоже на звуки раздираемого дерна, и впервые за много месяцев я увидел что-то еще помимо непроглядного мрака. Обретшие невероятную силу руки покойников играючи разорвали остатки мешка, в котором лежало мое тело. Они ухватили меня своими ледяными пальцами и вытолкнули в образовавшуюся щель, содрав кожу на спине об острый край бетона. В первую секунду мне показалось, что все вокруг залито пронзительным серебряным светом. Он слепил меня и впивался ледяными спицами в мозг, он словно пытался уничтожить то порождение бездны, что сейчас выползло из своей могилы. Рассмотреть хоть что-нибудь в этом ослепительном буйстве было настоящим чудом, но я все равно каким-то непостижимым образом сумел запечатлеть в памяти мелькнувший облик моих спасителей.
Перемазанные землей, гноем и темной слизью, держащие разодранными в мясо руками край толстой бетонной плиты, они выглядели порождениями самого страшного ночного кошмара. Но для меня они были ближе и роднее любого самого лучшего друга… они спасли меня. Хоть я и беззастенчиво воспользовался ими, заставив выполнять в посмертии свою волю, но этот факт не мешал мне воздать должное павшим.
Оказавшись на поверхности, я сразу же отпустил души всех мертвецов, позволяя им уйти в те неведомые никому из живых места. Плита сразу же рухнула на свое место, а густая травяная поросль, щедро разросшаяся на небольшом слое земли над нашей могилой, скрыла любые следы того, что кое-кто выбрался оттуда, откуда никому возвращаться не полагалось в принципе. Покойтесь с миром, мои спасители. Я сначала убил вас, а потом цинично эксплуатировал, но теперь, клянусь, вас больше никто не побеспокоит…
Я лежал на спине и смотрел в залитое ярким сиянием небо, будучи не в силах разглядеть ничего, кроме этого света. Я с усилием расправлял свои скомкавшиеся легкие, вдыхая ароматный теплый воздух, и шарил ладонями по густой траве, не веря в то, что я больше не гнию зарытым в бетонной траншее. Вокруг стрекотали сверчки, и прохладный ветер доносил до меня их пение, ласково касаясь моей кожи. Я хотел зажмуриться и раствориться в окружающем мире, почувствовать единение с ним, но не хотел опускать век, любуясь выбивающим слезы светом. Светом после бесконечного жестокого мрака…
Внезапно мне захотелось вскочить и оглядеться, но атрофировавшиеся мышцы не сумели удержать меня на ногах. Я завалился вниз, ткнувшись лицом в густой растительный ковер. Тепло? Трава? Сверчки? Уже что, наступило лето? Нет, я конечно же понимал, что я провел под землей достаточно долго, но не думал, что больше полутора или двух месяцев. Но в апреле такой густой травы еще быть не должно, если нас, конечно, не вывезли куда-нибудь на самый юг страны.
Черт подери, сколько же времени мне понадобилось для этого Перерождения?
Когда я провалялся минут двадцать, вкушая давно позабытые, но такие прекрасные ощущения, до меня внезапно дошло, что солнце какое-то странное. Я не чувствую тепла его лучей, а после того как глаза мои привыкли к яркому свету, мне показалось, что само оно не выглядит симметричным, словно неполная луна за несколько фаз до полнолуния…
Так, стоп. Луна?! Твою мать! Да это же она и есть! Сверчки, ветер и убывающая луна, сейчас глубокая ночь! Господи, а я уже успел испугаться, что воскрешение из мертвых что-то со мной сделало, и я теперь потерял некоторые из своих чувств. Хотя, если прислушаться к себе, то отчасти так и было. Мне казалось, что тактильные ощущения стали какими-то притупленными, словно мои нервные окончания не восстановились до конца. Но, в принципе, это не беда, с этим можно жить. Гораздо хуже было то, что произошло в моей голове.
С некоторым трудом поднявшись на ноги, я оглядел раскинувшееся вокруг на многие километры поле и виднеющийся вдалеке лес. Куда идти? Что делать? Ради чего вообще двигаться? Словно ответ на мои невысказанные вопросы, я вдруг ощутил, как меня тянет в одну строго определенную сторону. Что-то словно зовет меня и настойчиво требует идти к нему, и я даже в первое мгновение растерялся, не в силах осознать этот порыв.
