Книга первая. Выход воспрещен

Пролог

–- Дооооброе утро, Америка! Как и всегда, все последние двадцать два года и шесть месяцев, вас приветствует ваша любимая, выходящая каждый четверг программа «За гранью» и её ведущий, Мэтью Ламберс! Как и всегда, о, я повторяюсь… как и всегда, ха-ха! …моя задача, честь и удовольствие рассказать вам, дорогие американцы, о событиях в мире, связанные с нео-людьми! Да-да, с нашими уважаемыми, обожаемыми, волшебными и ненаглядными неосами!

– Разумеется, я не имею в виду Эмили Лоу, хотя ей достались целых пять способностей, если не считать новоприобретённого алкоголизма! Эй, Эмили, Америка смотрит на тебя! Завязывай пить, дорогая, всё не так плохо! Просто… не используй их! И носи паранджу, добрый наш совет!

– Ох, извините, не смог удержаться! Обожаю Яна Касторски, но то, что устроила мисс Лоу на вручении ему долгожданного «Оскара», это… ну, вы меня понимаете! Однако, эфирное время не бесконечное, так что перейдем к новостям! Они у нас горррячие!

– Итак, сегодня 26 августа 1991-го года, 10 часов утра и вы смотрите программу «За гранью!»

(бравурная короткая музыка)

– Если вы колумбийский наркобарон, то это совсем не значит, что вам можно бить жену! Она, эта обиженная и угнетенная женщина, вполне может достать сами знаете что, и стать неосом! А затем, дорогие зрители, просто-напросто покромсать злого мужа вместе с девятерыми ближайшими помощниками, пока они обсуждают свои дела! Так и случилось с печально известным Марио Кабоннэ не далее, чем позавчера! Подробности еще выясняются, точный характер способностей покойной Мариэтты Кабоннэ, увы, ненадолго пережившей угнетателя, неизвестны, но храбрая женщина сполна отомстила за свою честь! Картель «Паранидос», претендовавший на звание шестого по влиянию преступного объединения в Колумбии, официально, ха-ха, прекратил своё существование! Зло порождает зло, запомните это!

– Дальше в нашей программе более пикантные новости, из Норвегии. Трое местных подростков, пока остающихся анонимными, каким-то образом заполучили себе способности и занимаются чем-то, весьма похожим на смесь вандализма и высокого искусства! Они перекрашивают здания, уважаемые зрители! Да-да! Харстад и Берген, это такие милые норвежские города, могут теперь похвастаться абсолютно уникальными цветами на всех без исключения домах! На всех! Эти… хулиганы от искусства талантливо совмещают доставшиеся им таланты к полёту, к телекинезу и, собственно, к покраске различных поверхностей, чтобы сделать Норвегию «одной из самых красочных стран мира»! Это утверждение, скажу вам по секрету, исходит из уст предводителя этой банды арт-вандалов, давшего не скажу кому анонимное интервью! Наверное, норвежским властям стоило увеличить награду за деанонимизацию преступников, ха-ха!

– Америка? Ха! У нас всё хорошо! У нас всё прекрасно всю эту неделю, дорогие американцы! Вчера в Нью-Йорке, на Веллиган-стрит подрались Таурус и Ледяная женщина, но пострадал только гидрант и гордость Ледяной, которой неоднократно советовали носить что-то покрепче той обтягивающей ткани, которую она так любит! Посмотрите на эти снимки! Да, они зацензурированы, но мы же серьезная программа, ха-ха! Да, оба дебошира были оштрафованы, но у Ледяной точно появилось больше поклонников!

– …в штате Мэн Великий Кебаб, (ох и имечко!) помог затушить лесной пожар…

– В Коннектикуте, в городке Эллисвилль, местный неос, известный как Штурмшпигель, получил серьезные травмы в ходе облавы на банду байкеров, продававших оружие и наркотики…

– Мать Соколов и её волшебные глаза! Крупнейшая банда фальшивомонетчиков Детройта разоблачена и дожидается справедливого решения суда за решеткой!

– Как видите, дорогие телезрители, человечество и неосы уживаются просто замечательно в наших истинно демократических странах! Да, мы вместе, рука об руку, прошли долгий путь, на котором было множество препятствий, были принесены жертвы, но теперь, спонсируемые фондами меценатов и некоммерческими ассоциациями развития неогеники, неосы предпочитают реализовывать свой необыкновенный потенциал на пользу всему человечеству! Они уже стали теми, кого мы хотели в них видеть изначально! Героями! Спасителями! Надеждой! Только… мы все знаем, что так далеко не везде?

– Что насчет наших соседей по планете, спросите вы? Что насчет тех, кто долгие годы тщетно, но упорно открещивается от совершенно справедливого наименования «красной угрозы»?

– Увы, дорогие американцы, здесь у меня, Мэтью Ламберса, нет для вас хороших новостей. Русские и китайцы продолжают заниматься тем, за что их осуждает весь свободный мир! Их неосапианты по-прежнему страдают под правительственным гнетом, лишенные свободы самовыражения, а может быть, и свободы вообще! Сколоченные диктаторским режимами, лицемерно названными народными, в команды и отряды, неосы, отсортированные как животные, продолжают свой рабский труд по указке диктаторов! Без благодарности, без любви, без вознаграждения, они день за днем вынуждены подчиняться каждому слову своих кураторов! Отвратительно, Америка! Просто отвратительно! Как мы это терпим? Как мы, в шаге от новой эры, нового тысячелетия, можем мириться с гулагами, выстраиваемыми для невинных людей, в том числе и детей!? Сколько нам еще ждать, Америка?

– Вы слышали про Стакомск? Оо…, держу пари, слышали. Половина планеты считает этот русско-китайский проект городом будущего, кузницей кадров со сверхспособностями, центром научной мысли и исследований, связанных с неогеникой, но нас не обмануть! Нет! На фотографиях со спутников и не только, мы видим сотни и тысячи золотых куполов-ограничителей, окружающих этот гулаг! О количестве пленников этого чудовищного города, неосапиантов и простых людей, мы можем только гадать! Гадать и ужасаться! А сами ограничители? Сколько стран их ждёт?! Сколько их надеется обезопасить себя от редких, но чрезвычайно опасных и разрушительных неосов? Но «нет», говорят коммунисты, мы создадим самый большой в мире концентрационный лагерь! Это куда важнее мирового спокойствия! Плевать на вашу безопасность, говорят они! На ваши жизни!

– Грустно, Америка. Очень грустно. Мы вместе строим новый мир, идём к новому светлому будущему, а в это время красные, единолично и эгоистично владея важными для всего мира ресурсами, безнаказанно творят свои зверства, смея утверждать, что действуют нам на благо! Всем на благо! Кого именно они имеют в виду? И… сколько нам еще мириться с подобной ложью!?

– …на этом всё. С вами был Мэтью Ламберс и программа «За гранью»! Хорошего вам дня! Боже, благослови Америку!

Глава 1. Зеленая трава

– Дура ты, Иришка! – рявкнул я так, что аж плафон зазвенел над головой, а эхо прокатилось на половину здания, как минимум, – Дур-ра!

Давно хотел так проораться. Накипело. Годами копилось, но держался. А теперь всё, приехали. Хотел ведь тихо свалить, думал, нормально расстанемся, но нет, разве Асова и «нормально» совместимы? В последние три года ответ – «категорически нет!». Мать её. Простите, Анна Витальевна, земля вам пухом.

Уходящая по коридору девчонка развернулась так быстро, что домашний легкий сарафан на секунду облепил её бедра, а волосы, заплетенные в две нескладные косицы, хлестнули по круглому симпатичному лицу, стремительно принимающему уже ставшую «фирменной» плаксиво-скандальную гримасу. Посторонний свидетель бы обманулся, видя такую моську, сказал бы, что «девочку обидели», но нет, наш товарищ Асова с такой рожей как раз и скандалила. И, для 16-летней соплюхи, на мой вкус, слишком часто.

– Изотопов! – прошипела она, подскочив ко мне и встав почти нос к носу и начиная пронзительно орать, – Заткнись! Залезь в свою конуру! А завтра свали так, чтобы я тебя больше не видела! Понял?!

– Я Изотов, Ирина Владимировна, – выдохнул я прямо в разъяренное девичье лицо, – А вы скоро, дура вы набитая, и так никого из нас не увидите. Вещички-то собрала уже? Совести хватило перед тетей Машей и дядей Игорем покаяться? Хотя бы напоследок? Да откуда она у тебя, нет конечно. Сама себе всю жизнь засрала, а на нас срываешься? Дура ты. Дура как есть.

Отвернулся и пошёл к себе с горечью на сердце, причем с большой. Не спешил, надеялся… да черт знает на что надеялся! Всё-таки действительно последний день видимся, сам завтра уезжаю, а она чуть позже. Много времени бок о бок провели, хоть Иришка и обгадила себе всю малину. Может, хоть сейчас ей в голову стукнет? Всё же не обзывал её никогда…

– Ненавижу…, – донеслось мне в спину почти спокойное, – Всех умников сиротских ненавижу, а тебя, урод, особенно! Думаешь, я с тобой просто так дружила!? Сам дурак, хоть и умный! Мальчик мне на побегушках нужен был, а ты, уродец, подошёл просто отлично! Понял, кем ты был?! Понял?!!

– Да я знал. Всегда знал, – обернувшись к Асовой, я улыбнулся, заставив её нервно дёрнуться. Моя улыбка, она такая. Даже тех, кто меня очень хорошо знает и привык к внешности, всё равно нервирует донельзя. Задержав взгляд на бледно-зеленых глазах старой знакомой, я просто-напросто сказал, – Прощай, Иришка. Вот тебе совет на прощание – в детском доме держи язык свой за зубами. Косы выдерут. А они у тебя и так небогатые, как и мозги.

И ушел в квартиру, не слушая визгливых оскорблений, разносящихся на весь этаж. Хотелось полежать, подумать, морально подготовиться к совершенно непонятному будущему, которое очень скоро начнется. Пара часов абсолютно свободного времени у меня как раз есть. На посошок, как говорится. Проводить жизненную веху.

Зайдя к себе и защелкнув замок на ветхой деревянной двери, по которой тут же начала долбиться взбешенная Иришка, я бросил взгляд на старое и побитое, но самое настоящее ростовое зеркало, присобаченное к шифоньеру, видевшему, наверное, даже Ленина на броневике. А возможно, Ильич как раз на этом шифоньере и стоял. И носил его, сцуко, по субботникам до бревна или вместо. Очень уж шкаф был обшарпан. Впрочем, как и всё остальное в моей халупе.

В зеркале, как и всегда, отражался урод. По местным меркам, если уж на то пошло, а вот мне моя внешность мне даже немного нравилась. Худощавый парень почти 18-ти лет (через неделю стукнет), острые худые черты лица, белая ровная кожа без всяких этих ваших родинок и прочей дряни, уши, правда чуток оттопырены, но они у меня довольно неплохо заострены кверху, поэтому на лопоухого деревенского Васю я не похож. Ну подумаешь, волосы торчат вверх в диком беспорядке, из-за чего я постоянно похож на возмущенного дикобраза? Не справится с ними ни одна расческа, доказано годами стараний. Бесполезно. А если бреюсь наголо, то на улицу можно не выходить, потому что милиция загребет. Закрывают, паразиты, а потом старший лейтенант Иващенко идёт знакомой дорогой в школу, к директору, находит там, сволочь такая, полное взаимопонимание, от чего меня в «уазике» привозят в любимый сиротский дом и закрывают на месяц на домашнее обучение. Пока волосы не отрастут.

В чем-то я их понимаю. Сам чуть не обосрался от страха, когда после самостоятельного бритья черепа машинкой в зеркало вот это как раз, и посмотрел.

Основная беда в моей внешности — это кожный покров вокруг глаз, из-за чего в нашем небольшом Кийске меня знает каждый милиционер. От бровей и ниже, по абрису глазниц, он темного цвета. Не как будто мне эту кожу с негра какого пересадили, они ребята почти все шоколадные, а темные такие овалы, как будто увлекаюсь веществами и недосыпаю. Плюс светло-карие глаза. Я у бабушек, когда мимо прохожу, вопль «наркоман!» вызываю рефлекторный, навроде икания. А это просто эдакий естественный макияж, мать его туды. И на этом, как бы, и всё. Не такой уж я и урод, особенно по сравнению с некоторыми.

Старая «рабица» кровати с агонизирующим скрипом приняла моё аккуратно упавшее на неё тело с предусмотрительно заложенными за голову руками. Комплекция у меня тощая и жилистая на первый взгляд, килограммов 60 максимум при росте в метр семьдесят пять, но на деле вешу побольше 90-та. Тоже привет из нестандарта.

Иришка, видимо, визг агонизирующий койки моей услышала, да слиняла зализывать душевные раны. Хрен на неё, всё, мосты сожжены. Пусть валит в детдом, где ей давно самое место. Тетю Машу с дядей Игорем жалко, конечно, но они сами в эту вертихвостку неумную своим добросердечием влипли, как ногой в теплое говно. Да и я от них недалеко ушел, если так подумать.

В общем, по внешности я ничем особенным от подростка, фанатеющего от русского или какого иного рока, не отличаюсь. Ну припудрил харю, чтобы прыщей видно не было, тени у мамки стырил, намазюкал себе всё, волосы мыльной расческой расчесал, дабы застыли иглами как у ежа, да в люди вышел. Фигня же вопрос, ну?

Только это по моим старым меркам, нормам Хакасова Валерия Дмитриевича, год рождения 1982, место рождения славный город Воронеж, дожившего, между прочим, до 40-ка полных лет в не менее славном городе Санкт-Петербурге, и вот проснувшегося как-то по утру страстно выталкиваемым из недр Анны Семеновны Изотовой ей самой в категорически другом мире. То есть, меня банально родили на белый свет, орущего со всей дури как от неожиданности, так и от множества неприятных ощущений. Причем 3 августа 1973 года в славном городе Ленинграде.

Тот еще сюр, да? Тогда я еще думал, что попал в прошлое.

Итак, возвращаясь к старой практике общения с самим собой из того времени, когда у меня на перекинуться парой фраз не было даже дрянной Иришки, позвольте представиться – Виктор Анатольевич Изотов, почти выпускник сиротского дома, житель города Кийска, гражданин Союза Советских Социалистических Республик.

…а еще я неоген второго поколения. Неоген, неосап, «чудик». Впрочем, это я узнал гораздо позже после рождения. Но об этом потом.

Мозговые ресурсы младенца были откровенно невелики, от чего я первые пару лет жизни ни над чем нормально размышлять не мог. Всё буквально размывалось, любая мысль вела себя как капля воды, упавшая в пруд. Память сохранил, да, но пребывал в некоем благостном ступоре и полном детстве, посасывая сиську родительницы и бездумно проводя дни. Когда же встал на ноги, и вновь начал учиться как ходить, так и формулировать мысли, уже настолько привык к произошедшему, что заключил – оно есть хорошо.

А кому бы не понравился второй шанс в жизни? Не то что я первый просрал, далеко нет, вполне себе нормально жил и уважал себя за всякое. А раз очутился здесь, то, что теперь, вешаться? Отнюдь, мне и так нормально. Более чем. К тому же, Советский Союз тут живее всех живых, цветет и пахнет. Так что, рассуждал двухлетний новый я, мне повезло по-крупному. Природу свою узнать не получалось никак. Помер ли во сне Хакасов Валерий Дмитриевич? Неизвестный инопланетянин/бог/демон взял его душу и пихнул в другой мир? Может, сам младенец, будучи крайне необычным (что мне потом люто аукнулось и будет аукаться всю жизнь), как-то передрал чужую личность в свою головешку? Вопросов была масса, ответов было хрен без масла. Перерождение как оно есть, крутись как знаешь.

Так я и крутился без особых проблем лет до трёх. Родителей повышенной гениальностью не пугал, внешности тогда был самой обычной, маскировался себе под ребенка, благо сложно не было, только скучно. Оба моих предка были людьми высокой научной культуры, работали в одной лаборатории, а в воспитании детей понимали лишь одно – в верхнюю дырку нам нужно совать еду, нижнюю дырку мыть от говна, а когда орём, то значит, нужно проанализировать, по какому поводу. Учитывая, что я орал лишь когда одной из дырок требовался уход, то наглухо наивные в бытовом плане Анна Семеновна и батя мой Анатолий Павлович так особо ничего и не поняли вплоть до самой их смерти.

Увлеченные наукой люди были, что и говорить. Ну и редкостные придурки заодно, потому как именно из-за них получился такой красивый я, настолько широко известный в одних узких кругах, что это душит бедного и ни в чем не виноватого подростка всю его сознательную жизнь. Про внешность молчу. Мне действительно пришлось буквально подлизываться к мелкой тогда еще Иришке, чтобы иметь рядом хоть кого-нибудь, с кем можно перемолвиться словом. Почему-то на людей моя внешность оказывает куда более негативное воздействие, чем на меня самого.

Ну ладно, а как я оказался в сиротском доме, спросите вы? И что это вообще такое?

Ооо, с оттенком гордости скажу я вам, закончить сиротский дом – это ого-го! Но тут придётся начинать рассказ аж с товарища Сталина и проекта «Заря», потому как иначе без пол литры не разберешься. Но будем последовательны, благо это несложно и правильно.

Итак, что такое неоген или неосап, он же неосапиенс? И откуда они взялись?

Проще говоря, неогены – это люди, обладающие различными способностями, которые ранее можно было бы назвать «сверхъестественными». Как герои в комиксах, буквально. Лучи из рук, из глаз, из ушей, левитация, сверхсила, супергибкое тело, внешние и внутренние изменения, телекинез, пирокинез, да хоть жопокинез – прямо как в сказках! Тысячи задокументированных возможностей, миллиарды их комбинаций (в потенциале). У меня ничего подобного нет, кроме повышенного веса, крепкого тела и страшной внешности, но еще может проявиться. Точнее – должно. Но не суть.

Суть в том, что вся эта хрень с человеками сотворилась отнюдь не спонтанно. Никаких тебе внезапных мутаций вида, либо генной инженерии или там добрых пришельцев. Изменяли людей вполне себе материальные предметы, найденные в вполне определенных местах.

Дело было так. По моим убеждениям и далеко не полным знаниям, история этого мира ничем не отличалась от моего старого до знаковой даты – 15 января 1945. Именно в этот день Иосиф Виссарионович Сталин подписал приказ о запуске проекта «Заря» – нашем ответе Манхеттенскому проекту, стартовавшему (официально) 17 сентября 1943 года. Место строительство проекта «Заря»: 53 километра к северу от Среднеколымска, к западу от озера Кальгатана. Высшее партийное руководство видело в проекте возможность ускорить освоение Сибири на порядок за счет обеспечения её энергией в неограниченных количествах. Предпосылки к этим самым неограниченным количествам вполне были, так как в качестве рабочего тела для реакторов должен был быть использован некий минерал, о котором до сих пор не раскрыто никаких подробностей.

Результат, лично для меня, был вполне предсказуем. Неизвестный минерал? Экспериментальный реактор? Е***ет! Сколько бы профессоров не утверждало, что «не должно».

И что, спросите вы? Е***ул, конечно же, в 1947-ом. Накрыло 548 225 километров квадратных. Породив аномальную зону, в которой изредка какое-нибудь дерево, набравшееся хрен-пойми-какого излучения, начинало ярко светиться. А затем, не выдержав, видимо, своей невдолбенной красоты, лопалось к чертовой бабушке, усыпая всю округу светящимися брусками древесины, каждый из которых был четко в форме параллепипеда. Маловато для катаклизма, да? Вот и люди так подумали. Радиации нет, иной отравы тоже, ой какой прикольный кусок дерева, ой, он мне в руку впитывается!

«Ой, мне что-то нехорошо. Пойду поваляюсь пару неделек, пока странная хрень меняет моё тело».

Оп! У меня способности! Я могу своей струей расколотить унитаз! У меня из жопы реактивная струя! Дорогая, я сделал детей зелеными! …и всё в таком духе.

Так вот, фиг с ней, с «Зарей», с Дремучим и прочими глобальными вещами. Всё дерьмо заварилось в этом мире с мелких происшествий, а именно – каждый тракторист понял, что имеет шанс научиться летать. Или стрелять лучами или управлять техникой… неважно. Да и хрен с ними, со способностями, одно только изменение организма от поганой светящейся деревяшки уже многое давало! Как в физических кондициях, так и в сопротивляемости чему угодно, от насморка до мандавошек. Не так, чтобы тетя Галя могла поднять жигуль или ходить голой по морозу, но более чем заметно. А Дремучий где? В Сибири, мать его.

И теперь представьте себе картину Репина маслом «Приплыли». Причем, картина была усугублена тем, что реактор «Зари» рванул в Сибири, а зон аномальных на планете возникло пять: кроме Дремучего еще были Западная Африка, Южная Америка, Канада и Австралия. Как? Я не знаю, но интересуюсь. Ты 548 225 квадратных километров в полной глуши никак забором не огородишь, хоть повесься.

Желающие летать трактористы устроили на планете такое, что даже сейчас, в 1991 году, когда всё это лет шесть как устаканилось, за что человечество заплатило реально огромную цену. Сиротские дома, типа того, выпускником которого я стану завтра, – часть этой цены.

Ладно, я особо-то про неогенов не знаю, не положено пока, потому как несмотря на внешность, силу и вес, у меня еще ничего не пробудилось, кроме чрезвычайно гнусной ухмылки, от которой и у товарища майора матка опускается, если я не в настроении. Может быть, не пробужусь или не пробудюсь вообще никогда, вот такой я специальный мальчик, потому как люто запаздываю в развитии по сравнению со своими однокашниками, в смысле другими неогенами.

А вот закончить сиротский дом – это да. Это повод для очень нехилой гордости.

Суть этого грустного изобретения прошедших лет была насквозь прагматичной для советских товарищей. Есть детский дом, о котором знают все, а есть сиротский. Если товарищ ребенок в детском доме демонстрирует успехи, сознательность, дисциплину и ум, то в 12 лет он получает право переехать в сиротский дом, где ему государство выделяет самую настоящую однушку. И стипендию на прокорм. Вся многоэтажка только для сирот, на чуть ли не тысячу голов лишь пара семей со взрослыми, курирующими всё это дело, а попутно раздающими детям советы и мелкие бытовые уроки. Но живём мы тут сами, самостоятельно. Старшие помогают младшим сварить себе пожрать, каждый четверг квартиры обходит приезжающий диетолог, придирчиво проверяющий, что мы себе наворотили, а в остальном – живи как знаешь.

Только если залетишь или оценки упадут, то отправят назад в детдом. Не то чтобы в советских детдомах плохо и грустно, но тот, кто с 12 до 18 прожил в сиротском – получает штамп в паспорте. Эта отметка является очень толстым рекомендательным знаком куда угодно, сообщая всем и каждому, что ты с 12 лет заботишься о себе, учишься отлично, и вообще кремень человек с чувством ответственности размером с Джомолунгму. Для меня, с моей внешностью отбитого хулигана, панка, рокера, наркомана (как только не называли!!) эта отметка в паспорте была как свет в окошке, который я планировал доставать из штанин при каждом удобном случае и с наслаждением пихать в каждую подозрительную по отношению к хорошему мне рожу!!

Настроение испортилось еще сильнее, от чего я, рывком подскочив с кровати, отряхнул майку, бросил еще один взгляд в мутное зеркало, а затем выскочил на улицу. Съем мороженое! Куплю сраный пломбир у тетки за уличным прилавком, а затем сяду на скамейку и буду его нагло жрать!

Если кто-то из вас, мои воображаемые слушатели, думает, что клёво быть перерожденным в неосапа молодым отличником, да еще и с будущими способностями, да еще и сильного, то имею честь выслать вас в глубокую вонючую дупу!

Ни черта это не клево.

Это настолько не клево, что вы даже себе не представляете.

Первое. Если я в зеркале вижу юного пацаненка, который слегка упарывается по року и мажет рожу пудрой с тенями, то окружающие – нет. Я их, окружающих, напрягаю, причем сильно. Это Кийск, обычный советский город смешанного типа, но неосапам тут делать нечего на постоянной основе. Да и мало нас в процентном отношении к нормальным людям. Мы, неосапы, испытываем большие сложности с размножением по причине больших различий в генокоде. Но… напрягаю я окружающих отнюдь и не только своей внешностью, но и чем-то еще, потому как уверенно могу сказать: привыкнуть ко мне невозможно. Шарахаются все, даже корыстная Иришка дёргалась, если была морально не готова увидеть перед собой мою рожу. Итог: я жив и с нормальной психикой только потому, что мне на самом деле 58 лет, если суммировать обе жизни. Обычный пацан от такого отношения к себе съехал бы чердаком давным-давно. Я-то чуть не съехал.

Второе. Если вы думаете, что бытие неосапиантом любого типа – это праздник жизни, вы ошибаетесь еще глубже. Генная несовместимость, бесплодность, проблемы с новой физиологией и внешностью, иногда даже потребности в особом рационе… каждый случай индивидуален. И это далеко не всё, есть еще и вопрос инициализации. Пробуждение способностей и источника энергии для таких как я далеко не всегда проходит гладко, возможны травмы, возможны риски, возможны необратимые изменения в организме. Я, вообще, по святому убеждению академика Головачева, должен был стать таким красавцем после того, как что-то откроется, но никак не «до». А следовательно, по его же убеждению, у Виктора Анатольевича Изотова шансы сдохнуть при активации больше, чем у любого другого неосапианта, наблюдаемого в СССР с 1947 года.

Вот такой вот я особенный и великолепный, от чего крайне нежно и трепетно «люблю» своих покойных родителей и непокойного дядю, Никиту Павловича Изотова, из-за которого я получился не нормальным человеком, способным поехать и осесть в любом месте нашей бескрайней родины, а невнятным неосапиантом, чье будущее покрыто мраком и скорбью. Кстати, далеко не факт, что я при встрече с дядькой, его не ушатаю насмерть, не сдержавшись от радости. Есть за что.

В общем, жизнь моя жестянка, думал я, остервенело грызя пломбир под натурально враждебным оком продавщицы. Она на меня косилась так, как будто бы я уже как минимум не только испохабил её дочь всячески и везде, но еще и наклал с горкой в любимую хрустальную вазу из серванта.

Нервы это всё, нервы. Сотни моих соседей по дому сейчас разбрелись по всему Кийску. Немножко пьют некрепкое спиртное, много улыбаются, с надеждой и радостью смотрят в завтра. Оно у них будет полный улёт. Отметка из сиротского дома – раз! Аттестат об окончании средней школы – два! Навыки – три! Они уже нигде и никак не пропадут, они уже вырвали себе у судьбы прекрасную стартовую позицию, заработанную своими потом и кровью. Совсем не зря их… нас Иришка так ненавидит. Ненавидит и завидует. Она, в отличие от сиротских, сирота недавняя и удочеренная супружеской четой, следящей за нашим домом. Троечница причем.

Ай да техникум ей стекловатой. После детского дома. Дожрав мороженку, я мрачно подмигнул сверлящей меня взглядом продавщице, да пошёл себе дальше, думая об Иришке.

Сама виновата. Еще и Колопановых подставила, свинья малолетняя.

Родители Иришки, одни из тех, что курировали наш дом, погибли год назад, на Черном море. Взяли отпуск, называется. Утонули вместе с десятком других граждан от шалостей заблудившегося турка-неогена. Паршивый аквакинетик, нажравшись там у себя дома, решил прогуляться-освежиться, доплыл аж до нашего побережья, а там и зацепил с дюжину отдыхающих своей турбулентной струей или чем-то вроде. Бедолаг дёрнуло с поверхности в глубину, прокрутило как в стиральной машинке, захлебнулись все, кроме пары счастливчиков. Турка после этого ждал электрический стул, но родителей Иришки было не вернуть.

Её удочерили Колопановы, вторая семья из кураторов. Да и мы решили помочь, так сказать, по-сиротски. Следили за домом, убирали прилегающую территорию, лампочки на свои кровные покупали, всё делали, чтобы у бедняжки Иринки тоже отметка в деле появилась. Не такая, как наша, но стаж помощницы куратора в сиротском доме тоже вес определенный имеет. Только вот дядя Игорь и тетя Маша не особо-то за Иринкой следили, от чего она сначала звезду с неба сорвала, мол, обхаживают её как принцессу, а потом и совсем испортилась. Трояки получать, с парнями неблагополучными гулять. Ну а как наш выпуск подоспел, так она из зависти или еще каких чувств неслабо портвейна нахлебалась в дурной компании на улице. И была отловлена тем самым сакраментальным Иващенко.

И всё. Колопановых лишают родительских прав, Иришку-дуру в детдом, а заодно конский хер ей, а не положительные отметки в дело. К тем, кто с сиротами занимаются, требования крайне строгие, потому как мы реально из кожи вон лезем всю дорогу, становясь потенциально ценными кадрами в любой отрасли. Ну а Ирина бать её Владимировна, явно желая самоутвердиться напоследок, приперлась ко мне, огульно обвиняя в том, что я, а также остальные сиротские, не уследили за ней, не научили, всю жизнь испортили.

Вот и послал её за всех, свиноту неблагодарную. Хотя, если бы не её общество, пусть и корыстное, фиг бы я в своем уме дожил бы до своих 18-ти годов. В этом мире Интернет только зарождается, говорить со всеми приходится вживую, иначе никак. Человек без общения не может.

А и хрен с ним со всем. Мосты сожжены, впереди меня ждет новая жизнь. А какой она будет, мне сейчас расскажет один товарищ, ожидающий меня в приметном здании города Кийска, носящего гордое имя «Дом Офицеров».

Глава 2. Хулиган особого назначения

«Е.И. Мышкин» значилось на двери, «Отдел Озеленения Департамента Народного Хозяйства Ленинского района»

Кратко постучавшись, я тут же нагло сунул свою вихрастую голову внутрь с полувопросительным «Валерий Кузьмич?». В ответ немелодично ругнулись исконным русским матом, что я счёл за приглашение войти. А осуществив внедрение, уставился на высокого худого мужчину в заношенном сером костюме, трясущего в воздухе пальцами правой руки. Покачивающийся кипяток в банке на подоконнике, куда был сунут уважительных размеров кипятильник, дополнял картину.

– Вот как так-то? – риторически вопросил потолок Валерий Кузьмич Радин, – Вот что ты за пакость такая, Изотов?!

– Опять наговариваете? – с упреком вопросил я, садясь на продавленный стул для посетителей, – Я же всегда…

– Да-да, – раздраженно перебил меня он, – Ты всегда приходишь вовремя, ты всегда стучишься, ты всегда засовываешь голову…

– Потому что вы меня чуть не пристрелили, – въедливо уточнил я, – однажды.

Кузьмич только скривился на это, принявшись бодяжить из оставшегося кипятка две чашки отвратительного растворимого кофе. Пока он, сопя и шипя на ошпаренные пальцы, занимался творчеством баристы, я тупо втыкал в его худое и слегка вытянутое лицо, слегка выцветшее за годы нашего невольного знакомства. Так, если подумать, то майор Комитета Государственной Безопасности Радин заменил мне отца, мать, друзей и всю остальную требуху. Без всякого на то желания, разумеется, что особенно хорошо чувствуется сейчас, когда он смотрит на меня, как на врага народа.

Нужно немного подождать. Мужик он волевой, упрямый и честный, просто я так на всех воздействую. Когда Валерий Кузьмич меня не видит, если общаемся, скажем, по телефону, то чувствуется, что он относится ко мне просто отлично. Но вот когда вживую… проклятое неосапианство. Я покосился на шкаф, стоящий у двери. С одной из его створок свисала кобура с пистолетом. Сколько лет прошло уже, пять? А он до сих пор перед моим приходом ствол туда вешает, вопреки уставу. Во избежание повторения.

– Может, плеснете себе в бурду чего покрепче? – ехидно вопросил я, чтобы подколоть немного, – Вроде как расстаемся, отпраздновать-то можно.

– Отпраздновать, – пренебрежительно фыркнул майор, возвращаясь к попыткам размешать упрямый коричневый порошок в воде, а затем, на секунду замерев, вновь обернулся ко мне с вопросительным, – А не заложишь?

Я лишь на него уставился с таким упрёком, что Кузьмич не выдержал, стыдливо спрятав взгляд. Засопев, майор неуловимым жестом откуда-то достал 0.7 коньяка «Белый аист», с хрустом скрутил бутылке голову, а затем щедро плесканул себе в бурду. Вновь застыл, уйдя в перезагрузку, ругнулся душевно, добыл из ящика своего стола стакан, куда и налил отнюдь не коньячную порцию, тут же всосанную явно требующим этого организмом. Затем, как финал, кгбист решил запить собственным кофе, отхлебнув получившегося коктейля, от чего и скорчил сложную, но, несомненно, демонстрирующую отвращение рожу. Отвлекать его не хотелось, дядьке реально было это надо. Как бывший дядька я его прекрасно понимал.

Допив обжигающую дрянь, Валерий Кузьмич начал тереть лицо ладонями. Я молчал, попивая свою порцию угощения. Вкус был, особенно после пломбира, просто охренеть какой ужасный. Как будто сам Сатана нассал в кружку. Кисло, горько, мутно, частички чего-то стрёмного на языке остаются. Мерзость, сссука!

– Вот не понимаю, как так, – наконец, заговорил мой куратор, делая широкий жест руками, указывающими на забитые макулатурой шкафы по обе стороны от его стола, – Я тебя, Вить, с трёх лет знаю! Вся твоя жизнь здесь по полочкам разложена, даже то, о чем ты понятия не имеешь! Ты по всем пунктам не просто хороший, а просто отличный парень! Да, *ля! Я тебя со своей дочкой оставлял!

Было дело. Жена Кузьмича в санаторий смылась, а он порыбачить хотел просто до слез. Смастерили с ним вдвоем из какой-то детской майки цветастой маску мне, чтобы рожу закрыть, и я действительно пару суток пронянькался с его Юлькой.

– …но как только чуть отвыкнешь, смотришь на тебя – падла и есть! – с чувством и толикой вины продолжил куратор, – Как будто мразь какая из колонии откинулась, сидит и щурится, смотрит, куда бы тебе заточку воткнуть. Вот как так, Вить, а? Лещенко клянется всем чем можно и нельзя, что у тебя источник полностью заглушен, вообще не распечатан, ни на волосок!

– Да всё я понимаю, дядь Валер, – скривился я, маша рукой, – сколько лет уже так…

– Дядьку бы твоего к стенке…, – мечтательно поведал мне майор, полузакрыв глаза, чтобы меня не видеть, – Да и родители…

– Редкостные дебилы, – вздохнул я, – Плавали-знаем.

Почему я, со своей асоциальной жопой вместо жизни, отношусь к Кузьмичу так лояльно? Да потому что ему не легче чем мне, а местами сложнее. Помните, я говорил, что широко известен в очень узких кругах? Ну вот, а Кузьмич – это как раз прокси между мной любимым и этими хоть и узкими, но очень высокими кругами, в которые входят как научники, так весьма влиятельные товарищи из «копух» и «ксюнь». А это очччень непростые люди.

…среди которых я известен как Мальчик-Который-Всех-За***л. Я долго ржал, когда услышал первый раз.

А Кузьмич всю дорогу отдувается. Оба мы с ним ушибленные судьбой, так он еще и жену с двумя детьми тащит.

Причина моей невдолбенной популярности и внимания таких высокопоставленных людей как раз и заключается в идиотизме собственных родственников.

Итак, угадать, какие именно способности даст тот или иной деревянный брусок из Дремучего невозможно. Никак. Есть лишь одно граничное условие и одно исключение. Условие в том, что, упав на землю, артефакт, как повадились называть эту дрянь, начинает медленно терять свою энергию. Чем меньше энергии, тем ниже свечение, тем слабее изменения, так что запасти впрок эти деревянные «сокровища» невозможно. А вот теперь исключения – радужные бруски. На самом деле они ни хрена не радужные, а просто переливающиеся как придётся, но при этом дают наиболее… могучий эффект. Какой – предсказать нельзя. Артефакты подобного рода объявлены государственной собственностью, к распространению запрещены, при обнаружении во владении частного лица – 10 лет расстрела с конфискацией имущества. Чрезвычайно редкие и важные штуки.

