Книга первая: «Железные руки, пустая голова»

S-T-I-K-S: Кузнец. Книга первая: «Железные руки, лёгкая голова»

S-T-I-K-S: Кузнец Книга первая: «Железные руки, пустая голова»

Глава 1. Последний нормальный день

Будильник орал в шесть пятнадцать — как всегда, на три минуты раньше чем надо. Сергей лежал и смотрел в потолок ровно столько, сколько позволяла совесть, потом выключил его и сел на край кровати. В квартире было тихо. По-настоящему тихо — не та тишина, когда все спят, а та, которая бывает только когда жить одному уже привычно, но всё равно иногда давит. Однокомнатная, Уралмаш, пятый этаж, окно на двор — он знал этот двор наизусть. Три тополя, качели без сиденья, синяя «девятка» Сомова с третьего, которую тот вечно ставит криво. Он встал. Поставил чайник. Открыл холодильник, закрыл холодильник. Открыл снова — ничего не изменилось за три секунды. Яйца, масло, початая пачка пельменей, кусок сыра в пакете. Взял яйца. За окном Екатеринбург просыпался без энтузиазма. Ноябрь, темно, минус восемь, маршрутка уже идёт с опозданием — Сергей знал это не глядя на остановку, просто потому что так бывает каждый вторник. Некоторые вещи в жизни постоянны. Он ел яичницу стоя у окна, листал телефон без особой цели. Лена написала вчера вечером: «Димка просит в выходные, ты сможешь?» Он ответил «смогу» и поставил телефон экраном вниз. Не потому что злился. Просто некоторые разговоры легче вести после первой кружки чая. Димке было девять. Жил с Леной в Химмаше, виделись по выходным, иногда реже. Сергей не придумал для этого хорошего объяснения — ни себе, ни сыну. Просто так вышло, как выходит у людей, которые слишком долго терпят и слишком быстро ломаются. В половине восьмого он оделся, взял ключи, вышел.

На завод он приехал без двадцати восемь. Литейный цех «Уралтяжмаш» встретил его так, как встречал каждое утро последние одиннадцать лет — запахом горячего металла, окалиной под ногами и Петровичем, который уже стоял у входа с сигаретой и видом человека, которому жизнь давно всё объяснила и больше объяснять не собирается. — Серёга, — сказал Петрович вместо здравствуй. — Петрович, — ответил Сергей вместо того же. Это был полноценный диалог. Оба всё поняли. Сергей прошёл в раздевалку, переоделся. Спецовка была старая — со следами прошлых плавок: ржавые брызги, прожжённое пятно на левом плече от случая двухлетней давности, который вспоминать не хотелось. Каска с выцветшим номером. Щиток поцарапан изнутри. Перчатки — толстые, кожаные, разносившиеся по руке так, что казались частью ладони. Он вышел в цех. Смена у него была большая — восемнадцать человек в пролёте плюс трое на подхвате. Народ разный: Колян с похмелья как обычно, что не мешало ему работать нормально — просто медленнее и злее. Молодой Артём Вершинин — взяли месяц назад, ещё спрашивает про каждую мелочь. Василич — Николай Дмитриевич Васильев, семьдесят лет, из которых сорок пять на этом заводе. Это не легенда — это личное дело в отделе кадров. — Артём, — сказал Сергей, проходя мимо. — Маску ниже. Брызги не по расписанию летят. — Понял, Сергей Палыч. — Просто Сергей. Я тебе не директор. — Понял, Серге... — Просто кивни. Артём кивнул. Сергей пошёл дальше. Цех гудел. В дальнем пролёте шла плавка — тигель на подвесе медленно полз к изложницам. Семь тонн жидкой стали, градусов полторы тысячи, не меньше. Смотреть на него в открытую — как на маленькое солнце: даже через затемнённый щиток глаза режет и слезятся. От тигля тянуло жаром на двадцать метров, воздух над ним дрожал мелкой рябью, и весь пролёт был залит оранжевым трепещущим светом. Сергей встал на своё место — чуть правее и позади, откуда был виден весь пролёт. Отсюда он контролировал процесс не столько глазами, сколько каким-то другим чувством, которое нарабатывается годами и объяснению не поддаётся. Что-то идёт не так — он знал раньше, чем мог сказать почему. Иногда это был звук, иногда запах, иногда просто ощущение в затылке. Сегодня всё шло штатно. Почти скучно.

В обед он сидел в курилке — не курил, давно бросил, просто там было единственное место на заводе, где можно посидеть без дела и чтобы никто не подходил с вопросами. Негласная привилегия старшего смены. Снаружи было серо. Екатеринбургский ноябрь — это не снег и не дождь, это что-то среднее, неопределённое, как будто природа тоже не может решить чего хочет. Позвонил Димка. Сергей взял трубку после второго гудка — всегда брал быстро, хотя старался не показывать, что ждёт. — Пап, мы в субботу идём? — Идём. Куда хочешь? — В кино. Там новый про роботов. Мне Стёпа говорил, там прямо вообще. — Про роботов так про роботов. Пауза. Потом Димка сказал, чуть тише: — Мам говорит, ты поздно отвечаешь на сообщения. Сергей помолчал. — Я работаю. Она это знает. — Ну да. Ладно. В субботу тогда. — В субботу. Он убрал телефон. Смотрел на заводской двор — серый бетон, ржавые ворота, стопка поддонов у стены, которую собирались убрать ещё в сентябре. Пар от котельной. Небо белёсое, тяжёлое, как будто тоже работало в ночную и не выспалось. Нормальный день. Обычный. Каких было несколько тысяч и будет ещё столько же. Он не знал, что это последний.

Вечерняя смена заступила в восемь. Сергей сдал дела Николаеву — дотошному мужику лет пятидесяти с лицом человека, который подозревает весь мир в халтуре. Пятнадцать минут ходили по цеху: Николаев щупал швы, смотрел на показания, задавал вопросы на которые сам знал ответы, листал журнал. Ритуал. Сергей давно не раздражался — просто ждал пока закончится. — Всё нормально, — сказал в итоге Николаев. Высшая похвала в его исполнении. Сергей переоделся, вышел через проходную, кивнул охраннику Саше, который читал что-то в телефоне и кивнул в ответ не поднимая глаз. Нашёл машину на стоянке — старую «пятёрку», которую давно пора было менять, но как-то руки не доходили. Сел. Минуту просто сидел, руки на руле, двигатель не заведён. Смотрел в лобовое стекло на пустой заводской двор, на фонарь, на снег, который наконец решился и теперь лениво сыпался в жёлтом конусе света. Потом завёл. Поехал домой. Ужин, телевизор для звука, душ, кровать. В половине одиннадцатого он уже лежал в темноте. Заснул быстро. Снилось что-то невнятное — кажется, Димка маленький, лет пяти, бежит по двору, смеётся, оглядывается.

Глава 2. Кисляк

Утром он приехал к семи сорок пяти. Ночная смена заканчивалась. В цехе стоял обычный шум — гул вентиляции, редкий лязг, голоса. Тигель после ночной плавки стоял на месте, остывал. Ещё горячий — от него тянуло жаром даже с пяти метров. Отливки в изложницах светились тускло-красным у основания — стынут, но медленно. Семь тонн металла держат температуру долго, особенно в закрытом цехе. Сергей переоделся, выпил кофе из автомата в коридоре — мерзкий, как всегда, с привкусом пластика и перегретого молока — и вышел в цех принимать смену у Николаева. Первое, что почуял — запах. Не металл и окалина. Что-то другое. Резкое, кислое, физически неприятное — как будто где-то рядом вскрыли бочку с реагентом для травки металла, только реагент хранился в дальнем складе и пах иначе, Сергей его хорошо знал. Это был не он. Он остановился посреди цеха. Принюхался. — Чем пахнет? — спросил он у проходившего мимо Коляна. — А? — Колян притормозил, потянул носом. — Хрен знает. С ночи уже есть немного. Я думал, с соседнего производства несёт. — С соседнего так не несёт. Сергей вышел во двор. Снаружи запах был сильнее — плотный, кислый, живой какой-то, как будто у него было направление. Шёл с северной стороны, от пустыря за дальним забором. Над пустырём стлалось что-то белёсое — едва заметное в утреннем сером свете, почти туман, но не утренний. Обычный туман поднимается от земли снизу, лёгкий и прозрачный. Этот полз иначе — тяжело, низко, плотными языками, грязно-белый, как разлитое молоко, как будто стелился по земле с намерением. Густой, непрозрачный — земли под ним не было видно. — Тревога! — крикнул Сергей, поворачивая обратно в цех. — Всем на выход! Бросайте всё, ноги в руки! Он уже шёл быстро, почти бежал, распахивая двери. В цехе — заминка, непонимание, люди смотрели на него с тем выражением, с которым смотрят на начальника, когда тот вдруг ведёт себя странно. — Что случилось-то? — Николаев выглянул из будки мастера. — Не знаю. Туман с севера, запах кислый. Выводи людей. Все на улицу, к проходной, подальше от северного забора. — Может, учения? — неуверенно предположил Николаев. — Военные учения с кислым туманом через промзону. Двигай. Цех зашевелился. Кто быстро, кто с вопросами, кто оглядывался на оборудование. Сергей шёл против потока, считал головы. Семь. Десять. Четырнадцать. Туман заходил под ворота цеха — тонкие белёсые языки по бетонному полу, почти бесшумно. Густые, тяжёлые, стелющиеся в самых низких местах — в канавках, у поддонов, в ямах. Запах в цехе стал резче, кисловатым першением осел в горле. — Артём! — крикнул он молодому, который стоял столбом у поста. — Ноги в руки! Артём кивнул и пошёл. Сергей сделал ещё один круг по дальнему пролёту — проверить, нет ли кого. Обнаружил Василича у остывающего тигля. Старик стоял и смотрел на него — не испуганно, задумчиво, как смотрят на что-то привычное, с которым придётся прощаться. — Жалко бросать в работе, — сказал он. — Потом пожалеешь за другое. Идём. Они шли к выходу вместе. Туман был уже по грудь — белёсый, плотный, с каждым вдохом кислило сильнее. Сергей замотал нос и рот рукавом спецовки — мало помогло. Туман лез в горло, в нос, першил и жёг, и был настолько густым, что глаза начали слезиться. Туман накрыл с головой. Мир сжался до нуля. Буквально — в метре уже не видно ничего, фонарик бы не помог. Белёсая плотная пелена со всех сторон, тишина кроме собственного дыхания, запах такой, что глаза слезятся. Сергей шёл вслепую, держась за рукав Василича, считал шаги до ворот. Потом туман начал потрескивать. Тихо сначала — как статика в старом радиоприёмнике. Потом отчётливее: лёгкие электрические разряды где-то в глубине тумана, голубоватые всполохи на периферии зрения. Воздух вдруг стал ощутимо плотнее — как будто давление подскочило, в ушах зашумело, мелкие волоски на руках встали дыбом от статического электричества. Сергей остановился на секунду — непонятно, страшно, незнакомо. Потом — вспышка. Не яркая, не болезненная — просто резкий хлопок воздуха и туман начал стремительно редеть. За несколько секунд его почти не стало. Остался только запах — кислый, настойчивый — и лёгкое першение в горле. Сергей огляделся. Заводской двор. Бетон, поддоны, ворота — всё на месте. Несколько человек со смены кашляли, кто-то тёр глаза. Рядом Василич — живой, немного серый, но на ногах. — Все живы? — спросил Сергей. Ответили не все. Но большинство — да. Он полез за телефоном. Набрал МЧС. Сети не было. Совсем — ни одной полоски. — У кого есть сигнал? Люди проверяли телефоны. Мотали головами. Странно, подумал Сергей. Очень странно. Но объяснений пока нет — значит, сначала собрать людей в одном месте. — Всем оставаться здесь, — сказал он. — Я проверю обстановку.

Первые признаки он заметил минут через двадцать. Колян сидел на поддоне и смотрел в пол. Это само по себе не странно — Колян с похмелья всегда был вялым. Но когда Сергей окликнул его, тот поднял голову медленно, как будто шея плохо слушалась, и посмотрел странным взглядом. Не пьяным. Другим. Как будто не сразу узнал. — Колян, ты как? — Нормально, — сказал тот. Голос хриплый, тусклый, как у человека, которого разбудили после очень долгого сна. Сергей прошёл дальше. Ещё двое сидели у стены — молча, с отсутствующим видом. Один из них — Петя из второй бригады — потирал шею с таким выражением, будто что-то мешало под кожей. Другой просто уставился в одну точку на бетоне, не моргая. Дальше у стены котельной стояли трое. Просто стояли — и медленно, монотонно качались вперёд-назад. Все трое в одном ритме, как будто синхронизировались. Не быстро, не резко — просто маятниковое движение, размеренное и бессмысленное, из тех что нельзя перепутать ни с чем человеческим. Сергей остановился и смотрел на них несколько секунд. Никто из них не оглянулся. Просто качались. — Петь? Петя посмотрел на него. Долго. Потом отвернулся, не ответив. Что-то нехорошее шевельнулось в животе — не страх ещё, просто сигнал. Такой же, как тот, что слышал в цехе когда что-то шло не так. Он вернулся к Василичу. Старик стоял отдельно от остальных и смотрел на них с таким же выражением, с каким смотрел сам Сергей — внимательно, оценивающе, немного тревожно. — Видишь? — тихо спросил Сергей. — Вижу, — сказал Василич. — С четверть часа уже. — Что думаешь? Старик помолчал. Он был из тех людей, которые не говорят пока не думают. — Ничего хорошего не думаю, Серёжа. Это был первый раз за одиннадцать лет, что Василич назвал его по имени. Не «Сергей Палыч», не «старший» — просто Серёжа. Как-то сразу стало понятнее, что старик думает на самом деле.

Следующий час был как замедленный кошмар. Люди менялись постепенно — и именно это было самым страшным. Не сразу, а по чуть-чуть. Сначала просто вялые, заторможенные. Потом перестали отвечать на вопросы — смотрели сквозь тебя. Потом начали двигаться — медленно, неуверенно, как будто забыли как ходят. Именно так — не агрессивно, не как в кино. Просто теряли себя, тихо и неотвратимо. А в перерывах между движением — останавливались и качались. Все одинаково. Вперёд-назад, вперёд-назад. Как будто тело выполняло какую-то единственную базовую программу в отсутствие команд. Колян встал с поддона и пошёл куда-то — ни к кому конкретно, просто пошёл. Сергей окликнул его. Колян остановился, повернулся — и Сергей увидел его глаза. Пустые. Не злые, не испуганные — просто пустые, как выключенный экран. Всё что делало Коляна Коляном — усталость, похмелье, привычная ирония — исчезло. — Коля, — сказал Сергей тихо. Колян открыл рот. Вышел звук — не слово, просто звук. Низкий, горловой. Потом перестал двигаться и начал качаться на месте. Вперёд-назад, вперёд-назад. Сергей отступил на шаг. — Василич. Иди ко мне. Старик уже был рядом. — Артём тоже, — сказал Василич тихо. — Смотри. Артём стоял у стены метрах в двадцати. Стоял прямо, руки по швам — и медленно, монотонно качался вперёд-назад. Едва заметно, но ритмично. Тот же маятник, что и у остальных. Когда Сергей посмотрел на него — поднял взгляд и уставился неподвижно, не моргая. Но не перестал качаться. — Артём! — позвал Сергей. Парень не ответил. Просто смотрел. И качался. — В цех, — сказал Сергей Василичу. — Там есть замок на кабинете начальника. Единственный нормальный. — А они? — Мы ничего не можем сделать. Идём.

Они шли к цеху быстро, почти бежали. Сергей не оглядывался — слышал за спиной шаркающие шаги, несколько пар, ни одна из которых не принадлежала нормальному человеку. Артём почти догнал их у входа — Сергей обернулся и увидел парня метрах в пяти, то же пустое лицо, те же немигающие глаза. Толкнул Василича вперёд: «Быстрее». Кабинет начальника смены был в дальнем конце цеха — маленькая комната с железной дверью, единственной с нормальным замком. Стол, два стула, сейф, доска с нарядами. На столе — чья-то кружка с давно остывшим чаем. На стене — пожарный щит: красный топор, багор, ведро. Красный топор. Советский, с толстым деревянным топорищем, отполированным многими руками. Висел здесь, наверное, лет сорок. Сергей запер дверь. За ней сразу послышались шаги — медленные, шаркающие, несколько пар. Потом глухой удар в дверь, без злобы, просто так. — Всё, — сказал Василич. Не вопрос — констатация. — Пока не всё, — ответил Сергей. Он сел на стул и стал слушать. Снаружи — шаги, иногда удар в дверь. Потом, минут через двадцать, — что-то другое. Что-то тяжёлое вошло в цех через большие ворота. Очень тяжёлое. Шаги — не человеческие. Слишком весомые, слишком медленные для своего веса, с паузой между ударами, как будто что-то скользило в промежутках. Раз. Пауза. Два. Пауза. Потом — звуки, которые Сергей не хотел опознавать. Влажные, короткие, деловые. Как будто кто-то работал — методично, без злобы, без спешки. Потом снова тишина. — Что это? — шёпотом спросил Василич. — Не знаю, — ответил Сергей так же тихо. — Но оно разбирается с теми, кто снаружи. — Это плохо или хорошо? Сергей подумал. — Пока не знаю. Старик кивнул. Замолчал. Сергей смотрел на железную дверь и думал о Димке, который ждёт в субботу кино про роботов, о телефоне в куртке в раздевалке без сети, о том что в кабинете нет воды и нет еды, а дверь железная но петли на ней с той стороны. За дверью тяжёлое остановилось. Прямо напротив кабинета. Подождало. Потом, медленно, двинулось дальше — и Сергей почувствовал как выдохнул, только когда шаги затихли в дальнем пролёте.

Глава 3. Пожарный топор

За дверью кабинета что-то тяжёлое прошло по цеху. Не человек. Сергей слышал людей каждый день одиннадцать лет — знал как звучат шаги на бетоне, как скрипит металлическая подошва спецовки, как отличается походка Коляна от походки Василича. Это было не то. Что-то массивное, и оно двигалось иначе — слишком плавно для своего веса, слишком тихо между ударами, как будто часть движения происходила не на полу. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три. Потом остановилось. Потом — звуки, которые Сергей не хотел опознавать. Влажные, короткие, без злобы. Как будто кто-то работал — методично, деловито. Один. Ещё один. Потом несколько сразу — быстро, как будто нашёл что искал. Потом снова тишина. Потом шаркающие шаги снаружи — много, со всех сторон. Те, кто были во дворе, тоже учуяли что-то и шли внутрь. Сергей стоял у пожарного щита и держал топор в руке. Красный, советский, с толстым топорищем, отполированным до блеска. Тяжёлый. Хорошо сбалансированный. Сидел в ладони правильно. Василич сидел на стуле у стола, положив руки на колени, и смотрел в стену. Не на дверь — в стену. Это само по себе было странно. Старик всегда смотрел туда, откуда могла прийти опасность. — Василич, — тихо сказал Сергей. Старик не ответил сразу. Потом медленно повернул голову. Посмотрел на Сергея — и Сергей увидел что-то в его глазах, что-то едва заметное, что он не хотел видеть. Не пустоту. Ещё не пустоту. Но что-то начинавшееся с краёв — как туман, который только заходит под дверь. — Серёжа, — сказал Василич. Голос был его — старый, хрипловатый, узнаваемый. — Мне что-то нехорошо. — Знаю. Ты держись. — Стараюсь. Он старался. Это было видно — по тому как сидел, выпрямившись, по тому как сжимал края столешницы двумя руками, по тому как моргал чаще обычного, как будто пытался сфокусироваться на чём-то, что постоянно уплывало. Сергей держал топор и смотрел на старика, и думал о том, что знает его одиннадцать лет. Что тот работал на этом заводе сорок пять. Что у него трое детей и шесть внуков — он как-то показывал фотографии на корпоративе, гордился, смущался что гордится, убирал телефон быстро. Что в прошлом году Василич прошёл всю смену с больной спиной и никому не сказал. Он думал об этом и одновременно думал о другом — о том, что видел во дворе час назад. Как менялись люди, которых он тоже знал. Как уходило из глаз. Как начинали качаться — вперёд-назад, вперёд-назад, все одинаково. Не ошибся, говорил кто-то внутри. Ты не ошибаешься в таком. Ты знаешь. Он знал. Просто не хотел.

Снаружи тяжёлое ходило по цеху долго. Иногда останавливалось. Иногда что-то падало — металлический лязг, грохот опрокинутого стеллажа. Один раз — звук, который мог быть чем угодно, но скорее всего был именно тем, чем Сергей не хотел его называть. Потом затихло в дальнем пролёте. Тогда заговорил Василич. Медленно, с усилием, как будто каждое слово требовало отдельного решения: — Серёжа. Я уже... не очень. Сергей посмотрел на него. — Ты держишься. — Держусь. — Пауза. — Но недолго. Ты не жди. Слышишь? Не жди. — Услышал. Старик кивнул. Опустил глаза на свои руки — они лежали на столешнице, пальцы чуть подрагивали, сами по себе, как бывает у пожилых. — Хорошо поработали, — сказал он ни с того ни с сего. — Да, — согласился Сергей. — Завод хороший. Не все так говорят, а зря. — Завод нормальный. — Сорок пять лет. — Он сказал это тихо, без особого выражения. — Долго. Сергей не ответил. Просто стоял и смотрел на него. Потом Василич встал. Встал не так, как встают люди — без предупреждения, без кряхтения, без привычного «ох» которое сопровождало каждое движение семидесятилетнего мужика с больной спиной. Просто встал. Плавно. И повернулся к Сергею. Сергей уже держал топор двумя руками. — Василич, — сказал он. Старик смотрел на него. В глазах не было злобы — не было вообще ничего, что Сергей знал. Только это новое, пустое, голодное. — Стой, — сказал Сергей. Василич шагнул к нему. Сергей отступил — просто тянул время, всё ещё надеялся на что-то, на что надеяться было незачем. На то что старик остановится. Моргнёт. Скажет что-нибудь своим голосом. Василич не остановился. Он двигался медленно — неуклюже, неуверенно, как ходят самые первые заражённые. Медляк, понял бы потом Сергей, когда узнает как это называется. Но это был Василич. Семьдесят лет, сорок пять на заводе, фотографии внуков. Когда старик протянул руки, Сергей ударил. Один раз. Коротко. Топорище — не лезвие, плашмя, по голове, сильно. Василич упал. Сергей стоял над ним и смотрел. Старик лежал на боку, не двигался. Грудь поднималась и опускалась — живой. Оглушённый. Потом Василич начал подниматься снова. Медленно. Неуклюже. Но подниматься. Сергей закрыл глаза на секунду. Открыл. Ударил второй раз. Лезвием. Один раз, чётко — как учили работать с инструментом: уверенно, без колебаний, потому что колебание — это травма. Потом стоял и смотрел в стену — не на то, что лежало на полу — в стену. Считал вдохи. Раз. Два. Три. Надо было чем-то занять голову прямо сейчас. Сзади послышался звук.

Артём стоял в углу — Сергей и не заметил когда он там оказался. Молчал всё это время. Сидел тихо, пока шёл разговор с Василичем. Сейчас он смотрел на Сергея, и в его глазах было то же самое. Та же пустота. Тот же голод. — Артём, — сказал Сергей. Парень не ответил. Встал. Двинулся к нему — не агрессивно, просто шёл, руки чуть вытянуты вперёд. — Стой. — Сергей поднял топор. — Артём, стой. Артём не останавливался. Сергей ударил кулаком — не топором, кулаком, в грудь, отбросил назад. Выиграл секунду. Артём качнулся, удержал равновесие, снова пошёл. Второй удар — в плечо, разворот, третий — в челюсть. Артём упал на колено. Встал. Сергей смотрел на него и думал: «ещё секунду». Может ошибся. Может сейчас моргнёт. Двадцать два года, «просто Сергей, не Сергей Палыч», оставался на ночную подработать. Артём прыгнул. Сергей перехватил его за плечо, развернул, ударил топорищем по затылку — раз, ещё раз, Артём осел на пол. Сергей ждал. Пять секунд, десять, пятнадцать. Артём не вставал. Сергей опустился на колено, нащупал пульс на шее — есть. Живой. Без сознания. Он ударил топорищем, не лезвием — не смог иначе. Парню двадцать два года. Поднялся. Огляделся. Кабинет. Два тела на полу. Топор в руке. За дверью — редкое шарканье, что-то тяжёлое снова двигалось где-то в глубине цеха. Сергей сел на стул у стола. Поставил топор между ног, опёрся лбом на рукоять. Просто подышал. Одну минуту. Без мыслей — только дыхание. Потом поднял голову. Маленькое окно под потолком кабинета выходило прямо в цех. Через него был виден кусок пролёта — серый бетон, свет рабочей лампы на аварийном питании. И что-то ещё. Большое. Тёмное. Стояло у дальней стены и не двигалось. Сергей смотрел на него через мутное стекло — и даже с такого расстояния, даже в тусклом свете, силуэт был неправильным. Слишком высокий. Слишком широкий. Лишняя пара конечностей в районе рёбер, загнутые внутрь крюки. Это было не похоже ни на что, что он видел за дверью — не похоже на тех, кто шаркал и качался. Это было другое. Отдельное. Из другого порядка вещей. Потом оно повернуло голову. Сергей не видел его глаз. Но почувствовал — физически почувствовал, как будто что-то изменилось в воздухе — что тварь его учуяла. Не тех, кто шаркал по цеху. Его. Живого. Иммунного. Тварь двинулась к кабинету. Сергей встал, взял топор и оглянулся — не в поисках выхода из комнаты, а в поисках другого выхода. Взгляд скользнул по окну, через которое был виден цех. Тигель стоял на своём месте в пролёте — от него тянуло остаточным жаром даже сквозь стекло. Ночная плавка. Несколько часов прошло. Семь тонн металла — остывает долго. Тварь была уже близко. Некогда думать. Он запомнил — где тигель, где рычаг фиксатора на опоре, где сама тварь. И открыл дверь.