Вскоре пришло понимание. Это и есть тот Зов, о котором говорил древний некромант. Он хочет, чтобы я пришел и освободил его… но черта с два я позволю еще одному чудовищу вернуться в этот мир! Хватит здесь и меня. Единственное, ради чего следовало туда наведаться, так это только ради того, чтобы удостовериться, что его темница достаточно надежная и продержит в себе тысячелетнего лича еще столько же.
Да, определенно, этим следовало заняться. Но сперва я просто обязан был увидеть одного человека… это желание вдруг взорвалось во мне ядерным фугасом, снеся все остальные намерения. И сопротивляться этому порыву было выше моих сил…
Рассмотрев на земле глубокие колеи, оставленные техникой, которая рыла мне могилу, я побрел по этим следам. Куда-нибудь да выйду. У меня не было ни одежды, ни денег, ни, ясное дело, документов. От меня воняло гнилью и сыростью, а вдобавок ко всему наверняка еще фонило радиацией. Да весь мой внешний вид был хуже, чем у узника концентрационного лагеря. Сейчас самой толстой частью моей ноги был выпирающий коленный сустав, а толщина запястий не сильно уступала толщине ручки от швабры. М-да, тот еще красавчик… не дай бог в таком виде людей повстречать, точно на вилы поднимут, приняв за зомби.
Ну да ничего, лиха беда начало, главное сделать первый шаг, а там что-нибудь да наладиться.
Именно с такими мыслями, пошатываясь и спотыкаясь, пытаясь снова обрести контроль над телом, я медленно побрел в неизвестность.
Глава 4
Почти четыре дня я брел по рассохшейся грунтовой дороге, замешанной десятком тяжелых колес до состояния натуральной полосы препятствий. Судя по тому, что земля и грязь высохли и теперь по твердости могли соперничать с камнем, дождей здесь не было уже давно, а жара долгое время не спадала. Я брел то и дело распарывая босые ступни на торчащих камнях, острых засохших грязевых комьях и опавших ветках, но дар залечивал мои раны достаточно быстро. Конечно, не так быстро, как в мою бытность Аидом, но все равно достаточно скоро, чтобы я не успевал пострадать. Да и о каких страданиях вообще может идти речь, после всего того, что я перенес и пережил? Оторви мне сейчас руку и присыпь кровоточащее мясо крупной солью, я лишь досадливо поморщусь, но даже не пикну. Полгода в могиле закалили не только мое тело, но и дух. Хотя, наверное, слово «искалечили» будет ближе по смыслу, но в этом виноват только один единственный человек – я. Теперь со стороны мне это было ясно, как божий день.
За все четыре дня я не встретил ни одного человека и ни одного автомобиля, отчего стал предполагать, что эта дорога, как минимум, не пользуется особой популярностью. А как максимум находится в такой непролазной глуши, что сюда нет нужды никому заходить. Но я все равно был наготове, собираясь в любую секунду броситься в кусты, чтобы не смущать своим специфичным видом случайного встречного.
В принципе, ничего интересного за все это время так и не произошло, если не считать некоторых проблем, без которых не могло обойтись мое пешее шествие. Кто бы мог подумать, что самым жестоким испытанием для меня окажется первый рассвет? Ох, это проклятое солнце. За долгие месяцы абсолютной тьмы мои глаза настолько отвыкли от света, что едва край неба прояснился, они у меня начали жестоко слезиться. Влага текла по моим щекам так обильно, что я начал всерьез опасаться того, что тело полностью лишится воды, ведь все это время я толком и не пил даже.
Кстати, интересный момент. Скорчившись в три погибели и ткнувшись носом в прелую листву, пытаясь спастись от безжалостных солнечных лучей, я задумался. А откуда вообще берется влага в моем организме? Кровь ведь все еще течет по моим венам, сердце гулко бьется об ребра грудной клетки, слезы, опять же, не дают глазным яблокам иссохнуть. Что будет, если я перестану пить совсем? Вроде бы Древний говорил, что одна из первых ступеней перерождения – это отказ от плотских потребностей, но это не объясняет всего этого механизма, а постичь его мне просто край как любопытно.