Ну так вот, предки мои горемычные были учеными-фармацевтами. Никаких секретных проектов, никаких подписок о невыезде. Работали над оптимизацией состава некоторых таблеток, во благо народное. Квалификация у них была высокая, это да. И тут в нашу мирную счастливую жизнь вмешался случай в облике моего дяди, Никиты Павловича, человека мутного и замешанного, судя по обрывкам разговоров бати, которые я слышал, в разной противозаконной ереси. Промышлял он поиском и выносов этих сраных артефактов из Дремучего, профессионалом был редкостной моральной гибкости, то есть падлой. Но родственников любил.

Любовь это выразилась в том, что, придя как-то к брату в гости, говнюк подсыпал моим будущим родителям клофелинчику, а затем воткнул в каждого по радужному бруску. Инвестировал, гондон, то, что продать бы не смог.

Дальше начинается самое интересное. Сделав своё «доброе» дело, дядька смылся в дальние дали, забив жратвой холодильник и морозилку брату по самое небалуйся. А что, правильно же, период адаптации организма занимает порядка двух недель, так пусть облагодетельствованные ни в чем отказа не знают. Момент был выбран хорошо, будущие мои родители в отпуске были, так что всё по расчетам Никиты должно было пройти на «ура». Только вот этот дебилоид не знал, что мои отец с матерью (будущие) как нормальные врачи и жители этого Советского Союза от неосапов хорошего ничего не видели. И не питали по отношению к ним никаких положительных чувств.

Что делают в таком случае два фармацевта, которым грозит вскоре превратится в «адаптантов»? (так называют тех, кто получил способности от контакта с деревяшкой) Правильно, они вскрывают свои аптечки, где за каким-то фигом у этих служителей Авиценны дохрена разных возбудителей, а после начинают трахаться как кролики, в надежде зачать ребенка до того, как артефакты полностью сработают. Резко трахаться, вяло трахаться, сонно трахаться, голодно, сыто, на полу, на диване… в общем, вам понятно, в каких обстоятельствах меня зачинали?

А подумать, ммать, что артефакты начинают работать сразу – это не. А знаете, почему? Потому что думать на эту тему опасно для психики, отчаянно желающей ребеночка. Шанс естественно размножиться у неосапа в самом лучшем случае, с самым идеальным партнером, в самый благоприятный момент – в два раза ниже, чем у среднестатистического человека. Обычно шанс равен где-то 5–10 процентам в общем по больнице. То есть, неосапиантов с полезными и невредящими способностями и так мало, их детей, то есть неосапов второго поколения вообще слезы, а уж неогенов третьего полный мизер. Шансы же у двух радужных адаптантов были строго отрицательными. Но, как выяснилось, это при полной активации.

А вот если трахаться, как не в себя, под возбудителями, когда это радужное дерьмо только начало перестройку организмов – шанс, безусловно, выше. Правда, как выяснилось на таком хорошем мне, получается в итоге невнятное, жуткое и напрягающее окружающих говно, от анализов которого ученые рвут на себе волосы, а затем рвут волосы и другим. Бесполезное, мутное, вертящее всю набранную по неогенам статистику, да еще и не вылупляющееся в полноценного неосапа. Обычно активация у второго поколения происходит, как только организм только созревает для размножения, в диапазоне от 11 до 16 лет. И то, шестнадцатилетки считаются перестарками с проблемами в потрохах и генах. А я же просто какой-то… ну, в общем, понятно, да?

Так что ребеночек в общем получился. Счастья полные штаны, дядю поймали и посадили, вокруг двух радужников танцуют качучу, ибо родителям перепало что-то прямо очень нужное стране и людям. А затем попытка похищения, маман или папан с перепугу что-то активировали, от чего их «шестерка» вместе с похитителями, асфальтом и куском бордюра буквально испарилась в воздухе, при этом рванув так, что вынесло стекла из окон на километр вокруг.

И вот он я, сиротинушка и детдомовец, а вот Валерий Кузьмич, мой надсмотрщик, защитник и очень сильно уставший от всего этого человек. И судя по его мрачной харе, то есть интеллигентному, уставшему и худому лицу, зажирающему второй стакан конины, новости у него для меня далеко не сладкие. Бухать от облегчения он и без моей светлой персоны потом будет, а сейчас принимает, чтобы вывалить на меня очередной воз дерьма.

Вывезу я его? Чую, что нет. Сссука.

– Валерь Кузьмич, – наконец, не выдержал я, – Ну…

– Вот, – вынув из-под столешницы явно приготовленную папку, майор бросил её передо мной, – Читай. Только сразу скажу, Вить… Стакомск.

До меня далеко не сразу дошло, секунд двадцать тупил, а потом поднял от так и не раскрытой папки глаза на майора.

– Валерь Кузьмич…, – еле выдавил я из моментально пересохшего горла, – Вы, ёлки, кобуру… со стволом… вешаете. Вы меня всю жизнь знаете, и вы… вешаете. И вы говорите… Стакомск? Мне? Туда?

– Вить…

– Не! Надо! Витькать!! – подскочил я, роняя папку и переходя на натуральный крик, – Меня! Там! Убьют! Нахер! В город неосапов? В город, б***ь, эго-зону?! Туда, где напуганная моей рожей маленькая девочка испепелит меня к такой матери?! А затем её, маленькую, сука, девочку, посадят на стул?!! Или к стенке?!!

– Да заткнись ты!!! – рявкнул во все горло, подскакивая, майор. Шарахнув ладонями по столешнице, он навис всем своим немалым ростом надо мной, – Заткнись, Изотов! Без тебя тошно!! Думаешь, я тебя слил?! Думаешь, я тебя туда пихаю?! Не ори мне тут!

– Не орать?! – чуть ли не завизжал я, ни грамма не устрашенный, а скорее взбешенный до беспредела, – Я всю жизнь по линейке! Я, б***ь, как пионер, всегда готов! Оценки! Сиротский дом! Все каникулы всирал в Москве на анализах! Я жизнь положил за нормальную жизнь – а вы меня в Стакомск?!!

– Не я!! – тут же заорал комитетчик.

– Головка от х*я!! – взвыл я, ни грамма не преувеличивая свою ярость, – За что?!!

Тринадцать наиболее крупных городов СССР закрыты от неосапов. Совсем закрыты. Приблизился – сдох, без вариантов. В остальных городах есть эго-зоны, свободные площади, на которых неогены могут применять свои способности для отдыха, развлечения или тренировок. Единственный мегаполис, полностью считающейся эго-зоной, это Стакомск, наше общее с братьями-китайцами творение. И мне с моей рожей там не выжить и дня!

– Замолчал! – гавкнул командным голосом майор, двинув кулаками по столу, – Сел! Слушаешь!!

Заткнулся я не потому, что майор врубил дерево, а потому что внезапно выдохся на эмоции. Всю жизнь ходить по линейке, надрываться как проклятый, терпел враждебные (на пустом месте!) взгляды, мечтал о какой-нибудь тихой деревне, где можно будет спокойно пристроиться кем-нибудь… да хоть книги писать! Я их тонны помню! А вот хрен тебе, попугайчик голубенький! Велкам ту Стакомск, камрад! Готовь жопу и делай ставки, как именно тебя ушатают местные, у которых еще не прокачаны тормоза! Это город-академия неосапиантов!!

Тем временем комитетчик залез в стол, вновь добыв оттуда прозаичное – еще один стакан и бутылку, в которой плескалась полностью прозрачная жидкость. Оформив почти полный стакан, он подвинул его ко мне:

– Пей!

Пахло спиртом… ну или водкой. Не знай, я более 25 лет не пил.

– А чего не коньяк? – сыграл в сучку я, – Жалко?

– Дебил малолетний, – как-то устало вздохнул Радин, – Это медицинский спирт. Коньяка в тебя литра четыре залить надо, осёл ты страшный. Пей, ммать…

Потроха обожгло, хорошо так. Меня встряхнуло, взболтало и слегка отпустило. Пока приходил в себя, ворочаясь и прислушиваясь, как двести грамм чистого неразбавленного спирта бороздят просторы желудка, майор начал говорить:

– Выруби дурака, Витя. И ты и я, и мы с тобой, мы прекрасно знали, что так или иначе ты попадешь в Стакомск. Твоя наивная мечта, что ты мутант, застрявший на метаморфозе, который проживет жизнь нормального гражданина… ей п****ц, Вить. Лещенко подал обоснованный, слышишь? …обоснованный рапорт, в котором черным по белому написано, что ты обязательно активируешься. Сто процентов. Увеличение мышечной ткани, её изменения, осветление радужки глаз, пигментация кожи, все анализы говорят о том, что ты проходишь плавную, просто аномально длинную предварительную трансформу. Понял? В глаза мне смотри. Ты. Меня. Услышал?

– А можно было с этого начать? – прохрипел я, чувствуя легкий сушняк.

– Нельзя! – отрезал майор, добывая из-под того же волшебного стола бутерброды с ветчиной. Половину он честно отдал мне, пригрозив, чтобы не жрал – еще понадобятся.

– Как могут понадобиться бутерброды? – удивился я.

– Увидишь, – почти тоскливо вздохнул дядька, – Потому что хорошие новости у меня кончились.

– Валерь Кузьмич, – слова как-то сами посыпались изо рта, – Я ж сильный, вы знаете. Если захочу воспользоваться вашим «макаровым» – хрен вы меня остановите.

– Облизнись, патроны дома держу, – махнул рукой комитетчик, – С того самого дня, как…

Твою мать.

– Ладно, уговорили. Что дальше? – устало вздохнул я.

– Папку открой, дебил малолетний! – тут же рявкнули на меня.

Когда я поднял глаза от папки, то перед носом обнаружил еще один стакан, полный спирта.

– Ну, что скажешь? – поинтересовался уже принявший и закусывающий Кузьмич.

– Что скажу? – пробурчал я в ответ, бездумно шелестя страницами, – Будущий уголовник и редкостный козёл. Сорок один привод, надо же. Одна условка. Но умный, если судить по оценкам. Правда, без толку. И везучий этот ваш дегенерат, заадаптантиться о почти потухший артефакт и взять единичку в силовых усилениях без негатива… ему прямо боженька за шиворот теплым нассал. Но если хотите знать моё мнение…

– Это ты, Вить…, – мягким, очень мягким тоном произнес майор. Потом он снова полез в стол.

Я сам не понял, как оприходовал второй стакан чистого спирта. Может быть, до того, как Радин извлек на свет божий мой паспорт, именно тот, который я вскоре должен был бы бегать получать. Мне продемонстрировали отметку о завершении сиротского дома, уже стоящую штампом. Затем был аттестат средней школы, который, опять же, я должен был держать в руках только завтра. Маленький набор бумажек, но именно они, вопреки моей роже, должны были обеспечить мне светлое завтра.

А потом было нечто новенькое, выглядящее как трудовая книжка. Причем, уже с записью.

– Лейтенант? – очумело пробубнил я, вертя в руках стакан.

– Витя, сосредоточься, – уставшим голосом начал комитетчик, – Смотри, вот это всё, за исключением книжки, о ней разговор отдельный, оно твое. Но оно тебе, с твоей мерзкой харей, ничего не даст. Тебя будут по этой харе встречать, будут провожать, будут держать на расстоянии. Ты парень крепкий, очень. Я давно тобой восхищаюсь, твою историю, обезличенную правда, уже внесли в несколько закрытых учебников. Да. Но нормальная жизнь тебе не грозит, пойми.

– Могу писать книги, – набычился я, – Мечтал об этом!

– Не сможешь, гарантирую, – отмахнулся майор, небрежным жестом ломая мою последнюю надежду, последний план «Ю», – Ты хороший парень, с твердыми моральными принципами, но вот патриотизм у тебя такой… немой. Тупенький и упрямый как осел. Фантастику и прочие, как ты там говорил, «фэнтези», у нас не пропустят без определенной накачки, а ты в неё не сможешь. Лицом торговать на сборах и культпросветах – не твоё. Пойми…

Мне очень доходчиво объяснили, что никуда я не денусь. Могу встать в позу, Кузьмич мне прямо сейчас отдаст документы и билет до Стакомска, но дальше я сам по себе. И, скорее всего, очень недолго. Либо меня реально пришибут в мегаполисе неосапов, либо Лещенко меня вырвет как потерявший ценность актив, а потом будет делать что хочет. Слишком много средств на моё исследование потратила страна, не получив взамен ничего. Единственный вариант – стать другим Виктором Анатольевичем Изотовым. Хулиганом, задирой, гением, мразью. Циничным почти уголовником, имеющим слишком много мозгов и отвратительную внешность.

Зачем? Всё просто.

Стакомск – сокровищница неосапов, но одновременно с этим точка пересечения множества интересов различных партий, в том числе и иностранных. Его социум очень сложно контролировать, поэтому тот, кто легко сможет влиться в теневое общество Стакомска, которое гарантированно есть и процветает, кто научится ориентироваться в этом далеко неоднозначном городе, сможет принести очень большую пользу своему государству. А оно, государство, по протекции от Радина, согласно авансом выдать мне должность, зарплату, довольствие и прикрытие. И еще…

– Надзирателя? – хмуро переспросил я.

– Охранника, надзирателя, надсмотрщика. Воспринимай как хочешь. Твой будущий партнер – неосап, способный моментально, безболезненно и безвредно парализовать живых существ, – пояснил Валерий Кузьмич, – Представь себе, насколько это будет тебе полезно.

Очень полезно. Если не пытаться подумать о том, сколько раз в сутки тебя может парализовать неосап, который тебя хронически не переваривает. А почему он будет меня хронически не переваривать? Ну спросите Кузьмича, вон он в потолок как тренированно смотрит! Но это лучше, чем быть порванным на две части каким-нибудь пересравшим мальчишкой.

Вообще, пора заканчивать с истерикой. Радин прав как никто, я действительно нарисовал себе несколько картинок светлого будущего, не имеющие к реальности никакого отношения. Меня по роже будут встречать, будут провожать, будут бить. И сам буду бить в ответ, как бывало и ранее. Нужно просто выдохнуть, взять яйца в кулак, стиснуть зубы и… принять реальность такой, какая она была всегда. А майор дядька мировой, можно не сомневаться в том, что он выбил мне и стаж, и звание, и зарплату с довольствием. Сделал больше, чем я бы мог ожидать. При моих раскладах – он просто святой, хоть и та еще продуманная сволочь.

– Похоже, у меня изначально не было выбора, – вздохнул я, – Вы меня, товарищ Радин, развели по эмоциональным нотам от и до. Заставили проораться, слегка подпоили, убедили в том, что свет в конце жопы мне лишь померещился, а затем помахали перед носом тремя годами стажа и званием лейтенанта комитета государственной безопасности. Дополнили надсмотрщиком-защитником, и вот он я, посылаю все свои усилия и заслуги… к вам в стол. До востребования.

– А еще ты временами нудный говнюк, которому я бы дал лет 50! – чуть не поперхнулся коньяком майор, – Когда ты таким начитанным успел стать, тебя ж из библиотек метлой поганой гнали?!

– У меня, вообще-то, целый сиротский дом в соседях, – пожал я плечами, – Пригрозил Наташке Румянцевой, что влюблюсь в неё и по утрам стихи читать под дверью стану, так она мне книги из библиотеки и таскала. Она б еще и не то сделала.

– Гад мелкий, – почти с облегчением выдохнул Радин.

– Валерь Кузьмич, не тяните, – страдальчески попросил я жующего бутерброд майора, – Где она, ваша последняя лопата говна? Она же есть, я чую!

В меня было плюнуто надкусанной ветчиной. Не специально, он просто поперхнулся и выкашлял. Затем глянул на меня волком, встал во все свои два метра, подошёл к шкафу у двери, тому самому, с кобурой. Раскрыл дверцы, а затем мотнул мне головой. Мол, сюда ходи.

Мы не гордые, ветчину уберем, к товарищу майору подойдем. Ну и оху**м заодно по полной программе, день сегодня такой, Юпитер с Марсом Венеру поделили, один спереду пристроился, второй с заду...

– Мне нужен еще стакан спирта, – хрипло поведал я старому знакомому, не отрывая взгляда от того, что ждало меня в шкафу.

Вот же сссука.

Глава 3. Под стук колёс

Мне снился удивительный сон, показавшийся почти бесконечным. Как будто я переродился в параллельном мире, где СССР жив и здравствует, но вместо веселой и ненапрягающей жизни, на которую вполне мог быть обречен неглупый сорокалетний мужик в теле младенца, нудно грыз гранит наук в серой и довольно безрадостной многоэтажке, где обитала куча молодёжи. Учился, тягал гири, бегал по утрам, ходил в школу, где веселые советские школьники становились куда менее веселыми при виде моей рожи, несколько раз дрался, многократно был забираем в отделение во время вечерних прогулок по улочкам городка, имеющего странное название Кийск.

А еще я был не совсем человеком, а не активированным неосапиантом, эдакой кривой пародией на супергероев из американских комиксов. В будущем.

Бред. Исключительно детализированный, крайне убедительный и, если уж положить руку на сердце, очень печальный. Как прекрасная фея, спящая на кувшинке, и на ней же и раздавленная жирной жопой неаккуратной гигантской жабы.

«Союз нерушимый, республик свободных сплотила на веки великая Русь…»

Громкий хрип радио, ударивший по ушам, вызвал болезненный спазм в пространстве между ними, что было так внезапно, что я подскочил как ужаленный… тут же долбанувшись головой о верхнюю полку купе. И, вместо того чтобы завертеть головой по сторонам, пытаясь понять, кто я, где я, почему и как вообще сюда попал, уставился на свою ладонь. Белая кожа, синеватые отчетливые вены, редкие тонкие волоски. Ладонь не мужа, но мальчика. В смысле не сорокалетнего аудитора, а восемнадцатилетнего сопляка.

Не сон.

Соображалка, простимулированная патриотичным гимном, продолжающим бодро выдавливать из меня сомнения, работала всё активнее и активнее. Я в поезде, причем с нехилого бодуна. Как тут оказался? Не помню. А, нет, помню. Радин посадил. Очень пьяный майор меня старательно сажал на поезд, пытаясь попасть мной в дверь вагона, а затем они с матерящимся проводником затаскивали вдвоем одну из моих сумок. Потом, отклеив меня от тамбура, впихали в особое купе и… закрыли. Проверим. Так и есть, купе действительно закрыто снаружи, а значит, я нахожусь в специализированном вагоне для перевозки неосапиантов без конвоя.

Какие выводы из этого можно сделать?

Например, испытать огромное облегчение, усугубленное журчанием и звоном исторгаемой жидкости в железный унитаз, находящийся в тесном и воняющем металлом закутке.

Почему я завидую обычным людям? Любой Андрюха или Антоха из Мухосранска может прыгнуть на поезд и проехать зайцем до Ленинграда. Или Алма-Аты. Да куда угодно. Ничто этого пресловутого Антоху не удерживает, кроме милиции, которая его может поймать/штрафануть/дать по жопе/удержать, пока за ним, бедовым, не примчится мамаша. Антоха хоть и дурак, но он обычный человек, который свободен как сопля в полёте.

Неогены? Ни хрена мы не свободны. Весь мир для нас сейчас поле с невидимыми минами, гарантирующими нашему виду быструю и очень мучительную смерть. Безопасно передвигаться по планете или даже стране мы можем исключительно с помощью нашего любимого государства. И никак иначе.

Именно поэтому я сейчас стою, прислонившись лбом к ледяному металлу тубзика и бессмысленно пялюсь на собственный болтающийся хер, а также мелькающую под ним в дырке толчка железную дорогу. И мне хорошо, потому что я еду в нужную сторону, а не мчусь пьяный в гражданском поезде, который может в любое время попасть в зону ограничителей. Самое смешное, что привык бояться их заранее, так как если козёл и садист Лещенко прав, то с неактивным источником я могу попасть хоть в Москву. Только запуститься он может хоть сейчас.

Застегнув молнию, я освежил свою зловещую харю из умывальника с бачком, а затем повлёк тело обратно на койку, вспоминать, что вчера было. Кажется, мы продолжили пить. Заливший глаза Кузьмич слегка забыл, что это мой первый раз, а затем еще и курить начал учить, попутно объясняя нормальными человеческими словами, на что я подписался и зачем. Итог? Мы нажрались, крепко нажрались. Еле дошли до моего сиротского дома, «собираться», где я, вместо того чтобы подняться к себе и взять две уже приготовленные сумки с моими пожитками, сменил план действий, увидев грустно бухающую с какими-то гопниками Иришку в тихо бубнящем «москвиче» у подъезда.

Не успел Радин и глазом моргнуть, как я оформил обоим парням по роже, благо доступ к телам через открытые дверцы чуда автопрома был хорош, а затем, вытянув завывающую как сирену Иринку с заднего сиденья, задрал ей сарафан, снял трусы и выпорол своим ремнем как сидорову козу. Жестко выпорол, да еще и под взглядами начавших высовываться из окон сироток. Выскочивший Колобанов, дядя Игорь, который попытался орущую сопливую Иришку отнять, но получил по шее и назван прилюдно обосравшимся мудаком, сначала взявшим на себя опеку за этой дурой, а потом скинувшим её на сирот.

Говорил я тогда долго и вдумчиво, на весь двор, благо что Радин всё-таки мужик умный и понимающий, а еще не решающийся ко мне приблизиться без наряда милиции. Времени мне хватило и назвать своих бывших соседей полными козлами за всю обструкцию, и Иришку ленивой тупой неблагодарной шлюхой, засравшей себе всю жизнь. Гопники, или кто это там был, к этому времени уже смылись от греха подальше на своем тарантасе. Потом и был наряд. Плюс головомойка от протрезвевшего Радина, наслушавшегося воплей просто эпически выпоротой Иринки.

Ух и отвёл я душу напоследок, аж вспомнить приятно.

Так, и чего от меня хочет Родина? Удивительно, но Родина не хочет отдавать меня в лапы Лещенко, потому как это недостойно, подло и низко. Я, всё-таки, человек и гражданин, а не биологический казус, который можно препарировать. Конечно, Родину бы подобные аргументы бы не остановили, но спасло то, что скромный маленький я из мухосранска был слишком известен, пусть даже как курьез и неведомая науке фигня. Всем интересно, что из меня вылупится. Кроме Лещенко. Эта сука любит меня такой, какой я есть.

Итак, партийное задание любимому мне? Жить в Стакомске, учиться, не сопротивляться предназначению, которое написано у меня по всей роже лица. Подлец, гад, хулиган, сомнительный тип, уголовник. Готовый продать собственную мать за возможность продать собственную мать. Зло. Курю, пью, ругаюсь, хамлю, опошляю сам образ советского человека и гомо сапиенс неогенус. Конторе нужна информация, нужны расклады, нужен агент, нужен, как ни странно, я. Добрый, правильный, дисциплинированный и старательный мальчик с безукоризненным прошлым, но в обертке отморозка и мрази. А зачем им такой мальчик, когда Контора – это Контора?

Потому что Контор – три. За Стакомском надзирают КСИ и КПХ, а не КГБ. Неосапам же вычислить имеющего профильное образование, навыки и ухватки проще, чем обоссать дерево. Нужен преданный йуный дятел, а это Витя.

Валяясь на койке, я курил «приму», пара блоков которой мы ночью взяли в круглосуточном, перхая с непривычки, ругаясь и хулигански стряхивая пепел на пол.

Местный СССР – это ни черта не слащавая сказочка о царстве победившего коммунизма. Последний? Есть! Загнивание? Нет! Сложно загнить номенклатуре при наличии неосапов, чьи способности загнивание очень неплохо выявляют. Впрочем, особой разницы с тем, что помнил о 91-м году своего мира я не видел. В истории этого мира не было Карибского кризиса, да и с Холодной войной тут было не все так однозначно. Большую часть дерьма привнесли неосапианты, делавшие миру очень сильно похохотать с 47-го по 62-й год. Да и после они резвились, пока стационарных ограничителей не стало на планете достаточно для того, чтобы сохранить цивилизацию, поубавив этим хулиганам прыть до минимума.

Поэтому в Союзе сейчас всё довольно просто. Жизнь обычного советского гражданина ничем особо не отличается от моей бывшей параллели. Меньше дефицита и очередей, лучше развито своё производство за счет того, что этот Союз предпочитал вкладываться в себя и братский Китай, а не распылять ресурсы по странам дальнего и ближнего зарубежья (причины были просты – весь мир несколько десятков лет балансировал на грани выживания, неосапов боялись и ненавидели, причем за дело, ни о каком меценатстве и наборе чистого политического капитала речь вообще не шла). Ну и вот, получается две параллельных страны в одной, где обычный человек, торжествуя, медленно приближает зарю коммунизма, ну и мир неосапов, которые, в общем-то, осуществляют всяческую поддержку этому бардаку.

А заправляют, управляют и ограничивают всё это дело три гидры – КГБ, КПХ, КСИ.

Пояснить вам, выдуманные мои собеседники, это лучше всего на примере.

Вот я механизатор, зовут меня Алёха. Молодой, сильный, три класса образования. Амбиции бы пёрли, но в моем колхозе таких слов не знают. Страсть как хочу летать. Быть не механизатором Алёхой, который с трактора в просторное влагалище Нюрки-буфетчицы, а затем в бутылку, а Алексеем сука Некифоровичем хочу быть, летучим, значит, и могучим неосапиантом. Но мне это не светит, потому что я механизатор и Алёха, а квоты по артефактам полагаются больным, увечным, отличникам и педаровикам производства. Причем самым крутым, рукопожатым, грамотонаделенным, да и в сугубо нужных обстоятельствах типа рака, старости и маразма. А какой из меня педаровик, я Алёха?

Но летать хочется, сил нет.

Поэтому я изыскиваю средства на нелегальный артефакт. Накопил, отложил, украл, нашёл клад… неважно. Бабки есть. Если мне очень сильно повезет иметь в друзьях или родственниках кого-то с мозгами, то прикупить нелегальную дощечку не так чтобы сложно. Дорого, да, как новенький ВАЗ 2104, но оно же того стоит! А если я очень умный механизатор, то покупаю не дощечку, а услугу под названием «принудительная интеграция». Это значит, что ты занес бабло, идешь вечером по городу, чешешь левое яйцо, а потом вдруг споткнулся, упал, херак – и ты адаптант. Но это еще дороже. Ладно, насрать, ты теперь адаптант, ты неосап, ты, Алёха, уже почти Некифорович!

Перед тобой открываются три пути. Первый – радостно гыгыкая, бежать в пампасы. Сдохнешь, причем крайне погано, в течение от нескольких минут до нескольких месяцев. Либо ты забежишь в зону ограничителя, либо над тобой пролетит патрульный самолет ВВС СССР с тем же ограничителем, итог один, если воздействие дольше пяти минут, – моментальный отказ источника, агония в течение часа. Неизлечимо, мучительно, ужасно. Второй вариант – бежать, также идиотски гыгыкая, в какую-нибудь нищую страну, где нет полезных ископаемых в количествах достаточных, чтобы компания, что их разрабатывает, влепила бы там ограничитель. Тут есть шанс прожить подольше, но не менее идиотски чем в первом случае, потому как у нас тут не выдуманный сказочный мир, когда любой дятел, искупавшийся в бочке с токсичными отходами, внезапно получает умение владеть своими способностями. Этому нужно учиться, если не хочешь подорвать, заморозить, истощить, поломать самого себя. Как мои родители, например.

Поэтому, даже если ты Алёха и при этом полный механизатор, насквозь и до самой печени утомленный водкой и чрезмерно волосистым влагалищем Нюрки, первое, что ты делаешь, став адаптантом – ты звонишь в КСИ и сдаешь себя с потрохами.

Комитет Социальной Интеграции. Альфа и омега всех неосапиантов Союза Советских Социалистических республик. По крайней мере, с них всё начинается. Контор, подобных КСИ, просто нет, даже у КНР. Похожие? Да. Жалкие подобия, вроде американской «Неолиги» и французской «Surhomme»? Есть такие. Но не настолько могучее, как нечто, родившееся чуть ли не вместе с Дремучим. Только там смогут Алёху проанализировать, протестировать, помочь ему выжить. «Ксюхи» его оценят, допросят, взвесят, научат и, под конец, направят. На принудительный труд, естественно, как преступника, нелегально раздобывшего артефакт. В итоге наш Алёха попадает либо на лесоповал, либо в одну из трёх Контор – КГБ, КСИ, КПХ.

Скорее всего, всё-таки, на лесоповал, потому как полезные способности не такое уж и частое явление. Однако, поле деятельности и спектр интересов у «ксюх» огромны, поэтому у Алёхи, если его совсем в щи не изуродовало, есть большие шансы устроиться в этом комитете. Может он левым яйцом будет излучать интересный тип радиации, может будет уметь конденсировать влагу из воздуха, «ксюхи» тащат всё. Их формат – либо разная странная мелочь из неосапов, либо самые могущественные из них, способные на воистину страшные дела.

Но, допустим, нашему Алёхе проперло как дурику, от чего у него боевые способности адаптанта, маскировочные, либо иного характера, весьма интересного госбезу. Тогда, если он достаточно молод, то его кидают в учебку, где выбивают из памяти коровьи хвосты, тракторы и волосатые влагалища, закладывая нужное, доброе и вечное. Если всё пройдет как по маслу, то новый, кондиционированный Алёха, будет служить и защищать, причем уже в без шуток элитарном качестве. Относительно элитарном, конечно, все граждане СССР равны, но неосапы предпочитают равняться по неосапам. Нельзя сравнить механизатора с танком, даже если потребности во влагалищах у них одинаковы. Я вот, в данный момент, яркий пример такого боевого Алёхи.

Ладно, тут всё понятно. «Ксюхи» – универсалы, «госбезы» – боевики, шпионы и прочие ниндзи. Кто остается?

Главное. Святое. Настоящие супергерои, соль земли, надежда нации, а по существу – именно те золотые парни и девки, из-за которых неосапиантов не уничтожили как вид. Копухи!

Итак, дамы и господа, Комитет помощи хозяйству!

Быть принятым в «копухи» – предел мечтаний каждого неогена в СССР, потому что выше ничего и никого. Агенты КПХ являются созидающими ангелами нашей страны, квинтэссенцией явной пользы неосапиантов, одними из самых уважаемых во всем мире разумных. Команда таких типов может ворваться в любой аул, оставив на следующий день после себя вполне современный городок, причем, я утрирую донельзя. Всё, от тушения пожаров до предсказания землетрясений, проверка и восстановление коммуникаций, прокладка русел для рек, терраформирование, исследование океана, утилизация отходов. Всё! Говоря простым языком, КПХ – это бесконечный моток синей изоленты, поддерживающий нашу огромную родину в прекрасном состоянии. А ведь еще плановая экономика есть! Только вот дышит она полной грудью лишь потому, что «копухи» работают, не покладая рук и способностей.

И если Алёха попал к «копухам», то он действительно поймал удачу за хвост. Правда, для этого нужно получить нужные способности, а потом еще и учиться как последней сволочи чуть ли не до научной степени, но это всё равно будет сказкой «из механизаторов в императоры». Привилегий и уважения у «копух» просто жопой жуй, в отличие от свободного времени. Зато еще никто из них не оказался на кладбище с мыслью, что его жизнь прожита зря.

Вот такое у меня здесь настоящее, вот такой здесь мир. А не высунул рыло в окно, натянул трико и побежал бить морды нехорошим дядям.

– «Внимание, уважаемые пассажиры! Поезд номер 56 «Днепропетровск-Стакомск» прибывает на платформу номер 12, центрального вокзала города Стакомска!»

Кажется, пора готовиться к выходу. Хотя что мне готовиться? Бычок затушил, морду еще раз свою оригинальную сполоснул, свитер отряхнул от козябликов, а сумки как стояли у двери, так и стоят. Ну да, еще куртку надеть… Богато меня, сироту кийскую, майор приодел. Еще бы от чистого сердца, а не для того, чтобы скрыть то, что я сейчас на себе таскаю… хотя всё равно клёво до жути. Таких шмоток в магазине не найдешь. Низкий тебе за них поклон, Валерь Кузьмич, да легкого похмелья. Хотя ты, скотина, меня пить и курить заставил, а я рассчитывал эту жизнь прожить хорошо!

Дверной замок купе гулко щелкнул, оповещая, что узник может покинуть пенаты. Правда, я даже дёрнуться не успел, как дверь отъехала в сторону, пропуская внутрь крепкое туловище в знаковой светло-синей рубашке, вооруженное немалых размеров харей повышенной серьезности, с надетой поверх на харю фуражкой. Выпучив на меня зрительные органы, морда, определенно принадлежащая милиционеру, дёрнула губами, сглотнула, а затем попыталась отдёрнуться назад, в несодержащие такого красивого меня коридоры поезда, но к её глубокому сожалению, сзади к носителю хари пристроился его брат, товарищ и друг, точно такой же степени одетости. Стукнувшись жопой о пах предательски подпёршего его коллеги, наполовину всунутый ко мне мужик не нашёл ничего лучшего как прохрипеть в удивлении:

– А хде наручники?!

– Какие наручники? – удивился неплохо отлежавшийся за несколько часов я, продолжая мирно стоять и мирно держать свои сумки.

– Вы же Изотов? – деловито влезла еще плохо увидевшая меня рожа номер два, – Виктор Ана…

Ну да, разглядел. Тоже дёрнулся. Ничего, я к этому привык. Кобуры не лапают, считай лучшие мои друзяки уже оба, почти братаны они мне, душевностью буквально покорили. Но это потому, догадался проницательный я, что у меня в руках сумки. Нечем, с точки зрения обычного гуманоида, мне в таком случае представлять этим двум милиционерам опасность.

– Изотов Виктор, – отрекомендовался я, – Даже Анатольевич. О наручниках первый раз слышу.

– Врешь! – агрессивно постановил первый, находящийся в безвыходном положении, и таки полез лапать кобуру, – У нас предписание…

– В нем сказано о средствах удержания или о наручниках? – проявил чудеса сообразительности я, продолжая изображать из себя соляной беззащитный столб.

– О средствах…, – пришёл мне на выручку второй.

– Тогда всё в порядке, – аккуратно и медленно поставив на пол сумку со шмотками, я также плавно, одним пальцем, дабы не нервировать бедолаг, отогнул высокий воротник свитера так, чтобы продемонстрировать блеснувший металл надетой на меня сбруи, – «КАПНИМ» на мне, с НМП-301…ОТ.

– «Капним»? – удивленно подал голос снова второй из служителей закона, – Слышь, молодой, ты же урка. И залет как у урки. И рожа… С чего тебя упаковали?

– Не ко мне вопрос, товарищи милиционеры, – откровенно соврал я, – Но браслетов не было, факт.

– Сейчас будут! – нашел выход из положения первый, вновь ища возле пуза ну… понятно что.

Сопротивляться? Протестовать? Да ни в жизнь. Наручники – это хорошо! Безобидный вид увеличивает шансы на выживание! А заодно полюбуюсь, как вторую мою сумку будут тащить.

– Твою налево! – выдавил как раз схвативший сумку первый тип, ловко застегнувший мне наручники за спиной, – Что у тебя там, зад… Изотов?!

– Гири, – скромно ответил я, – Две штуки, по 32 кило. Форму поддерживаю.

– Ты **я чо? В Стакомск припёр четыре пуда железа?!

– Сирота я, больше ничего ценного нет. Не разбейте их, дяденька.

А мужики опытные, тертые можно сказать. Не стали забавлять меня зрелищем напрягающейся милиции, а банально переобули в наручники спереду, дабы пёр я свои гири сам. Причем пригрозили, что потом гири отнимут и распилят для проверки, не протащил ли я сюда какую-нибудь контрабанду. Козлы. Зато проинструктированные, в глаза не смотрят, косят по сторонам. А я иду, курю, раз руки спереди, то вполне можно, несмотря на гири в сумке.

Жаль только, ничего особого так и не увидел. Вокзал и вокзал, перед ними площадь и площадь, благо что народа мало, ну а что потом? Воронок и воронок. Из него на местные красоты не полюбуешься, знаменитые башни не увидишь. Впрочем, не бьют, не стреляют, курево не отнимают, везут себе и везут. Чего еще желать?