Глава 4. Тварь

Сергей открыл дверь — и сразу отступил в сторону, прижался к стене. Тварь была уже близко. Он слышал её шаги — тяжёлые, медленные, с паузой между ударами, как будто что-то скользило в промежутках. Раз. Пауза. Два. Пауза. Он увидел её по-настоящему впервые — не силуэт через мутное стекло, а вблизи, при свете аварийной лампы. Мозг пытался опознать, найти что-то знакомое — и не находил. Высокая, под два с половиной метра, широкая в плечах. Четыре конечности снизу, ещё две — крепились где-то в районе рёбер, заканчивались загнутыми внутрь крюками. Кожа серо-бурая, плотная, в складках как у носорога. Голова непропорционально большая, без ушей, с узкой полосой глаз по всему лбу — не два и не три, а целая полоса мутного хитина, как у насекомого, увеличенного до невозможного. На затылке — вздутие, крупное, бугристое, пульсирующее. Как нарост на старом дереве, только живой. Тварь остановилась. Смотрела — или нет, с такими глазами непонятно куда она смотрит. Просто стояла. Дышала. Из складок на шее шёл пар. Тварь выглядела иначе, чем те, что шаркали по двору и качались у стен. Те были бывшими людьми — ещё угадывался рост, форма тела, остатки одежды. Эта — нет. Другая архитектура, другие пропорции, другой замысел. Как будто её не кто-то когда-то заразил, а она всегда была такой. Сергей стоял у стены и думал что надо что-то делать. Мысль была конкретная и бесполезная одновременно. Тварь двинулась. Он побежал — в сторону, вдоль стены, к дальнему пролёту. Не к выходу — просто туда, где было дальше от неё. Тварь шла за ним. Не спеша — она вообще не спешила, двигалась той же размеренной походкой. Но бетонный пол под ней дрожал при каждом шаге, и расстояние между ними не увеличивалось. Сергей свернул за стеллаж с инструментами. Тварь прошла сквозь него — не обошла, именно сквозь, смела одним движением крюка. Металл полетел во все стороны, что-то ударило Сергея по спине, он споткнулся, устоял, побежал дальше. Тигель был впереди. Большой, чугунный, на поворотной опоре с фиксатором. Стоял там же где стоял всегда — Сергей знал это место как собственную кухню. Ночная плавка, несколько часов прошло. Сталь внутри уже не жидкая — схватилась, но не до конца. Корочка снаружи, внутри ещё горячая густая масса. Каждый литейщик знает как ведёт себя металл в тигле через несколько часов после плавки. Он обогнул тигель по дуге — тварь шла прямо, не маневрировала. Выиграл несколько секунд. Нырнул за опору, нашёл рукой рычаг фиксатора — толстый, окрашенный в жёлтый, там где всегда — и навалился всем весом. Рычаг не поддался. Сергей навалился сильнее. Металл чуть сдвинулся — заржавел за долгое время без работы. За спиной — удар лапы по бетону, совсем близко. — Да иди же, — сквозь зубы сказал он рычагу. Рывком, всем корпусом — вперёд. Щелчок. Тигель качнулся на опоре — сначала медленно, потом быстрее, потом семь тонн пошли вниз с нарастающим грохотом. Сергей успел прыгнуть в сторону, упал на четвереньки, проехал по бетону. Из тигля вышла не жидкая сталь — она уже схватилась, верхний слой держал. Но удар о пол разбил корочку, и из трещин хлынула внутренняя масса — тёмно-красная, почти чёрная у краёв, густая как мёд, медленная. Несколько тонн. Расплёскивалась тяжело, без брызг, ползла по бетону широкой лужей. Жар от неё шёл как от открытой печи. Тварь не успела отойти.

Масса накрыла нижние конечности — все четыре. Тварь попыталась поднять ногу. Металл держал — уже схватывался снаружи, корочка твердела прямо на глазах. Тварь рванулась — одна нога вышла с треском, оставив в застывающей массе кусок кожи. Вторая — нет. Третья — нет. Нижняя часть туловища уходила глубже — медленно, неотвратимо. Тварь упёрлась крюками в бетон рядом с лужей, тянулась вперёд, скользила. Не могла выбраться. Но крюки работали. Сергей попробовал подойти — крюк ушёл в его сторону моментально, без замаха, просто хлестнул. Сергей отпрыгнул, крюк прошёл в полуметре от лица. Тварь не атаковала прицельно — она просто двигала крюками, и этого хватало чтобы держать вокруг себя опасную зону метра в полтора-два. Он встал на краю этой зоны. Смотрел. Голова твари — в метре за крюками. До неё не дотянуться нормально никак. Сергей посмотрел на топор. Рукоять — восемьдесят сантиметров, лезвие ещё двадцать. Итого метр. Не хватает. Даже с вытянутыми руками — не хватает, и при этом крюк достанет. Он огляделся. У дальней стены — обломки опрокинутого стеллажа. Среди них металлическая труба, метра полтора. Он подошёл, поднял. Тяжёлая, неудобная — не оружие, просто труба. Вернулся к твари. Попробовал ткнуть трубой в голову — тварь дёрнулась, крюк сбил трубу в сторону, Сергей едва удержал её. Не то. Он стоял и думал. Тварь медленно, но верно проседала глубже в застывающий металл. Нижняя часть уходила, крюки скользили по бетону всё хуже. Никуда не денется. Просто сидит и ждёт. Голова. До головы не дотянуться. Но тварь двигается — поворачивает её, тянется вперёд. И когда тянется — наклоняется. И когда наклоняется — затылок с наростом оказывается ниже и дальше от крюков. Он взял трубу в левую руку, топор в правую. Ткнул трубой в морду твари — раздразнить. Тварь дёрнулась в его сторону, потянулась — крюк хлестнул воздух в полуметре. И наклонилась вперёд. Затылок оказался ниже. Сергей шагнул вперёд — в зону крюков, иначе никак — и ударил топором по затылку. Крюк достал его сразу же. Прошёл по левому боку — не острием, плашмя, но силы хватило бросить Сергея на бетон. Упал, перекатился, вскочил. Топор ударил по затылку вскользь. Кожа там как резина — лезвие соскользнуло. Ничего. Он зашёл с другой стороны. Снова ткнул трубой — тварь снова потянулась, снова наклонилась. Шагнул в зону. Крюк прошёл над головой — он присел. Ударил по наросту. Топор вошёл иначе. Мягче. С совсем другим звуком — влажным, хлюпающим, как будто пробили что-то внутреннее. Сергей почувствовал это через рукоять — не твёрдое, не кость, что-то другое. Мягкое, податливое — как мешок с жидкостью, обтянутый тонкой плёнкой. Тварь дёрнулась резко. Крюк зацепил плечо — разодрал спецовку, полоснул по коже. Сергей отлетел на шаг, устоял. В наросте была трещина. Из неё шло что-то тёмное — густое, медленное, с резким кислым запахом. Он ударил снова. Прицельно — уже зная куда. Раз. Ещё раз. Отскочил от крюка, зашёл с другой стороны, ударил третий раз. Нарост лопнул.

Тварь умерла мгновенно. Не постепенно, не затухая — в одну секунду. Крюки скребанули по бетону последним рефлексом и замерли. Голова упала. Мгновенная смерть от повреждения мешка — потом Сергей узнает, что это закон Улья, единственный абсолютный. Повредил мешок — мгновенная смерть. Без исключений. Из разорванного нароста вышла тёмная густая масса — смолистая, липкая, с резким органическим запахом. Но не нити мицелия, как у обычного заражённого. Рыхлые оранжево-бурые массы, плотные, монолитные — похожие на окаменевшую смолу, на кусок янтаря, только тёмного и грубого. Они были облеплены паутиной мицелия, но сами по себе выглядели иначе. Тяжелее. Древнее. Сергей стоял над тварью и дышал. Плечо горело. В ушах звон. Спецовка мокрая. В цехе стоял запах горячего металла, пара, кислого из лопнувшего нароста. Он посмотрел на вскрытый нарост. Тёмная смолистая масса медленно сползала по боку головы твари. Внутри — рыхлые монолитные куски оранжевого цвета и спутанная паутина, в которой угадывались горошины, утопленные в нитях мицелия. Он попробовал отодрать один из крюков-конечностей — может оружие, может ценность. Нагнулся, потрогал. Крюк сидел намертво, в суставе плотно. Не для того чтобы снимали. Бросил. Не его это знания.

Он обошёл цех — быстро, с топором в руке. Шаркающих не слышно. Тварь неподвижна. Металл на полу остывал — из тёмно-красного становился матово-чёрным. Вернулся в кабинет. Артём лежал там где упал, дышал ровно. Пульс есть. Живой. Сергей не знал что с ним будет. Оставил лежать, связал запястья кабелем от лампы. Без злобы, на всякий случай. Нашёл аптечку в раздевалке. Промыл плечо — длинный порез, неглубокий. Перебинтовал кое-как. Нашёл куртку с телефоном — сеть не ловила. Нашёл воды и сухарей. За окном кабинета светало. Не по-екатеринбургски — слишком зелёно, слишком мягко. И солнце поднималось не совсем оттуда, откуда должно — чуть левее и ниже, как будто ось мира кто-то повернул на несколько градусов. Чужое утро. Он закрыл глаза. Открыл. — Ладно, — сказал он в пустой кабинет. Встал. Взял топор. Вышел во двор.

Снаружи цех выглядел как после небольшой войны. Опрокинутые стеллажи, металл на полу застывшей чёрной лужей с тварью посередине — нижняя часть туловища вмурована намертво, голова запрокинута. Несколько неподвижных тел у стен — тварь их убила, пока Сергей был за дверью. Завод стоял на своём месте — цех, котельная, склады, ворота, забор. Всё своё. А за забором — лес, которого здесь никогда не было и быть не могло. Высокие деревья с незнакомыми кронами, тёмная почва, странная жёсткая трава. И тишина — не городская, в которой всегда есть далёкий гул машин и самолётов, а природная, густая, живая. Небо над головой — светло-серое, почти привычное, но звёзд ночью наверняка будет больше чем должно. Сергей стоял у ворот и смотрел на этот лес. Потом — со стороны деревьев — послышались голоса. Несколько человек. Тихо, по-деловому, с той интонацией людей которые знают что делают. Треск сухих веток. Лязг снаряжения. Он отступил от ворот. Встал сбоку, топор в руке. Голоса приближались.

Глава 5. Живые

Они вошли через северо-западный угол территории — там, где забор просто заканчивался. Не ломался, не крошился — просто обрывался. Последняя бетонная плита стояла ровно, целая, без единой трещины. А за ней начиналась земля Улья — тёмная, незнакомая, с жёсткой низкой травой, которая росла совсем не так, как должна. Граница кластера. Улей скопировал завод до этой точки и остановился. Для опытных рейдеров такое место — очевидный вход. Их было четверо. Сергей видел их сначала как силуэты — на фоне леса, тёмные, двигаются медленно и внимательно. Не как заражённые — те шаркали. Эти шли с остановками, смотрели по сторонам прежде чем сделать следующий шаг. Так ходят люди, которые давно усвоили что торопливость убивает. Потом вошли на двор и стали людьми. Первым шёл мужчина лет сорока — невысокий, плотный, в потёртой куртке с разгрузкой поверх. Помповое ружьё держал в руках стволом вниз — не убрано, но и не на изготовку. Глаза быстрые, хозяйские, сразу обшаривали двор по секторам. За ним — женщина лет тридцати, с арбалетом на плече и тяжёлым рюкзаком. Дальше двое мужиков — один крупный, бородатый, второй худой, в очках с металлической оправой. Они увидели тварь. Бородатый остановился, пробормотал что-то вполголоса. Мужик в очках присел, стал разглядывать тварь в застывшем металле с профессиональной внимательностью. Женщина просто отметила и продолжила осматривать двор. Первый — тот, что шёл впереди — не остановился вообще. Продолжал смотреть по секторам. Потом увидели Сергея. Ружьё пошло вверх немедленно — не до прицела, но уже не вниз. Тот же жест у бородатого — у него оказался обрез, короткий, грубый. Женщина сдвинула арбалет с плеча. Мужик в очках шагнул в сторону, чтобы не стоять на одной линии с остальными. Четыре секунды тишины. — Живой? — спросил первый. — Пока да, — сказал Сергей. — Руки покажи. Медленно. Сергей опустил топор на бетон, выпрямился, поднял руки ладонями вперёд. Ждал. Первый смотрел на него несколько секунд. Потом перевёл взгляд на тварь, на застывший металл, на опрокинутый тигель у дальней стены, на обломки стеллажа. На выбитую дверь кабинета. — Сам? — спросил он. — Тигель помог, — сказал Сергей. — Тигель, — повторил мужик в очках себе под нос. — Интересно. Первый наконец опустил ружьё — ствол в землю. — Первый день? — Первый. — Из какого кластера? — Завод. Литейный цех. Екатеринбург. Первый обернулся к мужику в очках — коротко. Тот слегка кивнул. — Меня зовут Рябой, — сказал первый. — Это Дим, Карина, Борода. Ты? — Сергей. — Давно работаешь с металлом? — Одиннадцать лет. Рябой помолчал. Посмотрел на тварь, на металл, снова на Сергея. — Понятно, — сказал он, и в этом слове было что-то большее чем просто ответ. Убрал ружьё за спину. — Зайдём внутрь?

Они сидели в бытовке — Сергей по одну сторону стола, Рябой и Дим по другую. Борода остался у входа. Карина поставила на стол флягу и передала Сергею. — Живец, — сказала она. — Слабый раствор. Тебе сейчас нужен. Пей немного. Сергей открыл флягу — резкий запах, кисловато-спиртовой, с незнакомой биологической ноткой. Выпил два глотка. Вкус был неприятным — горьковато-кислым, как будто пьёшь что-то живое. — Что это? — спросил он. — Живец. Без него иммунные умирают, — сказала Карина. — Споран в спирте, процеженный. Осадок — яд, его обязательно убирать. Потом объяснят подробнее. Ещё раз нальём через час. Дим уже смотрел в маленький блокнот, что-то писал. Рябой сидел напротив, локти на стол, и просто ждал. Сергей понял что очередь задавать вопросы — его. — Где я? — спросил он. — Улей, — сказал Рябой. — Или Стикс. По-разному называют. — Как сюда попал. — Туман — кисляк. Он приходит когда кластер обновляется. Кластер — кусок какого-то мира — копируется в Улей вместе со всем содержимым. Не телепортируется — именно копируется. Оригинал остаётся на месте. Большинство людей при этом заражаются и превращаются в тварей. Меньшинство остаётся собой — иммунные. Ты иммунный. — Почему одни иммунные, другие нет. — Никто не знает. — Как выбраться отсюда. Рябой посмотрел на него без выражения. — Никак. Сергей принял это. Помолчал секунду. — Зачем живец. — Без него иммунные умирают медленно и мучительно. Споровое голодание — что-то вроде ломки, только хуже. Улей запускает в тебе изменения при копировании, их нужно поддерживать. Живец делают из споранов — это то что добывают из споровых мешков заражённых. Один споран на пол-литра спирта, растворить, обязательно процедить — осадок ядовит. Принимать минимум раз в день. — Рябой сделал паузу. — Новичку первые две недели можно реже — раз в три дня. Организм ещё адаптируется. Но потом — каждый день, без пропусков. — Споровые мешки, — повторил Сергей. — На затылке? — У большинства — да. Самое слабое место. Повредить — мгновенная смерть. — Тогда понятно почему у той твари там был нарост. Дим поднял голову от блокнота. Посмотрел на Рябого. Рябой почти незаметно мотнул головой — не здесь. — Особый вид, — сказал Дим коротко. — Не как заражённые. Что-то своё. Поговорим внутри, не на открытом. Сергей заметил эту паузу. Не понял — но запомнил.

Они зашли в кабинет начальника смены — единственное помещение с закрывающейся дверью и отсутствием окон на улицу. Дим плотно прикрыл дверь, огляделся по углам — привычка. — Теперь можно, — сказал он тихо и кивнул на стул. Сергей сел. Дим остался стоять, опершись на стену. — То что ты убил — скреббер, — сказал Дим, понизив голос, будто само слово не стоило произносить громче необходимого. — Не заражённый. Совсем другое. Скребберы — исходные обитатели этого мира. Никто не знает откуда они взялись и зачем. Бывают совсем разными — любое число конечностей, иногда странные способности, которые не объяснить. У твоего четыре ноги и два крюка — это ещё простой вариант. — Почему шёпотом? — спросил Сергей. — Плохая примета, — сказал Дим. — Говорить о них вслух вне защищённого стаба — вроде как привлекает внимание. — Он поморщился, как бы извиняясь за суеверие. — Я лично не проверял. Но видел как за болтовню про скребберов на открытой территории людей серьёзно били. Один раз чуть не зарезали. Так что — лучше тихо. И лучше не на улице. Рябой стоял у двери и молчал — с тем выражением человека, который уже всё знает и ждёт когда поймут остальные. — Скреббер — серьёзный противник, — продолжил Дим. — Молодой — проблема для хорошо вооружённой группы. Ты его один завалил в первый день без понимания что происходит. — Тигель помог. — Ты знал где тигель, знал про рычаг фиксатора, знал что металл ещё горячий, — сказал Дим. — Завод твой. Ты его знаешь как свою квартиру. Это не везение. Это профессия. Сергей пожал плечами.

Рябой хотел осмотреть территорию. Сергей повёл его сам — знал каждый угол. Рябой ходил молча. Смотрел на оборудование, котельную, электрощит. Проверил скважину с насосом, склады, состояние забора. На северо-западном углу остановился — там, где последняя плита стояла у края пустоты, и дальше начинался Улей. — Граница кластера, — сказал он. — Твой завод скопировался до этой точки. — Помолчал. — Плохо. — Почему плохо? Это же просто край. — Это открытый фланг. Без стены. Любая тварь заходит с этой стороны свободно. — Рябой посмотрел на лес. — Завод хорошее место. Забор, электричество, вода, металл. В Улье за такое убивают. И удержать одному — нельзя. — Тогда найду людей. Рябой не ответил. Повернул обратно к цеху. — Есть ещё живые на территории? — спросил он. — Один. В кабинете. Молодой парень. Начал меняться после тумана. Я его вырубил, не убил — не смог. Не знаю что с ним теперь. — Давно лежит? — Часа четыре. Рябой пошёл к кабинету без лишних слов. Сергей за ним. Артём лежал там где оставили. Рябой присел, проверил пульс, посмотрел зрачки. — Трансформация остановилась, — сказал он. — Бывает. Организм сопротивляется дольше. — Встал. — Шансов немного. Но есть. Карина пришла с маленьким пузырьком, влила несколько капель живца под язык Артёму. — Посмотрим, — сказала она. Больше ничего.

Потом Дим сказал: — Покажи... — он помедлил, подбирая слова, — тварь. Не «скреббер» — тварь. На открытом воздухе, у цеха, он осторожничал даже после разговора внутри. Они вернулись в цех. Дим присел рядом с мёртвой тварью — профессионально, без брезгливости, достал из кармана небольшой нож. Осмотрел вскрытый нарост на затылке. Покачал головой. — Мешок повреждён. Ты его случайно задел? — Бил по голове, один удар ушёл на затылок. Топор вошёл по-другому. Я не знал что это такое. — Откуда тебе знать. Первый день. — Дим аккуратно раздвинул края разорванного нароста. — Смотри. Это споровый мешок. Самое слабое место у любой твари. Повреди его — мгновенная смерть. Именно поэтому она упала сразу. Внутри — рыхлые монолитные куски оранжево-бурого цвета, облепленные паутиной мицелия. Дим потрогал оранжевую массу кончиком ножа — плотная, не расползалась, не крошилась. — Монолит, — сказал он тихо. — Не нити, а монолит. Как у... — Он не договорил. Посмотрел на Рябого. Рябой кивнул. — Это янтарь. Особый. У обычных заражённых янтарь — тонкие нити. Здесь — монолит. Рыхлые массы. Сырьё для... кое-чего полезного. Потом расскажу. Потом он поддел ножом паутину мицелия глубже. — Видишь? — спросил он. В нитях мицелия, утопленные в паутине, сидели твёрдые шарики. Мицелий облеплял их со всех сторон — при попытке достать тянулись нити, не отпускали, приходилось подрезать. Горошины не катились, не лежали свободно — они были вросшими в паутину. Дим осторожно подцепил одну, потянул. Нити потянулись за ней, тонкие, прозрачные, упругие. Подрезал. Горошина вышла. Тёмно-серая с матовым металлическим отливом. Крупнее обычной горошины — больше вишнёвой косточки. Тяжёлая, на вид — как спрессованный свинец. — Что это? — спросил Сергей. — Горох, — сказал Дим тихо. И повторил, как будто сам себе: — Горох из... — Он снова не договорил. Просто покачал головой. Рябой стоял чуть позади и молчал — с тем выражением человека, который уже всё понял и ждёт когда поймут остальные. — Это ценность? — спросил Сергей. — Очень большая. — Дим наконец посмотрел на него. — Обычный горох — желтоватый, как прессованный сахар — добывают из заражённых покрупнее. Растворяют в разбавленной уксусной эссенции и пьют. Сухим нельзя — отравление, можно умереть. Он развивает дары Улья — способности, которые появляются у иммунных. Этот горох, — он показал тёмно-серую горошину, — другое дело. Из того вида, о котором мы говорили внутри. Никто почти не добывает такой целенаправленно, слишком опасный противник. Я видел такое один раз за два года. Действие непредсказуемое. — Покажи как достать остальные. Дим показал — нож аккуратно, нити тянутся, подрезать, горошина выходит вместе с обрывками паутины. Семь штук. Каждую приходилось подрезать отдельно, мицелий не отпускал. Завернул в кусок ткани, передал Сергею. — Твои. Сергей взял. Убрал в нагрудный карман спецовки. Потом посмотрел на Рябого. — Почему не забрали сами? — спросил он прямо. — Я был без сознания несколько часов. Артём тоже. Тварь мёртвая. Зашли бы, забрали что надо, ушли. Кто бы узнал. Рябой смотрел на него несколько секунд. — Плохая примета, — сказал он. — Что именно? — Брать горох у... такой твари, которую убил кто-то другой. — Рябой говорил спокойно, без пафоса, как говорят про правила которые не обсуждают. — В Улье в такие вещи верят. Не потому что суеверные. Потому что те кто не верил — как правило уже не здесь. — И что случается с теми кто берёт? — По-разному. Иногда ничего. Иногда очень плохо заканчивают. Никто не проверял статистику. — Он пожал плечами. — Но зачем рисковать ради горошин, если хозяин живой и стоит рядом? — Хозяин, — повторил Сергей. — Ты убил её. Значит твоё. — Рябой кивнул на цех, на тварь в застывшем металле, снова на Сергея. — Первый день, один, без понимания что происходит. Завод целый. Вот это, — он мотнул головой на тварь, — мёртвое. Ты не простой новичок. Сергей не ответил.