Но естественно, проверять я побоялся. Мое тело и так находилось в крайне ужасном состоянии, чтобы на нем еще и эксперименты ставить, поэтому после наступления сумерек, когда смог продолжить путь, я не раздумывая углубился в лесок. Шагал я целенаправленно на звук журчащей воды, и когда вышел к мелкому ручью, то вдосталь напился. Мне даже показалось, что чувствовать я стал себя несколько лучше. Видимо, не настолько далеко я еще прошел по этому пути, чтобы окончательно отказаться от пищи и воды. Хотя было очевидно, что могу провести без них несоизмеримо дольше обычного человека.
Еще неподалеку от того же ручейка, где я напился, я обнаружил небольшой болотистый прудик, куда с радостью залез, чтобы смыть со своей кожи присохшую радиоактивную пыль и неопознанные бурые разводы. Выбрался я оттуда заметно посвежевшим, приобретя внешний вид почти обычного человека. Если бы только не ужасающая худоба и сотни белесых шрамов по всему телу, можно было бы меня принять за чудаковатого нудиста, бродящего по лесу.
Уходя от мелкого прудика, который после меня явно стал противопоказан для купания из-за повышенного радиационного фона, я на прощание бросил взгляд на собственное отражение в воде. Со слегка подрагивающей поверхности водоема на меня смотрело страшное стариковское лицо, обладателю которого можно дать на вид лет шестьдесят, а то и все семьдесят. Острые скулы настолько сильно выпирали под кожей, что казалось вот-вот прорвут ее, а впалые щеки покрылись мелкой сетью глубоких морщин. И центром этой непередаваемой композиции были два черных как уголь глаза, в глубину которых мне самому было неуютно всматриваться. Пронзительный и тяжелый взгляд, казалось, накручивает на внимание любого смотрящего, и чем дольше длится зрительный контакт, тем сложнее становится отвести от него свой взор, и тем сильнее душу опутывает какое-то угнетающее липкое чувство гадливости. Словно ты смотришь в переполненную мутной слизью яму, где копошатся белесые толстые черви. Правду говорят люди, что глаза – это зеркало души. Я уверен, моя теперь выглядит именно так.
Оставив скорбные мысли, я снова двинулся в путь. После помывки меня вдруг начал одолевать всевозможный гнус. Видимо, под густым слоем грязи они не могли рассмотреть во мне человека, а сейчас вдруг распробовали сладкую некромантскую кровь. Комары, мошка и даже угрожающе жужжащие слепни взвились вокруг меня настолько густым роем, что мне показалось, будто вечер стал немного темнее. Конечно, это вполне могло показаться просто из-за приближения ночи, но все же…
Сами по себе насекомые не приносили мне никакого вреда, кроме нервозного дискомфорта от ощущения маленьких щекочущих лапок, перебирающих по моей коже, а их укусов я и вовсе не чувствовал. Однако ходить облепленным этими гадами после своего омовения, мне было просто неприятно. Поэтому я слегка спустил пружину дара, наполняя пространство вокруг себя легким флером Силы. Та мошкара, что не успела убраться от меня, тут же опала на землю дождем мелких трупиков, с едва слышимым шорохом, словно над сухим ковром из опавшей листвы подбросили в воздух горсть песка. А я беспрепятственно продолжил свой путь, наслаждаясь благословенной темнотой.
Вскоре я добрался до въезда на эту разухабистую дорогу и понял, почему никого не встречал за все эти дни. Оказалось, что на въезде стоял монументальный металлический шлагбаум, толщиной с трехлитровую банку, а вокруг навешано с полдесятка запретительных табличек. И в обе стороны, покуда хватало глаз, простирался забор из колючей проволоки, намотанный на врытые в землю бревна. Похоже, наши тела сгрузили и захоронили на каком-то полигоне, вдали от любой цивилизации, чтобы никто даже случайно не смог набрести на него. Это весьма предусмотрительно… Россия огромная страна, ее просторов хватит на тысячи таких полигонов.
От шлагбаума начиналась чуть более приличная грунтовая дорога, по которой я продолжил свое пешее путешествие, утроив бдительность. Встречаться с кем-либо мне пока вовсе не хотелось. По крайней мере, до тех пор, пока не обзаведусь хотя бы портками, чтобы не сверкать постыдной наготой перед случайными встречными.