– «НИИ селекции и утилизации крупного рогатого скота города Стакомска»? – прочитал я вслух аббревиатуру на входе в мрачном массивное здание, напоминающее помесь гигантского серого склепа с музеем, – Да вы издеваетесь…

– Что тебе не так, Изотов? – не оборачиваясь, усмехнулся один из конвоиров, – Ты новенький, плюс довольно крупный…

– А что скот, так на лице написано, – хрюкнул я под согласное хрюканье товарищей милиционеров, – Хорошо, что рогов нет…

– Твоя прическа вполне на них тянет, – не стали меня утешать.

Холл был мрачным, пустым и безлюдным, как и коридоры за ним. Большая, давящая и полутемная коробка. Мы шагали, как три разумные блохи в могильнике мамонта.

– Хорошая атмосфера, – не стал держать в себе всё я, – Наверное, тут утренники просто бомбические проводят.

– Сюда, по своей воле, Изотов, никто не суется, – с максимальным ехидством в голосе, определенно помня о гирях, ответил мне один из неназвавшихся милиционеров, – И по приказу тоже не рвутся.

– Ага, – не менее радостно поддержал его собрат, прущий сумку с моим пожитками.

Меня от таких новостей продрал бодрый такой морозняк по всей спине. Нет, знал, конечно, что жопа светит, но как-то много всего на одного невинного сиротинушку за последние пару суток. Отличника, девственного, нецелованного…

Лифт был ого-го. Причем это «ого-го» просто-напросто раззявилось в сплошной стене, светя нам уютными потрохами комнаты 7х7х4 метра, причем последнее в высоту. На такой херотации можно было мамонтов катать, что вполне объяснялось габаритами некоторых неогенов, но меня скрючило лишь тогда, когда двери лифта закрылись. На них, с внутренней стороны, красовался здоровеннейший герб. Серп, молот, посередине рука, сжатая в кулак, удерживающая в нём молнию.

Общий символ советских неогенов. Но какой-же, сволочь, здоровый.

Ехали долго, я даже перестал удивляться. Ну да, два простых советских милиционера едут со мной в тайном лифте несуществующего института куда-то вниз. Что будет дальше? Секретная база, где меня ждёт гомосексуалист Лещенко с его скальпелями и формалином? Приветственная вечеринка от всех уродов Стакомска? Простая коммунистическая оргия милиционеров?

Не угадал. Лифт открылся в кабинете. Или в зале, где могут танцевать одновременно три сотни балерин, но кто-то решил, что они пойдут нахер танцевать в других местах, а сам просто воткнул посреди огромного пустого пространства, выложенного мрамором, одинокий стол со светильником. Здоровый, правда, стол, монументальный такой, красивый, из темного дерева, с телефоном дисковым, толстым ноутбуком, перьевой ручкой и разными папками с важными бумагами. Как у директора мясокомбината.

А за столом сидела она. Женщина. Тут же, между прочим, вставшая, для того чтобы, опершись руками на столешницу, с интересом следить за нашим приближением. Тяжелые длинные волосы хозяйки кабинета двумя волнами ниспадали чуть ли не до стола.

Описать её было мне было сложно просто потому, что таких слов не существовало. Монументальная, красивая, страшная, строгая… это всё не передавало вообще ничего. Высокая? Да! Два метра с лишним будет точно! Широкоплечая? Еще как! Оба мента по сравнению с этой дамой были как слегка упитанные щенята. Но…

Как если бы натуральная немецкая валькирия, белокурая, могучая и высокая, была бы принята в комсомол. В юном, так сказать, возрасте. Потом был десяток лет войн и прочих испытаний, где эти валькирии шляются, которые та с успехом проходила, став главной валькирией, валькирией-боссом, элитной валькирией и заместителем самого Одина. Была под выстрелами, взрывами, холодняком, гуляла по минам, боролась с белыми медведями, выползала из эпицентра ядерного взрыва, пила с северными моряками и подняла три целины за пятилетку… Кони и горящие избы? Это релаксационные упражнения.

Нет, шрамов на лице этой (не говорить бой-баба! Война-женщина!!) дамы было не так уж много. Один косой на подбородке, кривое маленькое пятно ожога на скуле, разрезанная надвое бровь. Красоту не портили. Этой красоты вообще не ощущалось, сплошная эпичность. А потом оно заговорило… глубоким, ровным, пробирающим до нутра голосом.

– Так вот ты какой, Симулянт… Проходи, присаживайся. Нам есть о чем поговорить. Ах да… и добро пожаловать в Стакомск! Ты теперь моя головная боль.

Глава 4. Дебют засранного казачка

– Итак, товарищи студенты! Перед тем, как вами будет услышана первая лекция курса «Введение в неогенику», я, Евгений Юрьевич Синицын, зам. кафедры Теории неогенеза, хочу рассказать вам небольшую историю. Привести, так сказать, несколько примеров из истории. Может, о некоторых вы уже слышали, но без подробностей, которые собираюсь поведать я, поэтому будьте, пожалуйста, предельно внимательны.

– Первым я назову имя, очень известное имя. Его думаю, слышал уже весь мир. Майкл Лайкерс, он же Выжигатель, Пламенный человек, Небесный Огонь. Один из самых известных неосапиантов второго поколения, признанный герой Америки, активно действующий уже восемнадцать лет. Думаю, все из вас в курсе, что раньше его звали Михаил Любимов, благо наша советская пресса не дает американцам замолчать и исказить этот факт. Проще говоря, товарищи студенты, великий американский герой является перебежчиком из Союза…

(оживление зала, битком набитого молодежью)

– Тишина в зале! Я еще не упомянул ничего интересного, как вы уже готовы начать тратить своё и моё время на бессмысленные и непродуктивные обсуждения! Тишина, я сказал! Фадеев, будьте добры!

(невидимая сила что-то делает с голосовыми связками присутствующих в зале студентов, не деля их на молчаливо слушавших и оживленно заговоривших. Подобное действо моментально вгоняет всю аудиторию в глубокий шок. Лектор, удовлетворенно кивнув невзрачному серьезному ассистенту в очках, продолжает говорить)

– Вы еще, наверное, не поняли, товарищи студенты. Это Стакомск. Это Пятый район. Это Университет, которому даже не смогли придумать названия, поэтому называют просто Университетом Общего Обучения. Наши лекции слушают все новоприбывшие неосапианты в городе. Мы преподаем необходимое, в том числе и для вашего дальнейшего выживания. Шум и нарушения дисциплины – непозволительны! Теперь обратите внимание на выданные вам приборы, так похожие на электронные часы. Их, напоминаю, носят 24 часа в сутки, не снимая. Наблюдаете там цифру «100» в верхнем правом углу? Это ваш начальный рейтинг социальной адаптации. За нарушения дисциплины, за асоциальное поведение, за неподчинение приказам преподавательского состава рейтинг снижается. Когда он достигнет нуля, вы отправитесь на трибунал Комитета Социальной Интеграции, где вас будут судить. И осудят, будьте уверены. Страна готова и, более того, обязана предоставить каждому своему гражданину образование, а вы, несмотря на всю свою уникальность, её граждане. Но при этом потенциально чрезвычайно опасные индивидуумы, которым, тем не менее, выдается как свобода действий, так и определенный социальный кредит. Рейтинг социальной адаптации призван показать, насколько вы вообще способны жить в нашем обществе по общим, повторюсь, общим правилам. Это понятно? Хорошо.

– Теперь продолжим. Фадеев, снимите паралич, пожалуйста. Следующий, кто мне помешает, лишится двух баллов.

– Итак, Любимов, он же Лайкерс. Проживает в Нью-Йорке, является владельцем нескольких пакетов акций различных предприятий общей стоимостью 361 миллион долларов. Три дома, шесть автомобилей люкс-класса, долевое владение несколькими модными ресторанами в штате Флорида. Внушительно, да? Я так тоже думаю. Любимов проживает в роскоши и славе, у него миллионы поклонников, а также он вхож в дома многих сенаторов на правах «друга». Эти сведения также получают широкую огласку, которая докатывается даже до нас, на другой континент. Американцы дают понять, как они ценят перспективных неогенов и на что для них готовы.

– А теперь, товарищи студенты, я хочу, чтобы вы проявили максимум внимания к моим следующим словам. У Лайкерса… Любимова, было три жены и двое детей. Дом, в котором сейчас он проживает, уже, по счету, девятый из разрушенных противниками этого человека, либо силами, что его пытались шантажировать. Как понимаете, жены и дети тоже мертвы, убиты в ходе покушений и попыток похищения. Достоверно неизвестно, но ходит устойчивый слух, что наш бывший гражданин пристрастился к алкоголю именно после последней попытки похищения его сына, кончившейся для последнего фатально. Слух утверждает, что ребенок попал в зону поражения пытавшегося спасти его отца. Выводы делайте сами, но после лекции. Продолжим. Антуан Гравви, уроженец провинции Шампань, 1956-го года…

Слушать было очень интересно, несмотря на то что лектор чуть ли не прямым текстом сказал уже о том, зачем он это всё рассказывает. Насколько здесь у нас хорошо, а там плохо. Даже с браслетами, даже в огороженном районе, даже когда тебя от трибунала, который будет решать, достоин ты жить или нет, тебя отделяет лишь сотня очков непонятного рейтинга. И, я в целом был с Синицыным очень даже во всем согласен!

К примеру, вот передо мной, забившимся на самую верхотуру, сидит и увлеченно конспектирует Синицына девочка. Вполне, нужно сказать, сформировавшаяся девочка, хотя в аудитории народу от 12 до 15 лет в основном. Это я один тут такой тормоз и опоздун старый, а нормальный кошерный неосапиант куда моложе. Не суть, главное – девочка. Очень мне её потрогать хочется, даже погладить. Точнее, гладить и гладить. Ну не только мне, вон у пацана, сидящего рядом, тоже пальцы шевелятся. И не в педофильстве каком дело, просто пионерка эта кроме галстука красного имеет еще и лоснящуюся пятнистую шкурку вместо кожи, а еще вибриссы, сантиметров по двадцать в длину. Эдакая кошечка кило на 60. А я кошек люблю. Особенно таких толстых.

В общем, только угроза потерять баллы рейтинга и останавливает от насильственных поглаживаний девчонки после лекции, так что держусь, прямо как нормальный человек. Если бы еще сосед держался…

Но нет, вихрастый пацан, шевеливший пальцами по правую руку, решает потыкать меня локтем в бок, дабы хотя бы мимикой обсудить, как он тоже восхищен такой красивой и необычной девочкой. Локоть пацана сквозь куртку упирается в металл, что владелец локтя находит слишком уж удивительным, поэтому догадывается повернуть ко мне своё вихрастое непричесанное щавло с нарисованным на нём удивлением. И, разумеется, во всей красе лицезреет мою зловещую харю в самой, что ни на есть, неприятной близости от своей социально активной личности.

Издав вопль схваченного за жопу олененка, пацаненок отдёрнулся назад так сильно, что не только толкнул ни в чем не виноватого парня, сидевшего чуть дальше, но и загремел на пол, откуда и попытался отползти от меня подальше, пыхтя и работая руками. Такая суета не могла не привлечь внимание Синицына.

– Что у вас там происходит?! – резкий, недовольный и злой голос лектора разрезает пространство аудитории, заставляя вновь забубнившую молодежь, развернувшую к нам сюда свои глаза и уши, затихнуть, – Изотов! Потапов! Ламинов!

Делать нечего, встаю, демонстрируя себя публике во всей красе. Последняя откровенно не в восторге, особенно девочка-кошка, которая, не парясь, уже протиснулась под столом к народу пониже, но явно настроена увеличить дистанцию, судя по грохоту.

– Изотов, товарищ зав.кафедрой, – неспешно докладываю я, – Беспорядок вызван эффектом от моей внешности.

Скрывать или ждать, пока школота подберет с пола тушку и сопли смысла нет никакого, даже вредно. Сопляку лет 14, мне больше, по всем неписаным законам отвечать именно старшему.

За моим докладом тут же следует реакция. Лектор делает пару быстрых шагов, становясь за кафедру, а затем раскрывает на ней монитор примитивного на мой попаданческий вкус монитора. Несколько нажатий на клавиши, острый взгляд на меня.

– Виктор Анатольевич Изотов. Категория «РПО-30», да? – спрашивает Синицын.

– Никак нет! – слегка по-военному отвечаю я, – Уже подняли до 56!

– Минус пять баллов рейтинга, Изотов, – тут же хмурится человек, – Было бы всего два, но… а спуститесь-ка сюда, голубчик. Проверим, есть ли на вас КАПНИМ. Потому что если нет…

– Есть! – отвечаю я, начиная спускаться под взорами всех присутствующих детишек. Надо сказать, что добра и любви во взглядах мало, а вот желания убежать – полным-полно.

– А мы это проверим, – цедит зав. кафедры, – Фадеев, готовьтесь! Если этот субчик без костюма, то мы ему сейчас минус сотню и сделаем!

Ситуация мерзкая, на ровном месте попал. С корабля на бал, как говорится. Мало того, что свечусь своей особой физиомордией перед невинными детишками, явно получая билет в их кошмары, так еще и Евгений душу его Юрьевич приказывает раздеться до пояса. Чтобы увидеть КАПНИМ, достаточно лишь отогнуть воротник водолазки, но из меня делают зрелище, заставляя выполнить перед ребятишками стриптиз. Легкие титановые пластины каскадного прерывателя нервных импульсов явно выигрывают по зрелищности рядом с моим жилистым торсом.

– Пятый класс! – громко произносит на публику зловредный Синицын, удрученно качая головой, а затем обращается к аудитории, – Товарищи студенты, мы стараемся привить вам строжайшую дисциплину и технику безопасности как раз из-за таких, как Изотов! Он, являясь неосапиантом с рейтингом потенциальной опасности в 56 единиц, пренебрег правилами, предписывающими получить спец. снаряжение перед любым взаимодействием с гражданами Стакомска! Это, практически, преступление…

И всё в таком духе, вызывая всё большее и большее негодование среди детишек. И страх, конечно же. Стою, обтекаю, виноватый вид делать не пытаюсь, потому как с моими тенями вокруг глаз такая опция недоступна. На самом деле, разнос и понижение были бы совершенно справедливыми, даже преуменьшенными, но меня сюда сунули сразу после института исследований новых пород крупного рогатого скота. Буквально из офиса валькирии и на шконку аудитории. Там у меня, наверху, даже сумка осталась. Какие, в жопу, маски? Какие инструкции?

Впрочем, был бы я простым подростком, то обязательно бы сейчас развопился о своей невиновности, но это ж не так. Я ж хулиган, гад, подонок и негодяй! Носитель КАПНИМА, с которым только самые могущественные или неуравновешенные ходят, а что в моем костюмчике установлен не НМП-200-УТ, а НМП-311-ОТ посторонним знать ни в коем случае не нужно. Титановая металлическая дрянь, облегающая моё тулово и конечности, выполняет иную функцию, нежели чем на преступниках. А еще я сам могу её отключать.

Поэтому разнос воспринимается мной как представление коллективу. Мне с этой школотой, сидящей сейчас напротив, детей вместе не растить и даже не делать. Они же школьники, учиться будут и всё такое, а мне уже поздно и не нужно. Зато все эти неосапики вскоре разбегутся по Пятой Ноге, как незадекларированно величают этот Институт, и создадут мне много дурной славы.

– Свободен! Удалитесь из зала! – широким жестом Синицын изгоняет виноватого и полуодетого меня с глаз долой и из сердца вон. Обосрав при этом если не последними словами, то как минимум свято убедив всю публику в том, что рождаться Изотовым не стоит. И жить тоже. Потому что это будет плохо и печально.

На экране моих наручных часов в уголочке жалобно мигает цифра «95». А этот гад нехороший еще и попугал детишек, чтобы они не думали о том, что 100 – это много. Если рейтинг социальной адаптации упадет ниже 50 хоть раз, всё. Отметка в деле, намекающая, что ты не слишком здоровый психически человек. Рейтинги, положения, правила… хорошо хоть часы часами называют, а не каким-нибудь там «универсальным устройством для неосапиантов», потому как в корпус металлический много что нафаршировано.

Удобно изгнанный из аудитории до звонка, я спокойно почапал сквозь пустые коридоры к лифту, что доставил меня в подвальные помещения, где меня с нетерпением дожидались местные любители клуба очумелых ручек. То есть, логово учителей труда, можно сказать.

– Ёпрст! – давится чаем мужик в приемном окне, увидев в полутьме коридора моё личико. И тут же орёт, – Виталич!! Иди сюда! Посмотри на этого!

Виталич, мужик лет на десять старше и, очевидно воробей стреляный, пораженно крутит носом, а потом интересуется у вытирающегося от чая коллеги:

– Что, Антоха, решился, наконец, меня с сыном познакомить?

Не могу удержаться и прилипаю носом к стеклу над приемным отверстием, начиная удивленно-радостно завывать «Папаняяя?!». Оба мастера сначала начинают судорожно кашлять, потом ржут. Нормальные мужики. А вот дальше у нас с ними случается цирк с конями.

Наш дорогой Советский Союз неосапов не любит. Не потому, что мы стреляем лучами из жопы или карьерно метим не менее, чем в директоров мясокомбинатов, а потому что огромная машина неповоротлива и заточена бить по площадям. Счастья всем и каждому, никто не уйдет обиженным. Но для зари коммунизма нужно, чтобы человеки друг другу были хер-нахер равными в своих потребностях. Неосапы в равенство не вписываются. К ним нужен индивидуальный подход. И вот с этим туго… было раньше. Да и сейчас не очень. Огромные ресурсы вбрасываются в развитие электронно-вычислительной техники, раздутая бумажная бюрократия, злобно рыча и поскуливая, отступает, но процесс далек до завершения, а уж сама индустрия удовлетворения индивидуальных нужд так вообще в начале пути.

– На! – мне суют в руки вратарскую маску хоккеиста. Глухую такую, белую, с дырочками. Пока я её верчу в руках, Виталич поясняет, – Мерки мы сняли, за неделю выточим что-нибудь нормальное. Пока ходи в этом.

– И на этом спасибо, – благодарю я, напяливая маску и возясь с ремешками. Будет достаточно эффективно. Маски общее негативное впечатление от меня любимого режут в разы, но в Кийске я их… не носил. Запрещали. А вот эту не то, чтобы таскать придётся постоянно, но в институте – да. За отсутствие баллы и срезали.

А теперь можно на следующие лекции, где детвора будет на меня коситься. Особенно жаль за ту кошечку, которая мной обнаружилась на первых забитых рядах аудитории. Хотя… ей всего 14-15 лет, блин. Я что себе, кошку нормальную не найду? Откормлю пожирнее и буду гладить сколько влезет! Ну да, если сосед разрешит.

Следующим на повестке дня у меня было заселение в общежитие и знакомство с моим будущим помощником, надзирателем и ходячим парализатором, с которым мы и будем делить горе, беду, радость… и одну комнату. По крайней мере, так мне рассказала великая белокурая тетя в глухом подземном кабинете.

Та, что обозвала меня Симулянтом.

Вот от этих новостей у меня тогда, несмотря на всё впечатление, что производила эта мега-женщина, натурально подгорело ниже пояса. Каждый неосап, что естественный, что адаптант, что хоть черт с ручками, после инициации источника имеет одно законодательно закрепленное право! Выбрать себе позывной! Не кличку, как у тех сверхов, героев, неосов и прочих мутантов за рубежом, а нормальный позывной, который даже в паспорте пишется, вместе с группой крови! Любой незанятый!

«Нет, Изотов. Тебя, с подачи товарища Кормилина, уже лет восемь как зовут Симулянтом. Смирись и живи с этим. Этот позывной в такое количество дел внесен, что шансов на его смену у тебя – ноль целых и хрен десятых. Закрыли тему. Слушай, что будет на первой лекции и как надо среагировать».

Сношать бы конским копытом товарища Кормилина, товарища Лещенко, и…

Ай, ладно. Мне даже не сколько за себя было обидно, сколько иррационально обидно за того Изотова Витю, который мог бы во всю эту жопу попасть, будучи ребенком. Растешь, всеми отторгаемый, тебя боятся, менты всего Кийска твою фотографию перед первым патрулем учат как «отче наш», общается с тобой лишь корыстолюбивая дура, все каникулы тебя доят, просвечивают, растягивают и изучают под микроскопом, из друзей лишь товарищ майор, который чуть не пристрелил разок, а потом думаешь – вот, отмучился! А тебе – хрен! Это ты, милый, отдыхал так!

Ну и ладно. Вити тут никогда не было, а есть только я, который пока держится. Характер, правда, портится, но было бы удивительно, будь оно иначе. Пацану-соседу будущему я точно испорчу весь праздник жизни, какой ни есть. Глухая водолазка под горло, черная кожаная куртка (спасибо Радину, такую не найдешь!), черные джинсы, ботинки полувоенные и вратарская маска. Если тот смотрел хотя бы пару американских ужастиков, то обгадится точно, особенно когда я маску сниму!

Сначала, правда, была недолгая прогулка по Пятому району, во время которой я щелкал клювом по сторонам и ностальгировал, вспоминая первую жизнь. Кийск был городком тысяч на сто-двести населения, застрявшим между 70-ыми и 80-ми годами. Там если и появилось что, так лишь пара магазинов электронно-бытовых товаров в центре, позволяющих купить микроволновку чугунно-квадратного характера, которая, казалось, могла обожрать целый дом на электроэнергию, либо телевизор да в редкие дни видеомагнитофон. Как бы и всё.

Стакомск же был мегаполисом чуть меньшим, чем Москва или Ленинград, только куда более чистым и зеленым. С деревьями тут был полный порядок, даже переизбыток на мой вкус, из-за чего можно было просто забыть, что ты в городе, битком набитом высотками. Частных автомобилей мало, зато просто уйма трамваев, троллейбусов и автобусов. Много небольших магазинчиков, в основном продуктовых. Нет очередей. А вот чего явный переизбыток – кулинарий, кафе и прочих точек общепита, где на моих голодных глазах безбожно и с удовольствием жрёт трудящийся народ. Причем, подмечаю я, жрёт не просто хорошо, а очень хорошо! Чебуреки жрут!

Сволочи. Мое терпение на исходе! А денег нет ни гроша! А ведь я неосап, лейтенант КГБ, носитель дорогого как три слона костюма-ограничителя, записной хулиган, будущий студент и тайный агент! Кончайте жрать чебуреки! У меня из-под маски слюна капает!

До общаги по карте я в конце пути практически бежал, мечтая о том, как буду обжирать соседа или ближайшую чебуречную. Правда, тут же, при входе в здание, которое ну вот ничем не отличалось от моего сиротского дома внешне, я тут же сцепился с вахтёршей.

– Морду помой, хулиган!

– Бабусенька, это не краска! Я по жизни такой!

– Какая я тебе бабусенька, сволота малолетняя?!! Мне срать, кто ты там по жизни! В макияже не пущу!

– Это врожденное!!

– На улице кому мозги парь, недоносок! Раскрасился как баба и ходит!!

– Сама ты крашеная, я таким родился! Паспорт смотри, дура старая!

Вот последнее было зря, но удержаться уже не мог. Голодный, холодный, надрюченный, и тут эта карга шестидесятилетняя, сушеная, вредная как пропавшее молоко с селедкой, меня до родной хаты не допущает! А я-то лишь чуть младше этой дерёвни буду!

– Милицию сейчас вызову, ссыкун поганый! Чтоб у тебя язык отсох!

– Я тебя им и сдам, вредительница! И паспорт у них мозгов открыть хватит! Занесут тебе в личное дело слабоумие старческое!

На наш безобразный срач откуда-то выплыла конная подводная артиллерия в виде солидной тетки с протокольно-суровым выражением на трудовом крупном лице. Было новое действующее лицо одето строго, по-деловому, в женский костюм мышиного цвета, волосы носило в виде простецкого конского хвоста, а в руках тащило солидных размеров папку с потертыми углами. Вахтёрша тут же дробно поскакала к папконосице, начав ей изливать свои горести и обиды истеричным визгливым тоном. Я, вместо того чтобы присоединиться к безобразной сцене, просто встал, скрестив руки на груди, в ожидании.

Быстро устав от вахтёрши, дама, по моим подозрениям являющаяся самым настоящим комендантом, открыла свою папочку, углубила в неё взор, а затем, спустя довольно непродолжительное время, высунула жало наружу, обратив его на меня.

– Изотов? – строго, сердито и риторически вопросила она окружающее пространство, – Вы что себе позволяете? Еще въехать не успел, а уже проблемы!

– Я сейчас в милицию пойду, – не сдержался я, зло оскалившись, – Там переночую в камере, оставив заявление, а с утра пойду в главный офис КСИ по пятому району, писать жалобу на дискриминацию неогенов по внешнему признаку. Только теперь не только на эту дуру деревенскую, но еще и на вас, если вы, конечно, тут работаете. Все понятно? Тогда счастливо оставаться!

В мире победившей демократии и капитализма, откуда я приперся, некоторые представители частенько воспевали Советский Союз как чудесное место, где всего хватает, а на работу можно устроиться в течение пары дней. Буквально сади свою жопу на поезд, катись в любой город, а там тебе сразу всё! Угол, работа на выбор, даже подъёмные! Не жизнь, мечта!

Херня собачья. Не потому, что это не так, а потому что в любые времена можно найти занятие, где придётся много, грязно и муторно пахать. Всегда! Можешь свалить даже в Японию и там устроиться на стройке, доламывая свой организм среди трудолюбивых местных. Но люди не хотят работать с пеной, сочащейся из всех отверстий, им хочется комфортно сношать вола, получая за это деньги. И пусть холл общаги, в которой мы сейчас находимся, выглядит просто отлично, даже с растениями и целой краской на стенах, но тем не менее, что комендант, что вахтёрша не работают по-настоящему. Не поднимают целину, не строят АЭС, не пекут батоны, прожариваясь у печи… Ведут себе вполне комфортное существование, не шибко-то и напряжное. А значит, в этом мегаполисе, существует просто огромное количество людей на их место.

Молодой пацан из Кийска об этом знать не мог. А вот уже поживший мужик, неоднократно в свое время ломавший пустой чужой нахрап об колено – еще как. Пацан бы сдался, как только тон обоих гадких баб внезапно стал куда слаще и тише, а вот мужик попёр бы дальше на выход, вынуждая теток идти на крайние меры, уговоры и улещивания. Пацан бы легко купился на извинения и предложения чая с печеньями, а я вот предпочёл взять натурой, сначала якобы поддавшись уговорам, а затем упомянув, что посмотрю на их хулиганское поведение в дальнейшем. То есть, даже если время упущу, то уж научить всю общагу катать жалобы, в том числе и групповые, за мной не заржавеет.

Нет ничего более жалкого и уязвимого, чем низкоквалифицированный человек средних лет, угнездившийся на теплом местечке. Оно, это место, является единственным и незаменимым источником средств для существования этого человека, центром его комфортного бытия. Не испугайся грозного и уверенного вида взрослого дяди или тети, стань его благосостоянию недвусмысленной угрозой – и он сломается куда сильнее, чем любой молодой шкет, заглядывающий всем в рот. Даже ненавидеть не посмеет, просто будет шугаться от тебя, как черт от ладана.

Топал я на свой четвертый этаж с видом победителя, а вот той вахтёрши больше не увидел ни разу.

Глава 5. Жили у бабуси...

До комнаты я свой вид победителя не донес, полностью потеряв его в холле четвертого этажа. Эдакой небольшой проходной комнаты отдыха с общим телевизором, где обычно должны бить баклуши какие-нибудь молодые разгильдяи вроде меня. Их не было, зато наличествовали два высоких крепких мужика с пронзительно военной выправкой, мордами и всем остальным. Гражданское на них смотрелось, как фуфайка на хорьке, даже в виде двух вместительных баулов, которые они сторожили. Правда, на обоих мужиков мне тут же стало сугубо параллельно, так как взглядом на тут же осунувшейся морде я прикипел к той, кто вольготно курил сигарету с фильтром, рассевшись на продавленном диване.

– Нелла Аркадьевна…, – поприветствовал я супервалькирию, которая, без защиты монументального стола в своем кабинете, выглядела еще больше и внушительнее. Так-то она совсем не заморачивалась с внешним видом, обычная военная униформа в виде зеленоватого цвета юбки по колено, да пиджака на белоснежной блузке, но впечатление… слишком уж она была большой. Настолько, что грудь, определенно четверка с большим плюсом, совсем не выпирала, расталкивая пиджак и натягивая блузку, а вполне скромно дополняла торс. Женщина была крайне гармонично, даже атлетично сложена. Просто была большой и внушительной.

– Навыки шантажа и угроз, – хмыкнула курящая женщина, спокойно меня рассматривая, – И откуда они у сироты из Кийска с таким примерным прошлым?

– У меня было тяжелое и очень прозрачное детство, – голод и усталость слегка урезали мне инстинкт самосохранения, – Чем обязан радости увидеть вас в столь скором времени?

– Наглость и эрудицию тоже нужно добавить, – во взгляде небесно-голубых глаз на меня симпатия отсутствовала как класс, – Но это скорее хорошо. С Синицыным мог бы быть и понаглее. Хотя там мелкие были… пойдет.

– Везде прослушка? – удивился я, а затем почувствовал себя довольно тупым, парадоксально при этом испытав прозрение – часы! Подняв руку с ними, начал разыгрывать из себя дауна, пытаясь понять, откуда такие технологии миниатюризации в 1991 году?

– Не прошло и дня, – удовлетворенно заметила моя новая «мама-батя», носящая крайне приметную фамилию Окалина. Встав с дивана, женщина затушила сигарету о пепельницу и пошла по коридору, бросив через плечо, – Идём, Изотов. Знакомить вас буду. Сумки у парней, кстати, твои. Мы решили тебя, сироту казанскую, слегка… как это у вас, у урок, говорится? Подогреть. Да.

Очаровательно.

Апартаменты с номером «28» были оснащены закрытой дверью, что тетю бы не остановило, даже не будь у нее ключа. Но тот был в наличии. Добыв его из кармана, Нелла Аркадьевна открыла дверь, а затем, перебросив ключ мне, вломилась в хату, выступая авангардом у двух мордоворотов, немногим ей уступающим по габаритам. Изнутри тут же послышался удивленно-испуганный одинокий вопль.

И он, кстати, повторился, причем на полтона громче, когда обитатель комнаты, увидел еще и меня. Был он одет в семейные трусы не первой молодости, но относительной чистоты, и по этой причине смотрелся на фоне трех здоровенных военных как воробушек среди сенбернаров, трясясь своим тощим подростковым телом. Рассматривая его боящееся лицо, я пришёл к заключению, что парень смазлив почти до отвратительности, является носителем волос соломенного «выгоревшего» цвета, а до кучи еще и голубоглаз. Единственным, что его слегка извиняло, были зажатые в левой руке очки, с которых капала вода.

– Вот, знакомься, Изотов, – не чинясь, моя новая начальница села на одну из кроватей довольно просторной и не захламленной комнаты, на что предмет мебели отреагировал скрипом начавших немедленно умирать пружин, – Этот прекрасный молодой человек, по имени Павел Иннокентьевич Салиновский, и будет твоим гидом и защитником в этом городе. Кстати, он тоже неосап второго поколения.

Я с великим сомнением обозрел навязываемые мне мощи. Не внушало абсолютно его боязливое состояние, хотя по внешности нас, мутантов, судить явно не стоит. Сам являюсь жилистым и дохловатым, но посильнее взрослого человека. Или полутора. Или двух.

– Это кто?! – наконец, прорезался голос у блондинчика, дав нехилого такого петуха в конце, – Этот – Изотов?! Тот самый?!

– Да, Паша, тот самый, – прохладно ответила ему валькирия, озираясь в поисках пепельницы. Ничего подобного рядом не было, но проблема оказалась решаемой – один из сопровождающих шкафов тут же закопался в принесенный им баул, добыл оттуда здоровенную почти вазу из искусственного хрусталя, и, водрузив её на стол возле начальницы, снова застыл столбом. Чиркнула спичка.

– Н-не-лла Аркадь-евна, – промямлил блондин, – Его внешность… Как…?

– Не волнуйся, Салиновский, в институте Изотов будет в маске.

– Аа… вне?

– А как сам захочет, – выпустила струю дыма блондинка, садясь ко мне вполоборота, – Всё остальное он решает за вас двоих. Кроме того, Паш, лаврушка теперь будет только у него. Понял? Услышу, узнаю, даже просто заподозрю, что у тебя заныкан где-то хотя бы листик… ты знаешь, что будет. Вы теперь как две птички-неразлучницы, только он рулит, а ты слушаешься.

Парень принял полумертвый вид, а вот у меня слегка кончилось терпение. Вообще, я парень хороший и не наглый, но, когда ты последний раз ел в Кийске, а сейчас уже в городе на границе с Китаем, да еще и после нескольких лекций, потребности организма слишком давят на всё.

– Нелла Аркадьевна, что я должен знать о Паше? Прямо сейчас? – хмуро посмотрел я на начальницу.

– Пашеньку считай своей полной противоположностью, Изотов, – дернула губой валькирия, – Он на вид ничего так, а внутри полное говно. Правда, когда есть лаврушка. Когда её у Пашеньки нет, то он вот такой унылый мальчик и слегка ссыкунишка. Жить можно. Но слишком наш Пашенька любит лаврушечку и те чудеса, что творит с её помощью, да, Салиновский? Настолько, что уже почти вычеркнут из списков живых советских граждан. Нет у Пашеньки самоконтроля, поэтому теперь за него ты, Виктор.

Сказать, что блондин был счастлив всё это услышать – крупно преувеличить. Слушая неторопливую речь женщины, Паша дергался, но в основном из-за обидного и пренебрежительного тона, а вовсе не по сути дела.

– Нелла Аркадьевна, – мрачно посмотрел я на женщину, – Мы знакомы всего чуть-чуть, но я вас уже безмерно, даже, можно сказать, безумно уважаю! Приблизительно также, как хочу сейчас кушать, мыться и спать… а это, поверьте, очень сильные чувства. Но последнее я готов превозмочь, дабы со всем уважением выслушать все подробности о человеке, которого вы охарактеризовали как весьма важного в моей будущей жизни.

Долгий взгляд глаза в глаза. Почему-то я не видел привычной «базисной» антипатии ни в глазах майора, ни у её подчиненных. Это слегка напрягало. Даже несмотря на то, что оба шкафа слегка затряслись после моего задвига о уважении.

– Антон, дай парню пожрать, оно в твоей сумке, – начала командовать майор, – Салиновский! Штаны на жопу, жопу на кровать, рот на замок, изображаешь кактус, понял? Игорь, присмотри за входом, общежитие всё-таки.

Грызя палку сервелата с батоном и бутылкой кефира, я внимательно слушал емкие, исчерпывающие объяснения майора. Ей явно не по чину и времени было объяснять прописные истины, но и оставлять двоих пацанов, один из которых явно был неравнодушен к какой-то дури, держателем которой предполагалось выступить мне, она не могла.

Итак, неосапианты бывают разные. Адаптанты, те, которым вставили дерево-артефакт, они одинаковы совсем и полностью. То есть, у людей спустя пару недель адаптации, появляется от одной до пяти способностей, которыми нужно учиться пользоваться. Нюанс: способности фиксированы, как и источник. То есть, если ты получил способность охлаждать пиво до -12 градусов, то до -13 ты его не охладишь ни-ког-да. Если ты адаптант, естественно.

С нами, со вторым поколением, всё куда веселее. Миру вообще было бы сильно похохотать, если бы нас не было так мало. Итак, мы, которых получили не сованием дерева в человека, а сованием вполне прозаичного органа во вполне прозаичное и подходящее для этого отверстие, делимся на три вида. Точнее, если принимать в расчет Изотова, то на четыре, то так как он, несмотря на свою неординарную внешность, не активирован, то фиг с ним, на три.

Вид первый. Есть способности, есть источник. Классика. Источник и способности пробуждаются, когда организм только созревает для размножения. Не путать с легальным возрастом занятия сексом. Дальше точно также, от одной до пяти способностей… только они могут их развивать. И -13 градусов по пиву уже не предел. Самый распространенный и самый неинтересный тип.