Перед уходом Дим показал схему Улья — объяснял быстро, по делу, в закрытом кабинете. Стадии заражённых, иерархия. Пустыши — зелёная стадия: ползуны, медляки, джамперы. Трофеев нет, не опасны по одному. Споровики — жёлтая стадия: бегуны, жрачи, топтуны. В мешке уже есть спораны, иногда горошина. Горошники — фиолетовая стадия, серьёзнее. Элитники — красная стадия, вот этих обходить стороной, пока не наберёшься опыта. — Есть ещё кое-что, — сказал Дим. — Пятая стадия. Не называй вслух. Вообще никогда. Новичка за это отругают. Во второй раз — нож по горлу. Я не шучу. Сергей кивнул. — А те, о ком мы говорили? — спросил он. — Они не заражённые. — Нет. Они — исходные. — Дим помолчал. — Другой вид. Другие правила. — Он постучал пальцем по столу. — Не произноси их название на открытом воздухе. Внутри стаба — можно. Здесь — нет. Это правило номер один для выживания в обществе. Нарушишь — в лучшем случае получишь по морде. В худшем — тебя перестанут считать за своего. Потом — споры, горох, жемчуг, живец. Как готовить, что с чем. Живец — споран в спирте, процедить. Осадок — яд. Горох — только в растворе разбавленной уксусной эссенции. Ни в коем случае не сухим — отравление, можно умереть. Ни в коем случае не жменями — риск превратиться в кваза, существо на грани между иммунным и заражённым. — Жемчуг — другое, — сказал Дим. — Открывает новые дары. Принимают в чистом виде, просто глотают, можно запить чем угодно. Но две подряд — почти смерть. Пауза минимум день-два, лучше пара недель. — У моей твари жемчуга не было? — У этой — нет. Только горох и монолит... янтаря. — Дим снова осторожничал со словами. — Бывает. Не у каждой. — И ещё, — добавил Дим. — Дар сам по себе не проявляется. Нужен либо горох — он развивает то что уже есть, — либо жемчуг — он открывает новое. Без них ты просто иммунный с базовыми улучшениями: регенерация, чуть лучше слух, память, сила. Хорошо, но ничего особенного. — Горох из... той твари, — сказал Сергей. — Одна горошина, растворить в уксусе, процедить, выпить? — Да. Непредсказуемое действие. Может ничего. Может что-то необычное. Обычный горох развивает имеющийся дар. Этот — может дать что-то не из стандартного набора. — Дим посмотрел на него. — Но только когда поймёшь что у тебя за дар — иначе усилишь что-нибудь случайное. Хотя... — Он замолчал, посмотрел на Рябого. Рябой у двери пожал плечами: — Дар без горошины не проявится. Замкнутый круг. Съешь одну — посмотришь что будет. — Ещё одно, — сказал Рябой. — Тот... крупный хищник привлёк округу. Пока он здесь был — другие заражённые держались подальше. Такие твари их пугают. Но теперь он мёртв. Неделя, может чуть больше — заражённые поймут что территория свободна. Начнут стягиваться. — Кивок на северо-западный угол. — Особенно с той стороны. — Понял. — Угол заварить — первое что сделаешь. Не завтра. Сегодня. — Сделаю. — И ещё. — Рябой помолчал. — Твой завод — свежий кластер. Может перезагрузиться через неделю. Может через год. Стаб от обычного кластера так сразу не отличить — только время покажет. Мгновенного теста нет. Но кластеры обычно появляются на одном и том же месте. Найди опытных рейдеров что знают этот район — если они видели здесь завод раньше, несколько лет подряд, значит может стаб. Нет — не знаешь. — Понял. — Сергей помолчал. — Что делать на случай перезагрузки? — Схрон за периметром. — Рябой говорил коротко, как диктует список. — Запас живца, еда, оружие, самое ценное — закопать в земле метрах в ста от кластера. Если завод перезагрузится — ты снаружи, имущество уцелеет. Дежурство по запаху — кто-то бодрствует ночью. Первый признак перезагрузки — кислый запах за несколько часов до тумана. Учуял — немедленно за периметр. Без разговоров, без сборов. Откат — остаться на кластере во время перезагрузки — это смерть или безумие. Никаких исключений. — Правило понятно. — Оно спасает жизни, — сказал Рябой без выражения. — Тех кто его игнорирует — нет.

Они ушли через угол кластера — один за другим, растворились в лесу за несколько секунд. Рябой задержался последним. — Кузнец, — сказал он. — Сварщик, — поправил Сергей. — В Улье разница небольшая. — И ушёл. Сергей стоял у открытого угла и смотрел на лес. Потом развернулся. Завод. Открытый фланг — первое. Электростанция, вода, еда — потом. Он засунул руку в нагрудный карман, нащупал тряпку с горошинами — тёплые, твёрдые, на месте. Семь штук, вросших в обрывки мицелия. Пошёл за сварочным аппаратом.

Глава 6. Первые руки

Сварочный аппарат стоял там, где всегда стоял — в дальнем углу инструментального склада, на деревянном поддоне, накрытый брезентом от окалины. Инвертор марки «Сварог», старый, с замотанной изолентой ручкой регулятора тока. Сергей менял её трижды за последние годы, каждый раз мотая чуть плотнее, пока рукоять не превратилась в плотный чёрный кокон. Снаружи — некрасиво. Работал — безотказно. Он вытащил аппарат на двор — тяжёлый, килограммов восемь с кабелем в бухте. Протянул удлинитель от щита в бытовке. Подключил. Лампочка индикатора загорелась ровным зелёным — тихим, почти успокоительным на фоне всего что произошло за последние сутки. Утро было прохладным и непривычно тихим. Не городская тишина — в ней всегда есть фоновый гул, далёкий шум машин, самолёт в небе. Здесь другое: живая тишина большого пространства, в которой слышно как дышит лес. Птицы кричали изредка — незнакомые, с короткими злыми трелями, совсем не похожие ни на одну из тех что он знал. Ветер шевелил верхушки деревьев за забором и пах незнакомо — влажной тёмной землёй, смолой, чем-то сладковатым и одновременно острым. Северо-западный угол требовал немедленного внимания. Рябой сказал чётко — неделя, может чуть больше. Потом заражённые поймут что тот крупный хищник мёртв и начнут стягиваться. Особенно с той стороны, где открыто. Сергей осмотрел угол внимательно. Последняя плита стояла ровно, в хорошем состоянии. К ней можно было приварить листы металла — не капитально закрыть угол, но создать барьер. На складе нашлись полосы листового железа, два миллиметра толщиной, нарезанные ещё для каких-то заводских нужд. Ржавые по краям, но целые. Он принёс три штуки — каждая метр в ширину и полтора в длину. Прислонил первую к краю плиты вертикально, прихватил держаком к арматурным штырям, торчавшим из бетона. Искры полетели в серое утреннее небо оранжевыми звёздами. Работа была грубая, некрасивая — не то что в цехе с чертежами и допусками. Здесь просто нужно было создать барьер чтобы ничего не пролезло незамеченным. Первый лист лёг криво — пришлось подрезать болгаркой. Второй лучше. Третий почти ровно. Четвёртый перекрыл угол до уровня двух метров — выше шли арматурные штыри с колючей проволокой, которую он натянул из запасов на складе. Сергей снял маску. Осмотрел работу. Держать будет. Не красиво — но это сейчас не главное. За спиной что-то зашуршало. Он обернулся резко, с топором в руке раньше чем успел подумать. Рефлекс последних суток — любой звук сзади. Артём стоял у двери бытовки. Живой. На ногах. Смотрел на Сергея с растерянностью человека проснувшегося в чужом месте. Руки были развязаны — кабель лежал на пороге. На лице — обычная живая растерянность, не та пустая неподвижность заражённого. Сергей медленно опустил топор. — Живой? — спросил он. — Кажется, — сказал Артём. Голос хриплый, но свой — с интонацией, со смыслом. — Голова очень болит. — Неудивительно. Я тебя дважды приложил. — Помню. Помню как ты говорил — стой. Потом как будто смотришь откуда-то издалека и видишь себя, но не управляешь. Потом темнота. — Это было начало трансформации. Заражение. У большинства заканчивается тем что человек превращается в тварь. У тебя остановилось. Повезло. — Почему остановилось? — Потому что ты иммунный. Улей принял тебя по-другому. Артём посмотрел на двор. На тварь в застывшем металле у стены цеха. — Это что? — Крупная тварь. Приходила ночью. — Сергей убрал топор за пояс. — Сначала вода. Потом поговорим.

Он объяснял так же как Рябой объяснял ему — коротко, факт за фактом. Артём слушал и ел фасоль из банки, механически, глядя в стол. Когда Сергей замолчал, Артём поднял глаза. — Выбраться нельзя. — Так говорят. — Ты веришь? — Пока нет информации. Сначала выжить, потом разбираться. — Тогда что мне делать? — Сейчас — доесть и отдохнуть. Потом посмотрим на что ты годишься. — Я могу помогать. — Я слышал. — Сергей взял со стола топор. — Поешь.

К середине дня Сергей обошёл весь завод с блокнотом в кармане куртки. Писал что есть, что нужно, что первоочередное. Артём ходил рядом и молчал — понял что сейчас не его время для вопросов. Территория оказалась небольшой: главный цех, котельная, два склада, бытовой корпус с раздевалками и душевыми, будка охраны у ворот, трансформаторная подстанция у дальнего забора. Забор трёхметровый бетонный, в хорошем состоянии. Северо-западный угол — заварен только что. Ворота стальные, засов изнутри — держат. Электростанция: дизельный генератор, семьсот литров в баке. При нынешней нагрузке — три-четыре месяца. Если экономить — дольше. Вода: скважина с электронасосом, бак на крыше на пятьсот литров, заполнен примерно на треть. Еда: остатки из шкафчиков рабочих. Две банки тушёнки, фасоль, три пачки гречки, сахар, соль, заварка. На неделю двоим — с трудом. Живец: два пузырька от Рябого. По записке Карины — раз в три дня первые две недели, потом каждый день. Запасов на неделю-полторы. Артём тоже иммунный — значит тоже нужен живец. Запасов на двоих — вдвое меньше. Надо как можно скорее начинать добывать споранов самим — иначе через две недели выйдут на ежедневную дозу и кончатся мгновенно. Химический склад: технический спирт два литра, уксусная эссенция полбутылки — для приготовления живца из споранов и горошинного раствора. Уксуса мало. Ещё один дефицит, о котором надо думать. Горошины: семь штук в нагрудном кармане. Тёмно-серые, тяжёлые, в обрывках мицелия. Оружие: пожарный топор. Один. Ножи — несколько, из инструменталки. На складе нашёлся второй топорик — маленький, туристический, завалявшийся в чьём-то шкафчике. Не боевой, но лучше чем ничего. Схрон за периметром — в списке отдельной строкой. Рябой сказал делать. Завод может перезагрузиться в любой момент — через неделю, через год, не угадаешь. Значит часть живца, часть еды, один из ножей и горошины — закопать в лесу метрах в ста от угла. Сегодня, пока не завалился спать. Он стоял посреди двора и смотрел на два столбца в блокноте. Левый — длинный. Правый — начинается с «еда» и заканчивается «всё остальное». — Плохо? — спросил Артём, читая через плечо. — Нормально для первого дня. Бывает хуже. — Откуда знаешь что бывает хуже? — Не знаю. Просто кажется. Он убрал блокнот. Первоочередное понятно — еда и живец. Значит завтра выходить за периметр. Сегодня — подготовиться. — Умеешь что-нибудь полезное? — спросил он Артёма. — Два года на стройке. Каменщик, по мелочи. В школе слесарный кружок. — Слесарный — хорошо. Иди в инструменталку, посмотри что там есть, запомни расположение. Артём ушёл без лишних слов. Сергей смотрел ему вслед. Двадцать два года, руки прямые. Мог бы быть хуже расклад.

Вечер пришёл быстро — чужое солнце опускалось иначе чем дома, как-то бочком, и закат был тёмно-оранжевым с фиолетовым по краям, почти красивым. Звёзд ещё не было видно, но небо на востоке уже темнело и сквозь него проступало что-то — не точки, а размытые пятна, как будто кто-то плеснул молока в чернила. Туманности, не звёзды. Птицы в лесу затихли. Из глубины деревьев донеслось что-то низкое и далёкое — один раз, протяжно, потом тишина. Луна поднялась над деревьями ближе к полуночи — бледная, в правильном месте, почти привычная. Почти. Сергей вернулся в бытовку. На столе лежала записка Карины и два пузырька от Рябого. Рядом он положил бутылку технического спирта и уксусную эссенцию из химического склада. Сначала — живец. Карина оставила готовый раствор в пузырьке — споран в спирте, процеженный. Открыл, понюхал — резкий кислый запах с биологической ноткой. Выпил два глотка. Вкус неприятный, горьковато-кислый. Желудок принял нормально. Второй пузырёк отложил для Артёма — когда тот поест. Потом достал из нагрудного кармана ткань с горошинами — Дим завернул их перед уходом. Семь штук, тёмно-серых с матовым металлическим отливом, с обрывками нитей мицелия. Крупнее обычного гороха, другого оттенка. Горох из скреббера — но это слово Сергей не произносил, даже мысленно привыкая к осторожности. Дим сказал: одна горошина, в уксусном растворе, только когда поймёшь что за дар. Рябой уходя сказал: «Съешь одну, посмотришь что будет». Замкнутый круг — дар без горошины не проявится. Значит — пора. Нашёл пустой пузырёк от перекиси — вымытый, сухой. Налил на дно немного уксусной эссенции, разбавил водой один к десяти. Запах ударил резко — уксус он знал хорошо, на производстве использовали для травки поверхностей перед сваркой. Взял одну горошину. Твёрдая, правильно круглая, чуть тёплая — тепло исходило именно от неё. Нити мицелия тянулись за ней — пришлось оборвать. Опустил в раствор. Горошина медленно опустилась на дно. Начала растворяться — тонкие нити желтоватого цвета потянулись вверх. Раствор постепенно мутнел. К запаху уксуса добавилось что-то органическое, слегка грибное, с металлической ноткой, которой у обычного гороха, наверное, не бывает. Подождал пятнадцать минут. Процедил через сложенную вчетверо тряпку. Осадок остался тёмным пятном на ткани — вязковатым, почти смолистым. Убрал ткань отдельно, завернул в бумагу. Яд. Выбросить потом. Выпил. Горький. Кислый. С металлическим привкусом — как лизнуть медную монету и запить уксусом. Ни на что не похоже. Просто что-то чужое и незнакомое пошло внутрь. Сергей поставил кружку. Сидел прямо, ждал. Готовился к чему угодно — к тошноте, к жару. Первые несколько минут — ничего. Потом — тепло. Началось с ладоней — медленно, равномерно, как будто опустил руки в слегка подогретую воду. Не горячо, не болезненно. Просто тепло, глубокое, идущее изнутри, как будто под кожей ладоней работал маленький нагревательный элемент. Ровный, стабильный, настойчивый. Сергей посмотрел на свои руки. Обычные руки сварщика — мозоли на подушечках, въевшаяся окалина под ногтями, старый шрам на большом пальце левой. Одиннадцать лет в горячем металле. Ничего видимого. Просто тепло. Он встал, взял фонарик и вышел в цех. В темноте цех выглядел иначе — огромный, с высокими фермами перекрытий в луче фонарика, с длинными тенями от оборудования. Запах металла и остывшей гари. Мёртвая тварь в застывшей стали — тёмный силуэт у дальней стены, неподвижная. Подошёл к верстаку. Взял первое что попалось — обрезок арматуры восьмёрки. Холодный, ржавый снаружи. Взял в руку. И сразу почувствовал. Прут жил. Не в буквальном смысле — металл есть металл. Но через ладонь Сергей вдруг ощутил его внутреннее состояние. Напряжение в кристаллической решётке — неравномерное, с концентрацией в одном месте. Старая усталостная трещина, глубокая, невидимая снаружи под слоем ржавчины. Где-то в трети от левого конца. Он не видел этого — чувствовал. Через кожу, через кость, через что-то новое, чего вчера ещё не было. Он отложил прут. Взял другой — тоже арматура, похожая внешне. Разница была немедленной. Этот однородный, без внутренних напряжений. Просто металл в нормальном состоянии. Спокойный, ровный, как тёплый гладкий камень. Третий прут — с микротрещинами по всей длине, равномерно, как будто его перегревали и быстро охлаждали много раз. Сергей чувствовал каждую — десятки маленьких линий напряжения, сеточкой, как паутина внутри металла. Сергей положил все три рядом. Посмотрел на свои руки — тепло в ладонях не уходило, ровное, как работающий инструмент. Зажал первый прут в тиски. Приложил указательный палец к месту где чувствовал трещину — треть от левого конца, едва слышное ощущение неоднородности. Как будто палец нащупал границу между двумя температурами — чуть теплее с одной стороны, чуть холоднее с другой. Ударил молотком точно туда. Прут сломался с первого удара — чисто, по невидимой трещине. Излом был старый, матовый, окислившийся изнутри. Трещина была давно — просто никто не знал. А он знал. Сергей долго смотрел на два куска арматуры в тисках. Потом взял сварочный электрод и сварил два куска обратно. Обычный шов, каких за одиннадцать лет сделал сотни тысяч. Но когда провёл пальцем по остывающему шву — почувствовал его изнутри. Где провар хороший, где чуть слабее, где металл ещё напряжён от нагрева. Для сварщика — знать где шов ненадёжный, где металл устал, где скрытый дефект. Это было как получить ультразвуковой дефектоскоп, встроенный в собственные ладони. Здесь, в Улье, пока непонятно зачем это нужно. Но что-то подсказывало — пригодится. Он постоял в темноте с теплом в ладонях. Дар Улья. Вот он. Не сила, не огонь из пальцев. Просто — чувствовать металл изнутри. Скромно. Почти незаметно для постороннего взгляда. Но для человека, который одиннадцать лет работал с металлом каждый день — не скромно совсем. Горох из того, кого не называют вслух. Обычный горох развивает то что уже есть. Этот — дал что-то другое, не из обычного каталога. Что-то связанное с тем кем Сергей был до. Профессия стала даром. Или дар подстроился под профессию. Разницы, наверное, нет. Он перестал думать об этом. Завтра надо выходить за периметр за едой. К этому надо быть готовым, а не стоять в тёмном цехе с тёплыми ладонями. Вернулся в бытовку. Артём по-прежнему спал. Сергей отдал ему второй пузырёк живца — влил несколько капель под язык, как делала Карина с Артёмом раньше. Пусть начинает привыкать. Потом взял лопату из инструменталки — нашёл днём при инвентаризации — и вышел во двор. Схрон делал в темноте, без фонарика. Прошёл через угловое укрепление, отсчитал сто шагов на север вдоль опушки, нашёл приметный камень с оранжевым пятном лишайника. Выкопал яму глубиной по локоть, завернул в кусок брезента: один пузырёк живца — запасной, пачка сухарей, нож из инструменталки, три горошины завёрнутые отдельно в ткань. Засыпал. Притоптал. Запомнил место — камень, ориентир на два дерева справа, ещё одно слева. Постоял над засыпанной ямой. Глупо, может. Завод простоит ещё год и ничего не случится. Но если перезагрузка придёт ночью — он хотя бы не выйдет в Улей с пустыми руками. Вернулся на завод. Закрыл угловое укрепление. Ворота на засов. Лёг на раскладушку, найденную в комнате отдыха. Положил топор рядом. Тепло в руках понемногу стихало. Не совсем — осталось фоновым, едва заметным. Как будто что-то изменилось в руках навсегда, просто тихо, без объявлений. За окном ночной Улей жил своей жизнью — далёкие звуки, шорохи в лесу, изредка что-то протяжное с севера. Звёзд за окном не было — только мутные туманности, размытые пятна света на чужом небе. Сергей уснул раньше чем успел об этом подумать. Двадцать часов на ногах — организм своё берёт.

Глава 7. Первый выход

Утром второго дня Сергей сидел у стола в бытовке и смотрел на список в блокноте. Живца — на неделю с небольшим. Карина написала «раз в три дня первые две недели, потом каждый день» — значит первое время расход небольшой, но потом вырастет резко. Еды — дней на пять-шесть если есть нормально, дней на восемь если затянуть пояс так что только о еде и думаешь. Схрон за периметром заложен — три горошины и один пузырёк живца в земле в ста шагах от угла. На случай если завод перезагрузится. Оставшиеся три горошины — в нагрудном кармане. Рябой говорил: неделя, может чуть больше до заражённых. Значит сегодня. Артём стоял у окна, смотрел во двор. Выглядел лучше чем вчера — серость с лица сошла, стоял прямо. Живец своё дело делал. — Идём, — сказал Сергей. — Куда? — В лес. За едой и споранами. — Я иду с тобой. — Ты идёшь со мной, — согласился Сергей. — Но сначала поговорим. Он положил на стол два ножа из инструменталки — хороших, с фиксированным лезвием, длинных. Артём посмотрел на них, потом на Сергея. — Оружие? — Для тебя нож. Топор у меня один нормальный, и он останется у меня. У тебя ещё туристический топорик — он в рюкзаке, на крайний случай. — Сергей взял нож, повертел в руке. — Ты на стройке работал. Нож держал? — Держал. Не как оружие. — Здесь тоже не как оружие. На крайний случай. — Сергей положил нож обратно. — Правила: идёшь за мной в трёх метрах. Останавливаешься когда я останавливаюсь. Не говоришь — только шёпотом если очень надо. И если я говорю бежим — бежишь без вопросов. Всё ясно? — Всё ясно. — Хорошо. Третье правило важнее всего остального. Артём взял нож. Примерился — серьёзно, без пафоса. Именно так как надо. Сергей кивнул. Пошёл одеваться.

Они вышли через угловое укрепление. Сергей отодвинул один лист металла достаточно чтобы пролезть боком, потом поставил обратно и зафиксировал проволокой. Артём посмотрел на конструкцию. — Надёжно? — Задержит. Не остановит. Но нам хватит. Лес начинался в тридцати метрах от края завода. Между ними — полоса голой земли с незнакомой жёсткой травой, растущей клочьями. Деревья стояли плотно — сосны и лиственные перемешаны без порядка, среди них несколько незнакомых с кроной-конусом широкой снизу. Утренний свет падал иначе чем дома — как будто угол солнца был чуть другим, на несколько градусов левее, чем должен. Привыкнуть можно. Забыть — нет. Сергей остановился у первых деревьев. Постоял. Слушал. Птицы — далеко. Ветер в кронах — ровный. Шорохи — мелкие, звериные. Ничего похожего на шаркающие шаги. — Пока тихо, — сказал он вполголоса. — Хорошо, — ответил Артём так же тихо. — Не расслабляйся. Они вошли в лес.

Первые двадцать минут шли молча. Сергей двигался медленно — каждый шаг на носок сначала, потом пятка. Смотрел под ноги, под деревья, наверх изредка. Запоминал — развилка с поваленной сосной, камень с оранжевым лишайником — тот самый, рядом с которым вчера ночью закопал схрон, ориентир. Завод за спиной с постоянным углом. Артём шёл сзади в трёх метрах — молчал, держал дистанцию. Молодец. Первого заражённого Сергей почуял раньше чем увидел. Не дар. Просто лес вдруг замолчал — мелкие шорохи стихли, птица слева перестала кричать. Лес убрал фоновый шум. И ещё — запах. Тонкий, кисловатый, не похожий на кисляк тумана. Живой запах, но неправильный. Запах чего-то, что когда-то было человеком, а теперь нет. Он поднял руку — стоп. Артём остановился немедленно. Сергей медленно повернул голову вправо. Между двумя соснами, метрах в двадцати — движение. Медленное, неуверенное. Шаркающий шаг, остановка — и тот самый маятник. Вперёд-назад, вперёд-назад. Стоит и качается, руки вдоль тела, взгляд в никуда. Как те во дворе завода в первый день. Рябой называл таких медляками — зелёная стадия, пустыш, низший заражённый, почти не опасный для здорового человека в одиночку. — Медляк, — шёпотом. — Так их называют. Одиночка. Зелёная стадия. Трофеев нет — слишком низкая, в мешке только паутина. Рябой говорил — бесполезно. Обходим. — Как ты его заметил раньше чем увидел? — Лес замолчал. И запах. Артём кивнул. Запомнил. Они обошли медляка широко — тот качался на месте и не заметил. Через минуту лес ожил снова — птицы, шорохи, ветер. Нормально.