Увиденному вдалеке полю и россыпи одноэтажных домиков я почти сумел обрадоваться. Где люди, там всегда можно будет разжиться какой-нибудь одеждой. Ее, конечно, придется подло стащить, ведь расплатиться мне с местным населением будет совершенно нечем, да и вообще в таком виде не следует им на глаза показываться. Но что поделать?
Так что я притаился неподалеку, и стал дожидаться наступления ночи. Когда наконец стемнело, я пробрался в один из дворов, который мне показался наиболее богатым и зажиточным. Не думаю, что по благополучию здешних хозяев сильно ударит пропажа футболки, одной пары старых застиранных армейских штанов, судя по виду и толщине ткани еще советского производства, да стоптанных до состояния лепешек резиновых вьетнамок. А вот мне это хотя бы отдаленно человеческий вид придаст.
Ну, на кого я теперь похож? На старого деда в чисто пенсионерском прикиде, который бредет вдоль дорог неизвестно куда и неизвестно зачем. У кого такой пешеход может вызвать хоть каплю интереса? Да ни у кого, вряд ли ко мне внимания будет больше, чем к обычному придорожному кусту.
Так, в принципе, и происходило, пока я топал вдоль трассы, пытаясь понять, в какую сторону мне вообще нужно идти. Пока что все те дорожные знаки, что мне встречались, ни о чем не говорили. А возвращаться в ту деревеньку в ворованной одежде опасался. А вдруг пропажу опознают и вызовут местного участкового? Однако вскоре чуть впереди меня притормозил новехонький Баргузин, который сверкал на солнце еще заводской полиролью, и оттуда высунулась голова лохматого усатого мужика.
– Эй, отец, – закричал он мне, – куда тебя черти понесли по такой жаре? Коней двинуть чтоль захотел посреди дороги?
– Да мне не мешает, – попытался оправдаться я, непонятно из-за чего испытав странное смущение.
– Ты мне это брось! – Водитель Баргузина строго погрозил мне пальцем, а потом явно привычным жестом пригладил усы. – Ты вот что, давай запрыгивай ко мне, подкину.
Я сперва заколебался, потому что не знал, как живой человек будет реагировать на мое присутствие, да еще и в замкнутом пространстве автомобильного салона. Все-таки Силы во мне было еще достаточно много, в тысячи раз больше, чем в мою бытность беглым заключенным. Но усач упорно не желал принимать моего отказа и настаивал на том, чтобы подвезти меня. Причем, делал он это столь настырно, что если бы я не слушал его эмоциональный фон и не видел в нем искреннее желание помочь, то я бы заподозрил что-нибудь неладное.
В конечном итоге, я сдался и решил – будь что будет. Все-таки, мне тоже не хотелось до зимы топтать дороги, да и понять, где я вообще нахожусь было бы не лишним. А то я так могу и еще полгода бродить, пока знакомый указатель не увижу.
– Так куда, говоришь, ты идешь?
– В Москву, – честно ответил я, и мой собеседник изрядно удивился.
– Ого! И ты что, пешком собрался полторы тысячи километров топать?
– А что делать? Жизнь заставит, и экватор кругом обойдешь. – Я изобразил в голосе невозмутимость, хотя на самом деле изрядно обалдел от этой новости. Скажем так, сейчас я удивился даже побольше водителя. Полторы тысячи кэмэ… это ж сколько бы я еще ковылял?
– Это ты верно, отец, говоришь! Сейчас время нелегкое, жизнь если в коленопреклонённую позу поставит, то либо терпи, и зубы стискивай, либо сразу руки на себя накладывай. Иного, вроде как, и не дано. Ну тогда давай мы с тобой так поступим! Ты со мной до Самары езжай, а там я найду, к кому тебя пересадить. Доедешь до столицы с комфортом, как в такси! Ха-ха! Документы-то у тебя есть?
На этот вопрос я лишь отрицательно помотал головой, немного опасаясь, что усач начнет меня расспрашивать более дотошно. Все-таки, человеком он был хорошим, и врать ему не хотелось.