Вид второй. Такие как Паша. Ничем от вида первого не отличаются, кроме глубокого врожденного горя – у них не бывает источника энергии. Что такое источник? Никто не знает, просто прижилось название для некоего эфемерного энергетического органа или дырки в другое измерение или хрен знает чего, что питает способности. Так вот, у Паши они есть, но неведомой хрени для их запитки нет. Как используют способности подобные бедолаги? В большинстве случаев – никак. Энергия для их активации забирается у организма, либо этот товарищ получает возможность забирать её из других источников. Либо и то и другое. То есть Паша дохлый и кашляет потому, что активно использует способности… за что почти приговорен к расстрелу.

О третьем виде неосапиантов майор рассказывать не стала, обозначив, что они редкие как говно мамонта, но ценные как идеалы коммунизма. Вместо этого она сосредоточилась на пашах и расстрелах.

– Салиновский у нас везунчик редкостный, – мрачно ухмылялась женщина, курящая уже четвертую сигарету подряд, – Парализатор и аттрактор, всего две способности, но обе чрезвычайно энергоэффективные, от чего пользоваться он ими может широко и свободно. Закинул себе пару листов лавровых внутрь, да стал королем дискотеки. Аттрактор, если ты, Изотов, еще не понял, это, в теории, противоположность твоей незаурядной внешности. Очень сильно Паша, лаврушкой вштыренный, девушек привлекает, женщин и даже бабушек. От того у него и проблемы, так как думает наш герой только своей писюлей. Додумался уже до того, что рейтинг СА у него равен 20-ти.

– Что-то я не понял, как это лаврушкой можно человека заправлять, – честно признался я, догладывая удивительно вкусную палку сервелата. Под голодным взглядом блондинистого Салиновского колбаса шла внутрь очень охотно.

– Вам на лекция о активаторах объяснят, – отмахнулась майор, тут же став предельно серьезной, – Изотов, у тебя проблем своих хватает, а знаний наоборот, поэтому если Салиновский залетит, спрос с тебя будет небольшой. Только имей в виду, что другого парализатора у нас под рукой нет. Его к стенке за фокусы поставят, это я гарантирую, а ты будешь выкручиваться сам. А ты, Паша, кончай смотреть на Изотова как на врага народа. Он твой единственный шанс ускоренно поднять рейтинг назад, понял? Единственный и последний. Твоя двадцатка, кобель ты юный, это фикция. Ты давно уже в минусах, сволочь ты тупенькая. За девчонок, за Наталью Коргину, за Эльвиру Дмитриевну. Перечислять можно долго. Мы всё помним, Паша. Контора пишет.

Ага. То есть дел этот мозгляк уже натворил уже на расстрел, но, видимо, очень интересует либо КСИ, либо КГБ. Скорее вторых.

– А почему нельзя удалить ему лишнее, Нелла Аркадьевна? Это же всё бы исправило, – поинтересовался я, вытирая руки брошенным мне одним из вояк полотенцем.

– Поясни свою мысль, Изотов. А то я не улавливаю, – заинтересованно подняла белесую бровь большая женщина.

– Ну, в смысле, – сделал я круглые глаза, – Ампутация члена и яичек. Чего уж тут. Его же способности не зави…

Ответом мне были круглые глаза у бравых военных мужиков, слегка расширенные у валькирии и полные смертного ужаса у Паши. Тишина воцарилась почти на минуту.

– Гм, – подала майор, наконец, голос, – Не буду скрывать, такие предложения были еще когда нашему мальчику было всего 14, предпосылки уже тогда были, да, Паш? Но команда исследователей, которая его диагностировала, выдала четкий вердикт, что, оставшись без писюли, Салиновский сойдет с ума. Расстрел гуманнее. Удивил, Изотов. Удиви меня так еще пару-тройку раз, и я похлопочу, чтобы тебя к нам кадетом записали. Если после активации не сдохнешь.

– Спасибо, обойдусь! – тут же вздрогнул я. Смотреть за страшными мальчиками было отнюдь не главным призванием этой женщины.

Рожа тощего блондина, оказавшегося более сообразительным, чем мне показалось сначала, изменилась, когда он еще лучше понял, по какому тонкому льду ходит уже несколько лет. Впрочем, отслеживая реакции Окалины и её сопровождающих, я, даже несмотря на усталость и сонливость после перекуса понял, что Салиновского почти списали. Неужели он настолько…

Вскоре большие страшные дяди и тетя ушли (насчет страха без шуток), оставив нас вдвоем с наказом дружить и налаживать взаимодействие. Посмотрев на бледного и подавленного Пашу, хлопающего губами в попытках что-то сказать, я вздохнул и… закопался в подаренные мне баулы. Рылся там, находя много и разного, а главное нового, что было особо приятно моему сиротскому сердцу, пока не нашел большое лохматое палатенцо, бурно отдающее хлоркой, и кирпич хозяйственного мыла. То, что нужно. Опа, а вот и мочалочка! Живем, товарищи!

– Я… ты…, – протянул Салиновский, не особо замечая мои телодвижения. Точнее, еще как замечая, он себя вел как суслик, закрытый в клетке с сонной коброй, но не осмысливая, да.

– Паша, – проникновенно сказал я ему, стараясь не улыбаться, – Я в ванну, а ты чай попей. Успокойся. Подумай. Бить не буду, пока не за что. Угрожать тоже. Вернусь, и мы поговорим.

А хорошая у нас комната, почти квартира. От кухни одно название, тесная клетушка с холодильником, плитой и рукомойником, даже без стола, зато комната большая и санузел свой, а также есть балкон. Эдакая студия плюс. И что особо мне по душе, с ремонтом тут полный порядок. Обои в меру дутые, зато целые. Краска на стенах в ванной комнате противная, но снова целая! Чудеса-то какие. Лепота!

Из крана шла холодная вода, а с поворотом нужной ручки и горячая пошла, ничего не брызгало, не протекало, слив работал, напор хороший… эх! Счастье! Был бы один – подрочил бы на такое чудо чудесное, не удержался бы, а так что-то не хочется. Кто не жил в сиротском доме, тот и не поймет. Нет, всё у нас было вполне на уровне, но на уровне государственного обеспечения сиротского дома города Кийска. Того, который на двести тыщ. А здесь, всё-таки, Стакомск!

Правда, из ванны я выползал чуть ли не на четвереньках, спать хотелось невыносимо. Вид Паши, дисциплинированно допивающего чай, заставил бухнуться вместо кровати за стол.

– Отведи взгляд, – посоветовал я занервничавшему парню, – Так со мной легче.

Шмыгнув носом, он попробовал это выполнить, но сразу было понятно, что непривычно. Вот такое я золотце. Если смотреть на меня прямо, то тревожу, а если взгляд не фокусировать, то тревожится мозг, потерявший опасный субъект из фокуса внимания. Хорошо быть мной!

– Так, Паша, меня зовут Витя, ты это уже знаешь, – тем временем сонно продолжил я, – Не думаю, что тебе приятно это знакомство, мне тоже. И спать хочу. Поэтому, поступим следующим образом… я всё скажу коротко и ясно, а ты потом сам все обдумаешь, годится?

Паша неуверенно кивнул, скосил на меня взгляд, дёрнулся, а потом вновь уставился на крашеные светло-коричневой краской доски пола.

– Итак, – пробубнил я, – Вариант один. Это то, чего я хочу и тебе советую. Мы становимся просто соседями по комнате. Смотри в сторону! Вот так. Просто соседями. Я твою лаврушку ненаглядную кладу под подушку, что с ней будет – мне насрать. Кстати да, коснешься моих вещей, дам в глаз, очень больно. Твои трогать не буду, конечно. Холодильник делим. В течение недели-полутора ты иногда отвечаешь на мои вопросы, я в Стакомске новенький, а в остальном я тебя не беспокою. Даже курю на балконе. Вот такая вот перспектива, Паша.

– Ты… в курсе, что нас слушают? – негромко пробормотал парень, тыкая пальцем в свои часы.

– Да, – я равнодушно пожал плечами, – У меня секретов нет.

О которых стал бы говорить вслух.

– Нелл…

– Нелла Аркадьевна, – перебил я вновь затянувшего Пашу, – хочет, чтобы я с тобой возился. Приказывать мне ничего никто не приказывал, а ты, извини меня, не безукоризненный мальчик с полезной способностью, а, как понимаю, огромный геморрой на грани расстрела. Поэтому вот тебе вариант номер два: ты попробуешь меня убедить в том, что я выиграю, оказывая тебе помощь и поддержку, удерживая тебя там от лаврушки и баб, не зря провожу воспитательные мероприятия и все такое. Ключевое слово тут – «попробуешь». Время на подумать у тебя есть. А я спать.

Ну и вырубился, упав мордой вниз на подушку и даже не пытаясь залезть под одеяло.

На утро меня ждало офигительное зрелище. Расстановка комнаты была таковой, что между койками двух живущей в ней людей находился большой стол, одинаково пригодный как для учиться, так и для пожрать. Рядом со столом, то есть по центру комнаты, кто-то прозорливый и умный прорубил окно в Стакомск, дабы, наверное, чтобы товарищи жильцы, грызя гранит науки, экономили свет. Это было вполне логично и допустимо. Нахождение же на столе тощего блондина в трусах, стоящего раком и прихотливо изогнувшего позвоночник так, чтобы его лохматая голова, перекрутившись, смотрела куда-то вверх, было мной найдено весьма причудливым и несвоевременным зрелищем. На мой испуганный мат, Паша зашипел простуженным котом, а затем начал похабно извиваться, намекая как телом, так и голосом, чтобы я к нему присовокупился в том или ином качестве. Испытывая повышенную тревожность, я всё-таки пошёл навстречу психу, правда, всего лишь аккуратно высунув туловище на стол, да и уперевшись в него руками. Да голову кверху изогнул навроде соседа. Так и замер.

В небе между домами медленно пролетала многоэтажка, на фоне которой сновали маленькие фигурки летающих и ползающих по ней людей. Некоторые из них висели на тросах, а парочка даже облетала по кругу, как спутники у планеты.

Надо сказать, что до этого момента я проявлений способностей неосапиантов вживую практически не видел. По телеку было дело, чай программы, повествующие о ударном труде КПХ на благо нашей Родины шли регулярно, а благодаря своей зрелищности были у детишек по популярности почти как мультики или американские боевики (которых было мало!). Но вживую, за исключением собственной рожи, да тягания двухпудовых гирь… нет.

Вид парящего дома, который явно пёрли на место будущего пребывания, внушал до оторопи, буквально крича в мой еще сонный мозг о том, что этот параллельный мир – отнюдь не мой. А еще там же, в голове, крутились обрывки передачи, повествующей о таких домах. Проект «Неодом». Собираются на одном месте, специально заточенном под скоростную сборку. Мощные телекинетики из КПХ буквально за день-два собирают коробку, затем другие специальные дяди и тети её укрепляют, проверяют, тестируют. Затем вот так вот транспортируют на подготовленный фундамент. Слаженная и интенсивная работа команды из десятка-другого профессионалов позволяет возвести таких особо прочных зданий до пятерки в месяц. Всего таких команд в Союзе три, и они довольно редко занимаются постройкой жилых многоэтажек, так что нам с Пашей, можно сказать, повезло.

– Обалдеть…, – заключил я, глядя на улетающее здание. Рядом неуклюже двигал мослами Салиновский, со стуком сползая со стола. Выглядел парень не очень, движения неуверенные, порывистые. Присмотревшись, я понял почему – на роже Паши было ясно написано, что этой ночью он не спал. Сев за стол, парень посмотрел мне в глаза. Прямо посмотрел.

– А сейчас ты… не такой опасный как вчера, – выдал он.

– Со сна мимические мышцы расслаблены, – пояснил я, – Умоюсь, снова буду… как обычно.

– То есть, это всё не из-за черноты… вокруг глаз?

– Нет, – покачал я головой, – Пробовал замазывать тональником. Тут дело в лице. Маской буду закрывать. Но не дома.

Поставив чайник на плиту, отправился совершать мыльно-рыльный моцион. В баулах даже зубная паста с щеткой были, от чего я с чистой совестью повыкидывал свои из сумки. В принципе, молодому человеку многое не требуется, мне бы только гири найти взамен покраденных милицией, но с этим, думаю, справлюсь. Теперь развести жуткой бурды, гордо и лживо зовущейся кофе, сделать первый глоток этой жидкости, похожей на очень жидкий шоколад с вкраплениями песка, цинка и целлюлозы, а потом поднять глаза на терпеливо ожидающего Салиновского, продолжающего истязать себя лицезрением моей рожи.

– Ну, что надумал? – интересуюсь я, отважно решаясь на новый глоток бодрящей горячей жижи.

– Я хочу попробовать… второй вариант, Витя, – с каким-то отчаянием выдыхает субтильный блондин, а затем, после короткой паузы, добавляет, – Я хочу жить.

Одновременно булькают часы на наших запястьях, повествуя, что каждому капнуло по единице СА. Глаза Паши расширяются в изумлении, а я хмыкаю, вновь налегая на бодрящий своим ужасным вкусом напиток.

Контора пишет. Никогда об этом не забывай, Паша.

Глава 6. Если долго мучиться...

На улице было хорошо. Щебетали птички, шуршала зелень, пригревало августовское солнышко, да и ветерок был весьма кстати. До следующей вводной лекции в Пятой Ноге было еще три часа. С неохотой втягивая в себя сигаретный дым, я пытался осмыслить то, о чем мне сейчас поведал притулившийся рядом блондин, нервно жамкающий свои же руки.

– То есть, товарищ Салиновский, суммирую – ты сейчас адекватен, потому что давно не жрал свою лаврушку. Так? Без неё ты еле стоящий на ногах доходяга, которого ненавидит половина Стакомска за поиметых девок. С ней, если дать тебе сожрать пару листиков, ты становишься ушибленным на всю голову бесстрашным альфа-самцом. Сильным, ловким, хитрым и обаятельным, но с полностью убитым критическим мышлением, так?

– Так… А может, и нет. Что такое критическое мышление?

– Это…, – пустился в пространные объяснения, отвечая на вопрос.

Ох беда, беда, огорчение. Взрослый циничный разум мой буквально орёт «брось каку! Этот трахарь-террорист – крайне токсичный и опасный актив! Стоит ему хлебнуть где-нибудь простого советского супу, в который простой советский повар сунул простой советский лавровый лист, как чердак у Паши накренится и все твои возможные старания полетят в дупу! Ты до этого как-то жил, проживешь и без такого напарника! Даже тут!». Логично орёт, сучка эдакая. Только вот психика у меня не железная и, прожив почти 18 лет рядом с человеческим обществом, я по нему, по обществу, соскучился. Настолько, что волей-неволей прорабатываю возможную схему реабилитации этого горе-неосапа вне зависимости от того, насколько он будет мне полезен. Да и банальное сочувствие имеет место быть, всё-таки, корень проблем у нас с ним очень похож, только вектора разные, а я еще и самоконтроля не теряю.

– Прекрати смотреть на меня, хуже будет, – пресек я попытки Паши привыкнуть к моей незаурядной внешности, – Чем дольше ты на меня смотришь, тем быстрее приснится первый кошмар, понял, Паш? С моим участием. А потом всё будет хуже и хуже. Просто смотри в другую сторону.

– Как ты с этим живешь…, – пробормотал белобрысый, следуя совету.

– Завидуя тебе, – спокойно ответил я, аккуратно выбрасывая затушенный бычок в урну, – Тебе вот можно просто отожраться, подкачаться, да жить себе как нормальный человек. Этим ты, кстати, и займешься прямо с сейчас. Разрешаю распотрошить мои баулы на всё съедобное. А я пошёл на лекции.

Топая по дороге с маской на роже, решил прикинуть баланс. Итак, я в Стакомске, где много-много диких обезьян. Это минус. Но обезьяны, по оговоркам Паши, здесь довольно приличные в своем абсолютном большинстве и способности направо и налево не используют. Почему так? Потому что иначе отсюда не выйдешь. Сменить место жительства для неосапианта отсюда куда-нибудь туда можно, лишь пройдя специальную и строгую комиссию, а следовательно, все, кто не хотят куковать в этом городе и по закрытым объектам, стараются тщательно контролировать себя, не используя способности без необходимости. Мои страхи насчет выживания среди кучи маньяков с сверхсилами были преувеличены процентов на 75. Вратарская маска режет это значение еще процентов на 60, уводя в минус.

Куча монстров? Кучка. Неогенов мало. Принимаем за факт, что их, на всю нашу необъятную Родину, порядка 50-ти тысяч. Из этого полтинника больше половины представляют из себя обычных граждан, умеющих менять цвет на ногтях, создавать теплый ветерок (не из того места!) или еще какую-нибудь ерунду в таком духе. Везунчики хреновы! Остальные делятся на тех, кто уже на службе и тех, кто учится. То есть, таких полудурков как мы с Пашей, на весь четырехмиллионный Стакомск тысяч 10–12 от силы, причем мы еще и расселены на районы. Паша обещал потом рассказать больше.

Едем дальше. У меня есть очень даже неплохой угол, где прикорнуть, новые шмотки, относительно адекватный сосед, построенная комендантша (не знаю зачем, но пригодится). Это в плюс. Будущая активация (от которой 1.3 процента неосапов 2-го поколения взрываются или дохнут иным способом) – минус. Титановый суперлегкий экзоскелет КАПНИМ-5? Неудобно, особенно сейчас, когда я проспался и не испытываю похмелья, но штука полезная. Тоже в плюс. Должность при КГБ, паспорт с отметкой сиротского дома, спокойная жизнь? Это уже под вопросом.

Последнее: я могу выбрать, на кого учиться. Если для обычных и необычных молодых людёв это крайне важно, то для меня важно жизненно, потому как если я останусь на всю жизнь с способностью вызывать у окружающих антипатию (Паша не в счет, Паше жить настолько хреново, что он даже меня по-человечески воспринимает), то единственное адекватное решение – учиться на программиста, эникейщика, дизайнера. То есть сидящую в интернете и затворничестве персону, которая, к тому же, может хорошо зарабатывать. А электронно-вычислительный мир тут наступает семимильными шагами. За рубежом так вообще, а вот у нас пока больше в оборонку, если смотреть на часы у меня на руке.

Кроме того, что крайне немаловажно, ноутбуки и компьютеры уже существуют, но никаких полноценных обучающих курсов и специализаций в вузах пока нет. Молодые инженеры, видящие своё будущее рядом с высокой техникой, занимаются самообучением, либо летают заграницу, где пока с высокой культурой топтания по клавишам все тоже довольно грустно. Так что перспектива хорошая, плюс целиком отвечает курсу некоторых моих бесед с Радиным, случившимся уже довольно давно. Кроме того, я вполне могу добыть нужные учебники, литературу, даже технику, уйдя в глубокое самообучение. И получив, тем самым, возможность довольно свободно распоряжаться своим временем.

Общие выводы? А хрен его знает. Во всяком случае – жить стало лучше, жить стало веселее. Или, если смотреть правде в её отвратительную, гнусную и наглую рожу, то жить я смогу. Без риска сдохнуть от какой-нибудь смертельной способности перепуганного моей физией молокососа.

С этими позитивными мыслями я и вписался на повороте к главному входу в Институт… в попу. Вполне такую обширную, но очень упругую и вообще. Маской, причем вписался, именно той, к которой я нифига еще не привык, как и к ограничению своего поля зрения. Попа, удивленно ойкнув надстройкой, слегка отскочила, а я, поправляя маску, начал искать взглядом, откуда она эта сказала и что такое творится вообще.

А творилась девочка лет 14-ти, очень даже симпатичная. Но трехметровая. В юбочке до круглых коленок, в рубашечке, пиджачке, круглолицая и курносая. Очень милая такая крепышечка в самом расцвете юности. Трехметровая.

– Вот те раз! – прогундосил я сквозь маску.

– Извините! – вежливо сказала девочка, отходя с проходной части.

Хорошая девочка, точно говорю. Но трехметровая.

– Это…, – красноречиво сказал я, подходя к ней, – Дай сюда ухо.

– А? – впала в легкий шок большая девочка.

– Наклонись, блин, слегка. Я тебе кое-что на ухо прошепчу!

Точно хорошая. Потому что взяла и наклонилась. К подозрительному парню в черной кожаной куртке и со зловещей хоккейной маской на морде. Ну а я взял и нашептал, сделав девочке круглые и непонимающие глаза.

– В общем, просто запомни это все. Несложно же, да? А пригодится, точно тебе говорю.

В след мне раздалось неуверенное «спасибо». Оценит, точно оценит. Но позже. Ничего особо-то секретного я ей не рассказал, всего лишь посоветовал одну вопиющую мерзость из моего мира, выдав за свою гениальную идею. А мерзость эта была такого рода – шьются, значит, шорты, да? А потом на эти шорты сверху нашивается юбка чуть длиннее штанин этих шорт. Смотришь издали: юбка как юбка, а вот если носительница наклонится там, или ветер взыграет, то испытываешь полное разочарование и облом. Зато сама владельца и её непорочность – в полном порядке! Для трехметровых девочек то, что доктор прописал. Ей еще расти и расти! А мужика и так будет искать сложно, в отличие от извращенцев. Знаю о чем говорю, всякое видел в прошлой жизни.

Вообще, у неогенов с семьей… большие сложности. Физиология, биология, генетика – всё против того, чтобы мы размножались. Сексом трахаться можно, если пестик и тычинка совпадают, а вот что-то более всегда лютая проблема. Поэтому, кстати, моральные ценности в Стакомске среди нашей мутантской братии довольно низки, в том плане, что тычинки и пестики крайне активно меняются между собой, чему способствует улучшенное, по сравнению с нормальными гражданами, здоровье. Это я вот тормоз, несмотря на всю свою жизнь, а вот после активации, если выживу и останусь человекоподобным, точно стану мастером рукопашного боя, как и многие другие.

Еще одна вводная лекция прошла без сучка и задоринки, но после нее нас задержали, потребовав добровольно-обязательно явиться на церемонию становления новых неосапов. Пришлось ждать, а затем смотреть на непонятное зрелище, где молодые люди, по очереди проходя через установленный на сцене аппарат, очень похожий на рентгеновский, получали затем из рук ведущего книгу неосапианта, красный металлический значок, изображающий серп, молот и руку, удерживающую молнию, а затем с радостными и счастливыми лицами сбегали в зал, нацепив это себе на грудь.

Правда, потом, уже топая к выходу и стараясь запомнить всё увиденное, чтобы попинать на эту тему Пашу (пора начать ему приносить пользу), я напоролся на засаду, организованную прямо-таки на меня. Более чем десяток парней в возрасте от 15-ти до 20-ти, имея на лицах нездоровый энтузиазм, обступили вообще непричемного меня со всех сторон, начав бодро и одновременно болтать. Гундели они настойчиво и на повышенных тонах, за куртку меня дергали, даже пытались обнимать, причем явно для выражения дружелюбия и симпатии, от чего у меня даже волосы на заднице дыбом встали. А потом я наконец расслышал, о чем идёт речь.

– Ребята. Ребята! – чуть ли не заорал я, – Я к хоккею не имею ни малейшего отношения! Маску ношу, потому что нормальную еще не сделали!

– Ну и что?! – через пять секунд молчания откликнулся один, самый напористый и наглый, а еще и рыжий, – Мы же тебе говорим – нам вратарь позарез нужен! Демьянов всё, отыгрался!

– Во-первых, не хочу! – воспротивился я попытке эксплуатации меня родимого в совершенно безблагодатной сфере спорта, – Во-вторых, парни, у меня плюсы в физике. Такие дела.

– Ууу…, – разочарованно-хоровое было мне ответом. Коллектив, только что излучавший тепло, приязнь и дружелюбие, тут же забил на мою персону болт размером с Эйфелеву башню, бросив посреди холла одиноко стоять забытым и отброшенным.

Вот так всегда. Хорошо хоть привычка из прошлой жизни есть. Если к тебе обращается кто-то незнакомый, при этом дружелюбно улыбаясь и треща как сорока, знай – это сволочь и гад. Хочет тебя либо прямо и быстро развести на какой-либо блудняк, либо подписать на нечто еще более неприятное, вроде кредита или ипотеки. Да, мозги людей в этом мире еще не засраны грязными приемами маркетинга и мошенничества, но принципы всегда одинаковы, какими бы ни были конечные цели. Но все равно немного обидно. Как они улыбались, как блестели глазами! Но вратарю, а не мне.

На обратном пути домой было принято решение заглянуть в аптеку. Подъемными мне выдали зеленоватую пачку трёхрублевок и сейчас я её планировал слегка раздербанить на пожрать и витаминки для Паши. Его первым делом нужно откормить, пусть и за свой счет.

Затарившись гемоглобином, аскорбинками и наименее синей из всех увиденных в кулинарии курицей, я вышел в жаркое лето и… тут же вошёл назад, в духоту покинутого магазина. Спиной назад, с ускорением достаточным, чтобы проломить своим телом закрытый стеклом прилавок, потеряв по дороге и сумки, и маску. То, что это был взрыв, я понял отнюдь не сразу, будучи оглушенным и заваленным мясными полуфабрикатами. Пока возился, пытаясь сообразить, на каком свете нахожусь, снаружи слышалась ругань, хлопки, странные звуки, похожие на вой чего-то неодушевленного. Затем снова взрыв, еще один. Негромкие, но бьющие по ушам. Надрывно завопила сиреной одна из продавщиц, начав затем нечленораздельно причитать на повышенных тонах.

Наверное, именно из-за этого кошмарно-отвратительного воя-плача я и совершил вопиющую глупость. Вместо того, чтобы отлипнуть от останков витрины, а затем, встав на четвереньки, ломануться под надежную защиту подсобных помещений магазина, я, подсознательно, видимо, решил, что смерть в бою или хотя бы от несчастного случая – штука куда более предпочтительная чем выслушивание этих гнусных завываний, отторгающих саму мысль о том, что они вырываются из глотки разумного существа. Всегда не любил орущих, хоть младенцев, хоть баб.

Картина, представшая перед глазами юного идиота, вылезшего из укрытия как идиот, и вставшего в проходе, раззявив варежку, как полный кретин, представляла из себя зрелище частично порушенной улицы. Асфальт местами был взломан небольшими рытвинами, воздух полон пыли, два дерева, облагораживавшие местность, развалены на щепки и листья. Посреди всей этой тряхомудии стоял всклокоченный мужик с вытаращенными глазами в раскоряченной позе. В каждой из ладоней мужика с противным визгом вращалось по сфере зеленоватой энергии. Дикое зрелище для моего мозга, если так посудить. Запыленные брюки, подранный пиджак, галстук набок, слегка спитая морда самой славянской наружности и… энергетические сгустки в руках.

Крипота-то какая…

– Что, сука?! – хрипло и с вызовом заорал мужик куда-то вверх, – Слабо?!

Верх, куда я не успел задрать жвала, разразился нетолстым голубым лучом, ловко пойманным неосапом-алкашом на свою сферу, как будто прилипнув к ней. Посыпались веселенькие желтые искры, а алкаш, недолго думая, шевельнул кистью руки, отпуская сферу, прилипшую к лучу. Она довольно бодренько пошуровала вверх, но луч тут же прекратился, от чего сфера, оказавшись на свободе, начала исполнять пьяные виражи, а затем с воем воткнулась в стену дома, выщербив кусок размером с баскетбольный. А в руках у мужика снова горели две штуки. Глянув туда, куда интенсивно пырился потрепанный алкаш, я с некоторыми удивлением увидел прилипшего к стене здания милиционера. Держался служитель закона и порядка на стене с помощью прислоненных к ней ног и одной ладони, а второй вовсю целился в мужика с зелеными сферами.

Тот, выдохнув непечатное слово, пульнул в милицию своей сферой, на что та отреагировала довольно странным, но очень эффективным образом – резко переместившись по стене вверх методом скольжения, а потом жахнув голубым лучом из свободной руки по алкашу. Тот повторил отвод атаки от себя любимого, чем еще раз нарушил целостность близлежащих зданий.

На этом моменте у меня включился мозг, после чего я предпринял попытку стратегического отступления назад в магазин. Получилось плохо, даже, скорее, катастрофично, потому как делая шаг назад, я наступил на осколок кирпича, потерял равновесие и, в попытке его восстановить, замахал руками, чем потревожил периферическое зрение алкаша со сферами. Он, до этого уверенно отбивавший все потуги стенолазного милицая, счел нужным бросить на меня взгляд. А следом, сопровождаемая испуганным матом, в меня полетела и зеленая энергетическая сфера…

Интерлюдия

Ваган терпеть не мог «гнильцов», считая их хуже «доброхотов» и «злыдней» совокупно. Было за что, еще как было! Что последние? Они просто идиоты, только с разными мотивами к вредительству и нарушению порядка, а вот «гнильцы» – они сержанта милиции Шахбазяна вымораживали наглухо. И далеко не только его одного.

Нормальный гражданин-неосап, думал милиционер, по стенам преследуя кретина, ранее швырявшегося энергетическими сгустками в ЗАГС, воспитан правильно. С ним, с нормальным, проведена работа, до него донесены уставы, нормы и положения. Из кого делают адаптанта? Либо из подающей надежды молодежи типа самого Вагана, либо из образованных и, что очень важно, занятых полезными и важными делами людей. В обоих случаях проблем для закона такие люди представляют куда меньше, чем «гнильцы»-адаптанты…

Милиционер, уклонившись от импульсов преступника, попытался еще раз его замедлить своим лучом, но снова оказался не при делах. Это взбесило еще сильнее. Наносивший городу урон придурок был, без всяких на то сомнений, алкоголиком и неуравновешенной личностью, но почему-то мастерски владел своей способностью. Как будто специально тренировался…

«Гнильцы», мать вашу.

Слабообразованные, с сомнительным прошлым и не менее сомнительными связями, а что еще хуже и гаже, с уже сложившимся асоциальным мировоззрением. Они втыкают в себя незаконно полученный артефакт, а затем бегут к государству со сказочкой, как шли вечером по улице, а им какой-то нехороший человек сунул каку. Бегут за анализами, за обучением, за работой, за новой жизнью. В которую и тащат свои хулиганские и воровские ухватки, нечистоплотность и прочую грязь! «Гнильцы», одним словом. Их не переубедить, не перевоспитать, да и отказаться от них не выходит. Каждый раз приходится ждать, пока такой проходимец себя выдаст.

Шилов, в данный момент успешно уже набивший себе нехилый срок об ЗАГС и усугубляющий его разрушением городской собственности, в милиции Пятого района давно был примете. Уж больно мутный был тип, ни на одной работе не задерживался, сожительствовал с гражданками недолго, по причине не вылеченного артефактом алкоголизма. Воровать не воровал, но бездельничал, за что его и гнали. Напоказ бездельничал, с точки зрения Вагана, провоцировал его выпнуть. Однако, деньги у него водились, но не настолько большие, чтобы закладывать пьянчужку в разработку.

И вот, расписавшись с одной бабой месяц назад, Шилов оказался ей выпнут из дому в буквальном смысле. Гражданка Шилова (теперь уже) оказалась неосапиантом, скрыв этот момент от жениха. И, когда он поднял на неё руку, с треском выперла его со своей жилплощади, понаставив синяков и ушибов в процессе. Придурок не нашел ничего лучше, чем идти мстить ЗАГС-у, где ему на церемонии бракосочетания такой важный факт не поведали, а в паспорт своей новой кормилице он заглянуть поленился заранее. И вот, имеем что имеем, а именно – большие проблемы для сержанта Шахбазяна, чьи способности и навыки были прекрасным подспорьем для отделения, когда требовалось задержать какого-нибудь урода, но совершенно непригодными для открытого боя. Слишком уж долго Вагану нужно было облучать цель своим замедляющим лучом…

«Гнилец» тем временем настойчиво, но совершенно бестолково пытался убежать от милиционера. Его зеленые сферы, к счастью Вагана, были штуками медленными, хоть и довольно разрушительными. Только вот времени оставалось всё меньше и меньше. По «теории криминальной психологии неосапиантов» ситуация в любой момент могла эскалироваться. Как только этот маргинал поймет, что заработал уже себе на шестерку, а то и десятку, есть риск, что он впадёт в раж, начав атаковать граждан. Просто потому, что терять ему уже будет нечего. Сопротивление он уже оказал.

Только вот придумать, что делать, Шахбазян не мог. Он был бесценным сотрудником, когда нужно было подкрасться к подозреваемому сзади, особенно по стене, а затем, облучая того совсем никак не ощущаемым лучом, замедлить цель до полнейшей её неподвижности. Потом жулика можно было паковать. А вот в прямой драке… Тем более что из-за дистанционной способности условно-поражающего типа, Вагану не было положено личное оружие.

Все, что оставалось Вагану, так это отвлекать урода в ожидании, пока не прибудут подкрепления. Дома жалко, но экстренный отряд «копух» залатает эти выщербины за пару часов, благо что это Стакомск, а вот если алкоголик, тунеядец и рукоприкладчик начнет целиться по людям…

Страхи милиционера сбылись с пугающей скоростью. Сначала он не обратил внимание на подростка в запыленной куртке, вставшего как последний дурак в дверном проеме уже слегка раздолбанного магазина. Затем, увернувшись от еще одно сферы Шилова, сержант бросил раздраженный взгляд на пацана, надеясь, что он поймет весь идиотизм своего поведения, но от неожиданности и шока едва не утратил контроль над способностью, позволяющей ему крепиться и перемещаться по вертикальным плоскостям.

Застывший пацан производил впечатление угрозы, по сравнению с которой буйствующий Шилов мерк как личность и неосапиант. Один только взгляд на худое лицо подростка выбил милиционера из колеи, едва удержав от немедленной атаки по подозрительному субъекту, так похожему на печально известных нео-наркоманов на пристяжке у урок! Было таких мало, но были они в свое время так, что им в учебке в головы буквально вбивали опасность таких бесноватых гадов!

Черт знает, что было в голове у Шилова, но тот выполнил то, на что чуть было не решился милиционер. Проматерившись, буйствующий неоген швырнул в пацана одну из своих сфер, одновременно с этим получая замедляющий луч в спину от слегка очухавшегося Шахбазяна. Ничего лучшего тот придумать не смог.

Парню было просто некуда деваться. Раздолбанный вход в магазин, он вороной страшной в дверях, увернуться никак, только назад навзничь падать, да кто сообразит? Какие тут шансы? Никаких. Сержанта даже успело кольнуть чувство вины перед раззявой, которого должно было разнести в мелкий фарш, но тут…

Парню действительно некуда было деваться, однако он поступил по-другому – бросил навстречу сфере кусок грязнющего мяса, которое зачем-то держал в руке. Та радостно сдетонировала, тут же вбрасывая воздушной волной дурака внутрь магазина, а Шилов, вместо того чтобы рвать когти с места в карьер, застыл как дурной обыватель, пялясь внутрь магазина. Этих нескольких секунд алкашу и Вагану вполне хватило, чтобы обменяться критической дозой энергии замедляющего луча.

Бузотер, наконец понявший в чем дело, начал медленно-медленно разворачиваться к висящему на стене сержанту, попутно строя шокированное и даже обиженное выражение на своей спитой морде. Тот остервенело «жарил» гада лучом, представляя, сколько бумажной работы ему предстоит.

…на самом деле, Шахбазян еще не представлял.

Вылетевшего из магазина пацана банально некому было останавливать. Нет, сержант пытался поймать его лучом, чистосердечно пытался защитить уже целиком и полностью обезвреженного Шилова от зверского избиения, но юркий и быстрый парень, ни грамма не чинясь, продолжал мудохать бандита и разорителя советских предприятий со скоростью хорошего отбойного молотка. Ногами, руками, головой…

Когда сержант догадался спрыгнуть со стены, а затем, буквально схватив взбесившегося парня сзади в охапку, буквально накачать того своим замедлителем, хулиган, гастролер и «гнилец» Шилов уже представлял из себя очень качественно приготовленную отбивную.

Глава 7. Насилие - это не выход!

– Ой пацаны, как вы не вовремя…, – устало вздохнул я, прислоняясь плечом к стене. На душе было тоскливо, часы показывали 91 единицу социального рейтинга, а жаба радостно душила за траты.

– А ты еще кто…, – угрожающе пробурчал один из зажавших Пашу у этажного тупичка с окном парней, оборачиваясь ко мне. И… ощутимо сбледнул с лица, так как я не просто стоял, а еще и улыбался.