Примерно через полчаса Сергей увидел их. Трое. Стояли на небольшой поляне где упали деревья и свет пробился снизу. Желтоватая кожа — именно желтоватая, не серая как у медляка, другой оттенок, следующая стадия. Плечи чуть опущены вперёд, наросты на затылке у каждого — небольшие но есть, плотные. Двое качались на месте — медленно, монотонно, вперёд-назад, как маятники с выдохшейся пружиной. Тот же узнаваемый ритм. Третий медленно брёл по краю поляны небольшими кругами без всякой цели — бессмысленно, как механизм без задачи. Остановился. Постоял. Начал качаться тоже. Никто из них ничего не чуял. Дим называл таких споровиками — жёлтая стадия, в наросте уже есть спораны. Сергей опустился на одно колено за толстой сосной. Артём лёг на землю рядом — сам догадался. Они смотрели несколько минут. Трое. Для первого раза без опыта — много. Один топор, один нож у Артёма. Стрелять не из чего. Обойти? Можно, но в мешке у каждого что-то есть — те самые спораны, из которых делается живец. Через две недели они перейдут на ежедневный приём. Каждый споран — полтора литра живца на двоих. Шесть споранов — полторы недели. Нельзя проходить мимо. Он наклонился к Артёму. — Стоишь здесь. Не двигаешься, не кричишь. Если я упаду и не встану — уходишь к заводу. Один, бегом. Артём посмотрел на него. Кивнул. Сергей встал, взял топор в правую руку и вышел на поляну.

Первый почуял его метров с десяти — перестал качаться, повернулся резко, двинулся к Сергею. Не медляк — быстрее, увереннее, именно такой как описывал Рябой: следующая ступень, опаснее. Жёлтая кожа, руки чуть вытянуты. Сергей ждал, примерившись. Когда тот был в двух шагах — шагнул в сторону, пропуская мимо, и ударил топором по затылку. По наросту. Один раз, сильно. Мешок лопнул — мгновенная смерть. Споровик рухнул как подрубленный, без перехода. Но второй уже шёл. И третий за ним. Второй оказался быстрее — рывок на три метра, руки вперёд. Сергей отпрыгнул, второй промахнулся по инерции, Сергей ударил топорищем поперёк спины — сбить с ног. Второй упал, Сергей шагнул к нему, ударил по наросту. Мгновенная смерть. Третий навалился сзади — руки на плечах, тяжёлые, цепкие, запах гнилой и кислый. Сергей резко нагнулся вперёд, третий перелетел через него и шмякнулся на землю. Ударил немедленно, пока не встал. Точно по наросту. Поляна затихла. Сергей стоял посреди неё и дышал. Сердце колотилось — почувствовал его только сейчас, когда всё закончилось. Кисти рук чуть дрожали, совсем немного. Тепло в ладонях — ровное, привычное. Топор сидел в руке как продолжение тела. Страшно было. Очень. Просто некогда было это замечать пока дрались. — Сергей, — позвал Артём тихо из-за деревьев. — Всё нормально. Иди сюда. Артём вышел. Посмотрел на трёх заражённых, на Сергея. — Ты весь в крови. Сергей опустил взгляд — рукав спецовки тёмный. Потрогал — где-то зацепило по руке, небольшой порез, не глубокий. В горячке не заметил. — Пустяк. Смотри, учись. Сейчас будем доставать спораны. Он показал — нарост, вскрыть аккуратно ножом, паутина внутри — спутанные нити мицелия, серые виноградины споранов утоплены в ней, тянутся при извлечении. У первого два спорана, у второго один, у третьего три. Шесть штук. Каждый тяжёленький, размером с крупную виноградину, матово-серый. Убрал в пузырёк, завернул в ткань. Артём наблюдал молча. Лицо бледноватое, но держался. — Тебя не стошнит? — спросил Сергей без осуждения. — Стараюсь. — Это правильно. Первый раз всегда так. — Они были людьми. — Были, — согласился Сергей. — Теперь нет. — Помолчал. — В Улье на это нельзя тратить много времени. Иначе не выживешь.

Они ходили ещё около часа. Нашли ручей — узкий, быстрый, с прозрачной водой над тёмными камнями. Пахло чисто, без кисляка. Сергей набрал во флягу — потом прокипятит. У ручья нашлись следы зверей — мелкие, четыре пальца, похожи на заячьи. Значит есть что охотить. Без ловушек сейчас не взять, но ловушки можно сделать из проволоки — её на заводе достаточно. На обратном пути встретили ещё одного медляка — обошли. Потом ещё двоих — стояли у края оврага и качались в унисон. Сергей посмотрел на них и прошёл мимо — без мешков, без споранов, без смысла рисковать. Артём спросил: — Ты не боишься? — Боюсь. — Не похоже. — Значит хорошо прячу. Артём помолчал. — Я когда третий на тебя прыгнул — чуть не выскочил. Чуть не закричал. — Но не выскочил и не закричал. — Инстинкт. Не смелость. — Разницы нет, — сказал Сергей. — В Улье нет смелости. Есть инстинкт и есть привычка. Инстинкт — это когда страшно и ты всё равно делаешь. Привычка — это когда уже не так страшно потому что делал это сто раз. До привычки надо дойти. — А у тебя уже привычка? — Нет. Второй день. — Тогда у тебя тоже инстинкт. — Тоже, — согласился Сергей.

Они вернулись через три с половиной часа. Завод на месте, угол цел, тихо. Сергей разложил добычу на столе. Шесть споранов в пузырьке. Фляга воды из ручья. Следы зайцев — не предмет, но информация. Порез на руке — промыл йодом, залепил пластырем. Живец из споранов он приготовил тут же — показывал Артёму, чтобы тот запомнил. Один споран на пол-литра технического спирта. Растворить — серая виноградина медленно расходится, жидкость мутнеет. Процедить через тряпку — осадок вязкий, тёмный. Это яд. Убрать, не трогать, не пробовать. Прозрачную жидкость — во флягу. Живец готов. Кисловато-спиртовой запах с биологической ноткой — уже узнаваемый. — Запомнил? — Запомнил, — сказал Артём. — Один споран, пол-литра спирта, процедить, осадок — яд. — Именно. Повтори ещё раз через час. Артём сидел на стуле и смотрел в стол. Не угнетённо — просто переваривал. — Нормально? — спросил Сергей. — Нормально. Просто думаю. — О чём? — О том что вчера ещё был в Екатеринбурге. Месяц как устроился на завод. Хотел на мотоцикл копить. — Пауза. — А теперь. Сергей поставил на плиту кастрюлю с гречкой. Молчал. — Ты справляешься, — сказал он наконец. — Ты так говоришь будто это много. — Это достаточно. — Сергей помешал гречку. — Большинство новичков первую неделю не переживают. Мы уже второй день. Артём посмотрел на него. — Ты специально говоришь это чтобы мне полегчало? — Нет. Просто факт. — Сергей снял кастрюлю. — Ешь.

Вечером Сергей объяснил Артёму про дежурство. — Ночью один из нас бодрствует. Три часа на, три часа спать. Первый признак перезагрузки — кислый запах за несколько часов до тумана. Почуял — немедленно буди второго, хватаем самое необходимое и через угол в лес. Без разговоров, без сборов. Понял? — Понял. — Артём помолчал. — Ты думаешь завод перезагрузится? — Не знаю. Может нет. — Сергей помолчал. — Рябой объяснял: некоторые кластеры появляются на одном и том же месте годами. Стабами их называют — стабильными. Не перезагружаются. Сказал — найди рейдеров что знают этот район. Если они видели здесь завод раньше, несколько лет подряд — может стаб. — А если нет? — Тогда не знаем. — Сергей взял фонарик. — Поэтому дежурим. Первым иду я. Артём кивнул. Лёг на второй матрас в комнате отдыха. Сергей сидел у окна в темноте, слушал лес. Тепло в ладонях — ровное, фоновое, привычное уже за два дня. Держал топор на коленях, иногда трогал рукоять — дерево без трещин, металл лезвия однородный, хорошо. Инструмент в порядке. Теперь он знал это не на глаз — знал через руки. За деревьями что-то двигалось — далеко, не опасно. Просто живой Улей, живёт своим. На чужом небе мутные туманности вместо звёзд. Луна — почти правильная, почти на месте. Рябой говорил — шесть дней до заражённых. Осталось пять. Сергей смотрел в темноту и думал о том, как найти людей раньше чем придут твари. О том что завод — хорошее место, и жалко его терять если перезагрузится. О том что надо узнать у кого-нибудь опытного был ли здесь завод раньше. О Димке, который ждёт в субботу кино про роботов. О том, что субботы здесь нет. И не будет. Потом перестал думать. Просто слушал. Улей молчал.

Главы 1-10

S-T-I-K-S: Кузнец Книга первая: «Железные руки, пустая голова»

Глава 1. Последний нормальный день

Будильник орал в шесть пятнадцать — как всегда, на три минуты раньше чем надо. Сергей лежал и смотрел в потолок ровно столько, сколько позволяла совесть, потом выключил его и сел на край кровати. В квартире было тихо. По-настоящему тихо — не та тишина, когда все спят, а та, которая бывает только когда жить одному уже привычно, но всё равно иногда давит. Однокомнатная, Уралмаш, пятый этаж, окно на двор — он знал этот двор наизусть. Три тополя, качели без сиденья, синяя «девятка» Сомова с третьего, которую тот вечно ставит криво. Он встал. Поставил чайник. Открыл холодильник, закрыл холодильник. Открыл снова — ничего не изменилось за три секунды. Яйца, масло, початая пачка пельменей, кусок сыра в пакете. Взял яйца. За окном Екатеринбург просыпался без энтузиазма. Ноябрь, темно, минус восемь, маршрутка уже идёт с опозданием — Сергей знал это не глядя на остановку, потому что так бывает каждый вторник. Он ел яичницу стоя у окна, листал телефон без особой цели. Лена написала вчера вечером: «Димка просит в выходные, ты сможешь?» Он ответил «смогу» и поставил телефон экраном вниз. Не потому что злился. Просто некоторые разговоры легче вести после первой кружки чая. Димке было девять. Жил с Леной в Химмаше, виделись по выходным, иногда реже. Сергей не придумал для этого хорошего объяснения — ни себе, ни сыну. Просто так вышло, как выходит у людей, которые слишком долго терпят и слишком быстро ломаются. В половине восьмого он оделся, взял ключи, вышел.

На завод он приехал без двадцати восемь. Литейный цех «Уралтяжмаш» встретил его так, как встречал каждое утро последние одиннадцать лет — запахом горячего металла, окалиной под ногами и Петровичем, который уже стоял у входа с сигаретой и видом человека, которому жизнь давно всё объяснила и больше объяснять не собирается. — Серёга, — сказал Петрович вместо здравствуй. — Петрович, — ответил Сергей вместо того же. Это был полноценный диалог. Оба всё поняли. Сергей прошёл в раздевалку, переоделся. Спецовка была старая — со следами прошлых плавок: ржавые брызги, прожжённое пятно на левом плече от случая двухлетней давности, который вспоминать не хотелось. Каска с выцветшим номером. Щиток поцарапан изнутри. Перчатки — толстые, кожаные, разносившиеся по руке так, что казались частью ладони. Он вышел в цех. Смена у него была большая — восемнадцать человек в пролёте плюс трое на подхвате. Народ разный: Колян с похмелья как обычно, что не мешало ему работать нормально — просто медленнее и злее. Молодой Артём Вершинин — взяли месяц назад, ещё спрашивает про каждую мелочь. Василич — Николай Дмитриевич Васильев, семьдесят лет, из которых сорок пять на этом заводе. Это не легенда — это личное дело в отделе кадров. — Артём, — сказал Сергей, проходя мимо. — Маску ниже. Брызги не по расписанию летят. — Понял, Сергей Палыч. — Просто Сергей. Я тебе не директор. — Понял, Серге... — Просто кивни. Артём кивнул. Сергей пошёл дальше. Цех гудел. В дальнем пролёте шла плавка — тигель на подвесе медленно полз к изложницам. Семь тонн жидкой стали, градусов полторы тысячи, не меньше. Смотреть на него в открытую — как на маленькое солнце: даже через затемнённый щиток глаза режет и слезятся. От тигля тянуло жаром на двадцать метров, воздух над ним дрожал мелкой рябью, и весь пролёт был залит оранжевым трепещущим светом. Сергей встал на своё место — чуть правее и позади, откуда был виден весь пролёт. Отсюда он контролировал процесс не столько глазами, сколько каким-то другим чувством, которое нарабатывается годами и объяснению не поддаётся. Что-то идёт не так — он знал раньше, чем мог сказать почему. Иногда это был звук, иногда запах, иногда просто ощущение в затылке. Сегодня всё шло штатно. Почти скучно.

В обед он сидел в курилке — не курил, давно бросил, просто там было единственное место на заводе, где можно посидеть без дела и чтобы никто не подходил с вопросами. Негласная привилегия старшего смены. Снаружи было серо. Екатеринбургский ноябрь — это не снег и не дождь, это что-то среднее, неопределённое, как будто природа тоже не может решить чего хочет. Позвонил Димка. Сергей взял трубку после второго гудка — всегда брал быстро, хотя старался не показывать, что ждёт. — Пап, мы в субботу идём? — Идём. Куда хочешь? — В кино. Там новый про роботов. Мне Стёпа говорил, там прямо вообще. — Про роботов так про роботов. Пауза. Потом Димка сказал, чуть тише: — Мам говорит, ты поздно отвечаешь на сообщения. Сергей помолчал. — Я работаю. Она это знает. — Ну да. Ладно. В субботу тогда. — В субботу. Он убрал телефон. Смотрел на заводской двор — серый бетон, ржавые ворота, стопка поддонов у стены, которую собирались убрать ещё в сентябре. Пар от котельной. Небо белёсое, тяжёлое, как будто тоже работало в ночную и не выспалось. Нормальный день. Обычный. Каких было несколько тысяч.

Вечерняя смена заступила в восемь. Сергей сдал дела Николаеву — дотошному мужику лет пятидесяти с лицом человека, который подозревает весь мир в халтуре. Пятнадцать минут ходили по цеху: Николаев щупал швы, смотрел на показания, задавал вопросы на которые сам знал ответы, листал журнал. Ритуал. Сергей давно не раздражался — просто ждал пока закончится. — Всё нормально, — сказал в итоге Николаев. Высшая похвала в его исполнении. Сергей переоделся, вышел через проходную, кивнул охраннику Саше, который читал что-то в телефоне и кивнул в ответ не поднимая глаз. Нашёл машину на стоянке — старую «пятёрку», которую давно пора было менять, но как-то руки не доходили. Сел. Минуту просто сидел, руки на руле, двигатель не заведён. Смотрел в лобовое стекло на пустой заводской двор, на фонарь, на снег, который наконец решился и теперь лениво сыпался в жёлтом конусе света. Потом завёл. Поехал домой. Ужин, телевизор для звука, душ, кровать. В половине одиннадцатого он уже лежал в темноте. Заснул быстро. Снилось что-то невнятное — кажется, Димка маленький, лет пяти, бежит по двору, смеётся, оглядывается.

Глава 2. Кисляк

Утром он приехал к семи сорок пяти. Ночная смена заканчивалась. В цехе стоял обычный шум — гул вентиляции, редкий лязг, голоса. Тигель после ночной плавки стоял на месте, остывал. Ещё горячий — от него тянуло жаром даже с пяти метров. Отливки в изложницах светились тускло-красным у основания — стынут, но медленно. Семь тонн металла держат температуру долго, особенно в закрытом цехе. Сергей переоделся, выпил кофе из автомата в коридоре — мерзкий, как всегда, с привкусом пластика и перегретого молока — и вышел в цех принимать смену у Николаева. Первое, что почуял — запах. Не металл и окалина. Что-то другое. Резкое, кислое, бьющее в нос. Похоже на реагент для травки металла, только реагент хранился в дальнем складе и пах иначе, Сергей его хорошо знал. Не он. Он остановился посреди цеха. Принюхался. — Чем пахнет? — спросил он у проходившего мимо Коляна. — А? — Колян притормозил, потянул носом. — Хрен знает. С ночи уже есть немного. Я думал, с соседнего производства несёт. — С соседнего так не несёт. Сергей вышел во двор. Снаружи запах был сильнее. Плотный, кислый, тянул с северной стороны, от пустыря за дальним забором. Над пустырём стлалось что-то белёсое, едва заметное в утреннем сером свете. Не утренний туман — тот поднимается от земли снизу, лёгкий и прозрачный. Этот полз иначе: тяжело, низко, плотными языками, грязно-белый, вроде разлитого молока. Густой, непрозрачный, земли под ним не видно. — Тревога! — крикнул Сергей, поворачивая обратно в цех. — Всем на выход! Бросайте всё, ноги в руки! Он уже шёл быстро, почти бежал, распахивая двери. В цехе замешкались, не поняли. Кто-то уставился на него, кто-то переглядывался. — Что случилось-то? — Николаев выглянул из будки мастера. — Не знаю. Туман с севера, запах кислый. Выводи людей. Все на улицу, к проходной, подальше от северного забора. — Может, учения? — неуверенно предположил Николаев. — Военные учения с кислым туманом через промзону. Двигай. Цех зашевелился. Кто быстро, кто с вопросами, кто оглядывался на оборудование. Сергей шёл против потока, считал головы. Семь. Десять. Четырнадцать. Туман заходил под ворота цеха — тонкие белёсые языки по бетонному полу, почти бесшумно. Густые, тяжёлые, стелющиеся в самых низких местах — в канавках, у поддонов, в ямах. Запах в цехе стал резче, кисловатым першением осел в горле. — Артём! — крикнул он молодому, который стоял столбом у поста. — Ноги в руки! Артём кивнул и пошёл. Сергей сделал ещё один круг по дальнему пролёту — проверить, нет ли кого. Обнаружил Василича у остывающего тигля. Старик стоял и смотрел на него — не испуганно, задумчиво, как смотрят на что-то привычное, с которым придётся прощаться. — Жалко бросать в работе, — сказал он. — Потом пожалеешь за другое. Идём. Они шли к выходу вместе. Туман был уже по грудь — белёсый, плотный, с каждым вдохом кислило сильнее. Сергей замотал нос и рот рукавом спецовки — мало помогло. Туман лез в горло, в нос, першил и жёг, и был настолько густым, что глаза начали слезиться. Туман накрыл с головой. Мир сжался до нуля. Буквально — в метре уже не видно ничего, фонарик бы не помог. Белёсая плотная пелена со всех сторон, тишина кроме собственного дыхания, запах такой, что глаза слезятся. Сергей шёл вслепую, держась за рукав Василича, считал шаги до ворот. Потом туман начал потрескивать. Тихо сначала — как статика в старом радиоприёмнике. Потом отчётливее: лёгкие электрические разряды где-то в глубине тумана, голубоватые всполохи на периферии зрения. Воздух вдруг стал ощутимо плотнее — как будто давление подскочило, в ушах зашумело, мелкие волоски на руках встали дыбом от статического электричества. Сергей остановился на секунду — непонятно, страшно, незнакомо. Потом — вспышка. Не яркая, не болезненная — просто резкий хлопок воздуха и туман начал стремительно редеть. За несколько секунд его почти не стало. Остался только запах — кислый, настойчивый — и лёгкое першение в горле. Сергей огляделся. Заводской двор. Бетон, поддоны, ворота — всё на месте. Несколько человек со смены кашляли, кто-то тёр глаза. Рядом Василич — живой, немного серый, но на ногах. — Все живы? — спросил Сергей. Ответили не все. Но большинство — да. Он полез за телефоном. Набрал МЧС. Сети не было. Совсем — ни одной полоски. — У кого есть сигнал? Люди проверяли телефоны. Мотали головами. Странно, подумал Сергей. Очень странно. Но объяснений пока нет — значит, сначала собрать людей в одном месте. — Всем оставаться здесь, — сказал он. — Я проверю обстановку.

Первые признаки он заметил минут через двадцать. Колян сидел на поддоне и смотрел в пол. Это само по себе не странно — Колян с похмелья всегда был вялым. Но когда Сергей окликнул его, тот поднял голову медленно, как будто шея плохо слушалась, и посмотрел странным взглядом. Не пьяным. Другим. Как будто не сразу узнал. — Колян, ты как? — Нормально, — сказал тот. Голос хриплый, тусклый, как у человека, которого разбудили после очень долгого сна. Сергей прошёл дальше. Ещё двое сидели у стены — молча, с отсутствующим видом. Один из них — Петя из второй бригады — потирал шею с таким выражением, будто что-то мешало под кожей. Другой просто уставился в одну точку на бетоне, не моргая. Дальше у стены котельной стояли трое. Стояли и качались вперёд-назад. Все трое в одном ритме, одинаково, монотонно. Сергей смотрел на них несколько секунд. Ни один не оглянулся. — Петь? Петя посмотрел на него. Долго. Потом отвернулся, не ответив. Что-то нехорошее шевельнулось в животе — не страх ещё, просто сигнал. Такой же, как тот, что слышал в цехе когда что-то шло не так. Он вернулся к Василичу. Старик стоял отдельно от остальных и смотрел на них с таким же выражением, с каким смотрел сам Сергей — внимательно, оценивающе, немного тревожно. — Видишь? — тихо спросил Сергей. — Вижу, — сказал Василич. — С четверть часа уже. — Что думаешь? Старик помолчал. Он был из тех людей, которые не говорят пока не думают. — Ничего хорошего не думаю, Серёжа. Это был первый раз за одиннадцать лет, что Василич назвал его по имени. Не «Сергей Палыч», не «старший» — просто Серёжа. Как-то сразу стало понятнее, что старик думает на самом деле.

Следующий час был как замедленный кошмар. Люди менялись постепенно, и это было хуже всего. Не разом, а по чуть-чуть. Сначала вялые, заторможенные. Потом перестали отвечать на вопросы, смотрели сквозь. Потом начали двигаться, медленно, неуверенно, будто забыли как ходят. Не агрессивно, не как в кино. Теряли себя, тихо, без крика. А в перерывах между движением останавливались и качались. Все одинаково. Вперёд-назад, вперёд-назад. Тело вроде работало, а человека внутри уже не было. Колян встал с поддона и пошёл куда-то, ни к кому конкретно. Сергей окликнул его. Колян остановился, повернулся. Глаза пустые. Не злые, не испуганные — никакие. Всё что делало Коляна Коляном: усталость, похмелье, ирония — исчезло. — Коля, — сказал Сергей тихо. Колян открыл рот. Вышел звук — не слово, просто звук. Низкий, горловой. Потом перестал двигаться и начал качаться на месте. Вперёд-назад, вперёд-назад. Сергей отступил на шаг. — Василич. Иди ко мне. Старик уже был рядом. — Артём тоже, — сказал Василич тихо. — Смотри. Артём стоял у стены метрах в двадцати. Стоял прямо, руки по швам — и медленно, монотонно качался вперёд-назад. Едва заметно, но ритмично. Тот же маятник, что и у остальных. Когда Сергей посмотрел на него — поднял взгляд и уставился неподвижно, не моргая. Но не перестал качаться. — Артём! — позвал Сергей. Парень не ответил. Просто смотрел. И качался. — В цех, — сказал Сергей Василичу. — Там есть замок на кабинете начальника. Единственный нормальный. — А они? — Мы ничего не можем сделать. Идём.

Они шли к цеху быстро, почти бежали. Сергей не оглядывался — слышал за спиной шаркающие шаги, несколько пар, ни одна из которых не принадлежала нормальному человеку. Артём почти догнал их у входа — Сергей обернулся и увидел парня метрах в пяти, то же пустое лицо, те же немигающие глаза. Толкнул Василича вперёд: «Быстрее». Кабинет начальника смены был в дальнем конце цеха — маленькая комната с железной дверью, единственной с нормальным замком. Стол, два стула, сейф, доска с нарядами. На столе — чья-то кружка с давно остывшим чаем. На стене — пожарный щит: красный топор, багор, ведро. Красный топор. Советский, с толстым деревянным топорищем, отполированным многими руками. Висел здесь, наверное, лет сорок. Сергей запер дверь. За ней сразу послышались шаги. Медленные, шаркающие, несколько пар. Глухой удар в дверь. Ещё один. — Всё, — сказал Василич глухо. — Пока не всё, — ответил Сергей. Сел на стул и стал слушать. Снаружи — шаги, иногда удар в дверь. Потом, минут через двадцать, что-то другое. Что-то тяжёлое вошло в цех через большие ворота. Шаги не человеческие. Гулкие, весомые, с паузой между ударами. Раз. Тишина. Два. Тишина. Потом звуки, которые Сергей не хотел узнавать. Влажные, короткие, деловитые. Потом снова тишина. — Что это? — шёпотом спросил Василич. — Не знаю, — ответил Сергей так же тихо. — Но оно разбирается с теми, кто снаружи. — Это плохо или хорошо? Сергей подумал. — Пока не знаю. Старик кивнул. Замолчал. Сергей смотрел на железную дверь и думал о Димке, который ждёт в субботу кино про роботов, о телефоне в куртке в раздевалке без сети, о том что в кабинете нет воды и нет еды, а дверь железная но петли на ней с той стороны. За дверью тяжёлое остановилось. Прямо напротив кабинета. Подождало. Потом, медленно, двинулось дальше — и Сергей почувствовал как выдохнул, только когда шаги затихли в дальнем пролёте.