– Паршиво, конечно, – водитель лишь задумчиво пригладил свою растительность на лице, но допытываться не стал. Да и удивленным он, раз уж на то пошло, не выглядел. Похоже, по моему внешнему виду было прекрасно заметно, что документы у такого как я если и были, то потерялись в каком-нибудь далеком шестьдесят четвертом году при освоении целины. – Как же ты в Москве без документов будешь? Хотя, там после прошлогоднего переполоха и так бродяг всяких хватает, ты на их фоне только в лучшую сторону выделяться будешь. Ну да ладно, дело целиком твое.
Услышав слово «прошлогодний», я чуть было не подпрыгнул на сиденье. Захотелось переспросить водителя, но я опасался показаться ему совсем уж дикарем. Вполне очевидно, что за переполох он имел в виду. Это что же выходит? Значит, я провалялся в могиле не полгода, а все полтора?! Вот так новость…
– Ты чего пригорюнился, дед? – Оторвал меня от размышлений усач, лениво покрутывающий баранку. Мужик был, судя по всему, очень общительным и разговорчивым человеком, и нахождение в тишине являлось для него не самой простой задачей.
– Да так, прошлое вспомнил, – расплывчато ответил я, украдкой бросив взгляд в зеркало заднего вида. И, наверное, я это зря сделал, потому что поймал в нем отражение глаз водителя, отчего тот сразу же полыхнул в эмоциональном плане чем-то тревожно-неопределенным.
– Скажи, отец, – глухо проговорил он после недолгого молчания, – а ты воевал?
Сперва я порывался откреститься от этого предположения, но потом перед моими глазами пронеслись картины раскуроченных Измененными БМП, разбросанных человеческих останков и внутренностей, а в ушах зазвучал нечеловечески слаженный марш мертвых легионеров, которых я вел в бессмысленный, но беспощадный бой…
– Да…
– Оно и видно, взгляд у тебя волчий. Такой за прожитыми годами и морщинами не скроешь. А где воевал?
Вот же настырный какой…
– Извини, я не хочу вспоминать об этом.
– А, понимаю. Я ведь тоже был в горячей точке. В Чечне в девяносто пятом. Прикинь, отправили под самый дембель! Уже ходил по части гоголем, бляху до яиц распустил, воротник кителя наутюжил выше, чем у Дракулы на плаще, думал, никто мне уже ничего не сделает… и тут на тебе! Хорошо хоть всего пару месяцев там повоевал, да домой поехал. Но тоже, знаешь ли, навидался всякого, что до сих пор снится. Хреновая это вещь – война…
Всю дорогу до Самары мы провели в беседе, хотя слово «монолог» было бы здесь гораздо уместней. Усатый водитель почти не замолкал, рассказывая о себе, о прошлом, о своей небольшой фирмочке грузоперевозок, о старшей дочке, что должна была в прошлом году ехать поступать в Москву на учебу, если б не восстание сепаратистов…
Но меня его общество вовсе не тяготило, напротив. Мне было даже приятно провести время в человеческом обществе, забывая на короткие мгновения, кто я есть на самом деле. И водитель чувствовал мое расположение, поэтому продолжал рассказывать, хотя любой другой бы уже замолк, устав получать от нелюдимого спутника редкие односложные ответы.
По пути до пункта назначения, усач сделал пару остановок, покупая нам в придорожных забегаловках то по несколько порций шашлыка, то по пакету чебуреков с чаем. Я попытался было отказаться, но водитель так искренне обиделся, что все-таки принял угощение. Сделав первый кус мяса, я словно бы потерял контроль над собой. Короткая вспышка безумия, и вот я уже сижу с пустой пластиковой тарелкой, на которой остались лишь пара жирных капель, как напоминание о том, что на ней когда-то лежало что-то съестное.
Попутчик лишь глянул на меня расширенными от удивления глазами, все еще дожевывая первый кусок, и рассмеялся. «Ну ты и горазд, отец!» – сказал он уважительно, но больше на моем зверском аппетите внимание не акцентировал. Однако на следующих остановках я стал замечать, что в моих порциях оказывалось на пару-тройку кусочков мяса больше, а пакеты с чебуреками или беляшами выглядели более увесистым, нежели у него.
Ну что я мог на это сказать… в кои-то веки мне снова попался на пути добрый и искренний человек, которого очень сильно хотелось отблагодарить, да только нечем было. А от моих ненавязчивых расспросов он только отмахивался, мол, все у него есть, и ни в чем не нуждается.