Не от хорошей жизни. Куртка порвана, мозги вдребезги расклеваны нашей доблестной милицией, которая мало того, что ни хрена не сберегла, так еще и за самооборону на меня сильно обиделась. Мол, нельзя бить человека после того, как его обезвредили, невзирая на то, что он хотел тебя прикончить. До? Можно! Только с чувством, толком, расстановкой, без превышения мер самообороны, в жопу еще на прощание поцеловать не забудь… Да идите вы н***й! Он меня чуть не прикончил!!

Так что, я уставший и несчастный, закупившийся по новой, оплакивающий свою модную куртку, прихожу домой, и что вижу? Как четверка парней, каким-то образом вытянувшая Салиновского из нашей комнаты, готовится бить ему морду, а препятствует этому сам Паша, который, несмотря на своё зажатое состояние, злобен, уверен в себе, совершает своим телом угрожающие движения, а заодно и попыхивает полупрозрачными золотыми лучиками, разбивающимися о прямоугольный энергетический щит, удерживаемый одним из пацанов. Если исключить из этого уравнения истощенное донельзя состояние Паши, одетого лишь в домашнее трико, то смотрелось бы вполне грозно.

– Оставьте его, парни. Прошу по-хорошему.

– Чет я не понял, Андрюх, он что, этого защищает? – изумился вихрастый круглолицый парень, удерживающий перед загнанной в тупик жертвой щит.

– Витя, – внезапно подал голос зажатый, – Катись-ка ты нахер! Я сам разберусь! А потом еще раз к Разглядовой загляну!

– Ах ты…, – один из парней аж побелел от злости.

Нагло так, уверенно, агрессивно. Совершенно не соответствуя реальности. А что это значит? А это значит, что Паша сожрал лавровый лист. А бить его пришли, явно зная о его способностях. Вывод? Пришли мстить за бабу. Причем, именно бить, руками и ногами, так как использование атакующих способностей не для самозащиты – это у нас хулиганство и карается.

– Во-первых, – не меняя позы сказал я, – Завали-ка, Паша, табло. Твое мнение никто не спрашивал и оно, твое мнение, никого не интересует с тех пор, как вместо него есть моё. А во-вторых, мужики, охладитесь. Я в физике плюс. Попробуете ему двинуть – положу вас рядком в качестве гражданского ареста. Или что похуже будет, если чудить вздумаете. Сам только из ментовки, со Злыднем подрался.

Моя речёвка никому не понравилась, особенно Паше. Даже больше – не поверили насчет драки. Правильно, конечно, я там просто бил гада, но обидно все равно. Явно вштыренный своей способностью, товарищ Салиновский тут же сосредоточился на мне как на враге номер один. Молча, напряженно. Кажется, мои подозрения о том, что парня под активирующейся способностью превращает в альфа-самца, имеют весьма серьезные обоснования.

А вот нападающие ощутимо скисли. Они сто процентов были обычными неосапами без улучшенной физики, иначе бы мордобой был бы уже уголовкой. А если бить морду просто, то никаких проблем. То есть, если я кого-то из них ударю – будут проблемы куда похлеще, чем разнос за избиение того алкаша, если они приложат меня чем-нибудь из своего – та же история. А вот если физик увидит преступление и решит нежно связать негодяев, не ушибая их, а просто всячески доминируя своими кондициями, то вновь дело выгорает. Такая вот сложная и запутанная история взаимоотношений неосапиантов.

– Всё мне теперь понятно, – сплюнул один из парней на пол, – этому козлу выдали телохрана. Ну и как служится, пёс ты уродливый?

Обидно. Кое кто бы не сдержался и полез, тем самым выпадая из рамок закона.

– Ребята, – задушевно улыбнулся я во всю пасть, чувствуя, как молодые люди испытывают всё больший и больший «восторг» от моей внешности, – Вы немного не поняли. Паша, конечно, тот еще человек-говно, думающий хером, но это не мои проблемы, что он уже надумал и в чем виноват. Я тоже человек-говно. И в данный момент вы покушаетесь на мой парализатор. Мою фенечку. Этого я допустить не могу.

Паша, что характерно, в своем состоянии подобных слов по отношению к любимому себе допускать тоже явно не собирался. Выкрикнув нечто нечленораздельное, Салиновский ломанулся вперед, проскользнув между своими обидчиками как хитрый и худой глист, а затем кинулся на меня с вытянутой рукой, из которой тут же выстрелил этот его луч. Способность сработала, парализуя брошенную Паше навстречу авоську с курицей и картошкой (с алкашом же сработало!), после чего чахоточный берсерк был ударен в грудную клетку той же самой авоськой и сбит ей с ног.

Под взглядами опешивших парней, я спокойно подошёл к поверженному курицей сушеному гераклу, пытающемуся понять, на каком он свете, а затем, взяв нежно за шею, поднял в воздух, тут же шлепками сбивая пытающиеся протянуться ко мне грабли и выдавая довольно тяжелые подзатыльники. Удерживаемый на весу Паша выл, плевался на стену, грозил карами и местью, но был безжалостно подавлен моей превосходящей мощью, под конец совместившей подзатыльники с поджопниками, от которых худое тело неиллюзорно подлетало в воздух еще больше.

– Так, мужики…, – хмуро посмотрел я на свидетелей пашиного фиаско, – У меня был тяжелый неприятный день. Теперь еще ждать, пока вот это существо раздуплится. А он, от злобы великой, еще и срать начнет под себя, связанный. И вонять, соответственно. В общем, давайте считать, что у вас всё получилось, а нам с Салиновским плохо, обидно и неприятно. Это, кстати, будет истиной в таком случае, особенно если обосрется. Заставлю это его нюхать до завтра. Такой расклад на сейчас вас устроит?

Их это еще как устроило. Особенно на фоне пашиных обещаний парализовать всех присутствующих, а потом перерезать их к такой матери кухонным ножом. Молодежь отправилась по своим делам, попутно бормоча между собой о том, что выданная мне соседу физиотерапия слегка превышала те нормы нанесения побоев, на которые парни изначально рассчитывали. Не говоря уже о унижении.

Салиновский из режима альфа-самца выходить не собирался, поэтому был крепко закутан в собственное одеяло и жестко зафиксирован снятыми мной с внешней стороны окна проводами, предназначенными для сушки белья. Фиксировал его на совесть, понятия не имея, чего можно ожидать от чувствующего себя мачо засранца. Тот, кстати, мне неслабо помог, пыхнув в процессе лучиком в свою же ногу. Спокойного времени как раз хватило на приготовление супа и жарку целой сковороды картохи с луком.

На этом моменте голодающий Поволжья, не имеющий иного занятия, кроме как изрыгать угрозы, почувствовал страшный голод, которым и стал томим. Картоха с луком – она такая, запах нас, студентов, с ног сбивает. Еду Салиновский начал требовать весьма нагло и озлобленно, а я взял… и накормил. И даже, усадив куколку у окна, сподобился напоить чаем. Разумеется, что от такого сервиса находящийся под запрещенными мной веществами сосед тут же обнаглел и начал требовать свободы. Но уже не ради мести (меня великодушно простили), а ради некоей гражданки Разглядовой, которую он захотел оприходовать как естественными, так и не очень путями, уверенно утверждая, что «даст» всюду. И будет мол, это, великой местью оборзевшему Семикину, который бесчестно Пашу на променаде по общежитию поймал. Так что мол, отпускай меня, злой Изотов, пока я добрый, сытый и хочу Разглядову.

Покивав, я взял голосящий кулёк мощей и либидо, а затем просто-напросто сунул тот в ванну, пустив рядом с ругающейся головой тонкую струйку воды. Паше мной было даровано право орать, ругаться, сраться и ссаться до наступления ночного периода. А потом вставлю кляп. Вопли и жалобы утихли минут через пять.

Я спокойно пил чай и размышлял.

На неогена-алкаша сорвался зря, признаю. Дебилизм свой проявил ярко, энергично и в особо крупных размерах. Но не жалею. Это, товарищи несуществующие слушатели, для нормального человека курица – просто курица, а чужая жизнь так вообще фигня. А если и курица, и жизнь твои, а саму курицу ты видел очень редко, так как государство сирот в домах не балует совершенно, то поневоле впадешь в раж за просранные продукты и подвергнутую опасности жизнь. Молчу уже про куртку, такую на развале не купишь. Благо, что случай редчайший, это меня в отделении просветили.

Среди неосапов вне особого надзора регулярно появляются два вида извращенцев, Доброхоты и Злыдни. Сначала их так народ окрестил, а потом уже привыкли. Очень похоже на басурманское «герои и злодеи», но в случае этого мира – всё немножечко не так. Слегка, я бы сказал. Злыдень – это обыкновенный неосап, слетевший с нарезки, вон как тот алкаш. В жизни не повезло, уволили, просрал все деньги над подпольных тотализаторах или еще где – человек впадает в раж. Только там, где нормальный гражданин нажрётся, разобьет пару окон и попадет со штрафом на 15 суток, неосап умудряется нагадить куда сильнее и срок получить куда больше. А то и сроком не ограничится. Дурные люди, как раз из адаптантов самовольных и появляются в основном. Вставил себе артефакт, а оказалось, что можешь лишь ушами хлопать, да струю огня выдавать? Ну что же, поздравят тебя с тем, что здоровье лучше стало, но как был ты Васей-трактористом, так и остался. Ну, может, снег теперь со своего подворья сможешь убирать или на спичках экономить. Вот и летят с нарезки идиоты.

Доброхоты… куда хуже. Это такие твари, которые пытаются сами определить, как и где использовать свои способности, чаще всего весьма впечатляющие. Вреда при задержании или в процессе «доброхотства» приносят на порядки больше! Хочешь, собака страшная, людям добро творить, так иди в милицию, проходи комиссию, получи статус добровольного помощника, рацию, да выходи на патруль! Тебе даже платить будут кое-что, а затем, спустя пару-тройку лет, пошлют на специальные курсы, после чего будут привлекать к задержаниям опасных преступников, если твои способности в этом плане полезны!

Супергерои идут в жопу, серьезно. Если ты выходишь на улицу, обладая способностями, то ты – просто стоящий посреди улицы придурок, уставший после работы или учебы. И со способностями. Ты не найдешь, где и на ком их применить. У тебя нет гениальных помощников с кучей оборудования и прослушек, нет доступа к информации, у тебя вообще ничего нет, кроме жгучего желания что-то сделать своей силой так, чтобы все вокруг обрадовались. Без помощи государства, без образования, без тренировок, без команды, ты – просто идиот посреди улицы. Опасный идиот. Обреченный идиот, так как никто с тобой шутить не будет.

Этот мир полной ложкой хлебал дерьмо десятками лет от тех, кто был в себе необоснованно уверен. Сиротские дома не на пустом месте возникли. Как и сироты.

Оставив Пашу томиться в заслуженной неволе, я решил повторить его подвиг, отправившись на прогулку. Недалеко, до комнаты отдыха на нашем четвертом этаже. Не то что себя показать, да на людей посмотреть, такое хорошим точно бы не кончилось, но раз отдыхается, то почему бы не поучиться курить? Как нормальному будущему хулигану?

Успел, правда, только добраться до этого самого зальчика, да облизнуть взглядом высокую грудь забравшейся в кресло с ногами миловидной девицы, как был позван громко и вслух цокотящей по коридору мне навстречу комендантом.

– Изотов Виктор! – провозгласила женщина так громко, что испуганное эхо заколотилось в двери всех комнат, – К телефону! Первый этаж! У вахтера!

Девица, подняв взгляд от книги, уперлась им в меня, хлопнула ресницами, а затем, сглотнув, попыталась втянуть грудь и воткнуть себе пятки поглубже в зад. И в книгу назад уставилась несколько нервно. Оставалось лишь горько вздохнуть и переться вниз, размышляя над перспективами умереть от старости, но девственником.

– Виктор, – раздался в трубке, выданной мне бодрым дедом на проходной, голос Неллы Аркадьевны, – Я ценю, что ты рьяно взялся за дело, но… сбавь темп.

– Если вы про имидж, то еще и пальцем не шевелил, – кисло сказал я в трубку, – Оно само.

– Шилова тоже само? – прохладно поинтересовались в ответ, – Ты меня услышал. Вы с Салиновским висите на тонком волоске. Очень тонком. Еще пара происшествий, даже таких несерьезных как пацанские разборки, и я вас сплавлю на Коморскую. Знаю, что твоей вины тут мало, но прими во внимание. А пока можешь идти, узнать у своего соседа, что такое Коморская. Всё, давай, Изотов. Я на тебя и так слишком много времени потратила.

Вот тебе и на, грустно думал я, топая по лестнице в родные пенаты, к неродному ваннолежащему Паше. Вот тебе и опасная жизнь в Стакомске. И работа под прикрытием, и учеба на программиста. Снова куда-то законопатить хотят, партнера выдали некондиционного, куртка в убыток ушла. Не жизнь, а сказка. И что с того, что я даже сейчас могу бегать как сайгак, с парой Паш на плечах? Что толку, если морда крива? А?!

Мои горькие мысли были прерваны дружным девичьим визгом, исходящим из трех здоровых молодых глоток. Следом, не успел я поднять голову, как получил в лицо чем-то легким, твердым и звенящим, а спустя еще секунду в меня впечаталась крепкая деваха, затеявшая в этот момент упасть. Ни разу не весело, даже несмотря на крепость тела и экзоскелет, но так как я парень, в общем-то, правильный, хоть и огорченный, то деваху я всё-таки крепко обнял в полете, слегка сунув ей за плечо голову, чтобы приземлиться спиной, а не думалкой. Тряхнуло крепко, даже очень, аж захрипел сдавленно, скользя по полу с лежащей на мне тушкой.

Вот по чему скучал из прошлой жизни – так это не по интернету, сотням каналов в телеке и даже не по технике. Насмотрелся этого барахла до такой тошноты, что спустя почти 20 лет новой жизни и то не горю желанием. Скучал по нормальным девкам! Хрупким, изящным, сорокапятикилограммовым! А в приложившем меня чудище все 65 были, минимум! По местным меркам почти норма. Мол, в здоровом теле – здоровый солитер! Ну никак я большую часть местных молодых гражданок не могу воспринимать как сексуальный субъект, пусть даже это и категорически взаимно! Здоровые они! Мясистые! Огороды с ними копать будет чистым удовольствием, а вот пенисом в эти раздолья небритые тыкать – нет!

И вот лежу я на полу, макушкой в стену упертый, сладким чаем облитый, на щеке у меня шпрота, а на груди обмершая девчонка. И еще две штуки сверху охают и жалобно какую-то Надю зовут.

– Никуда завтра не пойду, – говорю я в потолок, – Дважды за день по спине досталось. Пошло всё в жопу… лечиться буду.

– А?! – растерянно доносится с груди вопрос.

– И ты иди! – в сердцах говорю я, – Можешь не в жопу, но с меня – точно!

Новая майка, новые штаны, всё в сладком чае и рыбьем жире. Изумительно. Моя новая-новая жизнь за неполные двое суток уже принесла счастья, радости и добра столько, что еле вывожу. А, учитывая вяло копошащуюся тушу на груди, которую я не могу спихнуть, так как ладони скользят по испачканному полу, – не вывожу вообще!

– Брысь, зараза! – наконец, не выдержал я, – Чуть не прибили, а теперь еще и замарывают!

Согнав с себя будущую чемпионку в тяжелом весе по Стакомску, я, еще раз обматерив рукожопых студенток, уныло побрел к себе, выгонять из ванны Пашу и устраивать стирку. Разумеется, никто меня по дороге не догнал, не извинился, не сказал «спасибо». Вот тебе и Советский Союз, царство справедливости, культуры и вежливости. Ну и что, что я выгляжу как неделю не спавший гопник-наркоман? Неосапиант я! И звучу гордо!

А вот связанный Паша вёл себя буйно. Рыча, требовал свободы, причем немедленно. На вопрос «зачем» ответил честно, коротко и ясно – время кончается. Едва успевает забежать на этаж выше к какой-то Светке, дабы по-быстрому её огулять. На ехидный вопрос испачканного и раздраженного меня о том, что это вполне может быть последний трах в его жизни, Салиновский просто свирепо пялился на меня и рычал, дергаясь в путах.

В принципе, с ним всё ясно. Он как этот доктор из английского фантастического романа. Пока трезвый и нормальный – робкий, послушный и пугливый, а как сожрёт лаврушки, всё. Берсерк, альфач, гроза района, сушеный геракл, экспресс-осеменитель студенток, комсомолок и отличниц. Но в неадеквате, с критическим мышлением на дне. Зато тормозов никак. Даже вижу историю пашиного падения, начавшуюся без взлета… его трансформация просто забивает робкий характер парня, не дает ему оформиться. И нафига мне этот геморрой?

Искушение развязать было очень велико. Остановило только понимание, что перед расстрелом его точно допросят, а значит, потом впаяют мне срок или как-нибудь еще угнетут. Просто умою руки, когда он снова примет свою отраву.

Остаток дня прошёл более-менее нормально. Даже, часов после девяти вечера, в дверь робко постучали. Приперлись девки-проказницы, прятать глаза и извинения приносить. Вместе с предложением постирать обгаженное. Последнее я отклонил, сказав, что справился своими силами, но, подчиняясь внутреннему наитию, вопросил повинное девичество о том, не знают ли они способа залатать прохудившиеся вещи. И, к своему немалому удивлению, узнал, что подобная возможность еще как наличествует!

Этот Союз, в отличие от моего, сильно дефицитом не был придавлен, но вот консумеризму здесь давали отпор, что, конечно, женщинам не нравилось. Любят они разную ересь разноцветную, марафет там наводить и прочую ерунду, даже пока молоды и симпатичны, да и потом тоже балуются. А ерунда эта, из-за рубежа, она рвется частенько, так что девчонки-неосапианты первым делом думают (как любые нормальные студентки), как свои способности на благо сохранения ерунды приспособить. Вот, казалось бы, стоит троица девок – молодые, здоровые, кровища с молочищем, ну вот куда им разные там пеньюары и прочие пипидастры? А ведь хотят.

Ну и что в итоге? Та изначально слегка испуганная мной девица, что грызла в гостиной гранит науки и прятала пятки под задницу, и оказалась местной мастерицей на все руки. Контактный кинезис материи, слабенький, правда, но какие её годы? Не адаптантка же, разовьется.

Глядя, как сопят три девицы над работающей с моей курткой четвертой, я её очень сильно пожалел. Но молча. Такая способность – золотой билет в спокойное сытое будущее, а еще повод для зависти и лицемерия всех окружающим. А окружать будут плотно, льстить, эксплуатировать, совать своих подруг, выбивая за знакомство себе привилегии. Наблюдая, как закрываются разрывы ткани и кожи под ладонями девушки, я молча начал копаться в своих баулах. И даже нашёл, что искал.

– Вот, – сунул я в руке растерянно моргающей мастерице пакет с килограммом картофеля, парой пачек аскорбинок и нераспечатанным пакетом чая, – Это тебе.

– Да мне это ничего не стоило! – попыталась пробубнить девушка.

– Любой труд должен быть если не оплачен, то вознагражден, – возразил я, наполовину отвернувшись, – Ты меня сильно выручила, я отплатил по совести. Спасибо тебе.

Взгляды девчонок, наблюдавших эту короткую сценку, стали не очень-то и хорошими. Ежу понятно, навыками этой девушки вся общага пользуется. Бесплатно? Да хрен с ним, что бесплатно. Погано, что уже с чувством святой уверенности, что именно так и должно быть.

– Бери-бери, – пугательно улыбнулся я, намекая присутствующим, что аудиенция закончена, – Будущая копуша!

А вот теперь лица у троицы исказились всерьез. Зависть, она такая. Да плевать. Не родись красивой, а родись копушей! Пахать в КПХ придётся всю жизнь, но там тебя никому не позволят считать уникальной «лопатой». Считаться с тобой будут все, от октябрёнка до министров народного хозяйства.

К этому времени как раз одуплился Паша. Мой вопрос по поводу Коморской улицы, которой меня стращала майор Окалина, ему не понравился сильно. Настолько, что он, даже ослабевший после своей трансформации и осоловевший от сытного ужина, всё равно разразился лекцией.

– Районов, Вить, в Стакомске пять, – говорил он, сёрбая горячим чаем, – В Первом живут лучшие из лучших, отличники, с самыми полезными комбинациями. Элита? Нет, не элита. …ну да, элита, но ты так не говори. Нигде. В общем, самая перспективная молодежь Союза там. Район номер два и три для адаптантов. Для нормальных, Изотов, это очень важный нюанс! Те, кому государство одобрило адаптацию, выделило артефакт. Старые во Втором, молодые в Третьем. Понятно? Четвертый, он для всех нормальных, но… слишком сильно изменившихся внешне. Большие, маленькие, с шерстью, с крыльями даже есть, вроде. В общем, те, кому нужны специальные условия или что-то такое, но, при этом, с психикой полный порядок. Ясно?

– То есть, Пятый район это…, – начал я, тут же будучи перебитым.

– Да, Пятая нога, Отстойник. Самый большой по процентному содержанию неосапов, смекаешь? Тут живут и учатся самые… малоперспективные. И еще «дикие» адаптанты. Пара-тройка ВУЗов, несколько общаг и… Коморская.

– Дай догадаюсь, – кисло проговорил я, – Это для самых-самых?

– Для самых-самых, – уныло кивнул Паша, – Самее некуда. Закрытая улица с магазинами, спецпропуска, запретная для входа зона, жесткая отчетность на выходах. Считай тюрьма мягкого содержания.

– И почему ты еще не там? – безжалостно спросил я.

Паша ответил не сразу. Позыркал на меня сначала, посжимал-поразжимал кулаки, а затем с неохотой выдавил:

– Потому что. Самоконтроль у меня дерьмо. Постоянно хочу стать… тем. Уверенным, непрошибаемым. Девчонки сами стелятся, сразу почти. Парней можно парализовать. Тут-то они нормальные, а на Коморской все чокнутые, понимаешь? Там девчонка после того, как я её… ну, ты понял, может и с ума сойти. Или еще чего. Или её парень меня тупо грохнет. Поэтому меня оставили тут, до…

– …расстрела, – поморщился я, вновь давя на Салиновского прямым взглядом, – Ты, дурак, понимаешь, что сожрал свой допинг только из-за страха слегка получить по морде? Что бы они тебе сделали? Нихрена особого! А не появись я, ты бы уже сдох. Отвезли бы тебя к майору, а там к стенке. Как крупный, сука, рогатый скот, которым является твое альтер-эго, усёк?

Смазливый блондинчик молчал, пряча взгляд. Ой не хочет он к стенке, но слишком уж завязан на альтер эго. У того тормозов нет, он своим напором пашину психику тонким слоем размазывает. Как смертельная наркота. Знаешь, что сдохнешь, но тянешь лаврушку в рот. Эх Паша, Паша…

– В общем, делаем так, – вздохнул я, – К лаврушке ты не прикасаешься. Вообще. Никак. Даже если будет угроза жизни. Твой двойник ни грамма не приспособлен к выживанию или решению конфликтов, но если ты не можешь бороться с собственной зависимостью, то спасать я тебя не буду. Помочь – помогу, даже знаю как. Еще – если мы не хотим оказаться на Коморской, то ведем себя просто прекрасно, понял? Я завтра маску забираю, если она нормально получилась, то даже по общаге буду носить, тебе спокойнее будет. Но ты… Ни в зуб ногой, ни в жопу пальцем! Мы договорились?

– Да! Да! – лихорадочно закивал мой сосед, тут же интересуясь, – А как ты мне сможешь помочь?

– Очень просто, – злодейски ухмыльнулся я, – Ты скучаешь по этому задире и кобелю, потому что у тебя есть ресурсы о нем думать. Вот их-то мы тебя и лишим.

– …не понял?!

Глава 8. Сгорел сарай, гори и хата

Чай отдавал даже не веником, а натуральным смолистым поленом, но я его всё равно пил, задумчиво крутя в руках свою маску. Хорошо сделали, гады. Прямо натуральное лицо идеального гражданина, ну то, которое с памятников. Правда, не совсем понятно, почему у нас, носителей славянских морд, на всех памятниках с обезличенными солдатами, рабочими, учеными и прочими красуется харя истинного арийца с тонким ровным носом и квадратной нижней челюстью, вместо обычной славянской рожи во всем её великолепии… ну да ладно. Я уж точно спорить не буду, так красивше и вообще.

Сама маска была сделана из хирургического титана, неплохо так заполированного. Ни краски, ни смазки, правда внутри прокладки мягкие имеются, чтобы ничего не натирало и не запотевало. С этим вопросов никаких, сделали гады мне её не просто на совесть, а как произведение искусства прямо. Ну а ругаюсь я потому, что на лбу маски эти шутники выгравировали герб советских неосапиантов – серп, молот, рука с молнией. А у меня даже челки нет, чтобы это безобразие хоть слегка прикрыть. Ай, ладно, зато работает прекрасно! Прилегает плотно, обзору не мешает, ноздри сквозь отверстия в положенном месте замечательно дышат, а вот говорить чуток неудобно, так как говорильное отверстие или там сеточку эти слесари институтские делать не захотели, вместо этого отдав готовое изделие в лапы кому-то из «копуш», изменившему свойства титана в нижней части полумаски. Теперь она пропускала звуки в диапазоне частоты человеческой речи. Только вот губам было неудобно.

Если бы не КАПНИМ, который я не снимал даже на ночь, жизнь бы показалась вообще чудесной. Экзоскелет-ограничитель хоть и был сконструирован так, что почти не мешал двигаться, но спать в нем было плохо и неудобно.

В квартиру ввалился потный как сволочь Паша, дышащий тяжело, почти на ладан. Майка на нём была доброкачественно мокрой, а на осунувшейся роже царила усталость и пот. Я показал Салиновскому большой палец, а тот, слегка отдышавшись и кивнув по ходу дела, направился в ванну, приводить себя в порядок.

Целую неделю мы уже жили спокойно. Неприятности, ошеломившие в первые два дня, затем как отрезало. Никто не приходил рвать блондинчику яйца, никто не падал на меня с лестницы, никакие злыдни не мешали походам в магазин и на вводные лекции в общеобразовательный институт. Тишь, гладь, да благодать. На фоне такого подарка судьбы, мы довольно быстро разобрались в пашиной проблеме, которая, как оказалось, проистекала из асоциальности моего соседа по комнате.

То есть, тринадцатилетний сопляк, как-то покушав маминого супу с лавровым листом, переживает эрзац-пробуждение источника (так как источника у него нет), становясь патогеном (это меня уже в институте научили, как правильно называются неогены без источника). Что делает этот сопляк в пубертате, ощутивший потерю тормозов? Грубит маме, посылает папу, встает из-за кухонного стола и идёт на улицу, реализовывать свои хотелки. А они, эти хотелки, довольно легко реализуются, правда, с последствиями, на которые буйствующее альтер-эго чихать хотело. За него огребал хозяин. И доогребался в итоге до момента, когда его еще детское подсознание укоренило в себе ложную уверенность: с лаврушкой он бог, а без этого допинга – чмо. Причем не простое, а слабое, чахлое и все на него кашлять хотели.

Затем переезд в Стакомск, встречи с простыми советскими психиатрами, жилье в одиночку. Это для меня подобное было благом, а Паша что? Обычный пацан, которого забрали из семьи, умудрившийся за короткое время в образе альфача посраться со всеми! Ну и позора, конечно, на семью навлек. Простой советский психиатр, даже сука сложный советский психиатр не будет панацеей, но большего нормативы, регламенты и квоты Паше просто не могли позволить. Ему рассказывали, как нужно поступать, что нужно делать, о чем думать, а затем… выпинывали назад, в одинокую жизнь. Где единственный путь к социализации, найденный Салиновским, лежал через пожирание лаврушки и пихание своего полового органа в каждую найденную жертву. А иногда и не одну за раз.

Мне, конечно, очень импонирует политика и практика этого СССР всех стричь под одну гребенку, несмотря на то что в данном случае неогены самые пострадавшие. Но оно работает и работает замечательно. Лупя по площадям, повышая средний уровень среднего человека в целом, страна в целом и выигрывает. Психиатров мало? Зато терапевтов жопой жуй. А если распыляться, приспосабливаться к каждому индивидуально, то прогресс, неотъемлемая, хоть и неочевидная для большинства граждан штука, завянет. И превратится мир в чудовище, пожирающее самого себя, в надежде удовлетворить хотелки и болячки каждого. Мне это прекрасно известно. Видел, как подобное происходит. Апокалипсис – он вовсе не огонь, пожирающий планету, а раса, решившая жить для себя, а не для своих потомков.

Это смерть. Слабые, больные, «не такие» – они все цепляются на массу здоровых людей, тормозят её, раздёргивают внимание, ресурсы, ценных специалистов. Может, и неправильно бросать таких как я, Паша или там больных детей без присмотра и ухода, но это сейчас. Куда эффективнее допинать человечество до точки, когда этот присмотр и уход не станет гирями на его, человечества, ногах. И я такому подходу, если честно, рад. Видел, к чему медленно приводит альтернатива. Не хочу увидеть вновь, как две трети населения становятся обслуживающим персоналом, а оставшаяся изобретает всё новые потребности и средства их удовлетворения.

А Пашу требовалось просто гонять. Не давать погружаться во внутренний диалог. Общаться. Заставлять учиться, бегать, жрать нормальную еду. Несложно, даже довольно просто, но заняться подобным было некому. Точнее, было… будь у Салиновского потенциал выше, но такая роскошь для патогена? Да еще и умудрившегося знатно попрыгать по чужим койкам в тринадцать-то лет? Нет! Впрочем, это касается и меня, всего такого уникального, но жившего в жопе мира на общих правах сироты. Может и правда ради прикрытия там или еще чего, точно не знаю, но вот что вокруг меня не водят хороводы с вытянутыми трубочкой губами, в надежде чмокнуть Витеньку прямиком в его сладкий анус – это точно.

– Жрать, – мой палец указал на кухню вышедшему из ванны соседу, уже научено отведшему взгляд от моей рожи, – Потом чай и спать. На утреннюю пробежку пойдем вместе.

– Это… я тут подумал и решили, – возвестили уставшие мослы, брякаясь на свой стул у окна, – Иду с тобой на этого… программиста.

– Точно? – удивился я, – Ты же журналистом хотел стать?

– Точно, – покивал хлебающий чай блондин, – Может, и стану. Но ты так расписывал, куда у нас мир катится, в смысле в электронику, что это точно пригодится. А так… ну это всего лишь первое образование, почему бы и нет?

«Всего лишь первое высшее образование». Меня прямо гордость наполнила, вместе с прочими позитивными чувствами. Вот так, небрежно, о «всего лишь первом», может лишь наш человек!

– И это…, – замялся Салиновский, – Вить, ты случаем, не Прогност?

– Сказка эти ваши прогносты, – буркнул я, – Причем страшная. Весь мир трясется в ожидании первого.

Больная для меня тема, особенно из-за общения с Радиным. Тот тоже носился с идеей, что я мифический и ужасный прогност. Я-то думал, что на этом выиграю из своего попаданства, а сам чуть не угодил в застенки в нежном возрасте. Благо что трепался аккуратно, упирая в основном на то, что компьютеризация мира, мобильные средства связи и прочий технологический триумф штукой будут замечательной и вообще решающей для самосознания человека. Правда, спас подсунутый Лещенко психолух, который объяснил Валерию Кузьмичу, что мои фантазии – это просто желание общаться с людьми. Слишком многое из моего бреда не билось с интересами партии и народа, просто потому что движущие силы экономики в мирах разные. У нас это были потребители. Отстали, волки коварные.

Тем не менее, во всем пришествия неогена-прогноста ждут и боятся. Предсказатель, информация которого предоставит какой-нибудь из супердержав мира критически важную информацию. И та со страшной силой нагнёт остальных в позу пьющего оленя, а затем засадит, противно гогоча, по самые помидоры, без смазки и предварительных ласк.

А нам с Пашей пофигу, мы пойдем своим путем. Причем завтра и подавать заявления. Салиновского, причем, будет ожидать очень печальная и насыщенная жизнь, состоящая из зубрежа и спортивных упражнений, но он на неё смотрит с большим оптимизмом. Несколько дней, в течение которых он задалбывался выдаваемыми мной упражнениями, показали парню, что большинство своих проблем он придумывает сам. Ничего, думалось мне, нарастит наш половой террорист чуть больше мяса, начнем его социализировать, возможно даже девушку себе найдет в «нормальном» режиме. А тогда, скорее всего, его альфа-режим станет куда как более контролируем за счет уменьшения разницы между «личностями».

Впереди у меня, правда, задание по внедрению в подпольную жизнь Стакомска, но такое с кондачка не случается, мы на стадии подготовительной работы. Как мне изволила сообщить валькирия. Мол, сиди, обживайся, разводи блондинов на информацию.

– Давай ложиться, – предложил я клюющему носу Павлу, – Нам завтра в политех к 9-ти.

– Угу…

Не хочу учиться, думал засыпающий я, да еще и в политехе. Всю первую жизнь был гуманитарием до мозга костей, а сейчас оценки отличника имею только за счет огромного количества свободного времени в прошлом и идеального состояния своего непростого организма, позволяющего грызть гранит науки с упорством, на которое нормальный человек не способен. Однако, привычка учиться есть, а профессий, где не требуется пересекаться с людьми, не так уж много. Сомневаюсь, что меня когда-либо отпустят работать смотрителем маяка, а вот смотрителем котельной – запросто. Охренительная судьба для неосапианта…

Приглушенный шум и крики вырвали меня из сна. Орали, в основном, одно единственное слово, не считая мата и визгов, но оно оказалось таким замечательно бодрящим, что я сам не заметил, как, выдав Салиновскому пару пинков и воплей, уже стоял у дверей одетый, а местами еще и радостный за то, что так и не удосужился разобрать свои баулы. Слово же это было…

– ПОЖАР!!

– Что? Какой пожар? Что происходит? – тупил Паша, который, благодаря усталости и цыплячьему телосложению, проник во владения Морфея куда глубже чем я, а теперь пытался вылезти.

– Вставай, проклятьем заклейменный! – рявкнул я на него, – Хватай всё самое ценное и валим! Орут по всей общаге!

И орали не зря. Пока Паша вошкался, я, высунув жало в коридор, тут же им закашлялся, так как дымовал уже стоял отменный. В этом дыму шуршали парни и девушки, волокущие своё добро к общей лестнице. Кто в охапку, кто, такой же умный, как и я, с сумками. Вдалеке командно завывала комендант, но слов я разобрать не мог. Каждый, кто не заходился кашлем от удушливого и гадкого дыма, считал себя должным верещать как потерпевший и материться как сапожник. Ну, за исключением прекрасного пола, издающего панические и непонимающие взвизги.

У нас что, немалая общага девятиэтажная, и в ней ни одного гидрокинетика или кого-то подобного?! Ну охренеть теперь!

– Ты зачем посуду хватаешь, чувырла безмозглая!! – заорал я на Салиновского, заглянув в комнату, – Шмотки и документы, и всё!!

– П-п-понял, – пробормотал тот, – Ты маску забыл!

Точно. Надо надеть. И сумки тащить мы не будем, ибо не дебилы!

– Шта? – аж проснулся окончательно блондин, глядя, как я выкидываю его и свои вещи в окно с четвертого этажа, – Ты…

– Я гений, знаю! – оборвал я его блеяние, – А теперь полотенце на рожу наверти и топай за мной!

На лестницах было столпотворение, паника и кашель. Не сколько потому, что было много народа в самом общежитии, сколько по причине дурости спасающихся. Несмотря на то, что технику безопасности вдалбливают всем еще в школе, молодые неосапианты вовсю демонстрировали склонность к воплям, хаотическому поведению и непреодолимой для себя и окружающих страсти по вытаскиванию крупногабаритного барахла. А теперь умножаем панику, дымищу, крики и немалые кондиции неогенов на самую обычную человеческую дурость. Итог? Народ мог бы спокойно спуститься по двум лестницам, расположенным в разных концах общаг, не так уж его, как оказалось, много здесь жило. Но попытки вытащить барахло чуть ли не в виде стиральных машин…

– Девчонки, сюда! – надрывался стоящий у окна парнишка в тонких подранных штанах, – Сумки кидаем! Минаев вас спустит! Девчонки! Кабаева, ну ты-то куда?! Как он тебя удержит, Кабаева?!!