Глава 3. Пожарный топор

За дверью кабинета что-то тяжёлое прошло по цеху. Не человек. Сергей слышал людей каждый день одиннадцать лет, знал как звучат шаги на бетоне, как скрипит подошва спецовки, как отличается походка Коляна от походки Василича. Это было другое. Массивное, и двигалось слишком плавно для своего веса. Раз. Тишина. Два. Тишина. Три. Потом остановилось. Потом чавканье. Влажное, деловитое. Один раз. Ещё раз. Потом несколько подряд, быстрее. Потом тишина. Потом шаркающие шаги снаружи, много, со всех сторон. Те, кто были во дворе, тоже учуяли что-то и шли внутрь. Сергей стоял у пожарного щита и держал топор в руке. Красный, советский, с толстым топорищем, отполированным до блеска. Тяжёлый. Хорошо сбалансированный. Сидел в ладони правильно. Василич сидел на стуле у стола, положив руки на колени, и смотрел в стену. Не на дверь — в стену. Это само по себе было странно. Старик всегда смотрел туда, откуда могла прийти опасность. — Василич, — тихо сказал Сергей. Старик не ответил сразу. Потом медленно повернул голову. Посмотрел на Сергея — и Сергей увидел что-то в его глазах, что-то едва заметное, что он не хотел видеть. Не пустоту. Ещё не пустоту. Но что-то начинавшееся с краёв — как туман, который только заходит под дверь. — Серёжа, — сказал Василич. Голос был его — старый, хрипловатый, узнаваемый. — Мне что-то нехорошо. — Знаю. Ты держись. — Стараюсь. Он старался. Это было видно — по тому как сидел, выпрямившись, по тому как сжимал края столешницы двумя руками, по тому как моргал чаще обычного, как будто пытался сфокусироваться на чём-то, что постоянно уплывало. Сергей держал топор и смотрел на старика, и думал о том, что знает его одиннадцать лет. Что тот работал на этом заводе сорок пять. Что у него трое детей и шесть внуков — он как-то показывал фотографии на корпоративе, гордился, смущался что гордится, убирал телефон быстро. Что в прошлом году Василич прошёл всю смену с больной спиной и никому не сказал. Он думал об этом и одновременно думал о другом — о том, что видел во дворе час назад. Как менялись люди, которых он тоже знал. Как уходило из глаз. Как начинали качаться — вперёд-назад, вперёд-назад, все одинаково. Не ошибся, говорил кто-то внутри. Ты не ошибаешься в таком. Ты знаешь. Он знал. Просто не хотел.

Снаружи тяжёлое ходило по цеху долго. Иногда останавливалось. Иногда что-то падало — лязг, грохот опрокинутого стеллажа. Один раз — звук, который Сергей не хотел опознавать. Потом затихло в дальнем пролёте. Тогда заговорил Василич. Медленно, с усилием, как будто каждое слово требовало отдельного решения: — Серёжа. Я уже... не очень. Сергей посмотрел на него. — Ты держишься. — Держусь. — Пауза. — Но недолго. Ты не жди. Слышишь? Не жди. — Услышал. Старик кивнул. Опустил глаза на свои руки — они лежали на столешнице, пальцы чуть подрагивали, сами по себе, как бывает у пожилых. — Хорошо поработали, — сказал он ни с того ни с сего. — Да, — согласился Сергей. — Завод хороший. Не все так говорят, а зря. — Завод нормальный. — Сорок пять лет. — Он сказал это тихо, без особого выражения. — Долго. Сергей не ответил. Стоял и смотрел. Потом Василич встал. Не так, как встают люди. Без предупреждения, без кряхтения, без привычного «ох». Плавно. И повернулся к Сергею. Сергей уже держал топор двумя руками. — Василич, — сказал он. Старик смотрел на него. В глазах не было злобы — не было вообще ничего, что Сергей знал. Только это новое, пустое, голодное. — Стой, — сказал Сергей. Василич шагнул к нему. Сергей отступил. Тянул время, ещё надеялся на что-то. Что старик остановится. Моргнёт. Скажет что-нибудь. Василич не остановился. Он двигался медленно — неуклюже, неуверенно, как ходят самые первые заражённые. Медляк, понял бы потом Сергей, когда узнает как это называется. Но это был Василич. Семьдесят лет, сорок пять на заводе, фотографии внуков. Когда старик протянул руки, Сергей ударил. Один раз. Коротко. Топорище — не лезвие, плашмя, по голове, сильно. Василич упал. Сергей стоял над ним и смотрел. Старик лежал на боку, не двигался. Грудь поднималась и опускалась — живой. Оглушённый. Потом Василич начал подниматься снова. Медленно. Неуклюже. Но подниматься. Сергей закрыл глаза на секунду. Открыл. Ударил второй раз. Лезвием. Один раз, чётко — как учили работать с инструментом: уверенно, без колебаний, потому что колебание — это травма. Потом стоял и смотрел в стену — не на то, что лежало на полу — в стену. Считал вдохи. Раз. Два. Три. Надо было чем-то занять голову прямо сейчас. Сзади послышался звук.

Артём стоял в углу — Сергей и не заметил когда он там оказался. Молчал всё это время. Сидел тихо, пока шёл разговор с Василичем. Сейчас он смотрел на Сергея, и в его глазах было то же самое. Та же пустота. Тот же голод. — Артём, — сказал Сергей. Парень не ответил. Встал. Двинулся к нему — не агрессивно, просто шёл, руки чуть вытянуты вперёд. — Стой. — Сергей поднял топор. — Артём, стой. Артём не останавливался. Сергей ударил кулаком — не топором, кулаком, в грудь, отбросил назад. Выиграл секунду. Артём качнулся, удержал равновесие, снова пошёл. Второй удар — в плечо, разворот, третий — в челюсть. Артём упал на колено. Встал. Сергей смотрел на него и думал: «ещё секунду». Может ошибся. Может сейчас моргнёт. Двадцать два года, «просто Сергей, не Сергей Палыч», оставался на ночную подработать. Артём прыгнул. Сергей перехватил его за плечо, развернул, ударил топорищем по затылку — раз, ещё раз, Артём осел на пол. Сергей ждал. Пять секунд, десять, пятнадцать. Артём не вставал. Сергей опустился на колено, нащупал пульс на шее — есть. Живой. Без сознания. Он ударил топорищем, не лезвием — не смог иначе. Парню двадцать два года. Поднялся. Огляделся. Кабинет. Два тела на полу. Топор в руке. За дверью — редкое шарканье, что-то тяжёлое снова двигалось где-то в глубине цеха. Сергей сел на стул у стола. Поставил топор между ног, опёрся лбом на рукоять. Просто подышал. Одну минуту. Без мыслей — только дыхание. Потом поднял голову. Маленькое окно под потолком кабинета выходило прямо в цех. Через него был виден кусок пролёта — серый бетон, свет рабочей лампы на аварийном питании. И что-то ещё. Большое. Тёмное. Стояло у дальней стены и не двигалось. Сергей смотрел на него через мутное стекло — и даже с такого расстояния, даже в тусклом свете, силуэт был неправильным. Слишком высокий. Слишком широкий. Лишняя пара конечностей в районе рёбер, загнутые внутрь крюки. Это было не похоже ни на что, что он видел за дверью — не похоже на тех, кто шаркал и качался. Это было другое. Отдельное. Из другого порядка вещей. Потом оно повернуло голову. Сергей не видел его глаз. Но почувствовал — физически почувствовал, как будто что-то изменилось в воздухе — что тварь его учуяла. Не тех, кто шаркал по цеху. Его. Живого. Иммунного. Тварь двинулась к кабинету. Сергей встал, взял топор и оглянулся — не в поисках выхода из комнаты, а в поисках другого выхода. Взгляд скользнул по окну, через которое был виден цех. Тигель стоял на своём месте в пролёте — от него тянуло остаточным жаром даже сквозь стекло. Ночная плавка. Несколько часов прошло. Семь тонн металла — остывает долго. Тварь была уже близко. Некогда думать. Он запомнил — где тигель, где рычаг фиксатора на опоре, где сама тварь. И открыл дверь.

Глава 4. Тварь

Сергей открыл дверь и сразу отступил в сторону, прижался к стене. Тварь была близко. Тяжёлые шаги, с тем же ритмом, что он слышал через дверь. Он увидел её впервые вблизи, при свете аварийной лампы. Мозг отказывался это складывать. Высокая, под два с половиной метра, широкая в плечах. Четыре конечности снизу, ещё две крепились в районе рёбер, заканчивались загнутыми внутрь крюками. Кожа серо-бурая, в складках, толстая. Голова непропорционально большая, без ушей, вместо глаз — узкая полоса мутного хитина по всему лбу. На затылке вздутие, крупное, бугристое. Пульсировало. Тварь остановилась. Стояла и дышала. Из складок на шее шёл пар. Не похожа на тех, что шаркали по двору. Те были бывшими людьми — ещё угадывался рост, остатки одежды. Эта — нет. Другое существо. Не заражённое, а исходное. Сергей стоял у стены. Надо было что-то делать. Тварь двинулась. Он побежал вдоль стены, к дальнему пролёту. Подальше от неё. Тварь шла за ним. Не торопилась, двигалась тем же мерным шагом. Но бетонный пол дрожал, и расстояние не увеличивалось. Сергей свернул за стеллаж с инструментами. Тварь прошла сквозь него, смела крюком. Металл полетел во все стороны, что-то ударило по спине, Сергей споткнулся, устоял, побежал дальше. Тигель был впереди. Большой, чугунный, на поворотной опоре с фиксатором. Стоял там же где стоял всегда — Сергей знал это место как собственную кухню. Ночная плавка, несколько часов прошло. Сталь внутри уже не жидкая — схватилась, но не до конца. Корочка снаружи, внутри ещё горячая густая масса. Каждый литейщик знает как ведёт себя металл в тигле через несколько часов после плавки. Он обогнул тигель по дуге — тварь шла прямо, не маневрировала. Выиграл несколько секунд. Нырнул за опору, нашёл рукой рычаг фиксатора — толстый, окрашенный в жёлтый, там где всегда — и навалился всем весом. Рычаг не поддался. Сергей навалился сильнее. Металл чуть сдвинулся — заржавел за долгое время без работы. За спиной — удар лапы по бетону, совсем близко. — Да иди же, — сквозь зубы сказал он рычагу. Рывком, всем корпусом — вперёд. Щелчок. Тигель качнулся на опоре — сначала медленно, потом быстрее, потом семь тонн пошли вниз с нарастающим грохотом. Сергей успел прыгнуть в сторону, упал на четвереньки, проехал по бетону. Из тигля вышла не жидкая сталь — она уже схватилась, верхний слой держал. Но удар о пол разбил корочку, и из трещин хлынула внутренняя масса — тёмно-красная, почти чёрная у краёв, густая как мёд, медленная. Несколько тонн. Расплёскивалась тяжело, без брызг, ползла по бетону широкой лужей. Жар от неё шёл как от открытой печи. Тварь не успела отойти.

Масса накрыла нижние конечности — все четыре. Тварь попыталась поднять ногу. Металл держал — уже схватывался снаружи, корочка твердела прямо на глазах. Тварь рванулась — одна нога вышла с треском, оставив в застывающей массе кусок кожи. Вторая — нет. Третья — нет. Нижняя часть туловища уходила глубже. Тварь упёрлась крюками в бетон, тянулась вперёд, скользила. Не могла выбраться. Но крюки работали. Сергей попробовал подойти. Крюк хлестнул в его сторону без замаха. Отпрыгнул, крюк прошёл в полуметре от лица. Тварь не целилась — крюки работали сами по себе, держали вокруг опасную зону метра в полтора. Он встал на краю. Смотрел. Голова твари в метре за крюками. Не дотянуться. Топор: рукоять восемьдесят сантиметров, лезвие двадцать. Метр. Мало. С вытянутыми руками — всё равно мало, и крюк достанет. Огляделся. У дальней стены обломки стеллажа. Среди них труба, метра полтора. Подошёл, поднял. Тяжёлая, неудобная. Вернулся к твари. Попробовал ткнуть трубой в голову — тварь дёрнулась, крюк сбил трубу в сторону, Сергей едва удержал её. Не то. Он стоял и думал. Тварь проседала глубже в застывающий металл. Крюки скользили по бетону всё хуже. Никуда не денется. До головы не дотянуться. Но тварь двигается, тянется вперёд. Когда тянется — наклоняется. И затылок с наростом оказывается ниже. Он взял трубу в левую руку, топор в правую. Ткнул трубой в морду твари — раздразнить. Тварь дёрнулась в его сторону, потянулась — крюк хлестнул воздух в полуметре. И наклонилась вперёд. Затылок оказался ниже. Сергей шагнул вперёд — в зону крюков, иначе никак — и ударил топором по затылку. Крюк достал его сразу же. Прошёл по левому боку — не острием, плашмя, но силы хватило бросить Сергея на бетон. Упал, перекатился, вскочил. Топор ударил по затылку вскользь. Кожа там как резина — лезвие соскользнуло. Ничего. Он зашёл с другой стороны. Снова ткнул трубой — тварь снова потянулась, снова наклонилась. Шагнул в зону. Крюк прошёл над головой — он присел. Ударил по наросту. Топор вошёл иначе. Мягче. Другой звук — влажный, хлюпающий. Через рукоять Сергей почувствовал: не кость, не мышца. Что-то мягкое, податливое. Тварь дёрнулась резко. Крюк зацепил плечо — разодрал спецовку, полоснул по коже. Сергей отлетел на шаг, устоял. В наросте была трещина. Из неё шло что-то тёмное — густое, медленное, с резким кислым запахом. Он ударил снова. Прицельно — уже зная куда. Раз. Ещё раз. Отскочил от крюка, зашёл с другой стороны, ударил третий раз. Нарост лопнул.

Тварь сдохла на месте. Разом. Крюки скребанули по бетону и замерли. Голова упала. Из разорванного нароста вышла тёмная густая масса, смолистая, липкая. Но не нити мицелия. Рыхлые оранжево-бурые куски, плотные, монолитные, похожие на окаменевшую смолу. Облеплены паутиной мицелия, но сами по себе выглядели иначе. Тяжелее. Сергей стоял над тварью и дышал. Плечо горело. В ушах звон. Спецовка мокрая. В цехе стоял запах горячего металла, пара, кислого из лопнувшего нароста. Он посмотрел на вскрытый нарост. Тёмная смолистая масса медленно сползала по боку головы твари. Внутри — рыхлые монолитные куски оранжевого цвета и спутанная паутина, в которой угадывались горошины, утопленные в нитях мицелия. Он попробовал отодрать один из крюков-конечностей — может оружие, может ценность. Нагнулся, потрогал. Крюк сидел намертво, в суставе плотно. Не для того чтобы снимали. Бросил. Не его это знания.

Он обошёл цех — быстро, с топором в руке. Шаркающих не слышно. Тварь неподвижна. Металл на полу остывал — из тёмно-красного становился матово-чёрным. Вернулся в кабинет. Артём лежал там где упал, дышал ровно. Пульс есть. Сергей не знал что с ним будет. Оставил лежать, связал запястья кабелем от лампы — на всякий случай. Нашёл аптечку в раздевалке. Промыл плечо, длинный порез, неглубокий. Перебинтовал кое-как. Нашёл куртку с телефоном — сеть не ловила. Нашёл воды и сухарей. За окном кабинета светало. Не по-екатеринбургски: слишком зелёно, слишком мягко. Солнце поднималось не оттуда — чуть левее и ниже. Чужое утро. Он закрыл глаза. Открыл. — Ладно, — сказал он в пустой кабинет. Встал. Взял топор. Вышел во двор.

Снаружи цех выглядел как после небольшой войны. Опрокинутые стеллажи, металл на полу застывшей чёрной лужей с тварью посередине — нижняя часть туловища вмурована намертво, голова запрокинута. Несколько неподвижных тел у стен — тварь их убила, пока Сергей был за дверью. Завод стоял на своём месте — цех, котельная, склады, ворота, забор. Всё своё. А за забором — лес, которого здесь никогда не было и быть не могло. Высокие деревья с незнакомыми кронами, тёмная почва, странная жёсткая трава. И тишина — не городская, в которой всегда есть далёкий гул машин и самолётов, а природная, густая, живая. Небо над головой — светло-серое, почти привычное, но звёзд ночью наверняка будет больше чем должно. Сергей стоял у ворот и смотрел на этот лес. Потом — со стороны деревьев — послышались голоса. Несколько человек. Тихо, по-деловому, с той интонацией людей которые знают что делают. Треск сухих веток. Лязг снаряжения. Он отступил от ворот. Встал сбоку, топор в руке. Голоса приближались.

Глава 5. Живые

Они вошли через северо-западный угол территории, там где забор обрывался. Последняя бетонная плита стояла ровно, целая. А дальше — земля другого кластера: тёмная, с жёсткой низкой травой, совсем не похожей на заводскую. Граница. Улей скопировал завод до этой точки и остановился. Их было четверо. Сергей видел их сначала как силуэты — на фоне леса, тёмные, двигаются медленно и внимательно. Не как заражённые — те шаркали. Эти шли с остановками, смотрели по сторонам прежде чем сделать следующий шаг. Так ходят люди, которые давно усвоили что торопливость убивает. Потом вошли на двор и стали людьми. Первым шёл мужчина лет сорока — невысокий, плотный, в потёртой куртке с разгрузкой поверх. Помповое ружьё держал в руках стволом вниз — не убрано, но и не на изготовку. Глаза быстрые, хозяйские, сразу обшаривали двор по секторам. За ним — женщина лет тридцати, с арбалетом на плече и тяжёлым рюкзаком. Дальше двое мужиков — один крупный, бородатый, второй худой, в очках с металлической оправой. Они увидели тварь. Бородатый остановился, пробормотал что-то. Мужик в очках присел у твари в застывшем металле, стал разглядывать. Женщина скользнула взглядом и продолжила осматривать двор. Первый не остановился вообще. Потом увидели Сергея. Ружьё пошло вверх немедленно — не до прицела, но уже не вниз. Тот же жест у бородатого — у него оказался обрез, короткий, грубый. Женщина сдвинула арбалет с плеча. Мужик в очках шагнул в сторону, чтобы не стоять на одной линии с остальными. Четыре секунды тишины. — Живой? — спросил первый. — Пока да, — сказал Сергей. — Руки покажи. Медленно. Сергей опустил топор на бетон, выпрямился, поднял руки ладонями вперёд. Ждал. Первый смотрел на него несколько секунд. Потом перевёл взгляд на тварь, на застывший металл, на опрокинутый тигель у дальней стены, на обломки стеллажа. На выбитую дверь кабинета. — Сам? — спросил он. — Тигель помог, — сказал Сергей. — Тигель, — повторил мужик в очках себе под нос. — Интересно. Первый наконец опустил ружьё — ствол в землю. — Первый день? — Первый. — Из какого кластера? — Завод. Литейный цех. Екатеринбург. Первый обернулся к мужику в очках — коротко. Тот слегка кивнул. — Меня зовут Рябой, — сказал первый. — Это Дим, Карина, Борода. Ты? — Сергей. — Давно работаешь с металлом? — Одиннадцать лет. Рябой помолчал. Посмотрел на тварь, на металл, снова на Сергея. — Понятно, — сказал он. Убрал ружьё за спину. — Зайдём внутрь?

Они сидели в бытовке — Сергей по одну сторону стола, Рябой и Дим по другую. Борода остался у входа. Карина поставила на стол флягу и передала Сергею. — Живец, — сказала она. — Слабый раствор. Тебе сейчас нужен. Пей немного. Сергей открыл флягу. Резкий запах, кисловато-спиртовой, с незнакомой ноткой. Выпил два глотка. Вкус горьковато-кислый, мерзкий. — Что это? — спросил он. — Живец. Без него иммунные умирают, — сказала Карина. — Споран в спирте, процеженный. Осадок — яд, его обязательно убирать. Потом объяснят подробнее. Ещё раз нальём через час. Дим листал маленький блокнот. Рябой сидел напротив, локти на стол, ждал. Сергей понял что очередь задавать вопросы — его. — Где я? — спросил он. — Улей, — сказал Рябой. — Или Стикс. По-разному называют. — Как сюда попал. — Туман — кисляк. Он приходит когда кластер обновляется. Кластер — кусок какого-то мира — копируется в Улей вместе со всем содержимым. Не телепортируется — именно копируется. Оригинал остаётся на месте. Большинство людей при этом заражаются и превращаются в тварей. Меньшинство остаётся собой — иммунные. Ты иммунный. — Почему одни иммунные, другие нет. — Никто не знает. — Как выбраться отсюда. Рябой посмотрел на него без выражения. — Никак. Сергей принял это. Помолчал секунду. — Зачем живец. — Без него иммунные умирают медленно и мучительно. Споровое голодание — что-то вроде ломки, только хуже. Улей запускает в тебе изменения при копировании, их нужно поддерживать. Живец делают из споранов — это то что добывают из споровых мешков заражённых. Один споран на пол-литра спирта, растворить, обязательно процедить — осадок ядовит. Принимать минимум раз в день. — Рябой сделал паузу. — Новичку первые две недели можно реже — раз в три дня. Организм ещё адаптируется. Но потом — каждый день, без пропусков. — Споровые мешки, — повторил Сергей. — На затылке? — У большинства — да. Самое слабое место. Повредить — мгновенная смерть. — Тогда понятно почему у той твари там был нарост. Дим поднял голову от блокнота. Посмотрел на Рябого. Рябой почти незаметно мотнул головой — не здесь. — Особый вид, — сказал Дим коротко. — Не как заражённые. Что-то своё. Поговорим внутри, не на открытом. Сергей заметил эту паузу. Не понял — но запомнил.

Они зашли в кабинет начальника смены — единственное помещение с закрывающейся дверью и отсутствием окон на улицу. Дим плотно прикрыл дверь, огляделся по углам — привычка. — Теперь можно, — сказал он тихо и кивнул на стул. Сергей сел. Дим остался стоять, опершись на стену. — То что ты убил — скреббер, — сказал Дим, понизив голос, будто само слово не стоило произносить громче необходимого. — Не заражённый. Совсем другое. Скребберы — исходные обитатели этого мира. Никто не знает откуда они взялись и зачем. Бывают совсем разными — любое число конечностей, иногда странные способности, которые не объяснить. У твоего четыре ноги и два крюка — это ещё простой вариант. — Почему шёпотом? — спросил Сергей. — Плохая примета, — сказал Дим. — Говорить о них вслух вне защищённого стаба — вроде как привлекает внимание. — Он поморщился, как бы извиняясь за суеверие. — Я лично не проверял. Но видел как за болтовню про скребберов на открытой территории людей серьёзно били. Один раз чуть не зарезали. Так что — лучше тихо. И лучше не на улице. Рябой стоял у двери, скрестив руки, молчал. — Скреббер — серьёзный противник, — продолжил Дим. — Молодой — проблема для хорошо вооружённой группы. Ты его один завалил в первый день без понимания что происходит. — Тигель помог. — Ты знал где тигель, знал про рычаг, знал что металл ещё горячий, — сказал Дим. — Завод твой. Ты его знаешь как свою квартиру. Сергей пожал плечами.

Рябой хотел осмотреть территорию. Сергей повёл его сам — знал каждый угол. Рябой ходил молча. Смотрел на оборудование, котельную, электрощит. Проверил скважину с насосом, склады, состояние забора. На северо-западном углу остановился — там, где последняя плита стояла у края пустоты, и дальше начинался Улей. — Граница кластера, — сказал он. — Твой завод скопировался до этой точки. — Помолчал. — Плохо. — Почему плохо? Это же просто край. — Это открытый фланг. Без стены. Любая тварь заходит с этой стороны свободно. — Рябой посмотрел на лес. — Завод хорошее место. Забор, электричество, вода, металл. В Улье за такое убивают. И удержать одному — нельзя. — Тогда найду людей. Рябой не ответил. Повернул обратно к цеху. — Есть ещё живые на территории? — спросил он. — Один. В кабинете. Молодой парень. Начал меняться после тумана. Я его вырубил, не убил — не смог. Не знаю что с ним теперь. — Давно лежит? — Часа четыре. Рябой пошёл к кабинету без лишних слов. Сергей за ним. Артём лежал там где оставили. Рябой присел, проверил пульс, посмотрел зрачки. — Трансформация остановилась, — сказал он. — Бывает. Организм сопротивляется дольше. — Встал. — Шансов немного. Но есть. Карина пришла с маленьким пузырьком, влила несколько капель живца под язык Артёму. — Посмотрим, — сказала она. Больше ничего.