В Самаре мы расстались, крепко пожав на прощание друг другу руки, и водитель, который так и не назвал мне своего имени, пересадил меня в другой автомобиль, где помимо меня и хозяина авто, ехала еще молодая женщина с ребенком. На мои возражения, что мне нечем расплатиться за дорогу, усатый лишь похлопал меня по плечу, заверив, что обо всем уже договорено. А уже через десять минут после нашего с ним расставания, я снова несся по трассе, размышляя обо всем и ни о чем.
Едва я оказался в салоне, я прикрыл глаза и прикинулся спящим, чтобы ненароком не напугать своих попутчиков. Где-то через час после начала поездки, мальчишка громким шепотом спросил у своей мамы:
– Мам, а этот дядя Кощей из сказок?
– С чего ты взял? – Ответила женщина таким же шепотом, которой мог не услышать только глухой. Видимо, они и правда посчитали меня спящим.
– Ну он такой худой, как скелет, и страшный… так Иван все-таки не убил его?
Мать просто цыкнула на мальчишку, чтобы тот перестал городить глупости, и больше моя скромная персона не привлекала к себе их внимания.
Путь прошел без каких-либо осложнений и происшествий, разве что субъективно был в два раза длиннее того, что я проделал в Баргузине. Мы тряслись весь остаток вечера, не делая остановку на ночлег, и прибыли в белокаменную лишь к утру следующего дня. Даже и не представляю, сколько бы времени у меня ушло на преодоление этого маршрута пешком…
Интересно, а что бы сказал тогда добродушный усач, узнай, кто в действительности был его попутчиком? Почему-то узнавать об этом мне не хотелось…
На въезде в Москву оказалось, что старые контрольные пункты и блокпосты никуда не делись. Они и по сей день перекрывали въезд в город, но были уже не так укреплены, как раньше. У нас у всех быстро измерили температуру, но даже не попросили взглянуть на документы, к моему огромному облегчению. Когда термометр приблизился к моему запястью, я немного занервничал, вдруг долгое пребывание в могиле сказалось на моем метаболизме, и я теперь гораздо холоднее, чем обычный человек?
Но, слава богу, все обошлось. Термометр показал небольшое отклонение в меньшую сторону, и полицейский, проводящий замер, даже не обратил на это внимания.
Ну здравствуй, Москва, вот я и вернулся…
На первый взгляд столица почти не изменилась. Все те же пробки, и все те же толпы вечно спешащих пешеходов, но это впечатление было ошибочным. Почти сразу же мне бросилось в глаза, что подавляющее большинство людей носит на лицах одноразовые респираторы или медицинские маски, а на поясе каждого второго висит какой-то девайс неопределенного назначения. Что это за приспособление, стало ясно несколько позже, когда я прошел вблизи одного парня с такой штуковиной.
Едва я приблизился на расстояние пары метров, как коробочка на ремне его брюк издала знакомый треск, а сам прохожий поспешил ускорить шаг, и вернулся к прежнему темпу только тогда, когда его дозиметр перестал сигнализировать о повышенном радиационном фоне.
Вот это номер! Понятно теперь, что за приборы носят люди. Неужели я все еще опасен для окружающих? Черт… со мной же почти пятнадцать часов три человека в машине ехали, да и усатый водитель Баргузина…
Не успел я додумать мысль о своих попутчиках, которые вместо благодарности хапанули от меня дозу излучения, как меня под руку подхватил какой-то мужик и потащил по улице.
– Дедушка, – сходу начал он, – вы там не стойте, в этом месте фон повышенный. Небольшой, конечно, но лишний раз лучше не искушать судьбу.
Я уже намеревался вырваться, может быть даже крикнул бы что это фонит от меня, но счетчик Гейгера на поясе мужчины действительно перестал пощелкивать через несколько метров.
Фух, можно было выдохнуть. Оказывается, я все-таки не радиоактивный…
– А что это за место? – Спросил я, заодно пытаясь оглянуться.
– А черт знает. После взрыва остатки ядерной начинки бомбы разлетелись по городу. Их хоть все быстро убрали, да и дезактивацию регулярно проводят, но все равно в городе полно мест, где фон заметно повышен. Там где совсем опасно, все перегорожено и проходы закрыты, а где допустимо находиться, расчерчены на асфальте красные круги. Тем не менее, в них лучше вообще не заходить. Ну всё, всего доброго, будьте осторожны!