– Пусть как хочет, так и держит! – рычал в ответ уверенный бас Кабаевой, целиком и полностью соответствующей своей фамилии. Даже сквозь дым и кашель я удивился феномену нажора юным организмом пропорций сидящей на хлебном месте тетки лет 40-ка.

Спускались мы сквозь заторы с огоньком. Весящего едва ли больше 45-ти кг Салиновского я тупо отправлял спускаться по перилам, как это делали с наиболее худенькими студентами, а сам протискивался вдоль стены, пользуясь уже собственной худобой, облагороженной немалым весом. Попутно даже выдернул тяжелую канистру, об которую народ спотыкался, и доволок с собой, задрав над головой. Раздающийся позади громогласный рёв нескольких парней, назначающих эту канистру наиболее святым и ценным, что есть в общаге, даже помог.

Только вот дыма наглотались неслабо.

Выскочив из общежития и отбежав от входа, я принялся жадно хватать свежий воздух, наконец-то получив возможность оценить происходящее. А оно происходило, как оказалось, масштабно – девятый и восьмой этаж немалого вытянутого здания пылали. Не одна-две комнаты, а этажи целиком! В бетонной-то коробке!

Это «жжж» неспроста…

– «Копухи»! «Копухи» летят! – заорал кто-то радостно.

– Долго же они… копошились, – рядом стоящий с нами парень сплюнул черным на асфальт, принявшись отряхивать застегнутую не на те пуговицы рубашку, изгвазданную в пепле.

– А что случилось-то? – решил задать я вопрос, прежде чем хозяйственно бежать к баулам.

– Тварь какая-то нас подожгла, – зло выдохнул парень, продолжая отряхиваться, – Струи огня с конфорок плит в комнатах! Сразу на тряпье, на занавески направились!

В этот момент неизвестный поджигатель решил, что два этажа ему мало и… радостно поджёг еще, только не седьмой, как положено по логике вещей, а шестой, вызывая у высыпавшего на улицы студенчества страшную ругань и потрясание кулаками. Тем временем, два неопознанных летающих неосапианта, точнее три, так как один из них тащил в ночной тьме собрата, начали что-то своё использовать, гася огонь под радостные крики студентоты, но я, вместо того чтобы насладиться зрелищем, решил, что вещи, выброшенные ранее из окна, нам дороже. Попутно еще и огласил вслух мысль, что торчать возле пылающего здания, где устроил жопу урод, потенциально владеющий какой-то дисциплиной поджигательской – не самая умная затея. Потому как урод вполне может жечь для того, чтобы потом жечь еще больше… и уже не наволочки, а, к примеру, собравшихся внизу и радостно щелкающих жвалами зевак. Или гневно щелкающими, пофигу.

Может, ко мне и прислушались.

Похватав свои сумки, мы с Пашей принялись тащить спасенное добро во тьму, то есть, подальше от активно горящего общежития. Блондин робко изъявил желание вернуться к основным студенческим массам, продолжающими пялиться на драку «копуш» с пожаром, но был задавлен моим авторитетным «нефиг!». Никогда не понимал и сильно презираю зевак, скапливающихся в месте любого происшествия. Ну тело лежит убитое или огонь там горит, а может, еще хрень какая, ну так ты, если не хочешь помогать, оцени обстановку и вали дальше. А если хочешь, то оцени посерьезнее и… делай что-нибудь!

Я делать ничего не собирался, учитывая, что три агента КПХ уже прибыли на место и делали свою работу. А вот удрать от греха подальше, это да. Стоящая вещь.

Так мы вдвоем и открабывались потихоньку в ночь и темень, не сводя глаза с горящего здания. А девятиэтажка пылала всерьез! Может быть, там спереди, где студенты, и шла какая-то борьба с пламенем, но вот огонь, вырывающийся уже из четырех верхних этажей общежития сзади, всячески намекал, что «копухи» не особо преуспевают. Видимо, прибыли на простой пожар, а тут оказался…

…да, разумный. Потому как не могут просто так ревущие струи огня, исходящие из многочисленных окон общаги, неестественно вытягиваться многометровыми языками, а потом еще и сплетаться друг с другом. Жуткое, неестественное и ломающее мне мозг зрелище. Особенно я охренел, когда часть этих щупалец контролируемого пламени начала «втыкаться» в окна еще не горящих квартир, поджигая их к такой матери. Стекло разбивали вдребезги!

– Неоген, Злыдень, – тоскливо подытожил Паша, нервно почесывая щеку, – Хана нашему домику…

– А как он огнём окна бьёт? – ошалело озвучил свои мысли я, глядя на надругательства над физикой.

– Вам что, еще не рассказали? – недоуменно воззрился на меня Салиновский, – Любая активная энергетическая проекция неосапианта в любом её проявлении изначально несет кинетическую энергию. Даже мои лучи слегка цель толкают. Кому-то удобно, кому-то наоборот...

– О как…, – покачал головой я, а потом, внезапно, бросив всё, поскакал вперед. То есть назад. К горящему зданию.

А как не бежать, когда видишь, что из окна первого этажа через разбитое окно почти выпадает знакомая фигурка в легком подранном сарафане, а за ней буквально по пятам огненные ревущие щупальца лезут? Нет, что фигурка знакомая, вместе с личиком испуганным, я определил позже, а так просто проявляя героизм, летел спасать юную фройляйн в детопригодном, то есть трахабельном, возрасте. Инстинкты – они такие.

Девушка, несмотря на своё неловкое выпадение из окна, очухалась быстро и чесала мне навстречу бодро. Только вот пламя за ней гналось, как привязанное. Не просто деформированные человеческой волей языки огня, а прямо ревущие изгибающиеся свёрла!

Девчонка от них драпала со всех ног, а я драпал ей навстречу, но имея при этом план. КАПНИМ, что был на мне, содержал в себе модуль не угнетающего, а ограничительного типа, так как костюмчик был выдан на случай активации. Так вот, бешено думал я, летя к будущей, уже узнанной, «копуше» на крыльях у любви, сейчас мы за девочку забежим, я костюм активирую. Толку мне с него хрен да маленько, а вот любая неоген-активность, попав в зону действия костюма, то есть, ориентировочно, мне под кожу, будет немедленно прекращена. Почти немедленно. То есть, будет больно. Но девку-то надо спасать, иначе-то как?

В общем, думая, а точнее даже ощущая такие дурные мысли, я, красиво оттормозившись по августовской траве, под противный писк включающегося экзоскелета сграбастал девчонку, поворачиваясь с ней на 180 градусов и сжимаясь в ожидании удара, напророченного мудрым Пашей, который, в отличие от меня, знал о кинетической энергии неосапов. А вот я, хоть и уже услышал, не особо представлял, что это значит, пока не получил счетверенный удар от огненных щупалец прямо в свою бедную спину.

Летел я, испытывая шок и… разочарование от слишком уж жидковатых сисек спасаемой, перехваченной мной поперек груди. Под хруст спины и визг девчонки, разумеется, с диким выплеском адреналина, но, мои несуществующие слушатели, всё-таки это были первые сиськи за почти 20 лет в разных жизнях! Конечно же, я думал о них, а не о своей потенциально развороченной спине!

Шлепнулись мы, как два мешка с компостом, благо я и тут благородно оказался снизу, а сама девчонка, подчиняясь инерции, попыталась после удара о землю покинуть взлетно-посадочную полосу, уехав дальше, но была поймана за куда более пристойные, нежели грудь, ягодицы. Автоматически вкогтившись в последние, я полежал секунду, а то и две, наслаждаясь елозящими по лицу (маску просрал!) сиськами от орущей и вертящейся девчонки, которой чужие пальцы, глубоко ушедшие в мясистую часть задницы, были слегка не комильфо. А может, и что-то другое.

Что делать дальше – я решительно не понимал, но делать что-то было нужно, поэтому, рывком перевернув девушку под себя, я сначала огляделся по сторонам, не увидев ничего интересного, кроме бледного и волнующегося лицом Паши, а затем, по старой привычке, посмотрел на лицо условно спасенной. Последнее было зря. Та, находясь и так в не слишком-то радостном состоянии, истошно взвизгнула, дрыгнулась и вырубилась.

– Ну охренеть теперь, – сказал я сам себе вслух, поднимаясь с бессознательного и, как выяснилось через пару секунд, еще и обмочившегося тела. Оглянувшись на горящую общагу, я увидел, что здание горит… куда слабее, чем раньше и вообще происходящее теперь больше напоминает естественный пожар, чем то, что было до этого. Убедившись, что никаких огненных извивающихся «сверл» в воздухе ко мне не летит, я проявил еще немалую долю своего могучего интеллекта, заорав Салиновскому:

– Паша! Что у меня со спиной?!

– В-всё в порядке! – тут же отозвался он, – Д-даже куртка целая!

Не понял? А… и ладно.

Головожопием Витенька, господа присяжные заседатели, страдает лишь изредка, поэтому обычно действует разумно. А это значит попросить Пашу, который Салиновский, поискать мою маску, а самому, подхватив под волосатые подмышки жидкосисьтую обморочную деваху, тащить её, аки добычу, подальше от пожара. Не сколько из-за каких-либо присутствующих угроз, которых ни шиша не наблюдается, даже вон, «копухи», облетая здание, его уверенно тушат невидимой хреновиной по комнате за три секунды, сколько во избежание… чего-нибудь.

Но избежать не получилось. Занимаясь своим благоугодным делом, то есть, спасая обморочную и обоссавшуюся девчуру повышенной полезности, я так и замер с ней раком, услышав за спиной в ночной тиши знакомый, но совершенно неожиданный здесь и сейчас голос, сказавший совершенно неожиданные вещи:

– Брось Злыдня, Изотов, – сказала неторопливо идущая к нам Нелла Аркадьевна Окалина, вооруженная сигаретой и хмурым взглядом, – Брось каку.

За спиной товарища майора в меня целился из автоматов чуть ли не десяток очень серьезных мужиков в бронированных КАПНИМ-ах, раскрашенных под городской камуфляж. А, нет, не в меня. В зассанку спасенную целился. Ну и в меня немножко, маска-то тю-тю.

Ну охренеть теперь, подумал я, выполняя распоряжение начальства и разгибаясь.

Обосраться и не жить.

Глава 9. Лучше поздно, чем никогда

В застенках было хмуро и тоскливо, но мне было пофиг. Очень уж спать хотел, ну а что в камере, то не беда. В вотчине незабвенной Неллы Аркадьевны, моем теперь родном СНИИСУКРС-е, нумеров не было, а вот деть нас с Салиновским куда-то было нужно. Общага-то накрылась, причем в плане коммунальных удобств, – целиком. А камера… пф, думаете, исследовательская камера с ограничителями сильно от этой отличается? Нет. А к тем я привык.

Пашу тогда, по прибытию, сразу куда-то уволокли, а вот меня добрейшей души майор решила попользовать на полную, как наиболее эффективный и очень гуманный способ воздействия на захваченную дурищу-обоссанку, оказавшуюся криптидом-пирокинетиком невероятной силы. Очень даже верно поступила, если так подумать. Юлия Матвеевна с очень прозаичной фамилией Сидорова, очнувшись в застенках, то есть, в камере, да еще и голяком, да еще и с надетым на голяк КАПНИМ-ом угнетающего типа, да еще и со зверски улыбающегося уставшей и задолбанной рожей мной, сидящем на стульчике напротив…

В общем, раскололась девка до задницы с писком, визгом и плачем вселенским. Аж трясло нашу Сидорову.

Всё оказалось проще пареной репы. Юленька скрыла, что владеет не одной, а аж тремя способностями, сознательно решив в свои младые 19 лет, что нечего государству её как пирокинетика и пиросенсора в опасные места пихать. Пожары там гасить, жизнь в перелетах и военных городках проводить, а то и на военку работать. Опасно и неудобно. А вот контролируемая способность по ограниченной манипуляции с материей – совсем другой поворот событий. Тихо, комфортно и полезно. Как скрыть получилось на всех этих ваших проверках? Да довольно просто, всё-таки эта самая манипуляция такой спектр энергий выдает, что хрен что разглядишь нормально, несмотря на полвека опыта. Да и кто в своем уме будет скрывать способности? Это же, считай, хоронить их, закладывая под себя бомбу, если, конечно, речь не о смене цвета ноготочков.

Будь наша Сидорова чистым пирокинетиком, так бы и случилось. Но она была пиросенсором, имея возможность снимать с открытого пламени воздушные колебания в очень широком радиусе. Достаточном, чтобы иметь возможность подслушивать, что творится в соседних комнатах. А так как любопытство девичье неискоренимо, то занималась она этим на постоянной основе, одновременно развивая и собственный пирокинез по смежной дисциплине.

А теперь вопросик, уважаемая аудитория: что может о себе услышать девушка с гарантированно «копушной» способностью от своих соседок по общаге, вовсю и бесплатно пользующихся её талантами? Напомню – советская общага. Место со своими законами и правилами. Здесь интернетика общедоступного нет, чтобы плевать на мнение соседа, здесь своя социальная жизнь, другой просто нет. И, вдобавок, существует огромная разница между чувствами обычной заэксплуатированной девчонки и эмоциями доведенного до ручки могущественного пирокинетика.

Юленька решила сжечь общагу. Вот просто, спалить к ядреной матери. Без жертв, конечно, девочка-то она добрая, только достали её до самых фаллопиевых труб такие «подружки», исходящие говном и завистью за её спиной, а между собой планирующие, как они будут сдавать Сидорову в «аренду» знакомым, проживающим в Стакомске. Чай вещи-то новые всем нужны, а от этой стервы везучей не убудет. Достали бедолажку по самые гланды, чего уж тут. А тут еще и я, такой страшный и тревожный, но с благодарностью вылез, да такой, какую она не видела со времен поступления!

Психанула девка. План у неё был простой – спалить всё к ядреной матери, изобразить погорелицу, а на новом месте уже жестко ставить свои правила в отношении своих же способностей. Не корысти ради, а нормированного дня для. Только вот оказалось, что раздухаренный на полную пирокинез нашей жидкосисьтой крысавицы «выключить» просто так оказалось нельзя, а надо было медленно планомерно гасить его проявления, вырывающиеся у дуры с заду в виде четырех крутящихся столбов огня. Времени у Юльки не было, попу уже подпаливало разожжённое, вот она с отчаяния и попыталась удрать, таща за собой эти контрольные «хвосты» выпущенной способности, которыми и поджигала общагу. А тут такой красивый я с обнимашками и КАПНИМ-ом, об который контроль и загасился. Прекрасный принц улыбнулся, красавица обомлела и описалась, контроль развеялся, а тут и милиция подоспела. Конец истории. И общаге. И, судя по всему, свободе Сидоровой.

Такая себе история.

Чувствуя сильную лень выходить из каземата, я, заложив руки за голову, принялся валяться и думать над тем, что случилось. Ведь, казалось бы, дебилизм чистой воды оставлять бесконтрольными весьма могучих индивидуумов вроде той же Сидоровой? Почему нас, таких красивых, не выращивают в закрытых городках с ошейниками, начиненными взрывчаткой?

А потому что пробовали. Всё пробовали за прошедшие 40 лет. Гасили всем народом адаптантов, решивших, что имеют права на большие блага, ловили криптидов, сочиняли эти самые военные городки, даже хотели уничтожить Зоны с деревьями этими светящимися и артефактами – каждое из этих решений приводило к катастрофе. Каждое заканчивалось срывом, конфликтом, бунтом. Что со стороны измененных людей, что со стороны простых. Самым ярким эпизодом стала история общества «Стигма», но там всё сложно и эпично. Проще говоря, с нашим братом продолжают мучиться во всем мире, как и алкать благ от способностей, но единственным цивилизованным методом для «выращивания» неогенов как полноценных физически, психически и идеологически членов общества, является лишь советско-китайский Стакомск…

В общем, ну его в баню. Я простой советский герой, победивший Злыдня, хочу за это какаву, новую хату и учицца! Где моя какава?!

А дверь в камеру оказалась закрытой. Здрасти.

– Не понял? – вслух не понял я, дёргая решетку своей камеры. Та самым прозаичным и непоколебимым образом оставалась на месте.

Закрыто. Совсем не понял?!

Подёргал еще. Точно закрыто. Еще раз совсем не понял. Я же свой? Гад, урод, лейтеха конторы, задержал Сидорову козу и вообще ни в чем не виноватый?!! Какого бабуина?! И где мои ботинки и носки?!

Панику я испытать не успел, хотя был уже на верном пути. Терпеть ненавижу находиться ограниченным. И в прошлой жизни не любил, и в этой не люблю, особенно после всех исследований, которыми подвергался летом в Подмосковье. Но тут, к счастью, со стороны свободы высунулась протокольная молодая рожа в милицейской фуражке, имеющая на себе некоторые следы заспанности.

– Изотов? – осведомилась морда хриплым со сна голосом, – Виктор Анатольевич?

Мне очень хотелось скорчить рожу в стиле «Да неужели?!», но побоялся, что для сонного мозга товарища милиционера, никак не могущего сфокусировать на мне свой орлиный взор, это может кончиться плохо. Поэтому, буркнув «Да», встал вполоборота своей травмирующей физией, дабы юный служитель закона и порядка мог беспрепятственно отомкнуть моё узилище. Тот, правда, не стал совершать такого деяния, вместо этого отцепив с груди рацию, и доложив через неё, что мол, Изотов очнулся.

Я, блин, спал! Почему очнулся-то?!

Рация, жутко зашипев, разразилась какой-то нечленораздельщиной, совершенно мной не понятой. Правоохранитель, отличающийся знанием особого радио-ментовского, тем не менее информацию принял, а затем перевел на русский, размыкая попутно моё узилище:

– Вам на минус третий, Виктор Анатольевич. При выходе, налево, шестой кабинет. Медосмотр. Вещи оставьте, вас срочно ждут.

Лучше бы пожрать дали. Хотя, о чем это я? Вон, что к лифту провожает, дорогу показывая, уже спасибо. Это вам не общество консюмеризма, фальшивой демократии и тирании сферы услуг! Тут всё сам!

Не знаю почему, но горжусь. Вот прямо еду на лифте вниз, лапам нижним пипец как от металла холодно, на огромный герб с серпом, молотом и кулаком смотрю – и гордость берет. За державу, кующую из чугуния утюги, а не штампующую пустоглазых барист. Утюги, конечно, не гении обжигают, но утюг — это утюг, а бариста – это тлен, навязанная роскошь и бессмысленно просираемый человеческий ресурс! Типа цыгана, но по своей воле и с вкусным кофе.

Быстро дошлёпав к нужному кабинету, я ворвался внутрь, мечтая куда-нибудь сунуть озябшие ступни, но оказался в большой пустой комнате с металлическим кругом посередине метров трёх в диаметре. От его вида мне стало еще холоднее, вполне заслуженно, кстати. Воздух тут тоже был прохладный, а освещение безжизненно-ярким. Неуютно. Может, не туда попал?

– Изотов? – раздался незнакомый женский голос из динамика у потолка.

– Да…? – нервно проблеял я, по очереди поджимая ноги и грея подошвы о икры.

– Я вас ждала. Зовите меня Анна Владимировна, – уведомили меня сухим деловым тоном, – Раздевайтесь. Вещи на кушетку в углу, сами в центр круга. Выполняйте.

Ну… всё-таки я немножко скучаю по стране, где проктологи и урологи грели ладошки перед осмотром, а не во время его. Что-то вспомнилось. Ну и ладно, хоть без экзоскелета-ограничителя побуду.

Встав ровно на середину круга, я замер, гордо свисая руками вдоль бедер, вместо того чтобы стыдливо прикрыть ладошками свои втянувшиеся и сморщенные от холода гениталии. Стыло и зябко, поэтому задавать вопросы типа «А где приборы?», «А где медсестра?», «А это не больно?» – явно бестолково. Судя по деловому тону невидимой докторицы, которая вполне могла бы в своих трусах намораживать эскимо, вопросами я только продлю свои мучения. И то, очень ненадолго.

– Ноги на ширину плеч, руки поднять параллельно полу! – раздалась следующая команда.

Сканер, что ли? Приказ я выполнил.

– Закройте глаза! Замрите!

Это несложно…

Куда сложнее, можно сказать, даже в невыносимой степени, почувствовать, как твои конечности оказываются в плену металлических захватов гибких манипуляторов, мгновенно оказывающихся на руках, ногах, поясе и шейном отделе. Секунда оторопи, ты ошалело открываешь глаза, обожженный холодом прицепившегося к тебе металла, а затем пораженно сипишь, будучи резко вздёрнутым в воздух, с максимально разведенными конечностями. Правда, насладиться тебе этим подвешенным состоянием, похожим на готовую к вскрытию лягушку, тебе дают всего лишь пару секунд. Затем следует новый, финальный удар от судьбы в виде голоса из динамика. Прекрасно мне знакомого голоса. Ненавидимого.

– Спасибо, Миша. Как и всегда – никаких нареканий!

Захлебываюсь от накатившего приступа злости.

Вместе с этими звуками одна из стен становится прозрачной, демонстрируя висящему в воздухе мне вторую половину лаборатории. Вот там полно приборов, с лампочками, экранами, переключателями, трубками, проводами и прочей лабуденью. Но это ерунда. Там еще немало людей, большую часть из которых я знаю. К примеру, два майора, одним из которых является Валерий Кузьмич Радин, а вторым Нелла Аркадьевна Окалина, возвышающаяся над простыми смертными своей монументальной фигурой. Сухощавый молодой человек в белом халате, ехидно поглядывающий на меня поверх монитора, это Михаил Ожегов, ближайший помощник и заместитель полного, лысеющего и очкастого ученого, неотрывно меня рассматривающего.

Зафиксированный, висящий в воздухе, я смотрел прямо в глаза Егора Дмитриевича Лещенко, ведущего специалиста лаборатории особых случаев, понимая, что приплыл. Причем, это плаванье не было долгим, не было захватывающим или поучительным. Зато предсказуемым. Не для 18-летнего юноши из сиротского дома, но для живущего вторую жизнь человека, продукта куда более циничного, холодного и злого общества – точно.

– Что здесь происходит? – обозначил вопрос я, не отрывая взгляд от Лещенко. Злость продолжала давить. Просто так я оказаться здесь не мог. Тем более не в компании этих двух моральных уродов, Лещенко и его пса Ожегова. А значит…

Мои отношения с этим экземпляром научного советского сообщества были просты и прозрачны. Он своими бесконечными анализами, сканированиями и экспериментами превращал мои школьные каникулы в ад, ничуть не скрывая интереса в том, чтобы превратить в него и остальную часть моей жизни. Я же, в свою очередь, не раз и не два подгадывал момент и выдавал характеристику этому достойному советскому ученому, вслух сравнивая его с выдающимися умами, работавшими в таких заведениях как Бухенвальд, Дахау и Аушвиц. Естественно, на публике… крайне специфичной публике, нужно заметить. Той, что не прощает своим дорогим коллегам даже ложных наветов, начиная их усиленно муссировать в собственных целях.

Проще говоря, я, исподволь нанеся несколько таких ударов, привнес в жизнь и трудовую деятельность Лещенко крайне высокую концентрацию нежелательного пиара. Мы друг друга ненавидели, но к моему телу Егор Дмитриевич питал совершенно особый интерес. И сейчас, судя по всему, имел это тело в полном своем распоряжении, если я правильно дешифровал взгляды Радина и показательно беспристрастность на лице Окалины. Эх, дядя Валера, эх, тетя Нелла. А я вас почти полюбил. Почти доверился.

– Виктор Анатольевич, – мягко улыбнулся исследователь, – Мне кажется, что вы уже всё поняли. Я даже уверен в этом. Но если вы настаиваете…

– Да, я настаиваю на объяснении. Хочется его услышать, раз уж Валерий Кузьмич здесь присутствует. Услышать, глядя ему в глаза, – глухо озвучил я свою позицию, продолжая болтаться на распявших меня манипуляторах. Было холодно и даже немного больно, но всё это затмевалось большой глухой обидой на происходящее.

Радину услышанное не понравилось, но права голоса майор явно не имел. Судя по столу, заваленном вполне знакомыми мне папками, Кузьмич тут присутствовал не просто так, а для передачи материалов по мне. Всех материалов. Мол, вот вам Витя, вот вам бумажный Витя, а я умываю руки. Чудесно.

Прекрассссно…

– Я буду краток, Виктор Анатольевич, – взял слово мой главный мучитель, выглядящий сейчас, в момент своего триумфа, в куда лучшем свете, чем стоящий за столом бывший «союзник», – Ни советская, ни чья-либо еще наука еще не нашли общих паттернов у неосапиантов. У всех. Мы, проще говоря, понятия не имеем ни о механизме выдачи способностей, ни о природе источника энергии неосапиантов. Мутации, в том числе и врожденные, подобные вашим? Питаемые паразитными потерями организма? Да, эта тема уже неплохо изучена. Но фундамент? Полная терра инкогнита. Можно сказать, что это основной вопрос, волнующий сейчас человечество. Высший приоритет. Впрочем, я повторяю то, что вы слышали неоднократно, но именно этот приоритет и есть причина, по которой вы сейчас изолированы и висите перед нами.

– Какое… какое отношение я имею ко всей этой лабуде? – хриплым голосом вопросил я, – Вы же…

– Никакого, Изотов! – резко и почти зло перебил меня ученый, явно обиженный на «лабуду», – Ни-ка-ко-го! Несмотря на ваше чрезвычайно уникальное, можно сказать неповторимое происхождение, несмотря на высочайший уровень врожденных, доактивационных мутаций, список которых шире, чем вам кажется, вы, лично вы – ни физически, ни психически не имеете никакого отношения к этим вопросам! На данном этапе исследований, разумеется.

– То есть…

– У нас нет времени на дискуссию, оба майора товарищи чрезвычайно занятые, но так, как Нелла Аркадьевна проявила к вашей судьбе интерес, я, Виктор Анатольевич, устрою небольшую лекцию, – фыркнул ученый, закладывая руки за спину и выпячивая пузо.

Итак, жил-был очень маленький мальчик Витя, оставшийся без родителей. Потенциальный криптосапиант потенциально крайне особенных способностей, если судить по скорости и интенсивности, с которой он мутировал внешне, приобретая бледную кожу, торчащие волосы и тени вокруг глаз. Ну, не считая костной структуры и прочей физиологии, разумеется, которая изменялась не так сильно, но достаточно, чтобы этого самого мальчика никто бы и близко не назвал сыном трагично померших Изотовых. Великолепная, с точки спецслужб, маскировка. Даже фамилии менять мне не пришлось.

Дальше мальчика суют в детский дом города Кийска под интенсивное наблюдение. Всё идёт хорошо. Не просто хорошо, а прекрасно! Маленький мутант показывает высокие умственные способности, кушает кашу, даже пробивает себе доступ в сиротский дом. Ученые и наблюдатели подпрыгивают, хлопая в ладоши, мечтая о том, как маленький красивый карапуз, превращающийся со временем в охренеть какого тревожного лебедя, сделает им всем потом интересно. Особенно Лещенко, курирующему проект. Тот, правда, особо ярких чувств не питает, а всё убалтывает высокое начальство выдать ему маленького Витю в безграничное пользование, но смиряется с процедурами и нормами «выращивания» неосапиантов.

Пока Витеньке не стукает 13 лет. Самое-самое время, чтобы гормончик заиграл, писюн зашевелился, недосиськи у недодевушек начали привлекать Витино внимание, а затем бабах! – и активация. Лепо? Лепо.

А Изотов всем показывает свой этот самый писюн. В смысле малоподвижный. Поначалу. А затем, уже лет в 15, когда ученая братия начала нервничать, Витенька успокаивает их работающим причиндалом, но… при наличии совершенно неподвижных жителей в своих яйцах. Активации нет. Организм сформировался, но гормонального шторма не предвидится, как и чудес науки и техники, которые Витя всем организмом являть категорически отказывается, хамски при этом демонстрируя экстраординарную силу воли и такую же стрессоустойчивость. Последние видны пронзительно, так как жить проекту «Симулянт» с такой харей, мягко говоря, одиноко. Но он живет. И писюн показывает.

И так вплоть до 18 полных лет, окончания школы, получения аттестата и печати в паспорте. Ресурсы, деньги, инвестиции, тысячи человекочасов, вся конница и рать пребывают в глубокой бездне а**я, на краю которой прыгает Лещенко, потрясая кулаком и вопя, что зря тормозили. Без мата не сказать.

В итоге Егор Дмитриевич выдвигает на рассмотрение общественности собственное рацпредложение, которое уже почти ратифицируют, но тут появляется товарищ Радин со своей домашней заготовкой в виде «каскада условно-естественных стрессовых ситуаций». Операция по времени должна занять копейки, поэтому Лещенко даёт заднюю, но переводит свою лабораторию в Стакомск, дабы быть в полной боеготовности к моменту, когда Радин обосрётся со своей идеей.

Майор КГБ обосрался.

Все мои неприятности в Стакомске, включая встречу с Злыднем-алкашом, были состряпаны искусственно. Все «несчастные случаи» и неудачи, вплоть до обливания меня компотом и шпротами. Всё, кроме Сидоровой. И вот она-то, коза с жидкими сиськами, и послужила причиной, почему я здесь болтаюсь распятый, а не претерпеваю вторую «волну» стрессовых ситуаций. Наблюдатели решили, что человек, готовый подставиться под четыре ревущих огненных «сверла» ради незнакомой бабы, кашлять хотел на мелкую чепуху, которую они считали вполне действенной. И дёрнули шнур, выдавили стекло, прекратили спектакль. В театр явился старый режиссер и всех выгнал.

Итог? Радин : 0, Лещенко : 1. А я в полной заднице. Почему? Да потому что не светит мне стать простой жертвой решительной советской науки, которая, руками выдающегося ученого Егора Дмитриевича Лещенко и его мудака-ассистента-криптогена меня расчленит и рассует по баночкам. Это будет потом. Сначала меня попробуют активировать.

Наглухо и совсем не зря запрещенным способом химической стимуляции центральной нервной системы.

– Опыт преждевременной активации мы почерпнули из архивов «Стигмы», – добродушно вещал ученый, – И все испытуемые образцы по записям показывали резко негативную реакцию. 50 процентов летального исхода, 50… психических отклонений и расстройств. Перманентных, разумеется. Изучив формулы этих экспериментальных искусственных активаторов, я понял, что всерьез к этой теме, в виду её бесперспективности, никто не подходил, однако, записи исследований пригодились. На их основе я разработал куда более мягкую формулу…

Класс. Меня собираются обдолбать коктейлем психоактивных веществ с коротким периодом распада, дабы не отравить нужную Лещенко тушку слишком уж сильно. Во имя науки, разумеется. И во благо человечества.

Слушая разливающегося соловьем научника, я висел, наглухо закрепленный в манипуляторах и… знаете, моя дорогая, несуществующая публика, был уже не против того, что происходит. Пацан бы дёргался, звал маму, папу, дядю, деда Мороза, а может быть, будучи хорошо проникшимся идеями вспомоществования советской науке, может быть, даже бы горел очами и мужественно выдвигал вперед челюсть, готовясь пожертвовать собой.

А я же болтался мудями на пронизывающем сквознячке и… чувствовал, как внутри умирает Витя Изотов. Юноша, облагороженный памятью человека из другого мира, как и его желаниями прожить спокойную хорошую жизнь, выполняя нечто полезное и нужно на благо общества и немножко себя. Кушать каждый день кефир без примесей, жевать вкуснючую докторскую колбасу, покупать утренний хлеб, безумно вкусный с утра и черствеющий к вечеру. Ходить на рыбалку. Может быть, даже купить себе мотоцикл и научиться играть на гитаре.

Но это не тот мир. В этой реальности Советский Союз живет и здравствует, оставаясь одной из сильнейших держав на планете, планомерно двигаясь бок о бок с крепчающим Китаем к торжеству тандема, который будет устанавливать новые планки для человечества. Сказка для меня-бывшего, оказавшаяся реальностью. Только тут я не простой мальчик Витя из Кийска, а странный мутант, которого нужно использовать во благо науке. Нужно именно сейчас, так как по всем показателям, по всем прослеженным тенденциям, по всем анализам поганого Лещенко, моё тело неуклонно стремится закапсулировать изменения!

То есть, если Егор Дмитриевич ничего сейчас не предпримет, то через несколько месяцев, а то и полгода, мой организм окончательно утвердит текущую фазу существования, оставив меня сильным, странным и худым до конца моих дней. То есть – бесполезным, бесперспективным и ненужным.

Что неприемлемо.

Витя умер, так и не родившись полноценным членом общества, оставив меня, Кирова Юрия Юрьевича, 1982-го года рождения, умершего в 2024-ом году близи города Таганрога, смотреть за приближающимся Лещенко, удерживающего в поднятой в локте руке шприц с моим будущим. Смотреть холодно и спокойно, как того, кто уже умирал. И того, кто устал, ну… от всего. От всех этих 18 лет жизни, полных отторжения, нервов, переживаний и страхов.

Хватит бояться, сказал я себе. Посмотри в глаза этому пузатому мужику. Заставь его вздрогнуть. Просто так. Он, в принципе, не виноват. Ты не виноват. Радин, у которого на роже написано, что сегодня он будет пить как сволочь, тоже не виноват. Окалина тоже не причем. Просто так сложились обстоятельства. Таким ты уродился. Таким ты попал в того, кто уродился.

Этот мир хлебнул полной ложкой горя от таких как я. Мы, неосапианты, продолжаем терроризировать местных. Сжигать, замораживать, калечить, запугивать и грабить. Здесь, в СССР? Нет! Но где-нибудь в Венесуэле, на Карибах, в Перу? Безусловно. Да, я бедный и несчастный уродливый тип, у которого за 18 лет под рукой была лишь… ай, не хочется вспоминать. Да и насрать.

Юра умер, Витя умер, остался лишь Симулянт. Идиотская кличка для идиотского мальчика. Но ему, этому криптосапианту, подходит. 18 лет стараний…

– Можно вопрос?! – громко спрашиваю я, глядя в глаза ученому, уже протирающему мне вену на локте, – Всего один.

– Задавайте, Виктор Анатольевич, – хмыкает Лещенко.

– Не вам, – качаю я головой, – Валерию Кузьмичу.

Майор КГБ едва заметно вздрагивает, но смотрит мне в глаза. Для других он был майором, а я всё помнил ту смешную маску из старой детской майки, что мы вертели, дабы я не пугал его дочь. Обиды уже не было, но одним моментом я не мог не поинтересоваться.

– Если на исследования выделили такие средства, – начинаю громко и внятно говорить я, – Если вы все так со мной «мучились» …, то почему… зачем… Нет, не так. Почему хотя бы не предупредили, чтобы я так не убивался на занятиях? Я не говорю о том, что страна могла найти какую-нибудь слепую бабушку, а затем провести усыновление, дать мне возможность общаться хоть с кем-либо! Может быть, с вашей точки зрения это уже чересчур, но почему хотя бы не заставить меня больше отдыхать? Ради чего я работал и учился всю сознательную жизнь? Чтобы сейчас сдохнуть? Ради этого?

Тишина. Лишь валькирия с явным интересом косится на высокого, но сейчас слегка сгорбившегося майора, стоящего по левую руку от неё. А тому явно нечего сказать. Слепая бабуся – слишком мощный аргумент. Спустя пару минут даже ежу бы стало ясно, что вопрос остался без ответа. Кто виноват и что делать – уже почти в прошлом.

Судя по холоду проникающей в вену иглы, Егору Дмитриевичу надоели прелюдии. Не могу его в этом винить, просто слежу за тем, как он выжимает поршень шприца, запуская мне в кровеносную систему коктейль дури.

– Сказать по существу, Виктор Анатольевич, – говорит мне ученый, выдернув иглу и зажимая дырку ваткой со спиртом, – Я увидел в вас личность, только когда вы меня так изящно подставили перед Жорновым и Кабенко. Это было сильно, признаю. В знак уважения, отвечу вам как взрослому человеку, почти коллеге: ваше существование испортило многим, не только мне и товарищу Радину, очень много крови. Очень много. Не все могут быть беспристрастны. Не всем нужен повод. Иногда хватает лишь взглянуть в графу с расходами.