Потом Дим сказал: — Покажи... — он помедлил, подбирая слова, — тварь. Не «скреббер» — тварь. На открытом воздухе, у цеха, он осторожничал даже после разговора внутри. Они вернулся в цех. Дим присел рядом с мёртвой тварью, достал нож. Осмотрел вскрытый нарост на затылке. Покачал головой. — Мешок повреждён. Ты его случайно задел? — Бил по голове, один удар ушёл на затылок. Топор вошёл по-другому. Я не знал что это такое. — Откуда тебе знать. Первый день. — Дим раздвинул края нароста. — Смотри. Споровый мешок. Самое слабое место. Повредил — всё, конец. Поэтому и упала. Внутри — рыхлые монолитные куски оранжево-бурого цвета, облепленные паутиной мицелия. Дим потрогал оранжевую массу кончиком ножа — плотная, не расползалась, не крошилась. — Монолит, — сказал он тихо. — Не нити, а монолит. Как у... — Он не договорил. Посмотрел на Рябого. Рябой кивнул. — Это янтарь. Особый. У обычных заражённых янтарь — тонкие нити. Здесь — монолит. Рыхлые массы. Сырьё для... кое-чего полезного. Потом расскажу. Потом он поддел ножом паутину мицелия глубже. — Видишь? — спросил он. В нитях мицелия, утопленные в паутине, сидели твёрдые шарики. Мицелий облеплял их со всех сторон — при попытке достать тянулись нити, не отпускали, приходилось подрезать. Горошины не катились, не лежали свободно — они были вросшими в паутину. Дим осторожно подцепил одну, потянул. Нити потянулись за ней, тонкие, прозрачные, упругие. Подрезал. Горошина вышла. Тёмно-серая с матовым металлическим отливом. Крупнее обычной горошины — больше вишнёвой косточки. Тяжёлая, на вид — как спрессованный свинец. — Что это? — спросил Сергей. — Горох, — сказал Дим тихо. Помолчал. — Горох из... — Не договорил. Покачал головой. Рябой стоял чуть позади, молчал. — Это ценность? — спросил Сергей. — Очень большая. — Дим посмотрел на него. — Обычный горох — желтоватый, как прессованный сахар — добывают из заражённых покрупнее. Растворяют в разбавленной уксусной эссенции и пьют. Сухим нельзя — отравление, можно умереть. Он развивает дары Улья — способности, которые появляются у иммунных. Этот горох, — он показал тёмно-серую горошину, — другое дело. Из того вида, о котором мы говорили внутри. Никто почти не добывает такой, слишком опасно. Я видел подобное один раз за два года. Действие непредсказуемое. — Покажи как достать остальные. Дим показал — нож аккуратно, нити тянутся, подрезать, горошина выходит вместе с обрывками паутины. Семь штук. Каждую приходилось подрезать отдельно, мицелий не отпускал. Завернул в кусок ткани, передал Сергею. — Твои. Сергей взял. Убрал в нагрудный карман спецовки. Потом посмотрел на Рябого. — Почему не забрали сами? — спросил он прямо. — Я был без сознания несколько часов. Артём тоже. Тварь мёртвая. Зашли бы, забрали что надо, ушли. Кто бы узнал. Рябой смотрел на него несколько секунд. — Плохая примета, — сказал он. — Что именно? — Брать горох у... такой твари, которую убил кто-то другой. — Рябой говорил ровно, спокойно. — В Улье в такие вещи верят. Те кто не верил — как правило уже не здесь. — И что случается с теми кто берёт? — По-разному. Иногда ничего. Иногда очень плохо заканчивают. Никто не проверял статистику. — Он пожал плечами. — Но зачем рисковать ради горошин, если хозяин живой и стоит рядом? — Хозяин, — повторил Сергей. — Ты убил её. Значит твоё. — Рябой кивнул на цех, на тварь в застывшем металле, снова на Сергея. — Первый день, один, без понимания что происходит. Завод целый. Вот это, — он мотнул головой на тварь, — мёртвое. Ты не простой новичок. Сергей не ответил.

Перед уходом Дим показал схему Улья — объяснял быстро, по делу, в закрытом кабинете. Стадии заражённых, иерархия. Пустыши — зелёная стадия: ползуны, медляки, джамперы. Трофеев нет, не опасны по одному. Споровики — жёлтая стадия: бегуны, жрачи, топтуны. В мешке уже есть спораны, иногда горошина. Горошники — фиолетовая стадия, серьёзнее. Элитники — красная стадия, вот этих обходить стороной, пока не наберёшься опыта. — Есть ещё кое-что, — сказал Дим. — Пятая стадия. Не называй вслух. Вообще никогда. Новичка за это отругают. Во второй раз — нож по горлу. Я не шучу. Сергей кивнул. — А те, о ком мы говорили? — спросил он. — Они не заражённые. — Нет. Они — исходные. — Дим помолчал. — Другой вид. Другие правила. — Он постучал пальцем по столу. — Не произноси их название на открытом воздухе. Внутри стаба — можно. Здесь — нет. Это правило номер один для выживания в обществе. Нарушишь — в лучшем случае получишь по морде. В худшем — тебя перестанут считать за своего. Потом — споры, горох, жемчуг, живец. Как готовить, что с чем. Живец — споран в спирте, процедить. Осадок — яд. Горох — только в растворе разбавленной уксусной эссенции. Ни в коем случае не сухим — отравление, можно умереть. Ни в коем случае не жменями — риск превратиться в кваза, существо на грани между иммунным и заражённым. — Жемчуг — другое, — сказал Дим. — Открывает новые дары. Принимают в чистом виде, просто глотают, можно запить чем угодно. Но две подряд — почти смерть. Пауза минимум день-два, лучше пара недель. — У моей твари жемчуга не было? — У этой — нет. Только горох и монолит... янтаря. — Дим снова осторожничал со словами. — Бывает. Не у каждой. — И ещё, — добавил Дим. — Дар сам по себе не проявляется. Нужен либо горох — он развивает то что уже есть, — либо жемчуг — он открывает новое. Без них ты просто иммунный с базовыми улучшениями: регенерация, чуть лучше слух, память, сила. Хорошо, но ничего особенного. — Горох из... той твари, — сказал Сергей. — Одна горошина, растворить в уксусе, процедить, выпить? — Да. Непредсказуемое действие. Может ничего. Может что-то необычное. Обычный горох развивает имеющийся дар. Этот — может дать что-то не из стандартного набора. — Дим посмотрел на него. — Но только когда поймёшь что у тебя за дар — иначе усилишь что-нибудь случайное. Хотя... — Он замолчал, посмотрел на Рябого. Рябой у двери пожал плечами: — Дар без горошины не проявится. Замкнутый круг. Съешь одну — посмотришь что будет. — Ещё одно, — сказал Рябой. — Тот... крупный хищник привлёк округу. Пока он здесь был — другие заражённые держались подальше. Такие твари их пугают. Но теперь он мёртв. Неделя, может чуть больше — заражённые поймут что территория свободна. Начнут стягиваться. — Кивок на северо-западный угол. — Особенно с той стороны. — Понял. — Угол заварить — первое что сделаешь. Не завтра. Сегодня. — Сделаю. — И ещё. — Рябой помолчал. — Твой завод — свежий кластер. Может перезагрузиться через неделю. Может через год. Стаб от обычного кластера так сразу не отличить — только время покажет. Мгновенного теста нет. Но кластеры обычно появляются на одном и том же месте. Найди опытных рейдеров что знают этот район — если они видели здесь завод раньше, несколько лет подряд, значит может стаб. Нет — не знаешь. — Понял. — Сергей помолчал. — Что делать на случай перезагрузки? — Схрон за периметром. — Рябой говорил коротко, как диктует список. — Запас живца, еда, оружие, самое ценное — закопать в земле метрах в ста от кластера. Если завод перезагрузится — ты снаружи, имущество уцелеет. Дежурство по запаху — кто-то бодрствует ночью. Первый признак перезагрузки — кислый запах за несколько часов до тумана. Учуял — немедленно за периметр. Без разговоров, без сборов. Откат — остаться на кластере во время перезагрузки — это смерть или безумие. Никаких исключений. — Правило понятно. — Кто это правило игнорировал — тех уже нет, — сказал Рябой.

Они ушли через угол кластера — один за другим, растворились в лесу за несколько секунд. Рябой задержался последним. — Кузнец, — сказал он. — Сварщик, — поправил Сергей. — В Улье разница небольшая. — И ушёл. Сергей стоял у открытого угла и смотрел на лес. Потом развернулся. Завод. Открытый фланг — первое. Электростанция, вода, еда — потом. Он засунул руку в нагрудный карман, нащупал тряпку с горошинами — тёплые, твёрдые, на месте. Семь штук, вросших в обрывки мицелия. Пошёл за сварочным аппаратом.

Глава 6. Первые руки

Сварочный аппарат стоял там, где всегда стоял — в дальнем углу инструментального склада, на деревянном поддоне, накрытый брезентом от окалины. Инвертор марки «Сварог», старый, с замотанной изолентой ручкой регулятора тока. Сергей менял её трижды за последние годы, каждый раз мотая чуть плотнее, пока рукоять не превратилась в плотный чёрный кокон. Снаружи — некрасиво. Работал — безотказно. Он вытащил аппарат на двор — тяжёлый, килограммов восемь с кабелем в бухте. Протянул удлинитель от щита в бытовке. Подключил. Лампочка индикатора загорелась ровным зелёным — тихим, почти успокоительным на фоне всего что произошло за последние сутки. Утро было прохладным и непривычно тихим. Не городская тишина — в ней всегда есть фоновый гул, далёкий шум машин, самолёт в небе. Здесь другое: живая тишина большого пространства, в которой слышно как дышит лес. Птицы кричали изредка — незнакомые, с короткими злыми трелями, совсем не похожие ни на одну из тех что он знал. Ветер шевелил верхушки деревьев за забором и пах незнакомо — влажной тёмной землёй, смолой, чем-то сладковатым и одновременно острым. Северо-западный угол требовал немедленного внимания. Рябой сказал чётко — неделя, может чуть больше. Потом заражённые поймут что тот крупный хищник мёртв и начнут стягиваться. Особенно с той стороны, где открыто. Сергей осмотрел угол внимательно. Последняя плита стояла ровно, в хорошем состоянии. К ней можно было приварить листы металла — не капитально закрыть угол, но создать барьер. На складе нашлись полосы листового железа, два миллиметра толщиной, нарезанные ещё для каких-то заводских нужд. Ржавые по краям, но целые. Он принёс три штуки — каждая метр в ширину и полтора в длину. Прислонил первую к краю плиты вертикально, прихватил держаком к арматурным штырям, торчавшим из бетона. Искры полетели в серое утреннее небо оранжевыми звёздами. Работа была грубая, некрасивая — не то что в цехе с чертежами и допусками. Здесь просто нужно было создать барьер чтобы ничего не пролезло незамеченным. Первый лист лёг криво — пришлось подрезать болгаркой. Второй лучше. Третий почти ровно. Четвёртый перекрыл угол до уровня двух метров — выше шли арматурные штыри с колючей проволокой, которую он натянул из запасов на складе. Сергей снял маску. Осмотрел работу. Держать будет. Не красиво — но это сейчас не главное. За спиной что-то зашуршало. Он обернулся резко, с топором в руке раньше чем успел подумать. Рефлекс последних суток — любой звук сзади. Артём стоял у двери бытовки. Живой. На ногах. Смотрел на Сергея с растерянностью человека проснувшегося в чужом месте. Руки были развязаны — кабель лежал на пороге. На лице — обычная живая растерянность, не та пустая неподвижность заражённого. Сергей медленно опустил топор. — Живой? — спросил он. — Кажется, — сказал Артём. Голос хриплый, но свой — с интонацией, со смыслом. — Голова очень болит. — Неудивительно. Я тебя дважды приложил. — Помню. Помню как ты говорил — стой. Потом как будто смотришь откуда-то издалека и видишь себя, но не управляешь. Потом темнота. — Это было начало трансформации. Заражение. У большинства заканчивается тем что человек превращается в тварь. У тебя остановилось. Повезло. — Почему остановилось? — Потому что ты иммунный. Улей принял тебя по-другому. Артём посмотрел на двор. На тварь в застывшем металле у стены цеха. — Это что? — Крупная тварь. Приходила ночью. — Сергей убрал топор за пояс. — Сначала вода. Потом поговорим.

Он объяснял так же как Рябой объяснял ему — коротко, факт за фактом. Артём слушал и ел фасоль из банки, механически, глядя в стол. Когда Сергей замолчал, Артём поднял глаза. — Выбраться нельзя. — Так говорят. — Ты веришь? — Пока нет информации. Сначала выжить, потом разбираться. — Тогда что мне делать? — Сейчас — доесть и отдохнуть. Потом посмотрим на что ты годишься. — Я могу помогать. — Я слышал. — Сергей взял со стола топор. — Поешь.

К середине дня Сергей обошёл весь завод с блокнотом в кармане куртки. Писал что есть, что нужно, что первоочередное. Артём ходил рядом и молчал — понял что сейчас не его время для вопросов. Территория оказалась небольшой: главный цех, котельная, два склада, бытовой корпус с раздевалками и душевыми, будка охраны у ворот, трансформаторная подстанция у дальнего забора. Забор трёхметровый бетонный, в хорошем состоянии. Северо-западный угол — заварен только что. Ворота стальные, засов изнутри — держат. Электростанция: дизельный генератор, семьсот литров в баке. При нынешней нагрузке — три-четыре месяца. Если экономить — дольше. Вода: скважина с электронасосом, бак на крыше на пятьсот литров, заполнен примерно на треть. Еда: остатки из шкафчиков рабочих. Две банки тушёнки, фасоль, три пачки гречки, сахар, соль, заварка. На неделю двоим — с трудом. Живец: два пузырька от Рябого. По записке Карины — раз в три дня первые две недели, потом каждый день. Запасов на неделю-полторы. Артём тоже иммунный — значит тоже нужен живец. Запасов на двоих — вдвое меньше. Надо как можно скорее начинать добывать споранов самим — иначе через две недели выйдут на ежедневную дозу и кончатся мгновенно. Химический склад: технический спирт два литра, уксусная эссенция полбутылки — для приготовления живца из споранов и горошинного раствора. Уксуса мало. Ещё один дефицит, о котором надо думать. Горошины: семь штук в нагрудном кармане. Тёмно-серые, тяжёлые, в обрывках мицелия. Оружие: пожарный топор. Один. Ножи — несколько, из инструменталки. На складе нашёлся второй топорик — маленький, туристический, завалявшийся в чьём-то шкафчике. Не боевой, но лучше чем ничего. Схрон за периметром — в списке отдельной строкой. Рябой сказал делать. Завод может перезагрузиться в любой момент — через неделю, через год, не угадаешь. Значит часть живца, часть еды, один из ножей и горошины — закопать в лесу метрах в ста от угла. Сегодня, пока не завалился спать. Он стоял посреди двора и смотрел на два столбца в блокноте. Левый — длинный. Правый — начинается с «еда» и заканчивается «всё остальное». — Плохо? — спросил Артём, читая через плечо. — Нормально для первого дня. Бывает хуже. — Откуда знаешь что бывает хуже? — Не знаю. Просто кажется. Он убрал блокнот. Первоочередное понятно — еда и живец. Значит завтра выходить за периметр. Сегодня — подготовиться. — Умеешь что-нибудь полезное? — спросил он Артёма. — Два года на стройке. Каменщик, по мелочи. В школе слесарный кружок. — Слесарный — хорошо. Иди в инструменталку, посмотри что там есть, запомни расположение. Артём ушёл без лишних слов. Сергей смотрел ему вслед. Двадцать два года, руки прямые. Мог бы быть хуже расклад.

Вечер пришёл быстро — чужое солнце опускалось иначе чем дома, как-то бочком, и закат был тёмно-оранжевым с фиолетовым по краям, почти красивым. Звёзд ещё не было видно, но небо на востоке уже темнело и сквозь него проступало что-то — не точки, а размытые пятна, как будто кто-то плеснул молока в чернила. Туманности, не звёзды. Птицы в лесу затихли. Из глубины деревьев донеслось что-то низкое и далёкое — один раз, протяжно, потом тишина. Луна поднялась над деревьями ближе к полуночи — бледная, в правильном месте, почти привычная. Почти. Сергей вернулся в бытовку. На столе лежала записка Карины и два пузырька от Рябого. Рядом он положил бутылку технического спирта и уксусную эссенцию из химического склада. Сначала — живец. Карина оставила готовый раствор в пузырьке — споран в спирте, процеженный. Открыл, понюхал — резкий кислый запах с биологической ноткой. Выпил два глотка. Вкус неприятный, горьковато-кислый. Желудок принял нормально. Второй пузырёк отложил для Артёма — когда тот поест. Потом достал из нагрудного кармана ткань с горошинами — Дим завернул их перед уходом. Семь штук, тёмно-серых с матовым металлическим отливом, с обрывками нитей мицелия. Крупнее обычного гороха, другого оттенка. Горох из скреббера — но это слово Сергей не произносил, даже мысленно привыкая к осторожности. Дим сказал: одна горошина, в уксусном растворе, только когда поймёшь что за дар. Рябой уходя сказал: «Съешь одну, посмотришь что будет». Замкнутый круг — дар без горошины не проявится. Значит — пора. Нашёл пустой пузырёк от перекиси — вымытый, сухой. Налил на дно немного уксусной эссенции, разбавил водой один к десяти. Запах ударил резко — уксус он знал хорошо, на производстве использовали для травки поверхностей перед сваркой. Взял одну горошину. Твёрдая, правильно круглая, чуть тёплая — тепло шло от неё самой. Нити мицелия тянулись за ней, пришлось оборвать. Опустил в раствор. Горошина медленно опустилась на дно. Начала растворяться — тонкие нити желтоватого цвета потянулись вверх. Раствор постепенно мутнел. К запаху уксуса добавилось что-то органическое, слегка грибное, с металлической ноткой, которой у обычного гороха, наверное, не бывает. Подождал пятнадцать минут. Процедил через сложенную вчетверо тряпку. Осадок остался тёмным пятном на ткани — вязковатым, почти смолистым. Убрал ткань отдельно, завернул в бумагу. Яд. Выбросить потом. Выпил. Горький. Кислый. С металлическим привкусом — как лизнуть медную монету и запить уксусом. Ни на что не похоже. Просто что-то чужое и незнакомое пошло внутрь. Сергей поставил кружку. Сидел прямо, ждал. Готовился к чему угодно — к тошноте, к жару. Первые несколько минут — ничего. Потом — тепло. Началось с ладоней. Медленно, равномерно, будто опустил руки в тёплую воду. Не горячо, не больно. Тепло, глубокое, идущее изнутри. Ровное, стабильное. Сергей посмотрел на руки. Обычные руки сварщика. Мозоли на подушечках, въевшаяся окалина под ногтями, старый шрам на большом пальце левой. Одиннадцать лет в горячем металле. Ничего видимого. Тепло — и всё. Он встал, взял фонарик и вышел в цех. В темноте цех выглядел иначе — огромный, с высокими фермами перекрытий в луче фонарика, с длинными тенями от оборудования. Запах металла и остывшей гари. Мёртвая тварь в застывшей стали — тёмный силуэт у дальней стены, неподвижная. Подошёл к верстаку. Взял первое что попалось — обрезок арматуры восьмёрки. Холодный, ржавый снаружи. Взял в руку. И сразу почувствовал. Прут жил. Не в буквальном смысле — металл есть металл. Но через ладонь Сергей вдруг ощутил его внутреннее состояние. Напряжение в кристаллической решётке — неравномерное, с концентрацией в одном месте. Старая усталостная трещина, глубокая, невидимая снаружи под слоем ржавчины. Где-то в трети от левого конца. Он не видел этого — чувствовал. Через кожу, через кость, через что-то новое, чего вчера ещё не было. Он отложил прут. Взял другой — тоже арматура, похожая внешне. Этот был другой. Однородный, без напряжений. Нормальный металл. Третий прут — с микротрещинами по всей длине, равномерно, как будто его перегревали и быстро охлаждали много раз. Сергей чувствовал каждую — десятки маленьких линий напряжения, сеточкой, как паутина внутри металла. Сергей положил все три рядом. Посмотрел на свои руки — тепло в ладонях не уходило, ровное, как работающий инструмент. Зажал первый прут в тиски. Приложил палец к месту где чувствовал трещину — треть от левого конца. Ощущение неоднородности, граница: тут одно, а тут уже другое. Ударил молотком точно туда. Прут сломался с первого удара — чисто, по невидимой трещине. Излом был старый, матовый, окислившийся изнутри. Трещина была давно — просто никто не знал. А он знал. Сергей долго смотрел на два куска арматуры в тисках. Потом взял сварочный электрод и сварил два куска обратно. Обычный шов, каких за одиннадцать лет сделал сотни тысяч. Но когда провёл пальцем по остывающему шву — почувствовал его изнутри. Где провар хороший, где чуть слабее, где металл ещё напряжён от нагрева. Для сварщика — знать где шов ненадёжный, где металл устал, где скрытый дефект. Это было как получить ультразвуковой дефектоскоп, встроенный в собственные ладони. Здесь, в Улье, пока непонятно зачем это нужно. Но что-то подсказывало — пригодится. Он постоял в темноте с теплом в ладонях. Чувствовать металл изнутри. Не сила, не огонь из пальцев. Для постороннего — ерунда. Для человека, который одиннадцать лет работал с металлом каждый день — всё. Горох из того, кого не называют вслух. Обычный горох развивает то что уже есть. Этот дал что-то другое. Что-то связанное с тем, кем Сергей был до. Он перестал думать об этом. Завтра надо выходить за периметр за едой. К этому надо быть готовым, а не стоять в тёмном цехе с тёплыми ладонями. Вернулся в бытовку. Артём по-прежнему спал. Сергей отдал ему второй пузырёк живца — влил несколько капель под язык, как делала Карина с Артёмом раньше. Пусть начинает привыкать. Потом взял лопату из инструменталки — нашёл днём при инвентаризации — и вышел во двор. Схрон делал в темноте, без фонарика. Прошёл через угловое укрепление, отсчитал сто шагов на север вдоль опушки, нашёл приметный камень с оранжевым пятном лишайника. Выкопал яму глубиной по локоть, завернул в кусок брезента: один пузырёк живца — запасной, пачка сухарей, нож из инструменталки, три горошины завёрнутые отдельно в ткань. Засыпал. Притоптал. Запомнил место — камень, ориентир на два дерева справа, ещё одно слева. Постоял над засыпанной ямой. Глупо, может. Завод простоит ещё год и ничего не случится. Но если перезагрузка придёт ночью — он хотя бы не выйдет в Улей с пустыми руками. Вернулся на завод. Закрыл угловое укрепление. Ворота на засов. Лёг на раскладушку, найденную в комнате отдыха. Положил топор рядом. Тепло в руках стихло, но не до конца. Осталось фоновым, еле заметным. Что-то в руках изменилось. Навсегда. За окном ночной Улей жил своей жизнью — далёкие звуки, шорохи в лесу, изредка что-то протяжное с севера. Звёзд за окном не было — только мутные туманности, размытые пятна света на чужом небе. Сергей уснул раньше чем успел об этом подумать. Двадцать часов на ногах — организм своё берёт.

Глава 7. Первый выход

Утром второго дня Сергей сидел у стола в бытовке и смотрел на список в блокноте. Живца — на неделю с небольшим. Карина написала «раз в три дня первые две недели, потом каждый день» — значит первое время расход небольшой, но потом вырастет резко. Еды — дней на пять-шесть если есть нормально, дней на восемь если затянуть пояс так что только о еде и думаешь. Схрон за периметром заложен — три горошины и один пузырёк живца в земле в ста шагах от угла. На случай если завод перезагрузится. Оставшиеся три горошины — в нагрудном кармане. Рябой говорил: неделя, может чуть больше до заражённых. Значит сегодня. Артём стоял у окна, смотрел во двор. Выглядел лучше чем вчера — серость с лица сошла, стоял прямо. Живец своё дело делал. — Идём, — сказал Сергей. — Куда? — В лес. За едой и споранами. — Я иду с тобой. — Ты идёшь со мной, — согласился Сергей. — Но сначала поговорим. Он положил на стол два ножа из инструменталки — хороших, с фиксированным лезвием, длинных. Артём посмотрел на них, потом на Сергея. — Оружие? — Для тебя нож. Топор у меня один нормальный, и он останется у меня. У тебя ещё туристический топорик — он в рюкзаке, на крайний случай. — Сергей взял нож, повертел в руке. — Ты на стройке работал. Нож держал? — Держал. Не как оружие. — Здесь тоже не как оружие. На крайний случай. — Сергей положил нож обратно. — Правила: идёшь за мной в трёх метрах. Останавливаешься когда я останавливаюсь. Не говоришь — только шёпотом если очень надо. И если я говорю бежим — бежишь без вопросов. Всё ясно? — Всё ясно. — Хорошо. Третье правило важнее всего остального. Артём взял нож. Примерился. Нормально. Сергей кивнул. Пошёл одеваться.