Мужчина исчез так же быстро, как и появился, а я лишь глупо смотрел вслед его удаляющейся спине. Да-а, интересная жизнь настала в мегаполисе, ничего не сказать…
Взяв курс на нужную мне сторону, я достаточно бодро зашагал по проспекту, не переставая глазеть по сторонам. То тут, то там мне попадались автомобили со спящими внутри людьми. Где-то была всего пара человек, а где-то салоны оказывались набиты битком. Многие из таких машин стояли припаркованными прямо на тротуарах, но прохожие мирно обходили их стороной, не выказывая по этому поводу никакого недовольства. Тут же на тротуарах нередко попадались и целые микроавтобусы, у которых на стеклах красовались наклейки в виде желтых треугольников со схематично изображенными кроватями. Надо полагать, это что-то вроде мобильных отелей или хостелов. Похоже, в результате взрыва очень многие лишились жилья, и власти даже спустя полтора года не сумели решить проблему со всеми обездоленными.
Теперь-то понятно, о каких бродягах говорил водитель Баргузина…
Путь до нужного мне дома занял… занял довольно много времени. У меня не было ни копейки денег, поэтому шлепать приходилось пешком до самого вечера. По мере того, как простые панельные дома серийной застройки сменялись все более дорогими и комфортабельными зданиями более высокой ценовой категории, изменялась и обстановка на улицах. Тут уже нигде не было видно припаркованных мотелей на колесах и спящих в них людей, выросло количество полицейских в противогазах, каждый из которых носил на нагрудном кармане дозиметр, а на плече ремень с автоматом.
М-да, ничего не меняется в этом мире. Силовики всегда будут держаться поближе к тем, у кого кошелек толще, а остальной народ вроде как сам по себе…
Я несколько раз ловил на себе настороженные взгляды стражей закона и сразу же спешил убраться подальше, пока они не попытались меня остановить. А то мне ни сказать, ни показать им будет нечего. Запрут еще в кутузку, да буду сидеть там куковать. Хоть я и на все сто уверен, что признать во мне нынешнем того Секирина можно только при условии очень богатой фантазии и феноменальной памяти на лица, но вот догадаться откатать мои пальцы они вполне могут. А там как обнаружат, что они соответствуют отпечаткам одного заключенного, который уже давно числится погибшим, и сто-о-олько вопросов появится к непонятному безымянному деду, что целой пачки бумаги не хватит, чтобы их все записать. Нет, не надо мне такого счастья.
В общем, к одному знакомому подъезду я подошел уже впотьмах. Консьерж, подозрительно глядя на мой внешний вид, сперва не хотел меня впускать, но две пустые коробки из-под пиццы, которые я подобрал на помойке поблизости, все-таки помогли его убедить в том, что я вызванный курьер.
Поднимаясь в лифте и будучи уже на финишной прямой, я вдруг разволновался. Было даже немного удивительно, что хоть что-то смогло пробить мою крепкую броню апатии и безразличия, в которую оказалась завернута моя личность, будто в кокон. В последний раз подобное смогли сделать только мысли о том, что я стану безвольным рабом своего дара, а и то ненадолго… а тут прям стойкое такое волнение…
Когда створки кабинки распахнулись, я уже потерял весь свой напор и решимость. Мне казалось, что само мое нахождение здесь жесточайшая ошибка. Какой-то оборванец в краденых обносках вышагивает посреди элитного жилого комплекса… да я даже выглядел здесь чуждо и нелепо! Сейчас было самое время повернуть назад и не позориться, но я, стиснув челюсти, шагнул вперед.
Позвонив в дверь, я стал ожидать, тревожно переминаясь с ноги на ногу и подавляя истовое желание сбежать, но усилием воли заставлял себя стоять на месте. Наконец послышались щелчки открывающихся замков, и на пороге возникла она…
– Вы ошиблись дверью, – голос ее был ровен и почти мягок. Естественно, в ее эмоциях не мелькнуло даже тени узнавания… – я ничего не заказывала.
– Здравствуй, Вика. – Из-за вмиг пересохшего горла даже голос перестал быть похожим на мой. – Я так рад снова тебя видеть…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