– …или мне в глаза, – ухмыльнулся я холодеющими губами, чувствуя, как мозги проводят предстартовую подготовку в царство кайфа и неадеквата, – Надеюсь, мы еще увиди…

Язык просто замер, а меня вштырило так, что аж натянулся дугой между удерживающих манипуляторов, трясясь в судорогах и заставляя металл истошно скрипеть. Глядя, как быстро сваливает Лещенко, как хищно прищуривается, сгибаясь вперед, майор Окалина, как бледнеет Радин, ломая ручку в кулаке, я подумал, что это, несмотря ни на что, была хорошая жизнь. По крайней мере, в ней было куда меньше разочарований.

Мозг повело, подкинуло, приплюснуло, перед глазами расцвели фиалки, из которых поехали паровозы. Ладони наполнились гадковатым ощущением единственных сисек, что в них когда-либо попадали, а затем всё это богатство, маша голубиными крылышками, порскнуло с них в разные стороны. Лицо майора Окалины расплылось в похабной улыбке, подмигнуло третьим глазом со щеки, а затем куда-то весело укатилось, оставив туловище возвышаться над долговязым и слишком грустным Радиным, возле которого мял себе ладошки гадкий зеленый Лещенко. Мне стало хорошо, очень хорошо, грустно, злобно и неприятно, как будто невыносимо нужно было пёрнуть, но не одним отверстием, а каждой порой своей кожи. Ощущение лавинообразно усилилось, заставив меня затрястись как суслика под высоковольтной линией…

…а затем я взорвался.

Глава 10. Здравия желаю, товарищ криптид!

Сознание включилось от разговора, начавшегося прямо рядом со мной, но сделало это очень странным образом. Никакого «я» не было, осознание кто я, что я, в каком положении, даже чувство собственного тела, всё это пришло позже. Сначала была некая сферическая пустая ясность, в которую проваливались, не вызывая какой-либо реакции, речи находящихся рядом людей.

– К чему нам готовиться, Егор Дмитриевич? Вы изучали его до…

– Извините, Нелла Аркадьевна, но, кажется, вы плохо слушали мои речи, обращенные как раз к Виктору. А мне казалось, что говорю громко и ясно! С ним не работают никакие общие статистические системы, понятно вам? Никогда не работали! Он плод союза двух «радужных» адаптантов в какой-то момент их формирования, понятно вам? И я…

– Меня интересует степень его потенциальной опасности для людей, города, страны, мира, товарищ Лещенко. Будьте добры прояснить этот вопрос. Немедленно, пока я не отдала приказ о ликвидации.

– Вы… вы серьезно? На каких основаниях?!

– Вы накачали парня коктейлем из наркотиков, он активировался и сменил состояние. Мне что, напомнить вам стандартные процедуры контроля меняющих состояние неосапиантов? Напомнить теорию эталона Вирглинского?

– Я сам помогал выводить Верглинскому теорию эталона!

– Это не имеет отношения к текущему положению дел, товарищ Лещенко. У меня на руках, в моем ведомстве, находится потенциальная угроза неизвестного уровня. Причем, манифестирующая на данный момент, Егор Дмитриевич, лишь одну способность. Пока что. Да, манифестация безвредна, вы лично это доказали. Да, дело Изотова говорит о том, что он чрезвычайно устойчив психически. Но! Он сменил состояние, находясь под целым букетом препаратов! Теория эталона, това…

– Вы что, издеваетесь, Нелла Аркадьевна? Он изолирован, он безопасен, он должен очнуться, а вы сейчас требуете от меня гарантий… зачем? Мы же можем пронаблюдать! Мы должны пронаблюдать!

– Всего одна способность, Игорь Дмитриевич. Из скольки? Сколько их у него может быть? Каких?

– Это мы и должны выяснить!

– Вы – должны. А я должна гарантировать безопасность этому городу. Сами знаете, чем я занимаюсь. У нас на руках активированный криптид, сменивший состояние во время тяжелого отравления наркотиками.

– Он сменил его до того, как большая часть коктейля подействовала!

– Вы что, не…

Моё терпение, которое, как оказалось, у меня присутствует вместе с способностью понимать слова этого языка, лопнуло. Причем тоже странно. Активной мыслительной деятельности не было, а вот откуда взялся ядовитый сарказм, выпрыгнувший на язык – тайна сия великая есть. Но что есть, то есть.

– А не могли бы оба палача, убийцы и изувера перестать издеваться над своей невинной жертвой? – осведомился я, открывая глаза, – Наверное, даже в концлагерях фашистской Германии после смерти очередного заключенного немцы не глумились над его телом, сброшенным в канаву!

Ответом стала мертвая тишина, поэтому я процесс открытия глаз прекратил, обратив его вспять. Теперь можно и поспать дальше, наверное, всё равно всё плохое уже случилось. Разумеется, мне этого не дали. Ведь было подозр…

…и тут меня вставило. Ну, как вставило. Мыслительные процессы, шедшие где-то ну очень на фоне, аж прямо незаметно, начали вылазить на передний план, от чего я резко, болезненно и с внутренней дрожью почувствовал себя Виктором Анатольевичем Изотовым, неудавшимся студентом, страшным парнем, несчастным человеком и… обдолбанным неосапиантом, если верить Лещенко. А тот, хоть и гад, но не врал вообще никогда. Вот такая вот загогулина.

– Виктор Анатольевич! Вы в сознании! – откапитанствовал невидимый мне по причине закрытых глаз гнусный тип.

– И очень сожалею об этом! – честно признался я, – Никогда бы не подумал, что вы мне и на том свете покоя не дадите!

– Откройте глаза, Изотов, – очень сухо скомандовала валькирия, – Вы выжили.

– Вы так думаете, Нелла Аркадьевнааа…? – протянул я, не открывая глаз, – Боюсь вас разочаровать! Я определенно чувствую себя мертвым внутри. Честь, совесть, вера в гуманизм, порядочность, мораль… даже в партию и людей! Я их не ощущаю, Нелла Аркадьевна! Их больше… нет!

Хрипение явно подавившегося словами Лещенко было музыкой для моей ушей, но вот огромную суперженщину таким экспромтом пронять было нельзя.

– Изотов! – от тона Окалины на мне почти возникла изморозь, – Прекратите…

– Идите в жопу, товарищ майор! – бодро откликнулся я, улыбаясь и не открывая глаз. Правда, возникла пауза, которую я решил заполнить объяснениями, – Мальчик Витя послушно следовал всем инструкциям, предписаниям, бла-бла-бла… и куда это его привело? Праааавильно, на механическую дыбу. И инъекцию дрянью. Под вашим бесценным взором, в вашем бесценном ведомстве, посреди этого прекрасного города, в этой замечательной стране. Так ведь? Тааак.

– Ви…, – всё-таки нашёл какие-то слова Лещенко.

– И ты, Лещенко, иди в жопу, – не стал слушать я ученого, – Давно хотел послать, но воспитание не позволяло. Всё, я сдох, точка. Все мои долги списаны, все отношения обнулены. И если вы, два изувера, думаете, планируете или даже влажно мечтаете о том, что мальчик Витя Изотов подчинится хотя бы одному приказу или просьбе без железобетонных гарантий в том, что его права как человека, как гражданина Советского Союза, будут неукоснительно выполняться на уровне вплоть до генерального секретаря Советского Союза Социалистических Республик, – то делаете это зря.

– А…

– А без моего добровольного участия, – вновь перебил я Лещенко, – Любые опыты надо мной почти ничем не будут отличаться от манипуляций с бессознательным телом! Не так ли?

Это было правдой. Пока я был не активированным неосапиантом, криптидом, то исследования могли проводить без моего участия. Ну а толку, если сделать ничего не могу и ни на что не влияю? Однако, активация произошла. Я что-то могу. А может, смогу и больше, только буду ли – это большой-большой вопрос!

– Егор Дмитриевич, – тяжело уронила валькирия, – На минуточку.

И они удалились. На пару минуточек. Я едва успел открыть глаза (по своей воле!) и оглядеться. Ну да, кровать, ну да, КАПНИМ на голое тело, я зафиксирован, яркие лампы дневного света массируют лицо, по углам на потолке идут какие-то мерцающие трубки, похожие на те же лампы, только нерабочие. Вряд ли они. Больше нет ничего. Голый куб места с прозрачной перегородкой, койка, костюм, я. А… а вот костюм не мой. Скосив глаза вижу совершенно другую эмблемочку на грудной пластине! Это ж активный НМП-200-УТ, что переводится как Носимый Маломощный Подавитель 200-ой версии, тип угнетающий!

Как будто заметив мой взгляд, мигающий красный огонек на груди экзоскелета, бодро пискнув, погас.

…и я взорвался.

Быть взорванным не понравилось сразу. Во-первых, из-за своей кубической фактуры, заполнившей всё помещение. Во-вторых, потому что в кучу смешались люди, кони, чувства и прочая джигурда, из-за чего я прекрасно понимал, что являюсь некоей субстанцией, полностью заполнившей закрытое помещение, но при этом не понимал, как это понимаю. Мои пять или сколько там чувств полностью изменились, став какой-то ересью, давящей на несуществующие мозги! Нет в комнате мозгов, я это первым делом проверил!

Вот, к примеру, койка и валяющийся на ней экзоскелет! Я их чувствую как тактильно, так и вкусово, так и глазово, так и нюхово! Как хочу, так и чувствую! Одновременно, но с фокусом на том, как именно хочу! Очень… очень запутывающе. Как и ощущение себя самого, не имеющего вообще ничего! Ни рук, ни ног, ни глаз. Я есть куб! С койкой внутрях.

То есть, как понимаю, угнетающее действие КАПНИМА было отключено дистанционно, после чего я сразу автоматом использовал свою способность, став…эээ… субстанцией. Видимо, очень легкой субстанцией. Понял, не дурак, дурак бы не понял. А как назад?

Все неосапианты, имеющие способности, получают кое-какое представление о том, как их активировать. Я, наверное, тоже. Только вот, увы, пребывая в родном теле, а не в виде параллепипеда непонятной хрени 10 на 10 на 3! Мое тело сейчас планомерно распределено в приблизительно 300-ах кубических метрах воздуха, поэтому я понятия не имею, что нужно сделать, чтобы съёооооо…

А вот комната имела. В неё тоже был встроен угнетатель, который быстро заставил кубического меня дергаться и скручиваться. Ощущения были потрясающие, возникло устойчивое впечатление, что меня кто-то жрёт, жуёт, проглатывает, переваривает и… оп! Выкакивает! Здрасти. Молодой голый красивый Витя стоит посреди комнаты! Класс. Я родился!

Можно вздохнуть полной грудью человека, освободившегося от КАПНИМА!

Комната злобно пискнула, и я взорвался… Снова.

Интерлюдия

Сидя в кресле, Нелла наблюдала, как невысокий лысеющий ученый издевается над заключенным в комнате подростком. Молодым мужчиной, поправила она себя мысленно. Пусть худым, жилистым и со смешной прической, но определенно мужчиной. Да и на издевательство происходящее не тянуло, хотя понять манипуляции Лещенко Нелла пока не могла. Приехавший из Москвы человек, бормоча под нос нечто раздраженное, то и дело включал встроенные в комнату угнетатели, заставляя Виктора Изотова принять человеческую форму. Затем парню давалось несколько секунд, после чего угнетатели отключались, а мальчишка тут же превращался в густой белый дым, полностью заполняющий весь объём помещения.

Туда-сюда, туда-сюда. Вновь «воплотившийся» парень зевнул, рассеянно оглядываясь по сторонам.

– Кажется, ему плевать, в каком состоянии пребывать, – наконец, заметила валькирия. Скорее озвучила, заметив куда больше.

– Смысл моих манипуляций не в том, чтобы причинить Виктору дискомфорт, – отмахнулся вновь отключивший угнетатели Лещенко, – Я всего лишь рационально использую свободное время, чтобы понять, насколько он контролирует своё туманное состояние. И контролирует ли вообще. Похоже, что никак не контролирует!

– А о самой способности что можете сказать? – вспомнила про свои обязанности женщина.

– С интересующей вас точки зрения, майор? – остро глянул на неё ученый, – Расслабьтесь. Этот туман или дым представляет из себя абсолютно безвредное соединение из гибридной псевдоматерии.

– Не бывает абсолютно безвредных соединений, можете мне не рассказывать! – отрезала майор Окалина, – Или вы еще не собрали достаточно данных?

– Собрал, поэтому ручаюсь за свои слова, – фыркнул вновь «взорвавший» юношу человек, – Сказал же, с интересующей вас позиции, именно эта способность абсолютно безвредна! А вот с точки зрения советской науки, она настоящий парадокс! Видите ли, Изотов превращается в эту самую псевдоматерию! А затем, после включения угнетателей, вновь становится человеком! Мышцы, кровь, мозговая активность – полная трансформация! Очень интересно! Чрезвычайно перспективно! Он похож на «призрака», но может полностью превращаться в человека!

Сердце кольнула боль. Давняя, сильная, застаревшая. Заставившая женщину непроизвольно посмотреть на экран, где вновь озирался по сторонам голый мальчик, с чувством глубокой горечи и… зависти.

Псевдоматерия. Некоторые неогены могли материализовывать на короткое время… всякое. От молотка до целого телевизора, в зависимости от способностей. Затем созданный таким способом предмет развеивался бесследно в воздухе спустя положенное время. Ничего экстраординарного, если так посудить. Из этого «материального» правила было только одно исключение – около десятка неогенов второго поколения на весь земной шар, криптидов, которым не повезло стать этой псевдоматерией. Их называли «призраками», но вовсе не за то, что они могли проходить сквозь стены (не очень-то и могли), а за однородность их нового тела. Нет сердца, нет мозга, нет печени и почек, нет лимбической системы… нет эмоций.

Кулак женщины сжался до скрипа, а сама она отвернулась от монитора.

– Бесполезная, даже вредная способность, – тем временем бормотал Лещенко, – В туманном состоянии, как его можно назвать, Виктор беспомощен, разве что сохраняет рассудок и, наверное, может так или иначе ощущать, что происходит вовне и в нем самом, но управлять своим новым телом сейчас не способен, иначе бы датчики это зафиксировали. Подозреваю, что если он превратится на открытом воздухе, то… скорее всего, просто развеется. В остальном его «туман» совершенно безвреден для живых существ, просто ограничивает видимость. Потенциально, если он научится управлять собой в такой форме, поддерживать её целостность… гм, тогда, возможно, способность станет крайне полезной. Но никаких предпосылок пока не наблюдается. Да.

– А что насчет того, что он перестал вызывать тревогу при взгляде в глаза? – решила задать вопрос женщина, – Это же говорит о том…

– Это ни о чем не говорит, Нелла Аркадьевна! – вскинулся гневно засопевший ученый, – Ни. О. Чем! В этом-то вся и суть! Этим Изотов и ценен! С ним статистика не работает! Он потенциальный носитель новой перспективы, нового взгляда на сами способности неосапиантов!

– Только сотрудничать с вами не собирается, – ухмыльнулась женщина, откидывая назад тяжелую копну собственных волос, – Впрочем, мне плевать. Чем раньше вы заберете его из Стакомска, тем проще будет жить нам. А вот вам… не думаю, товарищ Лещенко.

– Что вы имеете в виду? – заинтересованно наклонил голову на бок её собеседник, отворачиваясь от мониторов и позволяя Виктору сесть на койку.

– Обширный личный опыт, не более, – Окалина горько усмехнулась, – Вы знаете, чем занимаюсь я и мои отряды? Знаете. Так вот, служба в моей епархии, товарищ, весьма специфична и требует весьма специфичных приобретенных качеств у солдата. Не умение жать на курок и бить людей по головам, как вы могли бы… остроумно заметить. Скорее, определенных изменений в психике, которые гражданский психиатр назвал бы травмами. Так вот, Егор Дмитриевич, ваша изначальная оценка о том, что у Виктора нервный срыв – говно собачье, как и теория, что он теперь пребывает постоянно под действием того коктейля, который вы ему вкололи. На экране, прямо сейчас, я вижу человека, который до конца будет отстаивать своё мнение. Вы не заставите его сотрудничать.

Ученый чуть помолчал, рассматривая майора. Немного, можно было принять даже за паузу в диалоге, слегка затянувшуюся. А затем щелкнул тумблером, заставляя Изотова снова стать белым дымом, заполняющим камеру.

– Боюсь, что вы не правы, Нелла Аркадьевна, – наконец, заговорил он, – Сразу по двум пунктам. Первое – инъекция не прошла бесследно. Не могла пройти. Изотов активировался задолго до того, как введенный ему препарат заработал на полную. Это определенно вызвало изменения в его психике, о чем я могу утверждать уверенно. Анализы крови после активации получены, в них нет следа веществ. Еще одна загадка, которая будет разгадана. Второе – желания и убеждения самого участника проекта «Симулянт» ничего и никогда не стоили, это вы должны понимать. Я могу производить на него воздействие в самых широких пределах. Самых. Широких. И через пару минут я вам продемонстрирую, что это значит. Затем мы с вами попрощаемся.

Нелла лишь махнула рукой. Её инстинкты, не переставая, твердили, что Изотова нужно держать в глубочайшем бункере, пока все его способности не проявятся. Одна и бесполезная? Не показатель. Совсем не показатель. Уверениям Лещенко, что мальчик абсолютно непредсказуем как криптид, она вполне верила. Бумаги, переданные Радиным? Ознакомилась из интереса. Действительно, примерный мальчик, ни разу в жизни не сделавший дурного поступка. Многое, из того, что сказал Виктор, было совершенно справедливо. Только вот где неосапианты и где справедливость?

Окалина слишком легко вспоминала выжженные деревни. Разрезанных, разорванных, взорванных, искореженных… Не только в СССР, далеко не только. Она со своими людьми периодически летала на сафари, когда тот или иной неосапиант чересчур доводили правительство очередной банановой республики. Сотни, тысячи убитых. В целях самозащиты, запугивания, вымогательства, обогащения, развлечения. Способности – они как молоток. Ты их имеешь… и всё вокруг становится гвоздями.

Сидящий в камере мальчик был прав, вне всяких сомнений. Его обманули самым жестоким образом, использовали, манипулировали, почти убили, накачав наркотиком под занавес. Только кому какое дело, когда речь заходит о десятках тысяч убитых нормальных по всему миру? Сотнях? Миллионах? Конечно, есть такие беспримерные герои как Афонов, Николаева, Жаров, Стакидзе, Норков и Лебедева, но сколько на них приходится маньяков, убийц и психопатов среди неогенов? О многих никто и не слышал, как раз благодаря Окалине.

– Миша, твой выход! – бодро заявил в микрофон Лещенко, заставляя Неллу вздрогнуть.

Миша. Михаил Федорович Ожегов, неспешно идущий по коридору к камере Изотова. Этот худощавый молодой человек очень… очень высоко в списках у майора. Особых списках. Ассистент Лещенко был у ученого на поруках, являясь чрезвычайно мощным и опасным криптидом при крайне низких моральных и идеологических качествах. На руках у Окалины, точнее, в её сейфе, был типовой приказ на уничтожение этого неосапианта, если тот удалится от Лещенко более чем на километр. Технокинетик? Полезно и опасно, но без постоянного доступа к высоким технологиям, без ресурсов – ничего особенного. А вот вторая способность, тандем из измененных голосовых связок и телепатического воздействия, крайне опасна!

Ожегов, вслух обращаясь к человеку, на которого смог настроиться, мог вместе с озвученными словами передать самый настоящий комплексный приказ что-либо делать. Действовало это сложным, узконаправленным, но очень специфичным образом: голосовые связки криптида, сдобренные телепатическим посылом, убеждали жертву выполнить распоряжение. Очень эффективно убеждали. Цель, оставаясь в полном сознании, реагировала на слова Михаила, как на слова персоны, имеющей перед этой самой жертвой непререкаемый авторитет.

Бесценный подчиненный для ученого-исследователя, работающего с неосапиантами. Не был бы Ожегов такой мразью… но его слишком поздно нашли. Кажется, в Польше. Перевоспитывать было бы сложно. Окалина даже слышала пару сплетен, что Лещенко отравил своего ассистента и теперь держит на поводке, регулярно снабжая противоядием.

Сейчас же явно был момент некоего послабления, которым ученый изредка баловал своего подчиненного, позволяя тому без особой необходимости воздействовать на людей.

– Вы даже не попробуете убедить Изотова подчиниться добровольно? – вопрос сам сорвался с губ блондинки, – Сразу Ожегов?

— Это не ваше дело, майор, – досадливо поморщился ученый, – Точнее, Изотов теперь только моё дело. Я его активировал! Активировал Симулянта! Вы даже не представляете себе, чего я добился!

– Под вашу ответственность, Егор Дмитриевич, – деланно равнодушно заметила блондинка, тряхнув тяжелыми прядями волос.

На эту фразу Лещенко лишь пренебрежительно махнул рукой. Ему определенно было наплевать, что камеры пишут всё, как здесь, в контрольной комнате, так и в коридоре, по которому двигался Ожегов. Ну да, подумала Нелла, он сейчас на коне. Совершил невозможное, получил свой приз. Правда, если этот приз пробудит нечто серьезное, а затем оторвет этому надутому индюку голову, то записи с камер понадобятся, чтобы устроить с Изотовым второй раунд переговоров.

Впрочем, не этот случай.

– Изотов! – не показываясь голому парню на глаза, заговорил Ожегов высоким и сильным женским голосом, полным непререкаемой уверенности, – Будьте добры надеть КАПНИМ, немедленно! Затем подойдите к двери! Вас переводят!

Голый бледный парнишка с смешно торчащими волосами и огромными черными тенями вокруг глаз, недоуменно посмотрел по сторонам. Вздохнул, пожимая плечами, мол, что тут поделаешь? А затем пошёл к койке, надевать на себя титановый костюм-угнетатель.

Нелла наблюдала за тем, как Изотов напяливает на себя КАПНИМ, как ухмыляется Михаил, как настукивает какой-то мотив по столешнице Лещенко. Вроде всё идёт как надо, даже более того, гладко и тихо. Ученый обязательно отобразит в рапортах процесс активации и уровень сотрудничества местных, а значит, можно будет рассчитывать на внеочередной отпуск. Попробовать увезти Юльку в Чегету? Бакуриани? Карпаты? Покататься на лыжах? Было бы здорово, если бы она… Хотя… мечты. Соберись!

Нелла, встряхнувшись, наблюдала, как Изотов, с видом, как будто всё происходит совершенно естественно и по его воле, выходит из камеры, держась к Ожегову так, чтобы его не видеть. Михаил встает у своей жертвы за спиной и с гнусной ухмылкой приказывает шагать к лифту. Контраст между предельно серьезным женским голосом и злорадно ухмыляющимся молодым человеком… велик. Но не настолько, как то, что происходит дальше.

В отличие от замерзшего на месте Лещенко, Нелла успела как вскочить, так и понять, что ничего не успевает. Развернувшийся на пятке экзоскелета Изотов, зарядив Михаилу под дых свирепейшую плюху, отскочил на полшага назад, а затем, как следует размахнувшись, влепил согнувшемуся в три погибели ассистенту футбольный удар с ноги прямо по носу!

«Смертельно опасный удар», тут же поняла майор, под шокированный хрип Лещенко, смешно замахавшего в панике руками. Сама Нелла, уже протянувшая руку к тревожной кнопке, нажать её… не смогла, целиком завороженная зрелищем, происходящем на мониторе. Там, на белом кафеле коридора, под ярким светом ламп, хороший мальчик Витя Изотов, сноровисто пригвоздив утяжеленным экзоскелетом коленом лежащего на животе Ожегова, неумело, но очень решительно свернул последнему шею.

«Не удивительно, он же довольно силен», – ошеломленно подумала майор, глядя, как подросток, измазавшийся в крови, встает с агонизирующего тела. Смотря прямиком в камеру.

– Нападавший неосапиант обезврежен! – громко и отчетливо произносит Изотов, – Я не знаю, что делать дальше, поэтому возвращаюсь в камеру! Рапортую готовность о втором раунде переговоров!

«Ничего себе».

– Ах да, – почти зайдя «домой», картинно вспоминает уникальный криптид, – Передайте, пожалуйста, Лещенко, что я отказываюсь с ним в дальнейшем сотрудничать!

Ладонь женщины, на глазах которой только что произошло хладнокровное убийство, бьёт по тревожной кнопке.

Этаж заполняется заунывным воем, на который бегут вооруженные люди.

Егор Дмитриевич Лещенко, заслуженный лауреат, ученый с мировым именем, признанный специалист и прочая прочая… активно блюёт себе на колени, не в силах отвести взгляд от окровавленного тела бывшего ассистента со свернутой почти на 180 градусов головой, на спине которого наливается алым квадрат области, на которую обрушил свою массу тела Изотов, проломивший коленом жертве ребра. Сворачивать той шею было почти… не обязательно.

Дела предпринимают крайне неожиданный оборот.

Возможно, товарищу майору теперь отпуск не светит.

Глава 11. Стон, зовущийся песней

Нелла Аркадьевна Окалина играла в жизни Стакомска одну из главных, хоть и совсем не публичных ролей. Она, вместе с её «институтом» НИИСУКРС под патронажем комитета социальной интеграции, была следователем, судьей и исполнителем приговоров для тех неосапов, что нарушили законы СССР и представляют из себя угрозу обществу. Проще говоря, эта гигантская блондинка могла в любое время поставить к стенке любого подозреваемого.

В данном случае – меня.

– Повтори, что ты сказал! – проскрежетала женщина, стоя со мной нос к носу, – Просто… повтори.

– Пов…, – начал я, но был встряхнут с такой силой, что чуть не остался без рук.

– Только попробуй…, – в голосе майора звучала могильная стылость.

– Пробую! – оскалился висящий в руках у валькирии я ей прямо в лицо, вызывая небольшую оторопь, – У твоей Юли нет отверстий, в которые я ей мог бы сделать «что-то неприличное». Ни одного. Вообще ни одного. Она «призрак»! Я что, по-вашему, не найду кого отыметь в этом дурдоме? Что начну приставать к…

Меня снова травматично встряхнули, обдав арктической стужей из глаз. А затем бросили наземь.

– Заткнись, Изотов, – выдохнула женщина, – Ты меня услышал и понял. Бери свои вещи и вали.

– Нечего из меня сексуального маньяка делать, – злобно пробурчал я, отряхивая штаны.

– Ты хладнокровно убил человека, – процедила Нелла Аркадьевна, возвышаясь надо мной, как секвойя над мартышкой, – Убил не потому, что Ожегов над тобой издевался или мучил… или еще что! Ты его убил для того, чтобы привлечь общественное внимание к Лещенко! Всего лишь. И такую тварь я вынуждена поселить вместе со своей дочерью…

– Да-да-да, – пробурчал я, – Витенька плохой, Витенька ужасный, Витенька смеет отстаивать своё право на жизнь. Какой кошмар-то! Какое неподчинение! Вах-вах-вах! Ужас-ужас! Ату его!

– Иди, Изотов.

– Передавайте привет Нине Валерьевне! Скажите ей, что между нами все в силе! – на прощание каркнул я, бодро поскакав вперед, к контрольно-пропускному пункту, ведущему на улицу Коморская.

Затем, получив добро от хмурого здорового молодца, одетого в какой-то совсем уж неприличных размеров бронежилет, напоминающий скафандр взрывника, я, пройдя на саму улицу, подошёл к стене ближайшего дома, уронил баулы, а потом также уронил и жопу на асфальт, закрывая лицо руками. Хотелось плакать, смеяться, блевать и курить. А еще, почему-то, трахаться.

Сказать, что прошёл по лезвию бритвы – не сказать ни-че-го! Совсем ничего! Ни капли! Я обычный парень, который был раньше обычным человеком, в жизни не убившим никого крупнее кролика (а вот их да, приходилось), внезапно по наитию (!) сворачиваю шею (!) другому человеку! Не врагу! Не фашисту какому-нибудь! Да, редкостному гондону и твари, но об этом я знал лишь по намекам гребаного Лещенко, когда Мишка доставал его, начиная играться с проводами или механизмами во время моих обследований!

А тогда, четыре дня назад, задолбанный постоянными переключениями, которые мне устраивал тот же Лещенко, я неожиданно понял, что эмоций у меня в форме тумана нет! Что размышлять могу холодно, спокойно и отстраненно! Тогда и озарило, что единственный способ для меня хоть что-то изменить будет в том, чтобы поднять шум. Привлечь внимание, устроить катавасию, которую добившийся успеха ученый не сможет погасить. Сделать это можно было лишь грохнув либо его самого, либо Ожегова, только вот сам ученый, будучи стопроцентно нормальным человеком, отпадал. А вот хулиганящий под запись Миша, криптид повернутый, подходил. Был лишь вопрос, как мне сопротивляться его воздействию?

На этот вопрос я ответ знал. Не зря столько времени рядом с ними провел в детстве. Достаточно лишь уверить себя в том, что для меня никто не авторитет, никого слушать не нужно. Для обоих моих форм на тот момент, проблемы самоубеждения не существовало. …только оказалось, что это и не понадобилось. Ожегов своими словами никак на меня не подействовал. Совсем. А вот я на него своим ударом под дых, ударом с одетой в металл ноги в пятак, крошащим ребра ударом колена в спину и сворачивающими его шею руками – очень даже!

Дальше были вопли, сопли, истерика Лещенко, сразу и живо представившего, как с его зада сдерут кожу за просёр ценнейшего актива, угрюмое молчание Окалины, три солдата у моей камеры… Но всё кончилось хорошо. Куда лучше, чем я мог бы надеяться.

Наверное…

Вздохнув, я принялся копаться в своей сумке, попутно оглядывая знаменитую Коморскую улицу. Ну, ничего необычного, почти. Обычный асфальт, два ряда пятиэтажек, солнышко светит, травка зеленеет, девочка на качелях качается. Синяя, конечно, девочка, в смысле синекожая, да и лет я бы ей двадцать пять дал бы… а бутылку водки, из которой она прихлебывает, отобрал бы. Да вот только смущает стоящий рядом с качельками и раскачивающий их одним пальцем парень ростом около трех метров. Худой ваще капец! А еще у него глаза светятся. Ну и шарообразного толстяка, летящего метрах в пятнадцати над землей с авоськой, тоже проигнорировать сложно. Как и воспоминание, что тут все с прибабахом.

Веселое место. Так, ладно, куда мне?

Пока вспоминал, ноги сами перевели через улицу, а затем через двор, к детской площадке, на которой и находились работающие качели. Дойдя до очень колоритной парочки из верзилы и синекожей алкоголички, я вежливо поздоровался, а потом и спросил направление на место, где продают водку. Получив достаточно дружелюбное наставление от обоих, поблагодарил, да почапал в магазин. Водка, да. Она нужна. Нужно отпраздновать… всё. В том числе и пропажу моего личного проклятия, отпугивающего людей! Я теперь могу с ними общаться! Могу заводить отношения! Сексом трахаться с ними могу!

Окалина, стерва, сказала об этом только тогда, когда ехали в воронке уже на Коморскую. За то я её и припечатал так, что аж убить меня захотела. Ишь ты, «если ты сделаешь моей девочке хоть что-нибудь…». Я что, упрашивал тебя давать мне свою дочь в соседки?! Да нахрен мне нужен «призрак»! Что с этим бревном делать? Ни подружиться, ни поговорить, ничего. Верните мне Салиновского!

Две бутылки водки, четверка плавленых сырков, вязанка краковской и бутылка кефира на утро, что еще нужно? Пара буханок хлеба. Всё, можно идти искать свою берлогу по адресу: Коморская 14/г.

Особенность улицы открылась мне, когда я сунул жало за пятиэтажки, стоящие довольно тесно. Там, за ними, царил немалых размеров заросший парк с несколькими последовательно идущими прудами, пройдя через который я обнаружил нечто, чему не сразу подобрал название. Нет, ну стена высотой двадцать метров – это нормально. Такая стена окружает весь Стакомск, мы это еще в школе проходили. Высокая, толстая, из однородного серого материала, стена как стена, большая только. А вот под ней, спрятавшись от города за буйными парковыми зарослями и царил архитектурный паноптикум, способный оскорбить любого из советских строителей! Ну или просто людей с каким-либо чувством вкуса.

Комплекс напоминал творение доктора Франкенштейна, только не нормального, а могущего в архитектуру и очень любящего закидываться веществами. Иначе не объяснить, что центральную роль в экспозиции выполнял массивный трехэтажный деревянный барак, почти полностью увитый плющом. Старый такой, поживший, демонстрирующий темными от времени и погодных неурядиц досками свою бессовестную древность. Моё сознание запросило пощады, когда я перевел взгляд на пристройку слева к этому бараку, выполненную в виде вполне современного четырехэтажного здания. Круглого такого, то есть без углов. Покрытого розовой краской и кокетливо несущего на крыше здоровенную спутниковую тарелку. Справа же к бараку было пристроено нечто вроде ангара для самолетов… нет, это и был гребаный самолетный ангар, у которого кто-то запилил дверь под самый верх, получив эдакие шестиметровые двойные створки!

Шансов, что это не то здание, которое я ищу, не было никаких, потому что какая-то добрая муниципальная душа, оценив тщетность каких-либо надписей на стене заросшего плющом как сволочь барака, вывела темно-красной краской трафаретные буквы на розовом боку круглой недобашни «Коморская 14/г».

На секунду мне остро захотелось назад в застенки, в пустую камеру, залитую бездушным белым светом ламп. Не то чтобы моё чувство вкуса было так уж сильно травмировано, но эта инсталляция из гигантского деревянного барака, куска ангара, пришпандоренного к стене и кокетливого розового нечто… сильно смущала. Внушала, так сказать, опасения.

Правда, додумать свои умные мысли мне не дали. Из дверей центрального здания бодро выскочил парень в шортах и майке-алкоголичке, дробно простучал разношенными кроссовками по скрипящим ступенькам, оглянулся по сторонам, а заметив меня, расплылся в широкой и искренней улыбке.

– Витя!

– О, привет, Паш! – мне существенно полегчало. Если он тут выжил, то и я выживу.

Разговор много времени не занял, просто порадовались тому, что оба еще дышим, а сам Салиновский, с гордостью продемонстрировав слегка набухшие мослы в тех местах, где у человека бицепсы, сказал, что идёт на поправку как человек и личность. Причем, идёт точно и уверенно, ты, Вить, не думай! Скоро сам всё поймешь! Ладно, пока, я побежал, опаздываю на вводную лекцию! Ты идёшь? Нет? Хорошо, потом дам списать!

…и убежал, даже не поняв, что я теперь не тревожный. И даже без КАПНИМ-а. Еще один мелкий бонус. Пока Окалина искала способ меня расстрелять (наверное), я насобачился контролировать состояние перехода. Это оказалось не так сложно, всего-то требовалось провести пару часиков в тишине и покое без насильственного перепрыгивания из фазы в фазу.

Иронично. Всю жизнь был «хорошим мальчиком» и жил хреново, но стоило лишь свернуть шею одному мудаку, как жизнь осыпала меня радостями и облегчениями. И какой неправильный вывод из этого обязан сделать молодой растущий организм?

На смену ускакавшему Паше из дверей барака вышла бабуля в розовой ночнушке, тут же уставившись на меня. Ответив ей тем же, я экспертно установил, что это не ночнушка, а платье или сарафан, причем не советское, а совсем даже китайское, расшитое какими-то красными птицами. Китайской была и сама бабуля, неодобрительно пялящаяся на меня. В смысле китаянкой. Высокой, худой и стройной, где-то, на глазок, от 40 до 160 лет возрастом, наверное, потому что я нишиша не разбираюсь в том, как азиаты стареют.

– Чего стоишь, шипоголовый?! – на чистейшем русском осведомилась китаянка, – Не мозоль себе глаза, им и так плохо, судя по виду! Заходи!

Внутри было хорошо, свежо и пахло какой-то растительной лабудой наподобие цветов. Дав мне приблизительно четверть секунды, чтобы попытаться разглядеть, куда я попал, бабуля, вцепившись мне в рукав, бодро потащила меня в вахтерскую. В смысле это была комната у входа, снабженная окном, дабы зреть входящих и выходящих. Внутри этой комнаты, куда меня аккуратно, но быстро затолкали, тоже пахло, но уже очень по-китайски. Не бабулей, а разными благовониями, цветами с подоконника, ковром на стене тоже тащило как-то странно. В общем, антураж был на «ура».