Они вышли через угловое укрепление. Сергей отодвинул один лист металла достаточно чтобы пролезть боком, потом поставил обратно и зафиксировал проволокой. Артём посмотрел на конструкцию. — Надёжно? — Задержит. Не остановит. Но нам хватит. Лес начинался в тридцати метрах от края завода. Между ними — полоса голой земли с незнакомой жёсткой травой, растущей клочьями. Деревья стояли плотно — сосны и лиственные перемешаны без порядка, среди них несколько незнакомых с кроной-конусом широкой снизу. Утренний свет падал иначе чем дома, солнце на несколько градусов левее привычного. Сергей остановился у первых деревьев. Постоял. Слушал. Птицы — далеко. Ветер в кронах — ровный. Шорохи — мелкие, звериные. Ничего похожего на шаркающие шаги. — Пока тихо, — сказал он вполголоса. — Хорошо, — ответил Артём так же тихо. — Не расслабляйся. Они вошли в лес.

Первые двадцать минут шли молча. Сергей двигался медленно — каждый шаг на носок сначала, потом пятка. Смотрел под ноги, под деревья, наверх изредка. Запоминал — развилка с поваленной сосной, камень с оранжевым лишайником — тот самый, рядом с которым вчера ночью закопал схрон, ориентир. Завод за спиной с постоянным углом. Артём шёл сзади в трёх метрах — молчал, держал дистанцию. Молодец. Первого заражённого Сергей почуял раньше чем увидел. Не дар. Просто лес вдруг замолчал — мелкие шорохи стихли, птица слева перестала кричать. Лес убрал фоновый шум. И ещё — запах. Тонкий, кисловатый, не похожий на кисляк тумана. Живой запах, но неправильный. Запах чего-то, что когда-то было человеком, а теперь нет. Он поднял руку — стоп. Артём остановился немедленно. Сергей медленно повернул голову вправо. Между двумя соснами, метрах в двадцати — движение. Медленное, неуверенное. Шаркающий шаг, остановка — и тот самый маятник. Вперёд-назад, вперёд-назад. Стоит и качается, руки вдоль тела, взгляд в никуда. Как те во дворе завода в первый день. Рябой называл таких медляками — зелёная стадия, пустыш, низший заражённый, почти не опасный для здорового человека в одиночку. — Медляк, — шёпотом. — Так их называют. Одиночка. Зелёная стадия. Трофеев нет — слишком низкая, в мешке только паутина. Рябой говорил — бесполезно. Обходим. — Как ты его заметил раньше чем увидел? — Лес замолчал. И запах. Артём кивнул. Запомнил. Они обошли медляка широко — тот качался на месте и не заметил. Через минуту лес ожил снова — птицы, шорохи, ветер. Нормально.

Примерно через полчаса Сергей увидел их. Трое. Стояли на небольшой поляне где упали деревья и свет пробился снизу. Желтоватая кожа, не серая как у медляка — другой оттенок, следующая стадия. Плечи чуть опущены вперёд, наросты на затылке у каждого — небольшие но есть, плотные. Двое качались на месте — медленно, монотонно, вперёд-назад, как маятники с выдохшейся пружиной. Тот же узнаваемый ритм. Третий медленно брёл по краю поляны небольшими кругами без всякой цели — бессмысленно, как механизм без задачи. Остановился. Постоял. Начал качаться тоже. Никто из них ничего не чуял. Дим называл таких споровиками — жёлтая стадия, в наросте уже есть спораны. Сергей опустился на одно колено за толстой сосной. Артём лёг на землю рядом — сам догадался. Они смотрели несколько минут. Трое. Для первого раза без опыта — много. Один топор, один нож у Артёма. Стрелять не из чего. Обойти? Можно, но в мешке у каждого что-то есть — те самые спораны, из которых делается живец. Через две недели они перейдут на ежедневный приём. Каждый споран — полтора литра живца на двоих. Шесть споранов — полторы недели. Нельзя проходить мимо. Он наклонился к Артёму. — Стоишь здесь. Не двигаешься, не кричишь. Если я упаду и не встану — уходишь к заводу. Один, бегом. Артём посмотрел на него. Кивнул. Сергей встал, взял топор в правую руку и вышел на поляну.

Первый почуял его метров с десяти — перестал качаться, повернулся резко, двинулся к Сергею. Не медляк — быстрее, увереннее. Жёлтая кожа, руки чуть вытянуты. Сергей ждал. Когда тот был в двух шагах — шагнул в сторону, пропуская мимо, и ударил топором по затылку. По наросту. Один раз, сильно. Мешок лопнул. Споровик рухнул на месте. Но второй уже шёл. И третий за ним. Второй оказался быстрее — рывок на три метра, руки вперёд. Сергей отпрыгнул, второй промахнулся по инерции, Сергей ударил топорищем поперёк спины — сбить с ног. Второй упал, Сергей шагнул к нему, ударил по наросту. Готов. Третий навалился сзади — руки на плечах, тяжёлые, цепкие, запах гнилой и кислый. Сергей резко нагнулся вперёд, третий перелетел через него и шмякнулся на землю. Ударил немедленно, пока не встал. Точно по наросту. Поляна затихла. Сергей стоял посреди неё и дышал. Сердце колотилось — почувствовал его только сейчас, когда всё закончилось. Кисти рук чуть дрожали, совсем немного. Тепло в ладонях — ровное, привычное. Топор сидел в руке как продолжение тела. Страшно было. Очень. Но некогда было замечать пока дрались. — Сергей, — позвал Артём тихо из-за деревьев. — Всё нормально. Иди сюда. Артём вышел. Посмотрел на трёх заражённых, на Сергея. — Ты весь в крови. Сергей опустил взгляд — рукав спецовки тёмный. Потрогал — где-то зацепило по руке, небольшой порез, не глубокий. В горячке не заметил. — Пустяк. Смотри, учись. Сейчас будем доставать спораны. Он показал — нарост, вскрыть аккуратно ножом, паутина внутри — спутанные нити мицелия, серые виноградины споранов утоплены в ней, тянутся при извлечении. У первого два спорана, у второго один, у третьего три. Шесть штук. Каждый тяжёленький, размером с крупную виноградину, матово-серый. Убрал в пузырёк, завернул в ткань. Артём наблюдал молча. Лицо бледноватое, но держался. — Тебя не стошнит? — спросил Сергей без осуждения. — Стараюсь. — Это правильно. Первый раз всегда так. — Они были людьми. — Были, — согласился Сергей. — Теперь нет. — Помолчал. — В Улье на это нельзя тратить много времени. Иначе не выживешь.

Они ходили ещё около часа. Нашли ручей — узкий, быстрый, с прозрачной водой над тёмными камнями. Пахло чисто, без кисляка. Сергей набрал во флягу — потом прокипятит. У ручья нашлись следы зверей — мелкие, четыре пальца, похожи на заячьи. Значит есть что охотить. Без ловушек сейчас не взять, но ловушки можно сделать из проволоки — её на заводе достаточно. На обратном пути встретили ещё одного медляка — обошли. Потом ещё двоих — стояли у края оврага и качались в унисон. Сергей посмотрел на них и прошёл мимо — без мешков, без споранов, без смысла рисковать. Артём спросил: — Ты не боишься? — Боюсь. — Не похоже. — Значит хорошо прячу. Артём помолчал. — Я когда третий на тебя прыгнул — чуть не выскочил. Чуть не закричал. — Но не выскочил и не закричал. — Инстинкт. Не смелость. — Разницы нет, — сказал Сергей. — В Улье нет смелости. Есть инстинкт и есть привычка. Инстинкт — это когда страшно и ты всё равно делаешь. Привычка — это когда уже не так страшно потому что делал это сто раз. До привычки надо дойти. — А у тебя уже привычка? — Нет. Второй день. — Тогда у тебя тоже инстинкт. — Тоже, — согласился Сергей.

Они вернулись через три с половиной часа. Завод на месте, угол цел, тихо. Сергей разложил добычу на столе. Шесть споранов в пузырьке. Фляга воды из ручья. Следы зайцев — не предмет, но информация. Порез на руке — промыл йодом, залепил пластырем. Живец из споранов он приготовил тут же — показывал Артёму, чтобы тот запомнил. Один споран на пол-литра технического спирта. Растворить — серая виноградина медленно расходится, жидкость мутнеет. Процедить через тряпку — осадок вязкий, тёмный. Это яд. Убрать, не трогать, не пробовать. Прозрачную жидкость — во флягу. Живец готов. Кисловато-спиртовой запах с биологической ноткой — уже узнаваемый. — Запомнил? — Запомнил, — сказал Артём. — Один споран, пол-литра спирта, процедить, осадок — яд. — Правильно. Повтори ещё раз через час. Артём сидел на стуле и смотрел в стол. Переваривал. — Нормально? — спросил Сергей. — Нормально. Думаю. — О чём? — О том что вчера ещё был в Екатеринбурге. Месяц как устроился на завод. Хотел на мотоцикл копить. — Он замолчал. — А теперь. Сергей поставил на плиту кастрюлю с гречкой. Молчал. — Ты справляешься, — сказал он. — Ты так говоришь будто это много. — Это достаточно. — Сергей помешал гречку. — Большинство новичков первую неделю не переживают. Мы уже второй день. Артём посмотрел на него. — Ты специально говоришь это чтобы мне полегчало? — Нет. Факт. — Сергей снял кастрюлю. — Ешь.

Вечером Сергей объяснил Артёму про дежурство. — Ночью один из нас бодрствует. Три часа на, три часа спать. Первый признак перезагрузки — кислый запах за несколько часов до тумана. Почуял — немедленно буди второго, хватаем самое необходимое и через угол в лес. Без разговоров, без сборов. Понял? — Понял. — Артём помолчал. — Ты думаешь завод перезагрузится? — Не знаю. Может нет. — Сергей помолчал. — Рябой объяснял: некоторые кластеры появляются на одном и том же месте годами. Стабами их называют — стабильными. Не перезагружаются. Сказал — найди рейдеров что знают этот район. Если они видели здесь завод раньше, несколько лет подряд — может стаб. — А если нет? — Тогда не знаем. — Сергей взял фонарик. — Поэтому дежурим. Первым иду я. Артём кивнул. Лёг на второй матрас в комнате отдыха. Сергей сидел у окна в темноте, слушал лес. Тепло в ладонях — ровное, фоновое, привычное уже за два дня. Держал топор на коленях, иногда трогал рукоять — дерево без трещин, металл лезвия однородный, хорошо. Инструмент в порядке. Теперь он знал это не на глаз — знал через руки. За деревьями что-то двигалось — далеко, не опасно. Просто живой Улей, живёт своим. На чужом небе мутные туманности вместо звёзд. Луна — почти правильная, почти на месте. Рябой говорил — шесть дней до заражённых. Осталось пять. Сергей смотрел в темноту и думал о том, как найти людей раньше чем придут твари. О том что завод — хорошее место, и жалко его терять если перезагрузится. О том что надо узнать у кого-нибудь опытного был ли здесь завод раньше. О Димке, который ждёт в субботу кино про роботов. О том, что субботы здесь нет. И не будет. Потом перестал думать. Просто слушал. Улей молчал.

Глава 8. Кузница

На третий день Сергей варил забор. Не фигурально — буквально варил. Северо-западный угол закрыл вчера — грубо, листовым железом на арматурных штырях. Держало. Но остальной периметр тоже требовал внимания. Бетонный забор стоял крепко с трёх сторон, но в двух местах плиты разошлись — щели в ладонь, достаточно чтобы пролезла рука. Или лапа. Ворота на засове, но засов держался на двух болтах, один из которых шатался. Утром, перед работой, он принял живец — уже привычно, два глотка, горький вкус, перетерпеть. Артёму тоже дал. Карина написала — раз в три дня первые две недели. Значит следующая доза через два дня. Но запас — пять споранов из вчерашнего выхода, плюс один из пузырька Рябого. Шесть споранов — это шесть порций по пол-литра. На двоих, по разу в три дня — хватит дней на восемнадцать. А через две недели перейдут на ежедневный приём, и тогда шесть споранов — шесть дней. Надо добывать ещё. Но сначала — периметр. Сергей стоял у щели в заборе с аппаратом, маской и электродами. Как заварить бетонную плиту? Никак. Бетон не варится. Но можно приварить арматурные скобы, которые будут держать лист металла поверх щели. Грубо, некрасиво. Работает. Он начал с южной стороны. Южная стена граничила с соседним кластером — за забором тянулось заросшее поле с островками низкого кустарника. Совсем не тот лес, что на северо-западе. Улей стыковал кластеры по-своему: пустырь за заводом, вероятно, при копировании плавно переходил в окраину какого-то посёлка — но посёлок попал в один кластер, а его окраина с пустырём в другой, и между ними оказался заводской забор. Границу между кластерами на юге определить было проще всего — трава по ту сторону забора была другого оттенка, жёлтая и жёсткая, не похожая на ту зелень, что росла внутри заводской территории. Два мира, сшитые встык. Артём подносил листы — молча, без вопросов, с той деловитой старательностью, которая бывает у людей, которые понимают что от их работы зависит выживание. Работа была знакомая. Руки делали то же что делали одиннадцать лет — держали электрод, вели шов, контролировали дугу. Разница была в мелочах: вместо чертежей — глазомер, вместо допусков — «лишь бы держало», вместо бригады — один напарник с прямыми руками и очень бледным лицом. И ещё одна разница. Тепло в ладонях работало постоянно. Не мешало — наоборот. Каждый раз, когда Сергей брал лист металла, он чувствовал его. Не просто вес и размер — внутреннее состояние. Вот этот лист хороший, однородный, можно ставить как есть. А вот этот — с усталостной трещиной вдоль края, треснет от удара, лучше обрезать. Третий — перекалённый, хрупкий, для забора сойдёт, но нагрузки не выдержит. Он сортировал металл касанием — быстрее любого дефектоскопа. — Этот — нет, — говорил он Артёму, откладывая лист. — Вон тот бери. — Почему нет? Нормальный лист. — Трещина внутри, по диагонали. Сломается. Артём смотрел на лист — ничего не видел — но брал другой без спора. Научился не спрашивать. К полудню южная стена была залатана. Две щели закрыты наглухо, третья — узкая, в палец — заварена скобой. Не форт, но ничего крупнее крысы не пролезет. На западной стене нашёлся участок, где бетон пошёл трещинами — видимо, при копировании кластера что-то сдвинулось. Плита стояла, но держалась на честном слове. Сергей приложил ладонь к бетону — бетон не металл, дар не работает напрямую, но арматура внутри плиты чувствовалась. Стальные прутья, сетка — и два из них лопнули, держатся только на бетоне. Если тварь ударит — плита завалится. — Подпорку сюда, — сказал он. — Швеллер с десятого стеллажа, тот что буквой П. Упереть в плиту снизу, приварить к основанию. Артём кивнул и побежал в цех. Сергей стоял и смотрел на стену. Вчера он бы этого не заметил — лопнувшую арматуру внутри бетона. Сегодня чувствовал. Дар крепчал, понемногу, день ото дня. Одна горошина. Что будет от второй? Рано. Сначала периметр. Потом еда. Потом остальное.

После обеда — гречка с тушёнкой, последняя банка — Сергей занялся тем, о чём думал со вчерашнего вечера. Кузницей. Не настоящей — настоящую ковать негде и не из чего. Но заводской цех — это не пустой сарай. Тут была печь для отжига заготовок — не мартен, но разогреть металл до ковочной температуры может. Наковальня — нашёл в инструменталке, старую, чугунную, с выбитыми краями. Молот — два килограмма, со склада. Клещи — три пары, разного размера. Всё есть. Он выложил инструмент на верстак. Посмотрел на него. Потом посмотрел на пожарный топор, который носил с собой последние трое суток. Топор был хороший — для пожарного щита. Для боя — нет. Баланс не тот, лезвие слишком широкое, рукоять короткая и толстая. Он рубил им тварей — получалось, потому что твари были медленные и глупые. Против чего-то быстрого и умного — не выстоит. Сергей знал топоры. Не как историк — как человек, который одиннадцать лет работал с металлом. Хороший боевой топор — это баланс: точка удара совпадает с точкой вращения, рукоять длинная, лезвие узкое, проникающее. Колун от топора отличается формой клина — у колуна широкий, раскалывающий, у боевого — узкий, режущий. Для тварей с мешком на затылке нужен режущий, проникающий, чтобы прошивал нарост с одного удара. Он взял кусок рессоры от грузовика — нашёл на складе запчастей, рессорная сталь шестидесятка, хорошая, упругая. Положил на верстак. Потрогал. Рессора ожила в руках. Сергей чувствовал кристаллическую структуру — плотную, волокнистую, закалённую правильно. Ни одной трещины, ни одного дефекта. Хорошая сталь. Чистая. Он зажёг печь. Ждал пока разогреется — минут сорок, медленно, постепенно. Печь старая, газовая, с ручной регулировкой. Сергей проверял температуру привычным способом — по цвету раскалённого кирпича в камере. Тёмно-красный — шестьсот. Вишнёвый — восемьсот. Светло-вишнёвый — девятьсот. Для ковки рессорной стали нужно около тысячи — ярко-оранжевый. Когда печь вышла на температуру, он положил рессору внутрь. Подождал. Вытащил клещами — оранжевая, светящаяся, мягкая. Первый удар молотком по наковальне. И тут произошло что-то новое. Удар молотком по раскалённому металлу он делал тысячи раз — на заводе, при ремонте оснастки, при правке деталей. Это привычное движение, в котором нет ничего необычного. Но сейчас — через рукоять молотка, через вибрацию удара — он почувствовал раскалённый металл так, как не чувствовал никогда раньше. Не просто трещины и напряжения. Он чувствовал как металл течёт. Буквально — как зёрна кристаллической решётки перестраиваются под ударом, как волокна вытягиваются в нужном направлении, как структура меняется. Он знал, куда бить следующим ударом. Не угадывал, не вычислял — знал. Тепло в ладонях подсказывало: сюда, под этим углом, с такой силой. Металл сам говорил что ему нужно. Сергей бил. Переворачивал. Бил снова. Возвращал в печь — не потому что остыло по времени, а потому что чувствовал через рукоять как температура падает и металл начинает сопротивляться. Каждый нагрев — точно столько, сколько нужно. Каждый удар — туда, куда нужно. Через два часа на наковальне лежала заготовка топора. Не шедевр — грубая, с неровными краями, без финишной обработки. Но форма была правильной. Лезвие узкое, проникающее, с небольшим изгибом для усиления удара. Обух тяжёлый — для баланса. Проушина под рукоять — аккуратная, ровная. Сергей повертел заготовку в руках, приложил ладонь к плоскости лезвия. Структура металла была чистой. Волокна легли ровно, без завихрений, без слабых мест. Правильно легли. Он усмехнулся. Металл не хочет ничего. Кристаллическая решётка, атомы железа и углерода. Но дар подсказывал иначе: у металла есть правильная форма, и задача кузнеца — помочь её найти. Закалка. Нагрел до светло-вишнёвого. Опустил в бак с маслом — шипение, дым, масло вскипело у поверхности. Вытащил. Потрогал — структура изменилась. Стала жёстче, плотнее, злее. Мартенсит. Теперь отпуск — нагреть до двухсот пятидесяти, медленно остудить. Снять внутренние напряжения, чтобы лезвие не крошилось. Каждый этап он контролировал не термометром, а руками. Температура чувствовалась через ладони: чем горячее, тем плотнее ощущение. Вечером заготовка лежала на верстаке, остывала. Сергей стоял рядом и смотрел на неё в свете аварийной лампы. Грубая, некрасивая, без рукояти. Но лезвие — при проверке ногтем — звенело. Правильно звенело. Как хорошая сталь. Топорище он сделает завтра. Подходящее дерево он видел в соседнем кластере — том лесном, что примыкал к заводу с северо-запада. Берёза с плотной мелкослойной древесиной, без гнили. Волокна вдоль, без сучков. — Красивый, — сказал Артём. Он стоял в дверях цеха и смотрел на заготовку. — Рабочий, — поправил Сергей. — Красивый потом. — Ты раньше ковал? — Нет. Варил. Ковка — другое. — Не выглядело как «другое». Выглядело как будто ты это делал всю жизнь. Сергей промолчал. Не стал объяснять. Как объяснить что металл сам подсказывает? Положил заготовку на полку. Завтра.

Ночью дежурил Артём — первая смена, до двух. Сергей лёг, уснул быстро. Проснулся ровно в два — Артём разбудил, тронув за плечо. — Тихо, — сказал парень. — Но на юге что-то было. Один раз. Далеко. — Что именно? — Крик. Не человеческий. Короткий. Потом тишина. — Направление? — Юго-восток. Далеко — может, через пару кластеров. Сергей кивнул. Сел у окна, положил топор на колени. Артём лёг на матрас и уснул за минуту — молодой организм берёт своё. Сергей сидел в темноте и слушал. Соседний кластер за забором — тот, лесной — жил ночной жизнью: шорохи, далёкие звуки, что-то мелкое шуршало в траве у стены. Кислого запаха не было. Перезагрузки не будет — пока. Хотя перезагрузиться мог не только завод — мог и соседний лесной кластер. Или южный, с полем. Любой из них. И тогда вместо знакомого леса за углом окажется что угодно — город, болото, чернота. В Улье ничто не постоянно, кроме стабов. Он думал о заборе, который залатал днём. О рессорном топоре, который ещё без рукояти. О том что шесть споранов — это мало, и через две недели будет ещё меньше. О том что завтра надо снова выходить. И о том, что Рябой сказал «неделя, может чуть больше». Три дня прошло. Осталось четыре. Нужны люди. Нужны ресурсы. Нужна информация — видели ли здесь завод раньше, стаб это или перезагрузится через месяц. Нужно искать.

Утром четвёртого дня, до выхода, Сергей сделал рукоять. Берёзу нашёл в лесном кластере за углом — прямой отросток, без сучков, толщиной в запястье. Срубил, принёс на завод. Обтесал ножом, зачистил. Подогнал под проушину. Забил, расклинил металлическим клином из обрезка. Готовый топор лёг в руку иначе, чем пожарный. Легче, длиннее, точнее. Баланс — идеальный. Сергей покрутил его, попробовал замах. Воздух свистнул на лезвии. Пожарный топор он оставил Артёму. — Тяжёлый, — сказал Артём, принимая. — Зато надёжный. Бей по наростам. Больше ничего от тебя пока не требуется. — А от тебя? Сергей посмотрел на свой новый топор. Чистая сталь, без ржавчины. — Разберёмся, — сказал он.