Усадив меня на старое продавленное кресло, в котором я чуть не замурлыкал от уюта и навалившихся воспоминаний, бабуленция, погремев титаническим кипятильником в массивном графине, выволокла откуда-то старый и потрепанный журнал учета, бухнув его на небольшой столик у вахтерского окна. Затем, вытребовав у меня все документы, которых накопилась неслабая пачка, она красивым жестом сбросила их на папку, а сама села напротив, начав сверлить меня отнюдь не маразматическим взглядом.

– Меня зовут Цао Сюин, – представилась бабка, – Можешь звать меня баба Цао. Я здесь главная. Слежу за порядком. Нарушители порядка жалеют о том, что они нарушители. Понятно?

– Понятно, – кивнул я. Шутить с бабулей не хотелось, а вот почему – она озвучила раньше, чем я доформулировал до конца мысль.

– Это твой дом теперь, шипоголовый. Может, надолго, может, навсегда. Но ты отнесешься к нему как к дому, понял? – с умеренным напором проговорила женщина, – Это место, эта улица, и вот эта я, – потыкала она пальцем себя в грудь, – очень опасны для тех, кто не понимает, куда попал и кого надо слушать! Понял?!

– Теперь точно понял, – закивал согласный я, – А…

– Без «ааа»! – отрезала конкретная китайская бабка Цао, – Сейчас чай будет. Все объясню. Будешь плохо слушать – сдохнешь. Или покалечат. Например я. Не шучу.

Пришлось закивать в ответ. Уж очень бабуля была во всем права. Это реально мой последний приют, только вот он нифига не детский, не сиротский, даже не общага. Место, куда ссылают самых нездоровых, самых странных и самых непонятных неосапиантов. Место, где таинственное слово «криптид» звучит не гордо, а обычно.

– Теперь рассказывай! – потребовала местная хозяйка, заваривая чай, – Что можешь? Чего не можешь? От чего плохо? От чего хорошо? В бумажках всего не бывает! И не молчи. Тебе здесь жить. Будешь тупым – жить будешь недолго! Не здесь, вообще! Я тут жила, когда еще города не было. Понял?!

До чая, во время чая и после чая, я укреплялся в мысли, что баба Цао – очень крутая баба Цао, иначе не скажешь. Даже чай у нее был крутой. Не обычный китайский, который я помнил еще по той, прошлой жизни, еле ощутимый на вкус и похожий внешне на мочу больного осленка, а нормальный такой черный чай, крепкий как сволочь, ядреный как пассатижи! Им, этим чаем, наверное, можно было бы дерево пропитывать ради цвета и аромата! Последний был вообще мощным, просто зверски! За такой чай можно было продать душу. Вместо этого, я выложил едва встреченной мне китайской бабке всё. Вообще всё, что случилось со мной в этой жизни. Без подробностей лабораторного типа, но в общих чертах да, всё.

Причем, по собственной воле и желанию, подчиняясь глубокому внутреннему наитию, что вот этой сухой и прямой как палка женщине именно нужно рассказать.

И не прогадал.

Бабка покивала, поцыкала зубом, сдержанно похвалила меня за отсутствие личных тараканов, вроде впадение в ярость при виде желтого цвета или ромашек, весьма обрадовалась (почему-то) моему диагнозу по абсолютному иммунитету ко всем телепатическим проявлениям (это майор Окалина выясняла чрезвычайно дотошно), немного похвалила за работу над Пашей. Как оказалось, Салиновский ей уже много про меня натрещал, впору подумать, что в чай что-то подмешивает, но нет. Единственное, что госпожу Цао Сюин напрягло, причем всерьез, так это возможное пробуждение у меня других способностей. Здесь она, решительно шарахнув стаканом по столу, заявила, что выделяет мне и моей будущей сожительнице апартаменты высшего уровня защиты.

Просидели мы с ней, кстати, очень немало.

Признаться, я на этом месте слегка ошизел. Как-то у меня деревянный барак, обросший вьюном, плюс древняя китайская бабка, ну совсем не сочетались с «апартаментами высшего уровня защиты». Как оказалось, зря.

В древней развалюхе оказался могучий современный лифт, который могуче понёс нас вниз. На минус какой-то этаж.

– Розовый цвет запрещен! – тем временем выдавала ЦУ баба Цао, – Кричать запрещено! Внутри кричи, снаружи не кричи! Олег услышит – попробует убить! С Олегом – шепотом! В каждой квартире камеры, я всё вижу и везде! Будешь лапать мелкую – скажу крупной!

– И ты туда же, баба Цао…, – с упреком вздохнул я, как-то сроднившись уже с этой китаянкой.

– Вы все, мужики, одинаковы! – отрубила та, зачем-то пнув один из моих баулов. Тот предательски звякнул, а бабка победно финишировала, – Козлы!

– Никого не задирать, громко не говорить, к девкам не приставать, с пацанами не драться, – попытался я суммировать выданные мне указания и… заработал подзатыльник.

– Не умничать! – в руки мне была сунута не самая тонкая брошюра, – Здесь все написано. К кому можно, к кому нельзя. Через три дня заберу! Экзамен устрою! Три дня сидите в комнате, учите вот это! Потом экзамен!

– Мне в институт нужно…, – тут же ужаснулся я. Сентябрь на носу! Совсем на носу! Завтра!

– Хренужно! – был дан мне вполне русский ответ, – Делай, что я говорю! Если жить хочешь! Сиди! Жди! Водку не пей пока! Соседка придёт, поговорите, тогда как хочешь! Ей вещи перенести надо!

– Так я помогу! – вызвался я… на очередной подзатыльник. Ладно, понял, подчинюсь грубой силе.

Подземные мои апартаменты были шикарны! Без шуток! Та же самая планировка, что и в общаге с Пашей, то есть одна комната и кухня с двумя маленькими спальнями, но всё куда больше! Ширше! Красивее! Вытяжка! Кухонный лифт! Здоровенный холодильник полированного металла неизвестной мне марки «Самсон»! Камеры по углам! Камеры? Да чхать! Кровати двухспальные! Диван в «зале»! Два огороженных места со столами для учебы! Со столами?! Не просто со столами! На столах компуктеры! Самые настоящие, всамделишние, натуральные и персональные компьютеры! Шкафы! Одежные, книжные, для мелочей! Полочки! Тут есть полочки!

Под ногами толстый ровный линолеум, в центре комнаты новый ковер, вся мебель с иголочки, всё блестит и сверкает! Даже фальшивое окно сделано с занавесками! Мол, типа ночь за окном. Даже часы электронные на стене висят! И это – почти тюрьма? И это знаменитая Коморская? И это хуже не бывает?!

– Всё, сиди и учи! – слегка улыбнувшаяся (заметил!) на мои восторги китаянка, величаво развернувшись, пошла на выход, – Если будет серьезный вопрос – нажимаешь вот эту кнопку, понял?! Это интерком! Но если серьезный! Понял?!

– Понял, баба Цао! – бодро отрапортовал я.

На выходе она замешкалась. Чуть-чуть, едва заметно замявшись, полуобернулась к стоящему как дурак в центре мне.

– Если Яньлинь будет стучаться или звонить – не открывай! – внезапно заявила комендантша, – С ней при Юле – запрещаю! Понял?!

– Кто такая Яньлинь? – логично осведомился я.

– Внучка! Моя! Запомни – когда дочь Окалины при тебе, ты к Яньлинь не лезешь! И ей лезть не даешь! Понял?!

– Наверное…

– Всё! Курить под вытяжкой! Следить буду! Ушла!

Как много вопросов, как мало ответов. Одно ясно, что из комнаты лучше не выходить, потому что среди местных много чудиков, к которым нужен особый подход. Без знания его, расписанного Цао Сюин в брошюрке вручную, даже выходить из комнаты большой риск. Даже затем, чтобы перенести вещи одной девочки сюда. Ну Салиновский прижился же? Значит, и я справлюсь!

Но какие хоромы мне тут выделили! В основной комнате только метров под тридцать квадратных! Самому кажется странным, что радуюсь, как дурак, но это потому, что уже двадцать лет как не держал в руках смартфона или планшета, не сидел за ноутбуком. Когда у тебя всегда с собой целый мир, быстро становится плевать на квадратуру помещения, в котором живешь, потому как не живешь. Там у тебя жрет, срет и отдыхает тело, а душа и разум свободны! В этой реальности пока такого нет.

Выбрав левую комнату, я оттащил туда своё добро, с удовлетворением отметив наличие в каморке с кроватью здорового шифоньера, даже успел распихать свои вещи, врезать чайку и пожрать, а вот в ванну завалиться уже не успел, пришли гости. В составе захватчиков значились старая китаянка в качестве лидера, мокрый как мышь и несчастный на вид Салиновский, тащащий вместе с рыжим и сильно непричесанным парнем огромные и тяжелые на вид сумки, в которых было нечто прямоугольное. Парни аж глаза пучили, а баба Цао знай лишь их подгоняла. Подивившись на такое дело, я пошёл помогать, но застыл столбом, когда следом за пыхтящими парнями в помещение вплыла она.

«Призраков» часто муссировали по телевидению, показывая, что может случиться с человеком, решившим стать адаптантом. Полуэнергетическая форма существования, эдакое сознание, навеки заключенное в форму псевдоматерии. Полупрозрачные, левитирующие над поверхностями, едва способные взаимодействовать с материальными объектами. Лишенные каких-либо основных стимулов делать это. «Призракам» не нужно было ничего. Пища, сон, воздух, общение… они не нуждались ни в чем. Эмоциональные инвалиды, застывшие во времени. Во всяком случае, именно так их представляли по телевизору.

Юлию Игоревну Окалину, оглядывающую сейчас комнату и меня, нельзя было назвать «прекрасной», это я понял сразу, как только призрак остановилась, занявшись обозрением доступного. Она была просто безупречна, как статуя или… призрак. Привидение в виде юной девушки, одетой в длинное легкое платье с подолом, скрывающим висящие над линолеумом ступни. Белой была её кожа, её длиннющие волосы, клавшие большой прибор на гравитацию и от того красиво развевающиеся эдаким пышным облаком, белым было платье, и… ну и всё, в принципе. Лицо, волосы, платье. А больше ничего и нет. А, еще глаза. Тоже белые и слегка светящиеся. Каноничнейший призрак. Висит в воздухе себе спокойно, смотрит по сторонам, не обращает ни малейшего внимания на восторженные, хоть и красные, морды блондина и рыжего. Моя физиономия Юлию слегка заинтересовала, но так, на полшишечки, на секунду. Отведя взгляд, девушка принялась висеть в воздухе, изображая из себя крайне бледную утопленницу.

– Гм, светила бы ярче, на электричестве бы сэкономили…, – выдал я, почесав в затылке, – Но так тоже неплохо.

От такой речи поперхнулись не только пацаны, но даже баба Цао. Впрочем, она в себя пришла быстро. Каркнув «Знакомьтесь!» и «Не хулиганить!», а потом «Читать брошюру!», комендант, схватив парней за загривки, выволокла их из комнаты, захлопнув за собой дверь. Мы остались наедине.

– Ну… привет? – попробовал я вступить в контакт с другой формой жизни.

Ответом меня не удостоили поначалу, предпочтя подлететь к одной из своих сумок, а затем, расстегнув на ней молнию, извлечь лежащий сверху небольшой блокнот. Взяв его в полупрозрачные руки, Окалина подлетела ко мне, протягивая вещицу вперед и явно предлагая взять. Дают – бери, чего уж там. Но открывать не стал, мне первым делом нужен был хоть какой-то контакт с вот этим беловатым чудесным видением.

– В блокноте перечень запрещенных действий, за которые я должна буду тебя наказывать, Виктор Изотов, – тихим и мягким голосом сообщило мне привидение, – Не совершай их, мне дискомфортно тратить энергию. Изучи написанное.

Да вы, блин, сговорились, что ли? Учебный год, китайская брошюра, блокнот еще этот…

– Там есть запрет на то, что я буду лежать в комнате и пить водку? – вредным тоном спросил я принесшую плохие вести соседку. В ответ та лишь покачала головой. Слегка обрадовавшись, я заключил, — Значит, я пошёл в свою комнату лежать и пить водку!

И пусть весь мир подождёт вместе с этой зависшей посреди комнаты красавицей.

Виктору Изотову очень нужно многое отметить.

– …но если ты не поможешь мне сейчас расставить мои книги по шкафам, то я ударю тебя электричеством…, – донеслось мне в спину вежливым, но совершенно безэмоциональным тоном.

Да вы, бл***, издеваетесь!!

Глава 12. Тяжело в учении...

– Ну расскажи…

– Вот ты ерундой страдаешь, лучше рассказывай, как там и чего в универе…

– Нет, сначала ты!

– Слишком ты живой, Паша, стал, – угрюмо выдохнул я, топая по жаре, с прицепившимся к загривку клещом по фамилии Салиновский. Солнечно, душно, легкое похмелье, нелегкое нытье блондина.

– Да хватит тебе, Вить! Ну расскажи, как вы там? Как она?!

– Никак. Висит себе почти посреди комнаты, книги читает. Когда уходил, начинала Уальда. Не жрет, не пьет, не срет. Светится слегка. Что вы с тем рыжим к ней привязались так?

– Ты чего, не знаешь? – вылупился белобрысый шкет, ради такого дела даже перегнавший вяло перебирающего копытами меня, – Она самый знаменитый «призрак» СССР! В фильмах снималась! «Подземные пашни», «Не говори «никогда»», «Время ночи» … Она в Первом районе жила!

– Фигня какая…, – посетовал я, – Не могли мне кого попроще присунуть? Вот ты совсем другим делом был.

От такого откровения Салиновский аж остановился, а затем начал страстно тереть себе голову двумя руками. Я тоже остановился, глядя на это необычное зрелище. Может, у него рога режутся? Мало ли? А то этот Паша сильно очень от того Паши отличается. Наконец, попытки стереть себе ладони о волосы прекратились и на меня вылупилась, моргая, вполне знакомая и даже местами дружелюбная физиономия.

– Витя…, – с каким-то придыханием изрекла она, – Юля – знаменитость! У нее половина страны в поклонниках! Она письма даже от сектантов этих православных получает о том, как они молятся, чтобы она вернула себе чувства! Она летала даже в Америку!

Кажется, у меня больше проблем, чем я думал. Но охладить этого юного павиана нужно немедленно, потому как дорога стелется, а информация у меня не прибавляется. Обсуждаем какую-то… фигню.

– Паша, – проникновенно начал я, – Первое. Вы все дураки, потому что путаете «призрака» с человеком. Я это говорю с полным правом и пониманием, потому что сам становлюсь призрачным туманом. У меня в таком состоянии нет ни чувств, ни эмоций, ничего. Только инерция памяти, позволяющая мне думать как обычно и над проблемами, которые волнуют тело. Отстраненно думать, понял? А у Юльки тела нет! Нет лимбической системы! Нет эмоций, чувств, желаний! Нет задницы и сисек!

– Как нет?! – ужаснулся услышавший главное Паша.

– Дурак ты и не лечишься, – наставительно произнес я, – «Призрак» – это человеческий разум, формирующий свою манифестацию из псевдоматерии. Думаешь, для них есть магазины одежды? Твоя эта Окалина – она всегда голая, просто сформировала себе образ одетой девушки, как наиболее привычный. Так что ничего у нее нет, даже пола. Только ушибленный разум. И молнии.

– Погоди-погоди, – выставил вперед ладони блондин, – Два вопроса! Первый, конечно, о том, почему разум-то ушибленный?! А второй – если бы у «призраков» совсем нет чувств, то зачем они учатся? Выступают на телевидении? Применяют свои другие способности во благо стране?

– А вот это – правильный вопрос, товарищ Салиновский! – похвалил я приятеля, – И единственный, который я задал этой бледной ведьме. Знаешь, что она мне ответила? Такие как она руководствуются логикой, по их мнению, просто лучше развиваться и делать что-то, чем висеть на одном месте, втыкая в пустоту. Источник энергию вырабатывает, поэтому «призраки» не против делать «что-то». Кроме этого, есть память тела, а память у «призраков» абсолютная. Так как Юля была относительно хорошей и здравомыслящей девочкой, она стала таким же «призраком», принимая свои эмоции и желания из прошлого за императив к действию, понял?!

– Импе… а извращенка почему?! Она что, за тобой сквозь двери подглядывает?! Чем ты занимался?!!

– Паша, ты меня заколебал… Не умеют «призраки» проходить через препятствия! А злюсь я, потому что эта ваша Юля, когда ей что-то надо, постоянно предлагает обмен! Либо ты выполняешь её просьбу, либо она бьет тебя током! С её точки зрения это ничуть не нарушает мою свободу выбора!

– Врешь!

– Слышь, ты, геракл сушеный! Никто не запрещает тебе приходить ко мне в гости! Вот и сосватаю я тебя твоей обожаемой Юленьке в рабы, сам убедишься. А теперь хватит об этом электрическом полотенце и давай на серьезные темы!

«Полотенце» Пашу морально раздавило, зато сделало куда более лояльным к моим нуждам и чаяниям.

Вуз у нас, оказывается, был как вуз. Вот совсем. Самое наиобычнейшее из обычных высших учебных заведений! Единственными двумя отличиями было наличие таблички рядом с воротами «Активными способностями пользоваться строго запрещено!», а также слегка модифицированным медицинским кабинетом. Вместо одной медсестры, одиноко топящей свою грусть в медицинском спирте затхлого кабинета, было аж шесть полноценных врачей, дергающих в свою епархию студентов на медосмотры. Кстати, среди любителей погрызть науку было две трети нормальных советских граждан!

На что только люди не идут ради хорошей зарплаты и образования. Впрочем, я преувеличиваю. Система воспитания из неосапиантов нормальных ответственных граждан работает на зависть всем прогрессивным капиталистическим странам мира. Ну, в это полагается верить. А я верю в золотые купола башен ограничителей, которые, в отличие от доброго и нежного КАПНИМ-а, делают из неосапа коматозное мясо, тихо подыхающее в течение часа после 5-и минут облучения. А так, как только родная Отчизна знает, где стоят ограничители, вменяемый неосап не будет вести себя плохо. Это за рубежом – да, всё-таки куполов этих СССР не так уж много и экспортирует, за что нас активно не любят и даже местами ненавидят, будучи уверенными, что это мы со зла, а сами, в обнимку с китайцами, себе тут всё огородили и живём спокойно. В принципе, почти так и есть, но не совсем со зла… в общем, мутная история, а я во всем этом «супергеройском» кино только новичок.

На парах сразу пришлось разгонять мозги на полную, а руке вспоминать, каково это – строчить тонны лекций. Хорошо хоть почерк себе за школьные годы поставил такой, что любой каллиграф прослезится от гордости за человеческий род. Не сравнить с тем, как в первой жизни писал, тогда любая курица, даже подвыпивши, меня делала. То ли дело, когда появились такие волшебные вещи, как клавиатуры, оо…

В общем, домой в тот день я топал довольно поздно и один, так как зарядили после лекций меня на полное медицинское обследование. Куда только не лазили, где только не нюхали, но признали годным к обучению и безопасным для населения города. В честь последнего мне было выдано несколько нашивок в виде буквы «К». Правда, тут случилась и небольшая печалька, так как вечерние студенты, наблюдающие идущего на выход меня, мнущего эти самые нашивки, неслабо так шарахались по сторонам, неприятно напоминая тем самым совсем недавнее прошлое, когда я производил на окружающих очень уж негативное впечатление. Объяснений не потребовалось, так как уши четко уловили сказанную за спиной фразу. «Еще один с Коморской…». Суду всё ясно, идём домой, к любимой и родной Юленьке, чтоб её сквозняком всосало.

С общежитием и его начальницей, бабой Цао, всё тоже оказалось не так страшно. У обитателей нашей экзотично-опасной халупы присутствовал ряд триггеров, провоцирующих разное, чаще всего деструктивное. Чтобы избежать самых страшных явлений, нужно было приносить огурцы только в непрозрачных пакетах, не жрать апельсины в коридоре и ни в коем случае не выходить из комнаты, не заклеив все видимые прыщи изолентой или пластырем. Ах да, и не баловаться с камертоном. Фигня вопрос.

…думал я, устало неся к лифту измотанное в науках тело, отягощенное парой батонов хлеба, тетрадками и нежеланием общаться с призраком.

Не донёс.

Дверь ближайшей к лифту комнаты на первом этаже открылась, а высунувшаяся оттуда смуглая тонкая лапка уверенно цапнула меня за локоть, вынуждая остановиться. Повернув голову в нужном направлении, я выпал в осадок – за меня держалась невысокая и очень изящная девушка китайской национальности, худенькая, спортивная, подтянутая, с грудью чуть больше первого размера, аккуратным пупком и узкими спортивными бедрами. Как я это увидел всё сразу? Ну, потому что она была одета лишь в разношенную майку размера на три больше, чем надо, потому и имела в своем полусогнутом состоянии декольте до пяток.

– Эээ…, – проблеял я, пытаясь понять, что происходит.

– Ты страшный! – выдала девоч… не девочка. Не бывает у детей такого выражения лица, сосредоточенного, прищуренного, оценивающего. Делового можно сказать. Да и голос…

– Эээ…, – вновь я попытался поразить собеседницу интеллектом, потому как, отведя взгляд от личика, я вновь свирепо залип на её смуглые сиськи с почти черными сосками.

– Но это ничего! – тем временем развила свою мысль продолжающая удерживать меня азиатка, – Я Яньлинь! Любиться будешь?!

– Буду!

Кто это сказал?! Я?! Не может быть, даже не понял, что у меня спросили, даже не понял, что происходит, вообще ничего не понял!!

…однако, уже был оперативно затащен внутрь жилого помещения, а, спустя десяток секунд уже наполовину раздет крайне деятельной женщиной, твердо знающей, чего она хочет. А еще через десяток секунд старые навыки и инстинкты отпихнули в сторону всю эту вашу, дорогая публика, высшую нервную деятельность и мыслительные процессы. Нафиг! Ибо нефиг!

Одной из причин, почему я довольно уверенно шёл по своему второму жизненному пути был тот же опыт, но из первой жизни. Сидящий внутри ворчливый дядя, привыкший к забитым разной дрянью полкам магазинов, к гаджетам, к интернету и всем его прелестям, просто фильтровал всю поступающую информацию. Молодое тело тоскует по развлечениям? Ну давай вспомним какой-нибудь фильм, пока крутимся на турнике. Хочется бабу? Да ты посмотри вокруг, а потом вспомни те миллиарды порнухи, что видел в свое время! Простые советские девчонки, привыкшие к труду и обороне, но не привыкшие депилировать себя, ну никак не танцевали против гладких шлюх из порнухи родного мира. Для того, кто напрягает своей внешностью всех и каждого, воспоминания были спасением.

А вот здесь они отказали, причем напрочь!

Времени моя новая знакомая не теряла вообще, да и я довольно быстро прекратил тупить. Правда, потеря девственности от этого процессом естественным и безобразным не стала, потому что голая и крайне конкретная китаянка вовсе не пыталась заморочиться какой-либо романтикой. Она меня банально допихала до своей кровати, попутно помогая избавиться от одежды, а затем, забравшись верхом, начала деловито и энергично трахать.

От ошеломления я даже не сразу сдулся, как обычные девственники, а даже смог пару минут продержаться, чего, внезапно, хватило и девушке, довольно хрюкнувшей и заелозившей на моих бедрах. Правда, это было лишь началом…

Если говорить без мата, то это был самый настоящий стресс-тест, иначе и не скажешь. Без мата. Прыгающая на мне китаянка рассерженно шипела и била по рукам как кошка, стоило мне их только куда-либо протянуть, а когда наступал финиш, вновь начинала напоминать кошку, только принюхивающуюся и прислушивающуюся, каким-то образом определяя, что субъект, валяющийся под ней, скоро вновь станет дееспособным. Потом скачка повторялась. Впрочем, я это все осознал постфактум, а не во время процесса экспресс-лишения девственности. Так и прошли где-то полчаса… дойки, хотя стоит оговориться, что от процесса оба явно получали удовольствие. Затем, после третьего оргазма, мой ошалевший организм заявил твердое «нет» такой эксплуатации, а голая девушка, слегка уже блестящая от приложенных усилий, это умудрилась воспринять. Опять же, минуя мое мнение.

Смуглянка, ловко уперевшись мне ладошками в грудь, выдернула из себя попользованный орган, а затем аккуратно шлепнулась задницей назад, начав нечто вроде собеседования.

– Я – Янлинь, – представилась она, используя указательный палец для большего эффекта, – Цао Янлинь. Двадцать два года. Слышишь? Хорошо. Ты страшный и сильный. Тоже хорошо. Будем любиться. Я со всеми люблюсь, понял?

Не понял. Но помогли. Узкая ладошка смачно приложилась к моей узкой костлявой физиономии, слегка взбалтывая содержимое головы. Послепостельный дурман отступил.

– Не захочешь – не будем, – продолжала девушка, – Захочешь – будем. Часто, много. Но по правилам! Не лизать! Не сосать! Не целовать! Не в зад! Только вот это – и вот туда (указательный палец проделывает недвусмысленные эволюции). Без романтики! Без отношений! Ты пришёл, я пришла, полюбились и всё, понял? Говори!

Несколько осторожных вопросов и решительных ответов картину прояснили. Янлинь Цао нужен был секс с мужчинами. Не то, что в неограниченных количествах, но «много». Нимфоманством тут попахивало лишь слегка, так как сия девушка безусловно была криптидом и её «надо» имело под собой большие, чем обычно бывает, основания. Одно из них тут же мне показали и объяснили, потыкав пальцем в то место, каким меня и затрахали. Оказалось, действительно, вся выжатая из меня жидкость бесследно исчезла внутри девушки, удовлетворенно разглагольствующей о том, что «страшный и сильный» – это очень хорошо. Почему? Потому что могу много, а нормальную девушку мне найти будет сложно, чему Янлинь и рада.

Такие вот отношения. В целом, мне предлагали простую сделку: хочешь секса, двери всегда открыты, пока не закрыты. Если закрыты, то секс уже есть, но не у тебя. Мол, подожди или приходи через час. Ночью нельзя, ночью Янлинь работает. Не нравится? Не согласен? Брезгуешь? Завёл подружку? Свободен!

А в принципе-то нормально, думал на всё согласный я, подгребая под себя настороженно разглядывающую меня девушку и начиная её трахать уже нормальным человеческим сексом. Даже более чем, если уж так рассудить. Не идеально, далеко не идеально, даже, можно сказать, очень странно, почти неестественно и вообще пошло аж жуть, но годится по многим, очень многим пунктам. Да, уже несколько обрывочно рассуждал я, начав поглаживать слегка расслабившуюся и явно отдающуюся любимому делу китаянку по голове, почему нет? В принципе, если разобраться, то предлагает она нужное не только ей, но и мне. Не больше, ни меньше… наверное. Ай, ладно, потом додумаю!

Неожиданно, но этот последний заход девушку как-то расслабил. Она прекратила смотреть на меня, как Ленин на буржуазию, а вместо этого, накинув свою сверхсвободную майку, начала подпихивать к двери. Мол, заходите еще, но потом. А-то сама зайду. Тут уж я вспомнил наставление бабы Цао и поставил своё условие, что у меня нельзя, у меня там призрак и всё такое. Смуглянка, покивав на новую информацию, сказала, что будет звонить на интерком, если что. А напоследок, снова дёрнув меня за локоть, заставила обернуться.

– Потом…, – Янлинь вновь смотрела на меня требовательно, – Потом, страшный, не приходи плакать и обвинять Янлинь, хорошо?

– Почему я должен буду? – удивился я.

– Я красивая, – пояснила девушка, тыча в себя пальцем, – Слишком. Мужчинам после Янлинь сложно спать с другими. Иногда. Нефрит слишком гибок, понял?

Понял. Чего тут не понять. Девяносто первый год на дворе, из косметики только хна, пудра удушливого запаха, да ядовитейшие оттенки помады. Все остальное, в основном зарубежное, – радужное говно единорога и сокровище. Сейчас красота либо есть, либо её нет, либо прошла с возрастом, третьего не дано. Ни пластических хирургов, ни лосьонов, ни бальзамов, ни тысячи других штук, с помощью которых можно нарисовать себе нужное лицо. А Янлинь Цао не просто красива, красота – понятие очень относительное… Азиатка близка к совершенству. Не вкусовому, не половому, а физическому. Изящная как у куколки фигурка, смуглая кожа, ни единой родинки, мягко очерченные мышцы, ясные глаза, белоснежные ровные зубы, блестящие черные волосы, пышущие здоровьем…

Не удивительно, что парням потом кисло. Впрочем, это проблемы парней, а не мои.

А вообще, повезло, думал расслабленный я, нехотя ковыляя к своим апартаментам. Ну на самом-то деле? Мне же не 18 лет, а так, если подумать, почти 60. Ну вычтем из этого возраста двадцатник, это два детства, всё равно сорок остается. Причем очень насыщенных событиями, отношениями и впечатлениями. Что я могу увидеть в обычной девушке? Они же сейчас простые как пять копеек. И пацаны такие же простые. Как скоро я заскучаю с нормальной комсомолкой? Да почти сразу. Ну и зачем мне ребенку (все дети до 30-ка!) жизнь портить?

Так что повезло, да. И плакать я потом к Янлинь не приду. Я смеяться приду. И трахаться. Как кролик. Голова, свободная от давления гормонов, есть величайшая ценность для юного и перспективного криптида! А вы, моя дорогая воображаемая публика, часть из которой сейчас ханжески воротит носы и говорит «фууу»… вы – не я. Вам просто так не везло. И не не везло. Гы.

Она спокойно левитировала возле своего шкафа с книгами, удерживая перед собой раскрытый талмуд. Я, несмотря на общую задолбанность и обширную затраханность организма, слега застыл в ступоре, любуясь. Белая такая девушка, прекрасная как толстый котенок, висит себе, волосы аж до задницы, но не до задницы, а развеваются позади белоснежным таким облаком, как будто она под водой. Ступни ножек голые видно, а псевдоматерия в виде платья понизу тоже красиво так бултыхается. Мне-то, видевшему много разной высокобюджетной фантастики со спецэффектами, вполне нормально, необычно просто, а вот обычные граждане, тот же Салиновский, впадают в шок и трепет. Творят себе кумиров и неровно дышат. Несмотря на…

…ааа! Так вот кто помог товарищу Салиновскому выйти из его режима бледного забитого ботаника! Вот чьи довольно широкие китайские глаза и прочие части тела виднеются из-за внезапного очеловечивания бедного патогена, придавленного своим альтер-эго!

Ну и ладно. А Юлька всё равно полотенце, мысленно и злобно осудил я увлеченно читающую Юльку. За вчерашнее электрическое шоу.

– Изотов! – внезапно гаркнул за моей спиной интерком, чуть не заставив наделать в штаны.

– Да, баба Цао?! – испуганно каркнул я, отвлекая привидение от книги.

– Запомни, Вик-тор, – внушительно прохрипела коробка у входной двери, – Всё, что случается в «Тени жасмина» – остаётся в «Тени жасмина»! Понял?!

– А что такое Т…

– Так называется общежитие, шипоголовый!! – рыкнув, интерком злостно зашипел и с громким ехидным щелчком выключился.

То есть, пока все честный советские граждане и студенты проживают в каких-нибудь домах с лютыми аббревиатурами, у нас тут личное имя? Однако!

– Ты прошёл проходную два часа сорок одну минуту назад, – поведало мне чудесное видение, уже сунув куда-то книжку и порхая целенаправленно ко мне, – Но пришёл только сейчас. Где ты был?

Я аж поперхнулся от возмущения.

– Мы, вообще-то, просто соседи. Почему ты меня вообще спрашиваешь? – довольно вежливо (не желая заработать удар током) вопросил я.

– Я и ты не просто соседи, – проинформировала меня младшая Окалина, – А участники эксперимента. Ты обязан выполнять мои распоряжения, если они не мешают твоему обучению и отдыху.

– Так, давай с этим потом разберемся, – тут же нашёлся я, – За что это я обязан и почему должен. Пока я нуждаюсь в срочном отдыхе. До утра.

– Расскажи, чем ты занимался, с тех пор как попал на Коморскую! – неожиданно потребовала девушка, – Мне необходимо оценить твои действия.

– А…

– Или я тебя ударю электричеством.

Дело труба. Ночевать на улице не хочется, да и не факт, что совершенно неуязвимый вредный «призрак» до меня там не доберется. Вчерашний экспириенс прямо говорил о том, что Юлия Игоревна у нас девочка последовательная и целеустремленная. С улицы меня не выпустят, могут и огонь на поражение открыть, превращаться в туман мне ссыкотно, потому как мы под землей. Но не потому, что мы под землей, а потому что тут вентиляция и вытяжка, а я о природе своих сил знаю очень мало. Затык!

Аа… и ладно? Хочешь знать, как прошёл мой вечер? А вот на в подробностях! Баба Цао, я очень надеюсь, что ты не подслушиваешь!

Юля внимательно выслушала мой подробный (с перечислением поз!) рассказ, а затем, подумав несколько секунд, задала вопрос:

– То есть, это событие для тебя имеет особый эмоциональный отпечаток?

– Конечно! – с уверенностью кивнул я. Еще бы! Девственность потерял! И с какой красоткой! И сколько раз подряд! Черт, может вернуться? А, не, уже полночь…

– Приемлемо, – заявила Окалина-младшая, щелкая переключателем на кухне. Едва слышный гул вытяжки затих, а призрачная девушка поплыла к своему шкафу, попутно давая мне указания, – Перейди в форму тумана. Проанализируй случившееся. Потом превратись обратно. Я пока запишу, что ты мне сейчас рассказал.

– Но без имен! По крайней мере, её имени! – строго предупредил я, вообще пока не понимая, что происходит. Юля согласилась. И то хлеб.

Принять форму тумана оказалось необычайно легко, проще, чем в лаборатории в первые дни. Вот я стою, а вот уже нет, теперь я вся комната. Даже успел ощутить упавшие на пол вещи. Сразу выполнить распоряжения приведения не получилось, меня отвлекла сама Окалина, принявшаяся нарезать круги по комнате. Ага, понятно, нифига она во мне не видит, писать не может в блокнотике-то. Выход девушка нашла быстро, попросту открыв дверь в свою не использующуюся комнату.

И вот тут мне резко поплохело. Были бы эмоции, закряхтел бы матом. Почему закряхтел? А потому что ощущение дополнительного объёма, свободного от любимого меня, сильно напоминало резкий и мучительный приступ поноса. То есть, у туманного куба, который я, жутко и страшно рвало днище от стремления заполнить собой новый свободный объём!

Те секунды, за которые Окалина захлопывала за собой дверь, показались мне часом. Но удержался. Следовательно, кое-как я собой управлять могу. Это необходимо развить, если я не хочу раствориться в атмосфере нашей великой Родины. При случае.

Так, а теперь анализируем произошедшее в комнате у Янлинь. Кратко, сжато, полно. Лишенный эмоций разум подсказывает, что если Юля постоянно думает также, как я сейчас, то её устремления обязательно нужно удовлетворять с первой попытки, чтобы не долбала своим током. А потом, как высплюсь, выясню у неё, с какого перепуга я вообще должен подчиняться девчонке.

Правда, первым же делом в мой остывший разум проникли вовсе не воспоминания о половых актах, которые, в принципе, можно было назвать эпизодами кормления, а совершенно другой момент. Комната юной китаянки была типовой, представляя из себя большую комнату и две маленьких спальни, а кровать у нее почему-то стояла в «зале». Что другой кровати нет, вопрос не интересный, внучка хозяйки «Жасминовой тени» вполне могла бы жить и одна. Но вот то, что я, в эту лютую сентябрьскую жару, внезапно вспомнил холодный сквозняк, гулявший по моим ногам, пока мы развлекались, было очень любопытно.

Нормальный человек этого мира оставил бы такой момент без внимания. Максимум бы подумал, что это одна из способностей Янлинь. А вот мне, притащившему с собой память из другого мира, такой промозглый сквознячок был прекрасно знаком. Такое в жаркое время года часто происходит, когда ленивые или алчные до комфорта низшие создания недостаточно плотно прикрывают дверь, ведущую в серверную.