Глава 9. Чужие люди

Они вышли через угол на рассвете пятого дня. Маршрут был новый — на восток. Вчерашний выход на юг дал ещё четыре спорана и одного убитого бегуна — споровик пожёлтее и быстрее тех, что были на поляне в первый раз. Артём не участвовал в бою, но нёс добычу и не жаловался. Прогресс. Сегодня Сергей хотел пройти дальше. Причина была простой: ручей, который они нашли в первый выход, тёк с востока. Ручьи текут откуда-то — и если пройти вверх по течению, рано или поздно дойдёшь до следующего кластера. Может — с людьми. Они вошли в лесной кластер через угловое укрепление. Знакомый уже лес — высокие сосны, незнакомые лиственные, жёсткая трава. Шли около сорока минут, мимо ручья, мимо поляны где два дня назад убили споровиков. Потом лес изменился. Не постепенно — резко. Одна линия деревьев, две, и вдруг сосны кончились. Как отрезало. Последний ствол стоял ровно, целый, с неповреждённой кроной — а в метре от него начиналось другое: березняк. Светлый, тонкий, с подлеском из папоротника и совсем другим запахом — сыроватым, грибным, без той смолистой горечи, что в хвойном лесу. Граница кластеров. Сергей остановился на стыке. Нога стояла в хвое, впереди — берёзовый лист на мху. Две земли, сшитые встык. Улей постарался — лес к лесу, почва к почве. Но породы деревьев не совпадали, высота не совпадала, даже свет падал иначе — через берёзовую крону пробивался мелкий дождь солнечных пятен, а сосновый лес позади стоял тёмный, плотный. — Другой кластер, — сказал Сергей. — Видишь границу? Артём посмотрел себе под ноги. Хвоя кончалась ровной линией, как будто кто-то провёл черту — и дальше начинался мох. — Вижу, — сказал он. — Как заплатка на одежде. — Так и есть. Весь Улей — заплатки. Кластер к кластеру, как соты. — Сергей шагнул в березняк. — Здесь тоже может быть что угодно. Любой кластер может перезагрузиться в любой момент. — И этот тоже? — И этот тоже. Поэтому быстро, без задержек. Ручей тёк через берёзовый кластер. Улей состыковал русла, но ширина не совпала: в сосновом лесу ручей был узкий, быстрый, а здесь расплылся в мелкую речушку. Разные оригиналы, разные берега. Через березняк они прошли минут за двадцать. На дальнем краю — снова стык. Но этот Сергей увидел издалека и остановился. Берёзы кончались. Дальше — асфальт. Дорога, двухполосная, с выцветшей разметкой и трещинами в покрытии. Улей притёр лесной кластер к дорожному — берёзы стояли прямо у обочины. Но корни с одной стороны были обрублены ровно. Граница кластера режет всё. По ту сторону дороги — снова лес, но уже третий вид: низкий, кривой, с густым подлеском. Ещё один кластер. — Сколько мы прошли через? — спросил Артём. — Три. Заводской, сосновый, берёзовый. Сейчас стоим на четвёртом — с дорогой. За дорогой — пятый. — И так везде? — Так везде. Весь мир — соты. — Направо, — сказал Сергей. Следы на обочине — ботинки, тяжёлые, протекторные, две пары. Свежие. Они пошли по дороге. Дорога тянулась через несколько кластеров — Улей старался стыковать асфальт к асфальту, и в основном получалось, но с оговорками. В одном месте ровный двухполосный асфальт вдруг сменился разбитой грунтовкой — метров на сто, потом снова асфальт, но уже другой: без разметки, с заплатками из битума. Разные дороги из разных миров, сшитые в одну ленту. Через десять минут они увидели посёлок. Три жилых дома, магазин, водонапорная башня. Заборы из профнастила, огороды заросшие. Типичный российский посёлок — мог быть откуда угодно. Посёлок занимал свой собственный кластер, небольшой — метров триста в поперечнике. Дорога входила с одной стороны и выходила с другой, ныряя дальше в следующий кластер с полем. И на крыше ближайшего дома сидел человек с биноклем. Он увидел их раньше. Когда Сергей и Артём вышли из-за поворота, человек уже смотрел в их сторону. Бинокль на коленях. — Стоять, — крикнул он. Голос спокойный, привычный к командам. — Руки. Сергей поднял руки. Артём — тоже, чуть медленнее. — Иммунные? — спросил человек с крыши. — Да. — Давно? — Пять дней. — Откуда? — Завод. Через три кластера на запад. Литейный цех. Пауза. Человек наклонил голову — слушал что-то. Потом кивнул кому-то внизу. Дверь ближайшего дома открылась. Вышла женщина — лет тридцати пяти, короткие волосы, куртка с карманами. В правой руке — нож, длинный, тактический. Левая — пустая, расслабленная, но Сергей видел как мышцы предплечья напряжены. Она могла ударить левой быстрее чем правой. — Заходите, — сказала она. — Но топоры оставьте у порога.

Внутри дома было... обжито. Не уютно — в Улье уюта не бывает, это Сергей понял за пять дней. Но обжито: самодельный стол из двери на козлах, две раскладушки с матрасами, полка с припасами — консервы, крупы, бутылки с живцом. На стене — карта, нарисованная от руки на куске обоев. Кластеры обозначены прямоугольниками разного размера, плотно прижатыми друг к другу — как соты, без зазоров. Некоторые заштрихованы, некоторые обведены двойной линией. Стабы, догадался Сергей. Между прямоугольниками — ни одного пустого пространства. Весь мир — кластеры. Один закончился — начался другой. Заплатка к заплатке. Один прямоугольник на карте был закрашен чёрным. Рядом приписка: «не ходить». — Чернота, — перехватив его взгляд, сказала Гайка. — Мёртвый кластер. Два кластера южнее нас. Техника дохнет, люди — через час-два. Обходим. Женщину звали Гайка. Мужика на крыше — Шило. Были ещё двое — Хмурый и Лис — но они ушли на юг утром и вернутся к вечеру. — Четверо, — сказал Сергей. — Рейдеры? — Сталкеры, — сказала Гайка. — Собираем, торгуем, иногда бьём, если есть смысл. Живём здесь три месяца. Посёлок — не стаб, но долгий. Перезагружается раз в полтора-два года, по нашим данным. — Откуда данные? — Опытные люди видели этот посёлок раньше. На том же месте, четыре раза за шесть лет. Один из самых стабильных кластеров в районе. Не стаб — но близко. Сергей кивнул. Подумал. — Вы знаете район, — сказал он. — Завод. Три кластера на запад. Литейный цех, бетонный забор, котельная. Видели раньше? Гайка посмотрела на Шило. Тот спустился с крыши, вошёл в дом, сел за стол. — Завод, — повторил он. Потёр подбородок. — Промка с бетонным забором, через сосновый кластер и берёзовый? — Да. Через три кластера. — Видел. — Шило помолчал. — Два раза. Может три. Первый раз — года четыре назад. Второй — около двух лет назад. Мы тогда жили южнее, на другом стабе. Ходили мимо — соседние кластеры были другие тогда, сосновый появился позже. Но завод стоял. Заходить не стали — там тогда что-то крупное сидело внутри. — Сидело, — подтвердил Сергей. — Я его убил. Шило посмотрел на него внимательнее. — Крупное — это какого рода крупное? — Того рода, о котором не говорят вслух, — сказал Сергей. Пауза. Шило и Гайка переглянулись. Что-то изменилось в их лицах — не испуг, скорее уважение. Или осторожность. — Внутри? — спросила Гайка тихо. — Внутри, — подтвердил Сергей. — Но давайте не здесь. — Стены тонкие, — согласилась Гайка. — Потом, на вашем заводе, если пригласишь. — Пять дней, а уже правила знает, — сказал Шило. — Кто тебя учил? — Рябой. Дим. Карина. Борода. — Рябой, — повторил Шило. Кивнул. — Серьёзная группа. Если они тебя не обобрали — значит ты им зачем-то понравился. — Я им ничего не предлагал. Они ничего не брали. — Именно это я имею в виду, — сказал Шило.

Они проговорили час. Сергей слушал больше чем говорил — привычка, которая оказалась полезной. Шило и Гайка знали район: какие кластеры вокруг, какие стабильные, где быстрые перезагрузки, где опасно, где торговые тропы. — Кластеры вокруг нас меняются, — объяснял Шило, показывая на карту. — Вот этот сосновый, через который ты прошёл — он здесь около года. Может простоять ещё пять лет, а может перезагрузиться завтра. Берёзовый — тоже непонятно, месяцев восемь ему. Дорожный — вот этот — старый, лет пять на одном месте, почти стаб. Улей стыкует их так чтобы дороги совпадали с дорогами, лес с лесом, но не всегда идеально. Бывают стыки грубые — шоссе упирается в грунтовку, река обрывается в поле. — Он обвёл пальцем район на карте. — Вот здесь Посад. — Линия ушла далеко на юго-запад. — Полтора дня ходьбы. Через двенадцать-пятнадцать кластеров, если по торговой тропе. Тропа проложена через стабильные — те, что стоят давно. Рейдеры стараются не ходить через свежие кластеры, потому что те могут перезагрузиться под ногами. Ближайший настоящий стаб — Посад — сотня иммунных, торговая площадка, мастерские. Там можно достать всё — от живца до оружия, от информации до людей. Валюта — спораны, горох, жемчуг, спек. Спораны — мелочь. Горох — серьёзная валюта. Жемчуг — очень серьёзная. — Спек — наркотик, — сказала Гайка, когда Сергей спросил. — Из янтарных нитей заражённых. Привыкание, деградация. Временно повышает способности. Половина барыг на Посаде торгуют спеком. Не связывайся. — Не собираюсь. — Хорошо. — А если янтарь не из нитей, а... монолитный? — спросил Сергей осторожно. Гайка замолчала. Посмотрела на него долго. — Откуда у тебя монолит? — спросила она тихо. — Из того, о чём не говорят вслух. — Тогда не продавай, — сказала Гайка. — Из монолита делают лайт-спек. Без наркотического эффекта, без привыкания. Повышает силу, снимает боль. Большая доза — снотворное, можно перевозить раненых. Ценность огромная. Если на Посаде узнают что у тебя есть монолит... — Она не закончила. — Не продавай. И не говори никому. Сергей кивнул. Запомнил. — Мне нужны люди, — сказал он. — Завод — хорошее место. Забор, вода, электричество, металл. Рябой сказал — удержать одному нельзя. — Рябой прав, — подтвердил Шило. — Двое на такой объект — смешно. Минимум шестеро для нормального дежурства. Лучше — десять-двенадцать. — Где искать? — На Посаде. Но учти: люди здесь не идут к незнакомцу просто так. Нужна репутация, или ресурсы, или то и другое. Ты — новичок пяти дней. У тебя нет ни имени, ни связей. Единственное что у тебя есть — завод. Это много. Но его надо показать. — Как? — Пригласи людей. Покажи что завод стоит, что забор цел, что вода есть, что ты умеешь работать. — Шило помолчал. — И покажи что ты умеешь варить. В Улье хороший сварщик ценится больше чем хороший стрелок. Стрелков много. Людей которые могут починить стену, заварить ворота, сделать ловушку из металла — мало. — Я могу больше чем варить, — сказал Сергей. Он встал из-за стола, вышел на крыльцо. Вернулся с топором. Положил на стол — не угрожающе, аккуратно, лезвием к стене. — Сам сделал. Три дня назад. Шило взял топор. Повертел в руках — со знанием дела, видно что не первый раз держит оружие. Попробовал баланс, провёл пальцем по лезвию, посмотрел на обух. — Рессорная сталь? — спросил он. — Шестидесятка. — Закалка ровная. — Шило пощёлкал ногтем по лезвию — чистый звон. — Отпуск правильный. — Посмотрел на Сергея. — Пять дней в Улье и ты куёшь такое? — Я одиннадцать лет на заводе. И у меня дар. Чувство металла. Касанием знаю где трещина, где напряжение, где дефект. При ковке — чувствую куда бить. Шило положил топор на стол. Посмотрел на Гайку. — Кузнец, — сказал он. Не спросил — назвал. — Рябой тоже так сказал, — подтвердил Сергей. — Рябой умный человек. — Шило встал. — Мы зайдём к тебе на завод. Завтра. Посмотрим. Если то что ты говоришь — правда, мы можем... помочь с рекрутингом. На Посаде мы не последние люди. — Что хотите взамен? — Починить нам кое-что, — сказала Гайка. — Генератор барахлит. Корпус треснул, течёт масло. Мы его замотали проволокой и молимся. Если сможешь заварить — будем квиты. — Принесите на завод. Заварю.

На обратном пути — через дорожный кластер, через берёзовый, через сосновый — Артём молчал дольше обычного. На каждой границе он теперь притормаживал, смотрел под ноги. Видел стыки. Учился. Потом сказал: — Ты с ними говорил как равный. — А как надо было? — Мы пять дней здесь. Они — судя по всему, годы. У них бинокль, тактический нож, карта района с двадцатью кластерами. У нас — два топора и шесть споранов. — И завод. — И завод, — согласился Артём. — Но всё равно. Ты не... подстраивался. Не просил. Предложил обмен. Как будто знаешь что делаешь. — Не знаю, — сказал Сергей. — Но и они не знали на пятый день. Все когда-то были новичками. — Шило — точно не пять дней. — Шило — может быть два года. Или пять. — Сергей перешагнул через границу кластеров, с берёзового мха на сосновую хвою — один шаг, два мира. — Но два года назад он был такой же как мы. Просыпался на чужой земле с топором и без понимания что происходит. Единственная разница — время. Артём подумал. — И горох, — сказал он. — И горох, — согласился Сергей. — Ты принял одну горошину. Что дальше? Ещё? Сергей шёл молча несколько шагов. — Дальше — посмотрим. Дар развивается от работы. Горох ускоряет, но можно и без него. — Помолчал. — Три горошины в схроне. Три в кармане. Одну я использовал. Итого шесть. Это серьёзный запас. Не буду тратить пока не пойму как дар работает полностью. — А когда поймёшь? — Узнаю. Они вернулись на завод засветло. Тихо, забор цел, ворота на месте. На крыше котельной сидела та самая птица с длинным хвостом и смотрела на них с бесцеремонным любопытством. Артём посмотрел на неё. — Она за нами через три кластера летела? — спросил он. — Может. — Сергей открыл угловое укрепление. — Или просто ждала. — Птицы здесь слишком умные. — Здесь всё слишком, — сказал Сергей и вошёл на территорию.

Глава 10. Гости

На шестой день пришли Шило и Гайка. Через сосновый кластер, через угловое укрепление — знали дорогу уже. С ними был генератор — бензиновый, японский, килограммов тридцать. Несли вдвоём на самодельных носилках из двух жердей и брезента. Корпус и правда был треснут — длинная трещина от вибрации, через которую сочилось масло. Замотано проволокой и тряпкой. Держалось чудом. Сергей посмотрел на генератор, потом на трещину. Приложил ладонь к корпусу. Алюминиевый сплав. Силумин — хрупкий, капризный при сварке, требует аргона. Аргона нет. Значит — другой способ. — Есть клей? — спросил он. — Есть термоклей, — сказал Шило. — Но он не держит. — Не термоклей. — Сергей думал. — Ладно. Сначала посмотрю внутри. Он разобрал корпус — аккуратно, запоминая что где стояло. Двигатель был старый, но рабочий. Трещина шла по несущей стенке — если просто заварить, алюминий рядом со швом станет ещё хрупче от нагрева. Лопнет в другом месте. Тогда он сделал иначе. Вырезал из листовой стали пластину — тонкую, миллиметр, по форме трещины с запасом. Положил на трещину. Просверлил шесть отверстий — три с каждой стороны трещины, сквозь пластину и корпус. Нарезал резьбу метчиком. Посадил на болты с прокладками из маслостойкой резины, которую нашёл в ремонтном комплекте насосной станции. Трещина закрыта. Герметично. Без сварки, без нагрева. Пластина работает как бандаж — держит обе стороны трещины и распределяет нагрузку. — Двадцать минут, — сказал Шило, глядя на результат. — Я бился с этой трещиной три недели. Проволока, клей, тряпки. — Инженерная задача, — сказал Сергей. — Не всё решается сваркой. Он собрал генератор обратно. Проверил масло — долил из заводского запаса. Запустил. Генератор заработал — ровно, без течи. Шило смотрел на работающий генератор с выражением, которое Сергей видел у людей только когда те получали что-то, на что уже не рассчитывали. — Квиты, — сказал Сергей. — Больше чем квиты, — ответил Шило.

Потом Сергей показал им завод. Не торопясь, по порядку. Забор — залатанный, укреплённый, с подпорками на слабых участках. Угловое укрепление — грубое, но функциональное. Цех с мёртвой тварью в застывшей стали — Шило долго стоял и смотрел. Котельная. Генератор — семьсот литров дизеля. Скважина. Инструментальный склад. Запасы металла — листового, профильного, арматурного. Потом — цех с наковальней, печью и сварочным аппаратом. Шило осматривал молча. Гайка — тоже, но её взгляд задержался на наковальне и на заготовках у стены. — Ты серьёзно собираешься ковать? — спросила она. — Уже кую. — Сергей показал свой новый топор. Потом — три заготовки наконечников для копий, которые сделал вчера вечером. — Из рессорной стали. Хорошая сталь, держит заточку. Гайка взяла наконечник. Повертела. Попробовала остриё пальцем — острое, не порезалась только потому что не нажала. — Сколько хочешь за один? — Не продаю. — Сергей забрал наконечник. — Но могу сделать на заказ. За материалы или за услугу. — Какую услугу? — Информацию. Людей. Ресурсы. — Он помолчал. — Мне нужны минимум шестеро на постоянку. Дежурство, выходы, хозяйство. Один сварщик и один каменщик — не гарнизон. Нужны бойцы, охотник, кто-то кто разбирается в Улье лучше меня. Шило сел на перевёрнутое ведро у стены. Посмотрел на Гайку. Та кивнула — едва заметно. — На Посаде есть люди, — сказал Шило. — Одиночки, мелкие группы без базы. Ищут место. Завод — серьёзное предложение. Забор, вода, электричество, мастерская. Такого мало. — Условия? — Это тебе решать. Но обычно так: база общая, ресурсы общие, решения — старший принимает. Старший — тот чья база. То есть ты. — Я пять дней в Улье. — И у тебя завод, мастерская, дар, убитый... — Шило не договорил. — Тот большой. Стаж в Улье не главное. Главное — что ты можешь дать. — И что я могу дать? — Стены, — сказал Шило. — Крышу. Ремонт. Оружие. — Он показал на наконечники. — Такое оружие. Для людей которые полгода бегают с арматурными прутьями и самодельными ножами — это разница между жизнью и смертью. Сергей молчал. Думал. — Ещё одно, — сказал Шило. — Ты завод видел два раза? Или больше? — Рябой видел точно. Ты сказал — два, может три. Значит завод появлялся на этом месте как минимум четыре раза за шесть лет. — Сергей посмотрел на него. — Это стаб? — Гарантий нет. — Шило встал. — Мгновенного теста не существует, только время покажет. Но четыре раза за шесть лет на одном месте — хороший знак. Очень хороший. — Он показал на карту у них на стене, которую запомнил Сергей. — Соседние кластеры вокруг завода менялись — сосновый кластер год назад был другим, а берёзовый и того меньше. Но завод стоит. Это главное. Кластеры вокруг перезагружаются — а завод нет. Рябой его видел дважды. Я — два-три раза. Может, кто-то ещё видел. Если найти тех кто видел раньше — картинка станет яснее. — На Посаде? — На Посаде. Там старожилы, которые помнят этот район десять лет назад. Если завод появлялся и тогда — это почти наверняка стаб. — Почти. — В Улье «наверняка» не бывает, — сказал Шило. — Бывает «достаточно чтобы рискнуть».

После осмотра сидели в бытовке. Сергей поставил чайник — настоящий, электрический, с заводской кухни. Чай — заварка из шкафчика Петровича, крепкая, чёрная. Шило и Гайка пили молча, с закрытыми глазами. Видно было — давно не пили нормального горячего чая. — Чай — редкость? — спросил Сергей. — Горячий чай из электрического чайника, — уточнил Шило. — У нас костёр. Греем в котелке. — Отпил. — Электричество на заводе — это роскошь. Генератор, дизель, освещение. Большинство баз в Улье живут без электричества. Свечи, костры, керосинки. — Здесь семьсот литров дизеля. На три-четыре месяца. — А потом? — Потом искать ещё. — Дизель можно купить на Посаде. Или найти — бывают кластеры с заправками, с гаражами. Редко, но бывают. — Шило допил чай. — Ещё вариант — солнечные панели. На Посаде есть барыга по кличке Провод, торгует электрикой. Дорого, но один раз купил — и не зависишь от дизеля. Сергей записал в блокнот. Провод. Солнечные панели. — Когда пойдёте на Посад? — спросила Гайка. — Как только смогу. — Сергей подумал. — Но завод нельзя оставлять пустым. Если мы оба уйдём на два дня — кто-то может зайти. — Я останусь, — сказал Артём. Он сидел в углу и молчал весь разговор. Сейчас сказал — тихо, но твёрдо. Сергей посмотрел на него. — Один? — Ворота на засове. Забор цел. Угол заварен. — Артём загибал пальцы. — У меня топор, нож, запас живца на три дня. Внутрь я никого не пущу. Если придут твари — не буду геройствовать, запрусь в кабинете. — А если перезагрузка? — Кислый запах — за периметр, без разговоров. Схрон в ста шагах в сосновом кластере, камень с лишайником. Я запомнил. — Он помолчал. — Хотя если перезагрузится сосновый кластер — схрон пропадёт вместе с ним. Сергей посмотрел на него. Соображает. — Верно, — сказал он. — Поэтому сделаем второй схрон. Южнее, в полевом кластере. Тот стоит давно — Шило? — Поле южнее вас — года три минимум, — подтвердил Шило. — Надёжнее чем сосновый. — Хорошо, — сказал Сергей Артёму. — Но если почуешь кислое — не жди, не проверяй, не думай. Сразу бежишь. Ясно? — Ясно. — Повтори. — Кислый запах — бегу за периметр. Без разговоров. Без сборов. Любой схрон, который ближе. — Правильно. Шило допил чай и встал. — Мы можем проводить тебя до Посада, — сказал он. — Завтра утром. Дорога знакомая — через торговую тропу, по стабильным кластерам. Полтора дня ходьбы, если не лезть куда не надо. Обратно — сам, но к тому времени ты уже будешь знать маршрут и границы. — Договорились.

Вечером, когда Шило и Гайка ушли — обратно через сосновый кластер, через берёзовый, к себе — Сергей сидел в цехе. Тишина. Аварийная лампа. Мёртвая тварь в застывшей стали — тёмный монумент у дальней стены. Наковальня. Печь. Верстак с инструментами. Он достал из кармана оставшиеся три горошины. Положил на ладонь. Тёмно-серые, с металлическим отливом, крупнее обычных. Тёплые — всегда тёплые, как будто внутри что-то работает. Одну он использовал — и получил чувство металла. Первую стадию. Что будет от второй? Третьей? Дим говорил — непредсказуемое действие. Может усилить имеющийся дар. Может дать что-то новое. Может ничего. Сергей сжал горошины в кулаке. Подумал. Потом убрал обратно в карман. Не сейчас. Сначала — Посад. Сначала — люди. Сначала — информация. Горох подождёт. Он никуда не денется. Но тепло в ладонях, когда он взял молоток и начал править наконечник копья, стало чуть сильнее. Чуть отчётливее. Дар рос. Сергей работал до полуночи. Три наконечника из рессорной стали — для Шило и Гайки, один запасной. Плата за проводку до Посада. Каждый удар молотка по наковальне звенел в тишине цеха чисто и правильно. Металл пел. Искры летели оранжевыми звёздами. Артём зашёл в цех около одиннадцати. Постоял в дверях, смотрел. — Сергей, — сказал он. — Можно вопрос? — Можно. — Тебе не страшно? Вообще — в целом? Улей, твари, неизвестность. Не конкретно сейчас, а... по жизни? Сергей не прервал работу. Продолжал бить — равномерно, точно, как метроном. — Страшно, — сказал он между ударами. — Но это неважно. — Удар. — Страх — это сигнал. Он говорит: внимание, опасность. — Удар. — Если ты его слышишь и действуешь — он полезен. — Удар. — Если слушаешь и застываешь — он убивает. — Удар. — Разница в том что ты делаешь после. Он вытащил наконечник из огня, посмотрел — ярко-оранжевый, правильной формы. Опустил в масло. Шипение. — А ты делаешь, — сказал Артём. — Делаю, — подтвердил Сергей. — Потому что умею. — Вытащил наконечник, осмотрел. — Я не боец и не стратег. Я сварщик, который оказался в месте, где металл важнее золота. Повезло. И одиннадцать лет работы. Он положил готовый наконечник на полку рядом с остальными. Три штуки. Утром насадит на древки. — Иди спать, — сказал он Артёму. — Завтра рано. Артём ушёл. Сергей остался — ещё полчаса, ещё один наконечник. Четвёртый, для себя. Не копьё, а что-то вроде алебарды: короткое древко, тяжёлый наконечник с крюком. Для тварей с толстой шкурой. Крюк зацепит, потянет, откроет. Придумал за работой. Дар подсказывал форму, руки делали.

Он закончил в половине первого ночи. Убрал инструмент. Залил печь. Вышел во двор. Ночь была тихая. Луна — бледная, почти привычная. Туманности на небе — размытые пятна вместо звёзд. С северо-запада, из соснового кластера — запах смолы и тёмной земли. С юга, из полевого — сухая трава, совсем другой воздух. Два мира через стену. Ни кислого запаха — ничего. На крыше котельной сидела птица с длинным хвостом. — Спокойной ночи, — сказал он ей. Птица моргнула и улетела — на юг, через забор, в полевой кластер. Сергей запер ворота. Проверил угол. Лёг на раскладушку. Топор — новый, рессорный, свой — рядом. Тепло в ладонях — фоновое, привычное, живое. Завтра — через двенадцать кластеров до Посада. Люди. Торговля. Репутация. Послезавтра — обратно. С людьми или без. Через неделю — первые твари у периметра. Времени мало. Но оно есть. Сергей закрыл глаза. Перед сном подумал о Димке. О кино про роботов. О том, что в Екатеринбурге сейчас, наверное, ноябрь, минус восемь, и маршрутка опаздывает как каждый вторник. Другой Сергей — оригинал — живёт там, ходит на завод, звонит сыну. Кластер копируется, не телепортируется. Значит — там всё нормально. Должно быть нормально. Эта мысль помогала. Он уснул.